# Лучшая месть &nbsp; &nbsp;

Джеральд Сеймур

# Сеймур Джеральд. Лучшая месть

Сеймур Джеральд

Лучшая месть

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/luchshajamestxdzheralxdsejmur.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 806k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Лучшая месть

Джеральд Сеймур

Пролог

Он был по натуре оптимистом.

Он верил почти всему, что ему говорили люди с более высокой квалификацией, чем его собственная.

Он безоговорочно доверял заявлениям тех, кто был старше его по званию.

Вера в то, что он должен думать о других лучше, особенно о тех, кто занимал высокие посты в Партии, и быть верным их мудрости, обеспечила ему продвижение по службе в армии. В молодом возрасте 37 лет Чжан Дун носил полные полковничьи знаки отличия на погонах своей формы. Из-за важности события его форма - китель и брюки – были безукоризненно вычищены и отглажены. Орденские ленты ярко выделялись на камуфляжных узорах на груди. Не то чтобы он сам действительно видел бой.

Из громкоговорителей прогремел срывающийся от волнения голос. Он был запущен, находился в пути и должен был поразить цель примерно через две минуты.

Это объявление вызвало волну неуклонно растущего возбуждения позади него.

Он находился на тренировочной базе Народно-освободительной армии Китая Чжурихэ, недалеко от линии границы, за которой лежала Внутренняя Монголия, автономный район северного Китая. Оживленная болтовня на террасах зрительской трибуны, предназначенной для почетных гостей и командиров армии, военно-воздушных сил и военно-морского флота, становилась все интенсивнее. Быть уверенным в себе было в его натуре. Хороший слуга Партии не стал бы поддаваться заразе сомнения. Перед тем как гости отправились на обед в шатер, затененный от яркого солнечного света, отражающегося от поверхности пустыни, он обратился к ним с речью.

Простое сообщение.

Вооруженные силы были посвящены сохранению правления партии и пожизненному верховному лидеру, который был Генеральным секретарем, Рулевым. Они смирились с тем, что им придется действовать в трудных условиях, учитывая технологии, доступные социал-империалистическим шакалам и американским бумажным тиграм. Он объяснил, усиленным голосом и много раз отрепетированными словами, проблему “неблагоприятной окружающей среды”, говорил о спутниках глобального позиционирования, рассказывал своей аудитории о проблемах запуска ракет во время войны – что, конечно, было бы уместно при возвращении Матери-Китаю сепаратистского острова Тайвань - когда у врага есть навыки глушения и блокирования сигналов, направленных из космоса, и это также может привести ракету к цели. Ученые неустанно работали над созданием системы, в которой та же самая ракета, но с радикально иной системой наведения, могла бы выполнять свою работу и ее эффективность не была бы принижена утраченной технологией GPS. Он был достаточно умен, чтобы понять, что гостей доставили так далеко на север не для того, чтобы они прослушали урок электронной инженерии в двух битком набитых самолетах, взлетевших на рассвете с аэродрома недалеко от Пекина. Они были там, потому что их присутствие обеспечивало им престижное положение, принадлежность к элите. Они будут общаться и обмениваться конфиденциальными сведениями, а также станут свидетелями очередного ошеломляющего успеха ученых Партии. Он так и сделал, но счел это оправданным, несколько подстрекнув к этому.

Ученые, ответственные за разработку новой системы, колебались. Для замены сигналов спутника потребовалась необычайная степень контурной фотосъемки. Их маленькие изможденные лица могли бы свидетельствовать об осторожности, но они ничего не сказали. На совещаниях по планированию он взял на себя инициативу, потребовав, чтобы эта новейшая технология была продемонстрирована. В своем выступлении он не уклонился от принятия ответственности за решение не просто поговорить с этими уважаемыми гостями о совершенствовании систем наведения, но и продемонстрировать торжество приверженности Партии успешному вторжению на отколовшийся остров. На протяжении поколений военные планировали завоевание Тайваня, и теперь им предстояло продемонстрировать его все большую осуществимость. Он взял инициативу в свои руки, изгнал эти моменты нерешительности, отбросил всякую осторожность.

Теперь уже слишком поздно для гостей искать быстрого комфортного отдыха в роскошных переносных туалетах в задней части стойки.

Полковник Чжан Дун будет признан как офицер решительного руководства, человек, отмеченный быстрым продвижением по службе.

До удара оставалась минута, и через несколько секунд должна была появиться ракета длиной четыре метра.

Щебетание гостей прекратилось. Специально выпущенные по этому случаю бинокли с гербом Освободительной армии на каждой паре уже осматривали горизонт.

"Цель” ракетного удара находилась в двух с половиной километрах от смотровой площадки, перед которой стоял полковник Чжан Донг. Он стоял прямо, выпятив грудь, расправив плечи, сожалея о том, что песок пустыни обесцветил блестящие верхушки его армейских ботинок, но смотрел перед собой, повернувшись теперь спиной к собравшимся. Его заверили, что это произойдет, и у него не было ни причин, ни склонности сомневаться в этом: ракета сработает так, как было запрограммировано. И здесь полковник приписал себе некоторую заслугу. Он заказал фанерную копию, изготовленную бригадой плотников в Чжурихэ, здания президентской администрации в столице сепаратистов Тайбэе. Над ним развевался вялый флаг, используемый на этом острове, красно-синий и с полным солнцем – жалкий, потому что предполагалось, что он символизирует свободу и демократию, нелепый. В боеголовке ракеты не было заряда взрывчатого вещества, но при падении, разрушающем непрочную конструкцию, должна была произойти сильная вспышка, а затем завеса темного дыма. Сцена должна была быть запечатлена официальными камерами, и он уже заметил, что многие гости привезли свои собственные. Ему показалось, что он услышал отдаленный звук двигателя.

Он почувствовал прилив высочайшего чувства оптимизма, которое руководило жизнью полковника Чжан Дуна. Его черты натянули маску того, что он считал образом долга, подходящим для человека, стремившегося только к увеличению власти и статуса Партии. Он представил себе, как это будет на следующий день, когда он вернется домой, увидит свою жену и обнимет своих детей, и все они прочтут удовлетворение на его лице, говорящее о хорошо проделанной работе.

Враг мог блокировать сигналы GPS, глушить, отклонять и создавать помехи, но новая система была вот-вот продемонстрирована. Он весь напрягся от гордости. У него не было бинокля, он полагался только на свое зрение. ... и услышал за спиной общий вздох. Его тон повысился, и удовлетворение на его лице застыло, настроение триумфа угасло.

Ракета направлялась не к фанерному зданию. Казалось, она вильнула, отклоняясь от намеченной карандашом прямой линии движения. Позади него раздался крик, от которого у него пронзительно зазвенело в ушах. Он уставился на ракету, летящую в его сторону.

Земля под ним была похожа на бетон, покрытый слоем песка и щебня. Ни малейшего шанса, что она разверзнется и поглотит его. Он мог слышать и представлять себе столпотворение позади себя. Когда гости покидали свои мягкие кресла, возникала давка, они пытались добраться до ступенек, пытаясь спастись бегством. Не то чтобы они хотели или могли.

Ракета попала в цель.

Не сборное типовое здание с широкими балконами, опирающимися на колонны из красного кирпича и увенчанное высокой башней, как он требовал. Его флаг едва развевался, в то время как те, что были вокруг шатра, где подавался обед, развевались с помощью воздуха, нагнетаемого генератором. Эмблемы Народной Республики никогда не были вялыми, никогда не были менее мужественными.

Он упал примерно в 250 метрах от смотровой площадки, с правой стороны от нее. Вспышка взрыва, когда снаряд врезался в поверхность пустыни, на мгновение ослепила полковника Чжан Дуна, и он перестал слышать крики, мгновения паники за своей спиной, когда услышал грохот разрывающейся на части ракеты и увидел дым. Как и предполагалось, он был темно-металлического цвета и должен был быть виден с расстояния более двух километров. На таком близком расстоянии дым был едким и имел неприятный привкус, когда попал ему в рот и, спустившись вниз, осел в легких.

Чудовищность случившегося поразила его.

Катастрофа - это не та ситуация, с которой он сталкивался раньше. В его голове было много мыслей, и они возникали с ошеломляющей ясностью, а затем исчезали. Он повернулся спиной к видневшемуся вдалеке фанерному зданию с вражеским флагом, прикрепленным вплотную к древку. Символизм его выживания не ускользнул от него: даже мысль о том, что это, вероятно, уголовное преступление, но незначительное по сравнению с проблемами, с которыми он сейчас столкнулся. Он бежал слишком быстро, забрался слишком высоко. В своем воображении он видел лица каждого из тех людей, которые проявляли нерешительность, выражали осторожность и которых он игнорировал. Он думал, что его доверие предало его, что оптимизм оказался предателем по отношению к нему. Он поверил тем, кто сказал ему, что технология замены среды, в которой отсутствует GPS, была абсолютно надежной. Он должен был разделить колебания и осторожность тех, кто был близок к чертежным доскам и кто рекомендовал частные демонстрации перед этим показом. Он распустил свой гребаный рот.

В схватке на ступеньках мужчина в костюме сломал ногу, кость прошла сквозь кожу и разорвала материал на колене. Офицер в форме и с генеральскими нашивками схватил его за руку и, возможно, сломал или вывихнул плечо. По мере восстановления слуха в его ушах все громче звучали ревущие голоса: волна протеста и жалоб. Где они будут искать козла отпущения?

Теперь полковника охватило некоторое спокойствие. Прежде чем потребовать, чтобы ракета использовала новую технологию распознавания контуров, он представлял себе пляжи Тайваня с красными и желтыми кодировками, излюбленные для высадки морского десанта, усеянные телами утонувших, обломками разрушений. Если бы ракеты не были оснащены новыми системами, появилась бы возможность для безумного поедания акул. Он не разбирался в технологии, он имел минимальное представление об электронике наведения. Он был слугой партии, оптимистом.

Виновника потребовали бы, выявили и наказали – и как же они, блядь, любили наказания – и на него указали бы пальцами. Взрыв ракеты поднял еще больше грязи, и теперь она сыпалась с ясного неба, и на носках его ботинок осело достаточно грязи, чтобы затуманить блеск их полировки. Он ждал.

Больше полковник Чжан Донг ничего не мог сделать.

Его больше не увидят ни его дорогая жена, ни его дорогие дети, ни команда, которую он возглавлял. Публичный провал был недопустим. Он стоял, высокий, напряженный, и ждал, представляя себе последовательность людей, которых он увидит, и их задачи.

Автобусы набирали обороты за смотровой площадкой, и когда места были заполнены, они в сопровождении сопровождающих направлялись на аэродром тренировочного полигона для обратного перелета в столицу. Машины скорой помощи загружались теми, кто был ранен, для доставки в больницу Чжурихэ. Люди уже были бы на пути к “цели”, разобрали бы ее на части, сорвали ненавистный флаг сепаратистов и, вероятно, растоптали бы его. И было бы задействовано больше людей, чтобы выстроиться в линию и собрать обломки ракеты, особенно те части, которые были частью неисправной системы наведения.

Здесь должна быть полиция безопасности из состава Народно-освободительной армии. За шатром, смотровой площадкой и видневшейся вдалеке моделью здания Президентской администрации в Тайбэе простиралась пустыня, горный хребет находился по меньшей мере в 20 километрах. Бежать не было смысла. К нему подъезжал фургон с затемненными стеклами. Вокруг него толпилась полиция безопасности. Его руки резко заведут за спину, застегнут наручники, и его увезут.

Следующими будут следователи. Они испепелят его взглядом и не попытаются ни с кем любезничать. Они сочли бы его врагом и даже саботажником и передали бы в специализированную секцию Центрального телевидения Китая, которая записала бы его признание в любом преступлении, которое сочли бы наиболее подходящим свалить на него. Он запоминал свой сценарий, декламировал его и искренне благодарил Партию за ее “благожелательность”. Телевизионщики старались не попадаться ему на глаза.

Он предстанет перед судьей и небольшим числом судебных чиновников. Менее одного процента обвиняемых были оправданы, и за то, что он совершил, был вынесен только один приговор. Его записанное заявление будет обнародовано в ночь после приведения приговора в исполнение или на следующую ночь после этого. Его жене и родителям могли сказать о том, что с ним будет, а могли и не сказать.

В тюрьме он будет содержаться в одиночной камере. Его осмотрит врач. Который будет ощупывать и измерять его дыхание, сердцебиение и пульс. Его здоровье будет оценено, а зрение проверено, как будто ему могут понадобиться новые очки.

Ветер бил ему в лицо и трепал тунику, и команда к этому времени уже добралась бы до фанерного макета здания Президентской администрации. Он вдохнул, глубоко втянул воздух, как будто в последний раз.

Тогда это был бы палач. Старик или молодой человек, надеюсь, с твердой рукой. Конвоир оказывался у него за спиной, и в унисон ему отбрасывали лодыжки назад, и он опускался на колени, и слышал, как взводится курок оружия, и видел ведро, наполненное опилками, и решетку сливного отверстия. Его унесут, пока у него еще идет кровь, в хирургическое отделение.

Мужчины и женщины там ждали бы звука одиночного выстрела. У него был двоюродный брат, который работал в системе правосудия, и за кружкой пива он объяснил процедуру. Прежде чем его тело остынет, его положат на стол, и холодильные камеры будут раскрыты, готовые принять его органы, все ценное: глаза, почки, сердце, печень, легкие. Его двоюродный брат сказал, что здоровое сердце от здорового “донора” стоит 150 000 долларов, а роговица - 30 000 долларов, и вполне вероятно, что русские заплатят за то, что Партия назвала “сбором урожая”, и они оба скривили лица от отвращения.

Он громко рассмеялся. Сапоги полицейских службы безопасности зашуршали по песку, когда они подошли ближе. Через мгновение его руки будут прижаты к бокам. Он рассмеялся, как будто ему рассказали хорошую шутку. Подозрение всегда возникало к любому проявлению юмора на случай, если он выходил за рамки, установленные Партией, поэтому безопаснее было не смеяться, не демонстрировать какой-либо уровень насмешливости.

Последними, кто видел его в своем воображении, были двое крестьян из команды крематоров, пришедших, чтобы бросить то, что от него осталось, в печь центрального отопления за тюремными блоками. Когда тяжелая дверь открылась и ударила жара, кто-то сказал бы: “Его правая нога, должно быть, бесполезна, иначе она застряла бы на ноге неуклюжего идиота, нашего нападающего из команды ”Пекин Гоань"". Таким образом, его правая нога не работала бы на Рабочем стадионе перед 66 000 болельщиков.

Он громко рассмеялся, ему заломили руки за спину, застегнули наручники и потащили к фургону.

Неудивительно, что его воображение имело пределы. Он не мог знать, когда дверь фургона открылась, когда его швырнуло вперед, чтобы он приземлился лицом вниз, что его действия и поведение, касающиеся этого аспекта ведения войны и отрицания, станут приоритетом в огромном здании Министерства государственной безопасности – высшим приоритетом на самом высоком уровне.

Он также не мог знать, что известие о его провале несколько месяцев спустя упадет на стол пожилого аналитика разведки на другом конце света и будет воспринято с интересом.

OceanofPDF.com

1

Под порывами резкого ветра, слегка подпрыгивая, Джонас Меррик ступил на тротуар Ламбет-Бридж, и его ботинки застучали при каждом шаге.

Он пересекал Темзу вместе со многими другими. Множество пешеходов шли тем же путем в одно и то же время, делали это неделю, месяц, год или больше . ... существа привычки. Некоторые он узнал – не то чтобы он признал бы их, – а некоторые казались знакомыми, но оставляли его неуверенным. Они изменились, а он нет. Женщины изменили свою прическу или цвет кожи, или купили новую одежду, а мужчины приобрели очки и носили другие головные уборы, или приобрели новую сумку для ноутбука, или рюкзак большего или меньшего размера, а обычные пальто были выброшены и заменены . ... не Джонас Меррик. Это была привычная униформа, которую он носил каждый рабочий день, и она не менялась ни при какой погоде. Фетровая шляпа, сдвинутая на макушку, макинтош с поясом, а под ним твидовый пиджак "Харрис", рубашка "Таттерсолл", галстук с небрежно завязанной тесьмой, фланелевые брюки и удобные туфли. Те, кто каждое утро следовал за ним по мосту в это время или пересекал его с другой стороны, имея за спиной Темз-хаус, а впереди - дворец архиепископа, заметили бы, что он все еще нес этот потрепанный портфель, держа его так, словно его содержимое было драгоценностью. Они не заметили бы браслет на его запястье и тонкую цепочку, спускающуюся от него к кольцу на ручке кейса; они также не знали бы, что содержимое имеет важное значение для безопасности, что забрать их с его рабочего места накануне вечером было преступлением на уровне увольнения. Они также не знали, что Джонас Меррик проигнорировал строгие требования относительно выноса секретных документов из безопасной среды Темз-Хауса, ему было наплевать на то, что он пренебрегал правилами.

Не только одинаковая одежда и одинаковое время. А также, черт возьми, почти одинаковый шаг. У ботинок все еще была хорошая поступь, и он представлял, что его ноги каждое утро попадают в одни и те же пазы справа и слева: вероятно, в обратном порядке, когда он возвращается ближе к вечеру, спеша на поезд в 5.39, который доставит его с работы, с вокзала Ватерлоо и домой, на пригородную аллею в Рейнс-парке ... не то чтобы его шаги еще оставляли постоянный след на тротуаре. Его одежда и путешествие в Темз-хаус, где располагалась Служба безопасности, и обратно - вот, пожалуй, и все, что удерживало его жизнь в смирительной рубашке общепринятого поведения. Он остановился – делал это ежедневно в течение последних двух лет – на самой высокой точке моста. Ничего не мог с собой поделать. Пытался смотреть на облака или на медленный поток машин через мост, пытался зафиксировать свой взгляд на пассажире, сидящем у окна на верхнем этаже автобуса. Не справился с этим, теперь отказался от борьбы.

Он не остановился на полпути к Ламбетскому мосту, просто остановился. На мгновение, одно и то же каждое утро вот уже два года, он поворачивал голову, чувствовал, как воздух задевает его фетровую шляпу, и выглядывал из-за парапета. Увидел бы темную, унылую и злую воду, интенсивность течений, кружащихся вокруг опор моста, управляемых изменениями приливов и отливов. Взгляд должен был охватить тот небольшой участок парапета, за который его пальцы пытались ухватиться, прежде чем его протащили по нему, свесив ноги, и стащили вниз, в воду. Он видел ее лицо каждый день, слышал ее голос, ощущал ее слабый аромат, но все еще не был свободен от нее. Джонас Меррик сомневался, что когда-нибудь избавится от того леденящего душу страха, когда его погрузили в реку, а затем дернули вверх и у него остановилось дыхание. Его подвели к краю пропасти смерти, потом спасли, потом бросили, потом... ... ну, разрешили вернуться к работе.

Впереди у него была хорошая неделя. Утро пятницы, весенние ливни прекратились, и он надеялся на успешный исход расследования, длившегося целых десять месяцев, на вывод, который, по его мнению, стоил того, но который кого-то разозлил бы, и к следующим выходным он был бы в Западной части Страны. Его походка была почти бодрой. Не то чтобы жизнерадостность была тем образом, которым он хотел делиться с другими,

Это была бы стоящая неделя, которой можно насладиться. Он думал, что постарел умеренно хорошо. Теперь его 70-летие явно маячило на горизонте, и он должен был уйти на пенсию почти пять лет назад. Лишение его допуска к секретной информации и проникновение в Темз-Хаус, дом Пятерок, было предметом ночных кошмаров. С момента его запланированного выхода из здания, облицованного серым камнем, перед ним произошло снятие жилета смертника, поимка мальчика из ИГИЛ, вернувшегося, чтобы излить свою ненависть на тех, кто причинил ему боль, пощипывание курносого носа в далекой кремлевской крепости, заполнение могил и распространение дезинформации, ликвидация преступной семьи со шрамами и царапинами, свидетельствующими об этом, и полицейский пистолет, выпущенный достаточно близко к его уху, чтобы сохранить некоторую степень глухоты. Внешне может показаться, что слегка нерешительный старикан приходит на работу и, возможно, ему каждый день поручают черную работу, чтобы ублажать его. Внешность будет лгать. В ящике с трусиками его жены были медаль и планка к ней, и они доказали, что это неправда. Он моргнул, услышав в атриуме описание самого себя: “Этот Меррик тверд и холоден, как наконечник топора”.

У кольцевой развязки в конце моста стояли Кевин и Лерой. Они несли службу в охране дома на Темзе. Обычно работали по пятницам. Все свое снаряжение они носили на шеях и поясах, которые провисали под тяжестью электрошокеров, наручников, газа и кобур с пистолетами и запасными магазинами патронов. Джонас Меррик был у них в долгу, но редко показывал это.

В то утреннее время, когда движение было наиболее интенсивным и когда прибывали десятки сотрудников, предположительно, для того, чтобы помочь защитить страну от терроризма, шпионажа, скандалов и коррупции, беспредела и политических убийств, был разработан особый ритуал, когда Джонас Меррик приходил на работу. В иерархии он был младшей фигурой. Большинство из тех, кто сидел в машинах с шоферами, застрявших в пробке, с нарастающим раздражением, а также бегуны и велосипедисты в лайкре, не знали бы, кем было это динозавристое существо, которое сошло с моста и, казалось, хмурилось, и они проклинали бы всех их за особое отношение, которому он подвергся.

Кевин вышел из парадного входа в "Темз-Хаус" и проскочил между рядами машин, Лерой последовал за ним по пятам. Взвизгнули тормоза. Они сдержали движение. С мрачными лицами, словно к их лицам приклеили маски, они оба стояли посреди дороги. Ни машины не пропускали, ни велосипедистов, на бегуна, который проскочил мимо них, наорали. Пространство было открытым и безопасным, и Джонас Меррик сошел с моста, пересек тротуар и затем уверенно зашагал по проходу, который они открыли для него. Делал каждый день, когда Кев и Лерой были на дежурстве. Они знали Джонаса Меррика. Они проводили его на другой стороне улицы, а затем неторопливо направились обратно к главному входу в здание, и движение попыталось ускориться, велосипедисты изо всех сил крутили педали, а бегуны хлынули в дом Пяти.

- Доброе утро, сэр, - крикнул ему вслед Лерой, - и, похоже, прекрасное.

Он промычал что-то невнятное в ответ, но склонил голову в знак согласия.

- И должно быть хорошо весь день, сэр, и выходные, - сказал Кевин.

Джонас Меррик был у них в долгу . ... В последние годы он занимался терроризмом, контрразведкой и преступностью, и вместе с его медалями последовали внутренние дисциплинарные слушания подкомитета по нарушенным процедурам. Теперь он лежал на Фарфоровом столе.

Прежде чем зарегистрироваться, он зашел с затененной стороны здания в кафе, где заказывал свой обычный завтрак - капучино и датскую выпечку. Он брал его с собой в Сент-Джонс-Гарденс, если только не начинался сильный дождь, и сидел на скамейке, наблюдая, как одинокий садовник сгребает листья и грязь: у этого человека тоже было тяжелое прошлое, и Джонас ценил общение с ним.

Он пил маленькими глотками, и у его ног собирались зяблики, а садовник монотонно работал в дальнем конце сада, который когда-то был кладбищем для бедных, а когда-то охранялся вооруженными людьми, чтобы предотвратить кражу могил. Впереди у него было несколько приятных дней, а потом он уедет с караваном, и он не видел надвигающейся опасности.

Это был обычный хороший капучино. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что, когда небо наиболее ясное, уровень риска обычно возрастает. Он доел выпечку. Выбросил чашку и обертку от печенья. Кивнул в сторону садовника и получил минимальный ответ. Он принялся за работу, а небо было ясным и голубым.

Патруль пограничной службы проводил их до пограничного заграждения.

Именно из-за ужасной войны они втроем не смогли сесть на самолет в Шереметьево или Пулково-1 в Санкт-Петербурге и были быстро доставлены в западную Европу.

Они шли пешком, с рюкзаками за спинами.

Им нужно было, чтобы патруль координировал отключение проводов электрических тумблеров, заглушая вой сирен, когда кто-то перелезал через забор или перерезал его. Небольшое облегчение, но температура была достаточно высокой, 10 градусов, чтобы снег растаял, и после того, как они перейдут границу, забор починят, и финские охранники не смогут найти никаких следов – если только они не придут с собаками. Первым шел Аркадий, майор, за ним следовали Данил и Пушка, оба бывшие старшие унтер-офицеры. Все трое теперь были прикреплены к грязному подразделению ГРУ, которое предположительно было военной разведкой, и имели то, что называлось “острым опытом”. У забора они проверяли документы, деньги, билеты – мальчики и две девочки из патруля, с любопытством разглядывая их.

Им предстояла важная работа.

Данилу и Пушке рассказал об этом их майор Аркадий. Аркадию рассказал об этом его полковник. Полковнику рассказал об этом его бригадир Кирилл Смыслов. И бригадиру сказал это его генерал, а генералу сказал это – через весь длинный стол и с усилением слов – новый Царь Федерации: “Принесите мне его гребаную голову, и если это не может быть его голова, то меньшее, что меня удовлетворит, - это то, что вы принесете мне его гребаные уши”.

Кусачками для проволоки проделали дыру в заборе на уровне земли, и каждый из них неуклюже пролез через нее. Никто из них не был ребенком, никто не отличался особой физической формой, и никто не испытывал особой любви ни к своей стране, ни к ее нынешнему лидеру – но каждый из них был бы оценен как надежный человек, которому можно было бы поручить работу, а чувствительность не выставлять напоказ. Бригадный генерал Кирилл Смыслов, как сказали Аркадию, потребовал, чтобы было подготовлено трое мужчин, которые сделают то, что от них потребуют, доведут дело до конца, останутся непоколебимо лояльными. Они были винтиком в машинном отделении того, что было запланировано, не больше и не меньше.

Патрулю пограничной службы, должно быть, было ясно, что это избранные люди, а не случайно попавшие в окружение, и когда каждый проходил через дыру, мальчики похлопывали их по плечу в качестве жеста ободрения, а одна из девочек посылала им воздушные поцелуи. По ту сторону забора они сняли свои военные комбинезоны и обнажили гражданскую одежду, заляпанную краской. Ботинки заменили кроссовками. Они больше не были офицером и двумя бывшими сержантами разведывательного подразделения ГРУ: теперь они были прорабом и двумя рабочими-строителями, эстонцами из русскоязычной общины города Нарва, завершавшими ремонт офиса в финском городе Лаппеенранта. В радиусе полукилометра от пограничного заграждения на стоянке была бы спрятана арендованная машина. В каждой прибалтийской стране было много тех, кто был готов прийти на помощь России, когда она оказалась прижатой к стене.

Их военную одежду вернули через дыру в заборе вместе с их старыми документами и удостоверениями личности. Там, куда они направлялись, их посчитали бы “нелегалами”, лишенными дипломатической защиты. Майор махнул патрулю, и они двинулись сквозь сосны. Дыру в заборе заделали, заново закрепили провода и натянули сухостой поверх следов на вспаханной полосе, примыкающей к забору.

Аркадий, Данил и Пушка отправятся в Хельсинки и успеют на рейс для следующего этапа своего путешествия. Все было сделано в спешке, потому что информация появилась всего четыре дня назад. Если бы их спросили об их планах, они бы пожали плечами. Они не знали, могли только сделать все возможное, чтобы помочь убить того, кто причинил вред людям, которых они считали бы братьями.

Просто очередная пятница, ничего особенного, но очередь выстраивалась так быстро, как только мог персонал.

Ксавье Говье не подталкивали, не подталкивали, он шел своим ходом. Те, кто работал в том крыле тюрьмы, HMP Manchester, но более известном местным жителям как Strangeways, не стали бы кричать на этого конкретного заключенного. Он отбывал 24-летний срок и пробыл в тюрьме всего несколько месяцев. Он неторопливо двинулся вперед по ограниченному пространству, доступному шестерым мужчинам, которые должны были отправиться этим утром в Королевский суд в Ливерпуле. Родная территория Говьера, известная персоналу и заключенным – а также полицейским, которые его посадили, – как Бенгалия. Персонал следовал правилам, установленным для работы рядом с наиболее опасными заключенными, оставаясь бесстрастным, не привлекая его внимания. Он шел так, словно был рад побывать на прогулке, и, казалось, радовался возможности на несколько часов вырваться из тюрьмы.

Он собирался предстать перед судом, потому что против него были выдвинуты новые обвинения – “заговор с целью убийства", – а это означало, что детективы из Группы расследования крупных инцидентов были чертовски уверены, что он лично совершил убийства, но не располагали доказательствами. Его репутация в тюрьме шла впереди него, гарантируя, что с ним обращались с изысканной вежливостью и относились с юмором.

За ним шел новенький, находящийся в предварительном заключении. Заключенный категории А, которому предъявлено обвинение в хранении и еще одном умысле – владении заряженным пистолетом и намерении убить - и который уже дал понять своим подчиненным, что у него было “предыдущее”, из-за чего его отправили к Малолетним правонарушителям: бросил стеклянную бутылку из-под молока, наполненную бензином, с уже зажженной тряпкой в горлышке, в дом одного из окружных судей, который рассматривал серьезные дела на северо-западе.

- Подвинься немного, ты не можешь?

Он не ответил.

“ Давай, шевелись. Здесь чертовски холодно, я жду тебя. Шевелись.

Бенгал не ответил и не обернулся.

- Слышал о вас, но не о таком важном человеке, как мне говорили.

Он продолжал в своем собственном темпе, персонал не жаловался, а остальные четверо уже были в фургоне и должны были быть заперты в своих кабинках. Новенький стоял вплотную за Бенгалом и наверняка добивался бы скальпа. Если бы Бенгал развернулся и ударил его по горлу скованными руками, он мог бы добиться определенного статуса за то, что заставил Ксавье Говьера потерять хладнокровие и ввязаться в драку.

Правда заключалась в том, что Бенгал приспосабливался к жизни в тюрьме. Там были рутина и логика, и ему не нужно было принимать никаких решений. Просто сидел на заднице весь день и каждую ночь, и лежал на спине всю ночь и каждую ночь. Он не выходил из тюрьмы с момента своего первого появления в суде вместе со своей матерью и младшим братом – они здорово облажались, что было одной из причин, по которой он оказался там, где был, в тюрьме строгого режима HMP Манчестера.

Он забрался в фургон.

“ И чертовски вовремя. Спасибо, мистер.

Новенького посадили в кабинку рядом с ним. Фургон дернулся вперед. Он мог смотреть наружу через полоску грязного окна. В первый раз они сопровождали его в Королевский суд, но не сегодня.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и подумал о своей сестре и о том, как близок он был к тому, чтобы эти ублюдки застрелили не только ее, но и его.

Питер сбросил с себя одеяло, оставшись голым, и потянулся за пачкой сигарет и зажигалкой, лежавшими на прикроватном столике. Было позднее утро, почти полдень, но шел сильный дождь, так что, хотя задернутые шторы были тонкими, внутрь проникало мало света. Он возблагодарил Господа за то, что она все еще спала.

Он заработал деньги, которые они ему заплатили. Возможно, он мог бы попросить больше. Возможно, он был слишком стар для этого и, возможно, слишком отвык от практики, чтобы вспоминать то, что многие в его стране называли “старыми добрыми временами”. Питер был наемным жеребцом. Он перевел свой платеж в Vojvodanska Banca в Нови-Саде, на своей родине, в Сербии. В течение нескольких недель они безуспешно пытались вытянуть из нее имя: они льстили ей, били ее, угрожали ей, унижали ее, а она не раскрывала этого. За ним послали.

У него с ней была история.

Годами ранее, в любительском театральном кружке Северного Лондона, он выбрал своей мишенью Фрэнсис, или Фрэнка, как она предпочитала, чтобы ее называли. Все организовано, результат тщательного планирования, но не идеальное место для него. Он затянулся сигаретой. Он думал, что именно из-за непрекращающегося дождя в этом месте, где ее держали, и сырости, поднимавшейся с реки, и постоянного холода у нее заболело горло. Это означало, что она храпела. В горле у нее першило, и он подумал, что мокрота застряла у нее в груди. Она была худой, ее кости выступали на плечах и бедрах, а волосы начинали седеть. Он предположил, что, когда они впервые взяли ее под свою опеку – достаточно было одной мысли, чтобы медленно и сардонически улыбнуться, – они отвезли бы ее под ненавязчивым эскортом к дорогому парикмахеру в Москве или Санкт-Петербурге, даже к одному в этом захолустном городе Вологде, по дороге в Архангельск. Он никогда не слышал об этом и никогда не хотел слышать снова.

Все было по-другому, когда он “встретил” ее в зале, где репетировался и разыгрывался любительский спектакль. Питер был способен инсценировать эти встречи с незнакомцами, казалось бы, случайно, и мог изобразить улыбку, которая широко раскрывала его лицо и излучала искренность, честность и явное удовольствие от контакта. Он видел, как все смотрели на него, когда он делал свою подачу. Тогда они сочли бы Фрэнка находкой, потому что она была застенчивой и отчужденной, блузки, которые она носила, были застегнуты до горла, а юбки доходили до колен, и она покраснела почти до алого, когда он сказал ей, как приятно, что он познакомился с ней. Как и она, он не играл и не руководил, был просто добровольным помощником. За ними наблюдали. Он понял, что многие мужчины постарше отдали бы годовую пенсию за возможность запустить руку ей под юбку, что многие женщины постарше изо всех сил постарались бы воссоздать момент простого удовольствия, которое доставляла такая встреча, трепет романтики. Ей было за тридцать, и он задавался вопросом, действительно ли это был ее первый раз – он был таким нежным, таким медленным и любящим. Это было приятное задание, и, вернувшись домой, он вспоминал о нем с удовлетворением от хорошо выполненной работы. Она была мишенью, эта суровая и сдержанная женщина, потому что она была ПА, секретариатом, организатором небольшой группы в британском агентстве по сбору внешней разведки, которая занималась перебежчиками. И ради любви, и эпического переживания похоти она заговаривала - и контакт был ей обеспечен. Возможно, она испугалась своего предательства, возможно, ей не понравился этот контакт, но информация от нее – так ему сказали – иссякла. Его отправили обратно, из Сербии в Мюнхен, затем в Осло, затем, с новыми документами, в Лондон, и он снова был Питером, и наблюдатели определили ночь, когда он найдет ее в том же зале, где собиралась театральная группа. Каждая женщина там подняла глаза, когда он вошел через вращающиеся двери, и цветы, которые он держал в руке, заставили бы их всех позавидовать, а он заметил ее и направился к ней, и снова румянец выдал ее, и были слезы – и постель. Было важно воскресить ее, потому что из посольства в Копенгагене исчез новый перебежчик, и она должна была знать, где его прячут, где находится конспиративная квартира. Нет времени повторять ферму на Гебридском острове, дровяные камины, виски из горлышка и прогулки под проливным дождем. Как раз пришло время снова поднять ее на борт – и самым быстрым способом было уложить ее на спину.

Он затушил сигарету.

Когда он приехал в свой дом в Вологде, он понял, что ему будет не так легко получить свою плату. На этот раз никакого коттеджа на севере, никаких ресторанов, как было в Лондоне, и никаких расходов, списываемых с карты AmEx. Мрачный город, два надзирателя с острыми лицами, которые забирают его из аэропорта и доставляют в дом в конце неубранной дороги. Жалкая пара, встретившая его, Василий и Марта, и они смотрели на него на пороге, дрожа под дождем, и, возможно, задавались вопросом, что бы он мог предложить там, где они не преуспели. Если бы он встретил Фрэнка на улице, то не узнал бы ее. Ее внешность исчезла. Итак, он пошел на работу, притворившись, что она выглядит потрясающе. Они могли отправить надзирателей обратно на рассвете четыре дня назад: у него было имя, написанное на клочке бумаги. Кровать была грязной, комната - убогой. Еда была и той, и другой. Ее одежда была отвратительной. Он едва приступил к ней, еда осталась на тарелках, а поднос поставили на пол за пределами комнаты, когда она назвала имя, которое они хотели.

Он лежал на спине, а она - над ним.

Она спросила: “Тебе нужно имя?”

- Я хочу тебя, Фрэнк.

Ее тяжелое дыхание, хриплый кашель. - Тот, кто приказал их убить?

- Как пожелаешь, Фрэнк.

Странно звучащее имя. Все это время, пока она давила на него, а он изо всех сил старался ответить, он снова и снова молча повторял это имя и задавался вопросом, кто этот человек, у которого были полномочия придумать план такой ошеломляющей провокации и проследить, чтобы он был приведен в исполнение в точности. На следующее утро, усталый и оборванный после еще двух выступлений, он предстал перед Василием и Мартой и назвал им свое имя. Василий, грубый, с отвислыми щеками и животом, взглянул на него с неприязнью и уважением. Марта, копна крашеных волос, бросила на него взгляд, который наводил на мысль, что одна ночь с ним, Питером, могла бы стать звездным часом в ее жизни. Ему заплатили за то, чтобы узнать имя и агентство, на которое работал, а также общее описание его личности: легко, и в первую ночь все графы были отмечены галочками . . .

Он мог бы уехать после первого утра. Но билеты были куплены, расписание составлено. Он подождет, пока они будут готовы сопроводить его обратно в аэропорт, а затем начнется извилистое путешествие, которое приведет его в Москву, в Баку, из Баку в Мюнхен и из Мюнхена в Белград, где на парковке будет стоять его Volvo, доступный только из-за этой дополнительной работы. Он пробыл здесь еще три дня.

Прошлая ночь была худшей. Функциональная, скучная.

Он закурил еще одну сигарету.

Он предполагал, что, когда он уйдет, будут слезы.

Оставалось несколько часов, а потом он уедет.

Она пошевелилась. Он надеялся, что она снова погрузится в сон. Хороший кофе будет даром Небес, пока он будет ждать машину.

В ту пятницу утром Джонас занимался домашним хозяйством.

Не то чтобы его каморка в углу 3 / S / 12 требовала особого внимания, но Вера у себя дома в Рейнс-парке затеяла ежегодную весеннюю уборку, и он просто подражал ей. Он протирал поверхности тряпками, оставленными для него уборщицей, которой не разрешалось заходить на территорию группы наблюдения Эгги Бернс во время их работы. Если бы он прислушался, то услышал бы голоса за своей дверью.

“Он просто пустая трата места”.

“ Он действительно что-нибудь делает? Чего-нибудь добивается?

“Возврат к прошлому. Не стоит такой зарплаты”.

- В отделе фарфора прочитали его, хотели, чтобы он был чист. Бесполезный старый пердун.

Джонас Меррик никогда не стремился произвести впечатление ни на старших, ни на тех, кто числился коллегами. Он скорее наслаждался своим нынешним существованием. Он был оторван от Фарфорового стола, от их рабочей зоны в дальнем конце здания, редко контактировал с ними, его никогда не навещали: единственной связью был экран его компьютера. Он вытер полки, опрыскал и отполировал клавиатуру, а теперь протерел тряпкой свои фотографии. Почти с редким для него благоговением он изучал фотографию тщедушного молодого человека, который держал в левой руке пластиковый пакет из супермаркета и стоял перед бесконечной вереницей основных боевых танков, каждый из которых весил более 40 тонн, бросая вызов им раздавить его. На другом снимке банда крестьян с широко раскрытыми глазами смотрела в камеру, подпирая плечи и голову трупа с экстравагантными усами: Эмилиано Сапата, революционера, застреленного в молодом штате Мексика 125 лет назад. Признанный Джонасом Мерриком за одну цитату, которую он подарил миру: “Я прощаю того, кто грабит, того, кто убивает, потому что, возможно, они делают это по необходимости, но никогда предателя”. Для Джонаса это был гимн принципам. Он ненавидел предателей; делом его жизни было искоренять их. Улыбка мелькнула на его лице на последней рождественской вечеринке наблюдателей секции "А", когда Эгги преподнесла ему рождественский подарок. Он открыл посылку, чтобы найти новинку - копию усов Сапаты, приклеил их к верхней губе на целых пятнадцать секунд, а затем ушел, чтобы успеть на поезд домой . . .

Ему нужно было место для новой картинки, которая выскочила из его древнего принтера. На нем был изображен пляж, усеянный неясными камнями с шипами, казалось, растущими из них, а за пляжем была подпорная стена высотой в пять футов, а затем эспланада со скамейками, затем дорога с замершим движением и плотная очередь заведений быстрого питания. Он встал во весь рост и закрепил его с помощью чертежных булавок – запрещено из-за повреждений, нанесенных стене офиса.

На последней фотографии был изображен молодой человек: 25 лет. Достаточно приятное лицо, но довольно незрелое, оттененное очками в тяжелой оправе, подростковым прыщом на подбородке, непослушными волосами и высоким лбом, за которым, без сомнения, скрывался выдающийся ум. Он думал о нем как о мальчике. Джонас Меррик считал его критически важным для безопасности королевства.

Полгода назад Джонасу позвонил американец с южным акцентом. Слышал о Джонасе Меррике в одном из тех глубоких и неподписанных информационных туннелей, которые не распространяются свободно. Хотел рассказать ему об офицере отдела материально-технического обеспечения Народно-освободительной армии Китая, полковнике Чжан Дуне. Американец Уилбур раньше работал в разведке министерства обороны, и они разговаривали по защищенной линии в первую пятницу месяца. Всегда желанный гость и всегда услужливый. И приятно провести время, слушая Уилбура после его сэндвича.

Джонас был доволен собой. Работа над его текущим проектом была завершена. Он верил, что события стремительно понесут его к довольно приятному успеху, и он будет побежден силой с потрясающими шансами, которая ничего о нем не знала и никогда не узнает. Привлекательность его жизни на третьем этаже "Темз-хаус" заключалась в том, что как аналитик контрразведки он был анонимен, оставался тенью.

Почтальону нравилась беседа, и он считал себя вправе задержаться на ступеньке крыльца с Джимми Болтоном – у него были основания полагать, что его мнение приветствуется. Особенно о футболе, о субботнем матче, когда деревенская команда вышла на Поле, и об их перспективах на этой неделе против деревни, расположенной в четырех милях отсюда.

За 47 лет своей жизни Джимми Болтон ни разу не сыграл ни в одном футбольном матче. У почтальона были основания полагать, что он был заинтересован в том, как команда проведет то, что было названо “матчем на иглах”. Веская причина: Джимми Болтон был главным спонсором. Два года назад он оплатил стоимость новых стоек, перекладин и сетки для ворот: в прошлом году он оплатил новую форму, футболки, шорты и носки. Три года назад он купил спортивные костюмы для команды. Он разговаривал с комитетом о предоставлении новой выездной полосы. Весь этот новый комплект будет рекламировать одежду для отдыха от Джимми Болтона. Самой большой гордостью почтальона в жизни было снять свой спортивный костюм, обнажить рубашку с логотипом спереди и цифрой 9 сзади и возглавить атаку. Иногда там было до 30 сторонников .  Джимми Болтон считал, что все виды спорта нелепы и что футбольные матчи зимой, холодные, мокрые и опасные, были более чем нелепым времяпрепровождением. Он тепло улыбнулся, когда ему вручили почту: каталоги, призывы, брошюры для домов престарелых и один конверт размером с бумажную салфетку. Он узнал почерк и был слегка взволнован.

“Все это ерунда”, - сказал он и ухмыльнулся. “Хорошего тебе завтрашнего дня. Постарайся как следует спрятаться от них и запишись в зачетную книжку. Чертовы дела требуют внимания даже в выходные, но я, возможно, отлучусь ненадолго на вторую половину. Удачи.”

Он закрыл дверь. Образ Джимми Болтона с его любовью к обществу и искренним интересом к деревне тщательно культивировался.

Дом Джимми Болтона не был чем-то исключительным. На снимке не было фигуры "сквайра”, и от него не разило новыми деньгами. В его доме было три спальни, он занимал четверть акра с садом, в основном состоящим из газонов, и предлагал достаточно места для установки шатра, когда он устраивал ”спонтанные" вечеринки для соседей. Очень немногое в жизни Джимми Болтона было спонтанным. Ему нравилось планировать мероприятия, он не хотел ни удивляться, ни привлекать внимание со стороны тех, кого он называл “голубошерстных собак”. Довольно распространенная фраза там, откуда он родом, в далеком прошлом – так студенты называли тайную полицию, охотившуюся за ними. Собаки с их синими шубками были представителями страны, где он теперь обосновался. Он был, еще одна фраза из его исчерпывающей подготовки, “глубоководной рыбой”, агентом долгосрочного проникновения.

Через окно холла он наблюдал, как почтальон проехал на велосипеде несколько футов по тротуару, а затем свернул на подъездную дорожку к соседнему дому. Джимми Болтону нравилось поддерживать хорошие отношения с ключевыми членами деревенской общины. Почтальон совершал свой обход. Там был магазин с прилавком Почтового отделения, и ответственная за него женщина могла бы стать отличным шпионом, совавшим нос в чужие дела, и у нее была своя собственная сеть осведомителей. Его уборщица, работавшая два раза в неделю по утрам, была матриархом в общине и знала, кто приходит и кто уходит. По вторникам приходил садовник . ... он думал, что у него в деревне хорошие глаза и уши и что ему доложат, если незнакомцы приблизятся или спросят о его собственности, Монрепо, чертовски дурацкое название для дома, но доставшееся по наследству. Он был другом для всех.

Ему пора было завтракать, значит, должен был прийти посетитель.

Конечно, почтальон, продавщица, уборщица, садовник, любой, у кого была сетчатая занавеска, которую можно было отодвинуть, или кто работал в палисаднике, или поднимался по лестнице, заметил бы, что симпатичная девушка всегда приходила к нему в пятницу и в понедельник – и что Кэти, 53-летняя вдова, страдающая чесоткой, была там по средам . ... Но именно девушка вызвала разговоры, плотоядные взгляды и наглую зависть. Ее звали Мэри Лу, и она была главным покупателем одежды для отдыха от Джимми Болтона, таково его объяснение.

Его прошлое было закрытой книгой. Он не обсуждал свое детство, свое происхождение. Деревенских жителей, любопытных и назойливых, не беспокоило, что его мать – Милдред - была медсестрой–миссионеркой, живущей в отдаленном поселении в горном Китае и все еще практикующей свое ремесло акушерки. Не их дело, что его отец был “собакой с синей шерстью”, слугой режима, бывшим блюстителем партийной дисциплины, а ныне алкоголиком, замурованным в сознании вины.

Они также не должны были знать, что Джимми работал во 2-м бюро Министерства государственной безопасности, которое занимало массивное здание в форме коробки из-под обуви по адресу, обозначенному как Вестерн-парк, остановка регулярного парка из 332 автобусов между Зоопарком и Летним дворцом в Имперском городе, а работодателем Джимми был Гоанбу. Он пожизненно служил режиму президента, который был генеральным секретарем. Это не касалось жителей деревни, сгрудившихся вокруг главной улицы, двух жилых массивов и деревенской лужайки, где субботним днем играли в футбол и где на ярких футболках было написано "Одежда для отдыха от Джимми Болтона".

Он ждал Мэри Лу. Очевидно, китайского происхождения, со стереотипным лицом и красивой фигурой. Дорого, но эффективно. Мэри Лу могла изображать экзотику и могла изображать скромность, а на седьмом этаже в Вестерн-парке режиссеры Джимми Болтона говорили о “стратегии красивой женщины”, мейрен джи, что переводится как “эротическое соблазнение”. У них может быть время, а может и нет. Он заправит постель, как только позавтракает. Она была так занята. И когда она была “занята”, приходили дурацкие конверты, набитые свежими разведданными. Он так сильно опирался на нее. Непомерное количество времени Джимми Болтона уходило на организацию расписания Мэри Лу.

Фактически, его рабочая нагрузка была разделена между ее графиком и суммой денег, которую он обналичивал, благодаря переводам, выплаченным ему с зарубежных счетов, переведенных наличными в пунктах обмена валюты в Китайском квартале Бирмингема. Если бы он знал об этом, почтальон пошутил бы: “деньги и секс - неплохой бизнес, если ты можешь это достать”, но не стал. И садовник сказал бы, вытирая пот со лба: “Лолли и трахаться – жаль, что я упустил эту профессию”.

В маленьком городке Уэст-Мидлендс был мэр, которому предстояло выставить свою кандидатуру в парламент с разумными шансами на избрание, и потенциальный кандидат - с женой и двумя маленькими детьми – находился под хорошим присмотром Мэри Лу, но теперь был смещен в отведенное время, но ему по-прежнему платили. Был также преподаватель военно-штабного колледжа, который был одержим ею. Техник на фабрике, производящей ультрасовременные ночные прицелы для боевых винтовок, который умолял ее поехать с ним, когда он переквалифицировался в автомеханика где-то на северо-востоке, но его отговорили, и ему пришлось довольствоваться визитами раз в две недели . ... И еще был мальчик, который был в приоритете.

Держать Мэри Лу на спине, или на животе, или как они там хотели, было шагом вперед в карьере Джимми Болтона, и найти время, чтобы соответствовать его собственным требованиям, было растущей проблемой, которая не была решена каким-либо значимым образом, когда Кэти, вдова, нанесла ему визит, приготовила ужин и выпила почти всю бутылку вина, а затем потащила его наверх.

У мальчика был приоритет. Это было записано из Вестерн-парка. Джимми не был полностью осведомлен о деталях события, произошедшего 17 месяцами ранее на тренировочном полигоне Зухрихэ в каком-то забытом богом уголке страны, на окраине Внутренней Монголии. Но сообщения, которые приходили к нему окольными путями, говорили о необходимости, требовании немедленного внимания, и это был один из лучших часов в карьере Джимми Болтона, когда он обнаружил мальчика.

Вот что он сказал Мэри Лу, когда позволил ей ускользнуть, словно она была чем-то вроде охотничьей собаки, спущенной с поводка и почуявшей добычу: “Не торопись, черт возьми. Что мне кажется, что я слышал, так это то, что его легко напугать. Я не хочу, чтобы он бежал домой и пищал своей матери на ухо о тебе, потому что твои трусики упали слишком быстро. Я хочу, чтобы это делалось медленно и терпеливо, чтобы он думал, что нашел свою любовь, и тогда ты отпустишь его. Не торопи его, черт возьми, и не заставляй его думать, что ты влюбилась в него. Обещай мне.

Мальчик был приоритетом. Джимми Болтон сказал бы, что мужчине не обязательно знать, как обслуживать двигатель автомобиля, если он владеет машиной и водит ее. Ему не нужно было разбираться в науке, как и Мэри Лу, которая была крайне враждебно настроена к образованию в любой форме. Это было как-то связано со спутниками глобального позиционирования, немного больше связано с “закрытой средой обитания” и в значительной степени связано с серьезными военными действиями. Он молился редко, но в тот день снова закрывал глаза, смотрел в потолок, вспоминал церковь в паре сотен миль к северу и с мучительной искренностью просил, чтобы она не пугала мальчика.

Он чувствовал себя в безопасности, и считал себя в безопасности, и считал себя звездой на небесах, поскольку находился под контролем Министерства государственной безопасности. Дул резкий ветер, и небо было ясным . . . и, как сказал ему почтальон, завтра поле будет сухим, и ожидается победа. В мире Джимми Болтона поражение было немыслимо.

Самолет направился на запад, хрупкие солнечные лучи играли на его крыльях.

Майор Аркади сидел в кресле у прохода в туристическом классе и был задумчив . . . Это была не та работа, на которую он вызвался добровольно. Его “мальчики”, с их удивительной способностью сохранять спокойствие, играли в карты.

У майора в телефоне была фотография, защищенная шифрованием, и имя. Это было стандартное изображение, сделанное в любом полицейском участке в его собственной стране или за границей, уверенное лицо и сила, которыми он должен был быть. У него также было рабочее местоположение цели.

Он сам присутствовал на том тайном мероприятии на кладбище, наблюдал, как запечатывали гробы, а затем опускали их. Слышал, как кричали женщины, когда раздавались выстрелы в воздух. Названный объект, в некотором роде, собственноручно отправил их туда, что было достаточно веской причиной – теперь, когда разведка предоставила личность и адрес, по которому можно было найти этого человека, – для начала операции, которая обеспечила бы голову, как минимум, два уха, не меньше.

Бригадиру Кириллу Смыслову очень не нравилось здание, в котором он работал. Сотрудники ГРУ, работавшие там, недружелюбно называли его Аквариумом.

На его столе было много телефонов, но когда зазвонил желтый, его нельзя было игнорировать.

Его спросили о прогрессе.

- Они в воздухе.

Его пригласили выступить с заявлением о доверии.

“Я уверен, что при тщательном соблюдении согласованных процедур миссия завершится удовлетворительно”.

Следовало ожидать, сказал ему начальник штаба, что генерал будет сидеть у него на спине с пристальным вниманием гребаной обезьяны и выпытывать информацию - что другая обезьяна покрупнее, возможно, павиан, сядет генералу на плечо. Начальник его штаба, немногим более половины возраста Кирилла Смыслова, обладал некоторой долей опасного юмора, что забавляло его, но раскаивался, когда ему делали выговор. Бригадир работал в здании штаб-квартиры ГРУ со стеклянными стенами, потому что большая часть мышц его правой руки была оторвана минометной шрапнелью в битве за украинский город Харьков. Пригоден для любых других обязанностей, кроме работы за письменным столом . . Неужели он не понимал, какое давление ложится на генерала?

- Они поняты.

Обновления будут приветствоваться.

- Я могу предоставлять вам отчеты каждые три часа, днем и ночью, или информировать вас о развитии событий.

Звонок был прерван. С его стороны было неправильно, что он, похоже, помочился на своего начальника. Это было то, чего все они боялись, достигнув высших эшелонов власти, – что их работой будут управлять на микроуровне люди, стоящие на вершине иерархии. Он знал офицера в том же звании, который руководил предыдущей операцией по уничтожению перебежчика, и этого человека считали высокомерным дерьмом. Не сейчас. Он бежал за границу, увозя с собой семью, вчерашний человек, которого теперь презирают, и читал лекции в небольшом колледже на среднем западе Соединенных Штатов.

Полет теперь будет проходить вне воздушного пространства Финляндии, над Балтикой, в крейсерском режиме – и цель должна быть в состоянии невиновности.

За дверью его кабинета послышались шаги.

Джонас по привычке очистил экран, на котором теперь было сохраненное изображение его кошки.

Раздался слабый стук. Он открыл резко, никогда не желая создавать впечатление, что незваному гостю рады.

Помощник прокурора стоял в дверях. С тех пор Джонас видел его все реже. Их отношения претерпели ряд кардинальных изменений. Его презирали как довольно жалкого джобсворта в то время, когда подошло время его выхода на пенсию, затем он запасся жилетом смертника и был всеобщим любимцем месяца, даже года, и его выход на пенсию был отменен. Он также находился под непосредственным руководством помощника заместителя генерального директора, когда тот практически в одиночку перехватил озлобленного и опасного парня из ИГИЛ, возвращавшегося домой с твердым намерением отомстить. Провел ограниченные консультации и большую часть своих мыслей держал в своей голове, не делясь ими со своим наставником, организовал ликвидацию российской наемной группы "киллеры" и жестоко надрал нос "Сиксерс", руководящей службе (с точки зрения разведки). Затем его привлекли к Уголовной ответственности, и помощник прокурора издевался над ним – иногда мягко, а иногда злобно, – потому что это была глухомань. Но он заслужил похвалы как от ФБР, так и от Управления по борьбе с наркотиками в Штатах, что усилило зависть ... Затем Китайское бюро, в котором он, вероятно, добился бы небольшого успеха, но с меньшими шансами совершить преступление. Заместитель министра не имел выхода к морю в борьбе с терроризмом, но все еще сохранял за ним ответственность, а китайский народ предоставил его самому себе, ничем с ним не делился, воображал, как он раскрашивает карты, и одолжил ему помощника ранга старшего исполнительного директора, чья карьера достигла дна. Ассистент завис.

- Вы хотели что-то сказать?

- Просто пришел повидаться с Эгги.

- Здесь ты ее не увидишь.

- Ты жалкий ублюдок, Джонас.

“И занятой – несчастной, удручающей и занятой”.

“ Что делаю? Могу ли я спросить?

“ Как обычно, большую часть дня разгадываю кроссворды . . .”

“Я проливал кровь за тебя, Джонас. Самоотверженно работал, чтобы прикрыть твои бесчинства. Я стоял на твоем углу, когда ни один другой ублюдок не стал бы. Не дергай меня за член. . Надеюсь, ты не собираешься причинять неприятности.

- Это не так.

- Я прикрывал твою спину.

- Почему вы предполагаете, что я собираюсь “доставить неприятности”?

“Потому что в вашем углу этого здания стало так чертовски тихо - достаточная причина? Тихо, как в могиле трапписта. Когда я не слышу тебя, Джонас, я начинаю дергаться. Даешь мне слово, что ты не будешь, ловкость рук, огорчать меня?”

“ Доставлять вам неприятности? Я этого не ожидаю.

“ У тебя мало друзей, Джонас. Их следует ценить.

“ Да. . . и Вера здорова, и Олаф, и небо чистое, и ветер свежий . . . Как продвигаются твои качели? Гольф процветает?”

- Мне больше не нравятся ни сюрпризы, ни необходимость защищать тебя, ни расследования.

“Очень мило с вашей стороны, что вы зашли, высоко ценю. Никакой гадости за углом, уверяю вас.”

Дверь закрылась. Шаги затихли вдали.

Что ж, – Джонас набрал в легкие воздуха, вздохнул, – он не хотел, чтобы там было горе, или что-то неприятное, или неприятности, но это был бы своего рода взрыв. Он взглянул на фотографию мальчика, усмехнулся: это был бы триумф – причем на поле боя, где его редко добивались, если вообще добивались. Сидел совершенно неподвижно, закрыв лицо руками, и размышлял. Если бы все произошло так, как он надеялся, его ждал бы очень значительный триумф.

OceanofPDF.com

2

Это не совсем поиски иголки в стоге сена, но и недалеко.

Все началось, эта охота, и до сих пор приоритетная задача Джонаса Меррика в "Чайна пипл", со звонка, который поступил в его кабинку. Возможно, в Темз-Хаусе были люди, которые обратили внимание на тот экстраординарный факт, что он опоздал на свой поезд, отправляющийся в 5.39 из Ватерлоо. Наверняка были те, кто боролся за место на платформе, а затем проталкивался локтями к сиденью, кто заметил отсутствие знакомой фигуры. Только однажды он опоздал на поезд и к ужину. Это было, когда Уилбур позвонил в первый раз.

Он ел бутерброды и смотрел на свой телефон.

За его дверью территория, которую использовали люди Эгги Бернс для наблюдения, была пуста – некоторые топтались на месте в Вест-Кантри, и горстка должна была находиться в Мидлендсе. Холодная свинина и маринованный огурец с капелькой майонеза, и глоток из его термоса . ... Все было рутинно, пока Уилбур не рассказал окольную историю о Китае, вплетенную в греческий миф о мальчике, который прикрепил себе к плечам пару самодельных крыльев из воска и летал высоко, пока не почувствовал силу солнца, а затем капли тающего воска, и не разбился насмерть. Джонас предположил, что это поучительная история, и позволил невеселой улыбке тронуть его губы.

Для компании в его кабинке были изображения, которые, казалось, имели значение для Джонаса Меррика. Все его фотографии были связаны. Все стало актуальным после первого звонка из Разведывательного управления Министерства обороны, человека, которого он знал только как Уилбура.

В тот первый раз он простоял на линии достаточно долго, чтобы Джонас опоздал на свой поезд. Он слушал, не перебивал, мог дословно вспомнить, что сказал Уилбур.

“ Мне дали твое имя, Джонас – не надо формальностей, так что ты будешь Джонас, а я Уилбур. Рекомендация была дана потому, что мне сообщили, что вы преуспели в разжигании костров из утомительных процедур и в достижении целей. Я хочу отправить тебя на охоту, Джонас: может быть, на диких гусей и все такое, но это необходимо сделать . ... Недалеко от китайско-Внутренней монгольской границы находится военный полигон, занятый Народно-освободительной армией, и несколько месяцев назад там было VIP-шоу. Новости о его результатах просачивались медленно, но теперь у нас есть хороший анализ. Умный молодой полковник поверил в чушь того, что ему сказали. Вот почему я упомянул Icarus. Ты работал в Китае всего несколько месяцев, Джонас. Я работаю в Китае почти три десятилетия. У меня Гоанбу растет из каждого отверстия в моем деформированном теле. Для них я архетип империалистического шакала и стереотип бумажного тигра-янки. Я живу с ними, ем с ними, сплю с ними – ну, почти. Полковник был казнен через два месяца после этого события. Его моментом "Икара" и его преступлением было поверить сообщениям о том, что их технические команды решили большую военную проблему наших дней. Ты знаешь, что это такое, Джонас? Нет? Я объясню. Речь идет о ракетах. Наука о наведении ракет основана на конфигурации спутника, вращающегося вокруг Земли, и фиксированных данных, которые он передает в систему слежения. Речь идет о подавлении этих сигналов. Потому что, когда они заблокированы, ракету нельзя запрограммировать на достижение цели. Просто. Все знают, как создавать помехи, поэтому все работают над поиском альтернативной системы. Китайцы верили, что у них есть альтернатива, и полковник настаивал на том, чтобы это было выставлено напоказ. Но когда высшие чины пришли посмотреть на триумф, это была грандиозная свара. Диктат исходит сверху, что Министерство государственной безопасности должно поставить во главу своего списка покупок шпионаж, решение проблемы, альтернативу.

“ У нас есть несколько очень сообразительных людей, которые изучают это, и мы заворачиваем их в хлопковую вату, пытаясь уберечь их самих и их работу от кражи. У тебя умные люди, Джонас. Ваши команды стремятся к одной и той же конечной точке. Умные люди привлекают к себе внимание, за ними гонятся, они подвержены подкупу, компромиссам и ловушкам. Ты поймешь это, Джонас, потому что твое прошлое связано с контрразведкой. Их “нелегалы” будут работать круглосуточно, чтобы выяснить, кто из твоих ребят самый способный в этой области. Не дай им добиться успеха, Джонас, пожалуйста, не делай этого. Ставки высоки, друг мой. У них большой талант находить детей с большими мозгами, которые мыслят нестандартно, и они будут посвящать время и энергию, чтобы подкупить их.

“ В Китае есть старые сказки, Джонас, и некоторые из них о необычных существах, которых сейчас почитают. Одна - о морской миноге. Они нашли его окаменелости тридцатимиллионной давности. Они называют это ба му мани приписывают зверю восемь глаз, поэтому от него мало что ускользнуло: скользкий в обращении, смешивается с камнями и травой, выбирает добычу, цепляется ртом и высасывает каждый миллилитр крови из того, что поймал. Это их принцип шпионажа, и он истощит вас досуха. Восемь глаз этого жалкого создания сейчас ищут самых способных детей, выделенных для исследований в этой области – ведения войны в условиях отсутствия GPS. Джонас, это примерно такое же грандиозное событие, как дни славы Лос - Аламоса и вашего Олдермастона, когда была запущена бомба . ... Мои дети часто говорили, что я слишком много болтаю, слишком долго рассказываю истории, но ты мне нравишься больше, чем они, Джонас, потому что ты не критикуешь то, что я говорю. Это большой приоритет, Джонас, самый важный для нас на сегодняшний день.

Это было началом легкой дружбы. Началом трудного поиска. Он думал, что дружба была надежно заперта. Поиски казались невозможными, не было найдено ни единой иголки, пока ... . . Телефон замурлыкал, привлекая внимание.

“ Джонас? Уилбур. Знакомый скрипучий голос, тот же день месяца, то же время суток.

Рад слышать тебя, мой друг. Хорошей недели. Мы, то есть моя банда пенсионеров, наслаждались обсуждением ловушки Фукидида. Он современный историк войны Афин и Спарты в пятом веке до Рождества Христова, и сегодня у нас есть своя ловушка. Это на потом. Во-первых, как у тебя дела?”

“ Продвигаемся довольно гладко. Да, гладко. Полагаю, для некоторых это будет неприятным сюрпризом. По моему предположению, на этой неделе все встанет на свои места, и тогда вам расскажут, чего мне удалось добиться. Некоторые люди будут недовольны, что я могу гарантировать, что делает это стоящим . . . хватит об этом. Расскажи мне о ловушке, о Фукидиде и о том, что было важно двадцать пять веков назад и актуально сейчас.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, прижал трубку к уху и позволил себе ухмыльнуться, потому что за ним никто не наблюдал. Чувствовал себя спокойным, взволнованным ходом событий, но умиротворенным.

Фургон был припаркован там, где им сказали, на боковой улочке недалеко от главного железнодорожного вокзала в центре Брюсселя. Хорошо, что это происходило в узком проходе, где было меньше возможностей попасть в поле зрения камер. У Российской Федерации было большое посольство в столице Бельгии, к которому было прикреплено ГРУ, работавшее под прикрытием ряда дипломатических постов. Ему сказали, что водительская дверь будет не заперта и что ключи будут под ковриком на полу, а задняя часть фургона была хорошо заполнена. В бардачке лежала карта. Данил будет вести машину, Пушка - ориентироваться, майор будет снабжать их зажженными сигаретами.

Навыки вождения Данил оттачивал еще молодым солдатом, до того как его забрало ГРУ, за рулем БТР-80, бронетранспортера-амфибии, восемь колес, пятнадцать тонн. Сидевший рядом с ним Пушка предпочитал читать карту, как он делал в Чечне, а не полагаться на указания по телефону. Они с большим трудом выбрались из центра города и пересекли канал, а затем направились по главной дороге в сторону Гента.

Дети, подумал Аркади, ехали бы слишком быстро или напортачили бы с указаниями, но эти мальчики не были детьми. Ограничение скорости соблюдалось. Поток машин проезжал мимо них, огибал их, но в их намерения не входило, чтобы их остановил полицейский, которому нужно было увеличить свой послужной список арестов за день.

В задней части фургона Аркади увидел сломанную металлическую стремянку, банки с краской (белой глянцевой и белой матовой), пару декораторских лотков, пластиковый пакет, до краев набитый листами наждачной бумаги. К тому времени, когда Пушка с видом триумфа объявил, что они действительно находятся на бульваре Леопольда, где им и положено быть, майор установил, что все, что было запрошено, находится в фургоне . ... и многое другое. Одна сумка, тяжелая и угловатая. На ней была молния, но не было замка. Два пистолета с отсоединенными магазинами, оба немецкого производства, семейства Walther, и H & K со сложенным прикладом, который придаст огромную огневую мощь.

Также в сумке были еще карты и четыре увеличенные фотографии. Вилла, стоящая в стороне от дороги, едва видимая сквозь листву. Полицейский снимок молодого человека с невыразительным лицом и копной нечесаных волос, а на груди большими буквами от руки написано имя ГОВЬЕ. Мать, находящаяся в тюрьме категории В, установила контакт через своего любимого адвоката: ее дочь стала жертвой полицейских-убийц, ее сын провел в тюрьме остаток своей юности и большую часть среднего возраста. “Не нужно его спрашивать, просто вытащите его, дайте ему понюхать немного свободы, и он будет на вес золота, я это гарантирую”. Там были еще две фотографии, которые ему сейчас не нужно было изучать. Аркади полистал карты и нашел ту, которая показывала связь между виллой и береговой линией.

Не ему было делиться этой мыслью с мальчиками, но тщательность того, что было подготовлено для них, стала сюрпризом. Подлинные признаки эффективности, но потребовалось лишь ничтожное количество часов, чтобы привести ее в действие. Кто-то сообразительный из сотрудников ГРУ в посольстве выполнил поставленные галочки. Вне его досягаемости, прикрытый пыльными простынями, лежал мешок поменьше. В нем должны были быть материалы, о которых Аркадий мало знал и хотел знать еще меньше, а рядом с ним - отрезок металлической трубы длиной, возможно , полтора метра . ... Он предположил, что нож будет надежно завернут в оружейную сумку. Он почувствовал дрожь в животе, но это было скорее от недостатка еды, чем от угрызений совести по поводу предстоящей миссии.

Они уверенно направлялись к объездной дороге, огибавшей древний город Гент. Аркади взглянул на часы.  тяжело вздохнул, втянул воздух. Он достал три сигареты, зажал их между губами, прикурил и передал две из них вперед. Его максимой было то, что молчание может быть хорошим компаньоном.

Заскрежетали тормоза, взвизгнули шины.

Рувену Спарксу приснился сон . ... Его адвокат был бесполезен, казалось, он относился к Рувиму как к какому-то слизняку, которого следует спрятать под камнем.

Шансы на защиту от предъявленных ему обвинений были “равны нулю”. Затем была улыбка, которая не смогла скрыть презрения, и отрывистая фраза о том, что нужно делать все возможное, кирпичи без соломы, что нужно хорошо постараться дезорганизовать показания свидетелей обвинения, и когда он сложил бумаги в папки, а папки - в рюкзак, адвокат сказал ему, что, возможно, стоит подумать о признании вины. Адвокат был умником с детским личиком и волосами, падающими на воротник пиджака, а галстук был украшен какой-то эмблемой на щите и хвастался “эксклюзивом”, куда Рувена Спаркса не пригласили бы.

Рядом с ним раздался глухой удар по металлической стене, по другую сторону которой сидел Ксавье Говьер, затем он выругался, как будто запыхался.

Рувим попытался изобразить сарказм, когда дверь в маленький конференц-зал открылась и адвоката собирались увести. Рувима отвезут в камеру предварительного заключения, где он будет ждать, пока не будет готов транспорт, чтобы доставить его обратно в Манчестер.

Возможно, ему не удалось достаточно усмехнуться: “И, сэр, вам очень хороших выходных”.

Адвокат задержался в дверях, обернулся, не уловив сарказма. “ Очень мило с твоей стороны пожелать мне этого, Рувим. Завтра у меня гольф, а в воскресенье семейный обед, потому что у нас с Фионой годовщина, и . . .”

Тогда бы он понял, что Реувен Спаркс, его клиент, будет находиться в своей одиночной камере на втором этаже крыла Е, внесенный в список особо опасных заключенных, и заперт под замком на большую часть выходных. Возможно, сейчас было неподходящее время для того, чтобы сыграть около 18 лунок, а затем выпить в баре, или пригласить родственников мужа на обед. Адвокат понял, что нарушил порядок, покраснел и направился по коридору.

Поворот колес, и Рувим отскочил от двух стен и запертой двери.

На этом рабочий день в Королевском суде почти закончился.

Еще одна задержка, когда всех шестерых отвели обратно в фургон и заперли в их каморках. В другом зале суда проходил суд над кланом – он знал о них, но не был другом или соратником, – и у них был полный вооруженный эскорт, спереди и сзади. Реувена и его компанию держали, пока клан не загрузился, не замигали синие огни, не завыли сирены и все такое прочее дерьмо . . . и, наконец, они были в пути. Проблема с задержкой в пятницу заключалась в том, что лучшая еда уже давно была бы в столовой, а то, что осталось, было бы едва теплым . ... Это было чертовски ужасное место, в котором оказался заперт Рувим Спаркс, и впереди его ждало чертовски ужасное будущее.

Фургон преодолел примерно четверть пути, еще не выехал на открытую местность возле канала, все еще находился на двухполосной дороге . ... Еще один удар по тормозам, крик охранника, и из узкого прохода донесся рев водителя. За ним суетился голос с тем же акцентом, парень из Уэльса, пытаясь сохранить остатки спокойствия, передавая по рации инструкции, не в панике, но чертовски близко к этому. Затем снова крики и новые голоса, а затем звук, похожий на удар кувалдой по ветровому стеклу или стеклу кабины.

Снова крики, громче и настойчивее, и он услышал, как изменился голос водителя. Больше не сообщаю координаты и местоположение, не сообщаю какому- то сонному ублюдку на другом конце радиосвязи, что “это происходит на самом деле . ...” Выл, что у него дома жена и дети, он делает свою работу и ему не нужна эта "гребаная штука” в ребрах. Это мог быть пистолет или два, это мог быть пистолет-пулемет, какие были у некоторых банд в восточном Манчестере, это мог быть дробовик, отпиленный в мастерской, с которой был знаком Рувим Спаркс. Думал, что у него иностранный акцент. Рувим Спаркс был на острие группы, которая вела дела с албанцами. Знал достаточно, чтобы счесть водителя долбаным идиотом, если он не сделает того, чего от него хочет любой албанец.

Фургон стоял на месте. Раздался пронзительный сигнал тревоги. Охранник теперь стонал от боли. Рувим услышал, как открылась дверца кабины, и представил, как водителя вытаскивают наружу, и у него был бы пистолет, или автомат, или дробовик, направленный ему в яйца или под подбородок, и он не планировал бы строить из себя героя. Рувим предположил, что водитель, парень из Уэльса и охранник, сопровождавший заключенного, когда–то прошли курс, на котором им показали, что делать, если произойдет вооруженное нападение на тюремный фургон во время перевозки – им сказали отправить сообщение, а затем выполнить приказ нападавших - только глупые ублюдки могут играть в героя.

К этому времени в диспетчерской должен был начаться настоящий ад, люди кричали в свои настольные микрофоны, а сообщения отправлялись группам быстрого реагирования, оружию и высокоэффективным сотрудникам.

Рувим услышал, как распахнулась задняя дверь фургона. Он услышал хлюпающий звук, как будто наполовину полную банку встряхнули, а затем наклонили, и тут до него донесся гребаный запах. Он сам этого не делал, но знал парней, которые делали. Они сказали, что нет лучшего стимула привлечь водителя фургона, кассира или ночного охранника склада на “вашу сторону", чем вылить на него литр бензина . ... что означало, что они были серьезными парнями, остановившими фургон. Он чувствовал запах бензина и свежий ветер, который теперь дул внутри фургона.

Крик с резким акцентом. - Который из них Говьер? Говьер?

Ответа нет.

“ Говье... Скажи мне. . Говье?

Водитель, вероятно, смотрел на зажигалку Zippo в руке парня, державшего огнестрельное оружие. Охранник в проходе фургона плакал, у него был избыточный вес, и его хорошенько поколотили. У нападавших было имя, и они пришли за ним . ... но из соседней кабинки донеслась тишина.

– Давай, Говьер, пошевеливайся, блядь, - прошипел Рувим в металлическую перегородку, отделяющую его от Ксавье “Бенгала” Говьера - когда-то крупного мужчины, когда-то человека, достойного того, чтобы его прикончили, потому что именно так поступали молодые олени, когда чуяли более крупного и старшего в трудные времена.

Остальные заключенные в фургоне теперь пустились наутек. Почувствовали бы запах бензина, подумали бы о случайно брошенной сигарете, о вспышке зажигалки, воспламенившей водителя и распространившей волну пламени по проходу, и все они сейчас колотили бы по своим дверям из проволочной сетки. Внутри царил бедлам, охранник не помогал ни себе, ни кому-либо другому, и единственным тихим местом была каморка, которую занимал Ксавье Говьер. Заключенный напротив, жалкий попрошайка, которому грозит новое обвинение в мошенничестве, крикнул Реувену, его голос прорезался сквозь царивший хаос, что Ксавье Говьер сидит на полу, зажав уши руками, и никуда не денется.

Рувим крикнул: “Вставай, Говьер. Вставай, ты, безмозглый ублюдок, и, Говьер, возьми меня с собой.

В фургон забрались двое мужчин. Черные комбинезоны, черные чулки на лицах, черные перчатки. У одного был ломик, у другого - пистолет, и они пытались прочесть имена на сумках на двери. За исключением того, что они не изменились со вчерашнего заезда. Там не было ни Говьера, ни Спаркса, и не было имени ни заключенного в мошенничестве, ни пожилого мужчины, которому предъявлено обвинение в жестоком обращении с детьми, ни в нанесении тяжких телесных повреждений, ни в чем другом . ... Рувим забарабанил сжатыми кулаками по перегородке.

- Возьми меня с собой, ради всего святого, Ксавье, возьми меня.

Ответа нет. Парни в черном останавливались у каждой двери, выкрикивая название, почти неузнаваемое из-за их акцента, и у одного в руке была связка ключей.

Рувим прижался носом к сетке своей двери и кричал: “Я, я, я”. Вонь топлива была невыносимой, в открытую дверь врывались порывы ветра, а вместе с ветром доносился вой полицейской сирены. Возможно, это было в полумиле отсюда, может, меньше. Увидев лицо у своей двери, Рувим кивнул и попытался улыбнуться, установить контакт. “Это я, это я”. Рувим едва мог просунуть кончики пальцев сквозь сетку, а парень вертел в руках связку ключей. И ключ повернулся в замке, и дверь распахнулась, и рука в перчатке просунулась внутрь и схватила его за руку. Рувим увидел, что охранник лежит на полу, у него посеревшее лицо и он тяжело дышит. Ксавье Говьер сидел на полу своей кабинки, опустив голову и зажав уши руками, пытаясь заглушить звуки попытки спасения. Рувим посмотрел на него, надеясь, что на его лице отразилось презрение. Его потащили по проходу, и звук сирены раздался ближе, и был второй, и, возможно, был третий. Его повели вниз по ступенькам черного хода.

Он увидел машину с открытыми тремя дверцами и работающим двигателем, готовую тронуться в путь. Адреналин бурлил в нем. Перед фургоном поперек проезжей части перевернулась машина, водительская дверь хлопала над лужей битого стекла. Он увидел пистолеты и два автомата и подумал, что они из семейства "Узи" или "Скорпионов", которые нелегко было заполучить в руки.

Пришлось обойти водителя фургона, сидевшего в канаве, и бензин образовал вокруг него яркое кольцо.

Он крикнул ему: “Неразумно, Спаркс, совсем неразумно”.

– Наслаждайтесь следующей сигаретой, сэр - хотите, я закурю для вас?

Что, по мнению Рувена Спаркса, продемонстрировало настоящее остроумие, качественную шутку. Вой сирен приближался. Его втолкнули на заднее сиденье ожидавшей машины, захлопнули дверцу, и машина уже тронулась с места, когда двое других нападавших разделились, и один сел рядом с Рувимом, а другой спереди.

Рувим смеялся, посмеивался. Он вспомнил, как судья несколько месяцев назад отправил его в отставку, описав его так: дикое и недисциплинированное существо, лишенное всякого человеческого инстинкта вежливости, доброты, ответственности. Он предположил, что был разработан план освобождения Ксавье Говьера без каких-либо затрат. Не для того, чтобы освобожденный человек мог нежиться в солярии на Коста-дель-Соль, а ради работы. Важная работа, а за ней - выплата, репутация и шанс исчезнуть из поля зрения. Он мог выполнять свою работу, какой бы она ни была, мог делать это хорошо, не хуже Говьера.

Снова завыли сирены, и полицейская машина проехала мимо них, двигаясь в другую сторону. Машина проехала еще милю, затем резко свернула налево, и они оказались среди закрытых гаражей за многоэтажками. Их ждали два мотоцикла. Его стащили с заднего сиденья, нахлобучили на голову шлем с опущенным забралом. Он ехал на заднем сиденье, обхватив седока за талию, и услышал звук извержения, когда в автомобиле загорелся бензобак.

Он думал, что им повезло, этим парням; они не смогли бы найти лучшего человека, намного лучшего, чем Ксавье Говье, жалкий мешок собачьего дерьма.

Она не постучала, вошла прямо в его кабинку. Джонас резко обернулся, готов был разразиться ледяной бранью, но увидел, что это она. Генриетта: это имя было указано в ее удостоверении личности в доме на Темзе. Она называла себя Хен. Не признавала бы, что с ней кто-то разговаривает, если бы не использовалась эта аббревиатура.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

- Подумал, ты захочешь узнать, где мы будем в эту пятницу, прежде чем отправишься в путь.

- Где мы находимся? - спросил я.

Джонас, конечно, воспротивился, когда было высказано предположение, что ему не помешала бы некоторая помощь. Даже помощник прокурора был привлечен, чтобы помочь сломить его сопротивление, но сказал, что не хочет, чтобы этот вопрос поднимался снова.

“Джей Би только что закончил обналичивать деньги. Снова наличные. Сейчас ходил по магазинам. Через полчаса Тигрица была дома, потом она убежала, и он сразу же уехал. Она уехала на Мини, и ищейка отправил ее по пересеченной местности, обычным пятничным маршрутом. Кью на работе, без сомнения, набирает обороты для своих обнимашек в конце недели . . . Все как обычно ”.

- Благодарю вас.

“ Ни за что. Она пожала плечами

Джонас Меррик очень мало понимал в Хэне. Месяц назад он сидел на скамейке в Сент-Джонс-Гарденс, наблюдая за садовником, потягивая кофе и грызя пирожное. Сидел там один под легкой моросью, наслаждаясь одиночеством и используя время, чтобы подумать, решить проблемы в своей голове, и вдруг рядом с ним остановилась молодая женщина, и он вздрогнул.

Все делалось довольно прозаично и с долей “прими это или оставь”, за исключением того, что он с самого начала понял, что ничего случайного не было и что то, о чем она просила, имело для нее значение. Она дала прямое объяснение своей подачи. Он отказал ей, но не познакомился с ней. Она только что закончила двухлетний испытательный срок. Ее распределили в отдел фарфора. Они не оценивали ее, она чувствовала, что это взаимно. Ей предложили стать ассистенткой Джонаса Меррика, и она ухмыляется, соглашаясь на это предложение, как будто это самая худшая участь из всех возможных, и ей рады. Она сказала ему с довольно приятным акцентом уроженки Родного графства: “Они думают, что ты нарушитель спокойствия, старый заржавленный болтун . . . и они думают, что я молодой нарушитель спокойствия, прямо с конвейера, и блестящий распущенник. Мы могли бы, мистер Меррик, хорошо подойти друг другу. Мне бы этого хотелось”.

Он уставился на нее, оглядел с ног до головы и, несмотря на свою обычную сдержанность, ухмыльнулся, совсем как тогда, когда Олаф сидел у него на коленях и колотил его лапой. То, что он увидел, вызвало интерес. С ног до головы она была одета в черное. Черные сапоги до колен с черными шнурками, длинная черная юбка, черная футболка, черная блузка, черный жилет и черный анорак. Никакого макияжа. На шее у нее была черная лента, а с нее свисал кулон с логотипом Кампании за ядерное разоружение на черной основе. Ее волосы заинтриговали его. В тот день левая сторона ее головы, включая длинную косу, перекинутую через левое плечо, была черной как смоль. Правая сторона была оранжевой, как и коса. Она достала сигарету, самокрутку, не намного толще иглы шприца, и закурила. Она приподняла бровь, глядя на него, затем достала коробок спичек, и он отметил название и герб клуба. Джонас Меррик мало что знал о лондонских клубах, будь то стриптиз-клубы или эксклюзивные, но он думал, что она подобрала матчи в таких заведениях, где генеральный директор мог встречаться с Постоянным секретарем, приглушенными голосами, глубокими кожаными креслами и подачей несъедобной еды. Даже после триумфов и посвящений Джонаса не приглашали в подобные клубы на праздничный обед.

Она сказала, что хорошо владеет китайским языком, прошла трехлетний курс обучения в SOAS, но карантин помешал ей поехать на два семестра в Пекин, все равно у нее был первый диплом, и с довольно милой улыбкой сказала ему, что Школа востоковедения и африканистики не бросает их на произвол судьбы, учитывая уровень ее степени. В тот день, управляя ею, он узнал, что ее отец работал в хедж-фондах, что ее дядя был старшим менеджером по атомному оружию в Берфилде, где они занимались отверточной обработкой боеголовок, и который оценил ее как “паразитку, живущую за счет государства”. И она бросила ему вызов: “Я надеюсь, мистер Меррик, что вы уйдете и ознакомитесь с моим коротким и ограниченным личным делом, и я надеюсь, вы согласитесь позволить мне провести время рядом с вами, немного поработать, но не вмешиваться . ...” Никогда не оглядывался назад.

Она заговорила на шифре. Джей Би звали Джульет Браво и звали Джимми Болтоном, а Кью был мальчиком по имени Квентин, который работал в теплице оборонной промышленности на окраине Бата, а Тигрицу звали Мэри Лу, и одному Богу известно, под каким именем, званием или классом она числилась в Министерстве государственной безопасности Китая . ... Джонас считал, что Хен обладает таким редким качеством, как озорство, и считал ее озорницей. Приглашая ее войти в свой мир обмана, уверток, своего рода предательства, он сказал ей, что арест по обвинению в шпионаже никогда не будет выдвинут против Болтона. “Здешние кретины на это не купятся, это напугает их до смерти. Нужно что-то еще, чтобы оттолкнуть их, чтобы они не могли просто сослаться на то, что это было бы слишком далеко зашедшей провокацией, которая разозлила бы этих хулиганов. Нам нужно что-то еще ”.

Сегодня она была, как всегда, в своем эбеново-черном наряде, на груди у нее болтался значок CND, и все в ней было таким же, за исключением правой части волос, которые были алыми. Что-нибудь новенькое на выходные. Такое же, как церемониальная туника гвардейца, и более эффектное, чем оранжевое.

- У меня есть снимки, мистер Меррик.

Ему нравилось, что она всегда обращалась к нему официально. Он называл ее Курицей, потому что так ей хотелось. Ему рассказали эту историю . . . ее отец был уверен, что у ее матери родится мальчик. Ее отцом был Генри, ее дедушкой был Генри, и она была бы Генри, если бы не гендерная проблема. Она была зарегистрирована как Генриетта, тогда они называли ее только Хен, ей это нравилось, и она пользовалась этим именем. Она высыпала фотографии на его стол

С камеры с замкнутым контуром. Фигура-тень выходит из комнаты, проходит несколько шагов вниз, а затем пересекает коридор. Незапертая дверь и фигура, входящая внутрь.

На изображениях были напечатаны название отеля, время и дата.

- Спасибо, - сказал он.

“ Займутся бизнесом, не так ли? Она вернула их в сумку.

- Я бы так подумал, скорее всего, чтобы разогнать голубей.

Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Сейчас она, должно быть, пересекала комнату, которую использовали Эгги Бернс и ее команда наблюдателей, – и комната была практически пуста. Некоторые из них находились в Мидлендсе, обслуживая кассу для внесения наличных и ведя учет тех, кто их посещал, а некоторые находились в Вест-Кантри и ждали, когда на зов придет тигрица. Над столом Эгги Бернс в рамке висел на стене жилет повышенной видимости, собственность городского совета Ливерпуля, предназначенный для инспектора по выбоинам, его ярко-желтый материал был обильно вымазан синей краской. Джонас Меррик не знал, знала ли молодая женщина, почему это было там, и какое это имело значение, но сомневался, что ей сказали.

Позже он смотрел из своего окна на третьем этаже, южная сторона, комната 12, Темз-Хаус. Он видел, как Хен переходит мост, черную, мрачную и, вероятно, опасную, что ему нравилось. Тяжелую шаль, наброшенную на ее плечи, развевал ветер, придавая ей гротескный вид. Через ее плечо, свободно болтаясь на бедре, была перекинута сумка с изображениями смутно очерченных плеч мужчины, выходящего из спальни в тускло освещенный коридор отеля и исчезающего за ближайшей дверью . ... Да, очень полезно.

Когда Джимми Болтон впервые прибыл в Великобританию, прошел через иммиграционные преграды, установленные бюрократами, и поселился там, он практиковал все тактики, которым его научили инструкторы по методам противодействия слежке: возвращался назад, пользовался дверными проемами магазинов, дважды объезжал перекрестки на главных дорогах, заходил в универмаги и пользовался пожарными выходами, и у него никогда не было признаков, даже подозрения, что за ним наблюдают.

С течением месяцев его уверенность в себе росла. Он назвал бы себя “осторожным”, но не был одним из тех “глубоководных рыб”, которые питали паранойю по поводу навыков и ресурсов своего противника. Он принял меры предосторожности и считал себя незамеченным, чистым. Он не заметил сгорбленную пожилую женщину на автобусной остановке на противоположной стороне улицы от денежного магазина и не понял, что оба автобуса, которые должны были подойти и высадиться там, проехали, пока он был внутри, но она все еще ждала, читая журнал. Эта уверенность приводила его раз в четыре недели к этому прилавку, по одному и тому же адресу, большую часть года. Не заметил он и продавца Большой проблемы , который плохо торговался , съежился на табурете и , казалось , озирался по сторонам , словно надеясь заарканить таможню . ... Не знал он и о двух молодых людях, которые, казалось, испытывали тайную симпатию друг к другу и изучали свои телефоны, стоя на тротуаре к северу от денежного магазина.

Джимми Болтон получал щедрые пособия, которые давали ему средства для подрыва деятельности мужчин и женщин, попавших в его орбиту и предоставивших ему технологические детали, требуемые Министерством государственной безопасности. Государство, которому он служил, было связано с деньгами. Всеми аспектами жизни современного Китая управляли деньги. Его считали образцовым слугой режима, жаждущим денег, как и все те, кто был выше его по рангу. Он откачивал его, он отводил его, он погружал пальцы в безграничный горшок. В настоящее время он баллотировался от кандидата в мэры, преподавателя, техника и мальчика из Бата, но в его отчетах фигурировали и другие имена и детали – и всем им нужно было платить. Те деньги, которые оказались в заднем кармане его дизайнерских джинсов, были отнесены в денежный магазин и переведены на счет в иностранном банке, на Каймановых островах, которые в настоящее время считаются фаворитами. Он вышел из магазина неторопливой походкой и направился к многоэтажной автостоянке.

Он был доволен, но устал. Довольный деньгами, тяжело ступающий после краткого развлечения с Мэри Лу.

Он не увидел ничего, что вызвало бы подозрение или тревогу. Также утешением для него было определенное знание того, что британские власти были слишком робки, чтобы провести громкий арест и предать его суду в Лондоне. Настоящие подозрения, серьезная тревога возникнут, если о его выкачивании, отвлекающем маневре станет известно в том огромном здании в Вестерн-парке, и его вызовут домой и отправят, закованного в кандалы, на закрытое судебное заседание. Шансы на оправдание были равны нулю, казнь неизбежна . ... возможно, его даже застрелит собственный отец, снимут с пенсии и снова возьмут на работу. На его лице играла кривая усмешка. Он медленно шел к автостоянке, возвращался домой, проезжая сельскую местность, породившую великого писателя – не то чтобы Джимми Болтон когда–либо присутствовал на представлении "Макбета" или "Летнего солнцестояния", - и возвращался в свою деревню недалеко от Лимингтон-Спа, где проводил тихий вечер. Нужен был покой после сеанса с Мэри Лу.

Джимми Болтон ничего не видел позади себя, рядом с собой, впереди себя.

Офис главного исполнительного директора Alpha Engineering мог похвастаться большим панорамным окном, но без такого вида, который оправдывал бы масштаб стекла. Она была закрыта жалюзи выцветшего и подходящего серого цвета оружейной стали, по его выбору.

Почтовым адресом Alpha Engineering был город Бат в Джорджии, куда летом приезжали туристы и плечом к плечу бродили по аббатству, Римским баням и пешеходным торговым улицам, построенным во времена Регентства, или стояли на мосту и смотрели на плотину и пенящиеся воды реки Эйвон внизу. Немногие посетители проходили пешком или проезжали пару миль на запад, где преобладали ползучие застройки небольших фабрик. Река протекала недалеко от "Альфа Инжиниринг", но берега у нее были непривлекательные, покрытые слежавшейся грязью, а окно кабинета генерального директора выходило на линию живой изгороди из бирючины, тротуар, припаркованную машину, еще один тротуар и высокую стену, усыпанную сверху осколками битого стекла. Случайный посетитель, а их было немного, не имел бы ни малейшего представления о работе, выполняемой инженерами и компьютерными экспертами в мастерских. На внешней стороне двери кабинета генерального директора была прикреплена табличка с его именем: Лайонел. Никакого высокомерия и немного грации.

Это было в то самое время, в пятницу, когда девушка приехала на своей маленькой машине, чтобы забрать Квентина. Все звали его Кью – на заводе, в кабинетах чертежников и столовой, а также среди умной команды, занимающейся исследованиями и разработками, и Лайонела тоже. Этим именем воспользовался Лайонел, когда два месяца назад снял телефонную трубку в ответ на сообщение из отделения Службы безопасности.

Лайонелу было 54 года, и он надеялся дожить до конца своих рабочих дней в Alpha Engineering и оставить ее в хорошем состоянии или даже лучше. Насколько лучше, по его мнению, зависело от силы ясного мышления, которое, как считалось, плескалось в мозгу “вундеркинда", что было еще одним названием, присвоенным Q. Он был вдвое моложе Лайонела, и дочь Лайонела, студентка университета, после встречи с ним на вечеринке в офисе сочла его “странным, как будто он высадился с другой планеты”. Мальчик был местным, учился в школе в Бате, а оттуда поступил в Оксфорд. Сообщение было передано старым другом Лайонела, который теперь преподавал электронную инженерию и у него на курсе был Q.

“Лайонел, это крайне необычно, и, ради Бога, никогда не цитируй меня. У нас здесь есть парень, который может быть тебе полезен. Восемьдесят лет назад лучшие умы отправились в Блетчли, занимались программированием. У нас есть аналог из современной эпохи, и он из вашей глуши, из Бата. Вам следует завербовать его. Он не искушен в мирских делах, не будет дорого стоить, тихий, как церковная мышь, но просто свалите проблему ему на колени, позвольте ему обдумать ее, и я не думаю, что вы будете разочарованы. Я скажу ему, что вы хорошие люди . . . Ты у меня в долгу, Лайонел . ... Я скажу ему, чтобы он позвонил вам. ”Альфа Инжиниринг " занималась исследованиями оружия, ей нужно было мыслить нестандартно, требовались инновации, которые, как правило, исходили только от молодых людей с незаурядным умом: Кью был одним из таких.

В ту пятницу днем, два месяца назад, Лайонел позвонил по указанному ему лондонскому номеру и поговорил с человеком с тихим голосом, имени которого не назвал, который выслушал то, что сказал ему Лайонел, затем бегло поблагодарил его, не выказывая искренности или признательности, и повесил трубку. Его услышали, то, что он передал, было исполнено: он не мог жаловаться . ... В пятницу после этого звонка, в середине дня, на дороге напротив входной двери здания остановился фургон с закрытыми окнами и логотипом местной водопроводной компании. Женщина слонялась без дела с собакой, а на спине у него сидел парень, возившийся с цепью маломощного мотоцикла, и они, в той или иной форме, были на месте каждую неделю. Лайонел смог разглядеть их, когда слегка поправил жалюзи, приподняв планку на полдюйма.

Половина здания уже начала складывать инструменты, поскольку последняя смена перед выходными подошла к концу. Казалось, напротив главного входа, где проводилась проверка безопасности, всегда было свободное место для парковки девушки в красной машине. Несколько недель назад Лайонел понял, что команда Службы безопасности работала над тем, чтобы облегчить им жизнь, поэтому освободила место. Она подъехала. Лайонел не гордился бы своей реакцией, как и большинство других людей, работающих в Alpha Engineering над сложными, умными – и эффективными – системами вооружения. Он напрягся, чтобы лучше видеть. Поступи так, как поступили другие мужчины, и женщины разразились бы хором неодобрения. Дверца машины открылась. Взмах ног, взмах бедер - и она встала, чтобы захлопнуть дверь и поправить платье так, чтобы то, что раньше было дерзким, теперь стало скромным. У нее была короткая стрижка и лицо китайской национальности, как сказал бы Лайонел, полагая, что он остается в рамках правил приличия. Ее платье было застегнуто почти до горла, с осиной талией и пышной юбкой. На ней были маленькие черные туфельки на плоской подошве – и она была такой хорошенькой, и. . .

Кью, его умный мальчик, тот, на чьей спине компания надеялась преуспеть, вышел из вращающихся дверей, чуть не споткнулся, спускаясь по ступенькам, и поспешил через дорогу, не оглядываясь на встречное движение, и его руки были раскинуты, и ее тоже, и они обнимались - да, и Лайонел мог это видеть, и целовались. Он испытывал чувство стыда из-за того, что он и половина сотрудников наблюдали бы за изображением невинности юной любви. Они крепко обнялись, потом она вырвалась, и он обошел машину с дальней стороны, а она забралась обратно на водительское сиденье, раздался негромкий рев двигателя, неумелый трехточечный разворот и скрежет передач, и они тронулись с места. Мгновение спустя мотоциклист, казалось, устранил проблему со своей цепью, и, должно быть, команде водопроводной компании пришло время заняться этим делом, и они тоже тронулись в путь.

Секретарша Лайонела подошла к нему, взяла контракт на подпись и подняла брови. За несколько недель до этого она предположила, что со стороны Кью невинность была настоящей: “Сомневаюсь, что он когда-либо делал это. Имею в виду это – младенец у нее на руках. Симпатичная девушка, я полагаю, но что она в нем нашла? Если не. . .” Хороший вопрос и нет четкого ответа. Служба безопасности запросила информацию о связях с участием китайских иностранцев и сотрудников какой-либо компании, работающей над передовым боевым оружием. Вот почему Лайонел поднял телефонную трубку, набрал номер, установил соединение и сказал: “Думаю, есть кто-то, кто мог бы вас заинтересовать . . .”

“Последнее, что нам нужно сделать, это засунуть метлу в задницу дракону”, - сказала сотрудница Министерства иностранных дел.

Встреча в Министерстве внутренних дел: на повестке дня только один вопрос – уровень китайского шпионажа на территории Великобритании.

“Они чертовски колючи в критике. Говорят на другой волне и не слушают”, - сказал представитель Министерства внутренних дел.

“Укажите китайцу, что его шпионские привычки чрезмерны, граничат с клептоманией, и он начнет угрожать”, - сказал сотрудник Даунинг-стрит.

Они собирались вместе четыре раза в год, и с каждым кварталом результаты становились все более удручающими.

“И по-прежнему не может быть и речи о том, чтобы действительно застегнуть наручники на их запястьях и отправить сообщение. Одному богу известно, какие были бы последствия”, - сказал суперинтендант из Скотленд-Ярда.

На фоне серого лондонского неба за окном собрание было погружено в естественный полумрак.

“Последствия? Последствия? Они встроены в наши электросети, в наши системы связи, в игрушки, которые мы раздаем детям на Рождество. Насколько я знаю, они, вероятно, готовят болотные роллы "Уайтхолл". Без них не обойтись, поэтому с ними нельзя спорить ”, – сказал старший сотрудник GCHQ.

Встреча, на которой не было выдвинуто ни одной новой инициативы, где не было проявлено и оправдано мало гордости.

“Мы не должны их провоцировать. Наступите им на пятки, и они ответят до такой степени, что мы окажемся в проигрыше. Мы сделаем жест, и они смогут уничтожить все наши активы на своей территории. Мы арестуем парочку из них, и они раскроют ту сеть, которая у нас есть, и казнят бедных ублюдков, которые забрали наш шиллинг ”. Это сказала женщина из Секретной разведывательной службы, и двое младших, сидевших позади нее, энергично кивнули в знак согласия. Она продолжала, тыча пальцем в представителя Службы безопасности на дальнем конце стола, дальше всех от тарелки с печеньем, и была груба, потому что Шестерки всегда были грубы, обращаясь к Пятеркам. “ Но эта твоя маленькая жаба, которая натворила столько бед в нашем доме, когда какой-то идиот, давно умерший, пригласил его зайти. Совал свой нос, куда не следовало, разрушал карьеры хороших людей – разве я не слышал, что вы посадили его на свой фарфоровый стол? Надеюсь, под хорошим присмотром.

“ Джонас Меррик. Кстати, у него есть QGM и Планка для этого. Это медаль Королевы за отвагу, и мне сказали, что ее довольно трудно получить ”. Представитель Службы безопасности имел звание помощника заместителя генерального директора и обладал полномочиями. Известный в Темз-Хаусе как AssDepDG, он считался, теми немногими, кто знал, защитником Джонаса Меррика, его защитником, когда шансы были против него. Он улыбнулся, но его голос не скрывал неприязни к окружающим. “Мы держим его под надежным присмотром. На нем намордник, и он выполняет роль аналитика. Немного больше, чем считать скрепки, но не намного больше. Я редко вижу его и очень мало слышу о том, что он делает, за исключением того, что это ничем не примечательно. Он трясет фарфоровую елку? Вовсе нет. Будет ли он приводить в ярость китайских руководителей шпионажа в будущем? Нет. Будет ли он их провоцировать? Нет, опять . . . Он на коротком поводке. Достаточно?”

Встреча завершилась. Вечер пятницы, впереди выходные. Шанс подумать о том, что, хотя могущественный враг воровал и обкрадывал научные исследования и разработки, у него не было ни желания, ни власти обратить вспять тенденцию к умиротворению . ... Но это способствовало спокойной жизни.

На крыльце последовали быстрые и неискренние прощания.

Выехав с Маршем-стрит на Хорсферри-роуд, помощник прокурора шел позади группы "Шестерки". Впереди, на главной дороге у реки, он увидел вооруженных полицейских, ворвавшихся в транспортный поток и остановивших его. Увидел также, что “твоя маленькая жаба” не кивнула в знак благодарности, а вышла там, где Красное море расступалось, и направилась к мосту, и увидел также, что Шестеро человек сбежали и воспользовались представившейся возможностью . . .

“Джонас, ты хитрый старый попрошайка”, - сказал он себе. – Не делай из меня дурака, или я лично тебя придушу.

- Зачем ты это сделал? - спросил я.

- Ради денег, Фрэнк, только ради денег.

Из своего окна она видела его на тротуаре и Василия рядом с ним.

“ Я так и думал , что ты сможешь . . .”

- Я желаю тебе всего наилучшего, Фрэнк.

“... мог бы взять меня с собой, бы взял меня с собой”.

“Это было ради денег, всегда только ради денег. Они платили довольно хорошо”.

Когда она проснулась, моргнула, провела тыльной стороной ладони по лицу и поняла, что другая сторона кровати, где он спал, пуста, она вскочила . ... Питер сидел поближе к двери, его сумка стояла у ног. Каждый день, что он был с ней, он брился рано утром, но не сегодня, и она могла видеть щетину у него на щеках, подбородке и на шее. Он больше не был ее любовником ... Она бросила ему вызов, и на него был дан ответ. Деньги.

“ Возьми меня, и мы могли бы начать где-нибудь еще. Я не знаю – где угодно.

“ Извини, Фрэнк. Я думал, у тебя больше ума. Это то, чем я занимаюсь. И платят там неплохо.

“ Всегда ради денег? Просто ради работы?

“ Всегда. ... Я предполагал, что ты поймешь. Это была вербовка. То, как все делалось.

Она услышала шаги, поднимающиеся по лестнице, и легкий стук в дверь. Питер открыл ее. Они оба были там, Василий и Марта. Им пришлось бы действовать двумя руками, если бы она обезьянничала, набросилась на них, визжа и пытаясь убежать. Она осталась на кровати. У нее осталось не так уж много достоинства. Она была элегантно одетой женщиной средних лет, с зарплатой, которая означала, что она с трудом добиралась до парикмахерской каждую неделю, но которой на работе нужно было подстригать точеную фигуру, носить свою униформу из безупречно накрахмаленной блузки и аккуратной юбки. Она была женщиной, которая не угрожала окружавшим ее мужчинам, на которых она работала и от которых они зависели.

Простыни и одеяла были скомканы вокруг нее, и ей показалось, что она чувствует запах своего и его пота, и она мечтала о его любви к ней, граничащей с обожанием, и об их будущем . . .

“Это был единственный раз в моей жизни, когда я думала, что нашла что-то вечное, то, что, как я предполагала, было любовью. Я думала, когда ты пришел сюда, это было для того, чтобы забрать меня. Именно так я и думал”.

“Фрэнк, я честен с тобой. Я не мог поверить, что это будет так легко. Не раньше и не здесь. Это правда: с тобой было легко”.

Он что-то прошептал паре на лестничной площадке, Василий хихикнул, а Марта пожала плечами. А потом он ушел, и дверь за ним закрылась, и она услышала, как ключ поворачивается в замке.

Она увидела подъезжающую к дому машину. Не лимузин, а стандартный седан, и это было бы знаком его важности для них и ее собственной ценности. Возможно, подумала она, он заслуживает дополнительной выплаты. Он не поднял глаз к окну, из которого она наблюдала, как он сел на заднее сиденье и опустил стекло. Он поднял руку и, казалось, слегка помахал ей – и она поняла, что это адресовано не ей, а Василию и Марте, ее тюремщикам.

Она смотрела, как машина едет по улице, а затем потеряла ее из виду, когда та проезжала мимо мусоровоза.

Фрэнк отвернулся от окна. Она стянула через голову ночную рубашку и швырнула ее в угол. Душ и туалет находились за ширмой в дальнем углу. Вода из-под крана с горячей водой была тепловатой, но она терла себя так, словно хотела стереть то, что натворила.

Кто бы простил ее? Ни Бог, ни кто-либо другой из ее знакомых.

Кто бы позаботился о ней? Ни Бог, ни кто-либо другой, кого она знала . ... Она затащила Джонаса Меррика в реку и могла бы утопить его, но под покровом утреннего тумана вытащила его на берег реки, нашла ключ в кармане той нелепой одежды, которую он носил, и освободилась. Но она спасла его, увидела на его лице кротость, почти благодарность, когда уходила, зная, что он будет спасен. И теперь она назвала его.

Кто бы обнял ее? Не Бог и не Питер – и считала себя проклятой. Полотенце было все еще влажным. Она изуродовала им свое тело, оставила рубцы на коже. Но они не причиняли достаточной боли, чтобы сравниться с ее предательством. Их нельзя было ни простить, ни забыть. Никогда больше не нуждаться в заботе, в объятиях.

Фрэнк надела ту же одежду , которую она украла из сушилки возле многоквартирного дома на южной стороне Темзы . ... Они чествовали ее в столице, угощали вином, очаровывали и взамен требовали назвать имена людей, на которых она работала на Воксхолл-Кросс. Она перечислила их: Чизуэлла, Саймонса и Баркера. Прошли месяцы, и она начала думать об унылой офисной рутине переводчика в Министерстве иностранных дел, и внезапно настроение изменилось. Вопрос об убийстве и о том, кого обвинить в ответственности . . . и о ее отступлении и отказе сотрудничать. Ее лишили привилегий, и поездка в Вологду на попечение Василия и Марты, и оказанное давление – и она даже назвала им имя Дениса Монтгомери, который был самым ясным мыслителем в программе переселения, где она работала, и который всегда предлагал свою доброту – возможно, даже больше, - которую она игнорировала. Ее уловка была бы плохой уловкой. И поэтому они вернули Питера обратно. Вернула его с его улыбкой, пачкой презервативов и шоколадом, и ее решимость рухнула в первую же ночь, когда она поняла, зачем он пришел, и отдала это. Ее одежда воняла, висела на впалых плечах и была частью унижения, выпавшего на ее долю. Она была предательницей.

Она увидела хитрого маленького человечка, которого недооценивали и который играл в свои игры. Она вспомнила, как он ходил на работу в Темз-Хаус и обратно, переходил мост, его экономный шаг и всегда один и тот же поезд. И она вспомнила пирог со вкусом кофе и то, как она чистила ему очки, - и не смогла вызвать в себе никакой ненависти к нему. Увидела его на мосту и подумала, идет ли дождь, играет ли солнечный свет вокруг башни Миллбэнк или отблескивает на кирпичной стене архиепископского дворца. Она никогда не узнает, и никогда не будет прощена.

Она встала перед облупившимся зеркалом и заговорила с ним.

“ Простите, мистер Меррик. Я не могу повернуть время вспять, не так ли, часы? Я сожалею о том, кто я такой, о том, что я натворил. ... Немного поздно, но мне очень жаль”.

Над ним пронзительно закричала чайка. Джонас проигнорировал это.

Он чувствовал себя комфортно, шагая навстречу ветру и спускаясь по склону моста, а впереди виднелась стена архиепископского дворца.

Он убрал со своего стола, запер дверь в свою каморку и пересек почти пустую комнату, не обращая внимания на Эгги Бернс, которая склонилась над своим экраном. Эгги не делала "бегущих комментариев”, да Джонас и не ожидал от нее этого. Ее родственники были в Бате и наблюдали, как молодой вольнодумец с болезненной сдержанностью развлекает китайскую девушку, которая была аморальной, опытной и, вероятно, хорошей компанией. Люди Эгги также находились в Уэст-Мидлендс, выслеживая агента-нелегала, мастера шпионажа, когда он возвращался домой после того, как положил на “безопасный” счет то, что украл у своего работодателя. Отчет о ходе двух операций по наблюдению поступит на телефон Джонаса до полуночи: к тому времени его мобильный будет отключен, и Веру не разбудит, когда на прикроватном столике зазвонит телефон.

В тот вечер Джонсу все казалось хорошим, более чем удовлетворительным. В конце моста мужчина предлагал вечернюю газету, экземпляры которой трепетали на ветру на его прилавке. Более чем удовлетворительно, потому что длительная операция под руководством Джонаса подходила к концу и должна была завершиться на следующей неделе.

Он по привычке взглянул на заголовок в газете. Через неделю, когда важность операции достигнет коридоров предполагаемой власти – правительства, дипломатии, безопасности, разведки, – Йонас и Вера, а также Олаф в его клетке будут уже далеко на пути в Западную Страну, к стоянке для караванов на вершине нескольких довольно впечатляющих скал.

Побег из тюрьмы на севере страны.

Он полагал, что те, кто нанял его, и их коллеги в других ведомствах были бы уверены, что он принял к сведению четкое сообщение о том, что организацию, которую он знал как Министерство государственной безопасности, нельзя унижать, провоцировать или злить, что при любых сделках с этой мафиозной группой воров следует надевать перчатки из мягкой, как шелк, лайковой кожи.

Бандит на свободе, и общественность предупредили, чтобы она не рисковала приближаться.

У Джонаса было очень четкое представление о том, что возможно, что остается в установленных пределах: не будет ни арестов, ни явок в суд, ни дня, когда крупные чиновники могли бы съежиться . . .

Он на мгновение задержался у газетного киоска и прочитал первые два абзаца, обратив внимание на имя осужденного преступника, Рувена Спаркса, и, возможно, двинулся бы дальше по странице, если бы не нетерпеливый кашель. Джонас никогда не возвращался домой с вечерней газетой. Он мило улыбнулся, коснулся полей своей фетровой шляпы и продолжил свой путь к вокзалу Ватерлоо.

Все зависело от удачи. Джонас Меррик никогда не отказывался от удачи. Он питался этим, испытывая сильный страх, что однажды удача покинет его и он останется без средств к существованию. Он посмотрел на фотографию этого места, и оттуда пришла удача, обняла Джонаса. Это место находилось над Келлетом, деревней недалеко от города Карнфорт в северном Ланкашире. Если быть точным, то это была церковь, названная в честь святого Кутберта, а фундамент и первые сооружения были возведены там около девяти столетий назад. Атмосферное пространство со старыми надгробиями, искореженными поколениями штормов, и обильными пластиковыми цветами, и человек, приехавший с другого конца света, желающий найти тихий момент, чтобы постоять рядом с наследием своей семьи, могилами бабушки и дедушки по материнской линии. Он бы припарковал свою машину, огляделся и увидел, что за ним никто не наблюдает. Он бы вошел в ворота, ступил на нескошенную траву и отправился на поиски могил, вырытых 30-40 лет назад . ... Все они совершали ошибки, даже лучшие из них, и ошибки дорого им стоили. Газету на пассажирском сиденье следовало прикрыть или убрать. Он положил поверх него свой атташе-кейс, затем почувствовал холод ветра, поэтому вернулся за своим шарфом, лежавшим внутри кейса, и часть первой страницы осталась открытой. Это был месячной давности выпуск Beijing Ribao, а англизированное название было "Beijing Daily.

Затем Удача самозабвенно заигрывала с Джонасом Мерриком и захлопала ресницами. Мимо церкви на велосипеде проезжал вышедший на пенсию охранник завода BAE Systems в Уортоне, охраняемого предприятия, где производилось оружие нападения и защиты и где среди сотрудников, отвечавших за поддержание секретности компании, укоренилась подозрительность. Он припарковал свой велосипед у ворот и увидел одинокую фигуру в верхнем конце кладбища. Он заглянул в машину и увидел газету, не смог прочитать сценарий, но заметил знамя китайского государства вверху страницы и фотографию марширующей молодежи – и вспомнил брифинги в Уортоне– “нет ничего слишком малого, чтобы быть незначительным” и “возможно, это просто маленькая, но жизненно важная деталь, которая решает головоломку”. Он воспользовался своим телефоном, чтобы сфотографировать регистрацию транспортного средства, затем пошел домой, съел тарелку супа, глубоко вздохнул и позвонил в штаб полиции округа, попросил соединить с Отделением и сообщил о том, что видел. Оно ходило по кругу большую часть недели, затем было отправлено в Лондон, попало в отдел посуды и, наконец, нашло покупателя; оно попало на экран Джонаса Меррика ... Просто повезло.

Не то чтобы Джимми Болтон когда-нибудь узнал о масштабах своей ошибки, по крайней мере, если Джонас Меррик сможет отказать ему в этом удовольствии. Это был бы крупный улов, трофей. Он шел целеустремленно и испытывал чувство того совершенно блаженного возбуждения, которое охватывало его, когда приближалась развязка.

OceanofPDF.com

3

Поскольку Вера все еще не оделась, а его завтрак еще не съеден, Йонас вышел из парадной двери с ключами от фургона, собирался открыть ее – Олаф путался у него под ногами – и был встречен.

“ Доброе утро. Я думаю, есть хороший шанс, что дождь прекратится. Дербишир, его ближайший сосед. Дербишир продавал оранжереи и окна с пластиковыми рамами, и экономический спад или страх перед ним не нанесли ущерба его финансам. Обычно им было нечего сказать.

- Будем надеяться, что это так.

- Готовишь фургон к отъезду?

- Да, как раз вовремя.

“Что нам всем нужно, так это передышка . . Мы надеемся на остров Уайт”.

- По-моему, там очень мило.

Джонас улыбнулся. Этого заявления могло быть достаточно, чтобы Дербишир помчался обратно на кухню, чтобы сообщить о случившемся. Скажите остальным членам его семьи, что “несчастный старый хрыч” на самом деле был приятным и вежливым. Дербиширы, и семьи дальше, и те, кто живет в том же доме с тремя спальнями в стиле псевдотюдоровской эпохи на другой стороне улицы, знали бы Веру, которой стоило кивнуть и обменяться приветствиями, и все бы подумали, что она обладала большей силой духа, чем раннехристианская мученица, раз осталась замужем за Джонасом. Вера, выпив немного редкого второго шерри, использовала старую реплику на тему “Не знаю, как ты его терпишь, не развелась с ним много лет назад”, добавив: “Развод, никогда не рассматривала это, но убийство, да. Часто думал об этом и серьезно”, а потом бы захихикал. Ее считали покладистой, а его терпели. ... Их не приглашали в другие дома на кофе или другие напитки, и лишь изредка к нему обращались, и еще реже он чувствовал склонность улыбнуться или присоединиться. Погода была хорошей темой, обычно безопасной. Что было верно и для этой аллеи, где цветущие деревья вскоре продемонстрируют свое ежегодное весеннее цветение. Джонас здесь был в безопасности, и Вера, и Олаф.

Ходили слухи о том, что он вернулся домой после визита в Кентербери и ареста джихадиста с поврежденным лицом и вывихнутыми плечевыми суставами, а также о том, что споткнулся на лестнице на работе. И он вернулся ходячим раненым из больницы Святого Томаса, выписанный из машины скорой помощи после того, как его стащили с Ламбетского моста, и он чуть не утонул, и это было объяснено падением в лондонский канал. Присутствие вооруженной полиции в его доме в течение двух дней было объяснено ошибочной идентификацией личности и бюрократической ошибкой. В последний раз, когда он возвращался в Рейнс-парк с изменившимися чертами лица и неуверенным и болезненным шагом, он, очевидно, упал на неровной дорожке, исследуя доисторическое место в северном Уэльсе. Тот факт, что эти измышления были приняты, объяснялся убеждением Дербиширцев и других соседей в том, что “печальное старое создание” занималось какой-то работой на государственной службе, продвигая перо. Они бы не знали ни о медалях, спрятанных в ящике для трусиков Веры. Не поняли бы значения того, что он сделал на Фарфоровом столе, ни о ловушке Фукидида. Также никто не смог бы понять причину, по которой в то утро Джонас, казалось, с улыбкой отреагировал на замечание о возможности хорошей погоды в выходные. Итак, урагана не ожидалось – и он сел в свой фургон. Смог позволить себе улыбнуться, и Олаф последовал за ним.

Хен знал о ловушке Фукидида.

Вера тоже знала и могла бы рассказать ему главу и стих о Пелопоннесской войне между Афинами и Спартой, которая продолжалась более 73 лет, и о том, что военный историк написал 25 веков назад. Говоря современным языком, “могущественный молодой олень нападает на старика и ищет выгоды от того, чтобы убрать его со сцены, узурпировать его власть и добраться до его задниц. Сегодня в мире оленей идет война – или война на реальной сцене. . Это то, над чем вы работаете? ” Она не ожидала ответа и не получила его.

“Ловушка”, та, что касалась Джонаса в его работе “тупик”, включала в себя мощь Китайской Народной Республики и скалистый утес, торчащий на противоположной стороне Тайваньского пролива, а также все более утомляющий военный статус Соединенных Штатов Америки. Пьянящий напиток, диета для аналитиков более возвышенная, чем та, с которой имели дело в кабинете Джонаса Меррика. Что касается войны и силы, то речь шла также о картине на стене его офиса, на которой были изображены грязный пляж, эспланада и семь фигур, идущих, сидящих или слоняющихся без дела . . . Джонас беспокоился о людях на этой фотографии, беспокоился о них почти каждый день и каждую ночь . . . Это был тот тип работы, который завел его в тупик. И в тупике с ним были офицер китайской разведки Джимми Болтон, живущий в Великобритании нелегально, и Мэри Лу, которая была главным оружием в тактике шпионской войны MICE и пошла на “компромисс", и смышленый мальчик по имени Квентин, который, вероятно, был слишком умен для своего же блага, и на экранах компьютеров были страницы, сотни страниц, посвященных “отрицательной среде”, и . ... Кот обнюхивал фургон, и Джонас начал открывать дверцы шкафа, чтобы дать Олафу полную свободу действий в его собственной миссии по поиску и уничтожению.

Джонас хотел проверить серую водопроводную трубу. Это должно было стать началом его дня. Затем телефонные звонки . ... Он входил и выходил из мира, где существовала чрезвычайная опасность, но в основном он посылал туда других, а не ходил сам, хороших, храбрых и, вероятно, напуганных мужчин и женщин. Он находился в безопасности в пригородном районе Рейнс-парк и пять дней в неделю в той части Лондона, которая тщательно охранялась. Он чувствовал себя в безопасности и не знал причины, по которой ему не следовало бы этого делать.

Рувен Спаркс лежал на полу другого фургона. Была “печальная статистика”, фраза, использованная его адвокатом, когда он перечеркивал все надежды на мягкий приговор, когда судья решался смягчить боль. Сейчас ему 31 год, и с момента своего восемнадцатилетия он провел в заключении все, кроме 30 месяцев своей жизни.

Время, проведенное им в тюрьмах и изоляторах для малолетних преступников, сделало его злым, ожесточенным, плохо образованным и непригодным, но не избавило от врожденной хитрости, подозрительности и тактики выживания. Для Рувена Спаркса это было, в первую очередь, делом его самого, а во–вторых , никто, кроме него самого, не имел для него значения.

Отсутствие мышечного тонуса у него и расширенные легкие означали, что он задыхался, когда от него ожидали, что он побежит - когда они достигли другого комплекса высотных башен. Велосипед, на котором он ехал на заднем сиденье, затормозил и разбросал гравий на парковке, где дети курили или пинали мяч. Его схватили, по человеку за каждую руку, один сзади, а другой бежал впереди, сжимая что-то под анораком, с чумной маской на нижней части лица. Дыхание вырывалось из губ Рувима, воздух недостаточно глубоко проникал в легкие, и он понял . . . не время показывать, что он немного больше, чем гребаный пассажир. Он чуть не разрыдался, чтобы наполнить легкие, вспомнив всех тех парней в тюрьме, которые каждый час занимались в спортзале или бегали по кругу во дворах. Они углубились в лабиринт узких переулков, и Рувиму не разрешалось замедлять их продвижение, и дважды он видел камеры, прикрытые черными пластиковыми мешками. Женщина направлялась к ним в метро между двумя зданиями, толкая перед собой коляску и отягощенная покупками, и он знал, каков будет результат. Ведущий парень не замедлил шага и не сбавил скорости, а врезался в нее. Коляска опрокинулась, а Рувим продолжал бежать, и с парнями на руках вокруг нее не было места, и они врезались в ее сумки с покупками. Она кричала, как и ее ребенок, и у пары пенсионеров в дальнем конце туннеля хватило ума отступить. Может, Рувим и не был в хорошей физической форме, но он не был глупым. Возможно, он и хрипел, но его разум оставался ясным.

Пол фургона был просто ублюдочным. Он подпрыгивал на металлических ребрах. Когда они быстро входили в повороты, он скользил, и его плечи и бедра ударялись о борта. Когда они тормозили, его прижимало к переборке, отделяющей его от парней впереди.

У него было представление о том, на что он неожиданно вызвался добровольно. В деле, которое ему предстояло, не было ничего дилетантского. Не было ничего такого, что не было бы запланировано с того момента, как протаранили тюремный фургон, с того момента, как пролился бензин . ... Он не сомневался, что щелкнула бы зажигалка, зажегся огонек, если бы им отказали в доступе к заднему входу в вагон, к камерам заключенных по обе стороны прохода. Рувим считал, что скрытое насилие не является предметом обсуждения. Но одна ошибка бросалась в глаза – они не знали, что взяли не того человека, что это был не Ксавье Говьер, который катался по полу фургона. Он бы им сказал? Он бы трахнулся . . . Ничего им не говори, закрой рот. Он понимал, что эти люди были всего лишь курьерами. От Говьера не требовалось бы ничего мелкого, если бы детали включали даже блокировку камер в жилом комплексе. В мире Реувена Спаркса детали имели первостепенное значение. Но в течение 30 месяцев, пока он был на улице, замышляя заговоры, планируя, зависая в дверных проемах и наблюдая, выслеживая тех, за причинение вреда кому ему платили, он был бок о бок с людьми, которые не смогли “позаботиться о деталях”. Они жаловались на неудачу, как будто это была карточная игра, и ее нельзя было предсказать. Они потерпели неудачу и оказались в тюрьме, потому что упустили некоторые из мелких дел генерального директора. Что касается него, то он был убит по отпечатку пальца, по балаклаве, щекотавшей его гребаный нос и снимавшей ее с лица, и не видел камеры - и не узнал “дилера”, который был полицейским под прикрытием. Сказал бы он им, что весь их день, и вечер, и всю ночь были потрачены впустую – “Извините, ребята, но вы взяли не того ублюдка”. Возможно, им понадобится немного больше бензина, и у одного из них может оказаться зажигалка.

Они съехали с дороги и, подпрыгивая на неровностях, наконец остановились. Он потерял всякое чувство времени. Из задней части фургона донеслись тихие голоса, и двери открылись. Шел дождь. Один из парней воспользовался своим телефоном, чтобы осветить дорогу. Они зашли за кусты, встали в очередь и помочились. Ему вручили пластиковую бутылку воды и сэндвич в обертке, затем сопроводили обратно к фургону. Они подтолкнули его, чтобы поднять и вернуть внутрь, и все его конечности болели от ударов об пол. Ничего не сказал. Он был всего лишь товаром. Они выехали задним ходом на дорогу и уехали , а темнота окутала его на заднем сиденье пустого фургона . ... таким же пустым, каким была бы его камера, что заставило его рассмеяться, пронзительно, так, как он смеялся всегда. Сотрудники вошли бы в его камеру, сняли бы все с полок и рассовали по мусорным мешкам. Там должны были быть записи судебных процессов в папке для ринга, и его запасная одежда, и кроссовки, и две фотографии в рамках, и немного фруктов, и то, что осталось от плитки шоколада, и еще кое–что из марокканских продуктов у него под матрасом - сам он ими не пользовался, но на лестничной площадке они были хорошей валютой. Должно было пройти все время приземления, прежде чем крыло затихло на ночь. Как Рувим Спаркс выбыл из строя. Как у Рувена Спаркса хватило власти и денег, чтобы его вытащили из фургона. О том, что Рувим Спаркс, в котором не было ничего особенного, на самом деле был влиятельным и талантливым парнем, человеком, который был желанным и стоил того, чтобы его желать. Все они недооценили Реувена Спаркса, недооценив его цену.

Он слышал шум бури. Когда они попадали в выбоины, это говорило ему, что они съехали с главной дороги, затем раздавался плеск шин, проезжающих по лужам. Впереди у них играла тихая музыка, и они редко разговаривали, а когда он слышал их, то не понимал ни слова. Потом он услышал крики чаек. . . и почувствовал запах моря.

Он знал о чайках и запахе моря с тех пор, как мама и папа взяли его с собой на пляж в конце Виррала недалеко от Биркенхеда, и с тех пор, как он отправился на пески близ Формби. На фотографиях в его камере были его мама и папа, а также его брат Исаак, которого застрелили два года назад. Рувим в это время находился внутри. То, что они называли “войной за территорию”, спором о территории. Когда он вышел, Рувим вооружился, поцеловал маму, высадил папу у паба и отправился на охоту за теми, кто отнял жизнь у его брата . ... За исключением того, что это были вооруженные копы, которые протаранили его машину, остановили его. Его ослепили фары, он чуть не описался, кричал, где должны быть его руки, на него были нацелены стволы . ... небольшое разочарование после того, как он ушел, дав обещание своему покойному брату.

Там была небольшая гавань, и рассвет приближался, но не совсем, и его подтолкнули по скрипучему понтону, и он успел сделать пару шагов вниз, на стартовую палубу. Это был его вечер и его ночь.

Уже рассвело, и ни впереди, ни позади не видно земли, дует ветер и набегает волна . ... Его вырвало дважды, и его вырвало бы еще, если бы он не съел только один бутерброд и не умудрился выбросить его за борт . ... С ним были новые люди, и он понятия не имел, куда они его везут. Один остался за рулем, но двое других непрерывно наблюдали за ним. Эвен наблюдал за ним через открытую дверь, когда он жестом показал, что хочет отлить. Когда они разговаривали, это было тихо, по-английски и только друг с другом. Во второй и третий раз, когда ему захотелось отлить, он отошел в сторону и посмотрел вниз, на бушующее море, расстегнул молнию, и ветер унес ее прочь.

Рувим Спаркс решил, что теперь о нем будут говорить все, кто касался его приземления и его крыла, и это ему понравилось. Рассчитывал также, что он сможет расплатиться, выполнить требуемую от него работу в обмен на свою свободу.

Бекон, яйца и грибы обжаривались на сковороде, а заброшенный дом на побережье, к северу от Зебрюгге, наполнялся запахами готовящейся еды и звенел музыкой радиостанции Classic 21. Пушка приготовила, нашла фартук и накрыла на стол, а также убрала коробки из-под вчерашней пиццы и раздавленные банки. Дэнил выгрузил все из фургона и разложил все декорации в прихожей, где любой посетитель, любой обыватель мог их увидеть, если бы подошел к двери, чтобы узнать, кто переехал в дом в конце переулка, выходящего через дюны и кустарник в сторону открытого моря. Аркади находился на верхнем этаже и приготовил комнату для своего посетителя: односпальную железную кровать, спальный мешок, отрезок металлической трубы и заряд взрывчатки из смеси гексогена, а также необходимые мелкие детали для крепления магнита и механизма переключения наклона. На столе лежал нож с коротким лезвием, а к стене была приколота нечеткая фотография мужчины, переходящего мост в плаще и шляпе с полями, с портфелем в руках. Каждому из них казалось, что этот план был безупречен, и поэтому трое “эстонских художников-декораторов” прекрасно позавтракали, а затем отправились дальше по побережью и стали наблюдать, как небольшой катер выгружает свой груз.

Вера вынесла беспроводной пылесос из дома и отнесла его в фургон.

Она нарушила ход его мыслей. В его голове снова засела тема ”удачи". Это была удача, которая привела бывшего охранника, проезжавшего на велосипеде мимо церковного двора в Ланкашире, заметить машину и газету на китайском языке, ненадлежащим образом спрятанную на сиденье. Возможно, он прошел единственный в своей карьере хороший инструктаж об опасностях спонсируемого китаем шпионажа, возможно, почувствовал, что Красная Опасность таится за каждой автобусной остановкой и телефонной будкой, и позвонил туда, и удача возросла, когда стенограмма его отчета была отправлена Джонасу. Из газеты и регистрационного удостоверения автомобиля стало известно о личности Джимми Болтона, сотрудника Министерства государственной безопасности, который был вне поля зрения ЦРУ и ФБР, МИ-6 и МИ-5 и до сих пор остается вне поля зрения, потому что Джонас Меррик делился информацией только при необходимости. Генеральный директор машиностроительного предприятия среднего размера в Вест-Кантри позвонил и сообщил о своих опасениях, вызванных тем, что девственный и блестящий молодой вольнодумец, белая надежда на будущее компании, внезапно, что удивительно, “завлек”, выражаясь используемым языком, чрезмерно хорошенькую китаянку. Оно могло бы попасть в Отдел Фарфора и быть перегружено более насущными деталями для расследования, но снова попало к Джонасу Меррику. Мальчик теперь находился под пристальным наблюдением, а у девочки были имя и адрес, и она несколько раз посещала – Слава Отцу, Сыну и Святому Духу – того самого Джимми Болтона, который был добропорядочным гражданином деревни недалеко от Лимингтон-Спа. Всем удачи.

Вера заполнила дверной проем. Ему не хотелось прерывать ход своих мыслей, но он взял у нее чистящее средство.

По мнению Джонаса, удача несла с собой бремя. В Темз-Хаусе, среди тех немногих, кто его знал, у него была репутация человека “уверенного в себе”. В наличие удачи никто никогда не верил. Он преуспел, следовательно, должен быть наделен талантом, превосходящим таланты других. От него ожидали победы, и зависть накапливалась. Без благословения судьбы Джонас Меррик считал себя простым клерком, младшим аналитиком, подмастерьем. Но теперь, как от какого-нибудь проклятого фокусника, от него ожидали, что он будет продолжать вытаскивать кроликов из цилиндра. Давление и стрессы начали давить на него, но он не знал другого выхода и, по правде говоря, не хотел его.

Он включил пылесос. Кот убежал.

Спросила Вера с ноткой беспокойства в голосе: “Это произойдет, не так ли?”

- Я сказал, что так и будет, - с оттенком вызова сказал Джонас. Мы отправляемся в пятницу днем.

- И никакой работы?

“Это праздник, перерыв, и работа останется позади”.

- Обещание?

“Никакой работы с нами не будет. Работа на этой неделе будет завершена”.

“ И я не должен требовать, чтобы ты вел себя ‘разумно’? Это входит в обещание?

“ Очень разумно. Четыре ночи на утесе в пределах видимости Канала, хорошая прогулка и. . .”

- Обещание?

Он мог бы ответить, но она воспользовалась моментом, чтобы указать на гнездо паутины в углу.

Карьеры были разрушены “отсутствием” предупреждающих знаков, поданных террористом на концерте в Манчестере, и других, менее заметных. Его коллеги, не то чтобы Джонас с ними дружил, сказали бы, будь они “чистыми": “Если бы не милость Божья, я бы ушел”, а время бежало, часы тикали, и красные линии были бы соблюдены – потому что удача любила его . ... он надеялся.

- Спасибо тебе, Джонас.

Он снова улыбнулся, почувствовав себя от этого лучше. Немного весеннего солнца залило салон фургона. Почувствовал, как вокруг него теплеет чувство безопасности, а также, смутно, прилив адреналина от приближающегося хорошего исхода.

Квентин знал, каково это будет для его родителей.

Его отец преподавал в общеобразовательной школе (“хорошие достижения, но без амбиций”), а мать работала в библиотеках, которые поддерживали программы обучения взрослых. Теперь, в возрасте 25 лет, Кью окончательно бросил их. Они жили в неприхотливом современном двухквартирном доме в сообществе, которое знавало лучшие времена, когда угольные пласты Сомерсета, расположенные в дюжине миль к югу от Бата, стоило эксплуатировать. Они бы оба легко представили себе это, проходя мимо двери его старой комнаты несколько раз в первые часы дня, и открыли бы дверь, отметив прохладу в комнате, убедившись, что ничто не сдвинулось с места, ничто не было потревожено, и сохранили бы это как своего рода святыню. Прошло четырнадцать месяцев с тех пор, как он покинул дом, бросил их и медленную ежедневную поездку на автобусе за город. Конечно, во время учебы в Оксфордском университете, колледже Иисуса, он был более свободным агентом, мог сам планировать свой день, свое питание, своих друзей . . . Проблема Кью заключалась в том, что друзья, особые или случайные, казалось, ускользали от него. Перед тем как снять собственную комнату в Бате, Кью слышал, как его мать сказала отцу, что убедило его съехать. Она сказала: “Я знаю, что его считают академическим гением, но это не может скрыть его незрелость, эмоционально он все еще ребенок”, а неделю спустя: “Знаю, мне не следовало этого делать, но я рылась в его ящиках в поисках каких–нибудь признаков дружбы из Оксфорда, где он работает - девочки или мальчика, я не разбираюсь – и ничего. Я думаю, что он живет в социальном вакууме, и университет ничуть его не изменил”.

Он ушел, собрал сумку, оставил записку, отправил несколько сообщений в первую неделю и теперь возвращался каждое четвертое воскресенье на обед, принося с собой гору белья. Они не понимали его работы – очень немногие понимали. Он предположил, что его классифицировали как инженера-электронщика. У него была диплом с отличием первого класса, подтверждающий то, что его мать думала о его таланте, он не остался в аспирантуре, но подвергся охоте за головами - его устроили профессор, который обучал его, и человек по имени Лайонел, который управлял компанией в Бате. Все готово и вытерто . . .

Он лежал на своей узкой кровати, ничего не ел, был полуодет и вспоминал.

Для Кью это было путешествие открытий. Раньше у него не было девушки. Ни в школе, ни у Иисуса, ни в общине, которую он называл домом, где длинные ряды домов с террасами на бывших шахтах тянулись вдали под плохо ухоженными кучами шлака. Он был застенчив, почти согнулся под тяжестью того, что считал неадекватностью, и в качестве компенсации углубился в свою работу. Привык видеть других мальчиков под руку с девочками и целующимися и. . . с ним такого не случалось. Пока . . .

Ему объяснили его работу в Alpha Engineering, но только после того, как он нацарапал свою подпись на единственном листе бумаги, озаглавленном Закон о государственной тайне, и ему объяснили несколько самых основных фактов из этой жизни. Его работа будет засекречена. То, что делала компания, было в защиту государства. Подробности исследований и инновационных программ никогда не должны разглашаться семье, друзьям или, что более важно, незнакомым людям. Ему сказали, какие могут быть подходы, что могут быть предприняты попытки вынудить его выдать секреты. Кью казалось ребячеством, что он может стать жертвой подхода, использующего либо Деньги, либо Идеологию – нелепо представлять, что он увлечен фашизмом, коммунизмом или экстремизмом, либо Компромиссом или Эгоизмом. Он мог бы хихикнуть, когда ему представили список, но лица Лайонела и сотрудника службы безопасности компании были серьезными. Он ушел на работу. Его задача заключалась в том, чтобы мыслить “вне цикла”, не обращать внимания на дедлайны и временные рамки, но погрузиться в проблемы отказа GPS, и ему сказали, что молодые звезды выбранной им области, в Великобритании и Штатах, следуют тем же курсом. То, что он сделал, на самом деле было довольно интересным, и концепция поглотила его. Пока . . .

Он шел по улице рядом со своей арендованной комнатой. Его мысли были далеко, в мире постановки помех и противодействия им, программирования боеголовки и . ... он налетел на нее. Легкий визг, и из разорванного пластикового пакета посыпались покупки, а он моргал, пытаясь понять, что произошло. На тротуаре лежала девушка. Хрупкого телосложения, она гримасничала, словно от боли, в ее миндалевидных глазах стояли слезы. Он не видел ее перед собой, был уверен, что тротуар был пуст, и размышлял о возможностях наземных передающих станций, десятков таких станций – он опустился на колени рядом с ней, когда она пыталась сдержать слезы, и пробормотал извинения. Какая-то женщина остановилась и спросила девочку, не ушиблась ли она, и, слегка покачав головой, она сказала приятным тихим голоском, что “всего лишь потрясена” и “все будет в порядке”, и женщина пошла дальше.

Девушка протянула руку и позволила Кью взять ее за руку и поднять на ноги. Вместе они собрали вещи из ее сумки. Он снова извинился, превратив это в нечто вроде ужина, но был вознагражден такой теплой улыбкой и покачиванием головой, как будто инцидент был исчерпан. Удобно, что поблизости была небольшая кофейня, органическая. Она предложила, чтобы он купил ей кофе. Они пробыли в магазине больше часа. Выпито две чашки кофе, съедено по кексу . ... Он был Квентином, но все звали его Кью ... Она была Мэри Лу, китайского происхождения и потрясающе привлекательной, и она слушала, что он говорил, и улыбалась, когда он улыбался, ухмылялся, когда он ухмылялся, притворялась трезвой и серьезной, когда он жаловался на цены на жилье в городе. Она не объяснила, что привело ее в Бат. Но она сказала, что, возможно, вернется в следующую пятницу, и было бы неплохо поговорить с ним и улучшить свой английский.

У него в паху и на верхней части бедер, там, где только что была ее рука, горел огонь. Они доехали на ее маленькой машине до деревни на берегу реки, затем прошли по тропинке, проходя мимо случайных угрюмых рыболовов, нашли скамейку и с наступлением темноты прижались друг к другу, спасаясь от вечерней прохлады. Он подумал, что она, вероятно, борется с религиозным воспитанием и строгими родителями, но ограничения ослабли из-за ее нежности к нему, или чего-то большего. Прошлым вечером она положила руку ему на бедро. Ни одна девушка никогда этого не делала. Он помнил, каково это было. Она прошептала ему на ухо и рассказала, что они будут делать в следующие выходные и где они должны это сделать – и она все устроит, - и засунула свой язык ему в рот, прижалась к его зубам, и ее вкус показался Кью необыкновенным. Но в тот пятничный вечер, несмотря на то, что она пообещала через неделю, она вела себя со своей обычной скромностью. Она отвезла его обратно на его улицу, снова поцеловала и рассказала о поведении, которого требовали от нее родители. Он не спрашивал, а она не сказала, где они были и чем занимались. Он лежал на кровати и вспоминал прикосновение ее руки и вкус ее языка . . .

Выходные для Мэри Лу всегда были напряженными.

Субботнее утро она обычно проводила в отеле с лужайками и садами за пределами Суиндона.

Он был преподавателем в военном колледже. Он привез с собой собаку-лабрадора, и, по ее словам, он сказал своей жене, что ему нравится гулять с коллегами по субботам утром, и все они воспользовались возможностью потренировать своих собак. Иногда, если было слишком жарко, чтобы запереть собаку в машине, лектор доплачивал, и ему разрешалось привести ее в спальню, которую он забронировал на весь день. Она пробудет там всего два часа, затем примет душ, оденется, улыбнется, поцелует его в щеку и убедится, что флешка, которую он передал ей, в целости и сохранности лежит в ее сумочке. Это было простое финансовое соглашение: он платил за номер, она платила ему за карту памяти, и на ее телефоне оставалась запись денег, комнаты и его обнаженного, распростертого на кровати. Хорошая договоренность для Мэри Лу, потому что ей всегда удавалось спрятать часть банкнот, предназначенных для него, в недра своего собственного кошелька. Он не был требовательным, на самом деле почти извиняющимся, и хотел держать ее в своих объятиях, прижимая ее голову к своей груди, и ее рука двигалась бы по его животу, и ее ногти оставляли бы маленькие следы на его коже. Она не доверяла никому из своих клиентов, покупательниц, идиотов, соблюдать необходимость избегать заболеваний, передающихся половым путем, поэтому сама раздобыла презервативы.

Вечером она вернулась из Бата в свою квартиру, за которую заплатил Джимми Болтон. Скромное платье, которое она надела накануне вечером, вернулось в ее гардероб. Для лектора она надела узкие джинсы, которые потребовалась бы его помощь, чтобы снять, и топ с небольшим количеством пуговиц, и все они были низко посажены, и дорогое нижнее белье, за которое также заплатил Джимми. Она была дома к обеду, потом шла к Джимми, отдавала ему флешку, ей говорили, что она “хорошая девочка”, щипали ее за попку, и она дулась на него . ... У них не было никаких отношений, у нее и Джимми, кроме того, что он трахал ее, она была трахнута им, и это было пределом его чувств к ней, а у нее - к нему. У него был зуд, его беда, и этот зуд, по ее мнению, проявлялся слишком часто для его же блага. А она сама? Она была хорошей девочкой и делала то, что было необходимо, и ее сбережения росли. Он был оформлен на ее имя, властям об этом не было объявлено, и однажды – когда–нибудь – этого яйца хватит, чтобы купить небольшой пляжный бар: она подумала, что Алгарве мог бы стать подходящим местом, но это будет не сегодня и не завтра, а когда-нибудь.

Пес уставился на нее. Всегда проблема, когда светит солнце. На парковке отеля не было тени, и животное занесли внутрь, напоили водой в ванной и велели сесть или лечь. Собака наблюдала за ней более внимательно, когда она сидела верхом на лекторе . . . Он был робким человеком, и Мэри Лу считала его грустным. Шанс для него отойти, разорвать связь, был давно упущен. Существовало достаточно улик, чтобы разрушить его и его брак и посадить в тюрьму – возможно, собака знала.

Она была с Джимми двенадцать лет, все время, пока он находился в Великобритании. Она считала, что деньги, которые ей платили, и то, что она могла положить в свой кошелек, делали ее вознаграждение более чем адекватным. Они были своего рода командой, и это продолжалось бы до тех пор, пока на ее лице не появились морщины, талия оставалась узкой, и она не чувствовала необходимости заводить любовника вместо клиента.

Мэри Лу попыталась поторопить лектора и почувствовала, что собака становится все более беспокойной. Она улыбнулась, и снова поцеловала, и задвигалась быстрее, и издала фальшивые звуки удовольствия.

Субботним утром Джимми Болтон обычно занимался своими административными делами. Это включало в себя заботу о себе, выполнение того, что было лучше для него самого. В основном он был озабочен своими расходами . ... Хотя он работал уважаемой “глубоководной рыбой” в Министерстве государственной безопасности, от него по-прежнему требовали заполнять формы, в которых под общими заголовками перечислялось, на что он потратил их деньги. Если бы он потребовал, предложил, настоял на увеличении выплат, то от него потребовалось бы объяснить необходимость в них, но только бегло. Он находился в передней комнате дома. Шторы, разумеется, были отдернуты. Он сидел за письменным столом, который стоял боком к задней стене, лицом к двери. Окно было справа от него, и если бы он поднял голову, оторвался от калькулятора и выглянул наружу, Джимми Болтон увидел бы свой палисадник, который еще не расцвел после зимы, подстриженную живую изгородь, а затем дорогу . . .

Джимми был жадным. Он считал, что имеет на это право из-за успеха своего предприятия. Мэр, судя по его финансовым отчетам, заслуживал большего вознаграждения: дополнительная десятая часть стипендии была бы включена в его бюджетные потребности . ... Не то чтобы мэр это заметил, потому что вознаграждение этому идиоту уже было урезано, и угроза разоблачения не нуждалась в усилении . ... Мужчина висел на том, что почтальон назвал бы “коротенькими и кудрявыми’. По мнению Министерства, требовалось больше средств для лектора, для техника, для тех, чьи имена пока не названы и кого он “преследует”, а также для немедленного и существенного увеличения финансирования, необходимого для добычи значительного улова в следующие выходные. Его калькулятор выдавал полоски цифр, и они отправлялись прямиком в зашифрованный документ на его ноутбуке, затем в измельчитель, а когда он заканчивал, полоски бумаги толщиной с вафлю сжигались.

Он закурил еще одну сигарету, осознав, что его кружка с кофе почти пуста, а тот, что остался, был холодным. Он встал, потянулся, затянулся сигаретой и подавил кашель, потому что у него болела грудь, зевнул и представил Мэри Лу за работой, поморщился, посмотрел в окно и увидел девушку.

Вся в черном. Она остановилась у его ворот и смотрела на его собственность, и он увидел ее волосы. Одна половина ее волос была черной, другая - алой, заплетенной в косу, которая свисала через плечо.

Она увидела его и подняла руку так, что большая сумка на ее плече подпрыгнула на бедре от этого движения. Она уставилась на него, могла бы разглядеть его очертания сквозь внутреннюю сетчатую занавеску, которая должна была обеспечивать уединение, если бы не включенная лампа на его столе. Он увидел, как ее пальцы дрогнули в легком приветственном жесте, она тепло улыбнулась ему и, помахав рукой, неторопливо удалилась.

Джимми Болтон, словно повинуясь инстинкту, нажал несколько клавиш на своем ноутбуке и закрыл крышку. На его лбу появилась легкая морщинка . ... Он не видел ее раньше. Она слонялась без дела возле его дома и увидела, как он поднял голову, помахала ему рукой и, казалось, улыбнулась, а потом ушла. Он пересек холл, снял цепочку и отпер входную дверь, затем вышел на улицу, чувствуя, как свежий воздух овевает его лицо, а на щеках собирается влага. Он подошел к воротам и посмотрел на дорогу. Он увидел припаркованные машины, а на дальней стороне парочка разгружала свои покупки и весело помахала ему рукой. Увидел детей в теннисной форме, бегущих к нему, направляясь к общественным кортам. Фургон доставки двигался рядом, выискивая адрес. Он осмотрел дорогу, но не смог ее увидеть . ... Джимми Болтон всегда чувствовал себя неуютно, сталкиваясь с неизвестным, непривычным. Он не мог видеть ее, но она увидела его сквозь сетчатую занавеску, помахала рукой и улыбнулась. Он вернулся в дом, сварил еще одну кружку кофе и попытался забыть о том, что увидел, но обнаружил, что это трудно, и забеспокоился. Позже он допускал ошибки в бухгалтерском учете, что его раздражало.

Стук в дверь Фрэнка известил ее о том, что принесли обед. Ни тепла, ни улыбки ни от Василия, ни от Марты. Оба стояли в коридоре перед ее комнатой, поднос стоял на полу, и они легко удержали бы ее, если бы она бросилась на них, попыталась прорваться сквозь них – спуститься по лестнице, пересечь коридор, затем открыть входную дверь, затем перейти дорогу и повернуть направо или налево, а затем . . .

Фрэнк послушно покачала головой.

Женщина вытянула ногу. На мгновение ее туфля уперлась в край подноса, затем она толкнула его носком туфли внутрь двери.

Суп выплеснулся из миски. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями, подпрыгнул. Фрэнк отступил. Дверь закрылась, и она услышала, как поворачивается ключ. Она посмотрела на поднос, попыталась проявить неповиновение, за исключением того, что свидетелей не было, затем вернулась к кровати и села на свою сторону. Она не прибрала все аккуратно, но откинула простыни и два одеяла и оставила их смятыми, все еще теплыми . . .

Она предположила, что к этому времени он уже будет на пути домой: работа выполнена, кошелек набит иностранной валютой, и он, возможно, получит чертову медаль за свои усилия, за свой пот. Это было бы не За Храбрость, не За Доблесть и вряд ли за Усердие. Вероятно, это была бы награда Федерального бюро безопасности за отличие в специальных операциях; он показал бы ее своей семье и бывшим коллегам, и они поздравили бы его и подняли тост, и вопрос задали бы все без исключения, включая его жену: “Хорошо ли она трахалась?” И все бы рассмеялись.

Что сделано , то сделано . . .

Он лежит на ней, тяжело дыша, в плохом состоянии, а она цепляется за него.

Его вопрос. - Кто это был, милая?

Ее ответ. “Человек, который взошел на Крест”.

Слова, шипящие сквозь зубы: “Следователь? Тот, кто раскрыл твое прикрытие?”

И ее собственные легкие вздохи, и она вздохнула: “Он сломал меня, подстроил это, организовал это”.

- Убивали ли мальчиков в Дании?

“ Да, он. Все это.

- Имя, моя дорогая. Как его зовут?

Комок застрял у нее в горле, затем она прошептала. “ Меррик. Джонас Меррик. Из Темз-хауса, через реку.

- В каком отделе? В каком отделе?

“ Не знаю. . . Да, вот так, пожалуйста, – не знаю. Ранним утром, снова ночью, пересекает мост – Пожалуйста, вот так, пусть это длится вечно, пожалуйста”.

- А как он выглядит? - спросил я.

“ Маленький, толстый. Носит то, что мы называем фетровой шляпой. Твидовый пиджак, плащ с поясом. Клетчатая рубашка, и всегда галстук, и очки – продолжайте, и продолжайте, и продолжайте – и портфель, который прикован цепочкой к его запястью, и . . .”

Он скатился с нее. Он даже не потрудился обернуть полотенце вокруг талии или натянуть брюки, даже не снял презерватив, но зажег сигарету, дважды сильно затянулся и передал ей. Затем скрылся за ширмой в ванной. Он не говорил ни по-русски, ни по-английски, она предположила, что это был сербохорватский. Две минуты, и подробности повторились. Затем он снова оказался рядом с ней, взял у нее сигарету и яростно затянулся, и его лицо сияло торжеством . ... Он снова грубо вошел в нее, и от всякой нежности не осталось и следа. Быстрее, и больнее, и ощущения, которых она раньше не испытывала, и слова, которые она произнесла, казалось, затуманились, стали более расплывчатыми, и их легче было забыть. Прежде чем он докурил, сигарета упала с блюдца на столике рядом с кроватью и прожгла дыру в хлопчатобумажном коврике на полу.

- Ты ведь заберешь меня с собой, правда?

Но Питер не ответил ей, только улыбнулся.

Чувство вины накатывало волнами. Она вспомнила все первые вопросы, которые ей задавали, и шикарную квартиру, где ее поселили, и свою уверенность в том, что ее обманули, и успешно. Ему казалось важным сохранить за собой его имя. Не могла бы сказать, чем она ему обязана, но была чем-тообязана ему, и теперь она подвела его. Она вспомнила, как это было, когда настроение резко менялось. Нетерпение нарастало быстро, и она получала пощечины, а иногда и удары кулаком в низ живота. Была неделя, когда ее отвезли в закрытом фургоне в тюрьму, поместили в камеру и не давали спать, а потом она справилась и сопротивлялась попыткам запугать ее: новая череда вопросов, непрерывных, о смертях на датском острове и имени организатора. Наконец–то, сейчас, здесь, в глуши, на окраине Вологды, они бросили ей большой козырь - подарили единственную короткую любовь в ее жизни. Одежда в беспорядке валялась на полу, трусики были едва сняты, и она назвалась Джонасом Мерриком. Пробормотала это, затем повторила, и ее дыхание стало хриплым. Она почти выкрикнула это, имя Джонаса Меррика ... И губы Питера, казалось, двигались в безжалостном ритме, и он отстранился от нее и мысленно повторил бы это имя, все, что она ему сказала, и пошел бы в туалет, расположенный в отгороженной части комнаты, и поговорил бы по мобильному телефону.

Она лежала в позе эмбриона и больше не могла себя защитить.

Дождь хлынул с реки, забарабанил в закрытое окно и струйками потек по грязному стеклу. Она назвала его по имени, описала его, рассказала им о том, как он добирался на работу и в конце дня возвращался домой. Казалось, я вижу, как его зарубили на тротуаре недалеко от верхней точки моста, как кровь стекает в канаву, как движение остановилось, а зеваки собираются и глазеют.

Суп остывал, хлеб подсыхал, и она лежала в постели до тех пор, пока вечерняя тьма не окутывала дом. Она не двигалась, раздавленная чувством отчаяния, и не знала, каким – чем угодно – мог быть ее ответ. Вспомнил нечто, похожее на застенчивость, когда она взяла у него очки и протерла их до блеска, и то удовольствие, которое он, казалось, выказал, когда она принесла ему торт, он считал себя достаточно умным, чтобы обмануть ее, и то, как она – в воде – спасла ему жизнь, оставив там, где его найдут. Смятение выбивало ее из колеи.

Они убьют его. Она будет архитектором всего этого.

Ожидая, когда его позовут на обед – всего лишь субботний сэндвич, – Джонас сидел на скамейке в фургоне, держа Олафа у себя на коленях, и слушал, как мужчина разговаривает по телефону, и слышал легкий княжеский акцент. Он полагал, что мужчина разговаривал с ним из того, что они называли Беседкой, вероятно, бунгало и, вероятно, с видом на пески, море и волны для серфинга. Полагал также, что этот человек, бывший главным офицером службы безопасности в первые дни информационной атаки Китая, считал Джонаса настоящим дураком за то, что тот остался на работе, когда мог бы уйти на пенсию, и сошел с беговой дорожки.

“... Пойми это, Джонас. Ни один человек в гоанбу не выживет в такой обстановке, бросив вызов своему начальнику. Они стреляют в вестника плохих новостей. Это лучший способ защитить себя от того, чтобы им говорили, что они неправы, некомпетентны или заблуждаются, или что они старые и немощные, и лучше всего продвигать любые виды маргаритки, произрастающие в стране Панд. Старая истина Народной Республики гласит: Люди не думают. Мышление ведет к пониманию. Понимание ведет к неприятностям. Вы говорите со мной о Тайване, о вторжении через сотню километров воды, и я обещаю вам, что любой офицер, любой дипломат, любой бюрократ, который встанет и скажет своим боссам, что это, возможно, не самая лучшая идея, может закончиться праздником еды для акул, потому что любая высадка морского десанта может пойти не так, по-крупному, он либо глуп, либо желает смерти. Они will вторгнутся, просто вопрос времени. Итак, Джонас, эта шпионская программа, сметающая с полок все, до чего они могут дотянуться, загружающая тележки до краев, а затем, конечно же, уклоняющаяся от выписки, нацелена на их День "Д". Она направлена на обеспечение надежной защиты, чтобы вторжение сработало. Должен работать, потому что если это не удастся, то пожизненный генеральный секретарь, если ему повезет, будет коротать свои дни в камере размером три на два метра. Или ему повезет меньше, и он будет застрелен насмерть, одной пулей в затылок. Это общество, которое не может смириться с кризисами, потому что они, скорее всего, высветят недостатки. Они хотят попасть на Тайвань без военного кризиса, и способ добиться этого - иметь все самое лучшее из военного. Новейшие технологии на рынке вооружений - это то, что им нужно. Они гонятся за этим. Я говорю тебе очень откровенно, мой друг, что мы ничего не добьемся, умиротворяя их. Придется дать им по носу . . . Проблема в том, что наши лорды и повелители не хотят этого слышать. Думаю, требование мягкое, а потом еще мягче. Это своего рода измена с моей стороны - просто высказывать такое мнение. Ударь их, Джонас, и я смиренно преклоню перед тобой колени, но я не собираюсь делать ставку на то, что мне придется это делать и испачкать колени в вельветовых штанах. Им должно быть отказано в раскрытии высокоуровневых, изощренных военных секретов. Но они используют женщин, деньги, сладкие речи и все методы принуждения, начиная со времен второй древнейшей профессии. Джонас, я старый человек, дай мне надежду. . В этих краях жил человек, которому слова сходили с рук. Я цитирую вам: Не будьте нежны в эту добрую ночь. Ярость, ярость против угасания света. Могу я попросить тебя, Джонас, ради этого старого ловца шпионов, этой части забытой истории, не ‘проявлять нежность’. Почувствуй ”ярость".

В дверях стояла Вера.

- Меня обвиняют во многих вещах, - тихо сказал Джонас в трубку, - но мягкость редко входит в их число.

Он повесил трубку, поднял Олафа с колен и вернулся в дом вместе с Верой на кухню, где его ждали бутерброд и чашка чая. Он думал, что его жизнь складывается хорошо, и думал, что она складывается лучше, чем хорошо, когда получил сообщение от девушки, описывающей свою прогулку по улице в деревне, и воспользовался возможностью помахать мишени, немного пошалить. Он сел в свое кресло за кухонным столом.

“Спасибо тебе, моя дорогая”, - сказал он. “Я с нетерпением жду следующих выходных. Это будет очень желанный перерыв в рутине ”.

OceanofPDF.com

4

Джонас уютно устроился в своем кресле. Это было место, где они ели, и где стоял телевизор, где у Веры была своя территория, и где кошке нравилось выбирать, на каких из их колен она будет сидеть. Джонас изучал свой телефон и нервничал.

Теперь все вошло в привычное русло. У него не было особых причин для беспокойства, и его вмешательство не требовалось на столь поздней стадии. Роман должен был завершиться за несколько часов до начала следующих выходных. Он не был ни спокоен, ни расслаблен, и кот махнул на него рукой. На экране телефона появилось хмурое изображение Олафа. Он жаждал новостей, поскольку операция подходила к завершению.

Конечно, за рекой от Темз-Хаус в здании "Сиксерс" были взводы “умных” мужчин и женщин, с потрясающе хорошими академическими степенями и аналитическим складом ума, которым ничего так не нравилось, как играть в игры на победу и поражение на шахматных досках, которые были их полями сражений. Он презирал их. Мир Джонаса Меррика был в целом более жестоким местом. Никаких игр с вознаграждением в виде апельсина в перерыве, а затем сменой концовок и последующим распитием пива с соперниками в клубе. У Джонаса не было университетского образования, за три десятилетия работы в Fivers он ни разу не проходил курсы повышения по службе, он игнорировал приглашения на собрания, где рассматривалась политика и прогресс . ... И он не был уверен, почему они все еще терпели его, почему этот придурок преданно прикрывал ему спину, почему Эгги Бернс сильно рисковал своей карьерой ради него, не получая взамен ничего, и почему маленькая Курица со смешными волосами и мозгом, из которого, по его мнению, были выморожены эмоции, попросила поработать с ним. На экране сохраненная мордочка кота и его широкие усы не шевелились.

Ожидание всегда было невыносимо тяжелым, и это было время, с которым он часто плохо справлялся.

Вера прочла его мысли. Обычно ей это удавалось. В какой-то степени поняла его. У нее было его обещание. “Время, Джонас, такого уровня глупости прошло. Я хочу гарантий на этот счет: нет, лучше, я требую гарантий. Ни дебатов, ни очередного списка слабых оправданий или лжи, это больше не повторится. Ты обещаешь?” Он дал это и имел в виду именно это - за исключением того, что раньше были обещания, данные с наилучшими намерениями, в результате чего его отправили домой на машине скорой помощи, или когда он упал в полукоматозном состоянии на заднее сиденье машины помощника прокурора и водитель Гарри помог ему войти в парадную дверь. Вера разложила на столе карту артиллерийской разведки. Она бы заметила его беспокойство. Она изучала его . ... Его гарантия, висячий замок на этом обещании, состоял в том, что он смирился с необходимостью остановки каравана, путешествия в Южный Девон. Он был бы далеко от любого возможного места действия, споров и полемики, вдали как от аплодисментов, так и от страдальческих воплей политиков, Шестерок и дипломатов. Это было бы больно. Это был бы такой же жестокий прием “холодной индейки”, какой, вероятно, предлагалась “жесткая любовь” кокаиновым наркоманам. Далеко, и, возможно, даже выключит телефон и залезет на землю на вершине утеса, и . . .

- Обещание должно что-то значить, Джонас.

“Я полагаю, что отношусь к этому достаточно серьезно, давая обещание”. Намек на раздражение.

- Тогда ты мог бы подкрепить свое обещание, отложив телефон и просмотрев эту карту вместе со мной.

Он не выключил телефон, а положил его на маленький приставной столик рядом со своим креслом, чтобы можно было наклониться вперед и показать ей карту.

“ Там много истории, Джонас. Я думаю, ты правильно выбрал.

- Я надеюсь на это.

- В эту бухту привезли Наполеона Бонапарта.

- Очень интересно.

“Во французской гавани, после Ватерлоо, его подняли на борт военного корабля, который направлялся в Торбей. Это было самое близкое место, которое он когда-либо подплывал к Британии, корабль стоял на якоре, и он смог бы увидеть Торки, Пейнтон и Бриксхэм. Должно быть, это вызвало настоящий переполох.

- Полагаю, этого было бы достаточно.

“ Ты дуешься, Джонас, из-за своего обещания мне? Что-нибудь произойдет в следующие выходные?

“ Пожалуй, я приготовлю чайник чая. Обещание, Вера, есть обещание.

Для чаепития было еще рано, но заварка помогла бы скоротать время, смягчила бы неопределенность по мере того, как события приближались к кульминации . ... все это находилось на другом уровне, чем этаж, на котором работал Джонас Меррик. Самое высокое лицо в стране, два столетия с лишним назад, обсуждало бы конечную судьбу автократа, деспота – а Джонас нацелился на сегодняшнего человека, генерального секретаря партии раболепствующих масс с промытыми мозгами, и лучшее, на что он мог надеяться, - это легонько пнуть его по голени, ничего такого, что могло бы искалечить, но что могло, просто могло вызвать вспышку раздражения и в лучшем случае заставить его усиленно моргать. Таково было намерение Джонаса.

- Благодарю вас.

“ Чашка хорошего чая - это то, что нам нужно. И до этого еще несколько дней. С нетерпением жду этого.

Что было ложью. . Он пошел наполнить чайник. Чувствовал себя в безопасности в своем доме, что скорее подпитывало то чувство неполноценности, которое не давало ему покоя.

- Меня зовут Рувен Спаркс. Я сделаю то, что тебе нужно.

Мама всегда говорила ему: “Помни свое имя, произноси его с гордостью”.

“Я не тот, за кем вы пришли, но вы не найдете причин для жалоб”.

Его отец всегда говорил ему: “Никогда и ни перед кем не отступай”.

- По правде говоря, тебе повезло, что у тебя есть я.

Задняя дверца машины была открыта для него, и он выбрался наружу, а трое мужчин ждали его на ступеньках приличного на вид дома. Это было богатое событиями путешествие, а последний этап был хаотичным и подтянул ягодицы . ... Быстро поднялась резкая зыбь, и ему пришлось с помощью толчка перепрыгнуть с корабля, на котором он пересек Северное море, на скользкую палубу небольшого катера, который раскачивался, покачивался и пытался устоять на месте. И никто не помог ему удержаться на ногах, когда он приземлился и он нащупывал что-нибудь, за что можно было бы уцепиться; за ним только наблюдали. Он понимал настроение людей, которые привезли его, и тех, кто взял его на борт, как будто он был под судом. Старой семейной привычкой было, появляясь в суде, всегда хорошо одеваться - в костюм, галстук, чистую рубашку и начищенные ботинки, и это стоило того, чтобы широко и тепло улыбнуться судье, каким бы ублюдком он ни был и сыпать напыщенными оскорблениями.

Перед самым переходом на меньшую лодку с ним, наконец, поговорили.

Мог бы быть профессионалом, бухгалтером или кем-то в этом роде. “Я не знаю вашего имени, не хочу знать. Вы не знаете наших имен, что к лучшему. Мы занимаемся такого рода бизнесом ради безумия, ради удовольствия и заботимся о себе. Вот что я вам скажу: если кто–нибудь из нас найдет пятерку на тротуаре и увидит старую ведьму, из кармана которой она выпала, мы не побежим за ней и не отдадим ее. Мы идем в паб и покупаем пинту пива. Вот такие мы люди. Это то, кто мы есть. Мы встретимся снова через несколько дней, но я подумал, что будет правильно расставить все точки над "i". Просто, чтобы ты знал. ” Рувим подумал, что это еще один образец настоящего мастерства.

Его сопроводили на нижнюю палубу второго катера, где на скамейке были разложены спортивный костюм, пара кроссовок и дурацкая кепка, какие носят люди, отдыхающие на побережье. Он разделся до нижнего белья, переоделся в новую одежду, и они пришли на пристань, и ему на руки положили кое-какое снаряжение, и там были трое парней, и все они спустились по понтону и вышли через щелкающие ворота, а на стоянке стояла машина с темными стеклами. Его привезли сюда, бросили.

Он почувствовал всеобщее замешательство.

Один парень, очевидно, был главным, а двое других стояли позади него, по одному за каждым плечом. Некоторая зимняя теплота была в первой улыбке, адресованной ему, затем последовала нерешительность, и сомнение распространилось по всему телу. Он показался Рувиму, этому парню, человеком, осознавшим, что его большой план рушится. Он вытянул руку за спину, и ему подсунули пластиковую папку. На верхнем листе был снимок с фотографии, должно быть, из камеры содержания под стражей в любом полицейском участке Ливерпуля, куда доставили Ксавьера Говьера . . Есть ли сходство с Рувимом Спарксом? Трое мужчин, встречавших его, возможно, задавались вопросом, не было ли это покушением и не выскочат ли местные копы из подлеска. Затем, в подтверждение своего беспокойства, парень проверил свой мобильный телефон с похожим изображением.

Когда Рувену было одиннадцать лет, учительница назвала его “чертовым идиотом”. Причиной проклятия учителя стало то, что Рувим, редко бывая в классе, умудрился опрокинуть пару банок с краской, которые использовались на уроке рисования. Банки разбились, и среди разбросанных осколков стекла растеклась яркая смесь красной и желтой краски. Пол был новым, и пятно было бы трудно смыть, а учитель покраснел от гнева и назвал Рувена Спаркса “чертовым идиотом”. День закончился, мама проводила его домой из школы и была достаточно обеспокоена его молчанием, чтобы спросить, не прошел ли день плохо. Он пожал плечами . ... Перед чаепитием он зашел в ближайший торговый центр, стащил из магазина рыболовных товаров рогатку, которую использовали для разбрасывания наживки в озеро или реку, затем зашел в магазин игрушек и прикарманил пакетик с шариками диаметром в полдюйма. В течение следующей недели он выслеживал учителя до дома, преследовал его на тротуарах и в автобусах, а затем темным и дождливым вечером выпустил залп шариков по окнам квартиры учителя на первом этаже. Мощность катапульты означала, что окна легко разбивались и разбрасывали стекло глубоко внутри помещения. Возможно, учитель в последующие дни понял, что было неумно называть Рувима “чертовым идиотом”, и подал ему уведомление.

Рувим не был идиотом; у него хватило ума понять, что это судьбоносный момент. То, как все сложится, будет зависеть от его поведения, от его позиции. Их варианты? Не так много, может быть два . . . Первый состоял в том, чтобы объяснить, чего хотели и чего ожидали от Ксавье Говьера, отпустить его и сказать, чтобы он выполнял работу. Он думал, что это русские или албанцы. В обеих этих странах, похоже, рождались парни, которые неохотно, по крайней мере, так говорили, болтались поблизости, выслушивая мольбы о пощаде, благотворительности и все такое прочее дерьмо. Их второй вариант мог бы заключаться в том, чтобы связать его, провести небольшой быстрый допрос и, возможно, вырвать несколько ногтей с помощью домашних плоскогубцев, или, может быть, съездить по дороге в ближайший город и взять напрокат бензопилу на день, затем с помощью крана в саду очистить хрящи и кости с цепи, прежде чем вернуть ее и получить задаток обратно. Или же один выстрел из пистолета с глушителем положил бы конец его мучениям, и они могли бы разрубить его на куски и отнести обратно в Северное море, взвесить их и выбросить за борт. По мнению Рувена Спаркса, это казалось им лучшим вариантом.

Его мама всегда говорила: “Назови свое имя, скажи им, кто ты, потому что ты качественный”.

“Этот Говьер, за которым ты пришел, он просто дерьмо – был слишком напуган, чтобы выйти”.

Его отец всегда говорил: “У тебя есть шанс, ты им пользуешься. Так ты продвигаешься”.

“Я Рувен Спаркс. Хочешь узнать мою родословную? Проверь свой телефон”.

Лидер, тот, что шел впереди и держал фотографию Ксавье Говьера, понял. Рувим Спаркс не смог бы сказать, как много или как мало было передано по цепочке от людей, которые вытащили его из тюремного фургона, вероятно, немного, и они вряд ли захотели бы рассказывать историю о плачевном исходе вмешательства с большими карманами, которое обошлось бы недешево ни в чьих деньгах. Он думал, что их удивление было искренним, и теперь им предстояло решить, какому из вариантов последовать. Не идиот, не слишком образованный, но Рувим не был глупым. Он счел разумным предположить, что у них была запланирована работа и им нужен был человек для ее выполнения – вряд ли они собирались поворачиваться к ней спиной. Дело попахивало быстрым, но краткосрочным планированием. Ему нужно было отлить, но это нарушило бы атмосферу уверенности, которую он создал для себя.

Фотография была возвращена, и главарь сунул руку в карман, от этого движения комбинезон художника сдвинулся, и Рувим увидел серую холщовую кобуру и ремни, удерживающие ее на месте. Был извлечен телефон, активирован, введен код, и ему передали телефон. Ему казалось, что половина его жизни прошла с тех пор, как он выбрался с заднего сиденья машины и машина уехала. Та часть его жизни, которая была в его сознании, включала его первый арест, его первую борьбу в душе с каким-то дряблым старым ублюдком, его первую драку на ножах, и первый раз, когда Разведчик направил на него огнестрельное оружие, прицелился и нажал на спусковой крючок, и оно дало осечку – всю эту часть его жизни. Он взял трубку.

- Ты принял хорошее решение.

Он зашел на веб-сайт Liverpool Echo, в раздел, озаглавленный “Преступление”. Сканировал до тех пор, пока перед ним не возникло его собственное улыбающееся лицо. Его мама сказала, что у него косоглазие, и что они должны были что-то с этим сделать, когда он был ребенком, за исключением того, что Рувим заявил, что он бы показал ножницы с длинным лезвием любому врачу, который “испортил” его лицо, и дело было закрыто. Косоглазие было заметно на полицейской фотографии, но улыбка была уверенной.

Он показал парню фотографию с подписью “Реувен Спаркс”, затем немного прокрутил и вытащил еще фотографии, на которых был тюремный фургон на обочине дороги, место, кишащее полицейскими, и выставлено напоказ все оружие. И нашел цитату суперинтенданта полиции в форме из далекого прошлого. “Мы расцениваем это как значительный арест и рады, что самый опасный и угрожающий человек был убран с улиц”. Он вернул телефон. “Это то, что ты получишь. То, что ты получишь, намного превосходит все, что может предложить Ксавье Говье. Я - качество, он - вчерашний день. Ты не пожалеешь об этом”.

Рувим Спаркс дал ему почитать, и он покачался на ногах, что, как он надеялся, придавало ему видимость уверенности.

Его мама всегда говорила: “Никогда не показывай им страха, Рувим, даже если ты обделался”.

Его отец всегда говорил: “Держись прямо, Рувим, никогда ни перед кем не преклоняй колена”.

Он остался на ступеньке, когда они втроем вошли внутрь, чтобы взглянуть на телефон.

Аркадий перевел. Он был ветераном-офицером подразделения военной разведки ГРУ, майором с орденами “За безупречную службу”. Он вырос в южном пригороде столицы, считался достойным студентом офицерского училища, служил в Москве и к северу от Полярного круга, а также был направлен как в Эстонию, так и в Милан. Ему было 47 лет. Он сталкивался с трудностями на работе, но это было на новом уровне по сравнению со всем, что он знал. Что делать?

На местном наречии, которое он использовал редко, но которое было бы обычным делом и для Данила, и для Пушки, он назвал этого человека зеком. Так называли заключенных архипелага трудовых лагерей Советского Союза – низшего класса, которых редко запугивали даже в самых суровых тюрьмах строгого режима. Они не дрогнули, казалось, мало заботились о личной безопасности, благополучии, комфорте. Были, по мнению Аркадия, “животными”. . . Ему рассказали о карьере человека, который должен был находиться здесь, ожидая холодного, но делового приема. Что делать?

Дом Аркадия теперь находился на территории военно-морской базы в Калининграде, где апартаменты для супружеских пар выходили окнами на Балтийское море. Достаточно счастливое место для него, чтобы быть со своей женой: их единственный сын сейчас находился на дальнем востоке страны и изучал океанографию. Он хотел бы посоветоваться со своей женой о том, как ему следует реагировать . ... Всякий раз, когда им нужно было обсудить что-либо, представляющее хоть какую-то опасность для его карьеры, они устраивали пикник и отправлялись на песчаные полосы, отделяющие морской берег от пресноводных лагун, и искали необработанные кусочки янтаря среди камней и ракушек: он говорил о растущей антипатии к режиму и о необходимости прагматизма и осторожности, и оба желали лучших времен, а она держала его за руку и напоминала о хороших днях в северной Италии, о днях, проведенных на пляжах озера Комо или озера Маджоре, и они не обращали внимания на свои проблемы . Спасения не было . ... Не было никакой возможности, чтобы Аркадий и его жена смогли наполнить несколько чемоданов, загрузить машину, посадить собаку в клетку и уехать навстречу тому закату, который ждал их на западе. Ему никогда не позволили бы уйти; он знал, где слишком много скелетов в наспех вырытых неглубоких могилах. Он знал, как Литвиненко или Скрипаль пострадали за свое предательство. Он будет продолжать сражаться.

Он предположил, что ему поручили эту "работу с ядовитой чашей” – как описала это его жена, шепча ему на ухо перед тем, как он покинул калининградский анклав для заключительного брифинга в Санкт-Петербурге, – потому что его считали “надежной парой рук”. Во всей стране, ни в одном из ее часовых поясов, не было ни одной стоящей организации, где восхвалялась бы инициатива или самовыражение, и не было ни одной организации, на которую можно было бы свалить вину, кроме как сверху вниз . ... Решать будет его бригадир.

Его спросят: считает ли он, что эта замена соответствует предъявляемым требованиям? Он мог бы сказать, что он этого не делал, и в этом случае миссия была бы прервана, а он предстал бы перед трибуналом и подвергся бы резкой критике за растрату ресурсов. Он мог бы назвать его адекватным . . . если миссия продолжится и провалится, то он будет прикован к позорному столбу за свой совет . . . Так работала система. - Спросил он сначала Данила, а затем Пушку, и оба были слишком хитры, чтобы сделать что-то большее, чем пожать плечами и отвести взгляд.

Он установил контакт, вероятно, добрался бы до дачи, прервал бы вечеринку избранных гостей в лесу . ... и почувствовал, что его голова может упасть на плаху для разделки мяса.

Пришло послание от нового царя, человека, который называл себя реинкарнацией исторического Петра Великого, и было передано закадычному другу из ближайшего окружения.

От закадычных друзей, из числа доверенного ядра силовиков, это сообщение о голове на блюде дошло до генерала президентской гвардии Федеральной службы охраны . . . от этого генерала к офицеру аналогичного ранга, командующему ГРУ . . . оттуда к бригадиру, к Кириллу Смыслову.

Он был в своем загородном доме, принимал влиятельных гостей. Он разливал напитки и следил за приготовлением стейков из кабана на гриле. Ему позвонил начальник штаба – он был там в середине недели и по выходным и был незаменим – и поспешил внутрь, взял зашифрованный телефон, послушал и выругался.

Бригадир знал о требовании головы, которая будет отправлена обратно в столицу в коробке со свежим льдом, знал также, что если целую голову невозможно доставить за стены Кремля , то хватит пары ушей . ... Знал также, что коллега–бригадир, человек, с которым у него не было связей, но которого он признал бы своим соратником, теперь влачит жизнь в сибирской пустоши в условиях, которые были немногим лучше домашнего ареста, без наград и унижений - и знал, какой груз строгости ляжет на его плечи, если неудача постигнет его.

“Ради всего святого. . Неужели в этом бизнесе ничего не может – ради всего святого – сработать?”

Он согласился. Не рассматривал альтернативу. Если это не удастся, то, по его мнению, ему грозило профессиональное распятие. Он дал себе обещание: если это не удастся, то, прежде чем вонзать гвозди в его собственные ладони, он позаботится о том, чтобы содрать кожу со спины Аркадия – он ему скорее нравился и рекомендовал его для этой работы – до последнего квадратного сантиметра.

“ Скажи ему, пусть использует того человека, который у него есть. ... Я хочу, чтобы у этой цели "Альфа" была голова или уши. Минимум - взрыв.

Джонас вернулся с пылесосом на лестничную площадку перед их спальней. Большая часть собранного им поступила с пальто Олафа, когда потеплело и кот начал линять. Ни Йонас, ни Вера никогда не нуждались в ”помощи" по дому. У нескольких их соседей раз в неделю или раз в две недели бывали польки или болгарки. В офисе он слышал, как мужчины и женщины жаловались на качество работы помощниц по хозяйству, нянь, нянек за детьми, садовников, строителей. ... Мойщик окон Джордж звонил раз в месяц, и Вера имела с ним дело.

Направляя машину в спальню, Джонас подумал о пляже. Пляж, классифицированный как Желтый. Он мог бы рассмотреть два Красных пляжа, но предпочел сосредоточиться на пляже Северный Тайнань, а не на тех, которые планировщики и аналитики считали более вероятными объектами нападения – в уезде Пинтунг на крайнем юге острова и в столичном районе Цзиньшань.

Он добросовестно пылесосил ковер. На его зарплату и на то, что Галерея платила Вере, они могли бы заплатить за помощь, но ему бы не понравилось, что незнакомец получил доступ в их дом. Его ежемесячная зарплата была скромной, но адекватной: могла бы быть и больше, если бы он позволил своему имени выдвинуться на повышение. Он постоянно отказывался, и это решение повлияло бы на размер его пенсии, когда наступит страшный день выхода на пенсию. Они забрали бы его из его кабинета на третьем этаже, поместили в рабочую среду открытой планировки и выдали бы ему графики отпусков и ведомости расходов, и его успехи вскоре были бы забыты, поскольку марш предполагаемого прогресса поглотил бы его. “Они” ничего так не хотели бы, как увидеть его со спины. Итак, в вопросах, касающихся пляжей, Красного и Желтого, он хранил молчание, отказывался делиться – но мог мечтать.

Он никогда не был на пляже Северный Тайнань, в районах Цзянцзюнь и Цигу города Тайнань. Перспектива отправиться туда была отдаленной. Он бы не поехал без Веры, а Вере и в голову не пришло бы оставить Олафа в питомнике. Ему не нужно было туда ходить, но пляж стал настолько важным местом, что он распечатал его вид и прикрепил к стене в своей кабинке. Это было актуально и стало частью его жизни, именно туда привела его работа. Джонас верил, что приближается день, когда на этом пляже развернутся полномасштабные современные боевые действия, и если силам 124-й десантно-механизированной пехотной дивизии, 6-го армейского авиационного полка и 42-й бригады Сил специальных операций Группы армий не удастся достичь своих целей, то то, что он сделал в тот день, имело значение . . . ракетам Народно-освободительной армии Китая должен быть закрыт доступ к GPS. Ракетным системам Тайваня должна быть предоставлена возможность летать без изменения системы наведения. Джонас очень мало понимал в этом, но также очень мало понимал и в работе пылесоса.

Он никогда не был крестоносцем. Его никогда не волновали разногласия с Временной ИРА, он не был возмущен деятельностью ИГИЛ или в ужасе от того, как новая Россия попирает нормальное международное поведение, а также от организованных преступных группировок, тоннами импортирующих кокаин. Но угроза огромных вооруженных сил материкового Китая взбодрила Джонаса, и он встал на сторону маленького острова . . . и в конце своей жизни он почти начал беспокоиться. А на стене его кабинки, рядом с фотографией с пляжа, висела фотография мужчины с пластиковым пакетом в руке, который стоял посреди широкой городской улицы и поддерживал колонну основных боевых танков.

Он мог представить Желтый пляж. Пляж, заросший сорняками, который так и не был расчищен. Несколько бетонных цистерн-ловушек или препятствий для десантных судов, виднеющихся в пологом прибое на линии прилива. Эспланада со скамейками. Дорога для автомобилей и автобусов. Ряд магазинов и заведений быстрого питания. Люди, застывшие на месте из-за скорости затвора камеры, но сохранившиеся . ... их было всего шестеро, и он считал себя, в некотором смысле, их защитником. Ближе к вечеру в Рейнс-парке и за минуту до полуночи на Желтом пляже.

Старик, опирающийся на палку. Каждый шаг причиняет боль.

Все, что оставалось ему в жизни, когда внучка отправила его на улицу, потому что хотела уединения в трущобах для себя и своего парня, - это очень медленно прогуливаться по эспланаде с приближением полуночи. Позади него есть свет, но впереди только тьма, и он не видит горизонта . ... Однажды, он был уверен, когда его внучка скажет ему отлучиться по крайней мере на час, а вокруг сгустится туман или прольются тяжелые капли сливового дождя, они разразятся какофонией взрывов и вспышек. Старик ожидал увидеть, как они высаживаются на берег, и сомневался, что переживет эту ночь.

Он был одним из любимчиков Джонаса, и иногда Джонас заговаривал с ним, и Вера кричала с лестницы и требовала объяснить, чем он занимается, а он пожимал плечами, выглядел немного беспомощным и упускал момент.

Стоя на тачлайне, Джимми Болтон размышлял о том, насколько скучной ему кажется любая форма организованного спорта. Конечно, он знал, чью сторону должен поддерживать, потому что они носили рубашки, которые он так щедро пожертвовал. Качество футболок, оплаченных из щедрых средств, предоставленных Министерством, санкционированных отделом обширных счетов в Вестерн Парке, в тот субботний день не пошло на пользу его игрокам. Когда он прибыл, ему сказали, что они отстают уже на три гола, и еще один был забит за последние пару минут.

У него была застывшая улыбка, его вид, казалось, говорил о том, что разочарование следует перетерпеть и что всегда наступит новый день. Почтальон дважды ударил посетителя ногой, а несколько представителей оппозиции громко потребовали красной карточки и увольнения. Джимми Болтон незаметно встретился глазами с преступником, недвусмысленно, но едва заметно подмигнул ему, продемонстрировал свою поддержку и был вознагражден ухмылкой . ... Впоследствии в пабе говорили, что “старина Болтон был хорошим парнем”, и в любом случае он вел там счет, и каждую неделю домашнего матча оплачивались два четырехпинтовых кувшина пива, которые использовались для доливки. Он искал союзников там, где их можно было найти, и верил, что у него есть сеть в деревне, состоящая из тех, кто стоял на его стороне. Не то чтобы еще наступил день, когда к этой сети обратятся. Он считал, что для него было важно казаться вписанным в местное сообщество. Он ожидал, что вскоре услышит просьбы о том, чтобы он позволил кооптировать себя в комитет по ремонту церковной крыши, где нехватка как минимум в 50 000 фунтов стерлингов оказалась непреклонной.

Он знал историю своих ранних лет достаточно хорошо, чтобы иметь возможность посетить ланкастерские могилы своих бабушки и дедушки по материнской линии, матери и отца Милдред Джонс, медсестры-миссионерки, одержимой любовью к Богу. Он вырос без присутствия отца в деревне на склоне холма, где царила нищета, роскошь была неизвестна, где существование было борьбой. Редко бывавший в тепле зимой, редко бывавший с полным желудком, он с детства сознавал, что находится особняком. В продуваемой на сквозняках и примитивной классной комнате, но где были доступны учебники, он поглощен учебой. Он осознал, что сочетание его навыков в классе и роли отца выделяло его как отдельного человека – полезный фон для его будущей роли “глубоководной рыбы”. В деревне были книги, но не было ни футбольного поля, ни футбольного мяча. В деревне жило мало мужчин, и дети, когда не читали изданные Партией брошюры и не учились складывать и вычитать, работали со своими матерями на каменистой, неумолимой земле, где росло жалкое количество овощей, где куры искали корм, где козы паслись . ... Его отец раздавал книги и следил за тем, чтобы деревня оставалась на грани выживания. Он навещал ее раз в год, приезжая вскоре после рассвета на военном джипе тускло-оливково-зеленого цвета сил государственной безопасности. Осмотрел бы своего сына, бегло обнял бы его, поговорил бы с его матерью, но без каких-либо признаков привязанности, проверил бы у учителя, что его школьные задания более чем адекватны, и ушел бы до наступления сумерек. Позже он понял, что работа его матери в деревне, среди немощных и неизлечимо больных, могла бы оправдать звание “святой”. В ночь перед тем, как его увезли, она заикающимся голосом поведала историю его зачатия, как будто было важно, чтобы он знал. В девятнадцать лет она покинула семейный дом в Овер-Келлете, отправилась на корабле в Китай, сопротивлялась попыткам пожилого Отца, сопровождавшего трех послушниц, лишить ее девственности, и была направлена в деревню недалеко от монгольской границы после трехмесячного сухопутного похода. Она прибыла за несколько месяцев до начала Культурной революции; две другие послушницы были “отменены”, исчезли, возможно, умерли, возможно, сбежали. Но Милдред Джонс выжила под опекой защитника. Будущий мужчина . ... печальное лицо его матери, покрытое морщинами усталости, сменялось выражением радости и вины одновременно, когда она говорила о нем. Он был офицером в главном подразделении внутренней безопасности, которое справлялось с массовыми беспорядками, а затем восстановило дисциплину.

Его отцом был Чжу Сиолунг. Ему так и не объяснили, силой ли затащили его мать в джип полицейского, или она подошла с улыбкой и позволила ему вести себя, или она забыла о скромности и держала его за руку всю дорогу до того места, где была припаркована машина. Всего один раз. Возможно, с любовью незнакомцев, которые встретились всего один раз и знали, что страсть никогда не повторится. Ее юбка задрана, брюки спущены, и, вероятно, его брюки спущены до колен: так предположил Джимми. Как деревенские женщины приняли ее и ее растущий живот, так и не было объяснено, за исключением того, что он был свидетелем обожания, которое испытывал к своей матери . ... Он родился в разгар зимы, но дом его матери оплачивался углем для курения, в нем была элементарная мебель, и дважды в год по почте приходили деньги, которые складывались лишь в жалкие суммы, накопленные лидерами общины. Бледность его кожи, светлые пряди в волосах, ширина груди и сила плеч - все это отличало его от других мальчиков. Он вспомнил, как первый пушок волос осел на его подбородке и щеках, а голос стал глубже, и деревенские девушки вздрогнули . ... Вспомнил, что в деревне ходили слухи о далеких великих событиях, и некоторые молодые люди настойчиво говорили о необходимости действий и требовали свобод, которых он не понимал, и они ушли, дюжина из них. Они не вернулись. На их место два года спустя пришли люди из полиции безопасности с офицером, его отцом.

Ему дали четверть часа, чтобы попрощаться с матерью. Ему было четырнадцать.

Перед ним открылась новая жизнь. Он был зачислен в элитную школу в огромном городе Пекин. С него стерли все следы деревенского мальчишки, а религию стерли из его сознания. Он был на попечении своего отца и его любовниц. Он спросил, что случилось с молодыми людьми из его деревни. “Их бы расстреляли, я бы сам застрелил некоторых из них”. Он начал программу обучения, которая превратила его в личность Джимми Болтона. Во-первых, он был сыном своего отца: на втором месте по важности была его внешность.

Его отец в интересах Партии расстреливал людей, которые считались ее врагами. Иногда он поздно возвращался с работы, и рука у него дрожала, и он задавал сыну беглые вопросы о школе, а потом опрокидывал щедрый бокал импортного виски. Имя его отца вызывало страх, поэтому над его сыном никогда не издевались. Мужчины в костюмах и галстуках приходили в аудитории, где рассказывали об истории партии, ее ранних трудностях и неизбежных победах, и смотрели на него, оценивая легкий загар его кожи, разрез глаз, ястребиный нос. Он был отмечен, и до него дошла его ценность для Министерства. Он понял это, когда ждал на автобусной остановке в центре Пекина, и двое туристов, канадцев, боролись с картой, и он вмешался, чтобы помочь, и к тому времени уже прилично говорил по-английски, и женщина сказала: “Это очень любезно с вашей стороны – так что же привело сюда итальянского юношу? В международной школе?” Он улыбнулся и был рад, что их автобус прибыл до того, как можно было продолжить допрос. Стало очевидным еще одно отличие: женщины были ему доступны, и он многому научился у любовниц своего отца, но не выставлял это напоказ и не насмехался над отцом. Он привык получать то, что хотел, когда хотел.

Джимми снова увидел ее в черном – шали, блузке, брюках, ботильонах, подчеркивающих белизну ее щек и зубов. На груди у нее висела тяжелая кожаная сумка через плечо, тоже черная. Резкий ветер дул по всей длине поля, трепал ее волосы и приподнимал косы, одну черную, другую ярко-алую. Он заметил ее, не мог не заметить. Его язык скользнул по нижней губе, затем челюсть дернулась, и он обнаружил, что непроизвольно прикусывает губу до боли. Она не смотрела на игру, ее взгляд, казалось, был прикован к нему. Их взгляды встретились, и ему показалось, что на ее лице промелькнула улыбка, затем она помахала ему пальцами.

Рядом с ним стоял Баз Кокс, по совместительству садовник, а по совместительству отец вратаря, и гневно взирал на унизительное поражение команды.

- Баз, ты знаешь, кто она?

“ Знаете кого, мистер Болтон? Знаете кого?

Он сделал жест, слегка качнув головой, как будто безразличный. “Та женщина”.

“ Никогда ее раньше не видел. Баз Кокс поморщился. - Я думаю, мистер Болтон, прежде чем лезть под эти тряпки, вам стоило бы дать ей кусок мыла.

Она уходила, но у деревенской ратуши, где менялись игроки, остановилась, обернулась, несколько секунд смотрела на него, а затем ушла.

Хен остановилась под деревом, еще не покрытым листвой, но дающим укрытие от ветра, и достала из сумки набор, который использовала для самокрутки сигарет.

Танго, выбранное Джонасом Мерриком, вывело его из равновесия.

То, что Хен приказал сделать Джонас Меррик, шло вразрез со всеми аспектами обучения, которое она прошла с момента поступления в Службу безопасности. Лекторы проповедовали, что никогда не возникнут обстоятельства, при которых ей будет позволено действовать самостоятельно: во всех ситуациях на местах она будет находиться рядом с подкреплением, имея постоянную радиосвязь с коллегами. Один из них сказал: “Идея о том, что вы направляетесь к горизонту, как какой-нибудь волк-одиночка, - полная чушь. Мы дисциплинированная команда, и вы никогда не будете одиноки”. Другой сказал: “Концепция выхода за рамки поминутного контроля вашего линейного менеджера неуместна. Если это то, чего вы хотите, то вы пришли не в то подразделение. Следовало бы поступить в частное детективное агентство и повсюду следить за заблудшими женами ”. Чему их учили в области слежки, так это тому, что они никогда не должны “выпендриваться”. Было позором позволить Танго заметить, что за ними следят. Линейный менеджер, выделенный ей в отделе по работе с Китаем, сказал ей, что ее отношение к команде было “желанным”, что она проявляла “недостаточное уважение к нашим процедурам”.

Она предположила, что это было своего рода наказанием - отправить ее работать к Джонасу Меррику ... Фактически, это лучшее, что могло с ней случиться, и ангелы ухмыльнулись. Он хотел, чтобы она посмотрела Танго в лицо, сказал ей, что хочет, чтобы она вселила в него чувство незащищенности. Она предположила, что это было “смягчение” . ... Ремень сумки сильно давил ей на плечо. Внутри были ее ноутбук, зонтик, упаковка сэндвичей из магазина Village Spa, а также конверт из плотной бумаги с фотографиями.

Когда она доставит конверт, наступит момент Рубикона.

Тогда пути назад не было – ни для планирования, разработанного Джонасом Мерриком, ни для “нелегала”, которым был Джимми Болтон.

Она достаточно долго проработала в отделе по Китаю, чтобы оценить нервную реакцию на положительные доказательства уровня шпионажа Министерства государственной безопасности в стране. Это было так, как если бы команды "Темз Хаус" ходили по яичной скорлупе. Сама мысль о том, что “нелегал” окажется на скамье подсудимых в Вестминстерском магистратском суде – после ночи, проведенной в камерах вместе с проститутками и карманниками, – заставила бы их потянуться за таблетками от кровяного давления. А затем последовал бы ответный удар со стороны руководителей шпионской сети в районе Летних садов Пекина , и нервы были бы потрепаны . ... Она прислушалась к тихому, довольно нерешительному, почти застенчивому голосу Меррик, и внутри нее зазвучал пронзительный смех. “Чертовски блестящий, чертовски умный”, - сказала она ему, и он почти покраснел от этой похвалы. Танго был бы встревожен, и уровень стресса нарастал бы; он не знал бы, кто она такая, почему она была здесь, когда ее предупредили о его присутствии в деревне.

Она дошла до своей машины. Позади себя она услышала взрыв неискренних аплодисментов, означавший, что игра закончена. Она понятия не имела, кто играл, каков был счет, и ей было абсолютно наплевать. Что было важно для Хен, так это то, что она заметила, как Джимми Болтон – таково было его псевдоним для обложки – так сильно прикусил нижнюю губу, что выступила кровь. Он был бы неуверен в себе, неуверен в себе, у него были бы мрачный вечер и плохая ночь – примерно так, как Джонас Меррик объяснил ей это. Она ехала из.

Неплохой день, подумала она. Она умела вести машину в пробках, прижимая телефон к рулю и набирая сообщение. Вообще-то, очень хороший день.

Тихо прогуливаясь по лесу, без помощника в пределах слышимости, генерал ГРУ держал под руку члена внутреннего круга, закадычного друга, имеющего прямой доступ по крайней мере раз в неделю.

Закадычный друг спросил: “Должны ли мы собраться с духом? Реакция будет полна злобы? Или просто риторика?”

Генерал ответил: “Мы уберем кого–нибудь высокопоставленного в их Спецслужбах - это будет жесткая реакция”.

“Я должен сказать вам , что большой человек . ... ” и закадычный друг использовал фразу “большой человек", чтобы описать своего защитника, большого и важного: "... устал. Сейчас его мало что забавляет. Ему нужно поднять настроение, что-то такое, что заставило бы его кричать от удовольствия. Расправа с таким человеком действительно позабавит его ”.

“Это имя нам незнакомо, и это удивляет нас. Но убийства на датском острове были частью крупной провокационной акции, направленной против наших законных интересов. Это работа не для клерка. У клерка также нет таких ресурсов, которые были в игре. Мы выступаем против важной личности в их рядах ”.

Закадычный друг неуклюже закурил сигарету. В воздухе висел мокрый снег, но среди людей его ранга конфиденциальные дела должны вестись в условиях гарантированной конфиденциальности. - Как его зовут, этого важного человека?

“ Мерик, или Муррик, или Морок, или Меррик – это ускользает от меня. Имя носит Кирилл. Имя носит его человек. У них есть убийца, и они готовы запустить его в ход”.

“ Доказано? Проверено?

“Это произойдет при тестировании в соответствии со стандартами нашего одобрения. Поскольку у нас попросили голову или уши, потребовалось тестирование . . . Мне требуется незначительная лицензия. Также будет доступна взрывчатка. Важна смерть и отправка сигнала – неразумно морочить нам голову, а не то, что лежит истекающим кровью на блюде ”.

-Когда? -спросиля.

“ Четыре дня, пять, в течение недели. Я говорю вам предельно откровенно, вы должны приготовить банкет для большого человека, и мы подадим ему блюдо, которое запомнится надолго. Совершено не в пылу гнева, а в качестве охлажденной, рассчитанной мести. . Я обещаю, вы услышите, как он смеется ”.

Закадычный друг бросил сигарету и поежился. “Было бы плохо услышать, как он кричит от отчаяния”.

Голос генерала был хриплым. “Это будет сделано, я гарантирую это. Это потрясет их правительство, человек с таким положением будет свергнут, возможно, разрушит его . ... Не будет причин для жалоб. Он уже мертв, ходячий мертвец”.

Джонас открыл заднюю дверь, и в комнату ворвался холодный ветер. Олафу, казалось, не хотелось переодеваться. Джонас легонько подтолкнул кошку носком домашнего тапочка. Субботним вечером в пригородном парке Рейнс почти ничего не слышно. Ни караоке, ни барбекю, ни пронзительных домашних споров, а там, где телевизионное усиление было оскорбительно громким, это обычно происходило из’за глухоты местных жителей. Это был респектабельный район. Ходили слухи, что однажды по дороге проезжала полицейская патрульная машина, но это было объяснено тем, что водитель заблудился, а не отреагировал на оклик. Здесь было безопасно, и у жителей не было репутации людей с оскорбительным или противоречивым поведением. Прогноз на утро был неплохим .  Джонас наблюдал, как кот расхаживает по периметру, лавируя между кустами, которые росли недалеко от забора, граничащего с территорией Дербиширцев.

Через неделю он будет в фургоне, далеко от Темз-Хауса. Возможно, из упрямства он отключил телефон. Предыдущим вечером там должен был произойти взрыв активности. Это ознаменовало бы лучшую часть годовой взятки от Джонаса. Главным среди тех, кто пытался его преследовать, был Кристофер, возглавлявший Отдел Китая и считавший Джонаса немного странным человеком, которому не место ни в одной контрразведывательной организации. Они научатся, пообещал он себе.

Джонас говорил тихо. Дербиширцы не услышали бы его, как и новые люди на другой стороне, но Олаф услышал бы. “Это вопрос терпения, старый друг. Двигаться дальше можно только тогда, когда необходимо действовать. Я боюсь. Я достиг той точки, когда требуется вмешательство. Не могу больше сидеть и наблюдать. Что мне больше всего не нравится, Олаф, когда наступает этот момент, так это то, что есть жертвы – как ночь следует за днем. Мы должны закалять себя, не так ли? Нужно быть готовым пролить немного крови – да, Олаф? Ты хорош в этом, не так ли, мой старый друг? Могу я просто сказать это. Я довольно горжусь этим фильмом, тем, как части встают на свои места. Я думаю, что этот фильм немного изменит ситуацию. Помнишь того большого кролика, которого ты принес на ферму в северном Уэльсе, здоровяк? Ты выследил его и, выбрав момент, убил. Некрасиво, но, полагаю, удачное убийство редко бывает поучительным зрелищем. Сделал заявление, не так ли, мой старый друг? Надеюсь, что сделаю, но это только между нами. Жаль жертв . . .”

Он повернулся к задней двери. Кот последовал за ним внутрь. Он опустил жалюзи, затем убедился, что чайник и кружки на месте, а электрический чайник наполнен: он всегда готовил чай для себя и Веры воскресным утром. Напоследок Джонас проверил, запер ли он заднюю дверь. Еще одна процедура, в которой не было необходимости, потому что за последние пять лет на улице не было ни одной кражи со взломом. Точность и упорядоченность были частью его привычки. Выключив свет внизу, он начал подниматься по лестнице.

OceanofPDF.com

5

Среди звуков косилок, воздуходувок и подрезателей живой изгороди на длинных кабелях завыл телефон.

Джонас нажал комбинацию цифр, которая активировала систему безопасности – департамент полиции разрешил модификацию, назвал это рождественским подарком, и Джонас должен был быть благодарен.

“ Доброе утро, Уилбур. Он стоял у двери фургона.

- Я застал тебя пораньше.

- Это удобно, я могу говорить. - Он отпер дверь и забрался внутрь.

- Могу я рассказать тебе, Джонас, о моей единственной радости на пенсии?

- Сомневаюсь, что разделю ваши чувства.

“ Я могу порыбачить, когда захочу. Я люблю ловить мух в межсезонье, Джонас. Я занимаюсь этим всю зиму и собираю яркие птичьи перья и обрезки лент, а потом начинаются славные дни, и я отправляюсь на рыбалку. Это озерная рыбалка, Джонас, и я охочусь за форелью, и . . .”

“ Мне нравятся наши беседы, Уилбур, но рыбалка меня совершенно не интересует. Пожалуйста, будь уместен.

“ У тебя что, нет хобби? Что ты будешь делать, когда тебя вышвырнут?

“Если бы я мог позволить себе включить газ, я бы засунул голову в духовку”.

Предвижу, что у тебя возникнет вопрос . . . Что мы получаем, Джонас, от твоих действий? Мы не филантропы, мы ищем отдачу. Вы можете предоставить нам это. Проще говоря, мы отправимся в любое место и в любое время, чтобы причинить им вред, отомстить. Со мной сегодня на озере будет парень, Джонас. Его зовут Люк. Работал в Агентстве в Пекине, затем поступил в академию, свободно говорит и имеет оценку "А" по аналитике. Хороший человек, ветеран контрразведки, член нашей семьи. Тебе понравится то, что ты услышишь”.

- Будет где-нибудь сегодня.

“ Рассказала ему, чем ты занимаешься. Ему это показалось очень милым. Могу добавить несколько идей. В моей книге ты, Джонас, человек, который не делится. Я согласен с этим, как и мой друг Люк . . . Я говорю это, без всякой ерунды, то, чего вы надеетесь достичь, лучше того, что удалось нам. Джонас, я никогда не слышал, чтобы ты использовал ненормативную лексику в наших разговорах, но этих ублюдков из их Министерства действительно нужно усмирить. Если ты справишься с этим, они будут сильно раздражены . . . они к этому не привыкли. Они привыкли входить в наше общество, в ваше общество и пылесосить все, что засекречено. У них такое представление, что все, что мы подпишем как секретное, является для них честной игрой: они украдут это, купят, если потребуется, заманят в ловушку и принудят, и они будут бесстыдно играть на тщеславии наших граждан. Они наши самые коварные враги, и мы должны испытывать чувство возмущения по поводу того, что они делают на нашей территории. Они запугивают. Они никогда не признают вину, всегда отрицают, а затем угрожают возмездием. Мы напуганы, мой народ, Джонас, и твой народ тоже . ... Я спущусь на набережную, там будет Люк, и мы отправимся дальше и немного поболтаем по воде, а когда будем далеко от ушей, он позовет тебя. Будь в безопасности, Джонас.

“Я дома и чувствую себя в полной безопасности, но спасибо тебе за мысль”.

Джонас отдыхал на скамейке в фургоне. Казалось, им овладела огромная усталость. Без него . ... этот ранний утренний поезд пять дней в неделю отправлялся в Ватерлоо, и множество мужчин и женщин, спешащих на свою работу, едва ли заметили бы его отсутствие. Кристофер мог бы упомянуть на своей утренней молитве в понедельник, что “О, кстати, наш новый рекрут, Джонас Меррик, мудро закончил на сегодня”, а мог бы и не утруждать себя. Предположит ли AssDepDG, что никто другой в Темз-Хаусе, где находится Служба безопасности, не сможет выполнять его работу?

Он включил чайник, чтобы приготовить себе чай, и услышал, как Олаф скребется снаружи, поэтому открыл дверь, чтобы кот присоединился к нему.

Это было бремя, которое Джонас Меррик возложил на себя сам, и вряд ли Джонас Меррик сбросит его. Он печально улыбнулся. В первые дни, когда уважали его подвиги, когда награждали гонгом и перекладиной, были благодарности, но это было в прошлом. Он признавал, что среди коллег, которые что-то знали о его подвигах, была распространена зависть, а также то, что общепринятое описание его будет вращаться вокруг проблем неспособности работать в команде. На его счету были впечатляющие победы, но число тех, кто восхищался им, казалось, сократилось.

Появилась новая причина беспокойства: его личная безопасность. Он играл жизнями других людей, подвергал их опасности, был готов принять жертвы конфликта и увидеть пролитую кровь. И все же он оставался в безопасности и не вмешивался в бой, и теперь сидел в своем фургоне, ожидая, пока закипит чайник, и потратил минутку, чтобы выбрать сорт чая, который он предпочел бы. Кот крался вокруг фургона, зная о возможности появления добычи на территории, и он тоже не стал бы подвергать себя опасности.

“Добро пожаловать домой”.

“Всегда приятно быть здесь, дома”.

Он расплатился с такси. Адское путешествие, но закончилось. Санкции нарушили расписание. Питера, гражданина республики Сербия, внештатного сотрудника специальных агентств этой страны, обнимала его жена. Возможно, он частично утратил форму, которая несколько лет назад делала его такой важной частью национального потенциала по сбору разведданных, и он уже не был таким красивым, как тогда, когда на него почти постоянно требовались Федерация и планировщики в ФСБ и ГРУ. Его жена сохранила угловатую, почти военную осанку, прямую спину, коротко подстриженные волосы, подтянутую фигуру. Она была – соответственно – доминирующей в объятиях на крыльце. Теодора, жена Питера – в браке девятнадцать лет – была его начальницей, когда оба служили в белградском безбедносно-информационном агентствеBIA. Изначально они были из Военной разведки, но при переводе она имела звание майора, а он был капитаном. Она крепко прижала его к себе, и они оставались прижатыми друг к другу еще долго после того, как такси скрылось за поворотом.

Они жили в сельской местности. Их дом находился на некотором расстоянии от группы деревянных шале, выходящих окнами в долину . ... за исключением того, что шале были заперты, трава вокруг них давно заросла, гости не приезжали, а их страна подвергалась остракизму со стороны немцев, австрийцев, шведов . ... Деньги, которые он только что заработал, были желанными.

- Как это было? - спросил я.

Он поцеловал мочку ее уха - фирменное блюдо, хорошо отработанное. “Адское место, куда нужно попасть, и адское место, откуда нужно возвращаться”.

Она усмехнулась. - И что ты там нашел, как это было?

- Это было здорово.

- Вы получаете от них премию?

“Они придираются к сумме. ... они не имеют на это права. То, что они хотели, я дал им в первый день, и это было передано по телефону. Тогда я мог бы вернуться домой, но были куплены обратные билеты. Мне пришлось остаться”.

“Я скучал по тебе. Конечно, я скучал по тебе – и в школе был спектакль, и я должен сказать тебе, что крыша нуждается в дополнительной работе. Я разговаривал с тем старым ублюдком в деревне, тем, которого использует Джулия, но его цена слишком высока. Может быть, это птицы, мыши, крысы или белки, но их нужно отравить. Ты поговоришь с ним, поколотишь его . . . у него будут проблемы с такси, и ты можешь сказать ему об этом. Это должно быть сделано до осени . ... Женщина, какой она была?

“ Хорошо? Не совсем . . . Они дали мне четыре дня, чтобы получить от нее то, что хотели. У меня ушло четыре часа. Только это. Я бы не отказался от пива . . . За четыре часа она рассказала мне, что скрывала . . . Она проебала свою жизнь. За что? Ни за что. Она думала, что я собираюсь увезти ее оттуда, из безопасного дома, где ее охраняет пара идиотов . ... Я выпью пива, потом приму душ, а потом пойду, найду его и поговорю о крыше”.

“ Я уверен, ты устал, вернувшись с окраин цивилизации. Тебе нужно лечь пораньше. Она рассмеялась, и он вторил ей.

“Очень устал. . . Я был в Вологде. Во времена Ивана это было важно, сейчас это место для заключенных. Она назвала человека, который предположительно планировал убийство головорезов ГРУ и сорвал план по устранению перебежчика. Она устроила им танец, и я был их последним прибежищем. Едва она успела снять трусики, как рассказала мне. Когда я уходил, она была сломлена. Мне было немного жаль ее. Не очень жаль, но немного жаль.

- Как говорится, “Ты застилаешь постель, в которой лежишь”, да?

Он кивнул. Поднял свою сумку, и они вместе вошли в дом, она, как любая послушная и заботливая жена, а Питер, как любой муж, вернувшийся домой после деловой поездки, поставил еду на их стол. Жена держала его за руку, а из кухни появился старый пес и ткнулся носом ему в ногу. Просто работа, и ее почти забыли, как и имя, которое она ему дала.

Шел мокрый снег. Он скапливался на подоконниках. У Фрэнка не было ни сил, ни причины встать с кровати, умыться, одеться, встретить новый день. Шторы были раздвинуты, потому что она не потрудилась задернуть их накануне вечером. На лестнице послышались шаги, две пары. Она не думала, что когда-либо ненавидела двух человеческих существ так сильно, как Василия и Марту. Она думала, что они собрались вместе на случай, если она попытается применить насилие. . .

В ее существовании была какая-то цель, пока она хранила тайну, личность Джонаса Меррика. Все эти дни она могла набивать себе полный карман самоуважения, ссылаясь на потерю памяти и отсутствие доступа к принятию решений. Секрет был раскрыт, а она была слаба и почти рыдала, выкрикивая его имя и где он работал . ... Она слышала, как Питер передавал это так, словно сообщал, какой автобус ходит по какому маршруту и в какое время.

Фрэнк лежал, сгорбившись, на боку. Она услышала, как повернулся ключ в замке, затем резкий скрип петли - дверь открылась. Они так и не разговорились, в этом не было необходимости. Она услышала, как поднос заскрежетал по полу, потом его, должно быть, внесли в комнату. Дверь закрылась. Повернулся ключ. Фрэнк выпрямился, встал с кровати, разбрасывая одеяла. Она прошла по полу, и холодный ветер, ворвавшийся через плохо пригнанные окна, овеял ее тело . ... Два, три шага - и она была у двери. Она подумала, что они, вероятно, уже на полпути вниз по лестнице. На подносе стояла чашка жидкого кофе, а на тарелке - два куска хлеба с уже свернувшейся корочкой, яблоко, единственный кусочек дряблой моркови и пластиковый нож. Она подняла чашку и швырнула ее так, что она пролетела пару футов в воздухе, затем врезалась в дверь и разбилась. Кофе разлился, расплескавшись повсюду; затем она схватила тарелку, взмахнула рукой и швырнула ее так, что хлеб упал на пол у кровати, а тарелка разбилась вдребезги у окна, и наступила тишина. По занавескам пробегала рябь от сквозняка, с остатков кофе капали капли, доносились отдаленные звуки приглушенного уличного движения и стук мокрого снега по стеклу. Она обдумала свой поступок, понимая, что будет испытывать голод и жажду, и оценивала, чего она достигла, если вообще чего-то достигла, когда они снова поднялись по лестнице.

Они вошли, и Фрэнк забился в угол. Василий нес ведро и короткую дубинку, а Марта держала щетку и веник с короткой ручкой. Василий встал над ней, а Марта схватила ее за волосы, рывком подняла и сильно пнула в ребра. Ей вручили ведро с холодной водой, и они передали ей нижнее белье со стула, и она была вынуждена использовать скудные куски ткани, чтобы вытереть беспорядок, а затем прополоскать вещи в ведре, и она должна была вымыть стену и дверь, и смахнуть с досок разбитый фарфор, и он ткнул ее концом дубинки. . .

Она предала Джонаса Меррика, не получила награды и была слишком отчаяна, чтобы рыдать.

“Что я получу от этого?”

Его мама всегда говорила, что он должен сам себя уговорить.

Его отец всегда говорил, что он никогда не должен скупиться на свой талант.

- Что это значит для меня, для Рувена Спаркса?

Он думал, что прочитал их. Был бы удивлен, если бы был произведен 9-миллиметровый пистолет или пара бытовых плоскогубцев, не говоря уже о двухтактной бензопиле в баке, которая, кашляя, оживает. По его оценке, они установили контакт на линии, извратившись по поводу деталей и пробормотав что-то о “замене” и о родословной в Интернете. Весь вечер он просидел в импровизированной спальне, ему принесли еду . ... Он мог бы выбраться через окно; вместо этого он лег на кровать и спал как младенец, не слыша криков, воплей и всхлипываний из камер на лестничной площадке и грохота захлопывающихся дверей. То, что он мог предложить, было умеренным умением стрелять, хорошими навыками уклонения и лучшими навыками ухода от слежки, а также способностью причинять боль . ... По соседству с ним было достаточно свидетелей, которые дали блестящие показания, даже лучшие, чем те, которые дали полиция и судья, простреливший ему рот.

“ У тебя возникли проблемы. Ты выложил наличные. Я - все, что у тебя есть для этого. Сделай мне предложение.

Он думал, что это рынок покупателей. Их лидер глубоко вздохнул, как будто нерешительность прошла.

“ Ты Реувен. Я Аркадий. . . мы русские.

Рувим сказал, ухмыляясь, потому что счел это хорошим ответом, что ему все равно, даже если они свалились с Луны.

- Было условлено, что мы освободим человека, которого нам рекомендовали.

Он сказал, что им повезло, что “Бенгал” Говьер был слишком напуган, чтобы оторвать свою задницу.

“Это убийственная работа”.

Он сказал им, что для него это не проблема; на самом деле он не убил, но отправил нескольких человек в больницу.

“Цель - значимая личность”.

Сказал, что, насколько ему известно, это может быть кто угодно.

Тон Аркади изменился, стал жестче, холоднее. “Это не какая-то игра. Не та, в которой ты просыпаешься утром и решаешь, что это тебе не подходит. Вы можете успешно скрываться от своей собственной полиции, но не от нас. У нас есть методы для тех, кто не честен с нами ”.

Сказал им, что они не должны беспокоиться, особенно из-за Реувена Спаркса.

Умел ли он ездить на мотоцикле?

Он смог, и изобразил, как хватается руками за решетку, и издал горловой звук, а мужчины позади Аркади посмотрели на него, как на ребенка.

Он мог стрелять?

Умел стрелять из пистолета Браунинг, Люгер или Вальтер, умел обращаться с "Ингамом". Пользовался дробовиком с коротко обрезанными стволами. Почувствовал тот уровень самоуверенности, который определил, что ему не нужна ложь, и признал, что у него нет опыта обращения с винтовками, и ухмыльнулся собственной честности.

Ему известно о слежке?

Снова пожатие плечами. Он достаточно разбирался в полицейских приемах, чтобы использовать их. Считал себя искушенным в искусстве.

Аркади сказал: “Он принципиальный человек. Возможно, у него есть защита. Ты не оборачиваешься, не отступаешь, потому что у него есть эскорт. Отступать - это не ваше решение. Вы уничтожаете цель – это понятно?”

Затем мгновение колебания. Три пары глаз уставились на него. Ни смеха, ни каких-либо следов уважения. Рувим пожал плечами, как будто это был неважный вопрос.

“Вы снимаете это, вы не убегаете. Вы не говорите, что с этими людьми нужно обращаться как с дойной коровой, а затем бросить . . . Вы показали мне по телефону то, что было написано о вас. Позвольте мне сейчас сделать то же самое, чтобы вы узнали о нас больше. . .”

Телефон Аркадия был передан ему из рук в руки. Один из них взял его, последовал короткий обмен репликами на их языке, и кто-то нажал на клавиатуру. Телефон был передан Рувиму; он поработал с верхней картинкой и начал прокручивать ее. Много фотографий – к некоторым были прикреплены имена, и он думал, что их произношение выше его понимания, но самыми простыми были Немцов, Политковская и Магнитский, и все они были повержены, все истекали кровью, и все были безжизненны, и их становилось все больше и больше.

“... вот что следует понять. Мы нашли их. Мы найдем тебя. Возможно, вы проведете неделю, возможно, месяц, возможно, год, оглядываясь через плечо, гадая, какой мужчина или какая женщина или какая машина едет, чтобы убить вас . ... Я полагаю, что это не самое приятное занятие - ждать и оглядываться через плечо”.

- Что я получу? - снова спросил Рувим, но его уверенность улетучилась. - Что я получу?

“Мы сделаем так, чтобы ты был там, где ты хочешь быть. Мы могли бы помочь с пластикой твоего лица и могли бы дать тебе денег на открытие бизнеса. Машина для вождения такси? Достаточно для тебя лежать у бассейна , ласкать женщин , курить и фыркать – я так не думаю . ... Если этот вопрос вас больше не привлекает, то смело выходите за дверь, садитесь на автобус до города, звоните своему консулу и говорите ему или ей, что вы предпочитаете вернуться в тюрьму, что у вас сильный приступ страха. Вы хотите вернуться в тюрьму, скажите вы дипломату, и они кое-что добавят к уже установленному вами тарифу: рассчитываем ли мы на двадцать лет? Заглядываем ли мы дальше в будущее? На двадцать пять лет? Тебе решать, Рувим.

-Я тебя слышу.

“Если бы ты хотел спокойной жизни, то остался бы в фургоне, который вез тебя обратно в тюрьму. И снова тебе решать, Рувим.

“Твоя цель лежит на палубе, она мертва, а потом я начинаю ходить и ищу выплаты и возобновления игры, за исключением того, что ты боишься, что я все расскажу, назову твое имя, и ты наставишь на меня пистолет. Откуда мне знать, что ты потом не убьешь меня? Откуда мне знать?”

- Ты не понимаешь.

“Откуда мне знать, что я могу доверять тебе?”

- Ты не понимаешь.

Он почувствовал дрожь в коленях. Он предположил, что достаточно хорошо разбирается в человеке, с которым намеревался вести дела. В мире Рувена Спаркса и его семьи существовало понимание того, что слово мужчины имеет обязательную силу, что соглашение может быть достигнуто простым хлопком ладоней друг о друга. Он думал , что , возможно , находится в другой лиге , чем та , которую он знал . ... Он не имел дела ни с картелями, пришедшими из Колумбии, ни с албанцами, которые содержали публичные дома в городах, ни с русскими, у которых были банды, пустившие корни на Балканах и вдоль маршрутов импорта героина. Он был обычным парнем, малоизвестным в своей части округа Солфорд и живущим со своими мамой и папой, потому что не было девушки, которая захотела бы его заполучить. Он никогда не был за границей, планировал поехать с двоюродным братом в Испанию, но именно тогда его брат Исаак был застрелен на улице . ... Того, что сделал Рувим, было достаточно, чтобы придать ему статус в этих краях и сделать его имя достаточно хорошо известным в отделе по борьбе с особо тяжкими преступлениями чеширской полиции. Он не мог постичь мир, где не существовало доверия.

“ Ты не даешь мне никаких гарантий. Ты мне ничего не даешь.

“ Раньше я задавался вопросом, Рувим, понял ли ты меня. Думаю, теперь понимаешь.

- Что это включает в себя?

Они прошли на кухню. В комнате был беспорядок из банок от краски и пыльных листов, упаковок от пиццы и пивных банок ... Он должен был быть осведомленным, быть умным ребенком с будущим. Впервые он заметил, что все трое мужчин были в прозрачных, плотно облегающих пластиковых перчатках, и ни одной ему не предложили. Он не видел этого раньше и ущипнул себя, почувствовав себя ребенком, которого используют.

Был приготовлен кофе. Пива не предложили, как и предыдущим вечером, когда он так хорошо спал и думал, что достиг вершин. . . Для них он был как гребаный дворник, которого вызвали расчищать засорившуюся канализацию. Ему вручили кружку кофе, не спросив, хочет ли он сахар или молоко. Он сел за стол.

Аркадий рассказал ему о человеке, который каждый вечер проходил по мосту в Лондоне, и показал ему фотографию. Это был вид издалека, и использовался телеобъектив. Мужчина был в шляпе, низко надвинутой на лоб, и очках, так что черты его лица были скрыты. Он был в плаще и нес портфель. Но он не заработал бы себе свободу, ударив человека, который шел по мосту в центре Лондона . . Были условия, и они были ему изложены . . .

Рувим не заметил, что один из мужчин подошел к нему сзади, и произошло внезапное движение, когда его рука была высоко прижата к позвоночнику, и боль разлилась рекой от плеча к локтю и дальше к запястью, и его голова откинулась назад в спазме, и он почувствовал, как что-то протянулось через его трахею, и он задыхался, и его освободили. Он стоял, дрожа всем телом, и не мог унять дрожь в руках. Он должен был воспользоваться ножом – там была взрывчатка, но она была запасным вариантом и могла понадобиться только в том случае, если нож не справится с задачей.

В тот вечер, когда стемнеет, они заберут его и отвезут в Кнокке, городок на побережье, где его проверят.

Как они будут проверять его? Улыбка в ответ. Он предположил, что они посмотрят, насколько хорошо он передвигается в темноте. . . В то время, в воскресенье, в тюрьме подавали обед. Пластиковые подносы с пластиковыми ножами, пластиковыми вилками и пластиковой ложкой. И он подумал о своих родителях в квартире Жилищной ассоциации в Солфорде.

Его отец сказал бы: “Дерзай, покажи им, кто ты такой”.

Его мама сказала бы: “Сделай это, и ты никому ничего не будешь должен. Делай то, о чем тебя просят”.

Рувен Спаркс считал, что его возможности ограничены. Он вспомнил, как это было, когда он шел расследовать убийство своего брата, и большая часть заряженного пистолета вспорола ему кожу на поясе, и он почувствовал потребность помочиться, потому что напряжение нарастало, а потом появилась полиция. Его окружили три машины. Скорчившиеся фигуры за оружием H & K кричали ему, чтобы он поднял руки, держал их поднятыми, вылез из машины и встал на дорогу, и все это время его руки были широко раскинуты, показывая, что в них ничего нет. Только идиот, а он таковым не был, стал бы создавать трудности.

Он сказал: “Не проблема, делай, что хочешь”.

Они слышали, как он ушел в свою комнату, насвистывая себе под нос, словно требовалась доза бравады.

Данил спросил: “Если мы используем его, значит ли это, что мы проигрываем?”

Ему было под сорок, жилистый, худощавый, казалось, он приплясывает на цыпочках, когда двигается. Он бы знал, что в его отчетах говорилось, что он относится к тому типу унтер-офицеров, за которыми следуют младшие, что старшие хотят, чтобы их спины прикрывали. Он был там, чтобы обеспечить мускулы, а от Пуска ожидалось, что он окажет поддержку в планировании материально-технического обеспечения . . . и их боссу, Аркади, было поручено следить за тем, чтобы приказы, переданные с небес, выполнялись. Проблема, с которой столкнулся Данил и которая его раздражала, заключалась в том, что пенсии вооруженных сил резко сократились, слишком много ресурсов направлялось на войну за пределами западной границы Федерации, слишком сильно сдерживалось санкциями. Если бы он мог гарантировать себе пенсию, а его следующий день рождения ознаменовался бы 30-летием службы в ГРУ и очевидным выходом на пенсию, он и его жена намеревались открыть бизнес по продаже растений и садовых инструментов и арендовать землю рядом с дачными поселками. Как можно ближе к шоссе А106, к любому его участку, проходящему между Рублево и Успенским , – на расстоянии плевка или подобострастия от того места, где жил Великий Человек . . . Он представил, как жены приезжают со своими шоферами, покупают лотки с цветами. . . и ему нужна была гарантированная пенсия, чтобы начать свое дело. Это оставалось мечтой.

“Он полное дерьмо, отбросы. . Мы не должны использовать таких отбросов”.

Никакой поддержки от Пуска, только пожатие плечами и закатывание глаз, как будто у него не было собаки в драке.

Аркади сказал: “Это из-за некомпетентности. Наших недостатков. Наших потерь. Мы посылаем его. Есть ракетная система, стреляй и забудь. Это работает, это удобно. . . и мы тестируем его”.

“Да. Испытай его”, - и Данил пошел с Пушкой в сад к хижине, спрятанной среди деревьев, и там они соорудили самодельную бомбу, альтернативу отрубленной голове или ушам, но всегда надежную. И что касается немедленного – только тщательный тест удовлетворил бы Данила, убедил бы его в том, что атака будет доведена до конца.

Джонас снял трубку и напряг слух.

Раздался кашель, похожий на кашель старика – заядлого курильщика, – который пытался избавиться от грязи в легких, прежде чем заговорить, и не совсем преуспел, затем попробовал снова. Воцарилась тишина.

Ему показалось, что он слышит плеск небольших волн, и, возможно, это был крик поганки или гагары, а затем хриплый голос.

“Я Люк. Я мало с кем разговариваю на эту старую тему, которая когда-то занимала меня. Не многие хотят слушать. . . Уилбур восхвалял тебя, так что я надеюсь, что знаком с тобой, Джонас . . . Уилбур сказал мне, что ты на расстоянии плевка от того, чтобы причинить вред этим людям в их Служении. Следовательно, ты мой друг . . . Это основано на страхе. Укрепленный фундамент этих режимов - уверенность в возмездии. Возвращайся, Джонас, в Будапешт, в Прагу, стряхни пыль с архивов и посмотри на площадь Тяньаньмэнь. Они наносят удары безжалостно, потому что понимают, что компромисс воспринимается как слабость. У меня есть внучка Джонас. Она училась в колледже в Азии и вернулась несколько лет назад через Гонконг. Она была с подругой, и они как бы наткнулись на массовое шествие местной молодежи, и, чтобы выяснить, что у них за претензии, она присоединилась к маршу. Это была первая акция протеста в старой колонии. Все полны надежды и все игнорируют историю. Сейчас? Они в тюрьме. Их заставляют замолчать. . . Власти склонны к насилию и причинению боли как к оружию принуждения. Волос из конского хвоста вставляется в пенис диссидента. Вода под давлением закачивается во влагалище женщины. Заключенных подвешивают за руки и хлещут кожаными ремнями. Уксус заливается в горло. Заключенный сам роет себе могилу и его хоронят заживо ... Все это было в старые времена, когда партия консолидировала власть. Был человек, который разозлил их и который был известен до своего ареста. Им нужно было выбить из него признание, поэтому они пытали его. Ему удалось вырваться из рук своих мучителей, он разбил окно верхнего этажа и упал на несколько этажей, но потерпел неудачу в своем намерении покончить с собой. Он был жив, но сломал обе ноги. Они накачали его обезболивающими, затем потащили перед толпой, чтобы он выступил с “самокритикой”. После этого, скрывшись с глаз, они застрелили его. . . Они не потерпят девиантности, и только счастливчики получают место в школах “исправления” для получения нового образования. Режим пошатнулся, когда дети на площади Тяньаньмэнь собрались, требуя либерализации. Это потрясло до основания. Произошли серьезные бои между танками 21-го корпуса и 1-го кавалерийского полка, которые считали своей работой защищать молодежь, и они были стерты с улиц. Дети называли полицию “синешерстными собаками”, агентов режима линчевали, убивали. А улицы и площади были возвращены этническими монгольскими войсками, прибывшими на автобусах, чтобы выполнить тяжелую работу, совершить убийства. По нашим оценкам, до того, как протест был подавлен, погибло десять тысяч детей. Таким образом, недопустимо, чтобы масса детей переступала черту, или отдельный человек. Ни тогда, ни сейчас. И ты, Джонас, судя по тому, что я слышу от Уилбура, близок к тому, чтобы больно ущипнуть этот великий монолит власти. Мне это так и не удалось, даже за тридцать восемь лет попыток. Позже этим утром леди – ее зовут Ханна – позвонит вам. Еще один ветеран и еще один из нас вышел на поле. . . На случай, если вам потребуется укрепить свою решимость. Знаешь, Джонас, на рыбалке либо слишком ветрено, либо слишком светло, либо было слишком много дождя, либо его было недостаточно. Мы не видели ни одной чертовой рыбы. Сбор разведданных очень похож, никогда не бывает подходящих условий, за исключением того, что ты даешь мне надежду . . . Они жестокие люди, Джонас, так что береги себя”.

Джонас выключил телефон. Чувствовал себя одиноким, маленьким. И тяжесть того, что он нес на своих довольно узких плечах, невозможно было разделить . ... Он лелеял это.

Хэн припарковался в конце дороги.

Машины уже вернулись из церкви, некоторые отправились в паб и гольф-клуб; дети, пришедшие на занятия футболом, балетом и карате, еще не были готовы к встрече, а для тех, кто собирался на ланч, было слишком рано. Она слышала шум нескольких косилок и дрелей, но в основном было тихо.

На плече у нее висела сумка, а в сумке лежал конверт.

В ее жизни не было ни определенного парня, ни девушки. Несколько человек в колледже пытались, но она выказывала им безразличие. Один из парней на Фарфоровом столе подтолкнул ее, и она подумала, что это была бы мальчишеская охота за трофеями и ставка на деньги, а затем она проявила безразличие в овердрайве. Она редко разговаривала со своими родителями, а ее дядя – тот, что возился отверткой с ядерными боеголовками, - который считал ее паразиткой, питающейся за счет государства, понятия не имел, на какое ведомство она работает. Все то время, что она была с Файвом, она жила в муниципальной квартире в Ротерхите, восточном районе Лондона к югу от Темзы: снимала квартиру у пожилой пары. Не задавали вопросов, не давали ответов. Она ходила по магазинам и стирала, а взамен вела уединенную жизнь, которую ценила. По вечерам она отключалась от шума телевизора и работала на курсах изучения языка. Теперь она могла понимать нюансы оформления главных страниц основных китайских новостных агентств на их веб-сайтах. ... Сидя за Столом, она почувствовала, что они почувствовали общее облегчение оттого, что она осталась с глаз долой и из сердца вон, под руководством динозавра в его маленькой кабинке на другой стороне здания. Она хранила секреты, и для нее было бы плохо, если бы они были раскрыты. Они не знали о значимости Квентина, молодого ученого с Запада Страны: она знала. Не знали они и о Мэри Лу: она знала. Они не знали о Джимми Болтоне, нелегале, живущем в деревне на окраине Лимингтон-Спа; она знала и чувствовала, что начала хорошо его узнавать.

Она шла медленно.

Одна машина поравнялась с ней. Она повернулась к водителю и улыбнулась, затем застенчиво наклонила голову. Ее запомнят. Машина замедлила ход, как будто водитель недоумевал, что такой очевидный бродяга делает на этой дороге, затем свернула на подъездную дорожку, которая была почти напротив дома ее цели. Водитель вышел, запер машину и стал ждать с нарастающим подозрением. Она не потрудилась встретиться с ним взглядом, а продолжала идти, пока не оказалась у ворот Джимми Болтона, и там остановилась. Она не была уверена, была ли у него камера, которая освещала только ступеньку входной двери, или же освещение доходило до тротуара и улицы в целом. Она предположила, что там была камера. ... У ворот она посмотрела на входную дверь Джимми и услышала голос позади себя. “Привет, Джимми, это не мое дело, но я подумал, тебе следует знать, что к твоему дому присматривается довольно странного вида птица. Странный предмет, и похоже, что это разведка. Слишком много взломов в наши дни – чертовски обидно, когда ты никому не можешь доверять, понимаешь, что я имею в виду. Подумал, тебе следует знать.

Это был бонус. Она сохранила улыбку на лице, словно показывая, что контролирует ситуацию . . . все было так, как требовал Джонас Меррик. Она увидела, как в гостиной шевельнулась тень.

Ей сказали, что все дело в давлении. Джонас сказал: “Давление нужно повышать, пока оно не достигнет критической точки. Это происходит не сразу, его нужно контролировать и всегда заводить туже. Никогда не торопи, а придерживайся графика ”.

Она предположила, что камера нашла бы ее. Она несколько секунд оставалась неподвижной, чтобы лучше сфокусироваться. Она полезла в сумочку и достала конверт из плотной бумаги, держа его перед собой несколько секунд. Затем ее улыбка стала шире, и она подмигнула. Сделала это подчеркнуто на той стороне лица, где коса была алой. Она положила конверт обратно в сумку и застегнула защелку.

Она повернулась и направилась обратно к своей машине, подумав, что пришло время перекусить и, может быть, выпить пива – и отправить еще одно сообщение на телефон человека, которого другие в “Темз Хаус” называли "жабой", – которого Хэн считал чертовым гением.

Джимми Болтон целую минуту просидел в гостиной, где всегда стоял слабый затхлый запах заброшенности, и уставился на свободное сейчас место у своих ворот.

Он не понимал, кто играет в эту игру. Ни одна из групп наблюдения британских контрразведывательных агентств не применяла подобной тактики. Они бы использовали все давно знакомые методы: мужчина на поводке ищет свою пропавшую собаку; женщина раздает листовки с рекламой какого-нибудь дерьмового товара или мероприятия и проводит время в дверях, чтобы поболтать и понаблюдать за закрытым фургоном, который был припаркован у ограждения там, где дорогу собирались раскапывать. Он проклял себя за нерешительность, вышел из комнаты и пересек холл. Входная дверь, как всегда, была заперта на два замка и на цепочку, и, пока он ее открывал, было потеряно еще больше времени. Он поспешил вниз по ступенькам , по дорожке , мимо цветочных клумб , добрался до калитки и стал искать ее взглядом . ... Она хорошо ходила и прилично покачивала бедрами, и он подумал, что она могла бы быть симпатичной девушкой. Ее одежда, казалось, играла роль паруса на ветру, налетевшем с дороги, а две косы разметались по голове, одна черная, другая рыжая. Джимми Болтону было очевидно, что она насмехалась над ним. Более чем очевидно, что она носила в своей сумке конверт с документами, имеющими отношение к нему, но не была готова показать их ему. Дразнила его, морочила ему голову. Он увидел, как она остановилась у маленькой машины, потом уехала, и дорога опустела.

Когда он возвращался к своим воротам, его окликнул сосед.

“Кто этот грубиян, Джимми? Что-то не вижу здесь ничего подобного. Надеюсь, ты не против, что я тебе звоню. Ты ее знаешь?

Он покачал головой. Это был грубый жест, который отсылал соседа. Он нырнул обратно на подъездную дорожку, вошел в дом, захлопнув за собой дверь. В шкафу под лестницей хранилась кассета с 24-часовой записью. Он достал ее и отнес на кухню, где стоял его ноутбук. Установил соединение . . . Понял, что она хотела, чтобы ее увидели. Увидел улыбку. Увидел подмигивание и отметил, как дрогнули при этом тяжелые черные ресницы. Увидел конверт, который она держала. Увидел то, что он должен был увидеть. Он вернулся к шкафу и вставил новую кассету.

Сидя за кухонным столом, обхватив голову руками, Джимми Болтон размышлял.

Он не был знаком с кризисом.

Плохо справился с этим, потому что – на его уровне – его раньше не посещали.

Однажды, когда он служил курсантом в Министерстве государственной безопасности, ему сделали выговор за то, что он привлек внимание женщины-лингвиста из лекционного состава и вызвал у нее зуд. Он даже не был с ней в постели, когда это заметили и вызвали его. Тогда он понял, что критика была минимальной из-за того, кем он был, его будущего, его отца. После окончания учебы он был прикреплен к Центральной комиссии по проверке дисциплины и узнал там, что такое наводить страх. Ни один партийный чиновник, находящийся под следствием, не осмеливался кричать в ответ на допрашивающих, никогда не менял ситуацию местами, переходя в контратаку ... У него была короткая связь с дочерью чиновника, пока проверялись личные счета ее отца. Но его собственный отец был палачом режима, и у него было три пистолета, запертых в сейфе в квартире, и он всегда брал два пистолета и необходимые боеприпасы для долгого рабочего дня в своем портфеле, когда рано утром уходил из дома.

В 2005 году, в возрасте 28 лет, его отправили в Сочи на юге России, где была создана его первая обложка: испанец по происхождению, импортер одежды для отдыха для богатых чиновников из Москвы и Санкт-Петербурга. Затем была Центральная Африка, где он торговал полезными ископаемыми, затем Буэнос - Айрес, и еще четыре года, и квартира недалеко от клуба " Херлингем ", и снова торговля одеждой .  Для своей последней работы и дальнейшего развития обложки он был долгосрочным иммигрантом из Гонконга, и его путешествие привело его в деревню, в дом, и вот он здесь, “глубоководная рыба”, который следовал кредо, изложенному теми, кто выбрал морскую миногу, угря с восемью глазами – скользкого, замаскированного, выбирающего добычу и поражающего ее крючковатыми присосками, высасывая из них кровь. Те, на кого работал Джимми Болтон, кто щедро финансировал его расходный счет, были ненасытны в требовании секретной информации, и Джимми Болтон был в этом звездой. Он выступал. У него были связи, он превращал мужчин в предателей, был безжалостен, когда мужчина хотел отступить и разорвать отношения, и он был чист. Незамеченный британскими агентствами. Он был уверен в этом – и начал ерзать.

Каждый раз, когда он бывал дома, а это было четыре визита с тех пор, как он поселился в деревне и начал искать контакты и источники, его хвалили. Бюрократы из разных частей зданиягоанбу пришли поздравить, не слишком громко, но адекватно . . . Он забронировал билеты на отдых на Бали и в Таиланде, сменил паспорт и вылетел рейсом в Пекин. Его никогда не критиковали . ... Он оставался со своим отцом во время каждого визита и думал, что тот быстро стареет, его руки дрожат все сильнее, но каждый раз его отец, ничего не объясняя, надевал костюм, шел к своему сейфу и выходил из дома с тяжелым портфелем. Его дом к тому времени представлял собой небольшой отдельно стоящий дом с узкой, тщательно подстриженной лужайкой перед домом и соседями, которые были молодыми предпринимателями, которые знали, что лучше не вмешиваться в политические дела, и были бы в неведении о личности старика, живущего среди них. Он знал, что похвала непостоянна, но порылся в уме, порылся в памяти и не смог вспомнить ни одной серьезной ошибки. Он вспомнил каждую из своих недавних поездок в пункт обмена валюты в Бирмингеме, всю обратную дорогу до поездки на север и короткого паломничества к церкви Святого Катберта, и поморщился, потому что не исповедовал никакой религии, но стоял с непокрытой головой у тех давно засыпанных могил на холодном ветру, и посещение северного морского курорта, и встречу с сотрудником посольства по особым поручениям - и на мгновение улыбка промелькнула на его лице, переросла в хихиканье, и он чуть не выпятил грудь при воспоминании . . . но не мог вспомнить ошибку. И не думал о том, кто была эта женщина, и что могло быть в ее конверте.

Разволновался и налил себе виски, повозился еще немного, налил еще. И попытался прочитать отчет о последней встрече с тем английским мальчиком, простаком с разросшимися мозгами, подростком без интеллекта, и не смог сосредоточиться на нем, и налил снова, на большую порцию. И ждал.

Квентин отдал матери белье из прачечной.

“Спасибо тебе, дорогой”. Всегда благодарила его, когда он приносил грязные рубашки, нижнее белье и носки, потому что это гарантировало, что он вернется. Если бы он спустился в прачечную самообслуживания, то, скорее всего, не пришел бы на обед в воскресенье. Как их единственный ребенок, Кью – имя, за которым он теперь закрепился и которое он признавал, – смирился с тем, что они заботились о нем больше, поскольку их собственная жизнь была лишена амбиций или волнений.

“ Все в порядке. Он засунул пластиковый пакет с одеждой в стиральную машину. Она готовила овощи, когда он прошел по дорожке перед домом, единственным, в котором жили его родители. Ему предстояло пообедать, неловко, и говорить было не о чем. Они обсуждали людей, о которых он мало заботился, потом отец брал его с собой на прогулку по маленькому городку, построенному на добыче угля и окруженному мертвыми темными грудами. Она использовала это время, чтобы погладить выстиранную и высушенную одежду. Затем, съев на скорую руку кусочек торта и отхлебнув чаю, он обнимал своего папу, целовал маму и отправлялся на автобус обратно в Бат. Это происходило каждое четвертое воскресенье.

-Как у тебя дела? - спросил я.

- Хорошо, спасибо.

- Работа продвигается хорошо?

- Предположим, что так.

“ Наслаждаешься пребыванием там? И ванной?

- Думаю, что да.

Его мать надулась. Каждый раз одни и те же вопросы и одни и те же ответы. Он признал, что не понимал единообразия их жизней, а они не имели никакого представления о проблемах, за решение которых ему платили. Платили не очень хорошо, но платили достаточно. Он мог позволить себе снять комнату недалеко от Лондон-роуд, и оттуда иногда шел пешком в "Альфа Инжиниринг", а иногда садился на ранний автобус. Он редко лежал в постели утром в будний день, обычно выходил из дома в 6.30, летом или зимой, а в здании появлялся в 7.00 и садился за свой стол с бутылкой кока-колы "Зеро" и листом чистой бумаги. Из маленького окошка открывался вид на парковочное место у главного входа, а дальше по коридору находился номер, которым пользовался Лайонел, главный исполнительный директор. Кью мог позволить себе комнату, уроки вождения и питание на одного в магазине на углу, и подумал, что сможет позволить себе кулон от ювелира в центре города - тонкую золотую цепочку и серию инициалов, которые можно было купить по отдельности, чтобы прикрепить к ней: там была буква Q, и в нее была встроена пара бриллиантов, цена составляла 500 фунтов, что нанесло бы ущерб его банковскому счету, но не пробило бы его.

Текущим проектом было использование звездных систем для навигации. Если бы это было важно . . . не уверен, что это было так. Кью не разрешалось говорить о своей работе с родителями; в любом случае, они бы этого не поняли и не проявили особого интереса. Актуальность боевых действий основных сил в городе, где они жили, ограничивалась мемориалом на пешеходном мосту над рекой Сомер, выполненным по проекту Лютиенса. Он был посвящен памяти более чем 70 местных мужчин, погибших в Первой мировой войне, и он предположил, что они едва удостоили его взглядом.

Мать сортировала его белье.

Она приподняла рубашку, осмотрела воротник.

Они обращались с ним как с ребенком, не придавая ему особого значения за то, что он был единственным ребенком в городе, получившим место в Оксфордском университете в тот год, когда у него было. Они не обсуждали ничего, связанного со взрослой жизнью, потому что чувствовали, что он слишком молод, чтобы быть в состоянии справиться с главными проблемами в их жизни: выходом на пенсию, выход на пенсию, круизный отдых. Он увидел, что на рубашке все еще осталось пятно от губной помады. Забудьте о боеголовках и системах слежения за ракетами . ... Его мать сейчас начнет блеять о подружках. Едва он сошел с поезда в Оксфорде, как она принялась расспрашивать его по телефону, не встретил ли он еще каких-нибудь “милых девушек“, и он предположил, что это означало, что ему следует либо быть осторожным и не отвлекаться от ”замечательной возможности", которую представляло место в университете, либо она была обеспокоена тем, что любая девушка, с которой он мог бы подружиться, имела хорошее семейное происхождение, и что вскоре за этим могут последовать женитьба и внуки. Он почувствовал неизбежность допроса.

Кью был допрошен только один раз, с дотошной тщательностью, сотрудником службы безопасности, вероятно, вышедшим на пенсию из Особого отдела, который приехал из Бристоля, чтобы допросить его до того, как он начал работать в Alpha Engineering. Ему дали копию Закона о государственной тайне 1911 года с рядом изменений. Он подписал и поставил дату, мужчина смотрел на него так, словно это было его наказанием за то, что ему приходилось иметь дело с таким наивным невежеством. Допрос был простым, но испытующим. Знал ли он кого-нибудь из коммунистов, русских, китайцев? И так далее, и еще нескольких и так далее. И как бы Мэри Лу вписалась в кадр? Не то чтобы она, конечно, представляла какую-либо опасность для государства. Она была просто. . . Трудно подобрать слова – слова не были сильной стороной его интеллекта. Она была просто о любви. Он сомневался, что его мать и отец разговаривали на эту тему, ставили это выше следующего отпуска, помидоров, растущих в теплице, цветовой гаммы в комнате с телевизором, того, в каком гараже лучше всего купить подержанную машину. Не “любовь”, которая была тем, что он чувствовал к девушке, тем, что, он был уверен, она чувствовала к нему.

И комок в горле застрял у него в следующие выходные.

Они купили китайскую еду навынос после того, как она забрала его с работы, а затем отправились на автостоянку в восточной части города. Они сидели на скамейке у канала, и она принесла свои палочки для еды и немного для него, и он очень старался, и еды было предостаточно, но на нем был бумажный слюнявчик. Коробки были убраны, рты вытерты. Начались поцелуи. Они просидели на скамейке еще долго после наступления темноты, и Мэри Лу прижалась к нему – и в следующие выходные все будет по-другому. Его обещание, ее обещание. Отель в одной из деревень Харптри, кровать с балдахином, дровяные камины и нет необходимости идти в аптеку или к автомату в задней части паба, потому что “я обо всем позабочусь”. Его обещанием был кулон, а ее - отель, с вечера пятницы до обеда в воскресенье . ... Он может отказаться от работы. Может зайти в кабинет генерального директора и сказать, что считает работу утомительной, считает, что вносит недостаточный вклад, считает, что будет лучше, если он уберет со своего стола и уйдет работать над чем-то “полезным” . . . Что было полезного? В его голове не было ни единой идеи, кроме того, что это будет с ней.

Мать злобно посмотрела на него, держа за воротник, словно ей было больно от того, что одной стирки оказалось недостаточно, чтобы удалить пятно . . .

Она накрасила губы кораллово-розовой помадой, когда было около полуночи, и он изнывал от любви к ней, и она издала несколько тихих стонов, и они вернулись к машине, и она воспользовалась зеркалом заднего вида. Она высадила его на углу улицы, где у него была комната, и поцеловала в последний раз, и тогда на его рубашке появилось пятно. Он понятия не имел, что они будут делать вместе, но что - что, а любовь к ней была тотальной . ... Его матери нравилось заставлять отца показывать через свой ноутбук фотографии с их последнего отпуска в Вероне, полные междометий и всякой мерзости. Были снимки – некоторые даже в фокусе – предполагаемого балкона, где позировала Джульетта, откуда Ромео смотрел на нее снизу вверх, а затем были замечания о романтике и “милой девушке” из Оксфорда . ... Не было ни одной девушки, ни милой, ни противной, которая соизволила бы взглянуть на него. Он был придурком, которого следовало избегать, и он переходил улицу рядом с Иисусом, заходил в пекарню Греггса и садился за столик просто для того, чтобы люди разговаривали с ним, даже иногда с ним самим. Никогда еще никто не проявлял к нему такого интереса или привязанности, как Мэри Лу.

Он сказал: “Извини за это, мам, у нас было прощание в офисе в пятницу вечером, и она обняла меня, не знаю почему . . .”

Он чувствовал, что ложь разжигает ее интерес. Он бросит свою работу и будет с Мэри Лу весь день.

Когда Джонас ответил на звонок, Вера сказала от входной двери: “Почти готова к обеду”.

Послышался рычащий далекий голос. “Это Ханна”.

“Да?” Не в его стиле благодарить людей по ту сторону Атлантики, которые потрудились встать с постели на рассвете, чтобы позвонить незнакомцу. Он думал, что если бы он был приветлив, это распространилось бы, и он провел бы большую часть своего дня, слушая лекции мужчин и женщин, которые были сняты с полки и с трудом находили неуместными.

“ Люк предложил мне позвонить тебе. Уилбур предложил, чтобы Люк позвонил тебе.

Он знал мало американцев. Был один, офицер по борьбе с наркотиками, работавший в Колумбии, который прислал ему свои фотографии в боевом снаряжении и с винтовкой пехотинца, но жизнь текла своим чередом. Не в его привычках было возвращаться к старым сказкам и старым территориям; он отгораживался от них.

- У меня почти время обеда.

Она сказала, рычание стало резче: “Ну, мы бы не хотели, чтобы твой бургер мешал тебе работать. ... Я так понимаю, вы участвуете в операции, которая близится к завершению, и быстрому, что разозлит Министерство государственной безопасности. Я прав?”

- Зависит от их болевого порога.

“Не морочь мне голову, Джонас. Просто послушай. У меня истощение мышц ног, я редко встаю с постели. Не дави на меня всем весом. Больше не брыкайся в то место, где больно, поэтому приветствуется любая моя помощь. Понял меня?”

- Расскажи мне.

“Я хотел сказать это, Джонас, и считаю, что это того стоит. Будут разногласия. Они будут биться и хлестать друг друга, станут злобными. Это то, что они делают. Вы должны быть готовы к этому. Итак, я предлагаю поучительную историю для вас и ваших людей. Если вы повредите их, вам нужно будет опустить головы ниже парапета. Будет тяжело . . . Я думаю, вам уже говорили, что они убили десять тысяч, по самым скромным подсчетам, после митинга на площади Тяньаньмэнь. Это не люди, убитые войсками на местах, это казни. Их люди делали это так быстро, что смягчили пистолетные стволы. Маленького парня, который остановил танковую колонну, они уволили через две недели. Нам известна фотография, но мы не знаем его имени. Хуже всего для них “предатели", все, кто склонен к нелояльности. Я расскажу тебе историю, Джонас . ... В Пекине есть правительственное министерство, одно из тех огромных зданий, где сотни, возможно, более тысячи маленьких бюрократов стучат по своим клавиатурам и пялятся в экраны. Но однажды утром одно место оказалось пустым. Внезапно на их экранах появляется сообщение, и их работа прекращается, и они получают вид на атриум, достаточно знакомое место, за исключением того, что квадрат на полу покрыт пластиковым покрытием. Парня, который оставил свой стул пустым, выводят головорезы, а за ним следует его жена, которая явно беременна. В доносе говорится, что он был шпионом, работающим по указке моей старой команды, ЦРУ. Он опускается на колени, его убивают выстрелом в затылок. Затем его жену кладут на пластиковую пленку, она становится на колени, и в нее тоже стреляют. Это послание, и людям за их столами нетрудно его истолковать. Их экраны снова оживают благодаря их работе. Что я хочу сказать, они усложняют сбор агентов . . . Несколько лет назад мы явно разозлили их, и они нанесли нам ответный удар - и каким образом . . . Мы использовали плохое шифрование. В результате они смогли взять под стражу всех наших основных информаторов – всех до единого. Все мертвы. По меньшей мере двадцать. Оставили нас слепыми и оставили глухими. Это заставляет высокопоставленных лиц заламывать руки и призывать к умиротворению. Джонас, не расстраивай их, иначе даже те шепотки и слухи, которые мы называем “разведданными”, иссякнут. Слепой и глухой – не самое счастливое место для жизни, но я надеюсь, что вы серьезны в своем намерении причинить боль, и к черту сопутствующие этому обстоятельства. Да поможет тебе Бог, Джонас.

“Интересные мысли, Ханна, но я в безопасности за линией фронта. Я всего лишь анонимный посредник. Выражаясь довольно театрально, не мне придется становиться на колени на пластике ”.

“Но игра в Бога имеет привычку изматывать. Достаточно сказано . ... Если ты сделаешь это, причинишь им боль, то сообщи об этом Уилбуру, и я узнаю.

“Спасибо, надеюсь, ваш день пройдет хорошо”.

Голос посветлел. “ Возможно. Мой физиотерапевт приходит в воскресенье, остается на час. Особой разницы нет, но он приносит джин в бутылочке из-под лекарства, что ценится, и тогда эти чертовы ноги болят немного сильнее, но оно того стоит, и . . .”

- Ханна, мне пора обедать. - Он повесил трубку.

Вера стояла в дверях фургона. - Еще звонки, Джонас, - сказала она ровным голосом.

- Боюсь, что так.

- Но закончишь к выходным, пока мы будем в отъезде?

– Да, готово, завернуто и упаковано - готово.

“ Тебе мало платят, Джонас, и у тебя нет никакого ранга в этом месте. Это неотложное дело оставлено только на тебя? Разве они не распределяют нагрузку? Разве этим не должны руководить те, кто постарше, что бы это ни было?”

“ Они не будут готовить его. ... Ростбиф, не правда ли, прекрасный запах. Какое удовольствие. Они не будут готовить его, потому что я им не позволю. Я не поднимаюсь наверх и не прошу, чтобы меня подержали за руку.

Он закрыл за собой дверь фургона и последовал за ней в дом.

OceanofPDF.com

6

Вера рассказывала ему, что познакомилась с миссис Фокс из дома 47 – пятью домами дальше, муж - бухгалтер, – и услышала о его грыже. - Нам очень повезло, Джонас, что у нас есть здоровье.

Но Джонас размышлял, передвигая фигуры на доске, расставляя шашки по клеткам – Джимми Болтона и юного Кью – и прикидывая время для следующего набега Хэна на их территорию.

“ Тебе так повезло, Джонас. . . А ты слышал новости Дербиширцев? Ему сделали сканирование на предмет тремора. Здоровый, как блоха, по крайней мере, так он думал. Нам просто очень повезло”.

Он кивнул. Он ценил воскресные вечера. Обычно они были спокойны и безмолвны, почти не разговаривали, и он сидел в своем кресле, прижавшись к нему котом, и обдумывал проблемы. Тот воскресный вечер был другим, трудным. Вина лежала на нем самом. Он слишком много говорил о предстоящей неделе, о том, как прицепили фургон, забронировали место на утесах Южного Девона, как все сделали, вытерли пыль и уложили спать, прежде чем они отправились в путь. Вера бы не поняла, что ему нужно время на размышления. На коленях у нее лежала карта того места, куда они направлялись, и она провела свое исследование: возможно, она испытала облегчение от того, что поездка, казалось, подтвердилась без каких-либо препятствий.

“В болезни так много всего этого. На прошлой неделе в Галерее была женщина, у ее мужа случился инсульт, и она хотела продать картины, которые привезла от нас, высвободив наличные. Я повторяю это снова, нам – благослови Его господь – очень повезло”.

Он обладал способностью делать вид, что слушает, в то время как его мысли были где-то далеко. Ему было бы стыдно, если бы она обнаружила, что он едва расслышал хоть слово из того, что она произносила. Она рассказывала ему о Наполеоне и о Каменных веках, а он продолжал переваривать диету “удачи”. Кладбище и китайская газета, и он сомневался, что другой человек из 2000, как минимум, человек, который приходил в Темз-Хаус каждое буднее утро, отнесся бы к этому серьезно. Джонас отнесся. Проверил номерной знак, станции технического обслуживания на трассе М6, ведущей на север, на соответствие номеру и количеству топлива на конкретной заправке в указанное время, а также использованную кредитную карту – имя, счет, адрес - и нажал на кнопку. Затем пришло сообщение из Бата и тревог человека, убежденного в доктрине безопасности: “Я действительно не хочу омрачать личную жизнь молодого человека, но она очень хорошенькая и очень китайская, а он незрелое создание, хотя и исключительно умное, и вряд ли привлечет такую девушку. Возможно, в этом нет ничего особенного, но . .” Увлечение мальчика выявило группу наблюдения, девушкой была Мэри Лу, связь была с Джимми Болтоном . ... И перейдем к драгоценному камню в короне.

“ На утесах есть несколько очень красивых колоний птиц, Джонас. Я думаю, нам повезет. Они, должно быть, прилетели с океана, чтобы свить там гнезда. Совершенно исключительное зрелище, потому что уступы, на которых они лежат, такие узкие. Такие ненадежные . . .”

Еще один кивок. Он знал о связи между Джимми Болтоном и девушкой из "медовой ловушки", которой была Мэри Лу. Знал также об одной вдове в деревне, Кэти, и о том, что по средам вечером она приходила пораньше, чтобы приготовить ужин, и уходила на следующее утро . ... Кредитная карточка хорошо работала для Джонаса, была так же полезна, как один из тех вонючих мешков, которые таскают по полям, чтобы дать гончим след для погони, если лису найти не удастся. Не просто удача, но и усердие. Отель на побережье Северного моря, мужчина, которому было трудно держать член в кармане; Джонас проследил за этим, а Хен проверил кассу . ... Он предположил – если бы к этому относились с милосердием, – что он действительно предложил бы милосердие Джимми Болтону, что было бы лучшим вариантом, чем альтернатива. Это был бы переворот, это был бы момент, когда сторонники умиротворения побледнели бы, даже съежились; это был бы удовлетворительный исход, и он наслаждался бы скалами, видами и ветрами с Ла-Манша.

“ Я говорил тебе, Джонас, что есть очень большая вероятность, что мы увидим морских свиней у мыса, и это могут быть дельфины – и слабая вероятность появления маленького кита? Я с таким нетерпением жду этого”.

- Да, моя дорогая, и я.

В тот воскресный вечер, когда стемнело, Реувен выехал на прибрежную дорогу, оставил Кнокке позади и направился в Остенде.

Он сел сзади, разделив сиденье с тем, кого, как он теперь знал, звали Данил. Другой, Пушка, вел машину, а рядом с ним был Аркадий, босс. Он знал, что его будут проверять, но не знал, каким будет этот тест. Его это не беспокоило. Тот же процесс происходил и в мире, из которого он только что сбежал. Его бы “проверили” в Солфорде, сначала, чтобы увидеть, был ли он достаточно хорошим преемником своего брата Исаака, затем, чтобы выяснить, возьмут ли его на работу другие семьи – условия, согласованные его матерью, – и где он находился до своего дня в суде, а затем в тюрьме. Множество тестов проводилось на лестничных площадках тюремных блоков и на тренировках, и мужчины хотели знать, можно ли ему доверять, не слаб ли он, не является ли потенциальным зазывалой и не ищет ли он смягчения приговора, нравится ли мужчинам постарше вид его задницы. Он предположил, хотя это его и не касалось, что они захотят посмотреть, какова его тактика наблюдения, насколько хороша . ... что могло быть забавно, и он подумал, что есть хороший шанс, что они позволят ему побегать, установят финишную точку, а затем будут искать его – и он доберется туда без того, чтобы они приставили к нему хвост – достаточно для частного хихиканья.

На коленях спортивных штанов Рувена была грязь, и он не переоделся в запасной комплект, который у них был для него.

Грязь испачкала брюки, когда он встал на колени, потом наклонился, потом заполз под машину , в которой они сейчас ехали . ... затем машина проехала по некошеной траве того, что могло бы быть лужайкой за виллой, и ее направили в просвет в разросшихся кустах, вне поля зрения переулка, соединяющего ряд вилл.

Только краткое объяснение, и это не было тестом . . Аркадий сказал ему: “Нам нужна голова. После головы лучше всего идут уши, причем оба сразу – но, возможно, у нас не будет ни головы, ни ушей, и тогда мы будем удовлетворены, почти удовлетворены, если у нас будет фотография трупа и разбитой машины. Итак, у нас есть это, и теперь мы покажем вам, что с этим делать, как включить его, где закрепить . . .” Он стоял на коленях, затем в полный рост, лицом вниз, в грязь. Они протянули ему отрезок трубы. "Этих парней, похоже, ничто особо не смущало", - подумал он, но заметил, что оба с уважением относились к длине трубы. Один конец был обмотан толстой клейкой лентой. Возможно, он был в фут длиной и, вероятно, три дюйма шириной. Не то чтобы Рувим когда-либо разбирался в цифрах. К нему была прикручена полоска, которая, как ему сказали, имеет магнитное притяжение. Рядом с ним держали гвоздь, поворачивали, а затем ударяли по поверхности полоски. Он был начинен военной взрывчаткой – гексогеном, который использовали вооруженные силы Великобритании и Российской Федерации, а также такие отдаленные группировки, как ИГИЛ и "Аль-Каида". Меньше килограмма веса сбило самолет Боинг-747 над шотландскими границами. Поговаривали о ртутном переключателе наклона, который он не понимал, и о том, как он будет срабатывать в качестве детонатора. Самым важным было то, где он будет закреплен под целевым транспортным средством, и ему объяснили настройки переключателя. Но это было последнее средство, и первой в списке была голова, а следующей - пара ушей. Это было передано ему, и Рувим, всегда немного шутник, казалось, выронил трубку, и двое парней, Данил и Пушка, побледнели, как дверца холодильника на маминой кухне, а босс отвернулся, закрыл глаза и . ... Но он не уронил его, а улыбался своей выходке и смеялся своим пронзительным смехом.

Остенде, казалось, собирался провести спокойную ночь, поскольку уик-энд подходил к концу. Рувим видел, что и водитель, и босс были разочарованы отсутствием движения и пустыми тротуарами. Они повернули направо и поехали по прибрежной дороге. С одной стороны был пляж во время отлива, уходивший далеко за черный горизонт, а с другой стороны тянулись отели и многоквартирные дома, но людей было немного. Аркади указал на фургон быстрого питания, не намного больше моторизованной тележки; возможно, там готовили кебабы или бургеры. Они были голодны? Рувим не был. Он съел то, что ему дали в середине дня, и поест снова, когда ”проверка" закончится. Он не любил кебабы и бургеры. Ему нравилась мамина стряпня, и он ужасно скучал по этому в тюрьме.

Один из способов , которым Рувим зарабатывал деньги , когда был подростком , заключался в том , что он ездил на набережную Солфорд и замечал проезжающие мимо машины , они замедлялись почти до полной остановки , и он подходил и показывал водителю свой мобильный телефон и фотографию машины . ... Всегда стоило десятку, а иногда и двадцатку, и он обязательно стирал картинку, и машина уносилась прочь, как на гоночной трассе. Это было то место, где он впервые в своей жизни по - настоящему спрятался, получил настоящую взбучку и пинки . . .

Их машина пронеслась мимо фургона на такой крейсерской скорости, как будто они искали девушек. В этом был смысл. Там, где был фургон быстрого питания, были и клиенты. Там, где были игроки, были и деньги. Там, где были деньги, были и девушки. Он увидел пару, вертевшуюся возле уличного фонаря.

Рядом с ним Данил потянулся за сумкой.

Дела у этих девушек шли медленно ранним воскресным вечером, и им было холодно, когда резкий ветер дул с моря, кружил мусор и трепал их короткие юбки. Он подумал, что они болгарки, или румыны, или, возможно, с Украины. Девушки смотрели, как машина приближается к ним, и одна из них топнула ногой, чтобы поддержать кровообращение в голых ногах. Они прошли мимо первой девушки; она выглядела усталой и держалась с вызовом, который означал, что она осознала, что клиент отверг ее.

Между боссом и водителем раздался приглушенный разговор, и когда они оказались в темноте за спиной второй девушки, Рувим увидел, что Аркадий тронул Пушку за руку, тормоза сработали плавно, и машина остановилась.

Аркади повернулся на своем сиденье. - Ты в порядке?

“Да, хорошо – почему бы и нет?”

- Просто проверка.

- Нет проблем.

“Чтобы посмотреть, справитесь ли вы, все ли о вас говорят, можно ли на вас положиться”.

“Что я должен сделать?”

Он смотрел на девушку. У нее было невинное лицо, и она надула губки. Данил толкнул его локтем. Он обернулся и увидел тусклое серебро лезвия.

Ему вручили нож, он легонько провел большим пальцем по его режущей кромке, почувствовал остроту.

- Мы должны знать, кто ты такой, - сказал Аркади.

“Кто я такой. Что ты хочешь, чтобы я сделал?”

В салоне машины послышался прерывистый смех.

Босс сказал: “Не могли бы вы оторвать ей уши?”

- Ножом, - сказал Данил. Принеси нам ее уши? Ты не мог бы?

- Ты сделаешь это? - спросил Пушка.

Он понял, что это был вопрос, а не требование. Рувим подумал: “Пошли они к черту, все до единого, пошли они”. Его рука лежала на дверной ручке, а нож был зажат в свободном кулаке, и он ушел, навстречу ветру и почти полной темноте, и был момент, когда девушка улыбнулась ему. И тогда она, возможно, увидела блеск стали в его руке и начала выть, когда Рувим приблизился к ней.

Он схватил ее за волосы, повернул голову.

Пушка вышел из машины первым, майор последовал за ним, и последним был Данил. Двигатель остался включенным, а двери открытыми, и они сначала врезались друг в друга, а затем бросились на него. Он держал девушку за горло на сгибе руки и нащупывал ухо в ее длинных светлых волосах.

Пушка был осторожным человеком. Я бы не назвал себя заботливым человеком, но превыше всего в его сознании была необходимость оставаться в безопасности, выполнить миссию, выжить, чтобы потом наслаждаться пивом, и быть довольным тем, что работа солдата, его профессия, была выполнена должным образом. Не из тех, кто подчиняется приказам, но может, сочтя их идиотскими, отказаться от них. Он надеялся, что после 30-летней карьеры в ГРУ устроится на работу менеджером по транспорту или консультантом по логистике. Он намеревался завершить свою работу с ГРУ без выговоров, расспросов, разногласий. Он был рад осознать, что ему не поручали отправиться в Соединенное Королевство и не требовали убивать. Он был здесь, на побережье Северного моря, в качестве тренера, и это его устраивало. Он отсидел срок в Чечне, как не многие из его сверстников, и были моменты, когда насилие, по его мнению, граничило с садизмом, и тогда он уходил, находил способ свернуть за угол и придерживался своих личных, ограниченных стандартов . ... Он смотрел на нож и на ухо девушки – и увидел, как хлынула кровь – и девушка затихла, как будто крик застрял у нее в горле.

Предполагалось, что это всего лишь проверка. От парня ожидали буйства. Еще один надрез, и ухо окажется в пальцах ублюдка. Кровь стекала с ее лица на грудь.

Данил ударил его ногой. Аркадий схватил его за запястье, в котором был нож.

Пушка увидел, что Рувим ухмыляется им, казалось, говоря, что они не смогут жаловаться , если устроят ему тест, и он его не провалит . ... Они оттащили его от девушки, и Пушка взял нож и вытер лезвие о брюки Рувена. Они отвели его к машине и швырнули на заднее сиденье.

Они говорили на своем родном языке.

Пушка сказал: “Он бы сделал это, снял бы их обоих – просто чтобы пройти тест”.

Данил сказал: “Он бы забрал уши, а потом отдал нам ее голову – чтобы не провалить испытание”.

Они уехали. Девочка лежала на тротуаре, а женщина, мимо которой они прошли, склонилась над ней.

Аркади сказал: “Он безумец. Гребаное животное. Я полагаю, это то, чего они хотели – это то, что у них есть. Сумасшедший”.

Пушка ехал быстро, по узким улочкам, держался подальше от главных дорог и камер видеонаблюдения.

Банка из-под безалкогольных напитков покатилась по дорожке, попала в выбоину, высоко подпрыгнула вбок и упала в заросли крапивы на обочине.

Он проехал 25 ярдов и три дня пролежал нетронутым на обочине дороги.

Она пролетела так далеко из-за силы, с которой Билли Уилкинс пнул ее. Он выплеснул свой гнев – и это было оправдано.

Мотоцикл с ключом в прорези, который он оставил возле коттеджа пять часов назад, исчез. Он зашел в дом своей пары, поел, испортил упаковку из шести банок пива, посмотрел футбол, вышел и рассчитывал вернуться в свою квартиру в городке в десяти милях отсюда, на границе Кембриджа и Саффолка.

Сейчас он, должно быть, шел пешком, или ждал автобуса, или ловил попутку, или...

Это был чертовски хороший мотоцикл. "Хонда", на часах меньше 5000, двигатель 350 куб. см. Не облагался налогами, не был застрахован. Его приятель забирал велосипеды и сменил номерные знаки и цветовую гамму на баках. Он исчез. Он не принадлежал Билли. Его одолжили ему за три дня до того, как Билли понял, что упростил кражу; в то утро он потратил час, ходя взад -вперед по Хай -стрит, демонстрируя ускорение банде фанаток . ... Он не стал бы в этом клясться, но, казалось, помнил, что фургон следовал за ним по крайней мере часть пути из города.

Итак, дело не в том, чтобы связаться с местной полицией, сообщить о краже и ожидать оповещения по всем округам . ... Он все еще ругался с раскрасневшимся лицом, когда вернулся в коттедж, чтобы рассказать своей паре о своей потере . . .

И вряд ли Билли Уилкинс мог себе представить, что "Хонда" сейчас пристегнута ремнями к кузову фургона transit, направляющегося на восток по шоссе A143 между Диссом и Бангеем, и что ее заберут из фургона на окраине Бекклза и будут держать там до тех пор, пока она не понадобится. Пластины будут замаскированы фотозащитным спреем или светоотражающей лентой.

Когда они выезжали из Остенде, мимо них проехала машина скорой помощи, двигавшаяся в другую сторону, с яркими колокольчиками и мигалками, а за ней следовали две полицейские машины.

В машине все сидели тихо, и Рувим закрыл глаза. То, что он сделал, не имело большого значения.

Джонас вспомнил приглашение в клуб на Пэлл-Мэлл.

После события в Ливерпуле, до того, как к нему полностью вернулся слух, на его лице все еще были шрамы от полученных побоев, и хотя на его жидких волосах осталось немного краски, несмотря на мытье шампунем, его вызвали в клуб.

Олаф все еще лежал на нем. Вера спала в кресле, а карта соскользнула на ковер. Обычный воскресный вечер. Два кусочка тоста, поджаренных Верой под грилем, чтобы сыр расплавился, были их ужином.

Это был его второй день возвращения на работу. С пятого этажа принесли записку, написанную от руки каракулями, которые трудно разобрать, от DDG. Это раздражало его, потому что предполагалось, что он добровольно изменит свое расписание, сядет на поезд, поужинает с Верой. Он был необходим в клубе, и с заместителем генерального директора был постоянный секретарь Министерства внутренних дел, и от него ожидали, что он будет развлекать их анекдотическими подробностями о торговле наркотиками в Ливерпуле, и о том, как хорошо "Пятерки" справились с грузом, поступающим из Испании, и об успехе, с которым "Темз Хаус" запустил агента под прикрытием: все ради небольшого репутационного массажа. Он позвонил Вере, предупредил, что вернется домой позже обычного, почувствовал себя невежливым.

Это был клуб, членами которого были высокопоставленные мужчины и женщины из мира разведки. Незаметный вход. Стойка администратора, где его могли бы визуально проверить. Никто не прокомментировал его внешний вид. Ни один участник или гость не пришел в клуб в одежде, похожей на одежду Джонаса. На нем был твидовый пиджак, пятна от краски для разметки выбоин почти стерлись, и брюки, которым потребовалось три сеанса в химчистке, чтобы удалить кровь молодой женщины, та же бесформенная фетровая шляпа, которую извлекла из Темзы команда спасательной шлюпки, и броги, потемневшие от погружения в реку. Бесстрастные лица, когда его вели внутрь, мимо широких лестниц, портретов на стенах и по коврам, которые приглушали каждый шаг.

Он слышал смех и голоса и видел глубокие кожаные кресла, вокруг которых сновали официанты. Он стал бы развлечением, поставил бы несколько галочек, и заслуга в операции была бы легко снята с его плеч. Они купились бы на это, если бы это их устраивало, и бросили бы его, если бы это не устраивало. Он не думал, что успех или неудача в мире разведки измеряются здесь, но был среди "маленьких людей” и мог бы перечислить их. Парни из Дании, совершившие убийства и охотившиеся на перебежчика с дробовиком, полиция Ливерпуля, которая стиснула пальцы до костей, молодой новичок вроде Хена и сотрудник Первого уровня под прикрытием, оказавшийся на пороге личной опасности . ... Не умные люди, держащие в руках хрустальные бокалы, не люди высокого роста с хорошими дипломами хороших колледжей и соответствующими повышениями. Он испытывал редкий, необузданный гнев.

Помощник заместителя генерального директора подошел к нему с усталой просьбой на лице: “Просто ублажь их, Джонас, это хороший парень”. Он огляделся и заметил кого-то еще, кого он должен был развеселить, возможно, постоянного секретаря Министерства иностранных дел по развитию Содружества, как бы они себя ни называли в наши дни.

Он обернулся. Услышал, как придурок крикнул ему вслед: “Не трахай меня, Джонас, это неумно”, забрал свое пальто и фетровую шляпу из гардероба и не оставил чаевых на тарелке. Помощник прокурора крикнул с порога: “Я скажу им, что ты сегодня немного не в себе, Джонас, несколько раздраженный . ... Ты жалкий старик, но я не могу сказать, что виню тебя”. Он срезал путь мимо Конной гвардии и Кенотафа, чтобы добраться до Вестминстерского моста. Вернулся домой ненамного позже обычного, но его ужин еще не был готов. Он сказал Вере, что планы изменились, и извинился за то, что ввел ее в заблуждение, и она могла ему поверить, а могла и нет.

Водитель курьерской службы позвонил в дверь, но Джимми Болтон не ответил.

Из темноты гостиной, держась в тени, он увидел, как мужчина бросил сверток на ступеньку крыльца, а затем блеснула вспышка фотоаппарата.

Вдова из соседнего дома позвонила в колокольчик и постучала молотком. Он не двигался, укрывшись в безопасном полумраке, и увидел, что она несла бумажный пакет, из тех, что используются для подарков, и он провис, что означало, что в нем была бутылка. Он видел, как ее губы скривились от разочарования или досады, но она ждала недолго.

Он тяжело опустился в мягкое кресло. Ему показалось, что вены у него на лбу вздулись, и он почувствовал, как натянулась кожа. Почувствовал, как верхняя часть спины блестит от холодного пота, рубашка прилипла к ней. В горле пересохло. Он дважды пытался зажечь сигарету, но каждый раз отказывался от этой попытки, потому что его пальцы дрожали, а на ковре перед ним было пятно, куда он уронил спички, когда они начали обжигать ему пальцы. Это был новый опыт для него – пугающий.

На дороге было много уличных фонарей . . . довольно характерная черта деревни – члены приходского совета любили заявлять, что освещение было на высоком уровне. Он бы увидел ее. Он не увидел. Несмотря на ее черную одежду, было достаточно света, чтобы он мог опознать ее, если бы она подошла близко к его воротам или если бы она слонялась по тротуару возле въезда на подъездную дорожку его соседа, того самого, который определил ее как “немного грубоватую” . ... Если бы она пробежала мимо, он бы ее заметил.

Джимми был человеком, который верил, что контролирует свою судьбу. Не беспокоился о вещах, которые, по его мнению, были вне его контроля. Он был сам по себе . ... имел деньги, власть, женщин, когда они были ему нужны, обладал престижем быть звездой в самой желанной области работы Министерства . ... и улыбающаяся девушка в нелепой одежде и с отвратительно накрашенными волосами довела его до того, что он сидел, съежившись, в своей гостиной и смотрел в окно. Он не знал, от чьего имени она предстала перед ним, и не знал, каково могло быть содержимое коричневого конверта, и ни на мгновение не поверил, что побег возможен. Стены, казалось, давили на него.

Сел в свое кресло и завыл. Издал крик гнева и страха.

Джимми Болтон знал о работе своего отца. Знал, что он не совсем погрузился в туман отставки. Ему доверяли, он был осторожен, все еще мог целиться из пистолета в выбритый участок на затылке мужчины или женщины. Отец сказал ему со стаканом "Джонни Уокера" Blue Label в руке, поставляемого благодарным режимом, что когда-то от него требовали чего-то дополнительного. Осужденный был видной фигурой в ближайшем окружении Генерального секретаря, забрался слишком высоко, хвастался своим влиянием, утверждал, что является реальной властью в стране, сделал неизбежным не только свой закрытый судебный процесс, но и вынесенный по нему приговор. В конце от отца Джимми Болтона потребовали дополнительных патронов. Не пистолет, а револьвер с одним из пустых патронников. Мужчину привели, заставили опуститься на колени, все еще пылая гневом и неповиновением, револьвер был нацелен, и раздался щелчок, когда курок взведен, но оружие не выпустило пулю. У мужчины лопнул мочевой пузырь, и мышца анального сфинктера расслабилась. Беспорядок должен был унизить, как и предполагалось. Это было лишнее. Через пять секунд мужчина был мертв. Отчет о последних минутах его жизни дошел бы до тех в Имперском городе, кто хотел знать. Джимми Болтон в тишине своей гостиной почти услышал металлический щелчок молотка, попавшего в цель. Она не показывалась. Он был предоставлен размышлениям, удивлению и чувствовал, что силы покидают его.

Он не знал, когда она придет, но знал, что она придет и передаст ему конверт.

Джимми Болтон сидел, не закончив свою воскресную вечернюю работу. Время шло, и напряжение нарастало. ... и не знал, кто или что довело его до такого состояния.

Поздно вечером того воскресенья Мэри Лу многое бы отдала, чтобы оказаться в постели, в своей собственной постели и в одиночестве, но она работала, и Джимми Болтон обругал ее, когда она сослалась на усталость. Он был хуже любого сутенера, который управлял ее жизнью, когда она была подростком.

Кровать стояла в задней комнате на втором этаже гостевого дома в Вест-Бромвичской части Большого Бирмингема. Мэр сидел в изножье кровати. Почти каждый воскресный вечер мэр приезжал сюда из своего дома в южном Йоркшире. Мэри Лу не знала, под каким предлогом он это делал. Она не думала, что эти встречи продолжатся. Этот человек мало что мог сказать и еще меньше сделал.

После своего избрания мэр считался растущей силой в региональной политике, и ожидалось, что он выйдет на национальную арену. Он привлек внимание Джимми Болтона. Мэри Лу вспомнила веселый шлепок по заднице, которым он наградил ее в конце инструктажа о том, как она должна заманить в ловушку этого тщеславного, довольно уродливого провинциала . . слишком просто даже для того, чтобы быть забавным. Она потакала ему, выступала для него и с ним, и возвращала Джимми отчеты о его амбициях. Не так давно . ... теперь слышалось только нытье по поводу его падающей популярности в городе и сил, выдвинутых против него, подозрений его жены и враждебности тещи. Теперь эти вечера были пустой тратой ее времени.

Он ослабил галстук и снял туфли, и Мэри Лу должна была раздеваться медленно, растягивая возбуждение, которого ни один из них не испытывал. Это было то, за что ей платили . . . она знала, чем это закончится. Она сообщит, что мэр не имеет ни значения, ни ценности, ни будущего и исчезнет из его жизни. Он был бы отрезан, но он знал бы, что над ним навис меч. Она представила, что мужчина в таком положении, скорее всего, повесился бы, и если бы он это сделал и если бы она услышала об этом, то пожала бы плечами.

Она повторила все действия. И подумала о мальчике, о невинности.

И подумала о побеге. Мечтой был бар в Алгарве. Она могла бы взять его с собой. Скучно быть шлюхой. Она сомневалась, что ее сутенер - Министерство государственной безопасности – станет утруждать себя поисками кого-то столь незначительного, как она. Вероятно, было скучно быть ученым, инженером или кем бы он ни был . ... Если бы он был достаточно умен, то мог бы спроектировать здание, в котором летом будет работать их бар, и собрать его зимой. Только они вдвоем, Кью и она сама, и она мало что видела такого, что могло бы встать у них на пути.

По щекам мэра текли слезы, капая на рубашку.

Она собиралась заломить руки за спину и снять лифчик, но решила, что не стоит беспокоиться. Она улыбнулась ему, чувствуя себя немногим больше, чем актрисой. Она была записана к специалисту на ближайшую среду, затем должна была готовиться к пятнице и началу выходных . ... Она возьмет на себя все расходы, и тогда появится хороший шанс, что они смогут исчезнуть вместе: больше не обниматься в машине и не класть его руки туда, где она хотела, и больше не затягивать долгие объятия на скамейках у канала и не класть его руки, его пальцы туда, куда она хотела, подчиняясь диктату скромности. Это было то, чего хотела Мэри Лу, и она не знала, как трудно будет убедить Кью, что он тоже этого хочет.

Она снова улыбнулась . ... она не стала расстегивать лифчик, а подняла топ и позволила ему упасть через голову и плечи. По ее опыту, все они либо потеряли желание продолжать, либо были измотаны. Он, казалось, испытал облегчение и уже нагибался, чтобы найти свои ботинки.

Она сделала то, о чем ее просили, и считала себя доброй, и будет вознаграждена приличными чаевыми. Она не собиралась получать чаевые от Кью, и ей нужно было, чтобы Джимми был щедрым, потому что у них будет мало денег, кроме ее заначки, когда они выступят в Португалии. Она верила, что сможет убедить его, и ничего другого ей не хотелось.

Он воспользуется своей кредитной карточкой.

Золотая цепочка, кулон с буквой Q, украшенный бриллиантами, видел на ней, цепочка обвивает шею. Купил бы во вторник. Он уставился в потолок. Не в понедельник, потому что это было самое загруженное утро для совещаний. Главное совещание, обязательное для Q, проходило в кабинете генерального директора. Ему будет предложен шанс внести свой вклад – где они были на той неделе и где надеялись оказаться в конце ее. У него был хороший ум, ему часто говорили об этом – слишком часто, – но у него не было таланта выстраивать мысли и связно говорить. Он, вероятно, бормотал, сбивался с толку, повторялся или опускал информацию, которая была основой его аргументации. Ему следовало бы в тот вечер сесть за покрытый пластиком стол в своей кухоньке и изложить на бумаге суть того, что он хотел сказать на следующее утро. У него еще не было научных знаний, которые могли бы подкрепить его продуманные идеи о навигации с помощью “автоматической фиксации солнца и звезд”. Он отдавал себе отчет в том, что конечный результат его теоретизирования может оказаться жизненно важным для финансов компании. У него было сокращенное название “астронавигация”, его нельзя было заблокировать, но из-за облачности возникали проблемы. Система не подавала сигналов, которые мог отслеживать враг. . . это было интересно. Не очень интересно, но интересно, и он должен был подготовиться к тому, что скажет, но не подготовил.

Кью подумал, что вместо золотой цепочки - кулон, напоминающий ей о его имени. Затем произвел быструю арифметику в уме, в которой он был мастером, чтобы подсчитать, сколько часов до пятницы и прибытия ее машины, которая заберет его, сколько минут, сколько секунд . ... и смеялся, представляя, как ищет ее в глубине кровати с балдахином, и знал, что ей придется научить его.

Если бы его спросили – и не спросили бы, – почему он не смог подготовиться к утренней встрече в понедельник, Кью честно сказал бы, что ему показалось довольно утомительным постоянное ожидание того, что его интеллект превосходен. Мог бы высказаться так: “Меня тошнит оттого, что меня считают умным и выходящим за рамки того, что является “нормальным". Мне не нужен этот ярлык. Он свернулся калачиком в своей постели, позволив шуму уличного движения за окном утихнуть, и увидел цепочку и кулон, выставленные в ярко освещенной витрине . . .

Иногда, когда Рувим крепко спал, мама говорила ему, что он “спал как ангел”. Чаще всего, когда он засыпал с ведром светлого пива в животе, его отец говорил, что он “производил больше шума, чем свинья среди желудей”.

Под его узкой железной кроватью находилось подсобное помещение, и стиральная машина разбиралась со спортивным костюмом, в котором он был по дороге в Остенде, а с кровью из уха девушки следовало разобраться к концу программы.

Ему приснился мужчина в дурацкой шляпе и макинтоше с поясом, который дважды в день ходил по мосту и у которого, возможно, болело горло, но не уши.

Он медленно поднялся по лестнице. В одной руке держал кружку с какао, а другой вцепился в перила. Он не был уверен, что сможет нормально выспаться этой ночью. Им овладела меланхолия.

Олафа не было дома, он патрулировал территорию сада за домом, пошарил за кустами, появился и крикнул ему, чтобы он открыл дверь.

Другим было о чем беспокоиться, но не Джонасу. Он редко расслаблялся, когда следовало, и всегда был особенно напряжен, когда бизнес продвигался вперед и выходил из-под его контроля. Будут жертвы, и они пострадают, но он не беспокоился о них, беспокоился за себя.

Вера поднялась наверх за полчаса до этого. Он в последний раз покормил кошку, видел, как Олаф подозрительно поглядывал на запертую заднюю дверь, словно снаружи таилась опасность. Он запер входную дверь на цепочку, как делал каждый вечер. Его какао к этому времени должно было остыть. Он немного пошатывался на лестнице, и это его беспокоило. Он предположил, что больше всего его беспокоил крик, беззвучный в его голове, но, казалось, пронзающий его сознание: “Я успеваю?” Он представлял себе это гимном всем пожилым шпионам, контрразведчикам, борцам с терроризмом. С возрастом это казалось еще более важным. Часть ковра на лестнице отвалилась, а перила, казалось, погнулись, и он надеялся, что Вера сможет это починить.

Успел ли он в ходе этого расследования “вовремя” предотвратить, в какой-либо стоящей степени, хаос, вызванный нападением? Не обычные вещи, не "Семтекс" в чемодане, оставленном в торговом центре, или убийца со стрелковой винтовкой, или одинокий волк, приближающийся к железнодорожной станции. Он думал о последних пролетах лестницы Желтого пляжа. Был одержим пляжем и домами за дорогой, идущей вдоль дамбы, людьми, застывшими во времени на фотографии, прикрепленной к стене его кабинки. Ругал себя за то, какое значение он придавал себе и своим усилиям. Не мог избежать этого.

Вера достаточно часто обращалась к нему за энтузиазмом по поводу ее идей о новых обоях для прихожей, лестницы и лестничной площадки: ему показалось, что он распознал ее усталость. Возможно, таким, каким он был сейчас, - полоской старых выцветших обоев. . . и почти усмехнулся.

Джонасу Меррику было не свойственно отступать из-за страха последствий для людей, невиновных или виноватых. Они были частью последствий его работы. Он, по собственному признанию, оставил за собой их след. Они усеивали кладбища и тюремные камеры, их можно было найти в тех клиниках, которые занимались посттравматическим стрессом, и были некоторые, кто удалился от общества, жил как отшельники и был напуган почти до полусмерти приближением незнакомца к забаррикадированной входной двери. Очень немногие знали бы его имя. Из “очень немногих” только по пальцам одной руки можно было бы сосчитать тех, кто мог бы честно проклинать его имя, его вмешательство в их дела. Там была женщина . . .

... суровое, но классическое лицо. Прямая, как шомпол, спина . . .

... острые глаза ученого. Как ему сказали, мозг академика . . .

Обреченный. И безрассудный.

Ее нельзя было классифицировать как “врага”. Насколько Джонасу было известно, она не была прикреплена ни к одной части аппарата безопасности. Она не была курьером, не вербовщиком, была женщиной почти полной невинности. Средство передвижения.

Джонас добрался до верха лестницы. Он оглянулся и увидел, что Олаф следует за ним. Он пропустил кота вперед. Он мог видеть, что внизу, в холле, на крючке висели его макинтош и фетровая шляпа; на столе стоял его портфель с прикрепленной цепочкой и расстегнутым браслетом, а на стене висело зеркало, в которое он смотрелся каждое утро, прежде чем отправиться в путь, и был вознагражден лишь видом усталости. Вряд ли найдется человек, которого незнакомец, любой, кто его не знает, стал бы бояться.

У него была ее фотография, любезно предоставленная людьми Эгги. Черно-белая, большой объектив, хороший фокус, но не плотный. Фотография хранилась у него без всякой приличной цели, в настоящее время в пластиковом футляре в портфеле, и ее личность не имела для него никакого значения.

Он прошел в спальню, слабо улыбнулся Вере, когда она подняла глаза от книги. Джонас мало что понимал в страстях, которые руководили многими из тех, у кого он мог вырвать преимущество. Его жена отвернулась от него, как будто страницы ее книги имели большее значение. Эта женщина не причинила ему вреда и принесет ему еще больший личный успех, чем тот, которым он наслаждался раньше. Она способствовала бы расшатыванию основ отношений между кроткими, пассивными, по мнению Джонаса, сотрудниками дипломатической службы в Уайтхолле и огромными батальонами Министерства государственной безопасности . ... и она помогла бы спасти людей на его фотографии, которые гуляли по эспланаде за Желтым пляжем.

Он использовал бы ее. Она была удобна. Джонасу и в голову не пришло бы проявить к ней милосердие. Она была доступна, он мог сесть ей на спину, и она доставила бы его туда, где он хотел быть. Все просто . ... Возможно, в этот момент она была на приеме в посольстве, в ресторане со своим мужем и старшими коллегами, в халате, закинув ноги на диван, смотрела сериал в квартире на территории посольства. Могла бы спать в постели, но вряд ли была бы в объятиях своего мужа, который занимал высокий пост, требующий уважения.

Он разделся и лег в постель. Кот вскочил и уснул между ними. . .

У него не было враждебности к этой женщине, но для достижения своих целей он уничтожил бы ее.

И дал волю своим мыслям, и повесил фотографию на стену своей каморки, как будто это был текст, а он сам - викарий, но у него не было прихожан. Застывшая фигура, запечатленная выдержкой объектива камеры. Молодая женщина . . .

Просто шлюха, одна из многих в этой части побережья. Ее соседка присматривала за двумя ее детьми. Ей нужно было быть на тротуаре в любую погоду, и клиенты делали с ней все, что хотели, в своих машинах. Если бы они были подростками и у них был только скутер, то ее отвели бы в кусты за первой линией закусочных. Она все еще помнила те две недели, когда внизу по дороге на стоянке палаток стоял отряд американских солдат, и они приехали на джипах, - самое продуктивное время в ее трудовой жизни, когда платили долларами и всегда что-то добавляли к ее гонорару. Когда наступал вечер и начиналась торговля, она любила спускаться на пляж, закуривать сигарету и слушать шум волн, чувствовать ветер и запах морских водорослей. Сержант из США сказал ей, что однажды ночью пляж взорвется и ей не следует там находиться. “Будь далеко отсюда, моя маленькая лапочка, когда наступит эта ночь”. Но это было место, где она работала, и где она должна была быть.

Он считал, что в эту игру стоит поиграть разумом ... Но, лежа в пижаме в постели, Джонас не мог ответить на главный вопрос: “Успеваю ли я вовремя?” Возможно, никогда не узнаешь – можно было только попытаться и в процессе перешагнуть через разрозненные потери.

OceanofPDF.com

7

Дождя не было, к счастью, но с реки налетел резкий ветер и взъерошил его одежду, и ему нужно было поправить поля шляпы, и он сделал обязательную паузу в том месте, где падение в реку было самым продолжительным. Он чувствовал себя хорошо. Не понимал, почему это мерзкое настроение “черной собаки” охватило его накануне вечером. Он решил, что от самоанализа на выходные лучше отказаться – жалкого, изнуряющего . ... Всегда чувствовал себя хорошо утром в понедельник, возвращаясь на работу – суть его жизни, и, при всем уважении к Вере и Олафу, этого не изменишь.

Увидел "мальчиков”, Кевина и Лероя, расхаживающих по тротуару перед домом на Темзе. Толпа рабочих хлынула через дорогу, некоторые были в спортивной форме для бега трусцой, некоторые со складными велосипедами, некоторые в костюмах, некоторые одеты со скромностью мусульманского мира, и еще больше в юбках, достаточно коротких, чтобы возбуждать . ... Он едва видел их. Налетел порыв ветра, и фетровая шляпа закачалась, но он вовремя подхватил ее и почти рассмеялся от удовольствия, которое доставила ему эта маленькая победа. Он крепко прижимал портфель к бедру, хотя тот был прикреплен цепочкой к запястью. Внутри были его бутерброды , маленькая плитка шоколада , термос и пластиковая бутылка с водой , которую он каждое утро наполнял из - под крана на кухне . ... он никогда не пользовался ни офисной столовой, ни автоматом в коридоре на третьем этаже. Он почти дошел до конца моста, и его окружила толпа пешеходов, а на кольцевой развязке движение было плотным и шумным. Это не было привилегией, о которой он просил, и он не жаловался на то, что ему ее предоставили.

Они выехали на дорогу. Движение остановилось. В то утро понедельника никто не был в хорошем настроении, за исключением, возможно, Джонаса Меррика. Если бы он и хихикнул, то только про себя, и его лицо осталось бы бесстрастным. Двое мужчин предложили эту привилегию. Основное оружие они держали поперек груди, а палец прижимали к спусковой скобе. Их ремни обвисли на бедрах и интимных местах из-за веса снаряжения, подвешенного к ним. Бензин, наручники, боеприпасы, фонарики, а ниже на ногах у них были пистолеты в кобурах. Были и другие люди, несущие службу с огнестрельным оружием, с которыми он был в дружеских отношениях, но его привязанность была к этой конкретной паре и привилегии, которую давала их дружба . ... Ради Бога, сегодня даже машину DDG задержали, когда они выехали за ним в пробку. Он мельком увидел DDG через ветровое стекло, на его лице появилось раздраженное выражение, но он должен был подождать, потому что Кев и Лерой продиктовали это. Он перешел дорогу, не торопясь. Участники дорожного движения подождали, пока полицейские вернутся на тротуар. Он не заговорил с ними. Мгновение зрительного контакта, не более. В ответ на его зрительный контакт Кев едва заметно кивнул, и Лерой продвинул палец на полдюйма дальше по спусковой скобе своего H & K, дальность поражения 400 метров, а Джонас постучал себя по носу. Он пообещал себе, что однажды, возможно, это будет забавно, он остановится посреди дороги, притворится, что у него развязался шнурок, и снова старательно затянет узел, заставив их ждать дольше. Он был на тротуаре, когда мимо проехала машина DDG, набирая скорость, прежде чем свернуть налево ко входу на подземную автостоянку. Он не видел DDG, потому что задние стекла, пуленепробиваемые в целях безопасности, также были тонированы для обеспечения конфиденциальности.

Как раз в тот момент, когда он открывал дверь кафе, датская выпечка лежала в пакете на прилавке, готовая для него, а владелец заказывал кофе.

Здесь тоже не было разговоров, но были обычные жесты подтверждения: кивок головы менеджера, милая улыбка девушки за кассовым аппаратом – он всегда расплачивался банкнотами и монетами – и другой клиент обычно соглашался и придерживал дверь, чтобы он ушел.

Он вышел на улицу, прошел в сад, занял свое обычное место на скамейке и начал есть выпечку и потягивать кофе. Было немногим больше восьми часов, а садовник уже был на работе, рядом с ним стояла его тачка. Он пользовался метлой, лопатой и граблями, но убирать ему было почти нечего. Несколько скамеек были заняты курильщиками и парой влюбленных, которые, без сомнения, сожалели о прошедшем уик-энде, но в остальном были одни среди знакомых надгробий двух -, трехсотлетней давности . . .

Джонас считал, что если бы он утонул, когда Шестилетняя девочка перетащила его через балюстраду, или был забит до смерти, когда парень из Ливерпуля так яростно бил его ногами, то вестибюль в Рейнс-парке принимал бы редких посетителей, его настоящих друзей: Кева и Лероя, менеджера кафе-бара, человека на билетном барьере на станции, возможно, пару человек с утреннего поезда, с которыми он никогда не разговаривал, и садовника. Но у него не было намерения устраивать такой случай на этой неделе, в этом месяце, в этом году, и он мягко рассмеялся, отряхивая крошки со своего макинтоша.

Джонас относился к садовнику с любовью и уважением – не знал его имени, почти ничего о его военной истории, но прислушивался к его немногочисленным словам и всегда ценил их простую ясность.

- Могу я задать вам вопрос?

“Если вы хотите”. Уклончивый ответ, как будто такой подход не приветствовался и не отвергался.

“Лично я вряд ли беру отпуск, возможно, длинные выходные. Ты, мой друг, и я благодарен тебе за твой совет, всегда здесь. Ты что, никогда не берешь отпуск?

- Не по своей воле.

“Мы с женой и нашим котом должны быть в Южном Девоне в эти выходные, всего на три ночи, и вернемся в следующий понедельник, самое позднее - во вторник. Достаточно долго для нас – а для тебя?

“Иногда я не прихожу в субботу или пропускаю воскресенье”.

Джонас знал, что садовник был стрелком в Ираке, страдал посттравматическим стрессовым расстройством, а затем был выдернут из зоны комфорта и отправлен в Коста-рику предшественником Fiver, который провел операцию, едва ли граничившую с законностью. Его использовали, чтобы “убрать”, как говорится на жаргоне, российского барона организованной преступности, но виновного в заказе убийства рекрута "Дома Темзы". Садовника вернули в этот маленький оазис среди надгробий и высоких деревьев. Джонас считал его человеком честным и страдающим.

- Тебе никогда не хотелось уйти?

- Не думаю, что смогу.

“ Что произойдет, если ты это сделаешь, уйдешь? Через два, даже четыре дня?

“Другие не знали бы, что нужно делать”.

“ Что тебя заманивает в ловушку? Тихо спросил Джонас

“Я так на это не смотрю. Рассматриваю это как работу, причину вставать по утрам. Рассматриваю это как удовольствие. Делаю это как можно лучше. Получайте удовлетворение от того, что делаете это хорошо . . Не могли бы вы, пожалуйста, пошевелить ногами, сэр? Спасибо.”

Джонас поднял ноги, и жесткий дворовый кустарник подмел их, и два окурка были извлечены. Джонас встал. Он положил бумажный стаканчик и обертку от печенья в мусорное ведро рядом со скамейкой.

Я благодарен вам за уделенное время и за то, что выслушал вас. Однажды я спрошу ваше имя и назову свое, и . . .”

Колесо на тележке завизжало, когда ее отодвинули, и мужчина больше не слушал его . . Всегда приятно слышать правду. Он направился к боковой двери "Темз-Хаус", прошел проверку безопасности и поднялся на лифте на третий этаж. “Делаю это хорошо”, - пронеслось у него в голове, и “делаю все, что в моих силах”. Он думал, что у него уйдет неделя на то, чтобы насладиться этим, прежде чем он сядет в фургон.

Жена налила кофе.

Муж узнал ее из-за страниц английской газеты.

Персонал поспешил убрать две миски с фруктовым салатом и принесли тосты. Она проверяла расписание на день по телефону. У него была стопка британских газет и ноутбук. Они мало разговаривали, потому что у них было мало общих тем для обсуждения.

Он был высокопоставленным дипломатом в посольстве Китайской Народной Республики, которое занимало первоклассное здание в Вест-Энде Лондона. Когда проводились встречи с участием посла и министров Великобритании по вопросам торговли, военной напряженности, расширения инвестиций, он чаще всего не присутствовал. Ему было 38 лет, он считался человеком с будущим и удачно женился. Она была старше на три года, но в иерархии режима ее старшинство подчеркивалось: ходили слухи, что ее отец стоял в очереди на место в Политбюро. В их браке не было любви , но о разводе не могло быть и речи . ... Это помешало бы возможному продвижению ее отца к вершине власти, если бы считалось, что он не руководит любящей и счастливой семьей, соответствующей образу и подобию режима . ... Он не мог развестись с ней, поскольку это отрезало бы ему путь к потенциальному продвижению по службе. Грубо говоря, и оба по–разному признали бы это, они были привязаны друг к другу - на виду был фасад счастья и удовлетворенности, и было бы плохо, если бы кто-то из них разрушил этот образ.

Она пролила немного кофе ему на блюдце. Она не извинилась, никогда не извинялась, происходила из семьи, где извинения были неуместны. Он не критиковал ее неуклюжесть, он бы не решился сделать это. Они передали друг другу масло и джем с изысканной вежливостью. У него был полный день встреч и брифингов. Он должен был сопровождать заместителя посла на встречу со старшим полицейским из Скотленд-Ярда и местным политиком. На повестке дня был растущий объем нетерпимого “протеста” от имени уйгурского народа, организованного у посольства: также планы совета назвать местные площади и улицы Тяньаньмэнь и уйгурскими, Гонконг и Тибет, все это грубые провокации. Он интересовался ее делами из вежливости, а не из интереса: она это понимала. Она понятия не имела о масштабах возможной слежки, которая могла бы вестись за ее передвижениями. Передвижения поздно ночью, в том числе в коридорах отеля на севере Англии, оставались – как она считала – в секрете. А почему бы и нет?

Если бы он знал, ее муж, сидящий за столом напротив, с кольцом крошек от тостов во рту, взорвался бы от ярости, и последствия были бы драматичными – но ее муж не знал и не хотел. Она подавила улыбку и съела свой тост более тщательно, чем ее муж.

“Разве проблема не в облаке?”

“ Можем мы получить ответ? . . ”Облако" побеждает тебя?"

Кью приглашали на собрания по понедельникам, чтобы критиковать и требовать ответов от других инженеров, ученых, старших техников и начальника отдела продаж, но в равной степени они имели право интересоваться его успехами.

“Облачный бизнес, похоже, застопорился без какого-либо разрешения. Мы уперлись в кирпичную стену или мы куда-то движемся?”

Как упражнение в коммерческой демократии, эта еженедельная встреча могла привести к поразительной откровенности и дала шанс мужчинам и женщинам, занятым в различных секторах исследований, разработок и производства, поверить, что они играют определенную роль в будущем компании. Это требовало вежливости и гарантии вежливости.

“О чем я спрашиваю – достигли ли мы чего-нибудь в поиске системы наведения на цель в "Святом Граале", которая будет работать при наличии состояния отказа GPS? Или это возможно только в том случае, если не будет дождя?”

В шквале вопросов, адресованных Кью этим утром, сквозила злоба. Обычно к нему относились как к чудаку среди них, вольнодумцу, которому давали волю, когда дело доходило до поведения. Любая небольшая компания в своем виде бизнеса делает яростную ставку на умных молодых людей, способных мыслить – ужасное клише, но любимое членами совета директоров, – “вне рамок”. На любых других сессиях Кью рассматривали с удивлением, с интересом, и к тому, что он мог сказать, прислушивались с уважением. Не в то утро.

“Если ты не хочешь отвечать или вносить свой вклад, пожалуйста, так и скажи . . . и убирайся нахуй”. Последнее от 49-летнего гуру электронной инженерии, произнесенное приглушенным, но слышимым голосом.

Он так и сделал. Пошел “нахуй”. Не те слова, которые использовал бы Кью. Эти встречи должны были сплотить руководящую команду, послужить стимулом, которого добивались компании, нанимая консультантов, которые проектировали бы “выездные” дни и ночи на отдаленных вересковых пустошах с упражнениями, включающими поиск путей пересечения рек с помощью перочинного ножа и мотка бечевки: предполагалось, что в конце все полюбят друг друга и будут усерднее работать для достижения общей цели. Кью редко вызывал интерес у группы своими мыслями, но иногда, запинаясь, страстно рассказывал об альтернативе GPS и капризах “автоматической фиксации солнечной и звездной активности”. В то утро он был далеко, едва вежлив, явно незаинтересован . . . Если бы он ничего не внес, его бы считали дорогостоящим сотрудником компании. Были сообщения об интересных разработках в области устойчивости гидравлики бронетранспортера, затем настала очередь вклада Q.

- Ты хотел что-нибудь сказать, Кью? - Пожатие плечами, затем покачивание головой.

“Разве вы не говорили о проблемах с видимостью, облаках, которые необходимо решить?” Ответа нет.

Он смотрел в свой телефон. Не слышал других выступающих, не проявил интереса к предыдущим репликам. Сказать было нечего, промолчал. По-своему. Вопросы стали острее, резче. Он стоял, держа в руках телефон, не подозревая, что экран виден половине сидящих за столом: витрина с драгоценностями, кулон, свисающий с цепочки, явно Q.

Слишком поздно, он захлопнул телефон. Он почувствовал, что краснеет.

Кто-то из отдела маркетинга сказал: “Ну, ребята, нам, должно быть, было действительно скучно, и наш юный друг был далек от каких-либо опасений по поводу облачного покрова. Он прокладывал себе путь через ювелирный магазин. Интересно, это был тот, что на Милсом-стрит? Извини, если мы были утомительными, Кью”

Ему пришлось протиснуться за стулья, чтобы освободиться от них и выйти из комнаты.

Генеральный директор схватил его за руку. Он всегда считал этого человека добрым, но во взгляде было каменное раздражение. Ему сказали идти на свое рабочее место и ждать там. Он протолкался мимо других стульев. Ему не хватало навыков общения, и он знал это. Смех, улыбка, замечание о дожде или ограничении ведения боевых действий солнечным климатом, а также что-то о том, что нужно быть очень обнадеженным, могли бы разрядить обстановку. Но он показал, что его мысли были заняты другим, и он не подготовился к встрече так, как следовало бы.

Выходя из комнаты, он услышал, как женщина из отдела разработки военной оптики сказала: “Ожидайте, что этот маленький китаец вскружит ему голову более захватывающими позициями, чем те, которые занимаем мы . . . Дорогой, о боже . . . все закончится слезами . . .”

Он пинком захлопнул за собой дверь, и глаза его затуманились, миссис Чарлтон приближалась с термосом с горячей водой, пакетиками кофе, пакетиками чая и печеньем, и он столкнулся с ней, и она выругалась на него, и он оттолкнул ее с дороги, устремляясь по коридору к своей комнате.

То, куда навигационная система направит боеголовку на острие ракеты воздушного базирования, если GPS будет отключен из-за помех, было вопросом, который Кью сейчас совершенно не волновал. Заботился о девушке, только о ней.

Осколок стекла отлетел от двери, со скоростью стрелы пересек холл, влетел на кухню и вонзился в сосновый стол, на который мать Рувена Спаркса только что положила обычную “полную английскую” для отца Рувена Спаркса.

Дверь выдержала еще два удара тарана, прежде чем упала плашмя. С криками внутрь ворвалась полицейская рейдовая группа. Некоторые держали щиты, которыми был забит узкий коридор, у некоторых были дубинки, у троих в руках были пистолеты, и они рассыпались веером. Не так уж много мест, куда они могли заглянуть. На кухне и в шкафах, в спальнях и под матрасами, и наверху, через отверстия в потолке, и они сняли панели с бортика ванны. Целью операции было создать шум и неразбериху, лишить беглеца тех драгоценных моментов, когда он мог бы передумать. Они искали окурки в пепельницах, пивные банки в мусорном ведре, пересчитывали тарелки в посудомоечной машине . ... Они разбросали то, что вытащили из комодов и шкафов, а постельное белье было сброшено на пол и затем растоптано. Отец Реувена сказал матери Реувена еще в субботу утром, что они должны быть готовы к обыску в их доме. Он был достаточно умен, чтобы не отпускать бойких замечаний, которые вызвали бы неприязнь полиции: “Что вас задержало? Где вы были?” Они сели за стол, и, несмотря на царивший вокруг хаос, он продолжил завтракать.

Он бы понял сильный гнев мужчин и женщин , двигавшихся вокруг них . ... Там было продемонстрировано огнестрельное оружие, тюремного охранника облили бензином и продемонстрировали насилие, и их мальчик был единственным, у кого была незаперта дверь, кто сбежал. У Evening News был полный отчет. Если бы кто-нибудь из них удосужился спросить, проявил хоть какую-то вежливость и предложил сигареты, то отец Рувима, возможно, ответил бы им взаимностью, сказав, что он так же сбит с толку, как и все остальные. Он ничего не знал о попытке вытащить своего мальчика. Сказал бы им, что его мальчик был “хорошим и добрым ребенком, которого взяла под крыло плохая компания, и в нем не было ни грамма злобы”, что-то в этом роде. Его не спросили. Они оба были беззаветно преданы Рувиму, как были преданы Исааку, который сейчас лежит в пронумерованной могиле на кладбище, все еще ожидая надгробия от каменщика. Они ожидали, что будут заседать в суде каждый раз, когда мальчик появлялся во время содержания под стражей, от малолетних преступников до тюрьмы для взрослых, был там в пятницу днем, его никто не навещал, но он помахал с галереи и попытался проявить доверие, и ему помахали в ответ ... Для них было очевидно, что Рувим ничего не знал о попытке побега, очевидно, что другой заключенный в фургоне был тем, ради кого было заключено соглашение, и это обошлось бы недешево. Столь же очевидно, что их мальчик поймал попутку, когда другой заключенный сбежал. Было бы легко сказать им, вдолбив это в ухо любому из мужчин и женщин в их комбинезонах и сверхпрочных ботинках, с их снаряжением, болтающимся на ремнях безопасности: “Что я бы предложил, не считая дерзостью, так это просмотреть список тех, кто еще был в фургоне. Посмотрите туда, и вы, возможно, поймете, почему было приведено в действие нечто такого масштаба. Но, черт возьми, совершенно точно, что это было сделано не для того, чтобы вытащить нашего Рувима ”. Мог бы сказать это, а потом прикончить сосиску, бекон и хороший кусок кровяной колбасы, которые мясник, казалось, всегда находил для нее, это могло бы оказаться полезным. Он этого не сделал. Было бы слишком опрометчиво сообщать полиции что-то, что могло бы помочь расследованию.

Он сказал ей это прошлой ночью, прошептал при включенном на полную громкость телевизоре. “Что-то такого масштаба, это освободить большого человека, который платит за это большие деньги, это один шанс . . . Другой шанс в том, что они пришли освободить человека, человека с репутацией. Человек - убийца, и цель достаточно велика, чтобы оправдать такие расходы ”.

Пожалела, что он не держал язык за зубами, потому что напугал ее. Это не давало ей покоя весь вечер, и перед сном она сказала: “Если они заплатят такие деньги и заполучат только Рувима, и они хотят, чтобы он сделал что-то, выходящее за рамки его опыта, тогда они убьют его, не так ли?” И его отец сказал: “Но он же Рувим. Он дерзкий парень и не отступит, и он пойдет на это, выложит им всю чушь ”. Он не сказал, что это приведет Реувена туда, где был Исаак.

Он услышал, как один из них позвонил и сообщил, что никаких признаков того, что их мальчик был дома, нет. Место было разгромлено, они ничего не сказали и пошли своей дорогой.

“ Сколько еще? - Спросила Эгги Бернс.

“Конец недели”.

Она остановилась у входа в кабинку, коротко постучала и открыла дверь. Не дождавшись, пока Джонас поприветствует ее, она рявкнула на свой вопрос.

- У тебя ничего не будет дальше конца недели.

- Я не прошу об этом.

Она немного расставляла ноги, носила "практичные” туфли на плоской подошве, прилагала минимальные усилия к своей внешности, ее блузка выглядела выспавшейся, юбка была помята, а волосы растрепаны . ... В Темз-Хаусе она была его вторым по значимости другом, лишь немного менее важным, чем задница. Он редко проявлял благодарность и считал, что она этого не ожидала и покраснела бы при малейшей попытке приукрасить их отношения.

“Ни часом дольше, ни после окончания недели”. Не вопрос, а заявление о намерениях.

“Я уже говорил это, стоит ли мне повторяться?” Раздраженный ответ. Он наливал кофе из термоса, когда она вошла.

“Можешь заламывать руки и ныть, я не буду слушать. Большего ты не получишь”.

“ Вообще- то, Эгги, я очень занят . . .”

“ До конца недели, не больше, ни на час. Хочешь получить по полной?

“ О Болтоне, да. О Мэри Лу, да. О мальчике-профессионале, да.

- Джонас, ты хоть представляешь, во что это обойдется?

- Ожидай, что все будет так же, как на прошлой неделе, когда ты мне сказал.

“А кошачья драка, которую я получил от других, с их собственными списками пожеланий?”

- И на прошлой неделе они тоже были в списке.

- И какую цену мне, возможно, придется заплатить за секретность?

В чем и заключалась проблема. Были задействованы три команды из ее отдела "А", специалисты по наблюдению. Джимми Болтону нужно, чтобы за ним наблюдала команда, которая могла бы передвигаться пешком, на общественном транспорте, на своих собственных автомобилях. Трудно следить за девушкой, потому что полдня она была в своей квартире и, вероятно, спала, а потом могла уйти, чтобы сделать маникюр, прическу или купить новое, предположительно возбуждающее, нижнее белье. Она также может быть в гостях у академика, специализирующегося на интересной науке, или у политика на подъеме, или у человека, который часами влачит рабочее существование у экрана в газете "Доход " и ранее не попадал в поле зрения . ... И там был умный маленький ребенок, который готовился к падению и был высоко поднят – как предполагалось в репортаже – как по исследовательской лестнице, так и по рекрутской, и предстоящие выходные обещали быть грандиозными.

Эгги нравилось хмуро смотреть на Джонаса. Жилет hi-vis в рамке висел на стене позади нее. Он предположил, что это знак уважения, что он был выставлен здесь. Она снабдила его, дала ему прикрытие в виде полицейского, попавшего в аварию, и он, черт возьми, чуть не погиб. Пролила бы она хоть слезинку? Могла бы. Не уверен насчет Веры, но верил, когда оправлялся от прошлых неудач – побоев, пинков, чуть не утонул, – что Вера справилась бы без него, пробормотал что-то о том, что “справится с этим”, и Олаф, скорее всего, не заметил бы его отсутствия, при условии соблюдения режима питания, отдыха и минимальных физических нагрузок. Его не возмущало то, что, по его предположению, должно было быть отсутствием скрежета и воя. Но он подумал, что Эгги Бернс вполне могла отвернуться от остальных в комнате и позволить слезинке-другой скатиться по ее щекам, пару раз шмыгнув носом.

Ее беспокоили два вопроса. Она выделила ресурсы и отклонила другие законные требования своих людей, позволила им сформировать раздраженную и шумную очередь. Кроме того, она была “экономной” до скупости, когда ей бросали вызов. Если бы она сказала, что отправила три команды наблюдать за Джимми Болтоном, его звездной девушкой и захватом ими приза, то припев был бы оглушительным. Кто такой Джимми Болтон? Когда был согласован и утвержден этот спрос на ресурсы? Кто такая Мэри Лу? Это обязательство лежало на столе DDG или AssDepDG? Кто такой Квентин? Где разрешение на развертывание? Если бы Эгги Бернс была загнана в угол, встала перед конторкой на пятом этаже и солгала, не назвав имени Джонаса Меррика, тогда ей грозило бы увольнение, лишение пенсионных прав, приказ “убрать со стола и уйти в течение тридцати минут”. Если бы она назвала его по имени, рассказала о его причастности, тогда был бы шанс, что он вышел бы вслед за ней через главную дверь, прошел мимо Кева и Лероя, в последний раз пересек поток машин и вышел на мост.

С того дня, как он впервые услышал о Джимми Болтоне и о сообщении посетителя ланкастерского церковного кладбища, а затем установил связь с кредитными карточками нелегала, живущего тихо и энергично шпионящего в английской сельской местности, он знал будущее такого расследования. Во-первых, создание подкомитета, во-вторых, объединение в комитет мнений Министерства внутренних дел, торговли и Министерства иностранных дел. Во-вторых, выдача категорического указания о том, что никакие действия не должны предприниматься без разрешения подкомитета. В-третьих, необходимость свести гнев Министерства государственной безопасности к минимуму, к минимальному минимуму. . . Без молчания и попустительства Эгги Бернс дело пошло бы прахом. Джонас задавался вопросом, почему она так сильно рисковала своим будущим, поддерживая его тайные операции. У Эгги Бернс не было ни мужа, ни детей, ни семьи, о которой она говорила, и ей нечего было показать миру в плане собственности и лояльности, кроме принадлежности к "Темз-Хаусу", поскольку она была Пятеркой. Почему он? Он задавался вопросом, не скрывается ли под этой некрашеной внешностью общее чувство анархии, чего-то мятежного . . . и считал себя благословленным ее поддержкой.

Он попытался проявить капельку обаяния. “ Я думаю, Эгги, мы должны быть благодарны тебе за то, что у тебя уже есть . . .”

- Ради Бога, ты, отвратительный маленький человечек, избавь меня от мыла.

- Не позже выходных.

“Завернуто, готово и вытерто . . .”

Дверь захлопнулась. Ее туфли на плоской подошве протопали по внешней комнате. На его телефоне появилось изображение. Он налил себе кофе. Он увидел на экране Хен. Она улыбалась, как чеширский кот, а ее кремом был конверт из плотной бумаги, который она держала в руках. Она помахала ему рукой и одними губами произнесла свое сообщение, беззвучно, потому что звук был отключен, но он мог достаточно хорошо читать по губам: "будет доставлено в течение часа".

С точки зрения Джонаса, жизнь была близка к совершенству.

За длинным столом сидел мужчина, крепко держась одной рукой за его край, чтобы унять дрожь. Перед ним стояла миска с лесными фруктами, съеденными всего за одну ложку, и это сделал Виктор, который был с ним много лет и всегда пробовал то, что он ел, и подавал ему. Другой рукой он держал свой телефон.

“ Этот человек, фрагменты которого должны быть доставлены мне, он занимает самое высокое положение в их агентстве? Директор?

Генерал, командовавший президентской охраной, позвонил другому генералу в здание Аквариума, где базировалось ГРУ.

“ Он хочет знать. Чем важнее человек – мы называем его Цель Альфа, – тем счастливее он будет. Надеюсь, это лучший человек в их агентстве ”.

Генерал Главного разведывательного управления, одного из полудюжины самых влиятельных на территории Федерации, откликнулся на запрос. “У меня нет конкретного описания должностных обязанностей. Достаточно сказать, мог ли в нашей организации клерк разработать такой план, который привел к убийствам двух моих людей? Мог ли клерк иметь доступ к ресурсам для защиты мерзавца-предателя после его дезертирства? Я не знаком с этим именем, но он будет заметной фигурой, и они глубоко почувствуют его потерю. То, что у нас есть власть зайти так далеко и так высоко в их рядах, и убрать этого человека, серьезно подорвет их репутацию. Но это то, о чем я вам уже говорил. Чтобы заставить его улыбнуться, я узнаю больше, если смогу . . . Кто он сегодня? Петр Великий? Сталин? Екатерина? Я позвоню тебе”.

На этом уровне можно было мягко поиздеваться над президентом, но необходимо было выполнять его пожелания - и в точности. Он позвонил бригадиру Кириллу Смыслову. “Прежде чем ты рявкнешь на меня: ”Я уже говорила тебе, и дважды", о цели, названной этой женщиной, он хочет узнать его звание в организации "Пятерка военной разведки". Я говорю, что он важен, очень важен, но без упоминания его имени в общественном месте. Найди мне что-нибудь, Кирилл, избавь их от меня. И сегодня, да?

Его начальник штаба принес бригадиру необходимое количество. Человек, с которым ему предстояло поговорить, много лет был надежным водителем ГРУ и отбывал срок в качестве бойца группы личной охраны в Чечне. Не умный, не из тех, кто проявляет инициативу, но человек, которого нужно подтолкнуть вперед и дать задание, простое задание. Он набрал номер. На звонок ответили в восьми часах езды на поезде, в северном городе Вологда. Он услышал голос, полный подозрения и осторожности. Он говорил с теплотой, с изрядной дозой дерьма. “Василий, это не проблема. Василий, твоя звезда ярко сияет, не волнуйся. Да, это я, это Кирилл – и я всегда вспоминаю наши хорошие дни вместе в Грозном. Это исходит с очень высокого уровня – достаточно высокого? Новый спрос на информацию. Ваша женщина, британка, назвала ответственного человека. Мы думаем, что он очень высокопоставленный в их аппарате, вероятно, заместитель на самом верху. Нам нужен титул. Большой человек, лидер, ему нужно знать. Я понятия не имею, зачем ему нужно знать, но он знает. Он нетерпелив и хочет знать, на кого направлена его месть – на мертвеца к концу недели, но он всегда нетерпелив, этот большой человек ”.

- Он мертв, умрет к концу недели.

Она снова посмотрела на Василия.

“Он мертв, потому что они послали людей сделать это. Он осужден, с ним покончено”.

Она прикусила губу.

“Вы дали ему имя – вопрос в том, что он собой представляет? Насколько он крупный мужчина?”

Фрэнк лежала на кровати в позе эмбриона, подтянув колени к груди, низко опустив голову и прикрывая глаза руками. Ожидал, что начнется избиение.

“ Ты назвал имя. Ты назвал имя этому ‘наемному убийце”. Они хотят знать, насколько он важен.

Василий возвышался над ней. У него был шрам на левом виске, который мог остаться от разрыва шрапнели, скорее всего, в армии, потому что его плохо зашили, чем в результате дорожно-транспортного происшествия. На безволосой макушке у него были очки. В дверях стояла его женщина. Фрэнк подумал, что Марте понравилось бы наблюдать, если бы Фрэнка избили еще раз, у него все еще были синяки с прошлого раза.

Когда он заговорил о Питере ... ... она была взволнована. Ее возлюбленный пришел, чтобы вытащить ее и начать процесс заживления кошмарной раны от того, что произошло, от выбора, который она сделала. Но он ушел, его живот стал больше, а ремень на две дырки свободнее, чем когда она была с ним в Англии. Она не могла отвлечься от мыслей о своем предательстве. Оправдать это можно было только верой в то, что он открыл бы дверцу такси, позволил бы ей скользнуть внутрь, положил бы ее скудную сумку в багажник, обошел бы машину с другой стороны, сел в такси, и они поехали бы в аэропорт. Она знала аэропорт только ночью. Ее доставили в Вологду военным рейсом из Москвы в темноте, дул боковой ветер, и при заходе на посадку их развернуло. На ней не было наручников. Ее сопровождали двое мужчин, ни один из них не заговорил с ней. На перроне ждали Василий и Марта. Она ожидала, что один из них понесет ее сумку. Они этого не сделали. Всего несколько дней нового режима, а потом ей сказали ожидать посетителя . . . он пришел. Едва раздевшись, она приняла меры предосторожности только в последнюю минуту, почти не испытывая радости, когда он начал покусывать ее ухо, а затем пробормотал вопрос. Кто он такой? Кто был тот человек, который все это спланировал? Не сбиваясь с шага, но кряхтя. Она вздохнула, затем произнесла это, как бы выдохнув имя в потолочный светильник, а он все еще не закончил с ней. Ему не потребовалось много времени . ... Пошел в ванную, смыл защиту, воспользовался телефоном. В последующие дни ему разрешалось гулять за пределами дома, но не ей. Он уходил, оглядывался на нее с улицы и видел ее в окне, и она не понимала серьезности наброска его лица, рисунка сочувствия, надписи углем “я не виноват”, мелка грусти – но каждый раз, когда он возвращался в дом, он говорил ей, что “работает над этим”, и что “они” были очень благодарны ей за сотрудничество.

“Если он умрет к концу недели, какое это имеет значение? Не я устанавливаю правила, у меня нет ответов. Это то, чего они хотят от вас – его ранга, его значимости? Меня попросили предоставить это. Я это предоставлю. Хочешь вести себя как сука, веди себя как сука”.

Он сжал кулак.

“У тебя есть голос или его нет?”

Он был так близко к ней, что она чувствовала запах его дыхания.

- У тебя был достаточно громкий голос, когда он трахал тебя.

И со стороны Марты, стоявшей в дверях, донесся хохот.

“Ты отвечаешь мне или тебе нужны уговоры? Мы применяли уговоры во время войны в Чечне, и после того, как мы ‘убедили’ их, местные мужчины больше никогда не прикасались к своим женщинам. Ты хочешь, чтобы я убедил тебя? Тебе бы это понравилось?”

Он ударил ее. Сильный и жгучий удар. Воротник ее ночной рубашки был схвачен когтями . . .

Предательство Джонаса Меррика стало самым большим унижением в ее жизни. Он ничего не значил для нее, она бы ничего не значила для него, и он играл с ней, как с марионеткой, пока ел торт, который она принесла из пекарни. Она чувствовала раскаяние, отчаяние. Джонас Меррик с радостью отправил бы ее на полжизни в тюрьму: ее положение и то, что она уже сделала, требовали бы как минимум 15-летнего заключения. Отчаяние за то, что назвал его по имени, и все же он сказал бы, что “просто выполнял свою работу, ничего личного, вы понимаете”. Они играли в своего рода игру, и слишком поздно она поняла, что человек, который недооценивал себя во всех отношениях, на самом деле был почти властелином.

Ее ударили снова. Она представила, как Марта раскачивается на ногах от волнения при виде шоу. И еще раз. Больше пощечин, чем ударов, и ночная рубашка была дешевой и начала рваться. Он ударит ее еще раз, возможно, дважды, затем разорвет ночную рубашку, затем потянется к пряжке своего ремня. Она посмотрела ему в лицо, и увидела слюну у него во рту, возбуждение в маленьких глазках, пот на лбу, и его дыхание участилось.

Она сказала: “Он разносит чай на тележке. Это его работа”.

“ Что? Руки освобождают ее, а ремень остается на месте.

- Сказал Фрэнк. “ Он разносит чай на тележке. ... такова его должность. Он разносчик чая, отвечает за это”.

Она получит еще одну взбучку. Это произойдет, когда сообщение поднимется по служебной лестнице, будут просмотрены разговорники и вызваны лингвистические эксперты. Последовал бы вопрос– “Что, черт возьми, такое тележка с чаем? Это прием у высшего руководства? Насколько близок к потолку Пятой военной разведки Джонас Меррик, если он управляет тележкой с чаем?”

Они ушли, топая вниз по лестнице и повторяя друг другу: “Тележка с чаем . ... Фрэнк услышал это и понял, что избиение будет жестоким.

Все это было повторением. Рувим едва расслышал это.

Еще от босса, Аркади, об их “длинной руке". Материал о том, как важно не быть небрежным с остатками ДНК, с отпечатками пальцев, не оставлять следов . ... Попытка напустить на себя напряженность, когда Аркади понизил голос и попытался добавить холодной уверенности в предположение, что – в случае поимки – не должно быть никаких упоминаний о его инструктаже, его подготовке, его вербовке. Намерение состояло в том, чтобы напугать длиной этой руки, а также замахнуться перспективой огромного финансирования на будущее . . . Сколько? Этого вопроса его мама ожидала от него, но ничего не уточнила. Далее поговорим о применении взрывного устройства в трубе, как последнего средства, а также о процедуре детонации и настройках срабатывания. Обсудите местоположение мотоцикла, где можно получить первое представление о цели, откуда произвести атаку. Ожидается необходимость собрать доказательства того, чего он достиг, и фотографию на телефон - и ему следует не забыть иметь в кармане сложенный пластиковый пакет и быстро выйти . ... меньше о том, как выбраться. Где будет лодка, как будут доставляться уши – лучше, если это будет голова. Слышал все это раньше . ... хотел, чтобы разговор был закончен. Реальность заключалась в том, что он никогда не был один, когда наносил удар, или обеспечивал дисциплину, или совершал рывок. С ним всегда были люди. С кем–то из тех, кто был впереди и вел разведку, и с ребятами в машине, которые прикрывали ему спину и выводили его - как это было с людьми, которые забрали его из тюремного фургона. Его высадят на берег, выбросят рядом с тем местом, где стоял велосипед, и он будет предоставлен сам себе. Хотел закончить разговор, потому что чувство одиночества раздражало его, и когда Ройвен почувствовал, что его трясет, он потерял контроль над собой. Пожалуй, последнее, что они ему дали, был нож. Его передали так, словно это было что-то важное. Там, откуда он родом, нож был почти у каждого ребенка . . быть без ножа было так же раздето, как без штанов. Парни обращались с этим ножом с определенной долей почтения – это был всего лишь гребаный нож, набор для игры.

Послышалось какое-то бормотание по поводу требований "большого человека”, и он, возможно, выглядел неопределенным. Реувен, если бы ему бросили вызов и дали время подумать, смог бы опознать первого человека в России по имени Путин и узнал бы его фотографию. Он предположил, что “большим человеком” был Путин, но это имя не было произнесено . ... Если бы они хотели голову, они бы получили голову, если бы они хотели уши, они бы получили уши, если бы они хотели кусочки, и самодельная бомба сработала так, как они сказали, тогда они получили бы кусочки.

Они закончили. Они дали ему небольшую сумку с кое-какой одеждой и посоветовали пользоваться предоставленной бритвой, потому что, если побриться, он будет меньше выделяться. Отрезок канта был завернут в пузырчатую пленку, но нож находился в тонких кожаных ножнах и был прикреплен английской булавкой к поясу его брюк. У него были водительские права на имя Томаса Смита , который носил бороду . ... ну, парни изменили свое мнение и сбрили бороды, а еще там был пластиковый бумажник с наличными, британскими банкнотами по двадцатке, и он подумал, что, может быть, там была тысяча. Они с Аркадием были в холле. Наверху, в комнате, где он спал, двое других, несчастных, с которыми он не общался, начали мыть стены и мебель. Но Аркади позвонил им.

Они спустились по лестнице.

Рувим поднял мешок. На дне его, основной тяжестью, была трубка и, возможно, два килограмма военной взрывчатки на основе гексогена. Казалось, она выскользнула у него из рук, и Рувим выругался, и он услышал, как они ахнули, и у них просто было время – у всех них – съежиться, когда его нога вошла под основание мешка и аккуратно смягчила удар. Довольно умно ... Он смеялся и понимал, что они ненавидят его и те трюки, которые он выкидывал.

Он думал, что они безразличны к нему, когда они встретили его у входа на виллу, видел их ненависть после того, что он сделал с девушкой . . . Какого хрена им было нужно? Но он прошел тест . . . Его мама отвела его на школьный спортивный день, где детям вручали розетки за победу и за то, что они хорошо проигрывали. Однажды Рувену удалось сблизиться с маленьким ублюдком, который стартовал в четвертой гонке, которую он явно собирался выиграть. Рувим поставил ему подножку, потом пнул ногой, потом стоял над ним, пока он рыдал, и было свирепое расследование, и родители рыдали, но четвертую розетку малышу не дали . ... За то, что он сделал с девушкой, Рувим предположил, что ему подарили бы розетку. Объект, судя по фотографии, был старым, одетым как экспонат музея – то, что его мама назвала бы “проще простого”.

Он спросил снова. - И сколько я получу, когда это будет сделано?

“Ты получишь достаточно”.

“ Что именно, сколько именно? За голову или за уши, сколько?

“ Это будет великодушно. . и человек, ради которого ты это делаешь, может быть, как я слышал, исключительно великодушным. Так что прими это на веру”.

- С чего бы это? - спросил я.

“ Потому что это было бы разумно, Рувим. Поступить иначе было бы неразумно. Мы понимаем друг друга.

К концу дня Рувим Спаркс получил представление о силе людей, на которых он работал. Подумал о продолжительности тюремного заключения, которое он отбывал бы, несмотря на ценность доверия к ним.

Он протянул руку для рукопожатия Аркади, как будто сделка была заключена. Его проигнорировали. Его рука безвольно повисла. Аркади отвернулся от него, и двое других сопроводили его к машине.

У дверцы машины он обернулся, и Аркади оказался на ступеньке, а Рувим повернулся к нему спиной. Он крикнул: “Ты получишь по голове или по ушам. Я сделаю это”.

Джонас представил себе, что Хен уже в пути.

Он присел за свой стол, и на экране все еще было изображение его кошки. Она была остра в его уме.

Он знал дорогу, ведущую к дому Джимми Болтона, по множеству снимков с камер наблюдения, занесенных в его компьютер, примерно так же хорошо, как знал проспект, ведущий к его собственному дому в Рейнс-парке. Она бы шла по нему, и ее походка была бы размашистой, и на ней была бы ее отвратительная черная шаль. Она бы прошла мимо группы наблюдения . ... Джонас еще не выяснил у Эгги Бернс, где они у нее были. У Хэна был решительный шаг, проистекавший из высочайшей уверенности и уверенного знания того, что цель вот-вот будет глубоко погружена в состояние страдания. Примерно то же самое думал Джонас, когда наносил удары молотком, находясь в безопасности за своим столом. На ее лице была бы жизнерадостность, а в руке - конверт из плотной бумаги.

У них с Верой не было детей. Возможно, это разочаровало ее, но не Джонаса. Думал о детях, по большей части, как о неряшливых, шумных, дорогих – и их с Верой привязанность была направлена на Олафа. Он был уверен, что Хен, его курьер, была подростком, с которым невозможно было справиться. Последовала бы череда встреч со школьным персоналом, угрожающим отчислением из-за “отношения”. И мрачная компания на каникулах, упреки и отказы, курение за едой и запах пропитанной потом одежды, а потом мода на черное ... Боже, какое облегчение, когда она съехала, поступила в университет и получила степень по китаеведению. Кульминационный момент, когда люди, прошедшие позитивную проверку, позвонили родителям, желая обсудить политику их дочери, ее надежность, лояльность, друзей, и они поняли, что их “большее отродье” рассматривается для неопределенной работы в безопасной зоне. Сейчас ей было 26 лет, и Джонас верил, что сможет справиться с ней.

Он думал, что, как и у него, у нее была анархическая жилка, она чувствовала потребность снести эти статуи могущественных, уничтожить тех, кто вполне доволен своим существованием. Она была такой же кровожадной и неуклюжей, как и он, и такой же колючей . . . и такой же безжалостной – что делало ее полезной Джонасу Меррику.

В конверте была серия фотографий, в основном монохромных и увеличенных до формата А4, и те, которые нуждались в этом, были улучшены благодаря превосходным навыкам людей внизу, в подвале. Качество снимков не выдерживает никаких аргументов в пользу того , что они были подделками . . .

Отель на берегу моря на северо-востоке Англии, межсезонье. Джимми Болтон приехал туда, чтобы встретиться с возможным дистрибьютором дрянной одежды для отдыха, которую он импортировал, - основы его жизни на обложках. Также в тот вечер – случайно и непредсказуемо – совет организовал вечер англо-китайской дружбы, способ для местных политиков выразить свою благодарность далекой стране, которая с большой добротой и необычайной щедростью решила профинансировать строительство нового спортивного зала и тренировочных площадок, а также помочь с проблемами технического обслуживания, с которыми столкнулась городская больница. И главным работодателем в сообществе была телекоммуникационная фабрика, которая могла похвастаться высокой степенью сложности, ничего из этого не было заметно в тот вечер, когда местное заведение "достойные граждане" принимало благотворителей, приславших делегацию из Лондона. Вполне естественно для посольства Китайской Народной Республики присоединить к своей команде жену видного дипломата.

Джонас не знал, при каких обстоятельствах Джимми Болтон и жена посла впервые встретились, впервые обменялись взглядами, впервые заговорили. Опыт подсказывал Джонасу, что именно это и происходило в отелях. “Проходящие корабли”, слабое оправдание, позволявшее мужчинам и женщинам вести себя неразумно. Джонас питался этим. Они смогли свергнуть видных ирландских активистов, сочувствующих России и многих других из-за множества враждебных причин, потому что не могли держать это в своих карманах. Он бы ничего не узнал об этом, если бы не любознательный маленький человечек, положивший глаз на деревенский церковный двор. Это привело к появлению имени и кредитной карточки и сделало Джимми Болтона "объектом интереса”. И поиск данных кредитной карты раскрыл визит в отель на побережье, и в списке гостей отеля, возможно, обнаружился клиент, или три, которых Джонас отложил в памяти, и то, что всплыло, было вечеринкой англо-китайской дружбы и присутствием жены дипломата. То, что Джонаса Меррика интересовали номера комнат, а также записи камер видеонаблюдения в коридоре, где обоим были отведены спальни, было признаком менталитета Джонаса Меррика. Сдерживание интереса китайцев к мэру маленького городка, специалисту по военной технике, преподавателю естественных наук в армии, даже к работе, выполняемой самыми умными и компетентными учеными и теми, кто предвидел невозможное, было мелочью по сравнению с тем, чего он сейчас добивался сам.

Это было бы для них огромным ударом, вызвало бы ярость внутри Министерства государственной безопасности. Это в равной степени не понравилось бы сторонникам умиротворения во Внутреннем и внешнеполитическом ведомствах и по всему Вестминстеру. Это был бы триумф. Хен разгуливал бы бодрой походкой, предвкушая успех.

Он был один в своей комнате, дергал за ниточки, был кукловодом, и жизни были вот-вот разрушены. Пришло время обедать, и он начал доставать из портфеля бутерброды и термос. Он подумал, что к этому времени она уже должна быть в пределах видимости открытых ворот Джимми Болтона.

OceanofPDF.com

8

“ Я занят. Джонас констатировал очевидное. Он склонился над экраном и носил наушник. “На самом деле, довольно неудобно”.

“ Ты, Джонас, становишься забывчивым . . .”

Он услышал грохот шагов по внешнему коридору, железные подноски и защитные накладки на пятки, которые продлили бы срок службы удобной обуви, и услышал, как они пересекли территорию Эгги Бернс и подошли к двери его каюты. Один-единственный стук - и дверь тут же открылась.

“... а забывчивость часто является признаком приближающейся старости . . .”

Джонасу нечего было сказать. На экране у него была улица, и он мог видеть столб ворот, ведущий к дому Джимми Болтона. Она не торопилась и говорила ему на ухо о дожде, о большой первой реплике, и был ли он “уверен”, и Джонас бормотал в ответ, что она должна “поверить этому”, и, без сомнения, задница вытягивала шею, чтобы лучше слышать, – и терпела неудачу, и раздражалась.

“... а старческий возраст обычно дает право выйти на пенсию”.

Ядерный вариант, который используется в качестве угрозы помощником прокурора только в случае раздражения.

- Повторяю, я занят.

- Я прикрывал твою спину, Джонас.

“ Спасибо. . . а сейчас неудобно.

- Ты стоял на своем, Джонас, когда большие батальоны выстроились в линию, чтобы ткнуть тебя пальцем.

“ Определенно благодарен, но занят и причиняет неудобства. Возможно, позже.

Дома в Рейнс-Парке стоял комод с трусиками Веры и двумя наградами за личную храбрость . ... Недостатком этих двух событий была череда внутренних дисциплинарных расследований, бюрократы с наглыми лицами, которым никогда не бросали вызов, кроме футбольного матча в подготовительной школе или соревнований по гимнастике для детей младше 11 лет. Он ненавидел их самих и их холодный пересмотр далеких событий. Он рассматривал награды как свои боевые почести, эквивалент полкового серебра, грудой лежащего на офицерских столовых – не то чтобы Джонас когда-либо принимал приглашения на офицерскую столовую, или на сержантскую, или на капральскую, или . . . Каждый раз заместитель директора читал дисциплинарному комитету лекцию о ценности работы Джонаса, его “преданности делу”, а затем в приватной беседе критиковал Джонаса за то, что он “такой трудный, неуклюжий педераст”.

Ему на ухо: “С вами все в порядке, мистер Меррик?”

Больше никто в Темз-Хаусе не называл его “мистер Меррик”. Он ответил ей. “ Незваный гость. Запоминай свои реплики, продолжай в том же духе”.

Этот придурок никуда не делся. “Я чертовски усердно работал, чтобы заполучить тебя в отдел фарфора, повысил звание, но не получил благодарности от Кристофера. Он не хотел тебя. Пнул кого-то в голень, зашел за спины. Ты им мешал”.

– Очень благодарны за вашу доброту - для них это большое испытание.

И они обеспокоены. Очень обеспокоены. Они разрешают вам пользоваться этим собачьим питомником – и не проходит и недели, чтобы Эгги Бернс не ворчала на меня за то, что я использую это помещение для ее собственных людей, – и они присылают сюда работу для вас. Мелочи, относящиеся к отделу Фарфора. И никакого ответа ”.

“Немного опаздываю”.

“ На самом деле, с опозданием на несколько недель. И еще кое-что. Тебе дали крайне непопулярного и неподходящего рекрута, скатертью дорога, сказал Кристофер, но она, похоже, исчезла за горизонтом. Мне интересно, Джонас, что происходит. И еще одно: Эгги Бернс становится обструктивной, уклончивой, когда ее просят объяснить ее отказ выделить ресурсы на незавершенное расследование. Твои шаги там, Джонас?

“ Просто тащусь, занимаюсь своими делами, не мешаю умным людям. Прошу меня извинить . . .”

- Чем ты занимаешься? - спросил я.

“Немного об этом и еще немного о том – я немного оторван от китайского отдела. Какие-нибудь запланированные министерством аресты по обвинению в шпионаже, обвинения в шпионаже? Что-нибудь надвигается?

– Нет, и ты знаешь почему.

“Планируются ли широко разрекламированные депортации? Если да, то я о них не слышал”.

“Это чувствительная область. Есть пределы тому, чтобы совать шест в осиное гнездо. Большое гнездо, и с последствиями.

– Не хочу их злить, то есть шершней.

- Не морочь мне голову, Джонас, просто не надо.

Дверь с шумом закрылась за помощником прокурора. Джонас представил, что будет искать Эгги Бернс, но обнаружит, что ее стул пуст, и предположил, что она скорее сбежала бы в дамский туалет, чем подверглась допросу.

Голос у него в ухе весело защебетал: “Это означало положить голову на плаху, мистер Меррик”.

Он не ответил ей. Она уходила от камеры наблюдения, но ему были видны ворота, подъездная дорожка и входная дверь. Выражаясь языком Хэна, разразится настоящая буря дерьма, когда дело закончится, и не раньше времени.

Джимми Болтон все еще находился в затемненной комнате – он не выходил из нее, – свет не горел, шторы были наполовину задернуты, - и напрягся.

Она остановилась у открытых ворот. Ненадолго. Он предположил, что это было сделано для того, чтобы дать ему время осознать, что она здесь. В правой руке она держала конверт. Он подумал, хотя и не был уверен, что она могла бы нанести на лицо побольше этого ужасного белого макияжа. Она ухмыльнулась, словно какой-то личной шутке, затем свернула в ворота и направилась по короткой подъездной дорожке мимо его машины к парадной двери. С того места, где он стоял, в дальнем конце комнаты, у маленького столика с полной пепельницей, он потерял ее из виду. Его сердце бешено колотилось, ему показалось, что у него дрожат руки, поэтому он сжал кулаки, пытаясь унять его, и пот выступил у него на шее холодным, а воротник с внутренней стороны стал липким . ... и он вспомнил, кем должен был быть.

Это был Джимми Болтон. Он был первым среди равных в рядах нелегалов Министерства государственной безопасности, или “глубоководных рыб”, которые бродили, плавали по Соединенному Королевству. Он был человеком, которого хвалили те, кому нужно было знать внутри здания на проспекте Дунчэн, человеком, который избежал всех усилий офицеров контрразведки принимающей страны. Он был слишком умен, чтобы потерпеть неудачу, – и дрожал, обливался потом, а его дыхание сбивалось судорогами.

Крышка почтового ящика на входной двери была приоткрыта. Его почтальон довольно часто шутил по этому поводу: “Звучит, как будто кастрируют кошку, понимаете, что я имею в виду, мистер Болтон”. Она не потрудилась позвонить в звонок. Клапан со скрипом встал на место, и он услышал, как конверт упал на коврик. Она не позвонила в звонок, потому что знала, что он был в доме и наблюдал за ней, ожидая того, что она принесет. Тем, кто занимался его торговлей по всему миру, китайцам, русским, северокорейцам или американцам, британцам или французам, и кто был одинок вдали от дома, всем им, включая Джимми Болтона, снился повторяющийся кошмар, к счастью, не часто, о том моменте, когда их разоблачали. Опознав наблюдателей, я вижу, как распахиваются двери салонов и мужчины вываливаются наружу, как их толкают на улице и надевают наручники, как мужчины в плащах стоят у входной двери и с фальшивой вежливостью просят разрешения войти. Но не сейчас, не в его самые безумные моменты.

Женщина в нелепой одежде, от которой у него перехватило дыхание. Она повернулась и улыбнулась окну. Она знала, где он, и улыбка была почти дружеской. Он не верил в дружбу, и улыбка была потрачена впустую. Она вернулась по дорожке, миновала его машину и подошла к воротам.

У дома там не было названия – когда-то он назывался Foxways, но Джимми Болтон отказался от этого названия и использовал только дорожный номер 39. Цифры были нанесены на деревянную доску рядом с петлей ворот. Петля была вделана в кирпичный столб, а рядом с ней граница с тротуаром была отмечена низкой стеной.

Она села рядом с его мусорным ведром, достала из сумки сэндвич и открыла бутылку воды. Она говорила ему, что у нее полно времени, а Джимми Болтон еще не знал, сколько времени у него в распоряжении. Ее алая коса перекинулась через плечо, являя собой единственное яркое зрелище, и он понял, что начал накрапывать легкий дождик. Казалось, ее это нисколько не обеспокоило, и она принялась жевать свой бутерброд.

Он вышел в холл и увидел конверт на коврике. Предполагалось, что он человек, который действует по убеждению, не колеблясь. Ему было ясно, что содержимое конверта изменит его жизнь. Ничто настолько сложное, как эта игра, не могло быть придумано ради чего-то меньшего, чем уверенность в том, что Джимми Болтон изменит мир. Возможно, он простоял так целых пять минут. ... Зазвонил телефон. Он был достаточно близко к столику в коридоре, на который положил телефон, чтобы увидеть высветившийся номер Мэри Лу. В обычной ситуации он бы снял трубку немедленно, в обычной ситуации было приятно разговаривать с ней, слышать ее тихий шепот и вспоминать, какой она была, и ...  Он проигнорировал звонок, позволив ему зазвонить. Он мог взять кочергу из камина в гостиной, или нож из кухни, или тяжелую трость, которая лежала в ведре с зонтиками у входной двери. Он мог бы выйти на подъездную дорожку, подойти к ней и огреть кочергой, ударить ножом, оглушить тростью ... Но было что -то в уверенности, с которой она сидела, прислонившись к стене, что заставляло его верить, что, что бы он ни сделал, она продолжала бы над ним насмехаться.

Он наклонился и поднял конверт. Он посмотрел сквозь маленькую стеклянную панель в верхней части двери и увидел, что морось превратилась в непрерывный дождь, а тротуар у его машины потемнел, но она все еще сидела на стене и не пыталась защититься.

Он разорвал конверт, оттуда высыпались фотографии.

Он подобрал их. Он почувствовал боль в животе и слабость в плечах. На фотографиях была изображена темная фигура, в которой легко можно было узнать его самого, в коридоре отеля, закрывающая сначала одну дверь, затем другую и наполовину входящая в нее; на другом снимке он был изображен при дневном свете выходящим из своего номера, а на другом - женщина, закрывающая свою дверь. Кое-кто из них был запечатлен на стойке регистрации, подписывающим счет, а также на ней с делегацией Народной Республики, которую менеджер вел через коридор к выходу на набережную. Там был ее портретный снимок, работы сотрудника посольства, надменный, гордый, озаглавленный. Мэри Лу выходит из своего дома рядом с таким же мусорным баком, и название объекта ясно читается. И еще фотографии, на которых он сам покидает два пункта обмена денег в Бирмингеме, сделанные через дорогу высококачественным объективом – серьезное наблюдение.

Джимми Болтон осел на пол.

Вполне допустимо, выражаясь языком его почтальона, "оттрахать задницу от китайской юбки” . ... и “держи свои руки подальше от этой, в верхнем ящике, большие неприятности, даже если она этого хочет”. Каковой она и была. Предположительно, для нее он был “немного грубоват”, как назвал себя почтальон. С уверенностью, и он знал это, когда выходил из своей комнаты. Ничего не было сказано о том, что он придет к ней и в какое время; все было сделано глазами через фойе отеля. Он видел украшения на ее шее и запястье, снова увидел их, небрежно оставленные на прикроватном столике, и осознал их вес и блеск. Для этого существовало слово, jinguo, переведенное как “запретный плод”. В прошлом он много раз бывал там, где это было опасно, но не был там, где это было запрещено, и не так уж много раз фрукты были такими вкусными. Исключительные два с половиной часа в ее постели, а потом она велела ему уйти, и он сделал это, как брошенный пес.

Он увидел ее несколько часов спустя, когда оплачивал счет на стойке регистрации, и она стояла в нескольких футах от него. Их взгляды не встретились. Вероятно, она услышала бы его голос в Приемной, но не позволила себе ни мгновения признательности. Она выглядела суровой в черном, облегающем костюме и своих драгоценностях, и он понял, что она не была такой красивой женщиной, какой он ее представлял . ... Выглядела чертовски разумной в постели . ... она выглядела довольно заурядно, когда шла к машине, дверцу которой придерживал шофер, которого она не узнала. Машина унесла ее прочь, и она стала приятным воспоминанием – и это случилось 20 месяцев назад.

У Джимми Болтона в голове крутилось несколько идей относительно проблемы, которая сейчас стояла перед ним. Сказал бы кто-нибудь из вереницы чиновников в костюмах, сидящих за длинным столом напротив него, что именно так поступил бы любой чистокровный мужчина, когда его пригласили разделить с ним постель? Ни один из них, если они дорожат своим будущим. А женщина, что бы она сказала, если бы ее осторожно попросили объяснить события? Изнасилование? О том, что она не заперла дверь? Не сообщила об этом из-за стыда? В страхе за ее безопасность? . . . Его существование было под угрозой.

Он встал. Не потрудился снять пальто с крючка или зонтик из корзины. И не потрудился закрыть за собой дверь.

Она все еще сидела на стене, и из-за дождя ее волосы оставили черные и алые полосы на щеках. Она сунула руку за стену и засунула туда обертку от сэндвича, пластиковую бутылку из-под воды и бросила огрызок яблока на лужайку перед его домом. Он шел к ней, и она снова улыбнулась ему, казалось, приветствуя его.

Хен спросила: “Ты уверен, что он придет?”

Джонас Меррик ответил: “Он придет, поверьте”.

Ей было холодно, она промокла и была взволнована, когда смотрела, как Джимми Болтон приближается к ней. Звездный исполнитель шпионской программы крупной державы против ее страны пришел послушать, что она – едва вышедшая из испытательного срока – должна была сказать. "Был бы близок к тому, чтобы обделаться", - подумал Хен. Он нес конверт и пачку фотографий, и они уже скручивались под дождем. Все было так, как Джонас Меррик сказал ей, что так и будет. А невзрачный старик, требовавший, чтобы в его жизнь не вмешивались, был близок к перевороту беспрецедентного масштаба. За Китайским столом уровень того, к чему стремился Джонас , и представить себе было невозможно . ... Он сказал ей, что Джимми Болтон выйдет из дома через десять минут после того, как увидит фотографии, а прошло на несколько секунд больше, чем пять, прежде чем дверь открылась.

Джонас строго следовал своим инструкциям.

Она должна была остаться сидеть на стене.

Ей не следовало торопиться с ответом.

Она была способна избежать насилия со стороны мужчины, у которого были расшатаны нервы, но не должна была мстить.

У нее был включен телефон, спрятанный в кармане куртки под шалью, и она была подключена к Джонасу по беспроводной связи через наушник, скрытый алой косой, и он слышал и диктовал, что она должна сказать. Она сделает то, что ей скажут, и не станет сомневаться в Джонасе Меррике.

Она посмотрела на Джимми и улыбнулась ему. Джимми Болтон был бы дураком, если бы подумал, что это приветливо, а она не верила, что он дурак. В пачке фотографий, которые он держал в руках, Хен увидел портрет жены посла в ее изысканных украшениях, с безупречной кожей . ... Должно быть, жена дипломата, по мнению Хена, очень этого хотела.

Он мог бы подойти и повести за собой, используя кулаки и сапоги, а она бы легко спрыгнула со стены и уклонилась от него. Но она сомневалась, что это произойдет, считала его более умным - и сломленным. Джонас сказал, что так и будет. Сказал ей, что Джимми Болтон нападет, но без энтузиазма.

И сделал. “Кто ты? Какой-то гребаный шантажист? Вот что это такое. Гребаный криминальный шантаж. . .”

Голос в ее ухе прошептал, что она не должна отвечать.

“ Вернешься еще раз, и я прикажу порезать тебя на кусочки, провести бритвой по твоему уродливому лицу. Просто отвали и забери свои носилки с собой”.

Фотографии и конверт были брошены ей. Она ничего не сказала, продолжая улыбаться. Пара, с которой она жила в Ротерхите, всегда говорила ей: “Хен, дорогая, у тебя такая очаровательная улыбка”.

“ Я отправлюсь прямиком в полицию. Или ты можешь собрать свои кусочки грязи и просто отвалить. Это или полиция.

Она представила себе Джонаса Меррика, скрючившегося за своим столом, обхватив руками клавиатуру, всегда опасающегося, что за ним наблюдают и его скрытность нарушена. Разговаривал с ней, едва шевеля губами, подсказывая, что сказать.

“ Им было бы очень интересно, мистер Болтон, встретиться с вами, с полицией. Не могли бы вы прямо сказать им, что вы старший офицер Министерства государственной безопасности? Не могли бы вы обсудить с ними агентов, которыми вы в настоящее время руководите в Соединенном Королевстве? Не могли бы вы затем перейти к ночи, когда вы переспали с женой видного дипломата Китайской Народной Республики? На каком этапе этого собеседования с полицией вы бы обсудили свой нелегальный статус в Великобритании и ложное декларирование личности? После всего этого вы стали бы выдвигать обвинения в преступном шантаже?”

- Кто вы? - спросил я.

“ Лучше, мистер Болтон. Но не ваше дело.

“На какое агентство вы работаете?”

- Хорошо, мистер Болтон, но я не готов вам сказать.

“Какова цель всего этого?”

“Очень разумный вопрос, мистер Болтон. Цель состоит в том, чтобы объяснить – чтобы не возникло недопонимания – каковы, с моей стороны, следующие шаги. . .”

Она увидела подавленный гнев, была готова перекинуть ноги через стену, но подумала, что он почти выдохся. Все поставлено Джонасом Мерриком. Она повторяла эти слова себе на ухо, считая их жестокими и имитируя отсутствие эмоций, отсутствие милосердия: его работа, ее работа.

“Конверт с этими фотографиями внутри будет доставлен послу вашей страны поздно вечером в четверг или рано утром в пятницу. Это будет сопровождаться протоколом, который гарантирует, что оно будет положено на его стол и подлежит немедленному уведомлению. Мы предполагаем, что леди вряд ли объявит вас любовью всей своей жизни и скажет, что ей не терпится сбежать с вами. Она, вероятно, будет кричать об изнасиловании. К полудню того же дня, мистер Болтон, вы получите сообщение из посольства, из Службы государственной безопасности, в котором вам будет приказано немедленно вернуться в Пекин. В Хитроу вам выдадут билет, и Air China заберет вас своим первым рейсом. Вас будут сопровождать. В Пекине вы подвергнетесь строгому допросу. Неважно, что вы скажете, потому что приговор предопределен. Вы будете казнены путем расстрела, но только после того, как они причинят вам боль . ... Могу ли я также сказать, что с этого момента ваши документы и физические характеристики будут распространены по всему Соединенному Королевству, и вам будет запрещено покидать нас. Кроме того, когда я уйду, ваша собственность попадет под строгий надзор. Вы оказались в трудном положении, мистер Болтон.

Она подумала, что это может быть последнее проявление неповиновения, которое могло бы быть забавным, но она не была вознаграждена.

- Чего ты от меня хочешь? - спросил я.

“ Только то, что вы должны зайти в дом и обсохнуть, а потом подумать, мистер Болтон. Подумайте о своем положении – и относитесь ко мне как к другу. Я зайду снова, возможно, завтра. Вам очень скоро понадобятся друзья, мистер Болтон, и защита, которую друзья могут предложить ”.

Она свесила ноги со стены. Он наклонился, чтобы поднять фотографии. Она смотрела, как он направился к открытой двери. Навстречу ей подъехал закрытый фургон, и у них были камеры и все оборудование . . Она ожидала поздравления из кабинки, но, вероятно, была бы разочарована.

“Она просто подружка – что в этом такого?”

Его жена набросилась бы на него, если бы он набросился на нее, сказал Лайонелу, что ему не следует разговаривать с сотрудниками по личным вопросам – и не с напыщенностью в голосе, но он это сделал.

“Симпатичный парень, приятный на вид, а ты реагируешь, Кью, так, как будто это единственная любовь в твоей жизни . ... Ситуация вышла из-под контроля, потому что вы проявили презрение к своим коллегам”.

Лайонел был главным исполнительным директором Alpha Engineering и оценивал ее под своим руководством как компанию, которая достигла гораздо большего успеха, и у него были контракты с министерством, подтверждающие это. Но ему нужны были соглашения для финансирования исследований, а разработки требовали, время от времени, получения каких-нибудь жемчужин, еще лучше, если бы это были бриллианты. Мальчик ссутулился напротив него, пылая негодованием.

“Те коллеги, к которым вы проявили такое беспричинное неуважение сегодня утром, вкалывают на благо этой компании. Мы дружны. Мы собираемся вместе, поем один и тот же гимн, но это не сработает, если ты, Кью, откажешься проявлять уважение или интерес. У вас здесь очень привилегированное положение, и я предлагаю вам признать это”.

Лайонел не мог вспомнить другого случая, когда бы он разговаривал с сотрудником, коллегой, как с угрюмым подростком. Но подумал, что это необходимо сказать. Лайонелу нужно было найти подход к ведущим компаниям и заинтересовать их областями исследований Alpha Engineering и признаками настоящей изобретательности . ... всем, что могло бы сдвинуть чертовы стойки ворот. Были две компании, "большие звери", которые поддержали линию, выбранную им, интеллектом вундеркинда. В ближайшее время они могут начать запрашивать отчеты о проделанной работе. Все шло не очень хорошо, когда Лайонел сказал им: “На самом деле, ребята, в данный момент он немного отвлечен китайской девушкой и больше времени тратит на мысли о ней, чем на наведение боеголовки в условиях отказа GPS”. Он испытывал смесь разочарования и обиды из-за того, что его предполагаемый протеже подвел его.

“Что ты должен помнить, Кью, так это то, что эта компания инвестировала в тебя. На раннем этапе было много признаков того, что мы собираемся оправдать наши деньги, но они иссякли. Вы увольняетесь не для нас. ... и это не поможет, если тебе нечего сказать”.

Парень низко сидел на стуле. Его очки были запачканы, а рубашка не была чистой для начала рабочей недели. Побрился, но неряшливо, и не побеспокоился о своих волосах. Как обычно, в нагрудном кармане его пиджака возвышался небольшой лес ручек и карандашей.

Было сомнительно, что Лайонел когда-либо был влюблен, большой, тяжелой и щемящей сердце любовью, которую он не захотел бы обсуждать со своей женой. Он почувствовал ухудшение трудовой этики Кью, что обеспокоило его. Они не росли на деревьях, дети с проницательностью Кью “за горизонтом”. Нуждались в нем и не могли оправдать жесткую руку. Попробовал другой подход. Он подошел к своему сейфу. По привычке он использовал свое тело, чтобы скрыть цифры, которые крутил на циферблате, и вытащил папку. Он любил бумагу, был известен этим. Вернувшись к своему столу, Лайонел театральным жестом раскрыл ее.

“Давайте начнем отсюда, Q. Это консультативное предупреждение от Службы безопасности. Циклический анализ. Всем компаниям, работающим в оборонном секторе, университетам и критически важным объектам инфраструктуры. Понял меня? Он озаглавлен "Китайская угроза”, и – Вопрос – возможно, вы пропустили то, что Служба безопасности, лично их генеральный директор, сказал некоторое время назад: "Китай представляет самую большую долгосрочную угрозу нашей экономической и национальной безопасности ". Довольно прямолинейно, без баловства. Также сказал, что кража Китаем прав интеллектуальной собственности, технологий и секретов была “захватывающей дух и беспрецедентной”. Со мной, Q? И ты, сюрприз, сюрприз, внезапно заполучил симпатичную, мягко говоря, китайскую подружку, и. . .”

Возможно, использовали бы тычок для скота или его ужалила туча ос. Он добился реакции.

“ Она шпионка, не так ли? Ты никогда с ней не встречался. Но у тебя есть досье, откопай его, и там сказано, что Мэри Лу - шпионка.

- Тогда отвечай на мои вопросы.

- Ну, какое ты имеешь право?

“ Закон о государственной тайне. Как ее зовут?

“ Мэри Лу . . .”

“Это название из популярной песни. . . Как ее китайское имя?”

Никакого ответа, как будто мальчик не был уверен.

“ Где она живет? В каком городе, на какой улице, какой номер?

Ответа нет.

“В чем заключается ее работа, чем она занимается?”

Для него было очевидно, что Кью не знал.

“Она водит приличную маленькую машину, но вы не знаете, как она за нее заплатила, потому что вы не знаете, какой работой она занимается. И ты не можешь заскочить сегодня вечером и спросить ее, потому что не знаешь, куда пойти. Как ты с ней познакомился?”

Он думал, что все становится хуже, потом намного хуже. Мальчик прикусил губу. Всю свою жизнь Лайонел был “добропорядочным гражданином”, верил в свою страну, ее Корону и большинство других несомненных вещей. Уже тогда – чтобы сохранить их – он позвонил по лондонскому номеру и что -то вроде стукачества на сотрудника Q. Разговаривал с человеком со старым и усталым голосом, который говорил мало, очевидно, набрасывал резюме того, что говорилось, едва поблагодарил его и повесил трубку.

Как они познакомились? Косноязычный Кью, профессионал своего дела, и маленькая Мэри Лу с ангельским лицом востока и телом, за которое большинство женщин в офисе отдали бы жизнь. Как они познакомились? Он подобрал ее? Ни за что. Ему показалось, что мальчик вот-вот разрыдается.

Лайонел смягчился. “ Возвращайся в свою комнату, Кью. Думаю, я был немного старой ханжой. Я уверен, что она замечательная девушка . . . Пожалуйста, постарайтесь не останавливаться на достигнутом. Автоматическая установка солнечных батарей и звездочек. Кажется, я высказался не к месту, Кью, и мне жаль. Я попрошу миссис Чарлтон заскочить к вам со свежим чаем. Без обид . . .”

Помог ему подняться, обнял за плечи и отправил восвояси.

Он достал телефон, почувствовал себя еще большей свиньей, чем обычно, и стал обдумывать, что скажет.

Его оставили в конце понтона.

Трое мужчин вышли из административного здания с удочками в руках, а сумка, которую держал один из них, воняла рыбой, и они были одеты в прочную водонепроницаемую одежду. Они подошли к нему, как к другу, хорошему знакомому. Ему сунули в руку удочку и пластиковый пакет с шестью упаковками. Один из них нес коробку с бутербродами из супермаркета. Каждый нашел время обнять Рувима, как будто требовалось доказательство того, что он один из них, из группы. Рувим сыграл свою роль, застенчиво улыбнулся и присоединился к игре. Он не знал языка, на котором они говорили друг с другом, но они говорили с ним на ломаном английском. Он должен был чувствовать себя желанным гостем. О нем будут заботиться. Хорошо быть среди друзей. На полпути вниз по понтону, до того, как спицы разошлись вправо и влево, где были пришвартованы лодки, находилось поле съемки. Понял. Присоединился. Обнял рукой мужчину за плечи и обратил внимание на татуировку у него на шее – орел, держащий когтями добычу, лужица красных чернил на месте крови, а клюв был крючковатый, острый. Он шел с ними, и один из них начал петь, а Рувим подпевал. Понтон качался у них под ногами. Они были веселыми, кричали, четверо парней с нетерпением ждали нового дня. Свежий ветер налетел на понтон, взъерошил им волосы и потянул за сумки, которые они несли, а тросы хлестнули по мачтам вокруг них. Цепляясь за свою сумку, он спустился по ступенькам и нашел свободное место. Все еще привязанная лодка раскачивалась, укрытая в самом центре пристани.

Двигатель, пульсируя, ожил. Рувим увидел в иллюминатор, что лодка медленно отошла от причала, пока не оказалась вдали от другого судна и понтонов. Затем двигатель, казалось, сбросил мощность, и лодка накренилась, когда ее нос поднялся, и первая волна накрыла их. Он чуть не упал со своего места.

Через несколько минут все признаки пристани исчезли - короткие мачты и низкие постройки, а затем из-за брызг стало трудно что-либо разглядеть в иллюминатор.

Рувим Спаркс чувствовал, и он был – в некотором смысле - свободен. Он делал то, о чем его просили, клал в карман то, что ему давали, и исчезал . ... и в той части Солфорда , откуда он родом , он уже стал бы легендой и. ... Он почувствовал вкус желчи, и непереваренный завтрак подступил к горлу.

Джонас убрал со стола и выключил компьютер. Коробка с сэндвичами и термос вернулись в портфель. Добрый день был завершен.

Его намерением было загнать в тупик брезгливых сотрудников Пятого, Шестого отделов Министерства внутренних дел и иностранную публику. Он думал, что кусочки головоломки хорошо складываются, но это была игра, отвлекающий маневр. Человек, который держал танки на площади Тяньаньмэнь, был давно мертв – не то что пара на фотографии Желтого пляжа, прогуливающаяся по эспланаде среди грязного песка и гальки. Джонас Меррик успел вовремя? Кто-нибудь успел вовремя?

Территория Эгги Бернс была пуста. Он лишил ее персонала. Они были нужны в деревне недалеко от Лимингтон-Спа, в городе Бат в компании Alpha Engineering и на улице, где жила Мэри Лу. Это было тяжело, когда противопоставлялось сбору разведданных Россией, сочувствующим ИГИЛ, “волкам-одиночкам” и нацистским тварям с белой кожей, татуировками и ненавистью. Он пошел по коридору и подумал о людях на том далеком пляже.

Они приходили каждый день прогуляться вдоль береговой линии. Это происходило даже во время военных учений или когда дорога была перекрыта бетономешалками и кранами, разгружавшими препятствия, которые уходили в воду, когда десантному кораблю требовались последние метры, чтобы пристать к берегу. Он был инженером на пенсии в водопроводной компании, а она преподавала естествознание в средней школе. Им нужно было пройти километр от дома, чтобы добраться до пляжа. Им обоим было ясно, что, когда начнется вторжение, их дом окажется под основным обстрелом, поскольку Народно-освободительная армия пыталась помешать продвижению пехоты и бронетехники вперед, чтобы помешать десантной операции. Скорее всего , они умрут в своей постели , когда раздастся первый залп . . . Они могли бы переехать, но это было место, где они жили, где были их друзья, и буддийский храм, которому они поклонялись всю свою супружескую жизнь. Они останутся.

Он думал, что пара, жизни которой он придумал, была довольна, чему он завидовал. Джонасу было приятно познакомиться с ними . ... он надеялся, что его работа сделает их жизни немного безопаснее, надеялся . ... спускаясь на лифте в одно и то же время с точностью до минуты каждый день после обеда и пять дней в неделю, он пересекал атриум, пользовался своей карточкой, проходил через ограждения и выходил на улицу – и не видел ни Кева, ни Лероя, поэтому для него не задерживали движение.

Раздалась какофония гудков, проклятий и визг тормозов, но он вышел прямо в самую гущу событий, и ему пришлось крепко держаться за свою фетровую шляпу, потому что к дождю присоединился ветер, и он направился к мосту.

Хорошо поработанный день.

Пружины в постели Фрэнка зазвенели, когда он был с ней, и она помогла ему, потому что считала это реальным.

У нее забрали маникюрные ножницы. Пинцет, который был в ее косметичке, тоже пропал. Ни ключей, ни брошек. Единственный ремень, застегивающийся на липучку, а не на пряжку. Никакой авторучки, только огрызок карандаша . ... Кровать была бы лучшим источником чего-нибудь острого, и там была одна пружина, которая производила самый сильный шум, фальцет. Без прыжка с кровати у ее плана не было шансов . ... Ее тело болело, правый глаз был полузакрыт синяками, а пальцы болели от ударов, когда она пыталась прикрыть наиболее уязвимые части своего тела. Она заползла под кровать и нашла пружину. На мгновение ее руки замерли, а дыхание перехватило, но смех подступил к горлу, когда она вспомнила, что сказала им, и то, как Василий локтем протиснулся мимо Марты, повторяя это снова и снова, пока спускался по лестнице, заикаясь, словно боялся, что забудет то, что она ему сказала.

Фрэнк считал ее план простым, а исполнение - еще более сложным.

Вырваться. Найти телефон-автомат. Используйте ее базовый русский, чтобы позвонить по номеру в Москве. Она знала этот номер по тем годам, когда работала с "Переселением", организуя анонимную будущую жизнь перебежчиков, и он был написан на внутренней стороне обложки папки, в которой Денис Монтгомери, руководитель группы, оставлял нацарапанные заметки для нее, чтобы она расшифровала их и передала на компьютеры группы. Она никогда не звонила по этому номеру, но запомнила его. По нему она могла дозвониться до шестой станции московского посольства. У нее не было наличных, если автомат принимал только деньги. У нее тоже не было карточки, потребуется услуга оператора. Соединение установлено, она предупредит. Меньшее, что она могла сделать. Что сделано, то сделано, этого не воротишь. Не хотел в это верить. Снова и снова прокручивала в уме, какое сообщение она передаст тому, кто ответит на ее звонок – если его соединят, - и надеялась, что младший по службе поверит, поймет и предпримет соответствующие действия . . .

Она тянула и крутила металлическую катушку, иногда прибегала к тонкому убеждению, а иногда потела и кряхтела от приложенного усилия, но в конце концов согнула ее и работала до тех пор, пока она не ослабла. Над туалетом было окно. Казалось, что его не открывали несколько лет. У него были три вертикальные перекладины, привинченные к деревянной раме, сверху и снизу, и все они были закрашены, но выпуклости и тонкие трещины показывали, что дерево прогнило. Она была уверена, что пружина кровати даст ей инструмент для побега. Часы тикали, и она не могла остановить их, и ей сказали, что Джонасу Меррику грозит смерть, потому что она опознала его . . . она еще раз рассмеялась над тем, как описала его важность для организации. Но они придут искать ее, чтобы выбить из нее жизнь, если только она не ушла.

Он стал работать слабее. Она согнула его, выпрямила, снова согнула, доведя до предела.

Он мог вспомнить, когда они с Айзеком были детьми. Его брату было лет десять, а ему самому - восемь, и он редко бывал в школе, а их отец был “в отъезде”, и они были на задворках многоэтажки, где стояли мусорные баки, куда Корпорация добавляла яд, чтобы уничтожить паразитов. Джек-рассел-терьер вышел на охоту, прелестное маленькое создание, поймал крысу, вырвал из нее жизнь, а потом съел. Собака не заметила, что крысу было легко поймать и убить, потому что она была отравлена и уже умирала. Рувим и Исаак наблюдали. Это была медленная смерть. Им не оставалось ничего другого, как остаться и наблюдать, как его рвет кишками, и пытаться избавиться от яда, который постепенно убивал его. Из горла собаки шла только пена . . .

Рувена Спаркса вырвало прямо на пол каюты. Никто не пришел проведать его. Он чувствовал себя так, словно половина желудка застряла у него в горле. Лодку подбрасывало и опрокидывало, силы покидали его, и он застонал, распластавшись на сиденье скамейки. У него больше не было еды, от которой можно было бы избавиться, и он вспомнил слюну из собачьей пасти.

Он услышал, как двигатель замедлился, и движение лодки стало хуже, и Рувим был почти уверен, что она перевернется, и он окажется в каюте, а вода вокруг него поднимется и . ... и он не умел плавать. Слезы навернулись у него на глаза, и его тошнота была повсюду: на полу, на рубашке, на лице, и вкус ее все еще был у него во рту. Сверху донесся пронзительный шум и крики, и в каюту Рувима вошел мужчина. Он услышал, как мужчина выругался, не понял языка, но понял, что это была ругань. Мужчина твердо стоял на ногах, ему не нужно было сохранять равновесие, когда лодку качало. Он достал из кармана носовой платок и поднес его к носу. Другой рукой он схватил Рувима за воротник и поднял его, и Рувим не забыл прихватить свою сумку. Они выбрались через люк на воздух, и брызги и ветер ударили в него. Неподалеку стояла еще одна лодка. День клонился к вечеру, и стало совсем темно. Мужчина перебросил сумку Рувена на другую лодку. В сумке было два килограмма взрывчатки в трубке; возможно, они не знали или им было все равно, или, возможно, они знали, что спусковой механизм надежен. Он чувствовал себя беспомощным, ноги подкашивались. Две из них выдерживали его вес. Он видел, как плещется вода между двумя лодками, и обе они поднимались, опускались, извивались. Рувима швырнуло вперед, и он почувствовал, что находится в свободном падении, и на какой-то момент ему показалось, что он падает между двумя лодками, но его подхватили, перетащили через борт и бросили на палубу. На корме лодки у них были удочки, а еще там были дохлая рыба и угорь при последнем издыхании.

Он слышал, как две команды кричали друг другу, расставаясь, и агония началась снова, когда его новая лодка набрала скорость. И никому не было дела до Реувена Спаркса, и он подпрыгивал на палубе, а угорь подползал к нему вплотную, холодный, скользкий и близкий к смерти.

В подвале посольства Российской Федерации по популярному лондонскому адресу в Кенсингтон Пэлас Гарденс было оборудовано помещение для подразделения, требующего соблюдения секретности и обеспечения связи без перехвата. Пространство, занимаемое командой из четырех офицеров ГРУ, в рабочее время будет делить с ними грозная женщина, которую они называли Бык, но не в лицо. Другим агентствам, работавшим в подвале, было отказано в доступе в эту зону.

Рабочий день подошел к концу, и Бык ушла домой. Ее старшие сестры задержались, словно опасаясь, что все договоренности могут рухнуть, если они уйдут. Большинство боксов в их рабочей нагрузке были отмечены галочками, но один из них заслуживал крестика, и атмосфера в команде была напряженной. Они были напряжены и встревожены, потому что работали над миссией, которой требовали высшие круги, действительно высшая точка режима, которому они служили. Уже было совершено успешное нападение на тюремный фургон и исчезновение ответственной за это команды; переезд на восток, к побережью Северного моря; фотография с камеры наблюдения, на которой, предположительно, изображена цель на лондонском мосту; кража мотоцикла и его передача в пункт сбора, полностью заправленного, снабженного шлемом с козырьком, основной одеждой и наличными, ранним утром следующего дня. Они наняли имевшихся в их распоряжении "полезных идиотов”, чтобы вывести катера в Северное море и встретиться в середине ла-манша. Команда согласилась, что все почти пошло по плану, за исключением. . . И все собрано в течение недели. И имя, данное женщиной-заключенной в крыле строгого режима английской тюрьмы, содержавшейся рядом с русской женщиной по обвинению в “домашнем беспорядке” - матерью, которая пошла на сделку, чтобы ее сына освободили, и которая гарантировала его решимость с благодарностью воспользоваться своей свободой и уничтожить цель . ... За исключением того, что в последние часы они узнали о замене на его место и были вынуждены срочно проверить его. Это был песок в топливном баке, который мог вывести из строя двигатель. Причина, по которой миссия имела такое большое значение, заключалась в том, что поперек нее был отпечатан отпечаток ноги самого большого человека. Доведенные до конца, все они будут процветать. Неудача означает позор и унижение, конец карьеры, все они выброшены на свалку.

В подразделение поступило сообщение под кодовым названием Пельмени - русское блюдо из мясного фарша, завернутого в тонкое тесто, сформованного в виде клецек и намазанного сливочным маслом. Почему название, данное операции, касалось еды, им не сказали. Они не поняли сообщение, которое было распечатано и передано от одного к другому. Их попросили объяснить. Пожимания плечами, гримасы, качание головами, и никто не желает признаваться в невежестве.

Ранг объекта и его значимость в Службе безопасности Великобритании были указаны как Т.Троллерманн, предположительно немец, но не идентифицированный в Берлине в подразделении ГРУ и теперь отправленный в Лондон для перевода. Очевидно, важный человек. Титул, присваиваемый высокопоставленному чиновнику, работающему на вершине агентства, но его значимость ускользала от них. Бык бы знал, но она ушла домой и всегда выключала телефон, когда уходила с работы. Они решили, что T предназначено для Троих или Тройного. Troller был признаком классового жаргона, используемого верхушками английского общества. В T указывалось, что этот Джонас Меррик, о котором они не нашли упоминания в их списке имен, несмотря на то, что он занимал высокий пост в Службе безопасности, означал, что он входил в группу из трех руководителей контрразведки и контршпионажа, подчиняющихся непосредственно Генеральному директору. Они были сбиты с толку, но убедили себя, что их объяснение было последовательным, и отпраздновали это выпивкой, после чего сообщение было зашифровано и отправлено . . . Pelmeni – T-trollerMann указывает , что Дж .М . занимает самое высокое положение в британском агентстве MI-5 . ... И они выпили еще по одной, потому что все знали, что когда убивают такого важного человека, то, по выражению принимающей страны, где они действовали, “дерьмо разлетается на куски”.

Лодка ударилась о шины, прибитые к борту понтона. Участник рыбалки вернулся домой после целого дня, проведенного далеко на континентальном шельфе.

В декларацию был внесен пассажир. Был слишком поздний вечер для множества любопытных глаз, но ему дали угря в качестве трофея - мертвый груз, за который трудно ухватиться, - и удочку, перекинули сумку через плечо, и он сумел удержаться подальше от ярких луж, отбрасываемых верхними лампами. Мужчины, сопровождавшие его, казались шумными, как будто это было необходимой частью представления, и был выброшен черный мусорный мешок с пустыми банками. На втором отрезке пути ему было не так плохо, не потому, что опухоль спала, а потому, что в желудке было пусто.

Угорь и удочка были взяты у Рувима. Он увидел, как скривились губы и задергался нос, как будто от него воняло; они были бы рады избавиться от него.

Он уже знал это, но время отплытия лодки в пятницу снова произвело на него впечатление. Где он, черт возьми, был? Ему дали брошюру о пристани для яхт, и он сунул ее в задний карман. Брэдвелл, в двадцати милях к востоку от эссекского городка Челмсфорд, недалеко от природного заповедника Денги, недалеко от часовни Святого Петра на Стене, которая ничего не значила для Рувима Спаркса.

Всем было насрать на Рувена Спаркса. Ни пожеланий удачи, ни поощрения за то, что ему предстояло сделать, прежде чем они увидят его снова через три дня. Шел дождь. Он шел нетвердо, радуясь, что у него под ногами твердая почва. Его посадили в машину и увезли. Он держал сумку между ног.

Джонас открыл дверь и осторожно коснулся носком туфли задницы Олафа. Сделано с любовью, но с намерением вывести кошку в сад.

Обычно он выходил на улицу с кошкой и стоял на тротуаре за дверью или на траве, которой Вера немного гордилась. Не той ночью, не из-за дождя.

Кот поколебался, затем метнулся под прикрытие кустов, посаженных у забора.

Джонас подумал о Джимми Болтоне, а также о Кью, звезде науки, и о Мэри Лу. Подумал также о тех, кто спустится вниз, об их лицах, оцарапанных о неровности сточной канавы, – о некогда начинающем политике, умном инженере, лекторе и. ... Подумал о жене высокопоставленного дипломата, которая была бы оценена как “побочный продукт”. . .

Он заметил суматоху под вечнозеленым кустом, который Вера посадила меньше двух лет назад и который хорошо себя зарекомендовал. Вера выключила их радио. Дербиширы всегда рано ложились спать. Все было тихо, если не считать звука телевизора из дома, который делил задний забор с Джонасом. Он не знал их имен, никогда с ними не встречался, более того, всего один раз проходил по этой параллельной аллее. Это было, когда пропал кот, и он пошел его искать, и звал Олафа по имени, пока у него не обожгло горло, потом вернулся домой и увидел, что кот спит за кухонной дверью, а рядом с ним – безголовый хомяк, который когда–то был детской радостью. Церковные часы в Мертоне пробили полчаса, и вечнозеленый кустарник снова затрясся.

Появился кот, зажав в челюстях какое–то существо - маленькую крысу, а может быть, и большую мышь. Олаф положил свой трофей к ногам Джонаса, стоявшего в дверях кухни.

Крыса или мышь попыталась уползти, затем ее ударили передней лапой, подбросили в воздух и нанесли еще один удар. Он приземлился на спину. Больше никаких действий, и Олафа это больше не интересовало. Кот повернулся спиной к трупу и потерся о штанину Джонаса.

Джонас задумался.

Он получил оценку от Хен и находился в процессе принятия решения о том, когда ей следует вернуться в дом Джимми Болтона, и о точной формулировке сообщения, которое она передаст. Затем ему нужно будет разработать план завершения операции. Те последние часы, когда бизнес балансировал на грани успеха, но все еще мог сорваться, всегда были для него временем гордости. Большинство детективов, когда дело заканчивалось, шли в свой любимый бар, напивались почти до бесчувствия и садились в такси, которые везли их домой, пока их жертвы знакомились с камерой. Люди Эгги так и поступали: у ее компании был паб на Хорсферри-роуд, где они захлебывались бочковым элем. Он предположил, что армейские подразделения собрались в беспорядке и делили консервные банки, когда уничтожали крупную цель.

Он взял кота на руки и полотенцем, висевшим на крючке возле раковины, высушил его шерсть, затем наполнил миску кормом. Олаф принялся за еду. Растерзанное существо, лежащее на тротуаре перед кухонной дверью, предназначалось не для еды, а для развлечения. Кошка была отражением своего владельца? Джонас диктовал кошачьи инстинкты? Он запер заднюю дверь.

Выключив свет на первом этаже и направляясь к лестнице, Джонас подумал, что, возможно, ему следовало бы закрыть те помещения, которые он рассматривал, но решил, что в этом нет необходимости. Он копировал жестокость своего кота . . . Каким человеком это делало его? Кем-то, кому можно нравиться? Кем-то, кого Вера, в некотором роде, могла бы полюбить? Кем-то, кого нужно уважать? Достаточно хорош. Достаточен, чтобы его уважали.

Кот последовал за ним, доедая ужин.

Что делало его, не стесняясь, подумал Джонас, в некотором роде ублюдком . ... Но это было то, что требовалось для работы; ублюдки, настоящие ублюдки. Какое-то время он считал себя “крестоносцем”, стоящим на стороне добра и милосердия, и на стене его офиса висела фотография Желтого пляжа и тех, кто шел рядом с ним, а также фотография анонимного человека, остановившего колонну танков . ... Возможно, он сказал что-то вслух.

Вера позвала его из спальни: “Ты в порядке, Джонас?”

Он кротко ответил: “Да, дорогая, я в порядке”.

“ Снова разговариваешь сам с собой. Тебе нужно то, что мы собираемся получить, - отпуск.

Он выключил посадочный фонарь.

- Да, дорогая, хочу.

OceanofPDF.com

9

Джонас действительно хорошо выспался и наслаждался ритуалом выхода на работу.

В то утро Кевина и Лероя нигде не было видно.

Любил смотреть на них, чувствовал себя увереннее, когда они были на дежурстве. Джонас Меррик гордился тем, что точно помнил события и то, что ему рассказывали . ... Он не стал бы в этом поклясться, но ему показалось, что машина заместителя генерального директора с шофером, когда Джонас находился в гуще уличного движения, действительно поехала прямо на него. Он почувствовал необходимость запрыгнуть обратно, когда машина проезжала мимо, не сбавляя скорости, и ему показалось, что он слышал, как шофер крикнул: “Извини, старина ... ...” но его окно было закрыто. Новости попадут на стол DDG в конце недели - и Джонас будет на пути в Вест-Кантри с Верой и Олафом, караван тащится позади – и, вероятно, у DDG будут планы на этот вечер, возможно, это будет званый ужин или начало уик-энда в Котсуолдсе. Это ударило бы по его столу и телефону, предупредило бы дежурного помощника и было бы похоже на взрыв ручной гранаты, отскакивающей от пола.

Он сожалел , что не повидался с Кевином и Лероем . . .

Он проверил свое удостоверение личности у шлагбаума, в то время как его сумка была подвергнута беглому досмотру. Достаточно часто в нем хранились документы, которые не следовало выносить за пределы здания, но поисковый персонал привык к нему – кто-то шипел, делая небольшой выговор, кто-то хмурился, а кто-то никак не реагировал: на него никогда не поступало сообщений. На стойке регистрации они не ожидали приветствия, поэтому не обиделись бы, если бы его не получили.

Поднимаюсь на лифте на третий этаж и выхожу в коридор, идущий вдоль южной стороны здания. Он задержался у двери, услышал, как Эгги Бернс вовсю ругается, но все равно вошел внутрь. На мгновение Эгги почувствовала раздражение, рядом с ней стоял мольберт с развешанными на нем картами . . . Он тоже не поздоровался с ней. У двери своей кабинки он порылся в кармане в поисках ключа . ... бессмысленно, потому что у бригады уборщиков был свой ключ, и они бы опорожнили мусорное ведро, быстро пропылесосили ковер и похлопали по сиденью и спинке его стула от пыли. Он вошел внутрь и последовал своему обычному распорядку: пальто и шляпа на крючке, браслет разблокирован, портфель спрятан под столом, из него извлечены бумаги, коробка для ланча и термос, введен код для открытия сейфа и палец нажат на кнопку компьютера. ... Они, конечно, сместят его после того, как граната взорвется на пятом этаже. DDG будет настаивать на этом, и Кристофер за фарфоровым столом поддержит его. У заместителя прокурора не хватило бы влияния, чтобы отразить их недовольство. Добился бы он чего-нибудь? Он улыбнулся про себя, устроился в кресле, снял со стены картину и уставился на нее.

Джонас понятия не имел о чертах лица этого человека, никогда не видел его. Он предположил, что в подвалах здания на Дунчэн-авеню есть цифровой файл, где было записано лицо мужчины, вероятно, с выбритой головой, почти закрытыми глазами и синяками, темными на монохромном изображении. Доступ к файлу был бы ограничен. Те, кто отвечал за безопасность режима, были бы обеспокоены тем, что личность и сходство этого человека достигли бы более широкой аудитории. Джонас часто поднимал глаза на фотографию, видел спину худощавой фигуры, задавался вопросом, о чем он думал, когда одевался тем утром: черные ботинки, черные брюки и прилично отглаженная белая рубашка, и задавался вопросом, что он нес в своем черном пластиковом пакете. Сомневался, что Уилбур, всю жизнь проработавший в Агентстве, или Люк с ворчливым грудным голосом, или Ханна, все ветераны и все с долгой карьерой в чрезвычайно хорошо финансируемом ЦРУ, знали имя этого человека или видели его в лицо . ... и Джонас был ему кое-чем обязан.

В " Темз-Хаус" были люди, некоторые из них довольно старшего возраста, которые выскальзывали из боковой двери в середине утра, а затем снова днем, украдкой проходили мимо кафе и открытых ворот в Сад и проскальзывали в паб: им требовалась пинта пива с выпивкой или без, им требовалась помощь, чтобы пережить вторую половину дня, когда наваливался груз ответственности . ... Для Джонаса это было смотреть на стену, сосредоточившись на человеке и шеренге танков, стоявших перед ним, потому что все, что было дальше, казалось минимально болезненным. Вздох, прерывистое дыхание, как у человека с острым приступом несварения желудка, и бодрость начала дня теперь была выброшена в мусорное ведро.

В дверь постучали. Она открылась.

“ Да? Грубый, прямолинейный, сам по себе.

“ Хотел узнать, все ли с тобой в порядке. В дверях стояла Эгги Бернс.

“ Я в порядке, спасибо, и закрой после этого дверь . . .”

- Ты говорил так, словно тебя мучил геморрой.

- У меня нет такой жалобы.

“ Просто проверяю - или ты смотрела на свою художественную галерею? Какую именно? Старина Сапата после того, как его застрелили? Вид на пляж, где не стоит проводить отпуск? Или это был Танкист? Он, должно быть, был чертовски зол, Джонас, или под кайфом, или набрался смелости больше, чем было полезно для него ”.

- Пожалуйста, закрой дверь, когда будешь уходить.

- Все по расписанию?

Да, я в долгу перед этим человеком и перед теми, кто был на эспланаде у Желтого пляжа. В его затруднительном положении Джонас всегда попадал впросак: на терроре, на контрразведке или организованной преступности, а теперь еще и на Фарфоровом столе . . и казалось, что на крючке всегда есть зазубрина. Немного жалко, но тогда он был всего лишь клерком.

“Все идет по плану, закончите к концу недели, и закройте дверь, когда будете уходить”.

Мог бы поблагодарить ее за беспокойство, но не сделал этого. А днем ранее мог бы поздравить Хен с ее выступлением, но не сделал. Считал себя неприятным и не знал, как измениться.

Дверь закрылась. Он позвонил Хен, но она не брала трубку. Сказал ей позвонить ему.

Снова посмотрел на стену, на мужчину, несущего пластиковый пакет. Он сказал, сочтя это слабым: “Я делаю то, что могу, большего сделать не могу”.

И другие, раньше и сейчас, были на передовой, а Джонас – нет.

Позже в тот же день, по мере распространения новостей, на Томми Парра обрушатся обильные похвалы – в основном в его адрес.

Его классный руководитель, который редко видел его, говорил: “Я помню веселого и полного энтузиазма молодого ученика, который всегда был желанной частью нашей студенческой семьи”.

Его молодой надзиратель, который видел его чаще, говорил: “Приятный парень, и я чувствую, что он стал жертвой плохой компании”.

Сосед по поместью сказал бы: “Прекрасный парень, всегда добрый и щедрый”.

Девушка, которая заявила о правах победительницы в качестве "предмета”. Говорили, что пятнадцатилетняя Джейд, у которой уже была шишка, была убита горем, и ее мама говорила: “Замечательный мальчик, и нам будет его очень не хватать”.

Но . . . всегда есть но, не каждое описание было загромождено лепестками роз. Женщина-полицейский за столиком в столовой местного участка сказала бы: “Ужасное маленькое существо, паразит. Морг - лучшее место для него”.

Томми Парр, рано вставший в то утро с постели, двигался тихо, потому что боялся разбудить мать или братьев и сестер. Его предупредили об исключении из школы, которую он иногда посещал, и персонал все чаще приставал к его матери. Он заверил ее, что будет присутствовать, и сдержал бы это обещание, если бы не то, что он нашел в миле от дома, в маленьком сарае, недалеко от Челмсфорд-роуд. Он многое повидал в сарае, достаточно, по его подсчетам, чтобы оставаться возбужденным несколько дней, а может быть, и недель, но нужно было действовать быстро – вот почему он встал, оделся и поехал на велосипеде под дождем.

На дороге образовался поток машин. Никому из водителей не было дела до ребенка на велосипеде. Многие из них выкрикивали непристойности высоким голосом, который смущал его, а некоторым показывали палец.

Он считал себя умным, у него не было причин сомневаться в этом. Сосчитал телефонные столбы за дорожным знаком, отходящим от шоссе А414 и ведущим в Бикнакр. Для него этого было достаточно. И увидел заросшую тропинку, ведущую к сараю. Он спрятал свой велосипед среди ежевики и крапивы и прокрался к сараю. У зияющего входа он разглядел очертания мотоцикла. Его детали были хромированы и блестели в свете раннего утра. Когда он приехал прошлой ночью, ожидая трахнуть Мэйзи, у которой была блестящая репутация, он не заметил того, что увидел сейчас, и подумал, что на сиденье за шлемом перекинут анорак. Мотоцикл такого качества ни за что не оставили бы здесь дольше, чем на несколько часов; просто на ночь, а потом его увезли бы дальше. Он ожидал, что в любую минуту услышит, как сзади него затормозит автомобиль на трассе А414. Шлем “стоил выпить” - фраза, усвоенная молодыми правонарушителями. Он вошел внутрь.

Он споткнулся, потом почувствовал, что его схватили за лодыжку, и попытался освободиться, но безуспешно.

Одна рука лежала у него на лодыжке, другая отодвинула балаклаву, чтобы прикрыть ладонью рот. Вспомнил, что сказал офицер из отдела по делам несовершеннолетних правонарушителей: “Всегда помни, Томми, что каким бы большим и авторитетным ты ни был в своей части, ты всегда столкнешься с другим человеком, который сильнее тебя, противнее тебя и менее глуп, чем ты . ... Вот почему имеет смысл держаться подальше от неприятностей, когда здесь откроются ворота, чтобы отпустить тебя домой ”. Я думал, что это чушь собачья.

Ему хотелось сказать этому существу, что он всего лишь Томми Парр и пришел только посмотреть, но он не мог вымолвить ни слова из-за зажатой ему рот руки. Ему бы подошла балаклава. Всегда надевал балаклаву, когда воровал, это было частью снаряжения. Иногда он носил с собой клинок, но сегодня утром забыл его, когда рано выскользнул из дома.

Увидел блеск ножа, чистый и яркий, когда свет раннего утра проник в сарай. Не мог сказать то, что ему нужно было сказать, не мог закричать. Боль не была похожа ни на что, что он знал раньше, гораздо сильнее того, что с ним делали в "Юных преступниках", в душевых, и он молился о смерти. Боль отдавалась у него в ушах и под балаклавой, а кровь с ножа капала ему на щеки.

Его футболка была спущена, обнажая горло. Он корчился, боролся, пинался, пытался ударить кулаком, и его мочевой пузырь опорожнился – и пришло что-то вроде сна, и Томми Парр перестал болеть.

Рувим был благодарен парню за то, что он пришел, был тем, кого они называли “подопытным кроликом”.

Он отрезал оба уха. Голову он не отрезал, но перерезал артерии и дыхательные трубки, а затем добрался до кости на задней поверхности шеи. Рассматривал это как практику. ... привык к тому, чего от него хотели. Заключенный постарше в тюрьме сказал, что слишком много парней торопятся со своей работой, торопятся, когда в этом нет необходимости, не знают, что их ждет за углом, и теперь он проводил то, что он называл “семинарами” по “продвинутой работе”, которая заключалась в ограблениях, импорте и принуждении к исполнению, и его считали хорошим, и студенты платили ему сигаретами.

Но Рувиму нужно было двигаться дальше, и быстро. Когда он поднял балаклаву, то увидел, что убил ребенка. Не волнуйся. Айзек сказал, что нет пределов необходимости применять насилие в интересах безопасности . . . мог быть полицейским или силовиком конкурирующего клана: кем угодно. Это могла быть бабушка в инвалидном кресле, переходящая дорогу по пути к бегству, или мама, катящая коляску с ребенком . ... Он увидел страх в глазах мальчика, и тот скривил рот: он, по сути, оказал ему услугу, избавил его от страданий. Прикинул, что увидел бы мотоцикл накануне вечером, пошел бы домой, пораньше вылез из постели: стащил бы шлем и порылся в корзинах, где хранилась одежда и еще больше наличных.

Он надел куртку с капюшоном, затем опустил шлем на голову и опустил забрало. Ключи были в прорези. Он знал, что делать. Он нажал на зажигание, и двигатель дважды взревел, затем заглох; он почувствовал его гул и движение у себя под задницей, а топливный бак показал “Полный”. Он тронул мотоцикл вперед, выехал из сарая и поехал по проселку, пока не оказался почти в поле зрения дороги. Он заглушил двигатель.

Что бы они сделали на любом задании в таких обстоятельствах, так это зациклились на том, чтобы сделать его “трудным” для криминалистов, которые будут там к концу дня. Он достал рубашку из корзины, отвинтил крышку топливного бака, засунул рубашку внутрь и помахал ею. Он вытащил его, затем вернулся в сарай, с рубашки на ходу капало. Ботинком он пнул сухой корм; подстилку, сено или солому, или что бы это ни было – над тем местом, где он лежал, когда мальчик вошел в сарай, и где сейчас лежало тело мальчика, с ушами рядом с головой, которая была вывернута под дурацким углом. Вспыхнула спичка. Загорелась рубашка и сухие вещи, которые он сложил в кучу, и пламя лизнуло одежду мальчика. Он не побежал. ... бежали только испуганные люди. Он быстрым шагом вернулся к мотоциклу и услышал позади себя потрескивание, когда огонь разгорелся. Затем забрало было опущено, и звук стих.

"Хонда" казалась легкой, и он подтолкнул ее вперед. Ему пришлось подождать примерно полминуты, прежде чем влиться в поток машин, но он был скрыт листвой. Он почувствовал запах гари. Он выехал на крайнюю полосу, выжал педаль газа и тронулся с места. Сначала немного шатался, но старые уроки были хорошо усвоены, и они с Айзеком катались на “позаимствованных” велосипедах еще до того, как достигли подросткового возраста. Однажды на крутом повороте недалеко от поворота Вудхэм Мортимер колеса, казалось, заскользили по гравию, и ему нужно было уйти в занос, но он справился. Он направился на запад, держась подальше от основных маршрутов. Его сумка лежала в правом ящике, а в ней был нож, и теперь он знал, что тот был хорошо заточен, ему это нравилось . ... заставил Рувена Спаркса почувствовать себя хорошо и уверенно.

Он придерживался предельной скорости, и запах гари давно выветрился, вел машину как образцовый наездник. Ему в голову пришла острая мысль. Не то чтобы он когда-нибудь ожидал снова сблизиться с Ксавье Говьером, но он был обязан выпить этому хныкающему существу и был щедро вознагражден трусостью парня.

“Благодарен за уделенное время, Бенгал. Я старший инспектор Джимбо Рау и . . .”

- Я знаю, кто ты.

- Имел удовольствие отшлепать твою восхитительную мамочку на том испанском пляже.

- Я знаю, что ты сделал.

Старший детектив-инспектор Фергал Рау, известный немногим избранным как Джимбо, имел репутацию серьезного “ловца воров”, и полиция Мерсисайда не смогла найти оснований для его увольнения: говорили, что он безразличен к нынешней полицейской дисциплине. Напротив него за столом сидел Ксавьер Говьер, с большим стажем и категорией А, сын “матриарха”, у которого были грандиозные идеи стать верховным жителем Ливерпуля на фоне импорта кокаина, и известный с юных лет как “Бенгал" (от бенгальского лансера, рифмующегося жаргона для “шансера”) – это имя закрепилось за ним с тех пор, как ему исполнилось семнадцать. Это была встреча не в обычной зоне для посетителей, которую руководство тюрьмы сочло достаточно важной, чтобы ей выделили комнату рядом с апартаментами губернатора. Накануне Ксавьер вернулся в Королевский суд, заявил о своей невиновности по обвинению в заговоре с целью убийства; ему уже грозила почти вся кровавая жизнь в тюрьме. За исключением того, что его жизнь изменилась с тех пор, как он вернулся в тюремном фургоне с заседания суда в прошлую пятницу днем.

“Этот шанс был у тебя, но ты им не воспользовался. Все было подстроено для тебя, должно быть, были переговоры. Кто-то ищет жесткого мужчину, которому нужно выполнить тяжелую работу ”.

- Не знаю.

“ Твоя мама с нами не разговаривает – не говорит, кто покупал, а кто продавал. Ты был товаром, который предлагали. Это мой способ объяснить. Гребаный юрист - это фигня: к нему подходит кто–то, разнюхивает. Слышит о тебе. Нужен мужчина для деликатной работы, мужчина с репутацией, которая была у тебя раньше. Затем в кадре появляется твоя мама . . . Тебя не спрашивают, это предполагается. Кто этот кто-то, Бенгал?”

- Не знаю.

“ Я спрашиваю тебя, Бенгал. . Что кто-то хотел сделать? Это достаточно просто даже для моего большого ума”.

- Ничем не могу помочь, мистер Роу.

– Кто – это второй по значимости - поднял тебя?

“ Иностранцы, болтающие на своем языке. Думаю, я не знал, потому что это означало, что информация хранилась закрыто, не могла просочиться. Предполагал, что я прыгну.

“Сидел на заднице, запертый, а остальное дерьмо ушло. Рувим Спаркс, гребаный маньяк . ... Чего бы хотел этот кто-то?”

“Быть убийственной работой, должно быть. Большего от меня не жди”.

“ Цель - Бенгалия. Детектив подтолкнул к нему через стол пачку сигарет и зажигалку и, демонстрируя свою доброжелательность, сказал, что хочет вернуть не пачку, а только зажигалку.

“ Мне не сказали. Не то, что меня уберут, и не то, чего они от меня хотели. Ты должен мне поверить.

“Это русские въезжают, или албанцы, или поляки – это из-за этих чертовых итальянцев? Кто стоит у них на пути, Бенгалия?”

- Не знаю.

Вспышка притворного раздражения со стороны детектива. - Я должен в это верить.

- Ты знаешь, с чего они начали меня сегодня, в каком разделе?

“ Разбиваешь камни, да? Конечно, я ни хрена не знаю.

- Они поместили меня в библиотеку.

- Ты, черт возьми, умеешь читать, Бенгал?

“Пристроил меня в библиотеку, это лучшая работа в этом заведении. Почему? Потому что я оставался на заднице. Если я солгал вам, то меня вышвырнут из библиотеки. . . Я был рядом со своей сестрой, когда копы застрелили ее. На мне была ее кровь. Это достаточно веская причина? Это будет "Ливерпуль", кто правит и где. Насчет территории. Дорого, да, но у них деньги идут из задниц. Я рассказал вам правду, мистер Роу, и вы должны мне, чтобы я остался в библиотеке . . . это, наверное, единственная гребаная надежда, которая у меня есть.

- Спасибо тебе, Бенгал.

Детектива вывели. Он подумал, что теперь увидел все, что может предложить полиция. Ксавье “Бенгал” Говьер ничего так не хотел, как работать в тюремной библиотеке. Один из легендарных крутых парней из Скоусленда, честолюбивый книжный червь. . . Он вернется в свой офис и напишет отчет . . . о войнах кланов за территорию, о расчистке пространства для новых личностей и местной крови на тротуарах ливерпуля.

Сидя за своим столом, Джонас мысленно набросал программу на следующие три дня.

Что произойдет в среду, в четверг, как будет организован бизнес в пятницу. Несколько кусочков пазла остались на подносе, как последние детали пазла, но большинство было там, где им и положено быть, и картинку, которую они образовывали, было легко разглядеть.

Когда его телефон завозился на столе, он проигнорировал его, пока не увидел, что входящий звонок был от Хен. Когда он заговорил, это был мягкий, почти нервный голос, который выдавал его возраст. Он стремился придать уверенности, но, возможно, не почувствовал ее.

“Он распадется. Психологически он уже продырявлен и беспомощен. Это очень приятно. Простите меня, если я скажу это сам, в настоящий момент все идет хорошо. Я говорю ‘распадется’, потому что он никогда не испытывал такого потрясения для своей системы контроля, как это. Он не может полагаться на опыт, потому что ему он недоступен. Чего ему сейчас не хватает, так это инструкций. Понятия не имеет, что он должен делать по собственной инициативе, требует, чтобы кто-то из начальства подсказал ему. ... Мы сделаем это, но в свое время. Ты должен оставаться в его сознании курьером, не должен быть его другом. Мы предоставим друзей, но в удобное для нас время, и они будут командой защиты. Я хочу подчеркнуть, Хен, что он делает то, что ему говорят, и ничего больше, и ни одно из условий, которые ты ему передашь, не подлежит обсуждению . . .”

Джонас был реалистом в отношении своих собственных талантов. Он был знаком с личной оценкой своих способностей, которая ставила его на уровень клерка. Человек, который добивался, чтобы поезда прибывали вовремя, загружали груз и отправлялись в назначенный час, устанавливал точки, плавно продвигался вперед и прибывал в пункт назначения по расписанию. У него это хорошо получалось. Он расставлял все по местам. Он редко удостаивал себя похвалы за способность вызывать планы и события с ночного неба. Как клерк, он верил, что у него есть спортивный шанс не рухнуть под тяжестью ответственности. Он считал, что в этом случае он дал себе обещание, столь же серьезное, как отказ любого алкоголика принять “только одну, потому что это не принесет никакого вреда”. Он был виновен в показухе, когда ему не нужно было находиться рядом с неподготовленным человеком в опасной зоне. Не в этот раз. Очень хотелось бы взять машину с прицепленным фургоном и Олафом в клетке, поехать на север, в Лимингтон Спа, и заехать на стройплощадку на Бентли Атерстоуне или Хук Нортоне, оставить Веру и кота, придумав слабый предлог и избегая зрительного контакта, и быть там, в тени, когда Хен взял Джимми Болтона под охрану. Вторым лучшим, но все же выбором было бы поехать на запад и забронировать номер на стоянке для караванов в Пенн-Хилл или в кемпинге Blackberries Camping Park, и придумать столь же жалкую отговорку Вере, которая безжалостно обвинила бы его во лжи, а ближе к вечеру отправилась бы в Бат и подождала, пока приедет девушка, чтобы забрать мальчика-приятеля, и увидела, как мальчики и девочки из Филиала подбираются к ним вплотную. Волнение всегда заключалось в шоке и страхе перед таким моментом. Возможно, были бы крики и тщетная борьба, возможно, оцепенелое изумление . . . этого не произошло бы. Он дал Вере слово.

Он перечислил детали, что он хотел и когда.

- Это все понятно? - спросил я

- Да, - ответил Хен.

- Ты хочешь что-нибудь сказать?

“ Только это, мистер Меррик. Я думал, что вчера справился хорошо, но вы этого не сказали. Вы ничего не сказали. Просто поинтересовался, нет ли у вас жалоб.

Джонас поджал губы, затем сказал: “Время для самовосхваления наступает, когда дело завершено. . . не нужно уподобляться собаке, которая переворачивается на живот, чтобы ей почесали брюхо и покормили лакомствами . . . у вас будет достаточно времени для всего остального, когда все будет готово. И эта проклятая “куча времени” остается там, где она может превратиться из триумфа в катастрофу. Они плывут близко друг к другу, крайности . . . Помните, ничто из этого не подлежит обсуждению. О, запоздалая мысль, Хен, береги себя, это всегда лучше всего делать.

Фрэнк стояла, поставив ноги по обе стороны от унитаза. Пришлось вытянуться во весь рост, выгнуть спину.

Из пружины кровати получился хороший инструмент.

Она колола по мягкому дереву, и щепки падали в воду у нее под ногами. Первый из трех брусков уже был ослаблен внизу, так что теперь она работала над верхним, где он исчезал в прогнившей оконной раме. Это был световой люк. Она не была уверена, как сможет подтянуть свое тело вверх, если у нее хватит сил вылезти через окно, при условии, что петли давно не заржавели. Она понятия не имела, что найдет, когда высунет голову наружу и поднимет ее в воздух. Не знала, окажется ли она на покатой крыше, рядом с плоской крышей, лицом к отвесному обрыву, где она легко могла сломать лодыжку, будет ли там удобная водосточная труба, которая выдержит ее вес, унесет ли это ее на задний двор рядом с дверью в кухню и приземлит ли ее там в тот самый момент, когда Василий и Марта выйдут подбросить птицам овощных очистков, или . ... Лучше думать о предстоящей работе. Фрэнк также не знала, где она найдет телефон, и поймет ли оператор ее уровень владения русским, если предположить, что здесь все еще существует человеческий контакт в телефонной системе, и был ли номер все еще действителен через два года после того, как она его увидела.

Когда первый из брусочков оказался у нее в руке, в голове у нее возникло несколько лиц Джонаса Меррика. Каждый из них все больше тяготил ее стыд.

Он сидел на тротуаре перед зданием "Сикс", шел дождь, толпы людей, идущих на работу, спотыкались о него и пинали ногами, и он был там, потому что вход ему был закрыт, и он сидел с выражением пассивной упрямой отстраненности на лице, и умудрился позвонить человеку на самом высоком уровне так, что обгорела задница. Он знал , что победит , и победил . . .

Вспомнила его в выделенной им маленькой комнате для интервью без окон и то, каким подобострастным он был перед лицом безжалостной грубости со стороны команды по переселению, играя роль третьеразрядного разносчика бумаг, изо всех сил общаясь с этими превосходящими его людьми, и все они, включая ее, купились на эту шараду.

Вспомнила его, казалось бы, искреннее удивление, когда она принесла торт и отрезала ему кусочек, и подумала, что это доставило удовольствие и благодарность, и не поверила тогда, что он разоблачит ее как источник утечки информации, предательницу.

Вспомнил холодное выражение его лица, поджатые губы и то, как его голос стал отстраненным, без высокомерия и той пресмыкающейся покорности, которая была частью его выступления, и он сказал ветру на мосту: “В этом нет ничего личного, Фрэнк. Ты мне не нравишься, и я не испытываю к тебе отвращения. Я наслаждался твоим обществом, но... ... ” Она потащила его через мост. Вспомнил, как она подняла его и пробила поверхность покрытой туманом Темзы, и оттащила от реки, и спасла ему жизнь, и подумал, что на его лице отразилось оцепенелое удивление, когда он понял, что она для него сделала.

Второй брусок вышел чистым, и на противень посыпалось еще больше щепок и хлопьев краски. Фрэнк проверил третий брусок, и он почти расшатался . ... Она услышала шаги на лестнице и подошла, чтобы сесть на кровать. Дверь была не заперта, поднос внесен внутрь, дверь закрыта, и ключ повернулся . ... Она коротала часы, пока не наступала темнота, дождь не усиливался, и вечер не заставлял себя ждать. Увидела лица Джонаса Меррика, упрямые и вызывающие, смиренные и самоуничижительные, довольные и благодарные, холодные и безразличные. Она чувствовала, что пути назад нет.

Отчет группы ГРУ в Лондоне под названием "Пельмени" прибыл вместе с бригадиром Кириллом Смысловым в здание "Аквариума" по адресу: улица Гризодубовой, дом 3. В нем говорилось, что замена, Реувен Спаркс, теперь высажен на берег на восточном побережье Великобритании и будет на пути в Лондон. В воздухе витала уверенность.

Бригадный генерал передал отчет, дословно и без каких-либо комментариев, генералу, командующему Главным разведывательным управлением, за его столом на верхнем этаже того же здания.

Он, в свою очередь, переслал его генералу президентской охраны в Кремле, близкому к высшему вершителю судеб, который передал его главному и доверенному помощнику.

Затем единственная страница была передана самому мужчине и прочитана. Удовлетворенная улыбка мелькнула на его губах, и мысль о голове, доставленной к его столу, или паре ушей вызвала смешок, прежде чем бумага была брошена в измельчитель рядом с его столом.

Бык отсутствовала на своей работе в подвале здания в Кенсингтон Пэлас Гарденс, самом секретном районе посольства Российской Федерации, из-за острой проблемы с зубами. Она лежала в кресле дантиста, и обезболивающим инъекциям дали время подействовать, техник промыл ей рот, а дантист высверлил кариес. Она проработала в Лондоне девятнадцать лет, консультируя сменявшие друг друга группы ГРУ по протоколам и процедурам, принятым в британском обществе и администрациях. Несмотря на то, что приготовление пельменей было самой деликатной операцией, ей было необходимо отсутствовать, потому что боль от инфицированного зуба лишила ее способности думать.

Она была вдовой. Ее муж, офицер военной разведки, был убит в 2003 году чеченскими боевиками – террористами на ее языке - в Панкисском ущелье. Она уже бегло говорила по-английски, и ее направили в лондонское посольство, где она переводила, истолковывала, делилась идеями, которые становились все более актуальными. Теперь он был почти незаменим. Контрразведывательные подразделения принимающей страны приняли ее за секретаря, и ее понимание британской культуры и общества осталось недооцененным. Ее дом в Кэмден-Тауне, на севере Лондона, представлял собой маленькую квартирку без особых удобств и вида из окна. Мало кто из соседей, если вообще кто-либо, знал ее национальность, и еще меньше - где она работала. Она отказалась отвечать на звонки по мобильному телефону после того, как покинула посольство, заявив, что ее домашняя жизнь была частной, принадлежала только ей (на самом деле она обучала отельеров и владельцев ресторанов составлению букетов). Она была легендой, ее ценили, и большинство из тех, кто был старше ее, не постеснялись бы признать, что боятся ее резких выпадов.

Джимми Болтон спал не очень крепко, но, по крайней мере, он пережил ночные часы.

- Никакого молока, никакого проклятого молока! - крикнул он в сторону открытого холодильника.

Его одежда была разбросана по полу. Он провел ночь в постели, голый и одинокий. Небритый, одетый во вчерашнюю одежду, за исключением чистых носков, он, пошатываясь, спускался по лестнице.

Он захлопнул ногой дверцу холодильника, отчего поранил палец на ноге, подпрыгнул и снова выругался.

Он опустился на пол, мог бы разрыдаться, закричать, но промолчал, обдумывая свое положение. Он был высокопоставленным человеком, у него были поклонники и сторонники в Министерстве. У него была возможность урезать присланные ему расходы, и он был незаметно богат – а теперь он был на вертеле, и в холодильнике не было проклятого молока. Его пронзила странная девушка с отвратительным макияжем и уродливо накрашенными волосами, но с милой улыбкой. Он посмотрел на картины на стенах вокруг себя, купленные для работы, и на мгновение подумал, что все это несчастье было сном, пока не увидел разбросанные фотографии на полу в гостиной. За ночь они еще больше свернулись, когда высохли. Он увидел ее, коридор отеля, тень, которая была его плечами. Ему показалось, что у него под ногами открылся люк, будто чья-то рука на плече толкнула его вниз, а пистолет за его спиной был снят с предохранителя.

Зазвонил телефон. Он ожидал услышать своего мучителя. Но это была Мэри Лу. Подумала, что, возможно, у нее какая-то ошибка, но на следующий день она выполнит свой график, и вздохнула, как будто работа ее утомила.

Он встал, вышел в прихожую, надел ботинки, туго затянул шнурки и, не потянувшись ни за пальто, ни за зонтиком, открыл входную дверь.

Вчера дождь лил вертикально, но в то утро его подгонял резкий ветер. Он вышел на улицу, прошел мимо своей машины, прежде чем понял, что оставил входную дверь приоткрытой. Не остановился. Он миновал стену, у которой она сидела, прошел через свои ворота и повернул направо. Его сосед через дорогу, спешивший к своей машине, помахал рукой и что-то крикнул. Его подвезти? Он проигнорировал приглашение . ... Дождь брызгал в лицо Джимми Болтону и стекал по его волосам. Машина соседа притормозила рядом с ним, и в окне показалось ухмыляющееся лицо, но Джимми Болтон покачал головой и продолжил свой путь.

Он увидел фургон, припаркованный справа от его дороги. Фургонам без окон нечего было делать на дороге, где стоял дом Джимми Болтона. Девушка говорила о слежке . . . ему хотелось бы иметь кирпич. Или, лучше, железный угол. Он поравнялся с бортом фургона. Он не видел отверстия, где должен был находиться объектив камеры, но был уверен, что оно там, над кабиной. Он остановился и принюхался, зная, что в фургоне наблюдения должно быть ведро. Представил мочу в ведре и подумал о застоявшемся запахе пота. Он повернулся лицом к стенке фургона, затем сжал кулаки и сильно ударил по ней тыльной стороной ладоней. Постучал в нее, ему показалось, что он услышал движение внутри, возможно, приглушенный голос. Не было сил раскачать фургон, хотелось бы сделать это и опрокинуть ведро. Он колотил по стенке фургона до тех пор, пока боль не пронзила его кулаки и руки по всей длине. Она угрожала ему болью, но не такого уровня, который был бы причинен следователями Министерства государственной безопасности, знала об этом и знала также, что мужчины, прошедшие через это испытание, приветствовали приезд его отца. Он обошел фургон сзади. Там была замочная скважина, но не было ручки и щели, в которую можно было бы просунуть пальцы. Он хлопнул ее по спине, но это был всего лишь жест.

Он прошел в магазин. Три женщины и еще одна за прилавком. Они замолчали и уставились на него. Вопросы застряли у них в горле. . . он всегда был элегантно одет, прическа уложена, всегда вежлив и обходителен . . . Одному из них хватило смелости спросить очевидное.

- Вы хорошо себя чувствуете, мистер Болтон?

-Что? -спросиля

“ Только то, что идет дождь, а ты неподходяще для этого одета. . с тобой все в порядке?

“ Немного молока, мне нужно немного молока. Больше ничего.

Перед ним поставили молоко. Он взял пакет и отвернулся. Платить его не попросили. Вокруг повисла тишина, которую нарушил звонок на двери. Он вышел обратно под дождь, сжимая в руке пакет молока, и зашагал так быстро, как только мог. Убежал бы, если бы мог.

Он прошел мимо фургона. И увидел ее. Она сидела на кирпичной стене. Никакой защиты от непогоды, только улыбка.

“ Вам не следовало возиться с фургоном, мистер Болтон. Если ваши люди приедут за вами, вам понадобятся мальчики в фургоне, они будут очень нужны. Иди и приготовь чашку чая – мне с молоком и одним кусочком сахара, покрепче, пожалуйста. Я буду здесь, и тогда мы поговорим о том, как нам двигаться дальше ”.

Как будто она контролировала его, как будто он выполнял ее поручения. . Джимми Болтон почувствовал, что мир вокруг него рушится.

“Мы действительно ценим тебя, К. Мы ценим тебя – как и все мы – как самого важного члена команды. Мелочи бросаются в глаза, когда речь заходит о взаимоотношениях, о ваших коллегах и о вас самих, и их не следует воспринимать слишком серьезно. Так устроены люди, творческие люди, и то, что сказано, должно быть выброшено в мусорное ведро, забыто. Понимаешь меня?”

Ожидалось, что Лайонел, как главный исполнительный директор, будет обладать коммуникативными навыками . ... никогда не был слишком хорош со своими собственными детьми и всегда перекладывал на свою жену любые вопросы ”отношения" и оставлял их решать ей. В то утро мальчик вернулся поздно, но, по крайней мере, он пришел. Он ворвался в комнату, затем остановился как вкопанный, когда Лайонел вышел из своего кабинета, и сказал с тем, что, как он надеялся, было очарованием, что он “хотел бы подождать несколько минут, прежде чем вы устроитесь, когда будете готовы”. И заметил выглядывающий из рюкзака пластиковый пакет с именем ювелира – куда он пошел бы за подарком по случаю годовщины своей свадьбы или дня рождения жены – и улыбнулся. Кью, не торопясь, пришел повидаться с ним, перекинув рюкзак через плечо: сигнал, предположил Лайонел, что если встреча пройдет плохо, то стол мальчика в значительной степени очищен и он продолжит путь.

Ему указали на стул. Миссис Чарлтон как по команде принесла кофе со сливками, как Кью его любит . . . Он был трудным маленьким попрошайкой, а также маленьким попрошайкой, у которого был мозг, благодаря которому Альфа инжиниринг могла процветать . . . все это было с одной стороны медали, но обратная сторона была резко отрицательной. Драма с угрозой безопасности внутри их стен и то, как плохие новости распространяются в двадцать раз быстрее, чем что-либо полезное для торгового здоровья компании, были бы разрушительными. Он долго и упорно думал над своим ответом, но жена заставила его напрячься. “Если он перегибает палку, тщеславен и не выполняет своего обещания, то ты ему ничего не должен”, - сказала ему жена в начале четвертого утра . ... Он сделал небрежное замечание по поводу пластикового пакета, торчащего из рюкзака, спросил, приближается ли важное свидание. Пакет вынули, аккуратно сняли оберточную бумагу и богато украшенную ленту, коробка открылась, и лампа на столе Лайонела осветила бриллианты, сверкнувшие на золотой цепочке, и он заметил инициал . ... Итак, очаровательная Мэри Лу должна была получить кулон с инициалом его имени, что еще больше укрепило Лайонела в его намерениях.

Он продолжал мурлыкать. “Поразмыслив, я немного переборщил с твоей девушкой. Мои замечания лучше отложить в сторону. Не хотел бы показаться не в ладах с современными взглядами. Запишите меня как просто немного старомодного и немного невротичного в вопросах безопасности. Продолжай работать на нас, Кью, обдумай проблему зоны недоступности GPS, как мы собираемся направлять эту боеголовку в условиях сильной облачности ... Вот в чем проблема. У меня есть крупные компании, достаточно крупные, чтобы проглотить нас одним махом, но они о нас хорошего мнения и занимаются только исследованиями и разработками, пока мы думаем, что можем внедрять инновации. Продолжай в том же духе, Кью, не обращай на нас внимания.

Улыбка Лайонела, с которой, по его мнению, трудно было бы сравниться и со змеей, и хлопанье по плечу, которое было духом товарищества – и фальшивым. Подарок был снова упакован в пластиковый пакет с лентой и оберточной бумагой и убран в рюкзак. Он подумал, что мальчик косноязычен и сбит с толку, поэтому Лайонел продолжал улыбаться, пока не заболели щеки. Дверь закрылась.

Лайонел резко обмяк. Он знал, что должен делать.

Ему рассказала жена. Если бы он позвонил сотруднику службы безопасности компании Биллу Тидимену, то получил бы подтверждение. Заставила его почувствовать тошноту, заставила полезть в ящик стола, найти фляжку и отхлебнуть из горлышка.

Он пролистал номера в телефонной книге, ему нравилось, что все делается по-старому. Цифры и имена написаны чернилами.

Прошло много недель с тех пор, как он слышал голос. Он снова представился, его пригласили изложить суть дела. И рассказал историю. . . яркий мальчик, исключительный, талантливый, и китаянка. Расцветающие отношения и купленный дорогой подарок. На трудовую этику оказывается давление, сотрудники видят в нем праздного, непродуктивного человека. Отказ или неспособность сообщить подробности о девушке, известной, кажется, только как Мэри Лу. Что делать? Его не прерывали, но он слышал ровное дыхание. Что ему делать? Не был запрошен дальнейший анализ или информация. Спросил в третий раз – что ему делать?

-Ничего.

- Извините, но мне нужно знать, что делать?

“ Ничего. Ясно? Ничего. Просто? Ничего.

Звонок был прерван. Он стер файл Кью со своего экрана. Почувствовал всю глубину предательства, как если бы он был в школе и “настучал”, и задался вопросом, что вызвало у него подозрения.

Звонок главного исполнительного директора вывел Джонаса Меррика из себя.

Кризис был последним препятствием, в котором он нуждался. Неизвестность могла иметь катастрофические последствия для завершения дела. Ему оставалось только надеяться, что этот человек выполнит его желание. Неумелое вмешательство было чревато осложнениями. Его охватило отчаяние. ... постучал карандашом по столешнице, затем съел второй бутерброд, который приготовила для него Вера.

Его телефон зазвонил снова. Он не хотел говорить, понимал, что очень скоро Хен перейдет к сути своего монолога с Джимми Болтоном, где ничто не подлежало ”обсуждению", и хотел, чтобы у него была ясная голова, когда он будет диктовать ей ответы. На телефоне был указан номер, полученный из-за границы и с ограниченным доступом. Затем ее имя. Он снял трубку, ответил резко – то, что Вера назвала бы грубостью, – и выслушал.

“Это Ханна. Приношу извинения, если время неподходящее, и вы хотите, чтобы линия была свободной. Я не отниму много времени, обещаю. В выходные я поделился с тобой некоторыми своими мыслями, но ты захотел пообедать и поторопил меня ”.

“И сейчас я сижу за своим столом и ем сэндвич, и дело находится на этой довольно ответственной стадии, и . . .”

Ее голос показался ему усталым и старческим, слабым. “ Я просто хотела кое-что сказать, Джонас. Нужно сказать это, потому что, когда подобные вещи – так мне привыкли говорить – становятся критическими, жизнь становится одинокой для тех, кто принимает решения ”.

“ Решающий этап, брошенный дротик и тому подобное. Что ты хотел сказать?

“Пожалуйста, неряшливость здесь ни при чем. Я представляю вас молодым человеком, умным, с пушистым хвостом, как говорится, и находящимся на вершине своей карьеры. Это то, что я хотел сказать. Джонас, я всю свою сознательную жизнь проработал в Агентстве вместе с Уилбуром и Люком, и они рассказали мне о тебе все, что им известно. Я был аналитиком. Я анализировал. Анализировал по утрам, днем и вечером – я провел анализ, горы анализов. Я написал статьи на основе дайджестов того, что я проанализировал, и все они хранятся в электронном виде в каком-то гребаном облаке, Джонас, и никогда больше на них не ссылаются. Что я пытаюсь сказать тебе, Джонас, так это то, что я никогда не наносил им ударов. Примерно в то время, когда я начинал, у нас здесь был крупный боксер. Моя карьера в Агентстве - это искаженная версия того, что он сказал. Моя версия ценности моей работы и ее влияния на Министерство государственной безопасности такова: ‘Пари, как пчела, жали, как бабочка”. Это противоречит словам прекрасного спортсмена. Такова моя карьера, и ущерб, который я нанес Министерству, равен нулю, я никогда не поднимал на них руку. Не только я, никто из нас в команде этого не делал. Ты просто можешь, Джонас, я молю Бога, чтобы ты это сделал . ... Я не жалуюсь, Джонас, но я живу со своей дочерью и внуками, и им надоело заботиться обо мне, и скоро они отправят меня в дом престарелых. Тогда кульминацией моего дня будет то, когда они приведут собаку-терапевта, и мы, пожилые люди, получим возможность покормить ее лакомством и насладиться ее лаской. Мне нужно больше. Я хочу верить, что им, Министерству, в каком бы Парке они сейчас ни работали, может быть больно, очень больно. Люк и Уилбур говорят, что вы могли бы с этим справиться – я этого не сделал. Никто из нас этого не делал, не те люди, с которыми я был. Если у тебя есть средства, Джонас, хватай за горло. Если будут плохие новости, не звоните мне, я слишком стар, чтобы расстраиваться. Если у вас есть хорошие новости, то, что мне так и не удалось – я был бы благодарен, если бы вы позвонили мне. Я думаю, ты молодой человек, который спешит. . Дай Бог скорости.

Звонок закончился. Он хотел сказать, что ценит то, что она ему сказала, но она ушла. Почувствовал себя униженным. ... откусил еще кусочек от своего сэндвича и стал ждать, когда они позовут.

OceanofPDF.com

10

Джонас смотрел на свой экран – ему скорее нравилось изображение непрекращающегося дождя, не стучащего по прутьям лестницы, но ровного и полезного для садовников, – и ждал, когда мужчина снова выйдет из парадной двери. Джонасу показалось, что он не торопится, прикидывая, сколько времени может потребоваться, чтобы заварить чашку чая.

Хен ждала на своем месте у низкой кирпичной стены Джимми Болтона.

Фургон наблюдения, принадлежащий Эгги Бернс, находился в 25 ярдах вдоль дороги, и камера хорошо просматривала входную дверь и то место, где примостилась Хен. Входная дверь все еще была открыта, и дождь, должно быть, забрызгивал плитку на крыльце, но это беспокоило Джимми Болтона меньше всего ... Джонас подумал об этом не со злым умыслом, а просто как факт того, как развивались события. На экране его телефона было изображение с камеры фургона, а к его твидовому пиджаку Harris был прикреплен микрофон-клипса, вплотную ко рту, чтобы ему не приходилось повышать голос. И пока он ждал, и пока Хен становилась все более влажной, он стучал по клавиатуре.

Список рождественских открыток составила Вера. От него не требовалось подписывать ни одну из открыток, и Вера подписала его именем относительно немногих, для кого это было уместно. ... Совершенно определенно, он не засыпал коллег по работе в "Темз-хаус“ новогодними поздравлениями: он слышал и съежился, услышав об этом, что кто-то с третьего этажа отправил открытки ”личностям" с пятого этажа. У него было мало друзей, которым он мог довериться, и ни один из них не занимал высокого положения. Он, конечно, не считал генерального директора, DepDG, управление персоналом, финансами или ресурсами мужчинами или женщинами, которых стоит знать. Его сеть контактов, паутина контактов, которые его подпитывали, были из более скромного круга. Если бы его спросили, кем он не был, он бы сказал, что сотрудничество исходит от тех, кто находится на более грязном конце пищевой цепочки. Он наблюдал за входной дверью дома, достаточно приятной и выходящей далеко за рамки того, что они с Верой могли себе позволить, и ждал, когда мужчина выйдет и займется своими делами.

Простой список.

Если бы он поднялся в верхние эшелоны сети, где был бы эквивалент серебряного сервиза и белого столового белья, тогда его потребностям препятствовали бы, а выполнение просьб задерживалось, и сообщение о том, о чем он просил, было бы передано на пятый этаж Темз-Хаус. Он не пошел этим путем . ... забрал полицию округа: контактное лицо из давних ирландских расследований, а теперь измученный старостью, переполненный прежней лояльностью и со старым адресом электронной почты. Никогда не встречались, никогда не разговаривали по телефону, но дружба существовала между Джонасом Мерриком, клерком, прикрепленным (частично) к столу с посудой в "Файверс Плейс", и Бобби – когда-то сержантом детективной службы, пока из–за недоразумения с расходами он не опустился ниже в иерархии, - и с сыном, который сейчас служит сержантом в форме. Парнем Бобби был Даррен. У Даррена было понимание лояльности, основанной на нематериальных активах. Речь шла о защите и о том, как это можно было разыграть . ... И была потребность в том, что некоторые из тех, кто, как знал Джонас, были помечены на его экране словом "мускулы, были силовиками, а мальчик Бобби знал нужное подразделение в местном командовании дивизии, которое могло предоставить все необходимое. Если бы Джонас поднялся по служебной лестнице до серьезных уровней власти, то его план уже трещал бы под тяжестью вмешательства высшего руководства, был бы на грани краха.

Отвечая на эти просьбы с помощью клавиатуры, он говорил смиренным тоном. Как будто его постукивающие пальцы были эквивалентом мягкого голоса, он написал, что был бы благодарен, это было бы оценено, но он признал важный элемент. Был принят на веру, за исключением одного вопроса, заданного ему в ответ организатором ”мускула". Я так понимаю, само собой разумеется, что это важно? Он обдумал свой ответ, втянул воздух через трубку незажженной трубки, расправил плечи и ответил: Проработал за этим столом над множеством этих вопросов в течение трех десятилетий. Я рискну предположить, что это приведет к более значительному результату, чем все остальное, к чему я стремился. Согласен, закреплено.

Большая часть работы, проделанной Джонасом Мерриком, была лишена зрелищности. Вера, если бы знала подробности его дня, описала бы его лишь отдаленно более волнующим, чем наблюдение за высыханием краски: магнолия и авокадо - любимые цвета Джонаса. Но были вопросы, которые нуждались в защите, способной выдержать такой вес . . .

Появился Джимми Болтон. Шел уверенно, с прямой спиной. Был одет в плащ, в одной руке держал раскрытый зонт, а в другой - неуклюже две кружки.

На ухо Джонасу: “Слава Богу, он объявился – я уже начал сомневаться, не переборщил ли он сам с собой”.

“ Не закаленный. . Как я тебе говорил и что я еще скажу, и не отклоняйся.

И Джонас наклонился поближе к своему столу, снял очки и протер их носовым платком, чтобы лучше видеть экран и человека под зонтиком, рекламировавшего его одежду для отдыха.

Он думал, что настал решающий момент, когда почти годичная работа принесла плоды, или созрела и была готова к сбору урожая, или в сердцевине завелся червяк и уничтожил его усилия.

- Что-нибудь отличается от того, что вы рассказали мне в прошлый раз, босс?

– Говори так, как я тебе говорю, точно - и не торгуйся.

Она знала, где находится камера, и повернулась лицом к фургону, и он увидел улыбку на ее лице, и она рассмеялась.

Он услышал, как она сказала: “Мы попробуем”.

Улыбка исчезла, смех стих. Перед ней стоял Джимми Болтон . . успех или неудача уставился на Джонаса.

- Ты выглядишь лучше, это уже улучшение.

Ей ответил Джимми Болтон. - Ты выглядишь ужасно, если не хуже.

- Ваше мнение.

“Я выгляжу лучше, чувствую себя лучше – умылся, побрился, переоделся. Рискну предположить, что на тебе те же трусики, что и вчера . . .”

Он видел, что она колеблется. Наушник был хорош, но он подумал, что техники из гоанбу справились бы лучше. Пластик блестел там, где устройство частично выступало из ее уха. Он предположил, что ее диспетчер диктовал ей речь.

“Вы знаете историю Народной Республики? Вы, должно быть, изучали ее. Одно время у нас был известный руководитель шпионажа, Кан Шенг. Жестокий по отношению к тем, кто противостоял ему. Его боялись при жизни, ненавидели и презирали после смерти. Он был опозорен, и было объявлено, что его труп будет ‘вонять всю вечность’. Я думаю, что пока твои трусики не сгниют, они будут вонять почти вечно . . Я думаю, ты всего лишь посланник”.

Она склонила голову набок, как будто прислушивалась. Дождь барабанил по зонтику. Казалось, ее губы шевелятся, как будто она репетирует то, что ей велели повторить. Он был внизу, на полу, но чистая одежда, тепло душа и близость бритвы подняли его. . . и он атаковал снова.

“Я занятой человек и хочу вернуться к своему коммерческому бизнесу. Я занимаюсь, возможно, вы не знаете, успешным импортом одежды для отдыха, моим бизнесом. Я. . .”

“Что является ложью, полной чушью”.

“Плохой язык – неужели я переоценил твое образование?”

“Не игнорируйте фотографии”.

“Ложь, подлоги, легко объяснимые – провокация”.

“И не игнорируйте грозящие вам наказания”.

“ Мой совет, девушка, поезжайте в дешевый отель. Снимите номер на час. Примите душ. Хорошенько вытритесь полотенцем. Затем позвоните в свою диспетчерскую и объясните, что мистер Болтон, да, мистер Болтон, предприниматель и налогоплательщик, игнорирует клевету, брошенную в его адрес. Да, скажите ему, что мистер Болтон никуда не денется. Не могли бы вы, пожалуйста, мисс, покинуть мою собственность.

“ Когда ты так долго сидела дома, готовя чай, я подумала, что ты, возможно, переборщила . . . Как мы понимаем, в Китае для мужчин, которые нанесли оскорбление, принято идти в высокое здание, забираться на самый верх и прыгать. Но окно вашей спальни здесь недостаточно высоко . . . Или они используют таблетки, но я сомневаюсь, что у вас в ванной есть необходимое количество. Или, может быть, используйте газ из духовки, но в вашей собственности есть электричество ”.

“Ты новичок, новобранец. Я начинаю думать, что тот, кто тебе диктует, груб и некомпетентен. Пожалуйста, просто уходи”

Он думал, что контролирует ее. Ее одежда прилипла к телу. Он представил душ, пар и ее силуэт сквозь искаженный Плексиглас. Почти усмехнулся, подумав, что прогнал сон из головы, допил чай и отвернулся, как будто его интерес угас, а она наскучила ему.

“Пожалуйста, просто уходи. Последуй моему совету, прими душ. Скажите своему начальству, что он плохо разбирается в шпионах, раз не может признать невиновность бизнесмена – разместите сфабрикованные вами фотографии. Отправьте их. Оклеветать честного человека. . .”

Он сделал два шага. Ему нужно было услышать ее ответ. Ожидал услышать запинающийся ответ. Постоял у первого из маленьких розовых кустов, окаймлявших подъездную дорожку: все такое чистое, опрятное и постоянное в его жизни.

“ С вашей стороны было бы разумно подумать о самоубийстве. Моя машина рядом, и мы можем подъехать к многоэтажному зданию Святого Петра в Лимингтон Спа, подняться на верхнюю палубу и посмотреть, достаточно ли она высока, чтобы спрыгнуть с нее, и быть уверенными в результате. Или я могу отвести вас в аптеку, и мы купим столько таблеток, сколько, по вашему мнению, вам понадобится. Или мы можем обратиться к агенту по недвижимости и попросить показать выставленный на продажу дом, где подключен газ и вы можете пользоваться там духовкой . . . Я говорю вам очень откровенно, мистер Болтон, когда вы будете проводить допросы в Министерстве, вы будете проклинать свою глупость за то, что не послушали меня. Вы прыгаете, вы глотаете, вы вдыхаете, что бы вы ни выбрали. Или делай, как я тебе говорю.

- Вы бы этого не сделали, это блеф.

Он уходил. Он отметил, что ее голос был спокоен. Ни визга, ни повышения тона. Кружка все еще была у нее в руках, из нее не пили. Он вылил остатки своего чая на розы . . . Он знал историю Кан Шэна: тот сказал, что девять из каждых десяти, которых обвинили в шпионаже и убили, были невиновны. Когда он умер, тысячи тех, кого он казнил, начали процесс реабилитации . . . слишком поздно, слишком чертовски поздно.

Ему пришлось напрячься, чтобы расслышать ее. “Вы лучше меня знаете, мистер Болтон, что они сделают с вами, если фотографии прибудут в посольство, если вас посадят в самолет, если вы пройдете по коридору и попадете в зал прилета. За исключением того, что сопровождающий будет рядом с вами, и у вас не будет сумки, которую нужно будет забрать, и вас выведут через дверь, и никто из тех, кого вы любите или о ком заботитесь, никогда больше вас не увидит, но они могут услышать ваш крик ”.

Он знал. Все знали. Там были помещения размером с авиационный ангар, заполненные письменными столами, ряд за рядом, ряд за рядом, и все с мужчинами, сидящими за экранами компьютеров, и они работали над информацией, которую им передавал Джимми Болтон и другие люди с такой же компетенцией, как у него. Работал над материалами, предоставленными умным молодым человеком, борющимся с важнейшей проблемой, с материалами инженера-оптика, материалами лектора по военной тактике, материалами, посвященными прозрениям начинающего политического лидера. Бесконечная масса дрожащих пальцев, неподвижных голов и вытаращенных глаз ... Все они знали судьбу человека, предавшего Партию. И все в столовых знали, и все стояли в очереди в конце дня к автобусам, которые доставляли их домой из обувных коробок. И Джимми Болтон знал это лучше, чем кто-либо другой, потому что ему рассказал отец.

- Чего ты от меня хочешь? - спросил я.

Она подумала, что полет ускользнул от него.

Хен подумала, услышит ли она вслух похвалу, даже поздравление .  Она похлопала по мокрым кирпичам рядом с собой и сказала Джимми Болтону, чего она от него хочет . ... В ее ушах не было ни благодарности, ни признательности, но голос Джонаса продолжал монотонно бубнить.

“Хватит этой возни. Я хочу вернуться домой. Забей на это, на основные моменты”.

Она так и сделала.

Она вскинула голову и выпрямила спину. Она не повысила голоса, и ему пришлось внимательно слушать. Он остановился. Для нее это было достаточно ясно – момент триумфа, победы. Один из ее дядей был фанатом Ватерлоо, имел под рукой подробности сражения и мог спокойно наблюдать за его ходом . . . La garde recule . ... в тот момент, когда непобедимые войска Наполеона, императорская гвардия, последний бросок императора в кости, не выдержали мощного мушкетного огня и отступили, по рядам прокатился крик пораженчества.

Джимми остался на месте и слушал, как она просматривает расписание, продиктованное в наушник, и она поняла, что потерпела поражение. Впервые Хэн увидел это - страдание гордого человека, уверенного в неудаче.

Порылась в сумке, достала еще один конверт из плотной бумаги. На нем ее убористым почерком было написано его имя. Он наблюдал, как она достает еще фотографии. Он видел себя в трех разных пунктах обмена денег, в местах, где его обезжиренные деньги полоскали, стирали, а затем передавали. Увидела, какую разную одежду он носил – очки для двух визитов и однажды бейсбольную кепку. Его спина, казалось, согнулась. Она положила их обратно в конверт, а конверт положила в свою сумку. Она поняла, что его усилия над своей внешностью и оскорбления были напрасны.

“ Иди туда с ним. Держись рядом. Присмотри за ребенком . . .”

Так это было?

Это был припев. В школе Хен, где обучение было совместным и платным, не было навесов для велосипедов. Ближайшим эквивалентом сигарет и первой затяжки была задняя часть научного блока. Группа девушек после визита туда поправила свою одежду и пробормотала лучшей подруге или любому, кто был готов ее выслушать: Это все? И на первых вечеринках и в первом семестре в университете все больше девушек выходят из спален и гримасничают, Так вот о чем весь этот разговор? А в летних лагерях Кампании за ядерное разоружение девочки выходили из палаток на рассвете и пожимали плечами, корча рожи. Так вот в чем причина всей этой чертовой суеты? Опыт Хэна был в палатке в поле, недалеко от колючей проволоки по периметру в Берфилде, со школьным учителем с севера, у которого на голове появились первые седые волосы – и все было бесполезно. Сейчас она только что отбыла испытательный срок в Темз-Хаусе и только что – под наблюдением – поймала известного шпиона, представляющего интерес человека, который был частью шпионского переворота. Она была готова к тому, что он будет драться. Он мог бы оттолкнуть ее в сторону и убежать, а она была достаточно взвинчена, чтобы догнать его и сделать один из тех приемов регби, которые делали ее кузены. А еще была готова к тому, что он скажет ей: Отвали, мисс, и иди почесывайся где-нибудь в другом месте. Мог бы смотреть на входную дверь, когда она распахнулась, услышать, как она хлопнула, и потерять его из виду . ... за исключением того, что Джонас Меррик предсказал, как это произойдет. Старый нищий поставил это в совершенстве. Она считала его гениальным.

Это все? Правда, немного завышенный рейтинг "разоблачения шпионов"? Она догнала его.

Ничего ей на ухо о том, что она звезда высшего класса, ничего.

Ей показалось, что Джимми Болтон чуть не споткнулся, поэтому она ухватила его за согнутый локоть, поддержала и подвела к входной двери. И он вспомнил о хороших манерах, отступил в сторону, пропуская ее первой, последовал за ней в холл и закрыл за собой дверь. Хен предположил, что Это былотак? это произошло только потому, что она следовала каждому данному ей указанию, выполняла его слово в слово и по расписанию . . . и она понимала, на какой риск пошел Джонас Меррик.

Она сказала ему, чтобы он заварил еще один чайник чая, и что собирается принять душ, и что ей нужен список агентов, которыми он руководил, с адресами и телефонами. Сказал это так, словно это не подлежало обсуждению.

Он будет следовать своим инстинктам, а не стаду.

Покинув Alpha Engineering в обычное время и вежливо поговорив с теми, у кого были рабочие зоны рядом с его маленькой комнатой, он выскользнул, когда главный офис и дизайнеры ушли на весь день. Кью не был неразумным. По всему офису и, возможно, вплоть до заводского цеха в задней части здания распространились бы сообщения о том, что он подвергся унижению на утреннем совещании в понедельник, был вызван генеральным директором, ему зачитали смягченный “акт о беспорядках”, он, казалось, смялся и вернулся на свое рабочее место . ... Любой из инженеров, химиков, физиков, работавших поблизости, увидел бы, что у него на столе лежали бумаги и калькулятор – он был за работой, и это был бы путь, принятый стадом.

Он вышел, кивнул окружавшим и пересек небольшое пространство перед главным входом, где Мэри Лу всегда парковалась по пятницам. Казалось, он не замечал дождя и не слышал, как река журчит в конце тупика, почти не переставая.

Он направился в сторону города.

Хотел купить карты памяти. Легко приобрести, легко использовать, легко переносить содержимое своего рабочего компьютера. Он принял решение, и покупка клюшек была очевидным способом его реализации.

Он думал, что она полюбит его за подаренный кулон и еще больше за палочки. Он, конечно, не знал, куда она их отправит, но чувство усилилось до уверенности, что ее первое приближение не было случайным, что он стал мишенью. Теперь . . . ? Она любила его, это очевидно. Он любил ее, без сомнения. Он не знал, куда они пойдут, какой будет их жизнь, знал только, что их любовь поможет им преодолеть трудности. Кью не сомневался: две или три переполненные содержимым флешки вызовут еще большую любовь. У него не было друга, которому он мог бы довериться, не было никого, но он ни в ком не нуждался. В пятницу днем он садился к ней в машину и целовался на глазах у всего вестибюля "Альфа Инжиниринг", затем он клал ей на колени кулон из коробки, затем еще один поцелуй, а затем бросал палочки в ее сумочку, и они уезжали. Прибытие в отель, дровяной камин в комнате, где доминирует старинная кровать с балдахином, ранний ужин, а затем поздний завтрак, и еще больше времени в постели перед ужином, а в воскресенье они пообедают там, насладятся любезностью официантов, доедут до местного аэропорта и вылетят рейсом в любую точку Португалии . ... И когда поднимется шум и клич, они исчезнут. Возможно ли исчезнуть? Он не знал. Он пожал плечами на ходу. Он был умен, ему говорили это с шести лет, и он верил в это.

На Энглфилд-роуд, на севере Лондона, среди дорогих домов Ислингтона был модный “сквот”. Дом стал убежищем для тех, кто считал себя “мятежниками”, но был уверен, что деньги придут к ним сами, когда трастовые фонды иссякнут.

Патрульный полицейский сравнил здание с осиным гнездом. Трудно увидеть, если не знать, когда и куда смотреть. В любой вечер там спало бы от 25 до 30 человек после того, как была выкурена травка и опустошены банки . , , Будучи бунтарями, разговор шел бы о революции: основными объектами гнева были бы капитализм, ископаемое топливо, проблема жизни чернокожих, проблема абортов в Техасе или . . . Тристрам и Леонора, члены-основатели сообщества, ожидали, что в тот вечер будут увлечены дискуссией, но сначала у них были дела.

Они были классифицированы – он был вайкемистом, а она из Женского колледжа – как “полезные идиоты”. Ни Тристрам, получивший образование в Винчестерском колледже, ни Леонора, посещавшая Челтенхемскую школу, не поверили бы, что на них навесили такой ярлык. Они ожидали, что их будут ценить как друзей. На языке людей, которые ими пользовались, они были полезными идиотами, на них можно было положиться при выполнении незначительной работы, и они не знали о причинах, по которым их вызвали. Шел мелкий дождь, когда они шли к Эссекс-роуд, где им предстояло дождаться автобуса. У каждого были карточки, дающие право бесплатного проезда, пока они искали оплачиваемую работу.

Несмотря на дождь, на нем был облегающий льняной пиджак поверх оранжевой футболки, а волосы были стянуты сзади резинкой. На ней была темно-синяя куртка-анорак и коротко подстриженные волосы наброшен платок. Сначала они отправятся на вокзал Ватерлоо, а потом сядут на скамейку и будут смотреть, как мимо них проплывает река. Они вернутся на Энглфилд-роуд как раз вовремя, чтобы поприветствовать своего посетителя. Их инструкции были скрупулезными и, как того требовали, были выучены наизусть, а затем удалены.

Что у них было, у каждого из них, так это фотография, сделанная туристическим фотоаппаратом, без резкого фокуса, но достаточно хорошая.

Леонора сказала: “Выглядит как настоящая фашистская сука, распознать его нетрудно”.

И Тристрам пробормотал: “Трогательно, должно быть в музее”.

Они шли быстро, бесстрашно и считали себя избранными. Жизнь никогда не давала им повода дрогнуть. ... Они не знали, почему им поручили это задание, равно как и личности человека на фотографии, но эту работу стоило выполнить, потому что это повышало уверенность в их ценности . ... Ни Тристрам, ни Леонора не признали бы себя “полезными идиотами”.

Бык вернулся в подвал. Ее щека распухла с левой стороны.

Она вошла в посольство, предъявила свою визитку, ей помахали, чтобы она проходила, и, не дожидаясь лифта, с грохотом спустилась по лестнице в подвал. Причина, по которой она спешила, заключалась в том, чтобы убедиться, насколько здорово они повеселились в ее отсутствие. Вошла в новую рабочую зону ГРУ, накинула пальто, повесила сумку с покупками на крючок – всегда покупала овощи, проходя мимо уличного ларька; прошло много лет с тех пор, как она жила на Родине, но старая привычка отказывалась умирать.

Посмотрела на часы и села за свой даск. Полезные идиоты, должно быть, уже в пути. Идиоты? ДА. Полезный? ДА.

К ней подошел майор, склонился над столом – пахло одеколоном – и показал листы бумаги.

Она знала имя жертвы, работала над подготовкой, но не над извлечением из тюремного фургона, держала в руках фотографию, на которой был изображен мужчина невысокого роста, переходящий Ламбетский мост, одетый так, словно пришел из благотворительного магазина.

Большинство людей, которые приходили из ГРУ в лондонское посольство, работали максимум три года. Она проработала там девятнадцать лет; без нее это место рухнуло бы. Они были в отпуске, когда была отправлена команда Скрипаля – даже не “полезные идиоты”, а полные идиоты. Она взглянула на верхнюю страницу. Из "Аквариума" поступил запрос на информацию с самого высокого уровня о важности человека на мосту, которого перебежчик, гражданин Великобритании, идентифицировал как троллера Манна и руководителя операции под кодовым названием Пельмени, блюдо, которое она любила, возможно, даже слишком. Действие анестезии ослабевало, и она поморщилась. На второй странице была оценка, отправленная, когда она лежала на спине с широко открытым ртом: Ти-троллер-Манн указывает, что Дж.М. занимает самое высокое положение в британском агентстве МИ-5. За ее лицом наблюдали, ждали ее одобрения. Она занимала низкое положение, но обладала авторитетом. Она бесстрастно поднялась со стула и направилась на кухню, также расположенную в подвале и по коридору. Она осыпала мужчин, с которыми ей приходилось проводить время, бранью, которую встретили хриплым смехом два повара и официантка, и взяла то, что хотела. Конечно , она знала личность перебежчика . ... и речной бизнес, и возможное использование грузового судна для переправы женщины в Санкт–Петербург - или Ленинград, как Бык предпочитал называть этот город.

Колеса заскрипели по неровным плиткам подвала, когда она вошла в рабочую зону. Все встали, когда она подошла к двери. Они увидели кофейник, чашки и блюдца, молочник, пластиковую коробку, в которой хранилось печенье. Она остановилась и жестом пригласила майора подойти. Он сделал, как ожидалось, и она передала ему колеса, и он втолкнул их в комнату.

Она сказала: “Это "Ти-троллер Манн”. Это тележка с чаем, а это мужчина. . .” Она ткнула майора в ребра. “Перебежчицу попросили назвать звание цели, чье имя она назвала, на которую наложена санкция. Она сказала, что это был разносчик чая. Он не должен приступать к своим обязанностям в этом здании еще час с четвертью.

Она взяла у майора тележку и вынесла ее из комнаты, позволив ей катиться до тех пор, пока она не уперлась в ряд картотечных шкафов в коридоре. Кружки и тарелки задребезжали, затем успокоились. Она села за свой стол и передала страницы майору.

“Начиная с главы государства, царя, и заканчивая вами, крепостными на полях, и, возможно, в бесплодной попытке выиграть Джонасу Меррику больше времени, перебежчик помочился на всех вас”.

Другие решат, кто будет информировать Лидера.

Решение, принятое единогласно и подлежащее принятию выше звания бригадира.

Ближе к вечеру сообщение дошло до Кирилла Смыслова . . . Если бы они оставили эту гребаную штуку в покое, забыли о неудаче и двигались дальше, то жизнь, возможно, была бы более комфортной. Двое мужчин убиты на датском пляже, и дезинформация от британского агентства предположила, что конкурирующие преступные группировки распались. Умно. В то же время перебежчица из британского агентства иностранного шпионажа, находясь в бегах, установила контакт в Лондоне, и ее эксфильтрация была ускорена. Она была полезной, информативной, но осторожной, и в какой-то момент в будущем ее можно было бы выставить напоказ с пользой для себя. Но суть гребаной проблемы заключалась в том, что в Кремль пришло письмо в конверте, написанном от руки и адресованном Лидеру. Мольба вдовы о справедливости. Лучше бы письмо было перехвачено и на пороге ее дома лежал мешочек с рублями. Ее покойный муж был мелким посудомойщиком в ГРУ, его застрелили, затем его тело сожгли, первая могила на датском кладбище без опознавательных знаков, затем еще одно захоронение после того, как труп вернули на родину и провели какую-то скромную церемонию награждения – и на этом все должно было закончиться. Должна была выплачиваться скромная пенсия. Но она написала Руководителю. Бюрократия видела свой прогресс . ... заместители секретарей секретарей, секретари младших помощников, младшие помощники старших помощников, вплоть до приемной. Она хотела, чтобы Он узнал о ее потере, потребовала, чтобы Он отомстил за убийство, и заявила, что ее муж не был бандитом, а был верным слугой Главного разведывательного управления. И был дерзок: забыл ли Он тех, кто отдал свои жизни, принес эту высшую жертву на службе России-Матушке? Приемная за Его столом. По кремлевским коридорам прокатились два требования. Кто был ответственен за это? И перебежчица медленно, но верно приоткрыла рот и прошептала чье-то имя. Когда можно будет отомстить? Колеса великой государственной организации вращались быстрее, и бригадир сказал бы, что риск возрастает с каждым оборотом оси.

Не для того, чтобы он был виновен в этом страшном преступлении - сокрытии информации. Он передал новость о понижении важности цели своему генералу на верхнем этаже стеклянного здания. Пусть он принимает решение . ... и нацарапал имя в своем блокноте, но не кириллицей, а британским шрифтом. Джонас Меррик, о котором у них не было ни досье, ни каких-либо сведений, кроме того, что он каждое утро шел на работу по Ламбетскому мосту и возвращался по нему каждый вечер.

Вовремя Джонас покинул Темз-Хаус.

Он искал тех, кого считал своими друзьями, но не видел их. Он ворвался в транспортный поток, с обычным результатом, что его прокляли и включили клаксон, но он выжил и добрался до моста. Ветер дул ему в лицо, и его подъем по склону к вершине моста был более утомительным, чем ему хотелось бы. Он предположил, что дал своего рода обещание, но не знал, как его выполнить. Он оставил позади себя, на стене своей кабинки, фотографии застывшего момента, когда мужчины и женщины прогуливались по эспланаде специально отведенного Желтого пляжа, и изображение Танкиста, давно умершего, но казавшегося живым, потому что щелкнул фотоаппарат, когда звери остановились перед ним. Это было обещание, намного превосходящее те, что он давал раньше, сделать для них все, что в его силах.

Он подумал о своем ужине; был вторник, так что это будет либо домашний пирог, либо пастуший пирог, в зависимости от того, что было приготовлено в воскресенье, и от того, что осталось после холодных ломтиков накануне вечером: он решил, что это будет домашний, потому что их воскресным обедом был небольшой кусок говядины. И подумал о Джимми Болтоне, подумал о Хен, которая была эффективной и деловитой и не знала, каким статусом он ее наградил, о молодом парне с Запада Страны с непомерно большими мозгами и ослабленным здравым смыслом, и о девушке, которую, вероятно, оторвали от подросткового труда в борделе, и о плеяде маленьких людей, соблазненных тем, что она могла предложить и чем Джимми Болтон мог заплатить. И подумал о Фрэнке, и, казалось, на полпути споткнулся, возможно, там, где тротуар сменил уровень, и на мгновение Джонасу пришлось протянуть руку и ухватиться за поручень ограждения, и он увидел под собой вереницу барж, и бурлящую воду, и распространяющиеся носовые волны, и эту ужасную серость. Слишком много думает, и возраст быстро подкрадывается к нему. Его очки запотели. Он прислонился к перилам и достал носовой платок, чтобы протереть стекла. По правде говоря, как сказала бы Вера, он мог бы пройти пешком от Темз-Хаус до Ватерлоо с завязанными глазами. С таким же успехом мог бы . ... Даже когда он почистил очки, в его наблюдении оставались пробелы.

Джонас не заметил их на южной стороне моста.

Молодой мужчина и молодая женщина, по-видимому, изучают лист бумаги.

Не заметил их, когда поднимался по широким ступеням на станцию и направлялся к своей платформе.

Молодой человек, длинноволосый, в облегающей куртке, которая не защищала от мороси дождя, под ней яркая футболка, иногда он носил темные очки, иногда снимал их.

Молодая женщина с коротко остриженными волосами, в темно-синем анораке и платке на голове, а затем преобразившаяся, потому что куртка была двусторонней, а шарф - в кармане.

Не зарегистрировал их, когда они стояли в очереди у барьера, а затем предъявили свои билеты.

Джонас сидел в своем обычном вагоне, у окна, ему, казалось, никогда не приходилось вставать, и держал свой портфель на коленях . ... Он не был сведущ в науке протоколов контрнаблюдения и, как кабинетный воин, никогда не фигурировал в списках тех, кого в Темз-Хаусе отбирали для прохождения курсов . . .

Он надеялся выполнить свое обещание, данное этим островитянам, и еще на один день холод, ужас и темнота реки остались позади.

- Что с ней будет? - спросил я.

“Что с кем случится?”

Во фруктовом саду за домом Питер и его жена подрезали кусты, чтобы дать больше шансов весенним побегам. Только что они беспокоились о растущих проблемах с баком для горячей воды на чердаке, а потом она без предупреждения переключила его.

-С той женщиной?

- Какая женщина?

- Женщина, с которой ты был, женщина в Вологде, женщина, за которую тебе заплатили, чтобы ты переспал.

Он пожал плечами. Малина, крыжовник и черная смородина пойдут на заготовку варенья на зиму - часть для себя, часть для продажи в деревне на еженедельном рынке.

Поморщился, затем ухмыльнулся: “Не совсем приятный опыт”.

Через клетку она послала ему воздушный поцелуй. Она не испытывала ревности, посоветовала ему, какую плату он должен взимать за свои услуги.

“Лучше ли ей сейчас, чем если бы она поехала с этим человеком и была арестована их агентствами?”

“ Не лучше. Лучшим для нее был бы арест, суд, приговор, а затем сокращение по целому ряду причин: психическое здоровье, манипуляции, жестокое обращение на рабочем месте. В этой стране очень хорошо разбираются в социальных средствах правовой защиты от преступных деяний ”.

– А теперь ... что с ней теперь будет?

“Она бесполезна для ГРУ. Они истощили ее. У нее нет современного понимания политики, планирования, личностей. Она дала то, что хотели, и ей больше нечего дать. Бесполезная и надоедливая”.

- Они избавятся от нее?

“ Думаю, что да. Возможно, ‘несчастный случай’, или, возможно, они будут держать ее взаперти, потеряют из виду. ... Ей следовало остаться в Лондоне, когда музыка обрушилась на нее”.

“Я думаю, урожай в этом году будет хорошим. . Что лучше, система или авария?”

“У нее есть осознание того, что она сделала тогда и сейчас, и это будет тяжелым бременем для нее – она ничего не сможет сделать, чтобы это исправить. Оказаться в их тюремной системе, исчезнуть там, это тяжело – возможно, несчастный случай лучше”.

Ледяной дождь обжигал Фрэнку щеки.

Ее голова и руки торчали из оконной рамы. На ней были тонкие перчатки, единственная пара, которая у нее была. Ей показалось, что ее пальцы уже онемели, когда они сжимали раму и свинец, сверкавший на черепице крыши. Она подтянулась вверх. Она всегда считала себя в хорошей форме, но никогда не бегала трусцой, не ездила на велосипеде и не посещала тренажерный зал. С тех пор, как приехала в Россию, она стала более дряблой, но при этом была худой. Она извивалась, чтобы протолкнуть бедра через небольшое пространство, и на мгновение запаниковала, когда подумала, что может оказаться зажатой там, наполовину выброшенной из дома. На ней были два свитера и куртка с капюшоном, брюки и кроссовки. Последний рывок - и она оказалась на крыше, где аккуратно вернула перекладины на место. Она считала, что поступила умно, вынув лампочку из потолочного светильника . ... и использовала одеяло и одну из скудных подушек, чтобы придать кровати форму тела. У нее не было ни документов, удостоверяющих личность, ни денег, ни карты города или окрестностей. Что у нее было, так это номер телефона.

Следующим было закрытие окна. Петли заржавели и были закрашены. Ей потребовались все ее силы, чтобы, стоя на краю унитаза, сломать застежку и вытащить его наружу, в ночь. Теперь ей нужно было опустить его, защелкнуть зажим. Она остановилась и прислушалась . . . было слышно, как играет радио, проезжает пара машин и где-то поблизости поет пьяный. Свет лился из дома под ней и из некоторых домов на другой стороне улицы, но наверху, на крыше, не было почти ничего, что помогло бы ей ориентироваться.

Теперь она поняла, насколько крутой была крыша. Шифер, должно быть, был уложен под таким углом, чтобы снег каскадом падал на задний двор. Фрэнк попыталась найти что-нибудь, за что можно было бы зацепиться пальцами и что выдержало бы ее вес. Она не подумала о том, что будет делать, когда окажется во дворе. Дождь перешел в мокрый снег, черепица на крыше была скользкой, и она почувствовала, что скользит.

Ее ноги наткнулись на желоб, и она почувствовала, как ломается металл. На мгновение водосточный желоб удержал ее, а затем она снова заскользила вниз, ее куртка и свитера зацепились за плитки, обнажив кожу, так что затвердевший лишайник впился ей в грудь и живот, холод и сырость окутали ее, и ноги соскользнули с края.

Она чуть не вскрикнула, но сумела сдержаться. Ее пальцы ухватились сначала за то, что осталось от водосточного желоба, изогнутого под безумным углом, затем за раму спутниковой тарелки, и она закачалась, когда она повисла на ней. При свете на кухне она могла видеть тачку, нагруженную бревнами, поверх которой был небрежно наброшен кусок брезента, на который теперь набирался мокрый снег. Она почувствовала , как стойка , поддерживающая спутниковую тарелку , отодвигается от стены и . ... тарелка отлетела в сторону, полетев вниз, как летающая тарелка, и не успела упасть на брусчатку двора, как из кухни донесся гневный крик. Голос Василия, дикий и подпитанный выпивкой. Телевизор бы перестал работать. Тарелка с грохотом упала на землю, затем с хриплым криком отскочила, прежде чем ударилась о дровяной сарай и с грохотом остановилась. Кухонная дверь распахнулась, и во двор хлынул свет.

Василий вышел первым, в рубашке с короткими рукавами и ковровых тапочках, и подошел к блюду. Взял его и осмотрел, затем начал кричать на жену. Фрэнк слышал, как она быстро поднимается по лестнице и пересекает комнату внизу. Затем раздался скрип петли, когда открылось окно над туалетом, и хриплый голос Марты объявил о ее побеге.

Фрэнк дернулся раз вправо, потом раз влево, но не нашел спускной трубы и больше не мог удерживаться.

Она упала, раскинув руки и ноги, и приземлилась на Василия. На его грудь, затем ее вес ударил его в живот, и он опрокинулся навзничь. Он вскрикнул, потом рыгнул, потом потерял способность двигаться, но он прервал ее падение. Она вспомнила, как он унижал, запугивал, причинял ей боль, и потратила время, чтобы провести ногтями по его щекам сквозь остатки своих перчаток, и услышала, как он застонал от боли. Он выглядел смущенным, когда она поднялась, и его попытка схватить ее куртку не увенчалась успехом. Она пнула его, и он вздрогнул. Фрэнк неуверенно встала, покачнулась на ногах, глубоко вздохнула и выбежала со двора.

Двое детей в поезде, прибывающем в Лондон. Вагон предоставлен самим себе, объект проследовал домой, адрес записан, работа выполнена хорошо.

В одной из корзин он нашел адрес, по которому должен был отправиться, – компьютерную распечатку, – а вместе с ней и телефон, который, казалось, мог подсказать только, как добраться до столицы.

Вокруг него скопился транспорт. Не похоже, чтобы Рувен Спаркс нервничал, но он уже много месяцев не ездил на велосипеде, никогда не ездил на велосипеде по переполненным улицам. Водители освистывали его нерешительность, когда он пытался перестроиться в другую полосу, некоторые орали на него, и он отломил автомобильное зеркало.

Он нашел улицу. В шлеме с опущенным забралом было трудно разглядеть номера домов. Он вильнул, и встречный фургон резко затормозил. Его тошнило от жестокого обращения со стороны других водителей. Он заглушил двигатель, остановил "Хонду" на тротуаре и свирепо посмотрел на водителя, который умчался прочь. На бетонной полосе перед домом стояли мусорные баки. Он отшвырнул их ногой в сторону, наблюдая, как они спотыкаются и из них высыпается содержимое.

Рувим достал из корзины свою сумку, успокоенный ее солидным весом, и поднялся по ступенькам к входной двери. Там был ряд колоколов, как будто здание когда-то было гнездом из отдельных квартир, но ни под одним из них не горел свет, все погасли. Он постучал в дверь тыльной стороной руки в перчатке. И ударь по нему еще немного.

Появилась девушка. Позади нее был тусклый свет, и было трудно разглядеть выражение ее лица. Бледная, окутанная сигаретным дымом, почти не одетая, на ногах шлепанцы. Казалось, он ее не интересовал, как будто его приход не был ни неожиданностью, ни ожидаемым. Он хотел отлить ... а не стоять на пороге. Позади нее он услышал музыку и низкие голоса, запахи готовки и наркотиков. Он произнес имя. Она, казалось, не поняла этого, поэтому он повторил это снова, и громче. Она повернулась, позвала обратно в дом. Оттуда вышли двое парней.

- Я должен спросить о Тристраме, что бы это ни было за гребаное имя.

Появилось еще больше лиц. Рувим подумал, что это было так, как будто он принес собачье дерьмо в их зал. На лицах были опасения, как будто он был чем-то за пределами их опыта. ... Девушка повела его вверх по главной лестнице, которая когда-то была бы великолепной, но краска облупилась, штукатурка потрескалась, а на стене криво висела старая картина, изображающая овец, коров и склон холма. Его подвели к двери, он открыл ее и включил свет – подвесную лампочку без абажура - и увидел в углу раскладушку. Девушка указала на лестничную площадку напротив, и он увидел туалет.

“ Где Тристрам? Она не знала, но снова указала на туалет.

Он вошел в комнату, где хватало места только для кровати, стула и небольшого сундука. Окно с наполовину опущенной шторой, облупившиеся обои и два темных влажных пятна, голые доски, которые скрипели. Рувим бросил сумку на кровать. Он снимал перчатки и куртку. Звуки города доносились до него, а сквозняк врывался в окно и шевелил жалюзи.

Он сказал: “Я собираюсь отлить, потом хочу поесть и банку пива . ... и я хочу заполучить этого парня, этого Тристрама, как только он вернется”.

Йонас, как обычно в это время ночи, стоял на пороге кухонной двери. Олаф выскочил наружу и теперь патрулировал кусты. Наклонный козырек над дверью не совсем защищал от дождя, и он попадал на старые тапочки, которые он надевал вечером дома.

Тихая ночь. Люди покупали дома в Рейнс-парке именно потому, что они мечтали о тихих ночах. Церковные часы в Мертоне били каждые полчаса, но телевизоры обычно были выключены . . . Хороший момент для Джонаса поразмыслить. Еще два полных рабочих дня, а затем отпуск. Вера разволновалась и заговорила об истории и рассказала ему о контакте, который она установила с гидом, изучавшим этот небольшой участок береговой линии. “Он будет очаровательным. Но я встречусь с ним сам, а тебя оставлю отдыхать – то, что тебе нужно.

Перед уходом, конечно, посмотрел фотографии на стене своей каморки. Ему понравилась актуальность образа Эмилиано Сапаты. Я очень люблю Танкиста и уважаю его память. Но больше всего мне понравилась фотография набережной и эспланады за Желтым пляжем и прогуливающихся по ней фигур, сделанная люцианом для стимулирования туризма. Шесть человек, и Джонас сделал из каждого из них персонажа.

Береговая охрана, 47 лет. Работал неполный рабочий день, был одним из армии полуволонтеров, которым платили дополнительную стипендию за то, что они носили эту серую военно-морскую форму, когда несли вахту в сумерках. Достаточно хорошо иметь набор электронных предупреждающих отключающих проводов, которые сообщали бы, когда “они” приближаются, но лучше иметь встроенный человеческий фактор. На бедре у него висела большая рация, настроенная на передачу в ближайший оборонительный бункер. Компьютеризированные системы не считались надежными, но этот человек был надежен, и десятки подобных ему будут там, когда солнце скроется за национальным парком Юшань в центральной горной цепи на западе. Он был спокойным человеком, с хорошим отношением к делу, что было важно для его работы на полставки в береговой охране. Если или “когда” они все-таки придут, наступит момент, когда темнота над морем взорвется яркими синхронными вспышками пламени, оглушительным звуком самонаводящихся ракет над головой и визгом артиллерии и корабельных орудий на береговых укреплениях. Предполагалось, что если он сможет сохранять спокойствие, то сможет снять с бедра рацию и передать кодовое сообщение для полномасштабной атаки вторжения – тогда он будет мертв. Он не пережил бы и двух минут такой бомбардировки. Но он выходил каждый из трех своих вечеров в неделю – целовал жену, махал детям рукой, уходил на свою смену.

Он позвал кошку.

Олаф подошел к нему и уткнулся носом в его ногу. Норвежская лесная порода приспособилась к более суровым погодным условиям, чем в Рейнс-парке, и не боялась мороси, ливней или случайных заморозков, даже нечастого выпадения снега. Олафу было необходимо совершить последнюю прогулку перед тем, как лечь спать, расположившись между Верой и Йонасом.

Джонас подумал, что это был еще один удовлетворительный день, и теперь неделя приближалась к кульминации, от которой он, к сожалению, воздержится, но он дал обещание и еще не придумал, как из нее выбраться. Они вошли внутрь.

Он остался в безопасности, а другие, как он предполагал, нет.

OceanofPDF.com

11

Джонас перешел мост. Все было на своих местах, ничего не изменилось, ничего нового. Обычный поток машин и велосипедистов на своих полосах и толкающаяся масса пешеходов, идущих тем же путем, что и Джонас. Дождя не было, и ветер стих с тех пор, как в прошлый раз, двигаясь в обратном направлении, он был на Ламбетском мосту.

Тогда, как и сейчас, он считал бы себя наблюдательным, осознающим, что его окружает, с чем сталкивается, что следует за ним.

Он был в неведении, невиновен. Не заметил наблюдающих глаз накануне вечером, когда, опустив голову навстречу ветру и с дождевыми брызгами на пальто, он переходил мост и направлялся к своему поезду . ... Также он не видел молодую пару, стоявшую среди пассажиров поезда 5.39, идущего на юг, и все еще стоявшую после того, как вагон потерял пассажиров в Уимблдоне и освободились места. Он сошел с поезда и почти поверил, что через тридцать с чем-то лет его ноги оставят отпечатки на тротуаре у станции "Рейнс Парк". Не оглядывался назад, не верил, что у него была на то причина. Всегда ускорял шаг, когда был на последнем этапе и мог видеть крышу фургона, легко различимую среди палисадников. Не остановился, ни с кем не поздоровался, а продолжал идти, как обычно для любого человека, для которого привычка стала божеством. Он свернул в свой палисадник, вставил ключ в дверь и открыл ее, а Олаф уже ждал его на нижней лестнице. Закрыл дверь, снял пальто и шляпу и не заглянул сквозь цветные стеклянные панели в верхней половине двери, чтобы посмотреть, не замешкался ли кто-нибудь, проходя мимо его дома. Ничего не видел.

Кевин и Лерой вернулись на смену, что позволило ему беспрепятственно перейти Насыпь.

Сообщение от Хен поздно вечером предыдущего дня улучшило его настроение. Он сердито посмотрел на них двоих, когда они пожелали ему доброго утра, и нахмурил лоб. Было ли это “доброе утро”? Сообщение Хэна, скупого, как и все они, сделало его тем, кого Вера назвала “печеночным", а AssDepDG - “острым”, а Эгги Бернс - “кислым" . ... Он распознал это настроение и понял, что необходимо извиниться. Он ответил, что это было доброе утро, и удивил самого себя, сказав им, что на послезавтра у него запланирован отпуск. Они имели право знать о его планах на отпуск. Стоянка для караванов на южном побережье Девона, между Бриксхэмом и Кингсвиром, на утесах. Кев сказал, что там будет мило и тихо. По оценке Лероя, это было бы очень спокойно для него, его жены и их кошки, и они перевели его через дорогу, и он купил кофе и выпечку и пошел на свою скамейку в саду.

Садовник совершал свое одинокое бдение, очищая воображаемые листья, извлекая редкие корни одуванчика, выбрасывая окурки в мусорную корзину. Молодая малиновка смело подошла к Джонасу и стала клевать крошки от датской выпечки.

Он сказал: “Если у вас найдется минутка, сэр, я был бы признателен”.

Ответа не последовало, но садовник подкатил свою тележку к скамейке.

“Ты знаешь, где я работаю, в какой-то степени знаешь, чем я занимаюсь. У меня много посредственных дней, но мне повезло с несколькими, очень немногими, хорошими днями. ‘Добиться результата’ - так это называют коллеги. Выйти на первое место. У меня должна быть пружинистая походка. Девушка, которая работает у меня, сбила цель и присматривает за ней. Спрошенный вчера вечером в ее отчете, Это все? Я чувствую себя так же . ... вы, сэр, понимаете?”

- Вероятно, так и есть.

“Антиклимаксия, разочарование. Стремись достичь вершины, осмотреться, глотнуть воздуха, а затем все вниз по склону”.

“Потому что это никогда не заканчивается”.

- Ничего не изменилось?

“Листья все еще падают с деревьев, сорняки все еще растут”.

- Итак, сэр, в чем смысл нашей работы?

“Кто-то должен собирать листья, выкапывать сорняки, или как бы выглядело это место? Вы можете сделать только то, что в ваших силах. Извините, мне нужно идти дальше.

- Спасибо, что уделили мне время, сэр.

Садовник, высокий и изможденный, со страданием на лице, крикнул Джонасу, когда тот увозил свою тележку: “Я помню, что мой сержант часто говорил мне: “Береги спину, сынок, делай свою работу, сынок, но береги спину”. Я пойду дальше”.

Мог сделать все, что в его силах, и то, что он чувствовал после, было совершенно неважно. Прикрытие его спины вряд ли подходило Джонасу Меррику.

“Он как ангел”.

“Так мило, так умиротворенно”.

Его дыхание было ровным. К Рувиму Спарксу пришло спокойствие. Ночью он скатился с раскладушки и лежал на тонком коврике рядом с ней, когда Тристрам и Леонора вернулись на корточки. Всю ночь они были с ним, как будто он был для них чем-то особенным. Она сидела на полу, скрестив ноги, спиной к стене, где на бумаге когда-то были изображены яркие цветущие розы. На другом конце комнаты, прислонившись спиной к стене, стоял Тристрам, прижимая к ногам сумку Рувима, как будто он взял на себя ответственность за ее охрану. Расстегнул молнию, увидел только скомканную одежду и не осмелился копнуть глубже.

В дверях столпилась дюжина человек, и все они смотрели на эту картину. Рувим Спаркс, возможно, видел сон, возможно, имел представление о том, где он был и с кем, но не подавал никаких признаков пробуждения. Рядом с кроватью на полу стоял нетронутый поднос с едой, которую ему принесли, и пустая банка из-под пива.

Тристрам сказал им, что к ним в дом придет посетитель, ему понадобится убежище, он беженец из фашистского государства. Молодым мужчинам и женщинам, живущим в сквоте, никогда бы не пришло в голову читать ежедневную газету, смотреть телевизионные новости или слушать радиостанцию, передающую сенсационные репортажи. Побег из тюремного фургона и биография преступника в бегах прошли мимо них.

Ни Тристрам, ни Леонора и представить себе не могли, насколько тщательно их отбирали, насколько обширным было подготовленное на них досье, которое определяло их интеллект, доверчивость и степень, до которой можно было предугадать их действия. Записка под дверью сквота, напечатанная на машинке, с их именами на ней. Встреча с женщиной-иностранкой, хорошо говорящей и располагающей к себе, застала их в садах Кэнонбери, в нескольких сотнях ярдов от сквота, и предоставила им возможность продвинуть свой протест еще дальше. Казалось привлекательным продвигать их дело дальше, чем забрасывание полицейских кордонов кирпичами, или обмазывание городских стен, или битье витрин магазинов. Долгое молчание, затем записка трехдневной давности со списком требований. От кого? Никто не знал. С какой целью? Им не сказали, но они и не спрашивали.

В кармане рубашки Рувима, куда Тристрам положил его, лежал сложенный листок бумаги, на котором был написан адрес . ... Он бы не сказал, что узнал перед собой нациста, который садился в свой поезд, затем шел пешком, затем сворачивал в свой “бункер” – столь типичный образ дома, который дали бы бюрократу те, кто им управлял. Он попытался рассказать о маршруте к дому жертвы и дать описание улицы, но обнаружил, что мужчина упал в обморок от изнеможения.

Леонора погладила мужчину по голове . ... щетина на его щеках, на коже ее груди, и его голова двигалась только в такт его дыханию: и дважды крик боли, как будто ночной кошмар нахлынул, но ненадолго.

Майор заглянула через плечо Окс, пока та печатала отчет.

Как она объяснила, не выказывая почтения к своему вышестоящему офицеру, ее “полезные идиоты” сработали удовлетворительно . . . В то утро машина посольства проезжала по Энглфилд-роуд. Мотоцикл стоял у здания, окруженный перевернутыми мусорными баками. В окне первого этажа был развешан флаг Вьетконга. Ее попросили предоставить велосипед, и она это сделала. Ее попросили предоставить " хвост ", а не сотрудников посольства или ГРУ, которые могли бы оставить простой след, и она послала своих идиотов, и они добились успеха, потому что был выставлен флаг . ... Это должно было случиться тем же вечером.

Сообщение было согласовано и отправлено на кодовую станцию. Забастовка произойдет сегодня вечером. Голова и уши. Все на месте. Подтверждение последует. Оно будет отправлено бригадиру, базирующемуся в здании Аквариума ГРУ в столице Федерации . . Нужно было организовать еще кое-что. Рыбацкая группа должна была быть подготовлена к отплытию из пристани на участке Брэдвелл в устье реки Блэкуотер, и у них должен был быть с собой холодильник и пакеты со льдом.

Допив пятую чашку кофе, погасив седьмую за утро, но все еще дымящуюся сигарету в пепельнице, бригадный генерал Кирилл Смыслов мог только проклинать удачу, которую принес ему этот день.

Его разбудил телефонный звонок у кровати в начале четвертого, и жена рявкнула на него, что ее разбудил звонок, а похмелье еще не прошло. Ночной дежурный офицер позвонил ему. Перебежчик из агентства "Шесть" Великобритании, низкого уровня и с небольшим количеством информации, которую можно было разглашать, но престижная личность, сбежал с конспиративной квартиры ГРУ. Его первая реакция: Что, черт возьми, я должен делать? Он был в Москве, а катастрофа произошла в Вологде, более чем в 400 километрах отсюда. В то утреннее время шанс поговорить с интеллигентным парнем в офисном здании ФСБ в этом городе был минимален. Пройдут часы, прежде чем удастся мобилизовать достаточные ресурсы для установки дорожных заграждений, задействования собак-ищеек, поиска достаточного персонала для патрулирования самого города и прилегающих лесных массивов. Его начальник штаба еще не был на работе. Причина, по которой женщина сбежала, рискнула на такой опасный побег? Гребаное чувство вины, гребаный испуг. Ее цель? Как-то, блядь, предупредить. Карандаш в его сжатом кулаке сломался.

Его генерал с сапожным лицом передавал сообщение по цепочке, в котором говорилось, что целью был человек минимальной важности, высокого ранга. И в тот вечер должна была начаться операция, сопряженная с риском. И . . . если бы только письму не разрешили пройти через столько фильтров.

Мало кто в Темз-Хаусе знал дорогу в Почтовое отделение.

Джонас Меррик был одним из немногих, более того, постоянным посетителем. Когда он запирал дверь своей кабинки, конверт был зажат у него под мышкой. Он прошел через комнату, и Эгги Бернс остановилась на полуслове своего инструктажа и посмотрела на него.

Он воспользовался лестницей. Если бы его перехватили менеджеры с верхних этажей, это произошло бы в лифте, и любопытные глаза захотели бы осмотреть конверт. Чтобы его не заметили, необходимо было пересечь атриум, пройти через противопожарные двери, которые обычно держатся закрытыми, и спуститься по ярко освещенной лестнице в гараж и ремонтные подразделения. Этим маршрутом пользовались шоферы, которые возили людей с пятого этажа, и водители из секции, которые хранили там часть своих фургонов, ведер для сбора ржавчины и мотоциклов. Они были пещерными жителями здания, их редко видели, иногда на них жаловались, когда пропадали поставки, и они были известны своим кровожадным чувством независимости и яростным негодованием по отношению ко всем, кто работал этажами выше. У них был свой собственный диспенсер для сэндвичей, свои собственные автоматы для приготовления кофе и безалкогольных напитков. За ними, полудюжиной человек, работавших в Почтовом отделении, Джонас усердно ухаживал: они были его друзьями в той степени, в какой любой сотрудник Службы, кроме Эгги Бернс, неохотно сделал бы такое признание.

В почтовом отделении была отдельная дверь и внутренняя система безопасности. Джонас позвонил в колокольчик, представился. Краткий ответ, и его впустили.

Внизу не было окон. Играла старая рок-музыка, которую не было слышно ни в одном другом уголке Темз-Хауса. Марго заправляла Почтовым отделением, там были Джордж и Лесли, а еще дальше, за дальним столиком, сидели Бенджи и Сара. Одному Богу было бы известно, откуда их набирали, но Джонас слышал, что среди ветеранов-джобсвортов, находящихся на нижней ступени, существует лист ожидания в надежде записаться в “большую бригаду". Он протянул свой конверт. Любая попытка начальства вернуть себе контроль над товаром, доставленным сюда для отправки, будет встречена яростным сопротивлением. На него взглянули, отметили адрес и почтовый индекс W1B 1QL. Было зарегистрировано, что оно должно было быть отправлено Его Превосходительству послу. Он попросил проставить на конверте определенную марку происхождения, что вызвало недоуменный взгляд, но никаких комментариев сделано не было. Это было Министерство иностранных дел, по делам Содружества и развития. Частичка его озорства, которая доставляла ему удовольствие, а также временно защищала его спину от множества ножевых ранений. Он думал о них в том офисе в Уайтхолле как о “умиротворителях”. К FCDO вплотную примкнуло Министерство внутренних дел, и большинство министров короны так боялись оскорбить чудовище. Он сказал, что хотел бы, чтобы письмо было доставлено лично, и курьер должен доставить его к главному входу в 19.00. Будучи человеком основательным, Джонас выяснил, что для посла было обычным устраивать небольшое собрание доверенных лиц по четвергам вечером, и другие мероприятия не разрешались.

Марго была смелой. “ Будет сделано, Джонас. Всегда весело, когда тигру дергают за хвост. Не у многих есть для этого бутылка.

Он сказал: “Я редко цитирую великих людей, но . ... Уинстон заметил, что умиротворитель - это тот, кто накормит крокодила в надежде, что он съест его последним. Я благодарен вам”.

- В любое время.

Это было основой его отношений. Мелкие дела, несогласованные, случайные, поступали в Почтовое отделение, и Джонас был бы проинформирован о содержимом, если бы стало известно, что у него есть интерес к такой области. Это может быть полицейский циркуляр или оценка офицером взвода численности ИГИЛ иностранных новобранцев в Сирии, а может быть письмо с доносом от соседа по поводу ночного посетителя из Центральной Европы. Большинство в здании сочли это вмешательство нежелательным – только не Джонас.

Теперь будет трудно грести обратно. Он почувствовал уверенность и поднялся на лифте на третий этаж.

Она скорчилась, ее тело вздымалось, когда она пыталась втянуть воздух в легкие. Ее вырвало кашлем, и она не смогла подавить его. Ее тело болело, но еще сильнее была боль в голове.

Свет распространялся медленно, и в предрассветные часы холод стал невыносимым, а из-за низких облаков шел мокрый снег или дождь.

Каждое решение, принятое Фрэнком в ночной темноте, оказывалось неправильным.

Недостаточно поношенная одежда, слишком боялась застрять в оконной раме. Приземлилась на жирного ублюдка, он закричал, и женщина кончила. Фрэнк заметила проем в заборе в задней части двора, пролезла через него и оказалась в лабиринте карцерных сараев, строительных площадок и брошенных автомобилей. Срезал путь и нашел дорогу, которая шла на север вдоль реки Вологда. Оказался не на той ее стороне. Моста не было видно, а на дальней стороне были огни и музыка, даже такой поздней ночью, и освещенное прожекторами здание церкви. Они продолжали подниматься вверх по реке, по западному берегу, а потом нашли ботанический сад, оазис кромешной тьмы, но с закрытыми воротами.

Продолжала двигаться вдоль реки, прислушиваясь к вою сирен. Позволила соблазнить себя единственным горящим огоньком, который был в двух-трех километрах впереди. И добралась до бунгало. Она бежала четыре часа, по-прежнему ничего не добившись, и теперь пыталась вспомнить номер телефона, который был на внутренней стороне папки Дэниса Монтгомери. Если бы она пошла в сторону старого города, в сторону аэропорта, то нашла бы телефон-автомат.

Когда первые лучи рассвета разлились по реке, она подкралась к освещенному окну. Обдумывала, что скажет: “Здравствуйте, я иностранка. Приношу извинения за вторжение в столь раннее время. Моя машина сломалась. Пожалуйста, могу я воспользоваться вашим телефоном? Один звонок – очень благодарен. ” Будьте уверены в себе, расскажите достойную историю. Подошла к окну и услышала голоса и музыку, в которой узнала Чайковского. Две бутылки на столе, одна пустая, другая почти пустая. Двое мужчин на ковре. Две кучи одежды. Два телефона, лежащие на столе, и откровенное отчаяние, и холод, и было бы замечено, как фигура у окна – ошибка и бесповоротная.

Мужчина, полуодетый или полуголый, бросился к окну, и она отпрянула назад, когда оно открылось и на нее обрушился шквал оскорблений. Извращенец, вуайерист, человек, который пришел ночью, прижался лицом к окну и вторгся в частную жизнь . ... Вероятно, то, что они сделали, было преступлением, и их ждала тюрьма, и маловероятно, что теперь она могла позвонить в звонок и объяснить на своем скудном русском, что она всего лишь хотела воспользоваться телефоном и . ... Она убежала в ночь – в то, что от нее осталось, – и поплелась прочь.

На работе, когда она работала в команде переселения на Воксхолл-Кросс, Фрэнк носила скромные темные костюмы с накрахмаленными белыми блузками, ее волосы всегда были аккуратно причесаны, а работа прилежной. На нее полагались . ... ее не считали настолько важной, чтобы отправить на курсы побега в Форт на южном побережье. Они все отправились туда по очереди, кроме нее. Занимался стрельбой из пистолета и рукопашным боем, посещал лекции, и был день скрытного передвижения по пересеченной местности в Нью-Форесте, и занятия фитнесом, чтобы научиться контролировать дыхание, и высотные тренировки, и . . . Она осталась. Она не остановилась, чтобы собраться с мыслями, обдумать. . . это был полет, полный ошибок.

Она находилась под деревьями, защищенная от дождя, который теперь смыл мокрый снег, выпавший ночью. Голод и холод были ее спутниками, и ей казалось, что она находится в дикой местности. Иногда она слышала сирены поблизости, а иногда вдалеке. Она запоминала номер телефона, потом забывала его. Она шла по следу, не зная, куда направляется.

Как и в любой другой рабочий день Джимми Болтона, за исключением того, что там была она.

Сообщения приходили ему по телефону, смс и электронной почте, и она либо стояла у него за плечом, когда он их читал, либо маячила вне поля зрения тех, кто звонил в парадную дверь . ... Он предположил, что это было облегчением.

Вдова настаивала на отсрочке, мэр, ставший вчерашним мясом, хотел больше денег, а университетскому преподавателю пообещали улучшить статьи, которые он писал для китайского журнала foreign affairs, и . . . все о деньгах. А Мэри Лу направлялась на работу. Там были сообщения о его бизнесе, деревенских делах и просьбы о его компании, что означало, что они рассматривали его как банкира, готового помочь в любых усилиях по сбору средств, которые не увенчались успехом. Почта состояла из счетов, выписок и всех принадлежностей законного гражданина . . . на сколько еще? Девушка сказала, что больше 24 часов и меньше 36 часов . . .

Почтальон задержался у двери, когда он позвонил, и показался ему любопытным, потому что Джимми Болтон был внизу, одевался, было слышно, как спускают воду в туалете, а на подъездной дорожке не было припарковано второй машины, и кто–то крикнул ему, женский, чтобы он принес полотенце. Почтальон пытался поговорить с ним о футболе, но был отстранен.

Она могла бы воспользоваться его полотенцем. Она сделала это накануне днем, когда они вернулись домой после дождя. Он предположил, что дело в авторитете. То, что, как он верил, у него было, то, что он потерял. Трудно вспомнить, когда он в последний раз принимал инструкции. Вероятно, о его недавнем визите в Пекин и необходимом визите в министерство и экзаменационную комиссию, которая проверила его расходы и успехи агентов и сообщила ему области, где требуется дополнительная информация. Предполагалось, что он будет стоять до тех пор, пока все они не войдут и не займут свои места, и он знал, что не следует пользоваться своим стулом, пока ему не будет указано, что он может это сделать. Встать, когда они встали, в конце собрания, оставаться на месте, пока они не покинули комнату. Соглашаться со всем, что они сказали, – что было дерьмом. Он был заражен. Болезнь, порожденная тем, что он живет здесь, сам себе хозяин, нигде не преклоняющий колена.

Он поднялся наверх. Взял полотенце из шкафчика для проветривания на лестничной площадке и протянул ей в ванной. Должно быть, она захватила свою зубную щетку. На сиденье унитаза у нее лежали чистые брюки, готовые надеться, когда она высохнет, еще одна пара влажно висела на поручне душевой занавески. Она была обнажена, с нее капало, волосы растрепались по плечам, краска потекла. Он предположил, что именно это она хранила в своей сумке: радужные краски для волос, брюки и зубную щетку, а также фотографии, из-за которых офицера разведки могли вызвать домой, судить перед камерой, попросить сделать внятное признание на видео, а затем заснять. Она взяла полотенце, проигнорировав его, начала вытираться, затем, спохватившись, носком ботинка закрыла дверь.

Накануне вечером он начал составлять список агентов, забиравших его деньги, и тех, кого развлекала Мэри Лу, и оценивать ценность того, что ему передавали. Она вручила ему блокнот и сказала, чтобы он все записал по-английски. Он пошел варить кофе, а затем продолжил составлять списки.

Что-то вроде облегчения . . . Он сбросил шкуры: одна была одиночеством, другая - одиночеством, первая была страхом разоблачения, а третья была наказанием за разоблачение. Жил во лжи, успешно, но всегда оставался страх ошибки, которая положила бы конец хорошей жизни. Он боялся британских агентств меньше, чем тех, кто предположительно нанял его. А лояльность? Одевала ли его верность? Он жил обманом: верность была тем, что он притворялся.

Мог вспомнить, когда он в последний раз был в Министерстве, и он излучал искренность, и его нельзя было упрекнуть в том, что он не проявил лояльности. Вышел и направился в Западный парк, прошелся среди тщательно ухоженных кустарников, скрылся из виду и плюнул на компостированную почву. Он был шпионом, успешным шпионом, лелеял эго и культивировал его, и без него не смог бы выполнять свою работу. Он не уважал никого, кроме самого себя. Он думал, что у девушки наверху, расхаживающей босиком, будет мало преданности . . . Умрет ли Джимми Болтон за тех, кто в Министерстве? Он не стал бы. Die? Становится на колени перед отцом, прижимая к коленям ведро, полное горячего дезинфицирующего средства, и шланг, идущий от крана на стене, и свет, отражающийся от кафельной плитки под его коленями, и удивляется, насколько точен был прицел его отца. Для верности? Нет.

Он усердно работал. Сверился со своим ноутбуком в поисках закодированных записей дат и встреч . ... и не мог понять, в чем заключалась его ошибка – где он появился на их экранах, и что привело их в унылый приморский отель и дало им знания для просмотра записей закрытого телевидения отеля.

Она спустилась по лестнице. То же платье, те же ботинки, та же блузка, та же шаль. По ее чистым брюкам, почищенным зубам и намыленной коже он увидел, что у нее недавно выкрашенная коса с левой стороны ярко-оранжевого цвета. Она пошла на кухню, и он услышал, как наполняется чайник. Она не стала предлагать ему чай или кофе, просто налила себе кружку. Стояла над ним с дымящейся кружкой и смотрела на его работу, как мать-вертолетчица, проверяющая домашнее задание ребенка.

“Продолжайте, я еще не закончил”.

Он поднял на нее глаза и не смог прочесть ни интереса, ни сочувствия, ни чего-либо враждебного. Она была безразлична к нему, что ранило его чувство значимости. Он сказал: “Я использовал хорошую тактику, не был ни опрометчивым, ни импульсивным, и я раскрыт. Человек, который опознал меня, паук в сердце паутины? У нас в Китае есть паук-волк с ядовитым укусом. Первоклассный паук, живущий в первоклассной паутине, – был ли это тот человек, который опознал меня, первоклассного офицера?”

“ Не льсти себе, просто заурядный парень. Материал на девушку уже закончен?

Его Мэри Лу, которую он тренировал. Которую он спас и сформировал. Которого он почти любил – который был предан только Джимми Болтону.

Он был техником, человеком с точным и упорядоченным мышлением. Он работал над оптикой, ее калибровкой. Он отпросился на утро с фабрики, поехал в местный отель "Холидей Инн" и знал, чего хочет. На столе у окна с опущенными жалюзи лежал пакет с информацией и техническими деталями, который он передаст. Оплата будет произведена, когда он выйдет из комнаты. Наличными. Мэри Лу была там, чтобы выступить.

Он сказал, чего хочет от нее. Она отказала ему.

Умолял добиться своего, сделать так, как он хотел. И снова отказал.

Он был раздет, некрасив. Она - нет.

Он рассматривал ее как бонус, то, что он называл глазурью. В большинстве случаев она выполняла его просьбу, и иногда это было терпимо, а иногда даже забавно . ... не в тот день.

- Ради бога, Мэри Лу, в чем дело? - спросила я.

“ Ничего особенного . . .”

“Вот что я хочу сделать . . .”

- Но я не хочу.

Он почти зарычал от гнева. На мгновение она подумала, что он собирается дать ей пощечину или ударить кулаком. Обычно они занимались тем, что он называл “наездницей”, но по дороге в Holiday Inn она решила, что не будет заниматься этой позой, вообще не будет заниматься с ним никакой позой.

В полицейских досье, если бы они существовали в Макао, Гонконге или Бангкоке, она была бы описана как “девушка из публичного дома”. Она начала работать, когда ей было четырнадцать, и была на четыре года старше, когда голландец, находившийся в отпуске, заплатил за нее три ночи подряд, подкупил свое посольство, чтобы ей быстро оформили паспорт, и самолетом доставил ее обратно в Амстердам. Скучная, требовательная, и, к счастью, у нее случился сердечный приступ, и она улетела в Великобританию. Бордели были хорошим учебным пособием. Она была опытной, вызывала у мужчин чувство преданности, казалось, давала им власть над судьбой . . . Но теперь очарование исчезло. Было много мужчин из Бирмингема, которые навещали ее раз в две недели и говорили – возможно, серьезно – о том, чтобы поселить ее в роскошной квартире в Эджбастоне или Солихалле, платить ей за квартиру и давать деньги на расходы. Она отказалась от каждого из них, оставаясь любимицей в доме, получая умеренную зарплату и не забывая давать чаевые - и тут появился Джимми Болтон. Немного пьяный, немного серьезный, немного обаятельный.

Ради него она полетела. Спустилась по пожарной лестнице ранним утром, оставив клиентку храпеть в своей постели, и взяла только небольшую сумку, в которой хранились все ее пожитки. Жалко, что их немного. Джимми поселил ее в Ковентри, в приятной квартире, на приятной улице, с приятным видом, и более чем приятным было его заявление о намерениях. Клиенты туда не приходили. Она навещала Джимми Болтона и знала, что он шпион. Знала, что он был слугой Министерства государственной безопасности. Знала, что они могли бы лечь вместе в постель и веселиться, и развлекаться . ... и местный политик, живущий дальше на север, был в списке ее гостей, и преподаватель военного колледжа, и техник завода, чья компания производила первоклассные оптические прицелы для снайперских винтовок, – который слишком часто говорил о том, что бросил свою жену ради нее. И вот теперь появился этот мальчик. В борделях бывали случаи, когда отцы приводили с собой сыновей, обычно застенчивых, неизбежно нервных, в основном неумелых, и доплачивали ей, чтобы она нянчила их детей во время их “первого раза”, и чаевые всегда были щедрыми.

Ей не нравился никто из них, даже – ни в какой степени – Джимми Болтон. Но мальчик был другим. Так нежен с ней, так уважителен – немногие были такими. Так обожал ее и так боготворил.

- Ты собираешься это сделать или ведешь себя со мной, как девчонка из монастыря?

- Нет, я не собираюсь этого делать.

Мягкость и уважение были товаром, которого не хватало в жизни Мэри Лу. Она скажет ему, что их первая встреча была подстроена Джимми Болтоном, что теперь ей стыдно за обман. Они сбежали бы, были бы вместе, бы . . .

- Так что, черт возьми, мы собираемся делать?

Она весело сказала: “Только не сегодня, но на следующей неделе все будет хорошо, обещаю тебе”.

Лучше всего закончить счастливой ложью. Он начал одеваться. Не упомянул ни о жене, ни о детях. У нее была для него пачка денег, и игра в “пастушку” была всего лишь украшением, а пакет с бумагами, чертежами, оценками уже был у нее в сумке. Она была шлюхой и была влюблена в парня, которого целовала и обнимала, но который не предложил ей денег. Забавный старый мир с непредсказуемым будущим.

Тучи рассеялись. Дождь прекратился. Фрэнк устроила себе что-то вроде логова под низкими ветвями небольшой группы буков, где была защищена от ветра. Она замерзла и промокла, ничего не ела и не пила и не знала, куда ей пойти до того, как снова наступит темнота. Она сидела на корточках и думала, что спряталась. Ей была видна дорога, идущая вдоль реки, и мост, а также несколько подъездных путей. Она могла видеть жилые дома и огни патрульных машин . ... и где-то тикали часы, и промежуток доступного времени сокращался.

В квартире на верхнем этаже в Солфорде, принадлежащей Жилищной ассоциации, отец и мать Реувена Спаркса сидели за кухонным столом и ни один из них не притронулся к супу, который должен был стать их обедом.

- Они ведь пристрелят его, не так ли?

В среду за столом никогда не бывает хорошего настроения. Они всегда ходили на кладбище, всегда приносили цветы, становились на колени рядом с могилой и пальцами удаляли сорняки и разросшуюся траву.

“ Так и будет, милая. Как будто он бешеная собака.

- Если закон найдет его, он все равно что покойник.

- Мертв, как Исаак.

- А потом похоронили вместе, и это все, что у нас есть перед глазами.

“Я думаю, он убил бы меня за это, но я не знаю, за что еще – но он мог бы просто выслушать”.

Его жена, мать Реувена, взяла его за руку. “Мы всегда были рядом с ними, они огорчали нас обоих. Всегда были рядом с ними. Я сделаю это”.

“Сделай это, позвони в полицию, скажи им, что мы хотим подать апелляцию. ”Сдавайся, сынок.”Большего я сделать не могу".

“Я не собираюсь давать комментарии на ходу”, - сказал Джонас в свой телефон.

Он как раз собирался приступить к обеду, и, поскольку холодного мяса, оставшегося с выходных, не было, среда всегда была испытанием для Веры. Он также составлял график арестов, которые должны были быть произведены в течение следующих 48 часов. Возможно, он был еще и раздражительным, потому что график его выходных и его обещание означали, что его не будет рядом, чтобы засвидетельствовать этот момент.

“Прошлой ночью у нас здесь была чертовски сильная гроза. Звук был такой, словно обстреливали Багдад. Я не спал”.

Голос Люка, которого Джонас знал только как товарища Уилбура по рыбалке, человека, страдающего серьезными проблемами с горлом и звучащего так, словно каждое слово требовало неимоверных усилий.

- Благодарен за проявленный интерес, но я очень занят.

“ Конечно, боишься . ... не было никакого отдыха, разразился сильный шторм и ударила сильная молния. Это дало мне возможность подумать.

- Как я уже сказал, я очень занят.

“ Видишь ли, Джонас, для нас троих – меня, Уилбура и Ханны – ты следопыт. Вы идете туда, где мы не были, не из-за отсутствия попыток. Вы возвращаете им войну, сражаетесь на их территории – там, где они чувствуют боль. О чем я думал во время шторма, counter-strike и обо всем таком – и о надежде”.

- Извини, Люк, но на что я надеюсь прямо сейчас, так это на то, чтобы заняться обедом и завершить свои планы. Если у вас был сильный шторм и вы потеряли сон , то я приношу свои извинения и. . .”

Его прервали. “Они думают, что они в безопасности, их бойцы на передовой, думают, что они застрахованы от ареста, от наказания. Мы расследуем преступления, но знаем, что у нас нет ни малейшего шанса, что преступник когда-либо предстанет перед судом. Ты знаешь это лучше меня, Джонас. Бандиты, убившие Сашу Литвиненко, считают, что они могут издеваться над нашими системами, смеяться над нами, потому что этот обанкротившийся режим защищает их. Я надеюсь, Джонас, что география истории изменится, что автократы будут качаться на веревках, свисающих с фонарных столбов, что этих виновных ублюдков посадят в самолеты, туго закуют в наручники и они станут пешками в сделках по установлению Нового Мирового порядка . ... Мы вернули парня из Мексики, босса наркокартеля, который убил офицера УБН, сначала пытал его, а затем прикончил почти через сорок лет после преступления. Офицером была Кики Камарена, а преступником - Рафаэль Каро Кинтеро, который никогда бы не подумал, что настанет день, когда он останется один, глядя на стены камеры, на то, что хорошая жизнь ушла. Не заканчивают свою жизнь под градом пуль, а медленно дряхлеют за решеткой, упускают героизм, но получают унижение. Они этого не ожидают, им это не нравится . ... Вот почему я ценю то, что ты делаешь, Джонас, и да поможет тебе Бог”.

Он прижимал телефон к уху. Его мысли лихорадочно соображали. К бутербродам не притронулись, термос не был открыт, а плитка шоколада все еще была завернута. Он должен был разработать программу арестов, перейти к описанию совершенных преступлений и передать это королевскому обвинению. Им овладело некоторое оцепенение.

- С тобой там все в порядке, Джонас, ты в порядке?

Он сказал прямо, но грубо: “Прекрасно, но занят”.

Джонас вспомнил, что ему нравилось думать в терминах "последствий” и даже использовал слово “сопутствующие”, и убедил себя, что ”жертвы" неизбежны . ... пришлось предположить, что он был на стороне праведников. Он очень редко и только тогда, когда проводил отпуск в сельской местности, заходил воскресным утром в деревенскую церковь и слушал проповеди, которые обычно бубнили о любви к ближним. Когда-то викарий хвастался полосой орденских лент на своем стихаре и мог бы быть либо отставным падре, либо бойцом, который в конце жизни откликнулся на призвание. Спросила его у дверей церкви: “Можешь ли ты очертить круг того, что является оправданным насилием? Как тебе это удается?” И резкий ответ: “Будь проще, если бы я мог ответить на этот вопрос за тебя, но не могу. Сделай это сам”. Глаза были устремлены на него, как буравчики, как будто этот чудаковатый старик едва ли нуждался в глубокомысленном ответе. Не соответствовал бы шаблонному образу человека с окровавленными руками . ... должен был сделать это для себя и задумался.

- Ты замолчал из-за меня, Джонас.

- Довольно озабочен.

“ То есть велит мне проваливать. Я поговорю с Уилбуром и Ханной. Мы болеем за тебя, Джонас, и у нас есть кое-какие мысли, но они останутся при себе. Когда существо попадет в ловушку и окажется вне их досягаемости, мы были бы благодарны за сигнал. Мы понимаем, почему вы молчите и не делитесь информацией со своими агентствами, но позвоните нам, и мы гарантированно сможем принести пользу вашему делу ”.

- Благодарю вас.

Он положил трубку. Ему не хотелось говорить никому из этих ветеранов ЦРУ или викарию с медалями за службу, что он “всего лишь клерк, человек, необходимый для того, чтобы поезда ходили вовремя, просто выполняющий работу”, и не захотел бы упоминать гонг галантности. Должен был поверить в это, не так ли? Что то, что он сделал, было оправдано во имя высшего блага – или он был таким же, как они, люди с другой стороны. Он принялся за свой первый бутерброд с сыром, маринованным огурцом и тонкими ломтиками огурца и не был уверен, насколько далеко отклонился от рельсов. Насколько он был чист, насколько скрипел. Просто делал работу . ... и те, кто был на его стороне, и те, кто был на их стороне, были такими же, как он сам, и мораль имела тенденцию – его мнение – затуманивать действие.

OceanofPDF.com

12

Джонас раздраженно щелкнул пальцами. С ними был сержант.

Она была миниатюрной, ее униформа, возможно, была на размер больше, чем нужно, и стояла, расставив ноги, как будто это придавало ей доминирования, и приняла позу чайника, положив руки на бедра и расставив локти, и она бы устроила Кеву и Лерою свою версию беспорядков. Раздражение было вызвано тем, что они не смогли разделиться Красным морем и увидеть его сквозь дневное скопление машин. Они возвышались над ней, ее голова находилась на уровне пальцев на спусковых крючках их штурмовых винтовок, и их лица были бесстрастны. Похоже, это было то, что Эгги Бернс описала бы как “Дерьмовая выходка высшего сорта” . . . Сержант не заметил его, когда он подошел к краю тротуара, и ни один из полицейских не выказал никакого узнавания. Джонас оценил уровень критики, когда остановился, движение было плотным, и это был час пик. Он заколебался. На него это не похоже. В обычной ситуации он бы демонстративно помахал рукой перед лобовыми стеклами и сошел с тротуара, бросая им вызов сбить его с ног, раздавить. . . не в тот день. Казалось, ему не хотелось делать первый шаг, и он услышал ее.

“... и это прямая жалоба. Я понятия не имею, кто этот маленький человечек, у которого ты работаешь нянькой. Дело в том, что из-за ваших действий машина с заместителем генерального директора, являющаяся важной целью террора, остановилась. Вы здесь не дорожная полиция, чтобы нести дежурство на месте, и вы не светофор. Вы, на случай, если забыли, дежурите в этом месте, чтобы обеспечить защиту. Важно, чтобы человек в этой машине не был брошен на произвол судьбы, не остался уязвимым для любого недовольства. Не счастливый кролик . ... Это доходит до нас, на более высоком уровне, чем я, и идет по цепочке – я хочу, чтобы вы знали, что мне пришлось прервать ценные утренние занятия по кадровому разнообразию, чтобы исправить эту проблему, – и поэтому я хочу подчеркнуть, что подобные действия недопустимы . . . Кто он вообще такой? Что в нем такого особенного?”

Казалось, Джонас потерял уверенность в себе. Холодный вечер, дул резкий ветер. Он снова попытался сделать тот первый шаг, но потерпел неудачу. Ни малейшего перерыва в потоке машин, фургонов и больших красных автобусов, и дрожь пробежала по его плечам, а затем кто-то постучал по ним.

“Пойдем, старина, увидимся”.

Помощник прокурора схватил его за локоть, и Джонас почувствовал, что его толкает вперед. Его сопровождающий занял сторону поближе к визжащим колесам встречных машин , и молчаливые лица были карикатурой на гнев . ... Такого не было, когда Кев и Лерой делали это для него, водители были напуганы правом на их потенциальную огневую мощь, но это был всего лишь еще один гражданский: плохо сидящий костюм, верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук ослаблен, плащ расстегнут и развевается за спиной. Они добрались до кольцевой развязки, но пит-стоп был запрещен, и они рванули вперед.

Почти взрыв смеха. “Не слишком ли утомительна для тебя, Джонас, поездка на работу? Не думаешь о пенсии, о том, чтобы проводить больше времени в фургоне?”

“Нет”.

“ Вряд ли это любезно, Джонас. И, между прочим, ты снова приносишь огорчения. Меня волнует только то, когда жалобы попадают ко мне на стол. Ради всего святого, Джонас, мне пришлось потратить половину утра, потому что Джордж там, на пятом этаже, вопит, что полиция проявляет к тебе особое отношение, в то время как он съежился в своем полупуленепробиваемом лимузине, напуганный преследованием Аль-Каиды. Половина гребаного утра, и приходится сужать круг поисков, потому что ни одна из других смен охраны не знает, кто ты, черт возьми, такой. И это еще не все.

- Мне нужно успеть на поезд.

“ Тогда я пойду с тобой. Ты сядешь на поезд, и я поглажу тебя кнутом по спине.

“Время моей прогулки - это время моих размышлений”.

“Эгги Бернс рискует своей карьерой, продолжая объяснять: нехватка персонала, которая сейчас возглавляет ее список, слишком многие в отпусках и не могут выполнять необходимые обязательства, и я знаю, что она прикрывает вас. Она говорит, что “дела решатся сами собой” к утру субботы, и лучше бы она оказалась права. Я могу дать ей такую поблажку, но не более. И . . .”

“Становится однообразным”.

Они добрались до моста. Джонас понял правду. Если бы не помощь, которую он получил, он бы застрял на этом тротуаре, не имея необходимой силы воли, чтобы вырулить на проезжую часть. И понял также, что хороший друг, одинокий друг, отстоял свой угол.

“ И... ... вон там, на Фарфоровом столе, туземцы неугомонны. Кристофер говорит, что вам присылают меморандумы для анализа, сводки мониторинга радиовещания и газеты для оценки политики, а их запросы уходят в пустоту. Он сравнивает это с Черной дырой в солнечной системе. Вы состоите у них на зарплате, являетесь бременем для их бюджета. Они сталкиваются со стеной молчания, которая более уместна в Палермо ”.

“Я делаю все, что в моих силах”.

“Лучшее’, которого, черт возьми, недостаточно. А вот и девушка. Она, как мне описали, неприятная молодая женщина, с которой трудно сблизиться коллегам – а установление связей в настоящее время является приоритетной программой DDG, – которую направили работать с вами. С глаз долой, из сердца вон. За исключением того, что она исчезла за горизонтом, просто говорит своему линейному менеджеру, что ‘выполняет небольшую работу’ для Джонаса Меррика. Не такую уж маленькую. Похоже, она нашла способ проникнуть в раздел распределения ресурсов, заглянуть в раздел расходов на два аванса, без подробностей, без объяснений . ... Ты руководишь конкурирующей с нами организацией, Джонас?

Довольно неожиданно они оказались на самой высокой части моста. На реке не было ни барж, ни буксиров, и только пена от прилива разбивалась о контрфорсы, и там был тот участок поцарапанной металлической конструкции, где Фрэнк прижал ее к себе задом, а его рука напряглась из-за наручников, которые их связывали, и был тот момент. Хорошее воспоминание, он внезапно потерял терпение и сказал . . . Давай не будем валять дурака. Нам нужно немного достоинства, всегда самое лучшее. Ходи прямо, это лучший совет, который я могу дать, и не позволяй им видеть твой страх. Итак, давай. И ее невысказанный ответ, читающийся по безмолвию ее губ: Если бы ты не совал свой уродливый маленький нос куда не следует. Она перевернулась всем телом и увлекла его за собой. Останется с ним до конца его жизни.

Жестокая вода, ужасная, безжалостная.

- С тобой все в порядке, Джонас?

“Прекрасно, лучше не бывает”.

- И не шути со мной, Джонас.

- Не собираюсь.

“Я прикрываю вам спину, потому что чувствую себя обязанным. Не могу больше так делать. Большие батальоны выстраиваются против вас. ‘Слишком много проблем, слишком много беспокойства”. Не потому, что ты мне нравишься, нет. Потому что ты доставляешь удовольствие, и я верю в тебя. Но вера конечна. Ты мне обещаешь – что бы это ни было, все будет закончено к выходным?”

Он отодвинулся от края, от вида на воду, и быстро зашагал. Помощнику прокурора пришлось поторопиться, чтобы поймать его.

- И, Джонас, мне нужны гарантии, что ты не подвергнешь себя опасности.

“ Абсолютно нет. Отвали от меня, пожалуйста. Прояви немного терпения. Обещаю, я буду далек от действий и опасностей.

Остановившись у входной двери, Рувен Спаркс повернулся к ним, ухмыльнулся, затем надел шлем и опустил забрало.

Леонора была последней, кто обнял его. Он натянул кожаные перчатки, в руке у него была сумка. Это был важнейший момент в жизни Рувена Спаркса – силовика, криминального наемника, курьера по борьбе с наркотиками. Он спустился по лестнице, и все, кто жил в этом здании, собрались в коридоре. Последовал почти застенчивый шквал аплодисментов, а затем хор приглушенных пожеланий ему преуспевать, “ударить ублюдка” и быть осторожным. Мужчины хлопали его по плечу, а некоторые обнимали за плечи; девушки были более дерзкими. Иисус плакал, они, вероятно, осушили бы его до нитки, если бы его больше не было рядом. Череда девушек крепко обнимала его, и достаточно много целовали его, высовывая языки. Никогда такого не было в Солфорде, когда он крался прочь из квартиры и иногда пользовался пожарной лестницей, а обычно нырял и обходил здание со стороны двора, где стояли большие мусорные баки и где камера давным-давно была отключена. Он встретится с “партнерами”, и ему выдадут снаряжение, и над ним нависнет угроза, если он потерпит неудачу. Неудача сильно ударила по поместьям, откуда он родом, но здесь он не собирался терпеть неудачу. У некоторых девушек был привкус чеснока, у некоторых - того, что они курили, у некоторых - зубной пасты. Тристрам пожелал ему всего хорошего последним, пожав плечо. Он не знал, кто организовал все это, но урок, который молодой Рувим Спаркс усвоил на свободе и в тюремных блоках, заключался в том, что объяснения редко были необходимы.

Пронеслось несколько облаков, на улице завыл ветер, и свет померк. Он вышел на крыльцо и услышал, как за ним закрылась дверь. Он в последний раз подумал о девушках и их весе у себя в паху, спустился по ступенькам, и его осветил свет фар. Он был обычным парнем-байкером, и его сумка отправилась в корзину. Он потянул за цепочку, которая тянулась от пояса к карману джинсов, и вытащил ключ. В животе у него заурчало, что было обычным для него, когда он шел на работу. Дерьмовая еда там, где он был, но подается так, как будто он четырехзвездочный гость. Вегетарианская еда, блядь, в первый раз. Он вставил в щель телефон , который прилагался к велосипеду , – он отдал его Тристраму , и адрес был запрограммирован . ... Они считали его воином, борцом за дело пролетариата, что бы это ни было, черт возьми.

Он сидел верхом на велосипеде, а сумка лежала в корзине, и еще в корзине был пластиковый пакет от Tesco Express. Ключ был повернут, кнопка нажата, двигатель завелся, из выхлопной трубы выпустили пары, и он, покрутившись вокруг мусорных баков, вышел на улицу. Нужно было проехать через Город и переправиться через реку в Ламбет, затем в Уимблдон и далее в Рейнс-парк. Дом был описан, и он узнал бы его из-за фургона и предположения – высказанного скромно, – что к нему может быть хороший подъезд с параллельной дороги. По их словам, пара шла пешком по дороге и приняла меры предосторожности, которые им внушали: сменила верхнюю одежду, шапки и шарфы, очки. Они увидели кошку в окне. Поток света хлынул в сад за домом, видимый со стороны участка, и раздался голос объекта, причем не собаки, а кошки, выкрикивающей ответ . . . Леонора сказала ему, что кошку всегда нужно выпускать на ночь, и дверь будет открыта, или закрыта, но не заперта . . . У него было время провести разведку, выполнить работу. Час пути. И еще в телефоне был указан маршрут, который приведет его из Рейнс-парка обратно через реку и на восток - может быть, часа полтора, а то и дольше . . . и он был бы гребаным героем, и они вернулись бы на воду, и он подумал, что это была бы хорошая переправа. Ухмылялся из-под козырька.

Бык сказал: “Машина проехала по той улице. Мотоцикл исчез”.

“ Что примерно, не совсем, исчерпывает наш интерес. Майор нацарапал пометку в блокноте. Название операции, что она будет проведена этим вечером. Коротко, к делу.

Бык разговаривал по телефону. Воспользовался мобильным телефоном из корзины, все они были оплачены заранее. Подтвердил оповещение, не смог сообщить время прибытия, но, вероятно, около полуночи, и сказал, что должно быть на борту, и напомнил о холодильнике и пакетах со льдом. Она и парень, который занимался кодированием, собирались позже сходить в столовую: она проявила чувство юмора, попросив пельмени на выбор. Майор ходил обедать в офицерскую столовую, а не откровенничал ни с первым секретарем, ни с послом, ни с каким-либо другим ведомством. Они были из ГРУ и в этом не было необходимости. Позже они встретятся снова, устроятся в своем офисе и, вероятно, выпьют пива "Очаково", светлого пива и "легко на духу", и будут ждать.

- Вы уверены? - спросила она.

Майор пожал плечами. “ Это то, что нам дано. Почему мы не должны быть уверены?

Разговор, в котором нарастало раздражение, разыгрался на пристани для яхт на побережье Восточной Англии.

-Неужели эти идиоты не знают, который сейчас вечерний час?

“Я ожидаю, что они согласятся – и это то, о чем они просили”.

- Ну, черт возьми, они не могут этого получить.

“Я изменяю то, что сказал – "попросил", неправильно. ”Потребовал", правильно."

“У нас нет классной коробки, мы не можем купить классную коробку, не в это время, не здесь”.

“Там должен быть холодильник и пакеты со льдом”.

“Нелепо”.

“Если бы ты, Барри, хоть раз в своей гребаной жизни поработала хоть день, ты бы, возможно, поняла, что гребаный клиент всегда прав”.

- Что нам делать? - спросил я.

“Найди способ раздобыть классную коробку”.

-Какого размера, что в нем помещается?

- Может быть, твои яйца, если ты не начнешь думать.

Итак, команда приступила к выполнению своих задач. Один из них должен был оставаться на лодке, держать удочки и снасти на виду, потому что пристань была местом для любопытных. Один - сесть в машину, съездить в Кооператив и купить полдюжины больших упаковок замороженного горошка, по дешевке. Двое отправятся мародерствовать вдоль понтонов и, используя факелы, но осторожно, поднимутся на борт судна, на борту которого нет мигающего красного глаза датчика тревоги, и поищут прохладительную коробку . . . а если это не удастся, попробуйте приобрести всепогодный вещевой мешок с утепленными боковинами.

- Во сколько он придет? - спросил я.

“ Скорее всего, за полночь. Тогда мы уходим, не задерживаясь. Веселый денек после топи, макрели и окуня, и я не спрашиваю, зачем ему холодная коробка. Ни за что.

Они отправились на охоту, потому что клиент всегда был прав - и платил серьезные деньги, что делало важным выполнение пожеланий клиента. И вечер стал тихим, и тени осторожно двигались там, где свет был слабее всего, и легкий ветерок играл музыку в канатах такелажа, и корпуса хлопали по понтонам.

Один спросил: “Мы по уши увязли, Джерри? Не в себе?”

“Глубоко, Слим, где слишком глубоко, чтобы отступить”.

Человек, находящийся под давлением, жонглирующий делами, требующими его внимания, бригадный генерал опоздал в свой офис . ... вряд ли москвич, спешащий сквозь мокрый снег по улице Гризодубовой, понял бы, что за огромными окнами с матовым стеклом большинство столов оставлено на ночь. Это была старая привычка со времен СССР - оставлять свет горящим, чтобы благодарное население могло поверить, что ГРУ все еще усердно работает на защиту Родины. Та половина этажа, где располагалась территория Кирилла Смыслова, была пуста, за исключением его угла: его самого и его специалиста по программированию. Оба в курсе событий и встревожены.

Его начальник штаба находился сейчас в Вологде, его доставили туда на вертолете сил безопасности, он пытался разобраться в жалких ограниченных линиях оцепления и действиях поисковых групп и каждый час монотонно докладывал, что беглец не найден. Ей нужен был телефон. Население Вологды составляло 305 000 человек. В городе, известном изготовлением кружев и сливочного масла, должно было быть около 150 000 телефонов, а телефоны были в общественных местах, в барах и гостиницах и . . . ей нужен был телефон, всего один. Ей нужно было минутку поговорить по телефону, предполагая, что она знает, по какому номеру звонить. Сообщалось, что у нее не было ни денег, ни кредитной карты, поэтому ей нужно было связаться с оператором или украсть телефон. Если она найдет телефон, то миссия Pelmeniпровалится. Если она провалится, то и он провалится. Бригадир дважды встречался с англичанкой на конспиративной квартире в Москве, где проводился первоначальный допрос, и считал ее чопорной, вызывающей, руководствующейся в своих действиях не идеологией, а обожанием возлюбленного, старой девой, у которой не осталось времени на романтику, созревшей для того, чтобы выщипывать, эксплуатировать, и не исключительной – до сих пор . . . Также сообщение из лондонского посольства. Вечером ожидалась забастовка. Он задремал за своим столом в середине дня, а теперь существовал на кофе и сигаретах Sobranie Black . ... и понял, что его пересмотренная оценка статуса объекта в агентстве безопасности Великобритании была согласована с генералом президентской гвардии и могла обсуждаться в самом узком кругу, за длинным столом, а могла и нет. Он думал, что его карьера висит на волоске, и не мог позаботиться о ее безопасности . . . и по-прежнему никаких следов от нее.

На заправочной станции на кольцевой автодороге, ведущей на запад от Вологды, две машины стояли у заправочных станций, пока водители заходили внутрь, чтобы расплатиться. Ни одна из них не была заперта, и между ними мелькала темная фигура.

Одна машина, Lada Granta с завода АвтоВАЗ, была не заперта, в ней играло радио, а на пустом переднем пассажирском сиденье лежал телефон.

На экране телефона отображался неудачный день, отмеченный индексом MOEX Russia, входящим в список крупнейших компаний. . . поэтому пароль не нужен. Оно было живым.

Фрэнк начала пятиться от машины, держа телефон в руке.

Крик позади нее.

В полумраке ей было трудно разглядеть клавиатуру.

Еще крики, еще голоса.

Она ударила по клавишам, допустила ошибку, и ей пришлось удалить и попробовать снова, а крики раздавались все ближе.

Раздавался звонок по номеру. Номер, который я запомнил по каракулям Дэниса Монтгомери на внутренней стороне картонной папки. Чья-то рука схватила ее за плечо.

Отрывисто, записанное сообщение на русском. Посольство было закрыто. Часы работы: с 9 до 1, со 2 до 5. Пожалуйста, оставьте сообщение. В качестве альтернативы наберите добавочный номер, если он известен, и . ... Ее держала женщина, от нее пахло луком. Фрэнк могла бы раздавить ее, сбросить с ног ударом кулака, но рыдала, потому что сигнал автоответчика еще не прозвучал.

Приближались мужчины. Услышала связь, изо всех сил прижала трубку к лицу и выпалила.

“Я Фрэнк, был на Распутье. За начальника участка – все еще Люсинда? – Мне было шесть. Послушай меня. На этой неделе они убьют пятерых человек. Его зовут Джонас. . .”

Телефон вырвали у нее из рук. Теперь ее окружали трое мужчин. Увидела бы странную, пугающую фигуру – промокшую, брызжущую слюной, и, возможно, никто из них не захотел силой заставить ее подчиниться. И женщине вернули ее телефон.

Не знала, сколько из ее сообщения было записано или слышно. И теперь там кричали четыре русских голоса. Она боролась с ними, вонзала пальцы им в глаза, наносила мужчинам удары коленом с резким рывком. Пускала в ход зубы, когда к ней прижималось лицо. У них не хватило духу ввязываться в драку.

Она побежала, и темнота сомкнулась над ней. Услышала ругань за спиной. И услышал сирену, и увидел огни полицейской машины, сворачивающей на переднюю площадку гаража.

Она отшатнулась, и шипы поцарапали ее, а ежевика зацепилась за одежду, и она споткнулась о провалившуюся проволоку забора, упала на землю и заплакала.

Фрэнк сказал: “Сделал, что мог. Может быть, это и жалко, мистер Меррик. Я пытался”.

“Pero al traidor jamas.” Джонас не шевелил губами, его глаза оставались закрытыми, и слова были жалкой имитацией испанского языка. Тихо в его горле и громко в голове. Он почувствовал, но не увидел этого, что Вера бросила на него острый взгляд, но не могла пошевелиться, поскольку кошка устроилась у нее на коленях, а она чинила его жилет, заделывая дыру на спине, где он истерся от слишком длительного ношения.

У него в голове были две картинки со стены. Эмилиано Сапата, участник мексиканских революций, убит и поддержан для селфи своими предполагаемыми сторонниками. Это были его слова. Он простил бы других преступников, “но предателя - никогда”. И фотографию с пляжа . ... Когда в конце недели он приходил на работу и открывал дверь в свою каморку, его первой задачей было убрать все фотографии со стены.

Поскольку его глаза были плотно закрыты, он дал волю своему воображению. Вера не беспокоила ни его, ни кошку . . . Это был Желтый пляж. Это был мужчина средних лет, застывший в момент щелчка объектива, одетый в легкую ветровку и джинсы, а на голове у него была бейсбольная кепка, символизирующая преданность Rakuten Monkeys, бейсбольной команде острова. ... Джонас осмотрел его, раздел, затем препарировал.

Знакомая фигура. У него была маленькая собачка в качестве домашнего любимца, чуть больше, чем игрушка. Приходил на пляж каждый день поздно вечером, гулял и разговаривал, был известен своим дружелюбием и умением завязывать разговор, казалось, он успокаивал людей, а затем выслушивал их истории. Гражданин Тайваня, но получал доллары от Центральной военной комиссии в Пекине. Пляж, вдоль которого шпион прогуливался каждый день в дождь или солнечную погоду, не был бы предпочтительным местом для высадки морского десанта, но был возможен. Другие, похожие на этого человека и получившие такое же вознаграждение, были размещены на каждом из пляжей, обозначенных Красным или Желтым. Репортеры из судов острова писали, что даже офицеры службы безопасности президента брали наличные с материка, чтобы оплатить отдых в Сингапуре и Маниле. Каждый раз, когда видный офицер подвергался аресту, обвинению, а затем приговору за шпионаж, эффективность возможного сопротивления Тайваня вторжению снижалась . . Если бы он принимал подарки, передача конвертов была бы заснята на видео. Шантажом теперь была гарантирована его лояльность. Было невозможно построить здесь новый пулеметный бункер без того, чтобы он не сообщил о его конкретном местоположении. Форма шпионажа, которой занимался этот одинокий человек, теперь считалась "войной в серой зоне" – червяк, питающийся сердцевиной яблока. И после . ... он надеялся быть вознагражденным, рассчитывал на хорошую жизнь, на новые подарки и деньги и считал то, что он делал, стоящим того. Пришлось поверить в это, потому что он знал, что спасения от предательства нет, и пошел по беговой дорожке. А когда темнело и он уже ничего не мог видеть, он шел домой и после ужина играл со своими внуками, о которых они с женой заботились, пока их мать работала. В нем не было ничего примечательного, он был одним из многих.

Его глаза открылись.

- Где ты был? - спросил я.

Он смущенно улыбнулся. - Довольно далеко.

- Мы идем туда, ты, я, караван и Олаф? - спросил я.

- Я так не думаю.

“ Это работает, Джонас? Ты не обязан мне говорить. Я представляю угрозу для безопасности? Где-нибудь неприятном, потому что я готов поклясться, что несколько минут назад ты чуть не плюнул, как будто что-то или кто-то вызывал у тебя отвращение.

“Это пляж дальше, чем далеко отсюда, и мои ограниченные усилия направлены на то, чтобы сохранить его в безопасности”.

- А ты сможешь?

“ Наверное, нет, но я должен попытаться. Я думаю, что ранний сон сегодня вечером, завтра может быть немного напряженным – и, с другой стороны, подготовка к нашей поездке ”.

– Просто хочу покончить с этим – хотелось бы, чтобы ты просто позволил мне это вынести, - а потом я займусь напитками.

Чувствовал себя таким усталым, ему хотелось в постель, нужно было выспаться, прояснить голову, и он чувствовал себя скованным этим бременем.

“Это будет новая жизнь, не так ли? Довольно хорошо оплачиваемая новая жизнь. Я буду не в вашей лиге, но я ожидаю, что меня будут превозносить, что ко мне будут относиться с уважением. Возможно, это лучшее, что могло случиться со мной, - трахаться с этой женщиной.

Развалившись на диване, а Хен на стуле с прямой спинкой напротив него, не сводя с него глаз, Джимми Болтон что-то писал в разлинованном блокноте, копируя информацию со своего ноутбука. Хен размышляла о том, что она узнала в каморке Джонаса Меррика. “Поначалу перебежчик воображает себя центром вселенной, и мы позволяем ему это, пока это уместно, но когда мы приступаем к работе, мы выбиваем это из него. Никаких сантиментов, и это неприятный процесс, но он приносит результаты, а результаты приравниваются к важности ”.

“ Я не возьму с собой много одежды. Ваши люди захотят освежить мой гардероб, прежде чем отправить меня на лекцию. У меня, конечно, припрятаны кое-какие сбережения, но это – без обид – не твое дело. Я рассчитываю жить хорошо”.

Все это предсказал Джонас Меррик. “Все они думают, что вот-вот упадут в землю молока и меда. Они не знают, что и к лучшему, о подкомитете, который должен санкционировать расходы. Это будет шагом вперед по сравнению с благотворительным магазином за новым костюмом, но не большим шагом ”.

“Не хочу показаться кислым, но я ожидал, что к этому моменту сюда уже прибудет делегация высокопоставленных лиц из вашей организации. Или, по крайней мере, приедет машина, чтобы отвезти меня в безопасное место и назначить там встречу. Когда я получу красную дорожку?”

Босс сказал ей тихим, почти робким голосом: “Они воображают, что у них статус знаменитости, ошибка, и болезненная, но, с другой стороны, менее болезненная, чем быть приведенным в исполнение. Они не знакомятся с важными людьми, только с клерками - только с теми, благодаря кому поезда ходят вовремя. Они будут ожидать, что их поблагодарят, что мы с радостью вручим им подарки: этого не произойдет ”.

Обычно, стоя в дальнем конце кабинки, она слушала, как Джонас Меррик завтракает, ест сэндвич, чистит яблоко, хрустит шоколадом, пьет из стаканчика на фляжке. Она считала себя благословенной . ... К Столу с Посудой были прикреплены еще двое стажеров, и Хен подумала, что, если бы они знали, обоих вырвало бы от зависти, потому что под опекой Джонаса ей позволили свободно бегать, – но они не знали и не хотели. Она вспомнила все, что он сказал.

Джимми Болтон продолжал ныть. “Я буду скучать по этому месту. Здесь обычные люди, но они знают свое место и подпрыгивают, когда перед ними мелькает банкнота. Никого интересного, никого, кто где-то был, что-то делал, но это было удобно. Мне интересно, когда вы передадите меня своим экспертам? Офицеры выше по цепочке?”

Джонас сказал ей, никогда не поворачиваясь к ней лицом и не теряя концентрации на том, что ел: “Они ожидают, что их будут любить, и это станет тяжелым ударом, когда они поймут, что у них нет друзей. Они - товар одноразового использования. До них никому нет дела. К ним относятся с элементарной вежливостью, но не более того, и отрезают, как только будет решено, что они высохли, все забирают. Не живут долго - облегчение, слишком много пьют и вскоре обнаруживают, что контактный номер “недоступен”. Отчаявшись от одиночества, они заканчивают ”. Тогда ей показалось, что в его голосе послышалось подобие смешка.

“Не хочу вас обидеть, но Министерство – мои люди – они не оценивают британские агентства. Думайте, что вы ленивы, самодовольны и замкнуты на прошлом, на всей этой фальшивой истории империи. Что ж, я стою недешево, как твои люди скоро узнают. Будь хорошей девочкой, приготовь кофе. Я буду скучать по Мэри Лу – чертовски хорошему траху, если ты знаешь, что это такое ”.

Джонас сказал Курице: “Они будут льстить тебе и оскорблять, как вода с утиной спины. Мы их не любим и не злимся на них. Мы к ним равнодушны, и когда мы с ними заканчиваем, они отправляются в мусорное ведро и забываются. Перед финальным занавесом мы их используем ”.

Она приготовит кофе и, возможно, омлет и разделит это с ним.

Джонас также сказал: “Никогда не забывай, что мы находимся далеко в тылу. В безопасности, не подвергаемся опасности, но активы есть. Ублажай его”. Хен ничего не забудет. “У них такой уровень стресса, который мы не можем себе представить – об этом не следует забывать только потому, что мы, нас самих, вне опасности”.

Она разговаривала сама с собой, и ее голос отражался от стен, теперь ободранных, и открытого шкафа, теперь пустого, и комода с выдвинутыми ящиками, из которого все было убрано. Меньше чем за 48 часов до того, как ее жизнь изменилась, и ее представление о любви появилось на горизонте.

Мэри Лу сказала, спокойная, собранная и чувствующая свою свободу: “Неплохо для маленькой девочки из борделя. Продали в детстве, когда я только начинала обретать форму женщины. И моим людям могли заплатить наличными, или могли погасить долг, или, возможно, даже обменяли машину на меня. Двое мужчин берут меня за запястья, и мои родители слегка пригибаются к плечам, и два моих брата плачут в углу. Их увозят в фургоне и заставляют работать. Крупный мужчина с животом, похожим на бочку, жалующийся, сколько с него взяли за меня, ребенка, родившегося в первый раз. Причиняет мне боль. Учится не плакать. Узнав, что чаевые были бы больше, если бы мне это нравилось. И женщины постарше учили меня тому, что мне нужно было знать. Не сильно изменилось, когда Джимми появился на сцене, но я встретил клиента лучшего типа, менее грубого. Приходится слушать, как они говорят о своих женах. Но все еще на поводке; не сейчас. Не думал, что девушка из борделя может когда–нибудь по-настоящему сбежать - но я могу. Из-за него. Хочу снова быть невинной и простой, и чтобы на столе не оставалось денег до того, как будет расстегнута первая пуговица . . .”

Он был лучшим специалистом.

Его никогда не спрашивали, хочет ли он этот титул. Кью лежал на своей кровати. Наполовину раздетый, его сброшенная одежда была свалена в кучу на полу. Он вытащил свой рюкзак из-под кровати. На дне его был спрятан медведь, медведь, который был с ним с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Когда он был ребенком, они с медведем были неразлучны. Когда он приходил к Иисусу, медведь оставался у него под подушкой, и он всегда сам заправлял свою постель, чтобы уборщики ее не нашли. Он взял его с собой, когда пришел в спальню. Он казался печальным маленьким медвежонком, побитым молью и потрепанным, с потрепанными ушами. Медведь лежал рядом с ним на подушке, когда он открыл коробку и повесил кулон ему на шею. Ранее тем вечером он немного отстрочил старый сухой хлопок, скреплявший медведя, просто проделал маленькую дырочку. В него он вставил три карты памяти, все загруженные. У него не очень хорошо получилось сшить медведя обратно, но он решил, что этого достаточно.

Он не хотел, чтобы его оценивали как “умного” или “выдающегося”. Хотел быть обычным, за исключением того, что он был бы с Мэри Лу . ... Шел бы рядом с ней, выпрямившись, хотел бы, чтобы его видели с ней. В "Иисусе" жила девушка, своего рода помешанная на учебе, ей было всего семнадцать, и она училась на втором курсе, а у ворот на Терл-стрит околачивался ее отец, первый родитель вертолета. Девочка исчезла, и отец был в отчаянии. В конце концов ее заметили занимающейся садоводством на муниципальных клумбах рядом с Коули-роуд. Ее считали “гением”, и она решила сажать цветы и выпалывать сорняки.

Кью надеялся, что медведь и подарки укрепят ее любовь к нему . ... Навернулись слезы, сначала медленно, потом быстрее и более судорожно. Новое слово боролось за его внимание, не теплое и нежное, а пугающее слово, которое они заползли в его голову. Казалось, оно гремит у него в ушах . . . Он потянулся к телефону и набрал слово. Предатель. Поисковая система предложила множество ссылок, и Кью, прокрутив их, остановился на цитате из Цицерона. Не знал почему. Нация может пережить своих дураков и даже амбициозных людей. Но она не может пережить измену изнутри. Враг у ворот менее грозен, поскольку он известен и открыто несет свое знамя. Но предатель свободно перемещается среди тех, кто находится за воротами. Он разлагает душу нации . . . предатель - это чума. Прочитал это дважды, затем швырнул свой телефон через всю комнату и услышал, как он разбился о стену. Обнял своего медведя и еще немного поплакал . ... Он думал, что заполучил ее, Мэри Лу, и этого было достаточно; избежал бы тирании, когда другие решали, кто он, что он собой представляет, где ему можно найти работу. Хотел освободиться от них.

- Сдавайся, сынок, - взмолился он.

“Мы с ума сходим от беспокойства, любимая. Поступай правильно”, - добавила она.

- Лучше всего, если ты сделаешь это, и сейчас.

“ Пока не стало еще больше боли и горя. Ради тебя, ради нас и ради Айзека. Пожалуйста.

“Мы умоляем тебя, сынок, сдайся”.

Парень за камерой сказал: “Это очень хорошо, очень искренне. Отлично, спасибо”.

Чего родителям Реувена Спаркса не сказали, когда он шмыгал носом, а она промокала глаза салфеткой, так это того, что они лишь мельком фигурируют в полицейском обращении, только их голоса, в то время как экран будет заполнен последним снимком, на котором Реувен, находящийся в заключении, скрывается от правосудия.

Когда их вывели из импровизированной студии в полицейском участке Стретфорда, инспектор сказал сержанту: “Очень хорошо. Это выманит ублюдка вон.

Прошло много лет с тех пор, как Рувим Спаркс в последний раз совершал кражу со взломом. Ему было двенадцать лет, когда Айзек начал брать его со взломом, и эта работа требовала тех же процедур. Забирая Рувима, Исаак пошел на уступку, отправившись туда раньше вечером, а не ранним утром. Любил повторять, что для Рувима было бы неправильно спать в классе: это была их общая шутка, потому что Исаак постоянно уклонялся от занятий, чаще, чем Рувим. Айзек всегда говорил, что лучшее образование, которое он получил, было в школе для малолетних преступников, где он научился читать, что было необходимо для изучения обвинительного заключения и понимания мелкого шрифта Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам. Старший брат показал ему, как подойти к целевому дому, и лучшая награда была за то, что он шел по аллеям двухквартирных домов. Не по террасам, где шанс стащить что-нибудь стоящее был невелик. Не те большие притоны в Чешире, где были сигнализации, собаки и сейфы. Двухквартирные дома с тремя спальнями были местом, где можно было хорошо поживиться, и к ним следовало подходить с тыла.

Из кустов Рувим мог видеть сквозь прозрачное стекло верхнюю половину задней двери, которая вела на кухню. Вошла женщина, наполнила чайник и пошла к буфету за кружками. Он не думал, что ожидание будет долгим.

Убил бы за пидораса . ... у него за поясом был нож, лезвие завернуто в пузырчатую пленку, из заднего кармана свисал пластиковый пакет "Теско Экспресс". Он знал, что достаточно большой, потому что надел его себе на голову, всего на мгновение. Мотоцикл стоял на автостоянке, в дальнем конце дороги, в тени, и он думал, что сделал все, что сказал бы ему Айзек. Он прошел через боковой проход, пересек сад за домом жертвы и ощупью добрался до общего забора. В доме было уже темно, но наверху работал телевизор. Лучше и быть не могло: старики, рано ложившиеся спать, ничего не слышали, потому что телевизор работал громко. Удача . ... перелез через забор и спрыгнул в сад цели.

Он подождал. Начался дождь. Это был аккуратный сад, за которым ухаживали, с кустами со всех сторон и кучей гниющих травяных обрезков в одном углу. Рувим мог бы научиться садоводству, тому, что у Юных Правонарушителей называлось “садоводством”, но это казалось ему ерундой. Он не знал названий ни одного из кустов, но они давали хорошее укрытие.

Свет на кухне погас. Он потрогал нож, висевший у него на поясе, и осторожно двинулся вперед сквозь кусты. Он считал дождь неудачным. Он гордился собой за то, что сообразил, что если пойдет дождь, то цель не выйдет наружу, а постоит на ступеньке, покашляет, сплюнет и, возможно, выкурит сигарету, выпустит кошку и будет болтаться поблизости, пока та не будет готова вернуться.

На кухне снова зажегся свет, и женщина вернулась на кухню, к окну, и он услышал, как в канализации льется вода. Он мог бы, когда все это закончится, купить такой же двухквартирный дом для своих мамы и папы в Экклсе, или в Суинтоне из Ирлама, или в Солфорде, но все равно достаточно близко к кладбищу, купить его за триста тысяч, и . ... Свет на кухне все еще горел, но женщина вышла из комнаты. Наверху зажегся свет, и Рувим подумал, что женщина готовится ко сну – и скоро ее ждет гребаный шок.

Задняя дверь открылась, и Рувим узнал свою цель. Неплохое сходство с фотографией. В галстуке и чертовски толстом для зимы пиджаке. Ничтожный маленький попрошайка. Правильно ли они поняли? Все эти усилия ради него?

Он заметил мимолетное пятно, когда какая-то фигура появилась из-за лодыжек цели и направилась к кустам.

Мужчина стоял в дверях . ... при галстуке, в пиджаке, но в домашних тапочках. Рувим подумал о том, что было сделано. Его вытаскивают. Головорезы, приезжающие из России. Путешествие через море. Нож и трубка, и его забирают обратно. Велосипед в сарае. Его ночь с этими гребаными накачанными психами. И все это . . за голову этого парня?

Он думал, что сможет сделать два-три шага вперед через кусты, а затем бросится в паническое бегство. Он взялся за рукоятку ножа и снял пузырчатую пленку с лезвия.

Парень не собирался слоняться без дела с открытой дверью и мокрыми тапочками. Он доберется до задней двери за дюжину шагов. Парень был бы в состоянии шока. Хватаю его за волосы, приставляю лезвие к его горлу, немного пилим, немного рубим, немного дергаем, и выхватываю пакет из его заднего кармана. Ты наблюдаешь за мной, Айзек? Надеюсь, ты, блядь, наблюдаешь за мной – большим парнем, Айзек. Полминуты? Меньше. Перелезаю через забор, возвращаюсь туда, где стоял велосипед, расстегиваю застежку и открываю корзину, и. . .

Два шага вперед, не глядя, куда идет, но наблюдая за фигурой в открытой кухонной двери, и что-то ухватило его за лодыжку, и он наклонился, чтобы освободиться, и . ... и боль пронзила его руку. В тыльную сторону его ладони были воткнуты шампуры, как будто их только что достали из огня. Он потряс рукой и почувствовал, как с нее свисает тяжесть, затем опустил и увидел под собой два вспыхнувших кольца света, каждое размером с ноготь, и ударил по ним ногой.

Боль усилилась, теперь тяжесть легла на голень. Он услышал слабое рычание и понял, что зверь схватил его, кусая острыми зубами и раздирая большими когтями, и использовал свои задние лапы, чтобы разрубить его. Он задыхался . ... у него все еще болела рука и ныла нога, а брюки были порваны. Рувим хотел позвать, заорать на мужчину, чтобы тот убрал от него это гребаное существо, но звуки застряли у него в горле. Он почувствовал, как кровь потекла по его руке и вниз по ноге. Животное ослабило хватку, отпустило его.

Рувим едва мог стоять. Все еще сжимая в руке нож, он повернулся и направился к задней ограде. Подумал, что может упасть в обморок. Перелезая через забор, Рувим оглянулся. Мужчина вошел внутрь, оставив дверь открытой. Огромный кот вошел в кухню, подняв хвост, как боевой флаг, и дверь за ним закрылась.

Просто гребаный кот . . . он перелезал через забор, упал и подумал, что может потерять сознание. Боялись, что он упадет в обморок, и эти мерзавцы набросятся на него с палками в руках, и, вероятно, с ними будет немецкая овчарка . . . Он был крупным мужчиной, который открыл рот и выстрелил словами. Это был Рувен Спаркс, и его стоило снять с тюремного фургона. Крикнул Это я! когда Ксавье Говьер не захотел шевелиться, его вытащили из фургона и подтолкнули к колесам для побега. В тот вечер он возвращался в тюремный блок, и слухи сначала просачивались, а потом превращались в гребаный поток: “Его прикончила кошка, он сбежал, потому что его прикончила кошка”. Он ковылял через соседский сад. Наверху все еще работал телевизор, но дом был погружен в темноту. Он увидел маленькие круглые огоньки на расстоянии дюйма друг от друга и, казалось, снова услышал тот низкий гул . ... никогда не видел такой большой и злобной кошки.

Ему хотелось лечь, рухнуть без сил. Возвращаясь на парковку, он оперся на гейтса и оперся о фонарные столбы. И нож был неиспользован, и пластиковый пакет все еще лежал у него в заднем кармане. “Бьюсь об заклад, та боль, которую я испытал, Айзек, была сильнее, чем когда они застрелили тебя”.

- Что тебя задержало, Джонас?

- На самом деле не знаю.

“ Просто поинтересовалась. Это не государственная тайна? Она усмехнулась.

“ Извините, нет, мне это знать не обязательно. Это был Олаф.

- Чем он занимался? - спросил я.

Джонас начал раздеваться. Пиджак и брюки на вешалке. Рубашка и галстук на спинке стула. “ Не совсем уверен. Снова идет дождь. Такой приятный вечер, а потом все началось снова, как только Олаф вышел. Он пробежал по саду и исчез. Я оставила дверь открытой, вошла внутрь. Услышала небольшую возню. Я думаю, Олаф с кем-то поругался, но вышел победителем”.

“У новых людей через три дома, за Дербиширзом, есть кошка, которая любит бродить. Уже разбираюсь в мелочах”.

- Думаю, Вера, нам лучше немного помолчать.

-Чтоэтозначит?

- Я думаю, злоумышленнику был нанесен ущерб.

-Объяснить?

Он натягивал пижамные штаны и затягивал шнурок, куртка уже была на нем.

“Кровь на когтях Олафа”.

“Он может быть немного хулиганом”.

“Я не рассчитываю оплатить ветеринарные сборы этих людей, если их кошка пострадала. Я думаю, Закон о государственной тайне распространяется на экспертизу когтей Олафа и немного на его челюсти. Это может составить солидный гонорар ”.

- Полагаю, это обнадеживает, что он может сам о себе позаботиться, - сказала Вера.

Они оба рассмеялись. Он выключил свет. ... Он слышал, как жертва стычки перелезала через задний забор .  Джонас подумал, что, как и он сам, Олаф не привечал посетителей . . .

Он надеялся хорошо выспаться. Ему предстоял важный день, возможно, самый важный за тридцать с чем-то лет Службы - и так мало кто знал об этом. Он поцеловал Веру в щеку, пожелал ей спокойной ночи, повернулся на бок и закрыл глаза. Через пару минут кот устроился между ними, громко мурлыкая.

OceanofPDF.com

13

Он не уловил связи: у Джонаса не должно было быть причин.

Многое было у него на уме. Вера провожала его от входной двери, и состоялся торопливый обмен мнениями о машине – масле, шинах, топливе – и о том, чтобы подготовить ее к следующему дню, отбуксировать фургон, и она сделает это после того, как съездит в Галерею, отработав свою смену на полдня. Теперь его мысли были заняты вопросами графика: сроки арестов, перемещение шпиона, сложный инструктаж его начальства, беседы с теми, кто находится за океаном.

Он шел быстрым шагом. Дорога была необычно оживленной. . . и образовалась пробка.

На дальней стороне был байкер. Джонас заметил его, когда тот небрежно помахал Вере, прежде чем выйти на тротуар. Верхом на велосипеде, в шлеме с опущенным забралом. Двигатель работает на холостом ходу. Не байкерская экипировка, а обычные легкие брюки, одна штанина разорвана в клочья между лодыжкой и коленом и в пятнах. Затем мимо проехал грузовик с плоской платформой, нагруженный строительными лесами, и ему стало видно байкера. Он почти не отставал от Джонаса. Тротуар был оживлен, когда матери отказались от школьной пробежки в пользу того, чтобы выгнать детей с заднего сиденья и заставить их пройти остаток пути пешком . . . Джонасу было трудно сосредоточиться. Его телефон дважды зазвонил. Заместитель болтал об обещаниях, гарантиях, а Хен только хотел сказать ему, что ночью не произошло ничего примечательного, кроме этого . ... Он повесил трубку.

Входит на станцию, прикладывает сезонный билет к считывающему устройству и поднимается по лестнице на платформу.

Несколько ожидающих пассажиров знали друг друга и обменивались приветствиями с таким энтузиазмом, словно они не виделись целый год, а не только со вчерашнего утра. Джонас никогда не разговаривал ни с кем из своих попутчиков – не знал бы, что некоторых постоянных клиентов здесь нет, возможно, они были в отпуске, возможно, вышли на пенсию, возможно, умерли. Он не занимался проблемой "других людей”. Интересовался ими только тогда, когда они были анонимными, частью большого общества, которое вращалось вокруг него – и за защиту которого ему платили, не слишком щедро. Он не хотел никакой другой работы и понимал, что испытывает терпение своих работодателей, и лучше понимал, что способ, которым он удерживает себя на работе, в этом поезде пять дней в неделю, заключается в достижении результатов. “Результатов”, которые он им дал, принятых неохотно, было достаточно. Он боялся неудачи. Они вышвырнут его вон, если, когда, он потерпит неудачу.

Пятый этаж уже пробовал это упражнение пять лет назад. В атриуме должно было состояться небольшое собрание, большой запас просекко, бережно распределенные миски с арахисом и чипсами, символическая речь заместителя Генерального директора на тему долгой службы и лояльности. Брошенный ваучер Джона Льюиса стоимостью 50 фунтов стерлингов . ... Речь такого рода, как сказала ему Вера впоследствии, включала в себя строку из 19-го сонета Джона Мильтона: Служат и те, кто только стоит и ждет. Такой "чертовски покровительственный”, - искрометно заметила Вера. Он покинул Темз-Хаус раньше назначенного часа, сел на скамейку в тени Вестминстерского дворца и обнаружил рядом с собой дрожащего юношу. Как и любой другой тупой, упрямый и матерящийся человек, каким был Джонас Меррик в вечер своей нежеланной отставки, он обнаружил, что сидит рядом с перепуганным террористом-смертником Уинстоном Ганном. Джонас был настолько туп, упрям и проклят, что не позвал Кастера и кавалерию, а сделал это сам: разоружил мальчика, сдал его полиции, пропустил собственную прощальную вечеринку, увидел, что его карточка безопасности порвана, и отправился домой. В четыре часа утра водитель привез помощника прокурора в Рейнс-парк: они хотели вернуть его, получить новое удостоверение личности, бессрочную работу. Но он испытал их терпение. Знал это, не сдавался, нуждался в победе, не пережил бы поражения.

Он сидел в поезде, закрыв глаза, держа на коленях портфель, прикованный цепью к запястью. И мечтал о том, как это будет – победа, а не поражение, – и о том, чтобы выиграть больше времени до следующей возможности, которая у них может появиться, чтобы продвинуть его дальше.

Ублюдочная ночь. Самая ужасная ночь в жизни Рувена Спаркса.

Боль во всем теле и усиливающаяся пульсация. Предположили, что он отравлен. Плоть была вырвана из его руки и ноги, и ошметки свисали свободно. Чертовски сильное существо; надо было убить его ножом. Что бы сделал Айзек. Пульсирующая боль заставила его ногу дернуться и, казалось, обожгла ее. Он провел ночь на церковном кладбище , но не смог уснуть среди камней . . .

Нашел наружный кран, сполоснул ногу, и ее защипало, когда вода попала в борозды, оставленные кошачьими когтями. К утру раны на его руке и ноге не затянулись. Он облажался. Айзек отвернулся бы, пробормотал что-то себе под нос, а затем ушел. Мама и папа съежились бы. “Что, сынок, чертов кот... . . ?” Вся площадка была бы на ногах и глумилась бы над ним, как будто он был чертовым вратарем команды гостей, смеялась. А боль продолжала нарастать.

День выдался еще хуже.

Он бы сделал это здесь, на улице, при дневном свете. Подготовился. Нашел место, где можно было слоняться без дела и ждать на улице, не очень хорошее, но лучшее, на что он был способен. Трудно ходить, невозможно перенести вес тела на поврежденную ногу, удерживая велосипед в вертикальном положении и снимая его с подножки; и боль от кисти поднялась вверх по руке и к плечу, затем вернулась обратно, продолжая это делать. Он испытал боль и потерпел неудачу. Сделал бы это там, на улице – пришлось.

Убежать бы не смог, нужно было бы подобраться поближе на велосипеде, а затем броситься на него. Чертовски рискованный выбор и чертовски ограниченное количество альтернатив.

За исключением. . улицы, полной людей. Рабочие, домохозяйки, секретарши и медсестры, деловые женщины, бизнесмены, школьники - все это было на тротуаре, и цель выходила из своей парадной двери, проезжала мимо своего фургона на подъездной аллее и своей машины у обочины и была среди них. В руке у него был нож, и он собирался снять пузырчатую пленку, затем ему нужно было подъехать на велосипеде достаточно близко. Он не смог бы побежать за ним из-за боли в ноге.

За исключением . . . не смог подъехать близко на велосипеде, потому что улица была забита машинами, все ехали в одну сторону и пользовались обеими полосами . ... а потом потеряла его из виду. В шляпе, плаще и с портфелем. Начищенные коричневые туфли. Потеряла его из виду из-за гребаного грузовика для строительных лесов. Он не мог гнаться за ним на велосипеде, потому что ему пришлось бы разбрасывать людей с тротуара, пробегать сквозь них и переступать через них. Не смог проехать мимо грузовика, который теперь остановился посреди окровавленной дороги, и банда парней начала сдирать опоры с кузова: в банде были большие парни, и Рувим не стал бы держать пари, что они – тяжелые, мускулистые и с причудливыми татуировками – отступят, когда он пройдет через них, размахивая ножом. Не мог крикнуть: Ради всего святого, я Рувим Спаркс, которому удалось выбраться из тюремного фургона, и цена этого - проткнуть этого старого нищего. Не знаю, кто он, не знаю, почему к нему приходит горе. Таков контракт. Так что не могли бы вы, пожалуйста, дать мне возможность обогнать его, а затем, если вы не возражаете, отпилить его гребаную голову – или уши, если вам так больше нравится, – затем расчистить дорогу, чтобы я мог убрать голову и уши в корзину и убраться восвояси.

За исключением того, что ... ... он ничего не сделал. К этому моменту шляпа мелькала лишь мельком, движение было беспокойным, а марш по тротуару - ровным. Ничего не сделал, потому что он ничего не мог бы сделать.

Он не закричал. Хотел. Хотел упасть на кузов мотоцикла и вцепиться в него так крепко, чтобы боль ослабла. Нужно было заглушить боль криком, который застрял у него в горле. Он мог видеть фургон, припаркованный возле дома.

Чего они хотели? Хотели голову или уши; больше всего они хотели, чтобы парень умер. Если бы они тогда были разборчивее, у них не было бы трубки, и они сделали бы то, что они назвали переключателем наклона, и набили бы ее по всей длине взрывчаткой – ее хватило бы ему и его товарищам на год в любой войне за территорию в Солфорде, просто разбрасывая ее, как будто недостатка не было, – и это было бы не для них. Он думал , что трубка справится со своей задачей – надеялся что трубка справится со своей задачей . ... И боль накатывала волнами, и пульсация была барабанным боем, и его нога горела, и он решил, что это гребаное животное хорошенько его отравило. Не мог сказать этим ублюдкам, где бы они его ни нашли, Извини и все такое, но его кот прикончил меня прежде, чем я смог приблизиться к нему. Так я и сказал, его кот. Воспользовался бы трубкой.

Просто ходить было больно, размахивая поврежденной ногой перед другой.

Женщина вышла из дома, отнесла картонную коробку и два пластиковых пакета в фургон, отперла боковую дверь и вошла внутрь. Минуту спустя вышла без своей ноши. Вернулась в дом, всего на пару минут, а потом снова вышла, уже в пальто и с шарфом на голове. "Довольно симпатичная женщина", - подумал Рувим и поехал вниз по улице, к магазинам, вокзалу, автобусным остановкам и к церкви, где он провел ночь среди надгробий. К нему близко подошла лиса, должно быть, почувствовала запах крови, а затем ушла. Могла вернуться, а могла и нет – после того, как он воспользовался трубкой. Рувим Спаркс не знал, что еще он мог сделать, и спросить было не у кого.

Бык спросил: “Ты зовешь его?”

- Я так не думаю, - ответил майор.

-Надеешься на сегодняшний вечер?

“Надеюсь, да - так много проблем приводят к задержке. Одна задержка раздражает, но . . .”

В их помещении воняло их телами и остатками еды, все еще лежащей на тарелках. Прослушивались все выпуски новостей, а также полицейские частоты в этом районе с лондонским почтовым индексом SW20. Они снова соберутся вечером, после того как будет отправлено сообщение, в котором ничего не сообщалось.

Трижды с момента первого пробуждения на рассвете бригадира вызывал его генерал.

- Что, черт возьми, происходит? - спросил я.

- Я не знаю.

“ Дерьмовый ответ. Что мне сказать тем, кто требует информацию, кто санкционировал операцию?”

Он хотел бы сказать, что, возможно, они могли бы вылететь рейсом "Аэрофлота" в лондонский аэропорт Хитроу, а затем на машине Uber доехать до улицы в южном Лондоне, позвонить в дверь дома жертвы и задать простой вопрос, когда дверь откроется: “Этот гребаный человек мертв? Если нет, то почему бы и нет?” И не позаботился сообщить, что объект, втянув голову в плечи и прижав уши к голове, в то утро, за два часа до этого, перешел Ламбетский мост и направился к своему месту работы.

- Я надеюсь, что сегодня вечером операция будет завершена.

А под Вологдой все еще пропадала женщина, и он думал, что столпы, поддерживающие его карьеру и личное благополучие, заскрипели и дали первые трещины от напряжения . ... Он не спал.

В сквоте было тихо. Ближе к рассвету они поодиночке или небольшими группами покидали бдение и расходились по своим кроватям, и царила атмосфера разочарования, как будто их обманули. Они прослушивали местные радиостанции и колл-центр лондонской службы скорой помощи . . несколько пьяниц поливали из шланга тротуары после закрытия пабов, несколько слуг, несколько асоциальных личностей. Ни один нацист не был казнен, ни один фашист не был казнен, и ни один воин героического класса не был уничтожен.

Следующий день, и первому из них, кто просыпался, быстро сообщали, что новостей не было. Настроение было унылым, как будто отменили ожидаемую вечеринку по случаю дня рождения. И никаких объяснений, которые могли бы уменьшить раздражение.

На вызов ответили. В различных позах, застывшие во сне, рыболовы заполнили маленькую кабину катера. Снаружи, на открытой палубе, лежала груда удочек и украденный вещмешок, в котором таяло лучшее средство против пакетов со льдом, которые им удалось раздобыть в круглосуточном магазине, - восемь фунтов гороха.

Слим отключил связь. “Чертовски очевидно, что этого не было. Они говорят нам подождать еще одну ночь”.

- Поинтересовалась Барри. “ И если это неудобно . . . ?”

Джерри сказал: “Они серьезные люди, не будь задницей – забыты? Еще одна ночь”.

Они ощупью спускались по понтону к автостоянке, а затем возвращались к своей повседневной работе: сантехником, ландшафтным архитектором, продавцом подержанных автомобилей. Все трезвые, все осознают, что они, фальшивые рыболовы, попались на крючок и не могут уплыть от обязательств или столкнутся с чем-то вроде багра в грудной клетке, или с чем похуже, и каждый знал, каково это, видел это - быть рыбой на сухой палубе, задыхающейся и умирающей.

- Он не придет, не сегодня, - сказал Аркади.

- Он облажался? - спросил Данил.

- Мне не сказали.

Пушка сказал: “Надо было послать профессионала – я никогда не оценивал его”.

“ Он нападет сегодня вечером, прибудет сюда завтра - или мы забудем о нем. Такова инструкция.

Они были упакованы и готовы к отъезду. Банки с краской стояли на видном месте в главном салоне вместе с пыльными салфетками, стремянками и кистями в банках с уайт-спиритом, а их сумки были упакованы и стояли у входной двери. Они уйдут быстро и тихо, но не раньше, чем им прикажут – решение отложено на 24 часа.

Из-за вросшего большого ногтя на ноге, оставленного слишком длинным и заостренным, главный помощник начальника резидентуры опоздал в посольство.

И из-за того, что начальница участка в то утро должна была встретиться со связным, напуганным атмосферой современной Москвы и нуждавшимся в некоторой закалке позвоночника, она опоздала к своему столу.

Сообщение было искажено. Там было то, что запомнил оператор о звонке, и была его запись . ... а в Шестом отделе, встроенном в посольство, не хватало персонала из-за обостряющихся визовых трудностей и из–за необходимости еще больше оценивать российскую экономику / военное положение / политическую стабильность – все обычные вопросы, которыми занималась Люсинда, - и этот вопрос был свален под груду “более неотложных” вещей.

Что запомнил оператор: “Звонок поступил на мобильный телефон, и, судя по местоположению, это была Вологда, область. Напряженный голос, чьи–то крики на заднем плане - это только мое впечатление, но шум, и украденный телефон, и толпа, хватающая ее. Женщина, английский акцент. Паника, стресс, отчаяние. И обмер на середине предложения. Это все, что я могу вам сказать”. И запись: Я Фрэнк, была на Кресте. Для начальника участка – все еще Люсинды? На этой неделе они снимут . ... Попытался расслышать побольше, но не смог разобрать голос среди криков и возни. На пленке могли быть два английских слова, это могло быть kill, а могло быть John . ... Она исполняла его через Нэнси, одну из своих младшекурсниц, которая хорошо играла на фортепиано и обладала музыкальным слухом . ... По ее мнению, а она была осторожной женщиной, ФСБ, головорезы из службы внутренней безопасности, затеяли очередную провокационную игру.

Она окликнула Джоша, который, дрожа, вышел в сад на перерыв, чтобы принять позднюю утреннюю дозу никотина. “Была бы у нас когда-нибудь на месте женщина по второму имени Фрэнк, которая сейчас выступает в Вологде? Не корчи мне рожу. Я знаю, что это обычный захолустный городок. О, и клиенты все еще требуют добавки, спрашивая о здоровье Владди. Должно быть, думает, что я приставил стетоскоп к его большой грудной мышце. Будь хорошим парнем, уйми нытье и продолжай в том же духе ”.

“Будет сделано – извини, имя не запоминается, Фрэнк. Хочешь продолжить?”

“ У меня такое чувство, что это из тех вещей, которые будут чесаться. Да, дальше, но позже, позже . . .”

Завязав последние узлы, приведя в порядок последние незакрепленные концы, Джонас поработал на клавиатуре, затем взял телефон.

Это прозвучало бы как мурлыканье, или пинг, или исполнение какой-нибудь персональной песенки, или Пресли, или джаза, или . ... Прозвучит где-нибудь, неизвестном Джонасу. ... в пять часов утра. Когда трубку снимут, Уилбур не получит извинений.

На звонок ответили, но один не был передан.

“ Да, я. Я бы не позвонил, если бы не считал это необходимым.

Громкий смех, раздающийся по трансатлантической телефонной связи. “Я весьма благодарен, Джонас, что ты присвоил мне звание “необходимый”. Мне это нравится, и в моем сне нет ничего прекрасного . . Блин.

“Вы по-прежнему поддерживаете контакты в мире контрразведки, с вашей стороны? Скажите мне, что поддерживаете, и что они могут прислушаться к тому, что вы говорите”.

Спасибо тебе, Джонас. . Мы называем себя, мужчин и женщин из контрразведки, "уникальным обществом’. Мы вместе работаем, вместе общаемся, вместе отдыхаем, мы вступаем в брак друг с другом почти на грани инцеста. У нас "закрытое отношение’ к незнакомцам. Это братство, сестричество, и мы признаем, что оно требует пожизненной секретности: посторонние не получают приглашения в клуб. Большинство работ, Джонас, заканчиваются в тот день, когда парень выходит за дверь Агентства или Бюро. Не наша. Слишком много знаний и опыта заключено в этих стесненных старых умах. Мы вспоминаем, что было заказано в Walmart на прошлой неделе, какая приманка была лучшей для рыбы, которую мы любим ловить, но старые истины остаются в силе. Лучше всего, когда нас слышат и этой привилегией не злоупотребляют. Когда мы говорим, нам нравится думать, что у нас есть что сказать важного, и мы можем предложить это нужным людям. Всем нам – то есть динозаврам вчерашнего дня, таким как я, Люк и Ханна, и "Малышам с оружием в руках", действующим сегодня, – не хватает побед. Скажи мне, что ты хочешь знать, что ты хочешь сделать”.

“С прилагаемыми условиями”.

“Анонимность оказывает влияние, делает лучше. Мое обещание”.

Джонас заговорил. Когда он разговаривал накануне со стариком с ужасающей грудью, тот раздраженно отказался предоставить "текущие комментарии”. Теперь он предложил что-то вроде расписания и назвал час, в который он будет ожидать реакции от необходимых личностей в американской контрразведке. Был краток, по существу. Поверил, что это захлопнуло дверь, а может быть, и заперло ее на засов.

- Чтобы не оставалось места для маневра, Уилбур.

“ И прикрепи к ней врезной замок, Джонас. На дверь, которая уже будет закрыта на засов.

“Потому что они становятся хрупкими лепестками, когда дело доходит до драки”.

“Это произойдет”.

Он повесил трубку. Это дало бы Уилбуру шанс вернуться в постель, укрыться, закрыть глаза и уснуть. Был образ, который ему скорее нравилось вынашивать, и он лелеял его, когда вокруг него воцарилась тишина . . Мужчины и женщины из секции Эгги Бернс отсутствовали. Это были пенсионеры, старики-инвалиды, светские бизнесмены, хорошенькие девушки и заурядные домохозяйки, безработные и состоятельные люди, некоторые теснились в машинах, некоторые стояли, прислонившись к углам улиц, а некоторые находились в фургоне наблюдения, припаркованном на улице на окраине деревни недалеко от Лимингтон-Спа. Этот образ, который Джонасу очень понравился, был похож на ручную гранату, брошенную в переполненную комнату . ... Не современный тип L109A1, построенный по швейцарским модификациям, а старая версия “ананаса”, Mk2, с Соммы и Ипра – окопное оружие. Он вращался шумно, с полной непредсказуемостью, и находившиеся в комнате могли разбежаться и убежать, но не могли спрятаться. Именно так он себе это и представлял: несчастное маленькое существо подпрыгивало и скакало, прыгало и перекатывалось, пока, наконец, не наткнулось на препятствие, которое остановило его. На самом деле, он бы бросил два в ближайшие несколько часов. И маленькая армия неудачников Эгги Бернс, тех, кого видели, но не обратили внимания, были разбросаны по южной половине Соединенного Королевства, за ними наблюдали, о них писали репортажи, и они бы жаловались на свои ставки за сверхурочную работу, и на списки праздничных, и на состояние Netflix productions, и на то, что их футбольные команды зашкаливают, и они бы смотрели . ... наблюдаю до тех пор, пока не раздастся взрыв ручной гранаты. После взрывов на его поиски будет отправлен отряд, и когда его в конце концов выследят, он окажется со своим фургоном, своей кошкой и женой на мысе у утеса Южный Девон - и, возможно, будет изображать смиренную невинность. Он был искусен в этом.

Он открутил крышку термоса и с удовольствием выпил чай, который Вера приготовила ему сегодня утром. Довольно волнующе, и поскольку свидетелей не было, он позволил себе слегка хихикнуть.

Пес уставился на нее. Не враждебно, но хорошо обученный и возбужденный.

Фрэнк ничего не знал о таком виде спорта, как охота на бобров, тетеревов или зайцев. Но знал достаточно, чтобы понять, что собака с гладкой шерстью была обучена выискивать добычу, а затем “указывать” на нее или “натравливать”. За собакой, видя ее интерес, шла хозяйка с двуствольным ружьем в руках. Она была измучена, умирала от голода и жаждала воды. Большую часть ночи и с первыми лучами солнца она пряталась в разросшейся живой изгороди. В ней не осталось сил сопротивляться.

Охотник еще не видел ее, но знал, что его собака нашла что-то интересное, поэтому он поднял стволы и защелкнул сломанное оружие. Фрэнк мало что знал о собаках, но верил, что эта, пускающая слюни изо рта, не нападет на нее. Она хотела спать. Возможность выспаться была для нее важнее еды и воды. Она позвонила, сделала все, на что была способна. Могла обвинять, проклинать, критиковать свою неадекватность. Не было ни надежды, ни помощи.

Она встала.

Собака проявила сочувствие и села перед ней, возможно, разочарованная тем, что игра преждевременно закончилась, и сомневалась, что это будет вознаграждено.

Мужчина, не уверенный, прикрыл ее своим оружием и крикнул через плечо, чтобы остальные присоединились к нему. Материализовались четверо мужчин, все с собаками и все с дробовиками. Ее руки были опущены по бокам, а волосы разметались по лицу. С одежды тяжело стекала вода. ... не благородно и не с достоинством, низко опустив подбородок на грудь, она сдалась. Приняла это, конец.

Они удивленно посмотрели на нее. Они казались зажиточными, такими же ухоженными, как и их собаки, и ружья были дорогими, и у них были набитые сумки для ланча и дополнительных боеприпасов, которые стоили недешево, и они могли бы быть руководящим комитетом любой формы Торговой палаты, существующей в Вологде. Один из них сунул руку под куртку, достал фляжку в кожаном переплете, открутил крышку и собирался предложить ее ей, но другой остановил его и что-то настойчиво заговорил, и их лица омрачились. Это должно было быть передано по радио.

Скрывающийся от правосудия. Иностранец, напавший на пенсионерку и пытавшийся украсть мобильный телефон. Смелая реакция неравнодушных гражданских лиц перед лицом такого возмущения. Преступник схвачен . . . Все они сломали оружие, а один взял ее за руку, почти извиняющимся жестом. Ее повели по тропинке. Она предположила, что они отвезут ее в полицейский участок. . у нее больше не было духа бороться.

Она сказала себе: “Извините, мистер Меррик, если того, что я сделала, было недостаточно. Это было мое лучшее”.

Они с любопытством посмотрели на нее, но ничего не сказали, вопросов не задали.

- Ты же понимаешь, я не из тех мужчин, которые преклоняют колена.

Хен бесстрастно слушала. Ей показалось, что он напускает на себя храбрость. “Не так уж много” произошло ночью, как она говорила Джонасу Меррику, но ему стало с ней скучно, и он повесил трубку. На самом деле, то, что произошло, было довольно забавно . ... Она не могла приписать себе все заслуги. Теперь они были, он и она, на кухне. Джимми Болтон сам сварил себе кофе, переступил через осколки стекла на полу и демонстративно проигнорировал пятно на плитке – шираз, который всегда трудно отодвинуть. Хен не думал, что Джонаса хоть в малейшей степени интересовали подробности ночных событий, пока сохранялась безопасность здания. Заслуга, вероятно, заключалась в остром зрении в фургоне наблюдения, и Хен получила сообщение. Посетитель был в пути. Забавные попрошайки в секции: “Вы готовы заняться сексом втроем, мисс?” Она была готова, потом повела Болтона наверх в его комнату, возможно, дуясь, и как раз вовремя, чтобы Хен вошла в свою комнату, сняла одежду и накинула халат, который нашла с обратной стороны двери.

У женщины был свой ключ. Открыла входную дверь. Нес бумажный пакет с едой навынос, карри или китайским соусом, и бутылку респектабельного шираза - того, что могло быть на столе у родителей Хен. Она направлялась на кухню, и тут появилась Хен в распахнутом халате. Она была на полпути вниз по лестнице - и тут раздался испуганный злобный крик, а затем вой. И к тому времени, как Хен спустилась по лестнице, изображая полную невинность, бутылка была брошена в нее – промахнулась – вылетела через открытую кухонную дверь – и разбилась о ножку стола. За бутылкой последовала еда навынос. Мучительный крик “Ты, изменяющий ублюдок”, направленный вверх по лестнице, пируэт и выход, а входная дверь осталась открытой. Хен закрывала ее, когда на лестничной площадке появился Болтон. Она почти улыбалась. На ее телефоне появилось сообщение с камеры наблюдения: “Вы не делитесь им сегодня вечером, мисс?”

Вместе они вымыли пол, в некотором роде, и сумели спасти кое-что из еды навынос, и она не затянула пояс халата, и немного поддразнила, что было частью ее выступления . . . А позже ручка двери в ее спальню начала поворачиваться. Она позвала, но недостаточно громко, чтобы разбудить кого-нибудь из мертвых, просто обычная болтовня. “Мистер Болтон, если я и трахнусь, то вряд ли с кем-то такого же возраста, как вы, так что возвращайтесь в постель. В вашем возрасте вам нужно спать”.

Этим утром ничего не было сказано ни о посетителе, ни о поворачивающейся дверной ручке.

“Когда я встречусь с этими людьми, вашими старшеклассниками, им нужно будет проявить некоторое уважение, если они захотят сотрудничать со мной”.

Она не ответила. Представила мистера Меррика, сгорбившегося в своей кабинке, дергающего за ниточки марионетку, контролирующего ситуацию, и восхитилась им. И осознала, что ей досталась почти главная роль в важной операции, и ее грудь раздулась.

Водовоз "Уэссекс" был припаркован выше по дороге от главного входа в "Альфа Инжиниринг", но Кью его не заметил. Также он не видел людей, которые следовали за ним, перепрыгивая друг через друга, чтобы нарушить привычный порядок, с того момента, как он покинул свою спальню.

Его сумка была упакована. На дне лежал его медведь, а на шее у медведя была цепочка, а на цепочке висел кулон . . . Следующим вечером они поедут в отель, и она купит билеты на самолет. Возможно, он выдавал желаемое за действительное, но основывал это на своем представлении о ней. И, находясь там, в отеле, она находила карты памяти, перекладывала их в конверт с мягкой подкладкой, писала адрес и просила администратора отправить его по почте.

Он не работал в то утро и не будет работать во второй половине дня, и следующий день будет зеркальным повторением. Он запер ее в своем сознании – не задумывался ни о проблемах отказа GPS, ни о возможностях “автоматической фиксации солнца и звезд”, ни о трудностях, связанных с навигационными системами боеголовок, если бы спутниковая фотография использовалась для точного определения примечательных объектов, за исключением гладких бесконечных просторов морских пейзажей. Он до боли любил ее, ничего другого ему не было нужно, и он отмахнулся от миссис Чарлтон, когда она подошла со своей тележкой. В тот день он был вежлив, казался замкнутым. Не тошнотворный, просто отвлекающий – я бы не смог этого скрыть.

Мэри Лу позвонила Джимми Болтону, но он не взял трубку.

Она не оставила сообщения. Вернулась в постель, не смогла уснуть, сварила второй кофе. Могла бы вымыть голову, могла бы сделать маникюр, могла бы купить новое платье на следующий вечер, а могла бы купить новые шорты и кроссовки для следующей жизни. "Из них получилась бы хорошая пара", - подумала она.

Она стояла у окна и держала кружку. Она выросла уличным бойцом, научилась быть осведомленной и подозрительной, а также оценивать опасности того, с чем может столкнуться. Но она их не видела. Она не знала, что за ее дверью наблюдают, не понимала, что мир рушится на нее.

Боль в ноге усилилась.

На улице было тихо. Дети были в школе, взрослые на работе. Или вернулись по домам, вытирая пыль и пылесося или развалившись на стуле. Бригада строительных лесов сработала быстро, и столбы были подняты: кровельщики приедут в другой раз. Он объехал на "Хонде" квартал. Когда он приблизился к церковному двору, в проливном дожде образовался просвет, но там прогуливались двое мужчин. Рувим не нашел ни одного укромного места, где он мог бы безопасно достать пакет из корзины, вынуть трубку и еще раз прокрутить в уме, что с ней делать. Он купил и съел плитку шоколада и выпил бутылку воды. Нож в чехле из пузырчатой пленки вернулся в пакет. Он понял, что его заметили бы из-за того, как он шел, и он бы задыхался. Он бы сделал это снова. Предположили, что он испугался их протянутой руки – что детектив сказал Айзеку: “Помни, сынок, ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться”. Мог бы убежать достаточно далеко от группы по расследованию особо тяжких преступлений и суметь спрятаться, но не смог бы ни убежать за пределы досягаемости людей, которые все это затеяли, ни спрятаться там, где они его не найдут . ... Они бы слушали радио всю ночь и ничего не услышали – ожидали бы, что он снова уйдет, или были бы сильно разгневаны. Рувен Спаркс распознал страх, увидел его, когда он причинял его, и люди отпрянули от него, готовые намочить штаны, вздрогнули и закрыли лица, как будто это была защита от рукояти кирки или бейсбольной биты. Осознал это достаточно хорошо, чтобы почувствовать страх на своих собственных плечах.

Если бы не кот, он был бы сейчас их героем. В море, пересадка завершена, заходим в гавань на бельгийском побережье, и все хлопают его по спине, когда его высаживают на берег, и несколько банок пива ждут, когда его выпьют, и все обговорено: куда он направляется, сколько наличных поместится в его набедренном кармане на молнии. Но там был кот, и его нога была раздроблена, и рука оторвана, и пульсация была постоянной, и вероятность заражения все возрастала, а с инфекцией пришла гангрена . . . его била дрожь. Из - за этой чертовой кошки . . .

Он был в начале улицы.

Что он там делал? Он был курьером.

Почему он слонялся без дела? Доставка была назначена на определенное время, пришел слишком рано, нужно было убить несколько минут.

Куда он доставлял грузы? Дальше по дороге, где стоял караван.

Подумал, что этого достаточно. Никакого движения, никаких пешеходов, никаких чертовых собачников. Ему было что вспомнить. В молодости Рувим не получил настоящего образования. Поворотные переключатели, ртутные контакты, срабатывание детонатора с помощью электрического импульса, сила магнитной подушечки - все это было ему недоступно в тех редких случаях, когда он бывал в классе. Ему было что вспомнить, но он не был сосредоточен, когда они рассказывали ему о деталях устройства трубы и о том, как ее заряжать. Больше всего его и их интересовал нож и то, что удобно поместилось бы в пластиковый пакет от Tesco Express. Он стоял рядом с двумя парнями низкого уровня, Данилом и Пушкой, и они считали себя крутыми парнями, а Рувим посмотрел на них и решил, что они дерьмо. Не сейчас, когда снова начался дождь, и он был один. Считал их парнями, которые могли нагнать страху . ... за исключением того, что он стоял там, пока они разговаривали через выключатель на трубе. Смотрел, курил и считал себя востребованным большим человеком. И все разговоры были о ноже и его заточенном лезвии, а не о трубке, магните и спусковом крючке . . . Он скорчился на кузове мотоцикла, и боль была еще сильнее. Он достал трубку и спрятал ее в куртке.

Он включил зажигание. "Хонда" содрогнулась под ним.

И что для него было самым важным запомнить? Что сказал ему Исаак и чего он никогда не должен забывать. Ты гребаный Спарксмен, Рувим. Всегда помни это, никогда не забывай. И ни от кого не принимай дерьма. Он проехал по улице. Посмотрел вперед, в зеркало заднего вида. Ничего не увидел, ни единой живой души. Решил рискнуть с трубкой. Обдумывал, где припарковать мотоцикл, дождь капал на его козырек. Он держался локтем за трубу. На верхней части трубы было три положения переключателя, на уровне прикрепленного магнитного диска . ... Думал о подмене. Пушка, тот, кто нравился ему меньше всего и кто обругал его после того, как они отправились искать девушку и тестировать его, больше всех знал об устройстве и хуже всех владел английским, и Данилу пришлось повторить некоторые детали. Три положения переключателя, и Рувим с трудом запомнил последовательность. . . Вспомнил старое телешоу, которое его мама и папа любили повторять. Ночью все будет в порядке. Чем больше он думал об этом, тем больше запутывался. Положение переключателя было на месте для транспортировки: другое предназначалось для отключения устройства, третье активировало наклон. Затем устройство находилось на предохранителе, и, в зависимости от дорожных условий – ухабов, выбоин, неровностей трассы – до детонации могло пройти от пяти до двенадцати минут. Он видел видеозаписи взрывающихся заминированных автомобилей, столбы пламени и столбы темного дыма, машину поднимает и швыряет из стороны в сторону, а водителям, если бы она была прикреплена магнитом к этой стороне шасси, оторвало бы ноги. И все равно быть мертвым.

Он предположил, что если сделает это в тот вечер, то сможет незаметно подобраться поближе и соскользнуть со своего велосипеда, и он будет с другими людьми, но получит возможность схватиться за голову и немного порезать: не отрезать всю голову у горла, а взять уши, положить их в карман и исчезнуть, что Айзек назвал быстрым отъемом. Было бы хорошо, если бы такой шанс представился ему.

Прошел час или больше, прежде чем младших ребят выгнали из школы.

Велосипед стоял на подставке рядом с машиной – такой, который Ной мог бы взять с собой в Ковчег, гребаный Ровер, и внутри было безупречно чисто, когда он заглядывал в окна. Он вытащил трубку из куртки. ... и проделал то, что считал хитроумным трюком: бросил ключи от "Хонды" на землю рядом с водительской дверцей. Майор был умником, и ему пришлось наклониться, затем встать на колени и полностью вытянуться, чтобы выловить их из-под машины.

И не мог вспомнить положение спускового крючка, и какой способ был для снятия с охраны, а какой - для постановки на охрану. Он также не мог вспомнить, в какую сторону была обращена труба, когда ему показали выключатель, сделал ли Пушка это вправо или влево. Но вспомнил, какой смех был у него, когда он притворился, что бросил это занятие. В то время смех казался стоящим, нормальным смехом – не сейчас. Рувим стоял на коленях на асфальте и чувствовал песок сквозь порванные брюки, там, где плоть была сырой и с глубокими порезами, а кожа еще не срослась: боль была невыносимой. Ему пришлось перевернуться, и трубка оказалась под ним, защищенная от дождя. Трубку нужно было держать сухой, чтобы можно было зафиксировать поверхность магнита. Она была не такой уж большой. Меньше пачки сигарет. Они бы знали, Данил и Пушка, насколько большим должен быть магнит . ... Расхаживали с важным видом, считали себя “ветеранами”, не проявляли к нему никакого уважения, но знали бы вы, каким большим должен быть магнит. Ему нужно было бы немного поскрести ходовую часть, добраться до какого-нибудь металла, но для этого у него был нож. Возможно, это было лучшее применение ножа, если только у него не было шанса добраться до ушей цели.

Он задыхался. Кровавая боль, от которой он не мог избавиться, волнами поднималась по ноге и проникала в живот. Нож был извлечен из ножен, трубка лежала рядом с ним. Он перекатился, засунув голову и плечи под машину, но ноги торчали наружу, и дождь намочил то, что осталось от его брюк. Он начал скрести ножом. Грязь отвалилась и попала ему на лицо, немного попало в глаза, еще больше попало в рот, и он соскребал изо всех сил. Он проверил то, что очистил, и пришел к выводу, что у него практически голый металл: то, что, по их словам, нужно магниту.

И Рувим Спаркс достиг того момента, когда – как любил говорить Айзек – Ты должен, черт возьми, поссать или слезть с чертовой кастрюли, что означало, что он должен был решить, только с одним шансом, каким способом нажать на спусковой крючок. Он потянул трубку к себе и не мог видеть, что делает, но откинул крышку с поверхности магнита и попытался вспомнить то, что они сказали ему, Данил и Пушка, так старались, и представил, как его держат и как поворачивается выключатель, но самым ясным в его памяти было то, как он пошутил и, казалось, уронил ее. Прошло много времени с тех пор, как Рувим Спаркс смеялся, и он не был готов к этому сейчас. Его большой палец лежал на нем, а вокруг него постоянно слышался шум. Слышался шум дождя и ветра, и был шум отдаленного уличного движения, и он слышал собственное прерывистое дыхание, и услышал новый шум совсем рядом.

Он был под водительским сиденьем. Звук раздавался позади него, с другой стороны машины, и был совсем близко. Ровный звук, мягкий рокот, и он проник в его уши. Его палец был на спусковом крючке, и он должен был это сделать, но сначала он наклонил голову, поцарапав затылок об асфальт, и ему пришлось откашляться, чтобы стряхнуть жидкость с губ, и пару раз моргнуть, чтобы прояснить зрение.

Он увидел два кольца света. Маленькие кольца и яркий свет, на расстоянии пары дюймов друг от друга, и именно оттуда исходил звук. Вспомнил, когда услышал его впервые. Глубоко в горле, в то время как глаза наблюдали за ним, оценивали его, ждали удобного момента. Рувим передвинул переключатель, не мог сказать, продвинул ли он его вперед или назад, но он щелкнул. Он подумал об этом животном у себя на лице, о том, что он не может пошевелиться, и оно может вцепиться в него зубами или передними когтями, или вцепиться в его руку и ударить задними лапами, как оно это сделало с его голенью. Оно вошло бы вслед за ним, под машину, и он оказался бы в ловушке и. ... Он захлопнул трубу и почувствовал, как сила магнита оторвала ее от него, и она встала на место, а магнит был слишком мощным, и у него не было достаточно места, чтобы отрегулировать его. Животное скрылось из виду, но Рувим все еще слышал его и решил, что оно преследует его.

Он выкатился из-под машины и оттолкнулся. Он не верил, что находится в безопасности, но нож у него был . . . Кошка вылезла из-под переднего регистрационного знака и уставилась на него. Он не мог прочитать ее настроение, блеск в глазах и никаких признаков эмоций, за исключением того, что она, возможно, чувствовала себя обманутой. Затем в два или три прыжка, задрав свой окровавленный огромный хвост, он пронесся под фургоном – и грохот прекратился.

Рувим с трудом выпрямился, ухватившись за борт машины, затем ему пришлось нагнуться, схватить ключи от "Хонды", поднять шлем и нахлобучить его на голову.

Он поехал вверх по улице, и довольно скоро там стало оживленнее – мамы со своими колясками вышли на марш, фургоны для доставки курсировали, пока они проверяли номера домов, приехало такси, и в него погрузили пару с чемоданами. Он не знал, успешно ли он его вооружил или нет. Он пару раз объезжал квартал, а затем находил место для остановки и убивал время, делая вид, что у него неисправен двигатель, и возился с ним – и ничего не понимал в двигателях, меньше чем ничего.

Мертвое лицо Эмилиано Сапаты было опущено, но уголки картины держались за приколотые к стене булавки, и Джонас соскреб их своим ключом от входной двери. Он часто разговаривал сам с собой в кабинке: иногда люди из отдела наблюдения "А" за его дверью замолкали, и тогда его лицо краснело, и он прекращал свой односторонний разговор. Все они отсутствовали в то утро и во время его обеденного перерыва, так что не было хихикающей аудитории, с которой он мог бы поделиться своими мыслями, и некому было подслушать.

“ Благодарен вам, сэр. Не очень разбираюсь в аграрной реформе или восстании, или в том и другом вместе, как это практиковалось в начале прошлого века. Я полагаю, если бы я был рядом в то время и делал то, что я делаю, заполняя угол какого-нибудь отвратительного министерства, тогда я был бы главным архитектором того, чтобы убрать вас с глаз долой, погрузить на шесть футов под землю – но ничего личного . ... то, что вы сказали о ‘предателях’, было тревожным звонком для всех людей моей профессии. . . У предателей всегда есть предлог, чтобы оправдать свой обман, но я слишком простодушен, чтобы купиться на это. Предатель - это именно так, не меньше. В этой области нет ничего серого. Я ценю то время, которое вы уделили мне”.

На стене висел календарь, устаревший на два года, поэтому дни недели были неправильными, но он использовал даты, чтобы отмечать походы с караваном. Над ним было прежнее место Танкиста, и на стене еще больше чертежных булавок. Встав во весь рост, на цыпочках, он начисто выдолбил их.

“ Мне нужно было одолжить вас, сэр. Полагаю, вы чувствовали себя обязанным сделать то, что сделали, стоять там, где стояли, сделать этот жест. Люди совершают поступки и верят, что достигли необходимой ‘славы на пятнадцать минут’, но вам уже под сорок, и вас по-прежнему уважают, и вы сделали своей личной храбростью больше, чем любой другой человек. Вы подчеркиваете режим, который пытался вами командовать, но потерпел неудачу. Вы заплатили большую цену за свое мужество, но я говорю вам, что вы вдохновляете всех нас – нас, маленьких людей, обычных людей, – которые "слишком разумны", чтобы идти навстречу опасности. Я восхищаюсь вами, сэр, и я делаю немного, очень мало того, что ставит в неловкое положение тех, кто вынес вам смертный приговор, – крайне мало, но хоть что-то”.

Джонас убрал большую часть фотографий на случай, если помощник прокурора нанесет еще один необъявленный визит или, возможно, Кристофер, который возглавлял Отдел Фарфора. Последовал бы шквал вопросов, а в ответ - его угрюмая ложь. Фотографии и биографии были заперты и отправились бы в измельчитель в тот же вечер или на следующее утро. Ему не нужно было показывать фотографию Веры. Ради Бога, он знал, как она выглядела, и не сильно отличалась с того дня, когда они поженились, считая три десятилетия. Он оставил на стене одну фотографию, на которой были изображены люди на эспланаде над пляжем, отнесенным к категории Желтых, и только у одного из них все еще отсутствовала воображаемая биография.

Ему почти пришло время откинуться на спинку стула, закрыть глаза и подумать о последнем незаконченном деле . ... Он пристально посмотрел на фотографию.

Никто не слышал его. “Я сделал, что мог, но признаю, что этого может быть недостаточно. Остается надеяться, что для одного из вас я сделал слишком много. Не знаю, почему судьба этого пляжа, вас, кого засняла камера, имеет для меня значение. Нет другого места в мире, о котором я заботился бы, даже улицы, на которой я живу. Чувствую себя почти униженным из-за того, что я в безопасности, в то время как вы все ждете – даже тот, кто выбрал неправильный путь, – этого удара молотом, атаки. Я сделал все, что мог, мое последнее слово”.

Можно было бы сказать и другую фразу, но она застряла у него в горле. Ему показалось, что он услышал звук открывшейся двери, шлепанье туфель Эгги Бернс на плоской подошве. И получил свой ответ.

- С тобой там все в порядке, старина?

- Я в порядке.

“ Что это значит? ‘Я сделал все, что мог, мое последнее слово”. Не на исповеди, не так ли?

- Неявляюсь.

“ Звучит так, будто ты занялся религией. . Извини, Джонас. Я вынуждаю вас признать, что, вопреки всем нашим мнениям, вы на самом деле можете быть человеком?

“Боже упаси”.

“ И он находится в движении? Паровой каток уже катится по склону, и нет надежды, что тормоза, даже если их задействовать, остановят его?”

-Вполне уместно.

Она бы пошла к своему столу. Он высосал из нее все ресурсы , и она столкнется с кучей кирпичей , если его заговор провалится . . .

Сообщение от Веры на его телефоне. Кот весь день пролежал под дождем, не захотел заходить, когда она ушла на работу, и нашел его спрятавшимся под фургоном. Сейчас она отправилась проверять гараж. Ему что-нибудь нужно? Ничего . . .

У них была команда прекрасных мужчин и женщин, которые разносили посылки в Почтовом отделении. Кто-то из них пришел в кафе выпить кофе, а кто-то - в Гарденс покурить, и кто-то, возможно, знал о Джонасе Меррике, а кто-то и нет. Один из них, чтобы придерживаться установленного им графика, должен был бы – пятнадцатью минутами раньше – быть вызван вперед. Тогда Марго, в своей империи, достала бы его конверт из сейфа в Почтовом отделении, отдала бы его этому доктору и увидела, как он засунул его поглубже в его кожаную куртку на молнии. Он убрал свою пустую коробку из-под ланча и термос, выключил компьютер. Он сидел неподвижно и почти спокоен. В открытую дверь салона посла вот-вот должна была вкатиться ручная граната. Неплохая кульминация годовой работы клерка. Теперь это было невозможно остановить. Голые стены, казалось, насмехались над ним, и. . .

- Все идет по плану, Джонас? - крикнула она.

-Возможно.

“ Жалкий старый ублюдок, не так ли? Вы получите предупреждение, когда толпа наклдастеров покинет это посольство, затем для них потребуется около двух часов езды, а затем веселье и игры в этом доме. Все остальное хорошо, должно быть, несколько часов будет весело ”.

- Я надеюсь на это.

Он был бы разорван на части, если бы это не удалось – и многие другие вместе с ним.

OceanofPDF.com

14

- Сколько вы хотите потратить, сэр?

“Я бы сказал, около пяти фунтов”, - был ответ Джонаса.

Женщина за прилавком скорчила гримасу, на которой отразилось усталое раздражение, когда увидела мужчину, одетого из благотворительного магазина и роющегося в узком бумажнике, чтобы выбрать нужную купюру.

- Ты за это много не получишь.

Он сказал тихо, едва слышно из–за нарастающего потока машин: “Просто немного этих хризантем, золотых осенних - все, что ты сможешь собрать”.

Были отобраны четыре стебля. Он сомневался, что они будут лучшими или что впереди у них долгая жизнь, не важно. Они предназначались для резкого и немедленного жеста . . . Он уже удивил людей на стойке регистрации и охраны в атриуме своим вопросом. Он покидал здание на десять минут раньше, и это само по себе было событием. Его комната была затемнена и заперта, а последняя фотография была снята, аккуратно сложена и положена в задний карман его брюк. Мужчины и женщины там утверждали бы, что могли установить свои часы в то время, когда "несчастный старый хрыч” вышел из лифта и направился к барьерам, даже не обратив на них внимания. На этот раз он замедлил шаг, остановился, спросил, где можно найти цветочный киоск. Хотел ли он букет, что-нибудь особенное, на большую годовщину? Он покачал головой, вероятно, подтверждая общепринятое мнение: “совершенно несчастный старый хрыч, и становится только хуже”. Там был киоск, не большой, но недалеко, на перекрестке Грейт-Питер-стрит и Тафтон-стрит . . У него было время. Бегло поблагодарив, он пошел своей дорогой и не услышал бы, как Бобби из службы безопасности с Браунингом калибра 9 мм в пределах досягаемости пробормотал: “Не позволяйте им ограбить вас, мистер Меррик”.

Он добрался до верхней точки моста.

Тротуар, на котором он остановился, поблескивал в свете уличных фонарей, а дождь был слабым, но настойчивым, и без ветра, который мог бы его унять. Он остановился там, где Хорсферри-роуд выходила на кольцевую развязку и подъезд к мосту, и, ожидая воображаемого просвета в потоке машин, подумал, что здесь он был близок к поворотному моменту в своей жизни. Кев и Лерой заметили его и последовали за ним. Они были сбиты с толку, потому что он приближался с необычной стороны и нес цветы. И они вышли на проезжую часть. Джонаса Меррика всегда привлекало проявление простой кровожадности. Если бы их не окликнул сержант, они могли бы оставить его на произвол судьбы переходить дорогу. Поскольку им было сказано сосредоточиться на своей работе, поддерживая безопасность штаб-квартиры Службы безопасности, они вышли вперед, чтобы помочь ему. Всегда приветствовали дух неповиновения. Они видели его на той стороне.

Он прижался к балюстраде. Одной рукой вцепился в поля своей фетровой шляпы, потому что здесь, по крайней мере, дул какой-то ветер. Сезон был слишком ранний, чтобы туристические лодки могли плавать по воде внизу, и по аркам не ходили речные паромы, и не было вереницы барж, которые буксировал буксир, груженных песком, мусором или чем-то еще, что они перемещали. И ни птиц, ни мусора в воде, и был прилив, и течение колебалось, и на поверхности реки царил почти штиль.

Он так мало знал о ней, кроме того, что говорилось в ее досье службы безопасности, главным образом о том, что имя, которое она выбрала для использования, было Фрэнк, что она была спокойной, организованной и обладала достоинством, но была предательницей, и он намеревался упрятать ее за решетку на два или три десятилетия – но она спасла ему жизнь . . . Отвезли его на берег реки под покровом тумана, оставили привязанным к веревке, чтобы он, вероятно, выжил, и ушли . . . Мертв, скорее всего, как предсказывали эксперты. "Скорее всего, живой", - подумал Джонас. "Где и как" - это вне его компетенции.

Годовщина, и Джонас предположил, что своим маленьким, неблагодарным жестом он обозначил завершающий момент. Он мог бы перебросить цветы, их пластиковую упаковку и короткую ленту через балюстраду, наблюдать, как они падают вниз, видеть, как вода подхватывает их, удерживает, уносит прочь, мог бы наблюдать за ними до тех пор, пока они не окажутся вне досягаемости его очков. Это был бы жест хвастуна, чуждый его натуре.

Он глубоко вздохнул, как будто момент для размышления был использован. Он наклонился и поставил хризантемы в нишу у основания балюстрады. Где опора дала бы им кров, поддержку.

Не в его характере, поступок, который удивил его. Но дело сделано, и он мог, так сказать, умыть руки. Он посчитал, что как раз успевает на свой обычный поезд.

Почти так же, как если бы цветы были аберрацией, он позволил своему разуму погрузиться в детали того, что сейчас было под рукой, приближаясь к завершению. Вопросы доставки в посольство, передвижения Джимми Болтона – важного шпиона - и графики арестов, и безопасные помещения, и ярость в огромных министерских зданиях Уайтхолла . ... Все благодаря ему, Джонасу Меррику. Он не испытывал гордости, только огромность бремени – и чувствовал также облегчение оттого, что впереди его ждал отпуск. Слишком много было у него на уме, чтобы обращать внимание на женщину с широкими плечами, широкими бедрами, высокими славянскими скулами, которая стояла лицом к мосту, спиной к стене, и чье лицо тогда было скрыто козырьком зонтика. Она увидела его, решительно встряхнула зонтиком, как будто от него больше не было никакой пользы, и пошла в другом направлении.

Сообщения начали заваливать его телефон, и там было сообщение от Веры из гаража. Он взглянул на него, затем удалил.

Гараж, которым они пользовались, находился между Мотспур-парком и Нью-Малденом. Это еще не все, но Вера оценила внимание, которое они ей уделили. Без суеты, в маленькой мастерской на задворках и во дворе перед домом с насосами, они заполнили топливный бак, проверили масло и шины, долили жидкость для мытья ветрового стекла, выполнили все задачи, которые поставили бы перед ней и Джонасом.

Она пришла позже, чем рассчитывала, потому что в Галерею обратился покупатель и проявил интерес к акварели стоимостью 1100 фунтов стерлингов, цена которой была снижена, а потенциальная продажа задержала ее. Ее еще больше задержал массовый исход школьников и дорожное движение, и ей нужно было добраться до гаража, пока он не был забит торговлей бензином и дизельным топливом.

Она была взволнована.

Одному Богу известно, брак с Джонасом – роль Веры Меррик, послушной жены - был достаточной причиной для волнения. Она находилась всего в трех улицах от них, и в конце была мини-кольцевая развязка, и велосипедисты были слишком близко к ней, и переключать передачу было нелегко, и она свернула на ближнюю сторону, и бордюр там был выше, чем обычно. Она бы предположила, что это стечение обстоятельств, само по себе не являющихся критическими. Результат: кольцевая развязка, велосипедисты, другие водители, время ускользает, Вера выехала на бордюр, поскользнулась на мокрой земле, задела днище машины, крутанула руль, с грохотом слетела с бордюра и жестко приземлилась – и услышала грохот позади себя, затем ее унесло вперед. В гараже она упомянула о своем “маленьком казусе”, скорее опасалась, что повредила что-то внизу, и они послали жилистого подмастерья с фонариком проверить. Должно быть, она задела что-то, упавшее с другого автомобиля . . . она говорила о металлическом грохоте. Вероятно, что-то задела, но у нее нет причин для беспокойства.

Расплачиваясь, она сказала, что на следующий день они уезжают в отпуск.

Собираешься куда-нибудь в хорошее место?

Везу кота и караван в Южный Девон, в местечко на скалах.

“ Очень мило, миссис Меррик. Хорошее место, если вам нравится тишина, очень хорошее.

Припарковавшись рядом со строительными лесами, Рувим сосредоточился на фургоне и машине. Он ожидал услышать взрыв, затем звуки бьющегося стекла и эхо от близлежащих зданий, а также увидеть столб дыма, поднимающийся над крышами. Он стоял на холостом ходу у строительных лесов и воспользовался носовым платком из своей сумки в багажнике, чтобы тщательно протереть детали открытого двигателя мотоцикла.

Он видел, как она возвращалась в дом. Она принесла покупки и бросила сумки в фургон.

Пусковой выключатель трубки мог быть расположен так, чтобы наклон ртути был под напряжением, а мог и нет, и он не знал. Ставка была 50/50 на то, что он услышит взрыв и увидит дым . . . Она зашла в дом, ненадолго, затем поспешно вышла и села в машину. Вряд ли он собирался бросаться вперед: Извините, мэм, вам не следует ехать кататься, потому что в трубе, воткнутой под водительское сиденье, находится двухкилограммовый заряд взрывчатки, и это для вашего мужа, а не для вас, и для вашего гребаного кота, но не для вас. Вряд ли он собирался идти по дороге, хромая, как калека, и предостерегать ее.

Ее не было уже час.

Ни взрыва, ни завесы дыма, нависшей над улицами, ни воя сирен. Это усугубило неудачу. Реувен Спаркс никогда раньше не мог выдвинуть такого обвинения в свой адрес: преуспел в школе в том, что учитель назвал “отвратительным бандитизмом”, и обратился к малолетним правонарушителям после нападения, которое было квалифицировано как “проявление зверской жестокости", а когда он был арестован в последний раз и доставлен в изолятор, следователь описал его как “высокомерного, равнодушного к ношению огнестрельного оружия на пути к убийству, не проявляющего угрызений совести”. Хороший список, и многое другое было сказано о нем судьей на суде, и. ... Он предположил, что его брат задумался о неудаче только тогда, когда его последний хриплый вздох собрался в легких и он понял, что вот-вот умрет.

Он никогда не признавался в этом, признался сейчас. У него болела нога, и бывали моменты, когда он присаживался на корточки рядом с мотоциклом, маниакально полируя то, что он уже сделал достаточно хорошо, чтобы видеть свое лицо в отражении, и он не мог удержаться от всхлипа. Сквозь промокшие брюки он мог видеть, что порезы на ранах не заживали, что линии сочились, что влага выдавилась и осела на засохшей крови, и то, что он сделал ночью, чтобы промыть ее, только заставило ее снова кровоточить. Пару раз к нему бочком подходили парни с лесов. Как обычно. “Ты в порядке, приятель?” . . . "Друг, ты выглядишь мрачным, то, что тебе нужно. . .” “Слезь со своего велосипеда, да? Покажи его. На лэмбтон-роуд есть медицинский центр, сразу за вокзалом. Они тебя вылечат ”. Он изобразил на лице улыбку, не упомянул о кошке и натянул рукав куртки на левую руку, чтобы скрыть проколы на запястье. Там, где когти на задних лапах поцарапали его, пульсировала боль, и все, что он мог сделать, это удержаться от того, чтобы не расцарапать раны собственными ногтями – как будто это могло снять ее, эту ноющую непрекращающуюся боль, – но он оставался на месте, пока не увидел, как она возвращается в машину. Строительные леса к тому времени уже ушли. Собрались, выставили свои тумбы, болтая друг с другом о женщинах, которых могут увезти, о выпивке, которая пропадет, о том, кто дал обещание, а кто напился, а завтра была пятница с половиной рабочего дня, и был футбол, и . ... они ушли.

Нож в ножнах из пузырчатой пленки лежал у него в кармане.

Должно быть, подошел поезд, и улица заполнилась людьми, идущими в одном направлении.

Рувим увидел, как объект быстро шел по тротуару, плотно надвинув шляпу на голову, туго подпоясав пальто, его походка была размашистой, портфель двигался в руке, а ботинки сияли. Забавно, туфли сияли. Я мельком увидел очки на его лице. Мужчина двигался слишком быстро для него, как будто спешил домой.

У него не осталось сил побежать за ним, затем схватить его за горло размашистой рукой и дернуть голову назад, обнажив кожу над воротником, где был завязан галстук и где находился дополнительный воротник пиджака и плаща. У него не осталось достаточно сил. Можно было перекинуть ногу через сиденье велосипеда, завести двигатель и откинуть подножку, затем выехать на улицу, лавируя среди людей, возвращающихся домой, и водителей, которые знали толк в крысиных бегах. Мог бы добраться до фургона и припаркованной машины, доковылять до тропинки и снять ножны с клинка. Мог бы подождать, пока откроют дверь, а она могла быть на цепочке – он бы задыхался, ему было бы трудно говорить и еще труднее протянуть руку . ... Никаких шансов обзавестись головой, даже ушами.

Он не знал, что делать – разве что ничего не делать и, в некотором роде, спать на ней на церковном дворе. Думал, что потерпел неудачу, был облажан, почти смирился с этим.

В здании все было спокойно. Теперь столпотворение обрушилось на посольство Китайской Народной Республики.

Курьер доставил конверт в приемную. Нераспечатанное, оно было бы проверено в рентгеновском аппарате на стойке службы безопасности, и из-за ранга человека, которому оно было адресовано, посла, затем его аккуратно отнесли бы на задний лестничный пролет. В приемной покоев Его Превосходительства конверт был осмотрен, на нем был отмечен штамп Министерства иностранных дел по делам содружества и развития правительства принимающей страны, и он отправился бы дальше по конвейеру власти. Оно попало бы к его главному личному секретарю, его привратнику, который открыл бы его. Фотографии, некоторые очень четкие, а некоторые с трудом поддающиеся определению, попали бы в рабочую зону помощника . ... Женщину легко было узнать, но мужчина был неизвестен, и очень легко было узнать мужа женщины, у которого был офис поменьше, но солидный, через две двери отсюда, что подчеркивало степень внутреннего скандала.

Фотографии были собраны вместе. Встреча в офисе посла была резко свернута, и посетитель отправлен восвояси, ничего не объяснив. Фотографии снова были разложены, на этот раз на столе большего размера, и хмурые лица разгладились.

Обманутого мужа вызвали с его встречи, и другой гость ушел без объяснения причин или вежливости, а человека, возглавлявшего Министерство государственной безопасности Соединенного Королевства, вызвали из его подразделения в задней части здания. Еще одно изучение фотографий завершилось жестом посла о том, что “Этот вопрос должен быть решен немедленно”, и мужем с пепельным лицом, сильно прикусившим нижнюю губу, и главным шпионом, ускорившим шаг, когда он спешил обратно к своей команде.

Все предсказуемо, и хореография вплоть до Джонаса Меррика, и последствия, замеченные Эгги Бернс. Она поняла, что Джонас победил, когда ворота с задней стороны здания, высокие, темные и тяжелые, распахнулись, и три машины на большой скорости выехали и влились в поток машин, как будто у них было богом данное право проезда, пересекли Портленд-Плейс, затем срезали с нее и направились на север. Она была там, потому что в ее команде больше никого не осталось, все были развернуты на местах, и бизнес Меррик набирал обороты. Она услышала протестующие гудки других машин и визг шин автоколонны. И подсчитал бы время в пути от центра Лондона до деревни недалеко от Лимингтон-Спа - с той скоростью, с которой они ехали бы с дипломатическими номерами и по расчищенной дороге, – ненамного больше 90 минут. Она отправила свое сообщение.

“Стая готова и работает”.

- Мы возвращаемся? - спросил я.

-Маловероятно.

Сухой ответ Хэна на вопрос Джимми Болтона. Ей позвонили по телефону, она зевнула, как будто это было обычное дело, а не самое крупное событие в ее короткой профессиональной карьере. Она щелкнула пальцем, приглашая его следовать за ней из кухни.

“Куда я иду?”

- Туда, куда я тебя отведу.

Пришло время в последний раз быстро осмотреть дом, оба этажа. Дверцы шкафов и гардеробных оставлены открытыми, кровати разобраны и матрасы перевернуты – и она делает работу, а он наблюдает – и найдено кружевное нижнее белье. Ящики выдвинуты так, что ни одно свободное место не осталось без осмотра, а сейф опустошен, за исключением ипотечного соглашения Джимми Болтона и его полиса страхования жизни, и она скорчила гримасу, потому что его положение теперь выходило далеко за рамки того, что гарантировали юридические и общие гарантии.

“Что мне нужно?”

– Носки, брюки, зубная щетка, бритва - обо всем.

Она не стала говорить о сообщениях, которые появлялись на экране ее телефона, извивались у нее в руке или кармане. На дне большой сумки, висевшей у нее на плече, лежала картонная папка с его рукописными заметками и две карты памяти. У нее были таланты, которые Джонас Меррик счел нужным использовать, но которые оставались скрытыми от Кристофера и команды China Desk. Ноутбук Джимми Болтона остался на кухонном столе, но она знала, как извлечь жесткий диск из корпуса, и он тоже лежал в ее сумке вместе с грязными трусиками и ее собственной зубной щеткой.

“Пойду ли я сейчас знакомиться с большими людьми?”

“Ты встретишь людей, которые будут важны для тебя”.

“ Я полагаю, ты нервничаешь из-за того, что я скажу им о тебе. Ты, как ты со мной обращался. Достаточно достоинства? Я так не думаю”.

– Скажи им, что хочешь, - они будут внимательны.

Она заперла входную дверь изнутри, повернула ключ и защелкнула цепочку. Телефон звонил, как и в течение всего вечера – возможно, снова из-за футбола; возможно, из-за крыши церкви, они звонили дважды; возможно, садовник сообщал, когда придет в следующий раз; или уборщица заболела. Человек дезертировал, повернулся спиной – в интересах самосохранения - к своей стране и своей культуре и получил бы смертный приговор заочно, но обломки его жизни оставались с ним, преследовали его всю дорогу. Она выдернула телефонную вилку из розетки, и его телефон в последний раз зазвонил в ее сумке. Быстрый взгляд, фотография Мэри Лу на экране. Из динамика донесся высокий голос: “Ты опять трахаешься, Джимми? Я хочу поговорить. Где ты, черт возьми? Не берет трубку. Я хочу . . .” Она могла бы хотеть многого. Хен выключил телефон. Когда она начинала работать стажером в "Темз Хаус", ее научили, что агентов, активы, можно собрать в кучу под МЫШКАМИ. Это было место, откуда они все пришли, и перебежчики, и те, кто дезертировал, чтобы сохранить кожу на своих спинах. Деньги сыграли бы свою роль, идеология – нет вообще, и компромисс изменил бы правила игры, и Джонасом Мерриком так хорошо манипулировали, и было Эго, и она еще не повредила ему, но это произойдет быстро и в течение – она взглянула на часы - часа.

“ А как насчет счетов? Как насчет денег, которые я должен?

- А что с ними? - спросила она.

В раковине стояли тарелки и сковородка, а на кухонном столе стояли кружки из-под последнего кофе. Никаких бокалов для вина и бутылок со спиртными напитками на виду: еще одно условие Джонаса Меррика – не употреблять алкоголь. Она не потрудилась выключить свет, а в центральном отоплении все еще горел газ.

“ Как далеко мы едем? На конспиративную квартиру? Ты за рулем? Или у нас есть машина и сопровождение?

Она пожала плечами, ничего не ответив.

Она открыла заднюю дверь, вытолкнула его наружу, он споткнулся на ступеньке и упал бы, если бы она не схватила его сзади за воротник и не рывком подняла на ноги. Что было хорошо, что продемонстрировало контроль – громкое слово в словаре Джонаса Меррика. У нее были последние новости о продвижении конвоя по трассе М40, и она решила, что пришло время покинуть дом Джимми Болтона. Она заперла кухонную дверь и бросила ключ в темноту; они обогнули дом сбоку и пошли по подъездной дорожке. Она положила руку ему на плечо – удерживая, а не поддерживая – и повела его мимо машины на дорогу. На дальней стороне стоял его сосед, который, должно быть, подошел к входной двери, чтобы выкурить сигарету, и уставился на Джимми Болтона, который был всеобщим другом, и окликнул его, но был проигнорирован. Она вела его по тротуару, пока они не добрались до фургона "Транзит", припаркованного в сотне ярдов от дома, выкрашенного в черный цвет, с окнами для уединения спереди и без окон по бокам или сзади.

За их приближением наверняка следили, и одна из задних дверей открылась. Рука в перчатке протянулась вниз, взяла Джимми Болтона за запястье и подняла его, а другая рука была предложена Хэну. Дверь за ними закрылась. Интерьер был приглушенным, единственный свет исходил от экранов и консолей, и его занимали двое мужчин и женщина. Весь хай-тек, за исключением ширмы из мешковины в дальнем углу и запаха химикатов и мочи. Джимми Болтону предложили брезентовое сиденье-ковш.

Она подумала, что ему хорошо удалось изобразить иронию. - Это тот безопасный дом, который ты мне обещал?

“Это будет хорошее место для просмотра шоу”, - сказала она.

Она предполагала, что есть места и похуже, но не была уверена, где она могла их найти. Она сидела на полу в подвальном тюремном блоке под охраной полиции. Стены были выложены плиткой, а пол и потолок - бетонными, с единственной лампочкой, защищенной тонкой проволочной сеткой. Окно, до которого она не могла дотянуться, было зарешечено. На полу была приподнятая бетонная секция, на три-четыре дюйма возвышавшаяся над плиткой, а на ней лежали два одеяла, серые, за исключением тех мест, где они были в пятнах. Здесь не было ни стола, ни стула: отверстие в плитках пола, закрытое решеткой, служило туалетом, а рядом с ним стояло ведро. Фрэнк все еще была мокрой, а ее одежда липкой к телу, но на полу тоже были лужи воды, и она предположила, что после того, как увезли предыдущего заключенного, ее смыли из шланга, и она еще не высохла – если вообще когда-нибудь высыхала.

Она не знала, убила ли уже Джонаса Меррика, назвав его именем Питера, который до сих пор и всегда будет вызывать в ней боль и обожание. Не знала, удалось ли ее попыткам проникнуть в святая святых московского посольства, где “Шестерки” работали за неизбежными решетчатыми воротами, пройти через "систему" и достучаться до кого-либо, обладающего достаточным любопытством, умом, упрямой настойчивостью, чтобы истолковать то, что она сказала, до того, как у нее отобрали телефон.

К одному выводу она пришла через несколько секунд после того, как за ней захлопнулась дверь: оконная решетка была слишком высока, чтобы она могла дотянуться, она не могла снять топ, завязать один рукав узлом у горла, а другой зацепить за перекладину и завязать, и опускаться до тех пор, пока ее шея не выдержит напряжения. В камере воняло, еще сильнее воняло из-за канализации. В коридоре она слышала, как непрерывно плачет женщина, мужчина кричит о своей невиновности в обвинениях в краже, другой мужчина воет, потому что ему отказали в дозе героина. А в другой камере, подальше, мужчина плакал и стонал, и слышалось ворчание людей, избивавших его. Она подумала, что это место, где надежда уже давно мертва.

Она просидела на полу несколько часов, у нее давно отобрали часы, она понятия не имела, как проходит время, и тут за ней пришли. Дверь камеры была отодвинута, затем распахнута, охранник жестом пригласил ее подойти, и пока у них не было никаких подробностей о ней, ни имени, но они должны были знать о ее побеге из-под стражи и поэтому обращались с ней на расстоянии, которое обеспечивало безопасность. Ее проводили по ступенькам, по коридорам. В дверь почтительно постучали, и ее провели в комнату с ковровым покрытием, тяжелой мебелью и электрическим обогревателем. На стене висел портрет президента, властного и решительного, сильного и доброго, искреннего и правдивого. За письменным столом сидел молодой человек в сшитом на заказ костюме с воротничком и галстуком. Он указал на стул, затем встал, налил ей кофе из термоса и печально улыбнулся.

“ Это Фрэнк, да? Или мне называть тебя Фрэнсис? Или мне называть тебя гребаной занудой? Что из этого уместно?”

Она не ответила, но вздрогнула. Известный человек, безупречный английский. Прислан из Москвы для разрешения проблемы: она.

“У нас неправильное представление о вас. Не понимаем вас”.

С трудом сдерживает дрожь в руках и холод в плечах.

“Вы помогаете нам, за что мы благодарны. Вы рассказываете нам о своей работе и личностях, окружающих вас, что мы ценим. С опозданием всплыло дело об убийстве двух мужчин в Дании, которое возмутило нас. Затем вы называете нам имя архитектора британской операции против нашего народа, и мы благодарим вас – затем вы лжете нам и отвлекаете наше внимание, говорите, что у него звание человека, который толкает тележку с чаем, затем вы пытаетесь, как мы думаем, позвонить своим людям в Москву и предупредить их о наших намерениях. Почему? Почему ты передумал? Ты ничего не должен этому человеку, Меррику, Джонасу, ничего. Сначала ты предаешь его, потом пытаешься спасти . . . Могу я рассказать вам о вещах, которые вы, возможно, захотите узнать? У нас есть его график работы, маршрут поездок, адрес его дома – они попали к нему вчера вечером или, самое позднее, сегодня вечером . ... Я покинул свой рабочий стол в столице, чтобы быть здесь, встретиться с вами, сообщить вам о вашей неудаче, и сейчас я возвращаюсь туда, чтобы помочь разобраться с окончательными последствиями наших действий . . . А вы? Я сочувствую пустой трате вашей жизни. Без лжи, этого запоздалого угрызения совести, мы бы разместили вас там, где вы могли бы приобрести опыт перевода со скромным комфортом. Но есть ложь ... Теперь о тебе забыли, живом или мертвом, забыли. Через полчаса тебя отведут обратно вниз. А пока допей свой кофе и высуши одежду. Забыто, и ничего не достигнуто”.

Он поднялся. Его ноутбук перекочевал в сумку для переноски, а затем он снова наполнил ее кружку и без всякого интереса помог ей снять большую часть одежды и повесил ее на край стола. Она думала, что он безразличен к ней.

У двери он сказал: “Поскольку ты теперь доставляешь неудобства и расходуешься, ты затеряешься в нашей системе тюремного заключения и будешь забыт. У тебя есть один маленький шанс. В том маловероятном случае, если ваша предыдущая некомпетентная организация установит личность и задержит ценного для нас человека, одного из наших, обмен будет возможен . ... Но шанс невелик, маловероятен”.

Дверь закрылась. Тепло огня слабо коснулось ее кожи.

Джоша и Нэнси, “мойщиков бутылок” из команды, возглавляемой Люсиндой и работающих в посольстве на Смоленской набережной, не было на их рабочем месте с видом на Москву-реку. Они также не выходили из комплекса у статуй Холмса и Ватсона, а находились в своей машине, припаркованной в 300 милях отсюда, в пути шесть часов тридцать минут. Они разделили груз. Они закурили, и перед ними открылся вид на главный вход в полицейский участок. Небольшая удача, редкая в современной России для "Шестерки": военный вертолет стоял на спортивной площадке справа от них, и только что запустился маршевый двигатель, и лопасти лениво покачивались. Нэнси узнала его, а Джош держал камеру низко над окном. Она сказала, что он был главным помощником и начальником штаба бригадного генерала Кирилла Смыслова, работающего в штаб-квартире ГРУ. Она описала его как “жирный маленький кусок дерьма”, и девять месяцев назад он подшутил над ней на итальянском приеме. Он вышел из полицейского участка, пригнул голову под моросящий снег и побежал через улицу к вертолету. Нырнул под лопасти, когда они начали вращаться быстрее, ему помогли забраться внутрь, и он поднялся.

- Так вот где она, глупая девчонка, кем бы она ни была, - сказал Джош.

И Нэнси позвонила по номеру и договорилась о встрече на следующее утро, а навигационные огни вертолета скрылись в низкой облачности.

Она сказала: “Бедняжке понадобится больше, чем может дать консульский доступ”.

Йонас сидел в своем кресле, Олаф тихо сидел у него на коленях, а Вера была наверху.

Она всегда собирала вещи за них обоих, запретила бы ему приходить в их спальню и вмешиваться.

Что ему нравилось в Хен, хотя он и не сказал бы ей об этом, так это то, что она не бомбардировала его новостями. Ее сигналы были немногочисленными, четко разделенными. Что у него действительно было, и это было важно для него в течение вечера, так это фотография Джимми Болтона с ее телефона на заднем сиденье фургона. Внутри их уже было трое, и, Хен: шанс на то, что Болтон вырвется на свободу, передумает и попытается баллотироваться в пользу ложного определения свободы, был бы обречен. Джонас предполагал, что она заблокировала бы его задолго до того, как были вызваны остальные члены команды. Теперь все это стало чем-то вроде отвлечения внимания, а дело, о котором он заботился, было далеко, и его шанс “изменить ситуацию”, о чем, как он предполагал, мечтали все офицеры контрразведки, был невелик.

Он осторожно развернул фотографию пляжа, как будто это сохраняло особую важность в ближайшие часы, когда дело подходило к завершению. Кошка посмотрела на него, не сумев понять, снова погрузилась в сон с открытыми глазами. Джонас разгладил ее на подлокотнике своего кресла.

Увидел группу на эспланаде пляжа, отнесенную к категории Желтых. Где-то позади них в состоянии “янтарной” боевой готовности находились четыре батальона 203-й пехотной бригады, а за ними - бронетехника и артиллерия, а ближайшими боевыми самолетами были 443-е тактическое истребительное авиакрыло с "Боевыми соколами" и "Миражами". Джонас все это знал . ... никогда не был на равнине Солсбери, или в Тетфорде, или на Нортумбрийских хребтах и не видел имитацию боевых действий пехоты, никогда не поднимался по трапу на боевое военно-морское судно, не был на аэродроме и не слышал взрыва, когда пламя вырвалось из выхлопных газов, когда самолет-перехватчик покидал взлетно-посадочную полосу. Он знал, кто они, но не мог оценить, насколько хорошо они справятся. Насколько хорошо все прошло бы на этом пляже, если бы его выбрали . ... И против них на тот берег, на который он смотрел, выйдут подразделения 124-го десантно-механизированного пехотного полка, и 1-й морской бригады, и сил специального назначения 42-й группы армий, и . ... на какой пляж они поедут, можно было решить практически подбрасыванием монетки – это была бы азартная игра.

На эспланаде стояла фигура, парень средних лет, одетый в респектабельный костюм с воротничком и галстуком, и в тот вечер он ждал, когда к нему придут клиенты. Джонас сплел вокруг него целую историю. Кот, казалось, одновременно спал и был начеку. Он подумал о цепи и о людях из разных миров, удерживаемых в контакте звеньями. Прошел путь от молодого человека, которому заплатили за нестандартное мышление, и девушки, которую звали Мэри Лу, и весь путь, через отрицание GPS, до тех людей, застывших на фотографии, которые могли ощутить всю силу боя при высадке морского десанта: и он, Джонас, был частью этой цепочки. Фотография, казалось, подсказала ему, что поставлено на карту, сделала его работу немного более ценной, и он знал их всех.

Он был игроком. Он собрал игроков-единомышленников и предоставил им доступ к своему виду спорта. Азартные игры в маленьком и находящемся под угрозой государстве Тайвань были запрещены, незаконны, что доставляло неудобства. Он ждал, когда сделка дойдет до него. Они передавали деньги, и они поступали в банки казино для быстрого отмывания, или отправлялись через море в Макао и предоставлялись в качестве кредита. Поставил бы на то, что у беременной женщины может родиться мертвый ребенок, на то, что автобус опаздывает на север, в Тайбэй, на что угодно – и поставил бы на то, какой пляж выберут командиры Народно-освободительной армии Китая для первой волны штурма. Они всегда приходили поздно, когда вечер приносил темноту, когда море было спокойным, а линия прилива колыхала песок и теребила водоросли. Все это, все дело жизни, стоило того, чтобы поставить на кон этому человеку. Поставил бы он на свою собственную жизнь? Вероятно, нет, потому что шансы на выживание были бы слишком высоки.

Вечер тянулся, и время приближалось к тому моменту, когда Вера спустилась вниз и приготовила им какао, а он стоял в дверях и наблюдал за патрулированием Олафом. Все на своих местах, фигуры на доске там, где он хотел.

Джонас кивнул, опустив подбородок, задремал и подумал, что в его собственном мире царит покой.

Полицейская машина без опознавательных знаков следовала за ними, пока колонна из Лондона не оказалась в полумиле от места назначения, затем дала задний ход.

Три машины быстро въехали в деревню, затем сбавили скорость, пока ведущий искал нужный адрес, дом Джимми Болтона. Резко затормозив, двери распахнулись.

Мужчины в темных костюмах, черных ботинках, белых рубашках и ослабленных галстуках бежали . ... В фургоне Джимми Болтон сидел на корточках за плечом женщины, которая контролировала главный экран. Хен стояла позади него, скрестив руки на груди, и если бы он повернулся к ней лицом, то мало что смог бы прочесть по выражению ее лица. Послышался тихий смех постоянных наблюдателей. У них было четкое изображение на экране – не нужен был звук, потому что картинки рассказывали их историю. Команда прошла через открытые ворота, и пара замешкалась у машины, затем услышала шум у входной двери.

Двое колотили по ней, один держал палец на кнопке звонка, другие оторвались и стояли на клумбе перед эркером, прижавшись носами к стеклу. Свет горел, как и оставил их Хен, но на звонок и стук никто не ответил. Двое мужчин покрупнее вызвались прислониться плечами к двери, но не сдвинули ее с места. Одного отправили обратно к машинам, и он бросился назад с тараном, простой версией того, что использовала полиция, - бошером, который можно купить в любом хорошем магазине скобяных изделий. Им дважды ударили. Дверь была сорвана с петель , но удерживалась на месте цепочкой , а затем рухнула . ... Сосед через дорогу стоял у него на пороге с телефоном в руке, и Хен надеялся, что он поступит умно, вернется в дом и закроет дверь. Если бы он позвонил в местную полицию, ему сказали бы, что они уже в пути, но не сказали бы, что они медленно продвигаются вперед. Дверь поддалась. Они, разъяренные и похожие на ос, ворвались в образовавшуюся щель.

В доме зажглось больше света. Хен подумала, что, должно быть, горят все лампочки в здании. Она представила, как они носятся вверх и вниз по лестнице, заходят в комнаты и выходят из них. Они бы ожидали, что найдут его, вытащат из постели, заставят стоять голым в углу, пока обыскивают дом, а потом стали бы бить его пощечинами и выкрикивать вопросы. Она представила, как дом отзывается эхом в своей пустоте.

В лаконичных предложениях Хен описала Джонасу Меррику то, что показывал ей экран. В ответ прозвучала единственная реплика, как будто его не касалось, что она наблюдала за тем, что было предсказуемо. Несколько мужчин уже вышли из перекошенной входной двери, и она наблюдала, как переворачивают мусорные баки и неуклюже обыскивают обертки, картон, банки и бутылки. Затем они переключили свое внимание на машину. Снова был использован таран, и сначала вылетело водительское стекло, и завыла сигнализация, и сиденья были разрезаны, и бардачок открылся, и боковые карманы оказались пустыми, а затем на крыльце дома состоялось собрание.

То, что всегда делали пехотинцы, подумал Хен: стояли группой и позволяли большому человеку звонить по телефону и отчитываться, а сами держались подальше от него, потому что то, о чем он докладывал, было неудачей . ... Все они были слугами, находившимися в самом низу пищевой цепочки, режима, который презирал неудачи. В ее сознании, возможно, возникло желание сжать кулак и взбудоражить пространство под крышей, издав торжествующий вопль. Она оставалась неподвижной, ничем не выдавая своих чувств. Находясь рядом с ней, Джимми Болтон понял бы, какой гнев вызвал звонок в посольство. Им было четко сказано вернуться внутрь и посмотреть еще раз – еще десять минут истекли. Довольно обычная процедура для команды внутри фургона наблюдения, и один из них протиснулся мимо Хэна, прошел в дальний угол, отодвинул ширму и шумно помочился в оцинкованное ведро. Экраны показывали больше того, что делалось внутри, шторы систематически срывались с переднего эркера и главного окна спальни над ним. А перед домом были перевернуты, разбиты горшки с растениями, растоптаны анютины глазки и полиантусы . . Здоровяк яростно пнул ногой кузов машины Джимми Болтона. Сигнал тревоги все еще раздавался на улице, и Хен подумал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем местная полиция сочтет своевременным отреагировать. Машины развернулись на ширине улицы, их шины врезались в траву на обочине, и они уехали колонной.

Мужчина, который помочился в ведро, открыл заднюю часть фургона и вылил его в канализацию, затем подошел к передней части фургона, открыл водительскую дверь и забрался внутрь. Камера была выключена. Там было всего четыре брезентовых сиденья, поэтому Хен присела на корточки на полу. Они отъехали и направились к главной дороге, которая должна была привести их обратно в Лондон. Она наклонилась вперед, и ее рот оказался совсем близко к коленям Джимми. Она произнесла это так, как велел ей Джонас Меррик, слово в слово, без эмоций и тихо, так что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.

“Ты играешь с нами в игры, а мы отвезем тебя в посольство в наручниках и скажем им, что мы идем, и оставим тебя на ступеньке, чтобы они взяли тебя на руки и поиграли с тобой. Не надо, мистер Болтон. Не морочьте нам голову”.

Неужели он действительно сделал бы это? Вернул бы его Джонас Меррик, заставил бы его полностью послушать оркестровую музыку, умыл бы руки от ответственности за него, если бы он был настолько глуп, чтобы “трахаться с нами”? Она не сомневалась в этом, достаточно насмотрелась на то, как он работает, и сделала бы это.

Жду . . Бык и ее майор в зоне ГРУ в подвале посольства, и ничего не слышу вторую ночь.

Тоже жду . ... группа “рыболовов” на катере с мешком вонючей наживки и молчащим телефоном, а ветер хлопает по мачтам вокруг них, корпуса скребут по мосткам понтона, а мешки с горохом оттаивают.

Тоже жду . ... и не спали в доме, где воняло свежевыкрашенными стенами, Аркадий, Данил и Пушка, ожидая, когда загорится экран телефона.

Ожидание до глубокой ночи .  бригадир сидел за своим столом, отойдя от него только для “комфортного перерыва”, а его кодировщик принес ему пиццу и кружки кофе и сидел в приемной, наблюдая за консолью. Но ночь оставалась тихой после единственного звонка из Вологды: женщина была схвачена, в камерах ФСБ, с ней был его начальник штаба, как будто теперь это имело значение. Он мог бы засыпать их в отделе ГРУ посольства в Лондоне требованиями сообщить последние новости, если бы не знал репутацию Быка за скрупулезность и послужной список майора за преданность делу. В Главном разведывательном управлении много говорили о достоинствах верности, а новобранцы скандировали это послание на плацу. Но ему бы этого не показали, если бы у него не было ни головы, ни ушей, которые можно было бы преподнести на блюде, ни даже фотографии сгоревшего автомобиля.

У мужчины были нежные руки. Рувим, как ему было велено, расстегнул ремень и спустил брюки ниже колен. При слабеющем свете факела мужчина осмотрел раны, проводя пальцами по кровоточащим линиям. Сначала он подумал, что этот человек извращенец - это слово они использовали в Солфорде. Даже в самый безумный момент Рувим не позволил бы извращенцу прикасаться к своей коже и быть близко к своему паху, за исключением того, что времена были самые безумные, и он не мог бежать, едва мог ходить, и порезы, нанесенные кошачьими когтями на задних лапах, сочились сильнее всего, а пульсация была более настойчивой, как удары палочек по барабану.

И голос у него был богатый и образованный, с легким ирландским акцентом. Как у юриста. “Хотел бы что-нибудь сделать, друг, но я не хочу совать нос куда не следует, когда у меня нет ни санитарии, ни возможности для гигиены, ни скальпеля, ни пинцета, ни дезинфицирующего средства. Я имею в виду, что то место, где мы сейчас находимся, не самое лучшее для работы по очистке глубоких порезов, где грязь уже внутри.

Он вернулся на церковный двор, оставив велосипед у ворот. Стена представляла собой лишь непрочный барьер, и он взобрался на нее, желая закричать от боли, но ему это удалось. Использовал старые камни, покрытые лишайником, в качестве опоры и вернулся в тот же темный угол, что и раньше. Он уже собирался упасть, когда прямо ему в лицо посветил факел. Должно быть, он напрягся, но голос был спокоен, в нем не было страха, казалось, он не угрожал ему. Факел повернули, и Рувиму показали лицо, которое он счел преждевременно постаревшим, и волосы, покрытые щетиной цвета перца, смешанной с сединой и каштаном.

Сказал, что он Проинсиас, его фамилия с Запада его страны. Говорил мягко и напевно . ... Реувен был там, потому что он почти, но не совсем, принял решение уйти, сделать то, что делали Секунданты за пределами канатов – выбросить полотенце на ринг, потому что их парень получил слишком сильное наказание и не мог продолжать. Он никогда не боксировал, никогда не был в местном клубе, не боксировал, потому что мог спрятаться. Он знал, что они бросили полотенце на пол ринга, когда поединок был проигран, и капитуляция спасла его от худшего избиения. Просто нужен был последний совет, своего рода толчок, и он уезжал на велосипеде, ехал так далеко, как позволял бак, наполнял его и ехал еще немного, ехал куда угодно . . .

И была рассказана история. Яркий, интеллигентный и проницательный, и семья пошла на жертвы, чтобы получить образование у братьев-христиан, и поступление в университет в Дублине, и еще больше жертв и почти нищета для семьи, и медицинская школа для звезды, у ног которой был весь мир, – и переезд в Лондон, и место в учебной больнице. За ним последовали жена и дети, а также дом на Уимблдон-Коммон, недалеко от Рейнс-парка, но классом выше. Вся идиллия и история успеха – и симпатичная девушка под наркозом, и свой член не держит в штанах, и алкоголь расплескивает, и по вызову. Пытался провести операцию, провалил ее, и разоблачители выстроились в очередь. Расследование, увольнение, сокращение доходов, детей забрали из частной школы, дом продан, жена ушла, а он остался без работы. Он назвал это “поучительной историей”. Добрый человек, он снял свое пальто и аккуратно накинул его на раненую ногу Рувима.

“Вы должны позаботиться об этом должным образом. Профессиональный уход”.

Рувим кивнул, он знал это.

- За исключением того, что вы находитесь в путешествии?

Выдавил кривую усмешку: “Но не знаю, куда”.

- Прошу меня извинить, потому что в это время ночи я должен поесть.

Проинсий отпрянул от него, затем встал и включил свой факел. Его брюки и пиджак когда-то были дорогим синим костюмом в полоску, теперь порванным, испачканным и влажным, а рубашку когда-то носили со съемным воротником, который теперь отсутствует. Рувим услышал, как он двигается, легко ступая по камням, и при свете уличных фонарей увидел, как он перелезает через стену в том же месте, которым пользовался Рувим. Послышался легкий свист, веселая мелодия, какая была бы у любого О'Нила, и отдаление. Интересно, есть ли у этого человека телефон, позвонит ли он в полицию - или вызовет скорую помощь . ... Прикованный наручниками к раме больничной койки, полицейский у двери и еще один снаружи с пистолетом H & K. Это был сон, но он всегда просыпался от самых приятных снов.

Он услышал ответный свист и увидел приближающийся тонкий луч фонарика.

Мужчина сел рядом с ним. В животе у Рувима заурчало от запаха хорошо посоленных чипсов, политых уксусом. Ему сказали, что рыбный бар дальше по улице приветствовал его, так как закрывался на ночь. Положила ему порцию чипсов, добавила остатки рыбы или креветок и завернула в газету, потому что это был старый способ и его любили здешние посетители.

Он принялся за еду с жадностью, глотая и отплевываясь, и почувствовал тепло пищи.

“ На тебя свалилась огромная ответственность, Рувим, и не в последнюю очередь из - за того, что твое лицо появилось в газете . . .”

Он резко выпрямился. Инстинктивно потянулся за оружием, нащупал нож, но чья-то рука твердо легла на его плечо.

“Не стукачь, не рекламируй, только не меня, Рувим. Красочная история, говорится в газете. Не слишком лестная фотография, но это было бы не в стиле чертовой полиции”.

Он продолжал есть, не зная, что ответить.

В газете говорится, что вас вызволили из тюремного фургона, говорится, что это было организовано, как они любят называть, "профессионально", стоило больших усилий и означало, что вы были готовы к "чему-то важному". И твои мама и папа поют одну и ту же песню. ‘Сдавайся, сынок. . . мы устали от беспокойства . . . пока не стало больше боли и горя . ... сдайся. ” Думаю, это доставит им неудобства, Рувим”.

Реувен сказал: “Мне дали цель, таков был уговор. Моя свобода - их цель. Но я облажался, потерпел неудачу. Думаю, я увольняюсь”.

Легкий смешок. “То, чем я живу. ... завтра всегда будет лучше. ... У меня нет женщины, нет дома, нет детей, нет работы, но я знаю, что завтра будет лучше – и я знаю, что никогда не преклоню колено перед ублюдками, никогда”.

Последняя щепка была отодвинута в сторону, и Рувим увидел его лицо, перепачканное жиром и потемневшее, и вспомнил, как он смотрел в объектив, испытывая только презрение к ублюдку за камерой. И там была фотография поменьше, на которой его мама и папа в своих лучших нарядах сидели за столом с микрофоном перед ними.

- Это ты мне говоришь?

Говорю тебе, что завтра всегда будет лучше, если ты будешь двигаться вперед - всегда. А теперь постарайся хорошенько посрать, а потом хорошенько выспаться. Покажи себя с лучшей стороны, и у меня будет для тебя маленький подарок, а потом я попрошу тебя уйти . . . Никогда не позволяй этим ублюдкам победить тебя. Как мы говорили там, где я был ребенком: ”чем темнее ночь, тем ярче звезды" ...

Проинсиас снова начал насвистывать, и Рувим Спаркс поверил ему, что завтра всегда будет лучше, и ни одно полотенце не отправится на ринг.

Это нашли дети. Следовало бы понять, что отрезок трубы с магнитом, выключателем и проводами, выходящими из конца, где корпус раскололся, представлял опасность. И они это сделали.

Они звонили в дверь и колотили молотком в доме с видом на кольцевую развязку, и мужчине в халате сказали, что на дороге “бомба”, и когда он обругал их за беспокойство, один из них крикнул ему в лицо: “Если ты, черт возьми, нам не веришь, иди посмотри сам”, и дети побежали, а он пошел и посмотрел сам.

Дорога была перекрыта, и четырем семьям пришлось эвакуироваться - в знак протеста – их отвели вместе с детьми в спортзал средней школы и устроили там с минимальными удобствами на ночь. Участок дороги, где проходила труба, был оцеплен полицейским кордоном, и с первыми лучами солнца прибудут саперы.

Джонас прочитал сообщение. Не испытывал ни торжества, ни экстаза. Просто устал. Он был в дверях, а Олаф крался снаружи. Шел дождь, и Джонас надеялся, что с западной оконечности страны подует более свежий ветер и у них с Верой появится возможность немного прогуляться по скалам. Он был рад, что они идут, и воодушевлен ее энтузиазмом, но сожалел, что его не будет рядом, когда дело дойдет до кульминации.

Он набрал номер, код страны, города, местный код. Последовала долгая пауза, и, возможно, он разбудил Уилбура от послеобеденного сна, и на звонок ответили.

“Джонас здесь. Наш друг теперь на нашей попечении. Благодарен, если вы, используя свой статус ветерана, передали это тем, кто сейчас занял ваше место. Как вы им объясните, они должны отреагировать не ранее девяти часов завтрашнего утра, не позднее одиннадцати часов по британскому времени. Время имеет большое значение”.

Он повесил трубку, положил телефон обратно в карман куртки и позвал кошку, и та юркнула обратно. Вера зашла на кухню и сказала что - то о том, что они закончили собирать вещи, и занялась разогреванием молока для какао . ... И тогда он понял, что Уилбур и его друзья, которыми были Люк и Ханна, сыграли ключевую роль в его планах, и что он не поблагодарил его, их, за их усердие. Он почувствовал себя маленьким и униженным из-за этого упущения, сумел слабо улыбнуться Вере, собрался выключить свет и последовать за ней наверх. . .

OceanofPDF.com

15

Джонас никогда не вмешивался в упаковку своей сумки, фургона, бортового холодильника, необходимого количества кошачьего корма, постельных принадлежностей и карт, которые могли им понадобиться, а также в подтверждение бронирования и . ... Он стоял в холле, и его единственной задачей было вынести вещи из кухни и с лестницы, отнести их к двери фургона, аккуратно поставить на пол и снова уступить власть, когда она их раздавала. При открытой входной двери, оживленном движении и жалких грузовиках, сновавших взад и вперед в поддержку строительных лесов, было важно, чтобы Олаф не выскочил на дорогу. Кот был на кухне, а его клетка стояла на столе.

Была пятница, будний день. Дом на Темзе, выходящий окнами на реку с северной стороны, был бы наводнен ежедневными посетителями. Он решил отказаться от участия в мероприятии. Не то чтобы у кого-то хватало наглости проверять часы, которые он уделял Службе, но он исключительно редко – всего один или два раза в год – оставлял свою кабинку пустой. Его отсутствие было бы предвидено Кевином и Лероем , если бы они стояли на посту впереди и высматривали его приближение через мост . ... Он немного задумчиво подумал, стоят ли его цветы все еще на месте на краю моста или их занесло ветром в поток машин и они были раздавлены или, возможно, их кто-то сорвал . . . И DDG не задерживалась бы из-за того, что Джонасу Меррику нужна была рука помощи на другой стороне дороги. Владелец кафе удивлялся бы, и на прилавке оказался бы излишек датского сыра. Вероятно, садовник в Сент-Джонсе заметил бы его отсутствие. Джонас испытывал сильную неприязнь к нарушению заведенного порядка, и больше всего ему нравилось, когда его жизнь текла с точностью железнодорожного расписания. Это невозможно, только не в тот день.

Он был одет как для работы, так и для отпуска. Коричневые башмаки, фланелевые брюки, рубашка "Таттерсолл", неброский галстук, пиджак из твида "Харрис" с едва заметными пятнами от купания в Темзе, синей краски и крови. Разрешение на переодевание будет отражено в его головном уборе – не фетровой шляпе, а плоской кепке, тоже из твида. В перерывах между ношением и получением он мог найти время, чтобы проверить свой телефон. Они хлынули потоком. Сообщения от Эгги Бернс и развертывание ее армии наблюдателей. Отсутствие подозрительности у тех, кого собираются взять под стражу. Ученый на работе, а девушка, по-видимому, все еще дома. Еще одно вторжение в дом Джимми Болтона . ... и сам человек был в безопасности, вдали от посторонних глаз, и гроза над головой Джонаса вот-вот должна была разразиться, но не на его улице в то утро. Все еще странно оставаться дома через час или больше после того, как он должен был сесть на свой поезд, и видеть на витрине второстепенную жизнь: школьников, ранних покупателей, местных рабочих и кровельщиков, копошащихся на строительных лесах.

Она позвонила ему. Не хочет ли он кофе? Кофе был бы превосходным, но мелким и некрепким.

Она рассказала ему прогноз погоды на западе: обещали солнце, но ночной дождь уже закончился. Она с энтузиазмом рассказывала о мысе недалеко от того места, где будут обнаружены следы тысячелетней истории, от каменного века до холодной войны, и о летучих мышах, которых она надеялась увидеть, и ожидала перезвона от гида по дикой природе, который мог бы организовать экскурсию этим вечером, но только если наберется достаточное количество желающих – она надеялась . . . Джонас глубоко заботился о ней – и о коте. Опять же, его признательность выражалась недостаточно часто, но маловероятно, что он изменится. Возможно, в этот и последующие дни погода будет хорошей, с бодрящим бризом и небольшими шквалами, которые расчистят горизонты, и Вера может столкнуться с ураганом критики, если уверенность Уилбура в законности его контактов не оправдается . ... и он носил фотографию Желтого пляжа, снова аккуратно сложенную, в заднем кармане, потому что это был акт веры.

“ Я не придираюсь, Джонас . . .”

- Конечно, это не так.

- ... но когда мы сможем отправиться в путь?

- Поздним утром, я к этому и стремлюсь.

“ Еще одно, Джонас . . .”

- Что бы это могло быть? - спросил я

- Ты кажешься рассеянной, оторванной от нашего дня, путешествия и того, куда мы направляемся.

“ Наверное, так и есть. Оставили кое-какую работу в руках других людей. Но они справятся. Важно, чтобы они справились. Многое зависит от них, от этих людей, от управления. Но, Вера, это неуместно. Я бы с удовольствием выпил кофе, и было бы неплохо, если бы мы отправились в путь поздним утром.

- Я думаю, мы в полном порядке, в караване.

И к вечеру все будет готово, с работой покончено. Было бы замечательно, если бы вы смогли увидеть этих летучих мышей . ... Я с нетерпением жду этого, когда смогу уехать и оставить офисные дела позади – мне нужно это сделать ”.

Визит был необъявленным, о нем знали только самые старшие офицеры в здании штаб-квартиры ГРУ, и бригадный генерал Кирилл Смыслов не получал о нем предупреждения. Это смутило его.

Он верил в лидера. Он был ребенком, когда рухнула Советская империя, но его отец говорил об этом. Он вырос в хаосе между горбачевской эпохой предполагаемого просвещенного коммунизма и приходом сильного человека. Отцу бригадира, офицеру регулярной армии, служившему в мотопехоте, заплатили ничего не стоящими рублями, и он продолжал водить фургон доставки в центре Москвы.

Довольно маленький мужчина. Никто из встречающих не был таким низким, как он. Некоторые были в форме, а некоторые - в темных костюмах. Бригадир поднялся из-за стола и почувствовал, как усталость волнами накатывает на его плечи, а разум затуманивается. Стол был завален бумагами, пластиковыми тарелками, кружками, а рядом с клавиатурой стояла полная пепельница. Его начальник штаба возвращался из Вологды, но через свой дом и свою постель. Бригадира не было дома, он не спал. Более важным для него был тот факт, что в последнее время он не получал из Лондона никаких сообщений о том, можно ли приготовить блюдо и подать голову - или уши. Его кабинет представлял собой отгороженную зону, одну из ряда похожих зон личного пространства, которая выходила в секцию управления, где контролировались операции и связь. Нижняя часть перегородки была из матового стекла, верхняя - прозрачная. . . было решено, что даже ответственные сотрудники не должны прятаться.

Когда он встал, опираясь руками о стол, он мог ясно видеть профиль головы лидера. На нем был темно-синий костюм, безупречно выстиранная белая рубашка, галстук с нейтральным рисунком, и было очевидно, что он внимательно слушает. Люди вокруг него заговорили, почтительно склонив головы, и он кивнул, показывая, что понял их слова. Это не было бы критикой политики, не было бы тем, что могло бы его обеспокоить. Если бы бригадный генерал был среди тех, кто находился рядом с лидером, он бы не говорил о миссии, которой помешала куча неразберихи, и не упоминал о сроках, которые истекли, или о мониторинге радиостанций, которые не смогли передать никаких новостей об убийстве известного человека и нанесении ему увечий. Он предположил, что визит должен был поднять моральный дух среди людей, находящихся на переднем крае выживания режима, тех, на кого возложена ответственность за обеспечение успеха, а не за провалы Скрипаля и Солсбери, и уж точно не за провалы разведки в оценке трехдневной поездки колонны основных боевых танков по шоссе в центр Киева. Его рука в том месте, куда попала шрапнель, не болела, она просто онемела и была бесполезна, но он не испытывал горечи.

Его генерал прислушивался к командиру. Группа гостей находилась в двадцати шагах от двери бригадного генерала в перегородке. Генерал указал бы на него, опознал бы, затем наклонил голову так, что его рот оказался в нескольких дюймах от уха лидера, и прошептал бы о нем. Его назвали бы по имени. Что-то вроде “Дело в Англии, пир, который будет накрыт перед вами, он собирается доставить его вам, и очень скоро, в течение нескольких часов. Он бригадный генерал Кирилл Смыслов. Будьте уверены в этом”. Ледяная улыбка. Встреча взглядов, кивок, говорящий о том, что лидер усвоил информацию. Легкое движение руки в крошечном личном жесте признательности, и он исчез. Был момент, когда бригадир испугался, что командир решит подойти к нему и поприветствовать лично. Его офис представлял собой помойку и вонял, он был небрит, а голос его был хриплым от усталости и сигарет. Этого не произошло. Он откинулся на спинку стула, и компания двинулась дальше.

Он расскажет об этом своей жене, когда вернется домой. Ему улыбнулись, его приветствовали. Лидер знал о нем. В те моменты он был влюбленным слугой, но... ... Ему не о чем было докладывать, не о чем сообщать хорошие новости. И он мог убедить себя в одном факте. Если бы это провалилось, миссия, которую они называли Пельменями, улыбка и жест ничего бы не значили, и его карьера застопорилась бы – или того хуже. Он считал себя пойманным в ловушку компромисса - скомпрометированным, потому что его купили. Он был женат на дочери офицера в отставке. У него была шикарная квартира, его дети ходили в престижную школу, у него был доступ к инвестиционным деньгам . . . Но защита зависела исключительно от производительности - успеха.

Кто-то тряс его за плечо. Рувим проснулся, напрягся и попытался вспомнить, в каком кармане лежит нож в чехле из пузырчатой пленки.

Но голос в его ушах звучал успокаивающе. Узнал этого человека и тут же подумал, что этот парень испортил ему жизнь еще хуже, чем Рувим Спаркс.

- Ты хорошо спал.

- Но ты бросил меня.

- Мне было куда пойти.

Проинсиас, который когда-то был врачом, присел на корточки рядом с ним, осторожно достал из пластикового пакета каждый предмет и положил их на живот Рувима. Рулоны бинтов, тюбик мази, две бутылки воды, дезинфицирующие салфетки и поднос с дюжиной таблеток обезболивающего. Затем он ушел. Реувен услышал шум льющейся воды, но не повернул головы и понял, что бывший врач моет руки, оттирается.

- Вы ходили в аптеку?

- В яблочко, Рувим. Да, я ходил в аптеку.

- Ты сделал это ради меня?

- Ты не обязан, но мог бы сказать и так.

- Ты пошла в аптеку из-за меня?

“ Возможно, ты удивишься, но я это сделал . . Мне повезло, что я получил большее образование, чем ты можешь себе представить, Рувим, – следовательно, я потратил впустую больше, чем ты. Двести пятьдесят лет назад американец по имени Бенджамин Франклин подписал Декларацию независимости от британских колонизаторов. Подавая знак, он сказал своим коллегам: ‘Мы должны держаться вместе, или, совершенно точно, нас всех повесят по отдельности”. Во мне более чем достаточно ирландского, чтобы понять его слова. Мы держимся вместе, люди, которым угрожает общая опасность. Должны. Я понимаю, Рувим, что мало кто в твоей жизни сделал шаг в сторону, чтобы оказать тебе любезность. Ты незнаком с этим, поэтому с подозрением относишься к мотивам. Уверен, у тебя есть на то причины. Ты должен быть храбрым мальчиком, потому что это будет больно ”.

Его брюки были спущены до лодыжек, рана обнажилась. Мужчина поливал веревки струйками воды, и они поплыли, так как порезы были дренажными трубами, и он корчился, но обнаружил, что связан, и был удивлен силе этого человека.

Голос был приветливым, как будто ему доставляло удовольствие посещать старые места, находить применение выброшенному таланту. Разговаривая с Рувимом, он пользовался салфетками. “Мы рассматриваем две проблемы, связанные с ранами, нанесенными кошкой когтями и зубами . . . Может представлять риск заражения кампилобактериями, или может быть типа пастереллы, или может быть и тем, и другим, но, безусловно, является одним из них. Ты молодец, что добрался так далеко с таким количеством гноя и прочими неприятностями. Ногам хуже, руке - в меньшей степени. Когда рана очистится, мы нанесем мазь с сильным антибиотиком, и я наложу повязку на вашу ногу, но это не будет длиться вечно. Завтра снова нужно будет менять повязку . . . Можно с уверенностью предположить, Рувим, что ты будешь двигаться дальше? Ты лучший ”.

Что означало, что оказанная ему помощь была ограничена по времени. Этот человек хотел бы, чтобы он ушел. Вероятно, Рувим отвлекся от своих обычных дел и поставил под угрозу безопасность своего спального места на кладбище. Одному человеку было бы разрешено, в зависимости от масштабов церковной благотворительности, двум или более - нет.

- Думаю, это справедливо.

“Рувим. . . ты на задании, и, возможно, я хотел бы быть на нем. Были некоторые, те, кто испортил мою карьеру, обрушил на меня пуританскую месть – и все из–за секса и выпивки, - которым я хотел бы нанести ущерб. Они выстроились в очередь, чтобы отшлепать меня, и проделали хорошую работу. Чего ты добиваешься, Рувим, на кого ты охотишься, я не хочу знать. ... но я хотел бы, чтобы это был барристер, или солиситор, или бухгалтер, или агент по недвижимости, даже хотел бы, чтобы это была моя гребаная бывшая жена . ... Твои собственные родители хотели, чтобы ты бросил это дело. Выступили по телевизору, чтобы сказать тебе сдаваться. Не слушай. Делай то, что должен ”.

Перевязка была произведена со знанием дела. Если бы Рувиму впервые после ареста вложили в руку пистолет, он держал бы его так, как будто это происходило каждый день . . . и посчитал, что делать перевязки - это умение этого парня. Он проглотил таблетки, и ему сказали, что обычная доза для начала - две, но ему дали три. Он присел на корточки и осторожно подтянул брюки.

- Ты уверен, что это сделала кошка, Рувим?

- Это был кот, настоящий ублюдок.

“Это было бы большое, прекрасное животное, чтобы нанести такой ущерб . . Рувим, я уверен, ты понимаешь. Чипсы были проявлением щедрости. В аптеке они умудряются ‘терять’ товары и жалеют меня. Проблема в том, что в Кооперативе запрещено продавать бутылки, где они не любят терять бутылки и не проявляют щедрости. Любой вклад был бы принят с благодарностью”.

Рувим полез в задний карман, вытащил пачку банкнот. Дал ему сотню . ... Предположил, что этот человек в своей прошлой жизни получал бы сто тысяч в год или вдвое больше.

Любезная улыбка в знак благодарности, и деньги перекочевали во внутренний карман. “Там, откуда я родом, Рувим, всегда была антипатия к короне, к ее силам и тем, кто отнимает у нее деньги. Я надеюсь, что это один из них, из той породы, за которой вы охотитесь, а не просто очередной гангстер, и. . .”

- Не беспокойся, - сказал Рувим. Один из них. Достаточно хорош?

Его подняли на ноги. Было очень больно, но он попытался скрыть это.

- Я думаю о тебе как об Одиссее, мой друг, и с любовью.

- Я не знаю, кто это.

“ Путешественник в великом путешествии, одиссее. Десять лет возвращения с войны в свой родной город, несколько тысяч лет назад, но это был эпический опыт”.

“Я встретил забавных людей, и ты среди них – таких, каких я никогда раньше не встречал. Получил от них немного доброты, как и от тебя. Никто из них не похож на меня, и ты тоже. Албанцы, русские, парни, подзаработавшие немного на стороне и вернувшиеся на прямую дорогу в следующий понедельник утром, и недоучки, воняющие травкой, и ты . ... это что, ”одиссея"?

Можно и так сказать . . . Хорошо, что ты встретил любовь, а не просто ненависть. Я буду смотреть в газету каждый вечер, когда получу свои фишки перед закрытием, буду искать заголовок и знать, что это ты . ... Приведи его, мой друг.

Мужчина руками стряхнул грязь и листья со своей куртки и брюк. Когда-то у него был бы отличный костюм и хорошие ботинки на ногах, но возраст и погода разъели их. Он увидел, что лицо мужчины окаменело, а спокойствие и мягкость, царившие в кабинете, исчезли.

“Я думаю , что вы преследуете одного из тех ублюдков , которые сделали для меня . ... Так что, Рувим, брось его, уведи вниз”.

Рувим заковылял прочь между старыми камнями. Дождя не было, но его обдувал свежий ветер. Когда он проходил через церковные ворота, пара приходских дам остановилась, чтобы пропустить его, и они несли букет цветов, и они мельком взглянули на него, прежде чем синхронно отвести глаза, как будто он был существом из-под плиты.

Он подошел к мотоциклу, протер его, поинтересовался, сколько времени пройдет до того, как подействуют обезболивающие, включил зажигание. Больше никаких разговоров о том, чтобы выбросить полотенца, уволиться. Порылся в кармане, словно нуждаясь в последней уверенности, нащупал очертания рукояти и завернутого лезвия. Двигатель ожил, и он опустил забрало и, казалось, увидел цель.

В комнате для допросов вдоль двух стен стояли обитые тканью скамейки. Хен дала Джимми Болтону ту, что была обращена к двери. На его ногах были носки из альпаки, на ее - футбольные, "Миллуолл", купленные в ларьке на рынке Ротерхит. Она положила его лицом к двери, чтобы сама могла поспать, а констебль в полном боевом снаряжении поставил стул в коридоре и мог наблюдать за ним.

Их высадили за полночь. Фургон заехал на задний двор полицейского участка, где-то в стороне от автомагистрали М4, в долине Темзы. Никаких обсуждений и никаких объяснений. Джимми Болтона вытащили из фургона, а затем по задним коридорам участка в комнату для допросов. Хэн предположил, что все это было организовано тайными обходными путями и без согласия начальника полиции или командира дивизии. Было бы неплохо провести ночь, не более двух. Во дворе стояло оружие, и она заметила вопросительные взгляды мужчин и женщин, когда они проходили мимо. Хен не занималась огнестрельным оружием; у нее были братья и кузены, те же самые люди, которые занимались рыбной ловлей, которые могли бы вести содержательные беседы с командой по огнестрельному оружию. Она считала , что представляла больший интерес , чем Джимми Болтон . ... Его сопроводили в туалетный блок, затем предложили сэндвич в целлофановой обертке и кофе, а теперь все это убрали. Она сказала, что пора спать, сбросила часть своей верхней одежды и получила два одеяла. Она подумала, что он наказан, когда в комнате погас свет и он снял ботинки, брюки и рубашку. Он казался расплющенным, когда реальность обрушилась на него.

Хен проснулась, когда в дверь постучали. Это было не самое приятное обращение. Сержант в форме с двумя пластиковыми кружками и улыбкой от уха до уха. Сержант сказал, что лучшее место в их городе, где можно запустить мельницу слухов, - это их столовая. Он поставил кружки на стол. В столовую их не пригласили, поэтому он изобразил из себя официанта и взял ручку и блокнот, чтобы принять заказ.

Ни конспиративной квартиры, ни важных персон с пятого этажа, даже с четвертого, к которым Джонас Меррик относился с таким презрением, чтобы навестить его, поздравить и поддержать его моральный дух.

Джимми спросили, чего он хочет.

И выдавила слабую улыбку. - Обычно я ем яичницу-болтунью с копченым лососем.

Можно заказать полный английский салат или мюсли с йогуртом.

“Мюсли и йогурт, и будет ли клюквенный сок?”

Могла бы быть вода из - под крана . ... Хен предположил, что Джонас Меррик снабдил его меню, вплоть до воды для питья: все для того, чтобы унизить его, усилить его зависимость от своих новых покровителей. Она полностью владела английским и заявила, что сначала зайдет в туалет и душевую, и ей сказали, что там есть полотенца, мыло и бритва. В конце коридора было еще несколько пистолетов. Она быстро приняла душ, не задерживаясь. Она постирала брюки, грубо вытерла их обернутым полотенцем. Ее волосы были в беспорядке, такими и останутся. Она пошла обратно по коридору, и парень, который сидел с оружием, бросил на нее взгляд, полный сдержанного безразличия. Джимми доел мюсли, ее тарелка была накрыта крышкой. Его кофе был выпит, ее - остывал. Его отвели в ванную, и она подумала, что он выглядит жалким, как будто из него выжали всю гордость.

Когда он вернулся, то причесался и побрился, затем достал рубашку из маленькой сумки, которую принес с собой, и чистые носки.

- Я не ожидаю, что это продлится долго.

- Мне скажут, когда мне нужно будет знать.

“ Я размышлял . . .”

“Это бесплатно, никакой платы за размышление”.

- По-моему, вы в этом совсем новичок.

“Мне доверяют те, на кого я работаю”.

- Ты веришь в “верность”?

“Важная тема для такой рани”.

“Я думаю о лояльности и ее ценности”.

Она рассмеялась, сочтя этот вопрос неловким, и не подумала, что ей нужно отвечать. Ей пришлось бы задуматься, в чем заключалась ее собственная лояльность, была ли она постоянной или это были проходящие мимо корабли. Лояльность своей семье? Частично. Лояльность своему работодателю? Номинальная, хотя это и устраивало. Верность Джонасу Меррику? Вероятно, временно . . Она не назвала бы себя "командным игроком”, никогда им не была.

“Думай о том, что тебе нравится, не стесняйся”.

Она отодвинула в сторону поднос, на котором ей принесли завтрак, и допила остатки кофе. Представила, что великое признание вот-вот обрушится на нее, цунами. Была не готова к его яду.

“Речь идет о лояльности к режиму. Я отвергаю лояльность ко лжи и обману. Я не испытываю лояльности к партии, которая установила полмиллиарда камер наблюдения. Где системы распознавания лиц могут идентифицировать и наказать гражданина, переходящего пустую улицу, когда светофор запрещает, где мужчину, требующего лучшего медицинского обслуживания для своей больной жены, могут отправить в тюрьму . ... Я тебе наскучил?”

“Не стесняйся, мне редко бывает скучно”.

“Я не лоялен к человеку, который хочет быть бессмертным, думает, что он должен быть богом. Ересь. Мне не нужно говорить это, чтобы совершить тяжкое преступление, достаточно подумать об этом . . . И если я говорю это, то я ‘заслуживаю’ пулю в затылок. Он напуганный человек . ... Воображает ли он визит Великого Жнеца? Прах к праху, пепел к пеплу. Не совсем, потому что его нафаршируют, как большого лосося, и положат в стеклянную витрину, а люди будут проходить мимо и, возможно, немного поплачут. Или же несколько лет спустя состоится bung-fest, собрание тысяч аппаратчиков КПК в огромной аудитории, и его преемник, или тот, кто стоит за ним, осудит его и сбросит его труп в реку. Он беспокоится в деревнях, на фабриках, в модных магазинах, не все ли им равно, будет ли Тайвань покорен, возвращен в объятия Партии. Обо всех вопросах он должен думать , лежа на диване , а его личный парикмахер втирает ему в волосы черную краску . ... Возможно , он также беспокоится о маленькой русской крысе с раздутым лицом и глазами мертвой рыбы , которая воображает себя равной . . . И беспокоится, может ли он верить своей медицинской команде, которая обещает ему, что его здоровье "великолепно", как у божества. Просто сказать это - тяжкое преступление. Ты хорошо слушаешь.

“За что мне платят”.

“Наказание за ересь - смерть. Если бы меня приговорили к смертной казни, я думаю, они бы устроили так, чтобы мой отец застрелил меня. Это бы их позабавило. Мой отец, старый, но не вышедший на пенсию, по-прежнему является палачом режима. Не для преступника, который душит свою жену или грабит банк и убивает полицейского при попытке к бегству. Для важных персон, для членов партии - самое лучшее . . . Он научился своему ремеслу после Майдана, работал для тысяч, подолгу. Они были на конвейере. Вполне возможно, что он застрелил того, кого вы называете Танкистом, но он не знает. Раньше он приходил домой по вечерам и падал в кресло, потому что очень уставал . . .”

Она прислала сообщение. Все предсказуемо, все идет хорошо. Она считала это довольно грязным занятием, которое ее скорее привлекало, и задавалась вопросом, находит ли Джонас Меррик то же самое.

Когда Мэри Лу понадобились деньги, она обратилась к Джимми Болтону.

Ему следовало позвонить ей накануне вечером, но он этого не сделал – всегда хотел в четверг, чтобы уточнить детали того, когда он передаст то, что она узнала от мальчика, от ее Квентина. Он ей не звонил. Она была проницательной девушкой и подозрительной.

Запасом для Мэри Лу, которому научил ее Джимми Болтон, был полотняный мешочек на дне ее гардероба, за обувью, набитый мобильными телефонами. Все оплачивалось по мере поступления, и все оплачивалось заранее, что было для нее такой же обязанностью, как еженедельная стирка, такой же обязанностью, как детализация ее расходов, которые Джимми возместит.

В то утро она воспользовалась одним из мобильных телефонов, а не своим личным. Он не зазвонил. Пошел к слащавой сучке, которая сказала, что связь установить невозможно . . . Она могла строить предположения.

Она была уверена в Джимми Болтоне, что останется впереди преследователей, но ... . она позвонила по этому номеру всего один раз. Никогда бы не подумала о том, чтобы поехать из Ковентри в Лимингтон-Спа, а потом в деревню, чтобы все увидеть самой. Думала о том, что есть в ее квартире, что ей нужно и без чего она могла бы обойтись, что поместилось бы в сумку.

Она достала из сумки другой телефон и набрала другой номер.

- Ты можешь говорить?

Квентин сказал, что может.

- Я приду за тобой пораньше.

Квентин сказал, что они закончили в пятницу в четыре.

“ Раньше. . . Где твой паспорт?

Квентин сказал, что согласно офисной политике паспорта хранятся в сейфе в офисе генерального менеджера, чтобы сотрудникам было легче реагировать в случае внезапного кризиса в технологических ландшафтах Калифорнии, Израиля или . ... На полу рядом со стулом у него стояла небольшая сумка, все, что ему понадобится на две ночи в отеле.

“Ты не можешь никому рассказать, просто никому – ты должен пообещать мне”.

Квентин сказал, что он не обязан ни перед кем отчитываться, ни перед одним человеком, – затем выпалил, – кроме нее. Помолчал, поколебался и повторил это. Не нужно было говорить ни его матери и отцу, ни его генеральному директору или руководителю проекта. ... и пробежалась по списку, и там не было никого, кто имел бы значение, только она.

Она сказала ему, во сколько. Он сказал ей, что будет готов. Она повесила трубку.

Он почувствовал слабость в ногах и дрожь в руках и был переполнен своей любовью к ней . ... Он прошел по коридору и увидел через окно в кабинете генерального директора, что Лайонел посмотрел на него, затем отвернулся. Он подошел к двери главного менеджера и постучал, легко солгал и сказал, что ему нужен паспорт для подачи заявления на визу в связи с приближающимся отпуском, и подождал, пока откроют сейф. Он взял свой паспорт и вернулся к своему столу, ему нужно было убить три часа.

Сопровождающие прохладным, но сухим утром попытались заслонить лицо жены дипломата и несли рядом с ней открытый зонт, который скрывал ее от официальных лиц эмиграции Великобритании.

Она надела темные очки, чтобы скрыть появившийся синяк вокруг правого глаза, и камеры зафиксировали это. Они также зафиксировали рассечение ее нижней губы. Ее муж, словно в трансе, шел рядом с ней. Перед ними, рядом с ними, позади них были люди из посольства.

Из терминала 2 Хитроу до Пекина предстоял одиннадцатичасовой перелет. Ребята из отделения наблюдали, как они быстро проходят формальности, благодаря дипломатическим паспортам им было легко добраться. Было забронировано четыре билета – для пары плюс сопровождающие. Можно было услышать, как наблюдатель, просматривающий их насквозь и хорошо разбирающийся в юморе висельников, излюбленном Особым отделом, тихо заметил своему коллеге.

“ В первом классе будет очень весело, не так ли? Минутку посмеяться. Отвесил ей хорошую оплеуху.

“Можно было бы подумать , что если бы она играла на выезде , то скрывала бы этот факт немного лучше . . .”

- Если, не дай Бог, на нее не донесли.

И они ушли, а ребятам из Отделения дали номер для отправки смс. Заинтересованные лица поднялись на борт CA590. Мадам выглядела так, словно выдержала три раунда с Фьюри. Сэр выглядел так, будто ему нужен джин-тоник. Плюс два охранника.

- А наши люди пошли бы на это? Настучать на нее, чтобы немного пошалить? Мы бы не стали, не так ли, избивать ее?”

“ Конечно, нет, это было бы противно. Не то, что делают наши люди.

Джонас тронулся с места, и колеса машины, а затем и фургона подпрыгнули на приподнятом бордюре, когда они выезжали на улицу. Он достаточно часто требовал, чтобы муниципальный совет опустил бордюр в конце его подъездной дорожки, но так и не получил ответа.

Вера, сидевшая рядом с ним, поморщилась и, должно быть, подумала об Олафе, сердито сидящем в своей клетке в фургоне . ... Но они были в пути, и этого было достаточно, и прогноз погоды благоприятствовал им, и она улыбнулась ему и слегка похлопала его по руке в перчатке, ласково, но без преувеличения. Он медленно проехал мимо дома со строительными лесами, стараясь не поцарапать борта фургона. Они миновали церковь, ряд магазинов и последний еще работающий банк и уверенно продвигались вперед.

Джонас видел, что его жена стала довольной, тихой, умиротворенной, почти безмятежной, и он верил, что она приняла его обещания, что работе не позволят помешать их разрыву. Сам он, когда они оставили позади ближайшую агломерацию Рейнс-парк и двинулись в сторону Нью-Мэлдона и Норбитона, почувствовал раздражение. Признался бы в чувстве разочарования, как будто его обманули. Он что-то упускал. Были веские причины, по которым для него было политично находиться вдали от места событий, поскольку шторм разразился с библейской силой – ураганы, наводнения, возможно, с чумой, – но он будет отсутствовать, и это будет раздражать.

Движение замедлилось, когда они подъехали к кольцевой развязке. Он посмотрел в зеркала заднего вида. Две полосы слились в одну, и женщина-полицейский направляла поток. В зеркалах заднего вида он видел фургон доставки "Сейнсбери", пару легковых автомобилей, одноэтажный автобус и пытающегося выехать мотоциклиста на синем велосипеде и в черном шлеме, а за ним. . . Они рванулись вперед. На заросшем травой краю кольцевой развязки стояли две полицейские машины и белый фургон.

“ Видишь это, Джонас, на фургоне? 421–я поисковая эскадрилья - разве это не обезвреживание бомб?

Он не ответил. Молодая женщина в помятой униформе и со светло-рыжими волосами, выбивающимися из-под берета, держала в руках длинную трубку длиной около 12 дюймов, а на рукаве у нее была единственная нашивка младшего капрала. Рядом с ней разговаривал по телефону парень с лейтенантскими погонами, застегнутыми на груди. Для Джонаса было очевидно, что устройство теперь в безопасности, и движение возобновилось, хотя и черепашьими темпами.

“ На двери, Джонас, посмотри. Это их название "Гектор". Что это значит?

Он насмотрелся на них достаточно на своем экране. Были бы разоружены, детонатор извлечен, и большая немытая публика могла бы пропустить акцию мимо ушей и жаловаться на задержку. Он подумал, что они двое, такие юные, выглядели довольно очаровательно – и такими уязвимыми. И подумал о множестве молодых мужчин и женщин, которые из-за него оказались на грани опасности: почти расчувствовался . ... но затем женщина-полицейский подтолкнула их вперед, и он увидел, что фургон доставки из супермаркета мигает фарами, как будто желая ускорить его движение, а остальные машины приближаются и толкаются, и мотоцикл. Он прибавил скорость, и поток машин позади него превратился в сплошной поток . ... И подумал, что помнит ее, мог бы видеть ее однажды раньше: с коротко подстриженными рыжими волосами, она катила детскую коляску, в которой спал ребенок, с рейса из Москвы, и подумал, не звали ли Гектором малыша, которого, как он видел, увозили с рейса . ... Он миновал женщину-полицейского, и дорога впереди была свободна.

Вера сказала: “Забавно, где-то здесь взорвалась бомба, а я только вчера проходила мимо . ... Она хотела поговорить о цене на топливо и о том, как они помогли в гараже, а Джонас хотел подумать о самодельной бомбе, которая могла оторваться от шасси автомобиля, и там, где они находились – в Нью–Молдене, недалеко от Норбитона, - было маловероятно, что ее можно было найти.

Но этот вопрос вылетел у него из головы, и перед ним загорелся экран телефона в подставке. Насколько он знал, все шло по плану. ... и он подумал, что примерно сейчас ему позвонит современный сотрудник Агентства, “старый добрый мальчик”, которым был Уилбур. И он улыбнулся тонкими губами и слегка повернул голову, чтобы скрыть свою улыбку от Веры.

- Чего я не понимаю, Билл, - сказала Мэгги, - так это того, что подобные вещи можно делать в подобном месте.

- Будет лучше, младший капрал, если мы будем придерживаться самых смутных представлений о военной практике, и я буду “сэр”.

– Да, “сэр” ... Билл ... Как там его... Что он здесь делает?

Он улыбался, он любил ее, как и почти все мужчины в их эскадрилье. Призраки сбросили ее с парашютом из–за - по-видимому – подвигов, совершенных в Москве. Работа была половиной любви ее жизни. Другой половиной был ее сын Гектор. Гектор, как говорили в казармах Дидкота, где она базировалась, выполнял с ней курьерскую работу на глазах и под носом у ФСБ. Ее карьерным намерением было повозиться с бризантными взрывчатыми веществами, что ее лейтенант не разрешил, и ей было приказано отойти подальше.

“ Я знаю, что мне далеко не платят, но здесь такая помойка. Кто из живущих здесь людей стоит двух килограммов стартовой массы, которых достаточно, чтобы вывести их на орбиту?”

- Не знаю.

“ Это русские штучки, Билл. Это – о черт, извини, ”сэр" – военного образца.

“Похоже на их вариант с гексогеном, и они используют ртутный наклон. И у них также был предохранитель, переключатель, который эффективно отключает его. У них есть опыт применения этой процедуры, когда они имеют дело с носителями бомб неопределенной квалификации – чеченцами, сирийскими арабами, идиотами ”.

- Такая сумма - большая удача.

“Извините, младший капрал, но я возвращаюсь к нашему гимну. "Наше дело не рассуждать "почему", наше дело - делать и умирать", да? И они оба рассмеялись, но как-то невнятно. И они начали заворачивать и укладывать свое снаряжение.

Последнее слово, как обычно, оставалось за ней. “Было бы чертовски здорово, если бы он взорвался и предназначался для кого-то, кого они мало любили”.

“Вот и все, мое последнее небольшое вмешательство привело к небольшому беспорядку. . .”

У Фрэнка вошло в привычку мысленно разговаривать с ним. Ее одежда почти высохла.

“... и, похоже, рациональное мышление на копытах не было моей сильной стороной. Говорят, я сяду в клетку. Они переводят меня дальше, и есть лишь небольшой шанс, что я не исчезну с радаров, не пропаду из виду ”.

Она была одета и сидела у камина в пустом кабинете. Дверь была открыта, снаружи стоял охранник, и ей принесли тарелку жидкого супа, что было большой любезностью. В полицейском участке они были корректны, и она не могла винить их за поведение. Все будет по-другому, когда она уйдет.

“Похоже, моя единственная надежда - это ситуация со свопом, за исключением того, что я почти бесполезная валюта. Может быть использовано для подсчета цифр. . . Если я когда-нибудь вернусь, и если ты пройдешь через это и выживешь, я был бы рад, если бы мы снова смогли разделить кусок пирога. Было бы великодушно, если бы ты согласился, но, возможно, ты не захочешь. Пройди через это, мистер Меррик, я молюсь, чтобы ты это сделал”.

У них обоих было более чем достаточно интеллекта, чтобы достичь этого. Джош изучал современные языки в Бристоле и получил второе высшее образование, а Нэнси - первое по психологии в Лидсе. Телефон был указан на коммутаторе посольства на Смоленской набережной.

У Нэнси были лучшие манеры у постели больного, она лучше говорила по-русски . . . использовала фразу о том, что сотрудники британского консульства приносят извинения за нападение на нее и кражу ее телефона. Дом цветов находился недалеко от шоссе М8, идущего на север, ближайшего к дому женщины, и они купили целую охапку, чтобы взять с собой. Женщина за пятьдесят, овдовевшая, как она вскоре рассказала им, из-за алкоголизма своего мужа, одинокая и довольная беседой с молодой парой, которая проявила такую вежливость и уважение. И бонус: сносный английский благодаря преподаванию в средней школе № 35 на улице Болонина, и они направили ее к тому, что они хотели услышать.

Вдова сказала: “Да, у меня хорошая память. Я выучила английский по литературным произведениям мисс Агаты Кристи. Да, у женщины был мой телефон. . . Она сказала: ‘Я Фрэнк, была на Распутье. Для начальника участка – все еще Люсинда? На этой неделе они арестуют, то есть убьют, пятерых человек. Его зовут Джонас. . .” Потом у нее забрали телефон. Больше она ничего не сказала. Я не понимаю, что это значило, но именно это она и сказала. Она была очень отчаявшейся женщиной, сражалась, как загнанный зверь, очень беспокойной женщиной”.

Они поблагодарили ее, извинились и оставили рыться в шкафу в поисках вазы, достаточно большой для цветов. Они направились обратно в центр города, в полицейский участок. Сначала то, что им сказали, было передано начальнику их участка в Москве и то, что они узнали.

Джош спросил: “Что они подумают об этом, когда Люсинда перевернет это?”

Нэнси сказала: “Кем бы она ни была, Фрэнк – и утверждающая, что она одна из наших – была “в отчаянии”, что означает, что она, вероятно, опоздала. И “обеспокоенная”, что означает, что она виновна в том, что поставила этого парня Джонаса под прицел. Слишком поздно и слишком мало для того, кем бы ни был Джонас.

В Аквариуме, на родине ГРУ, бригадир воспользовался своим личным телефоном.

“ Просто мысль . . . стоит подумать . . . возможно, предлагает решение . . . да? Так что оторви свою задницу”.

А на улицах уже темнело, приближался вечер.

Дипломат в здании Министерства иностранных дел в Уайтхолле, центре Лондона, сердце правительства, положил трубку. У него было пепельное лицо; на него кричали в состоянии, которое он расценивал как неконтролируемую истерику.

Он был в китайском отделе, звонили из посольства. Ему сказали, что будут приходить электронные письма, и он ожидал, что в них будут использоваться более жесткие формулировки. Потребовалась встреча с глазу на глаз, чтобы посол мог высказать свой гнев Постоянному секретарю. Разразившийся кризис, да еще в пятницу утром, что было нежелательно.

На него сыпались ругательства, он чувствовал, что звонивший близок к потере контроля, его называли ”гребаным колониалистом“, "социал-империалистическим шакалом" и “бумажным тигром", а также “собачьей головой" - титул, которым обычно награждали его французских коллег. Было трудно понять причину звонка Второго секретаря. Дипломат несколько раз встречался с ним на приемах и на встречах, посвященных оценке возможностей для культурных обменов и инвестиций в инфраструктуру, и нашел его приветливым и с хорошими манерами. Он попытался разобраться в этом звонке, и ему наконец удалось изложить основные факты.

Что? Похищение.

Где? Рядом со спа-центром Лимингтон.

Когда? Вчера вечером.

Кто? Джимми Болтон, гражданин КНР, признанный и вызывающий восхищение бизнесмен.

Почему? Провокация, направленная против КНР, часть фашистской антидемократической кампании, с которой нельзя мириться, что будет иметь последствия для китайско-британских отношений.

Он отправился на поиски начальника, который, несомненно, выслушал бы его, а затем сам поднялся бы по лестнице ответственности, и чертовски быстро. Дипломат понимал, что политика правительства потакать им, не наступать им на пятки, отступать и вести себя тихо-тихо перед лицом масштабов кражи секретов, которая была “захватывающей дух и беспрецедентной”, как сказали Пять генеральных директоратов, – была далеко не лучшей. Самым запутанным среди сыпавшихся оскорблений было утверждение о том, что ложь против высокопоставленного члена миссии и его семьи содержалась в письме и поддельных фотографиях, которые поступили от Министерства обороны США. Дипломат выразительно пожал плечами.

“Очень трудно найти согласованность, за исключением того, что они искренне злятся. Я думаю, что отношения вот-вот отправятся в холодное хранилище. Это задело за живое, я думал, нам не положено этого делать”.

Было назначено спешное совещание, и через полчаса посол должен был вылететь из своего посольства на пути в Уайтхолл и, как и следовало ожидать, фыркать “как кровавый дракон” в канун китайского Нового года.

На собрании, проходившем на пятом этаже в апартаментах DDG, присутствовали постоянный секретарь Министерства иностранных дел, а принять к сведению должен был заместитель министра.

Постоянный секретарь руководил, считал, что вина должна быть распределена и быстро.

“Это были, и я категорически заявляю это, не мы. Мы не играем в такие слабые игры, когда речь идет о государственных делах. Я уверен, и немыслимо, чтобы они солгали мне, что Воксхолл-Кросс не имеет к этому никакого отношения. Таким образом, остаетесь вы, Джордж, и ваша компания ”.

Ни кофе, ни печенья, ни, тем более, хереса не предлагали. Горящие глаза, плюющиеся рты и разгорающаяся серьезная война за территорию.

“ Несправедливое обвинение, не имеющее под собой никаких оснований. Я только что разговаривал с Кристофером, самым уважаемым руководителем отдела, который заверяет меня, что такая детская шарада придумана не его отделом. Не бросайте в наш адрес обвинений в саботаже”.

Раздался жалобный тихий стук в дверь.

Постоянный секретарь прохрипел: “У нас согласованная политика. Очевидно, что по ней прокатился паровой каток. На карту поставлены миллиарды фунтов инвестиций и десятки тысяч рабочих мест, если эти жалкие людишки уйдут на покой и вывезут свои деньги. ... Мы ничего не знаем о доставке конверта, об отправке дипломата и его жены домой или об исчезновении предполагаемого предпринимателя. Что, черт возьми, происходит?”

Помощник прокурора промасленно прошел по полу коридора, бесшумно ступая по ковру, открыл дверь в кабинет генерального прокурора, приложил ухо к щели, чтобы услышать причину прерывания его рабочего дня.

И Джордж, генеральный директор Five, плюнул в ответ. “Я управляю этим зданием. Я знаю своих сотрудников. Я им доверяю. Это прекрасные и преданные своему делу люди, которые работают ради четко сформулированных целей этой организации. Мы не занимаемся фрилансом ”.

“Я сам был привязан к Кресту. Я ценю их людей, они чрезвычайно надежны. Не буду ими. А у моих людей нет ресурсов и визитных карточек для всякой дикой чепухи.

“ Не смотри на меня. По крайней мере, пока у тебя не будет причин выдвинуть обвинение. И . . .”

Выражение его лица омрачилось, а плечи, казалось, поникли. Его голос проиграл битву.

“... Полагаю, я должен высказать мысль. Перед нами коротышка из помета. Известный нам обоим. Младший и недисциплинированный. Меррик, он с третьего этажа. Слава, слава, халле-гребаная-луджа. Это такая штука, к которой прикасаются его пухлые пальцы. Боже, на этот раз он за чертов прыжок. Мы были слишком терпимы к нему, к ласке, к жабе, к любому чертову виду, который лучше всего подходит. Если мне придется сделать это самому, я, блядь, сдеру с него кожу и... . что это?

Заместитель прокурора в течение многих лет был защитником Джонаса Меррика. Дисциплинарные комитеты в прошлом отправили бы его на пенсию, не слишком щедро, несмотря на медаль и знак отличия за храбрость. Наступила минута молчания, и, как всегда, лицо помощника заместителя Генерального директора ничего не выражало. Вслед за ним в комнату вошла молодая женщина, высокая девушка, выглядевшая немного напуганной.

“ Это, джентльмены, Марта, - представился помощник прокурора, - из команды Кристофера, из отдела Фарфора. Только что пришло сообщение из Вашингтона, вообще-то, из Лэнгли, которое ты должна услышать. Марта . . .”

Она заговорила, в ее голосе слышались нотки кернарфоншира. “Я думаю, он довольно старший, его зовут Ави Бергман. Он говорит, и по большей части это прямые цитаты, что, как он слышал, мы поймали очень высокопоставленного перебежчика из Министерства государственной безопасности, который сейчас содержится под стражей в Великобритании. Он назвал это настоящим переворотом, первоклассным. Он говорит, прямая цитата: ‘Я бы отдал свою правую руку или левую, но, пожалуйста, не обе сразу за шанс сесть с ним за стол. Мы считаем, что это важно, чрезвычайно важно, и мы хотим выжать из него все до капли, а в вопросе взаимности мы были бы исключительно щедры ”. Вот что он сказал. Затем добавил: ‘Мы хотим поздравить вас с этим замечательным достижением, с привлечением его к работе. Мы в восторге от этого и сильно завидуем ”. Мистер Бергман хотел бы, чтобы DDG позвонила ему, и ждет возможности поговорить с ним”.

Она попятилась.

Постоянный секретарь сказал: “На нем повсюду следы коротышки. Это вызовет у наших маленьких друзей скверную неприязнь”.

Генеральный директор сказал: “Мы не можем отступить от этого, притвориться, что этого никогда не было. "Исключительно щедрая” взаимность бывает раз в жизни. Возможно, требуется немного шипучки. Когда вы увидите их посла, пожалуйста, не забудьте передать ему наши искренние сожаления по поводу его тревог. Что касается высокопоставленных перебежчиков, мы ничего не видели, ничего не слышали и ничего не знаем, на каком языке они говорят в Пекине”.

И помощник прокурора сказал без всякого выражения: “И будем ли мы теперь снимать кожу со спины Джонаса Меррика, если это действительно он несет ответственность?”

На А303 всегда было слишком много машин, но это было предпочтительнее скорости и погони по автостраде.

Именно кольцевая развязка на Бикон-Хилл подтвердила подозрение, переросшее в тревогу.

Мотоцикл не приближался и не отступал. Каждый раз, когда Джонас смотрел в свое широкое зеркало, которое давало ему хороший обзор позади фургона, оно оставалось на четыре или пять машин позади него.

Его телефон мигал, но рядом с ним была пара велосипедистов, и он посмотрел в зеркало заднего вида, готовясь съехать с полосы для ползания на полосу для бездельников, и увидел сообщение, появившееся на экране.

Какой же ты лживый змей, Джонас.

Он отправил ответное сообщение в AssDepDG, получив злобный взгляд Веры, когда нажимал на клавиши.

Нужен человек, чтобы узнать человека.

Снова посмотрел в зеркало заднего вида и последовал за потоком машин, скопившимся за педалями. Снова увидел велосипед и кольцевую развязку Бикон-Хилл перед долгим подъездом к Стоунхенджу. Все, с кем Джонас имел дело, будь то военные, полиция, служба безопасности, или преступники, что-то понимали в контрнаблюдении. Кое-что из этого смылось с него, элементарная часть ремесла. Он сел на нее и проследовал в потоке машин до кольцевой развязки, пропустил съезд на A318, идущий на юг, а затем на A303, идущий на запад, и продолжал объезжать – и Вера пискнула от неожиданности – и пропустил поворот на A318, идущий на север, в Мальборо, а затем на A303, идущий обратно тем путем, которым они приехали. Сделал полный круг, и раздались гудки и пара поднятых пальцев, и фургон качнулся, и все машины, которые были позади него, ускорились. . .

Янки придут с охапками подарков в обмен на доступ.

Он увидел мотоцикл, синюю "Хонду", шлем с черным козырьком и соответствующую его скорости – максимум пятьдесят миль в час для караван-тауэрс - и миновал Эймсбери. Ему показалось, что позади него было столько же машин, сколько и раньше. Он подумал, что Вера сочла бы его объезд кольцевой как отклонение от нормы, но не стала его критиковать. Она говорила о последних археологических отчетах с местных раскопок. Неудачный момент - подтверждение подозрений.

Большими охапками или скажи им, чтобы убирались прочь.

Он не мог умчаться прочь с прицепленным караваном. Вместо этого на последнем отрезке дороги с двойным движением он мог ехать еще медленнее, и его нога ослабила нажим на тормоз, и он сбросил скорость до тридцати миль в час, и впереди показался силуэт камней. Машины воспользовались возможностью, чтобы проскочить мимо него, фургон, даже туристический автобус, но не мотоцикл.

Некоторые с нашей стороны хотели бы поставить вас перед расстрельной командой, другие - поджарить вас в "шипучке". Его имя и где он находится, и он будет передан на попечение соответствующих людей.

Он напечатал местоположение полицейского участка , где содержался Джимми Болтон . ... Чувствовал себя чертовски уставшим, и тошнотворная влага на шее выбивала его из колеи - и написал, что аресты назначены на более поздний вечер. Он шел по дороге, и холод на его шее усилился, и он вспомнил неопределенное любопытство, возникшее, когда он в последний раз переходил мост, уходя с работы, и вспомнил, как это было на его собственной дороге, когда он возвращался домой тем вечером, и велосипед, стоявший у строительных лесов, – затем установил цветовую связь.

Он слышал, как телохранитель, которому нравилось, когда его называли офицером охраны, а не ловцом пуль, сказал, что момент максимальной опасности наступает тогда, когда угроза появляется впервые. “Господи, это на самом деле происходит”. Кто-то отреагировал быстро, кто-то провалился, и был момент, когда он испугался ”синдрома ложной тревоги", вызвал кавалерию и ничего не увидел . ... Но с ним была Вера. И Олаф. Все, что его волновало в этом мире, было с ним. Движение было медленным, плотным, и мотоцикл оставался на месте, не подъезжал ближе и не сдавал назад.

Ради всего святого, никогда не цитируй меня, но ты заслуживаешь скромных полпинты сегодня вечером. Благослови тебя Бог, и . . .

Джонас обнаружил, что его дыхание участилось, стало более прерывистым, а одной рукой труднее удерживать руль. Его толстый указательный палец застучал по клавишам.

“У меня есть хвост. Не могу от него избавиться. Хочу поддержки. Люди, которых я знаю, которым могу доверять . . .” И назвал пункт назначения и время, когда он надеется прибыть. “ Сделай так, чтобы это произошло. Защити меня и избавь от демонов. Пожалуйста. . .”

- Этого будет достаточно на твоем телефоне? - спросила Вера. Не будет ли неразумно, Джонас, предложить тебе вести машину, держась за руль двумя руками?

Он извинился перед ней. Теперь уже обеими руками за руль, и он попытался упорядочить свои взгляды в зеркало, но мотоцикл остался на месте. Вера перешла к "летучим мышам", которые она надеялась увидеть, и, надеюсь, получила подтверждение в тот вечер, и у нее было имя женщины, которая совершала пешие экскурсии по наполеоновским фортам, и . . . он не понял ни слова. Его экран засветился.

Я нанял ваших леденцовых леди, пообещал им сверхурочную работу по высшему разряду. Правила найма “гибкие”. Береги себя, несчастная старая тварь.

Вера спросила: “Все в порядке, Джонас? Ты какой-то молчаливый. Я не жалуюсь”.

“ Прекрасно, просто прекрасно. Все прекрасно.

OceanofPDF.com

16

К его облегчению, Вера задремала.

Дважды за последние четверть часа Джонас тянулся вперед, оставляя руль на попечение правой руки, зажимал телефон и нажимал кнопку, выводящую на экран клавиатуру, и уже составлял сообщение, которое он отправит, – затем, вспомнив поговорку “лучше перестраховаться, чем потом сожалеть”, бросал ее.

Он сам себе удивился.

Дважды он почти собрался с духом, чтобы все отменить, сослаться на приступ паники, но раньше этого не делал, попросил прощения за собственные расшатанные нервы и последствия.

Что его удивило – одно-единственное слово. Никогда не употребляла его – кроме как в момент элементарной вежливости – в стенах Темз-Хауса. Пожалуйста, сказал он, пожалуйста. Поговорил бы с помощником заместителя директора, и оно было бы набрано с ошибками и сделано нерешительно: Пожалуйста. Попросил защиты, попросил ее у единственного человека, который потакал его эксцентричности в здании Файверс. . вряд ли просил, скорее умолял. Не хотел демонстрации силы, оружия и кордонов, перекрытия улиц, сирен и огней, потому что не мог быть уверен в уровне угрозы . ... И теперь где-то позади него, далеко позади по автостраде или А303, были Кевин и Лерой, и в любой пятничный вечер они ожидали, что выйдут из состава на выходные и . ... дважды он собирался позвонить в AssDepDG и поговорить о стрессе и усталости, чтобы удержаться от крика о помощи. Вера произнесла проповедь, с которой он фактически согласился, о том, что, когда совершена ошибка, лучшим ответом будет поднять руку, признаться в ней, пожать плечами, извиниться. Дважды он собирался это сделать . . .

Он потерял мотоцикл из виду.

Джонас понятия не имел, кто будет за рулем - Кевин или Лерой. Представьте себе, что на любом участке дороги, будь то автострада или А303, они бы мчались на запад, игнорируя ограничения скорости. Каждый раз, когда у него загорался экран, один раз, когда он съезжал с А303 и выезжал на А30 у поворота на Аксминстер, и в следующий раз, недалеко от перекрестка Оттери-Сент-Мэри, он искал его и не видел: ни синего велосипеда, ни защитного шлема с черным забралом. Он начал обдумывать, до какой степени его извинения будут унизительными. Полезно, что Вера закрыла глаза и тихонько похрапывала, иначе она поняла бы, что им овладела нерешительность, и задала бы ему вопрос. Простое сообщение для отправки: Больше не подписаны. Отмените леденцы. Наслаждайтесь выходными. Дважды собирался отправить его, и каждые тридцать секунд он проверял зеркало, но его там не было . . . а потом его отвлекли входящие сообщения.

От Курицы – прибыла команда. Никакого беспорядка, никакой вежливости, и она была освобождена от своей обязанности. Джимми Болтона вывели из охраняемой зоны, машины стояли во дворе, и он ушел. По ее меркам, это было длинное сообщение, и он представил, что она чувствует себя брошенной . . . Она хорошо поработала, и он, возможно, найдет время поблагодарить ее, даже похвалить, но это подождет. Все предсказуемо.

От Эгги – девушка, расставлявшая медовые ловушки, Мэри Лу, за неимением лучшего или более полного имени, покинула свой дом и направлялась на юго-запад, в сторону Бата. Группа наблюдения была из Альфа Инжиниринг, плюс люди, которые прикрепляли ошейники. Все удовлетворительно.

Вот-вот должны были начаться аресты, все скоординированные и выходящие за рамки его нынешней компетенции. Сейчас не так много требовало его вмешательства, новости были звонками вежливости. Дважды он собирался записать свое собственное сообщение, обуздать все это. Он был на Телеграф-Хилл. Веру разбудил рывок, с которым он переключал скорость, и резкий скачок на уклоне. Она спросила, где они находятся, он сказал ей; она сообщила ему, что холм, на который они взобрались, был одним из самых крутых в Англии, с уклоном в пятнадцать или восемнадцать процентов, и он хмыкнул и посмотрел в зеркальце.

Мотоцикл находился в четырех машинах позади.

Он предположил , что это работает так же , как и он . ... Возможно, ему следовало совершить набег на чрезвычайный фонд, который они хранили на депозите, и купить более современный седан – даже электрический гибрид – с большей тягово-сцепной способностью. Это был первый раз, когда они с этим недавно купленным караваном забрались так далеко на запад. Они сбавляли скорость, и холм был невыносимым, но там была полоса для обгона, и большая часть машин сзади выехала на обгон, ускорилась и обогнала их.

Мотоцикл не подъехал ближе.

Он чувствовал себя раздавленным, потому что безосновательно тешил себя мыслью, что все это было плодом его воображения. Его охватила нервозность. Вера снова положила руку ему на плечо, и Джонас не знал, как сказать ей, что за ними следят.

Интересно, как быстро они добрались, Кевин и Лерой.

Его экран вспыхнул. Уилбур: “Мы слышим о хорошо проделанной работе и благодарны за то, что смогли сыграть свою небольшую роль”. Он не ответил. Казалось почти неуместным.

Они взобрались на вершину холма, и он был там, шлем, хорошо виден.

Три таблетки на кладбище. Еще две покидают Лондон, еще одна недалеко от Хонитона.

Какая-то сонливость нависла над Рувимом. Ему было трудно бодрствовать, и он нуждался в отдыхе. Следовало побороть желание подъехать поближе, встать рядом, вглядеться в лицо парню и его жене. Когда усталость нахлынула на него и боль вернулась – и ему показалось необходимым протянуть руку в перчатке и почесать раны на ноге, – было трудно сосредоточиться на управлении.

Он подумал обо всех сумасшедших, которые в свою очередь разделались с ним. Ирландец назвал это своей одиссеей . ... Люди на лодке, которые перевезли его через реку и привезли обратно, не по-доброму, но со всем, что могли сказать ему, и они бы подрабатывали дополнительными деньгами и получали кайф и смех от того, что портили систему. Чудаки в приземистом доме. Парень на кладбище, который разрушил свою собственную жизнь и стал бродягой в костюме в тонкую полоску, и который питал ненависть ко всем агентствам, которые на него насели, которые хотели, чтобы он заработал, а это означало убийственную работу . ... У него не было вражды к жертве, и он мог просто воспользоваться моментом, чтобы посмотреть ей в глаза и сказать: “Это не личное, просто то, что должно быть сделано, и дело не в том, что ты причинил мне вред, но я должен отрезать твою гребаную голову, потому что это то, чего требует от меня моя самооценка, пока ты понимаешь”.

Движение было ровным и медленным, холм был крутым, и легковые автомобили, фургоны и грузовики, казалось, не понимали, почему он не нажал на акселератор и не пошел на обгон.

Приятно думать о них, потому что поездка была хуже, чем просто скучной. Он им покажет . ... у парней на лодке было бы свое радио, и прежде чем он вернулся на пристань, они услышали бы передачу новостей о смерти и увечьях. Уроды в притоне услышали бы и поняли, что это он. А ирландский доктор спустился бы в измельчитель и увидел газету .

Долгое время он был бы вне поля зрения водителя, буксирующего его фургон, потому что Рувим обнаружил, что на ровном месте он может нырнуть на ближнюю сторону движения и видеть только верх крыши фургона и его ярко раскрашенный логотип.

"Хонда" израсходовала топливо. Загорелась контрольная лампочка. Рувим прикинул, что у него осталось пару литров, примерно на 20 миль при таком темпе. Боль пронзила. Он развернул мотоцикл и съехал с дороги в ряд деревьев, чтобы уцепиться за ногу. Подумал о своих маме и папе и о том, что он прочитал в газете о том, что они хотели, чтобы он сдался полиции . ... Забавная старая вещь, но их слова в значительной степени убедили его продолжать, закончить это.

По словам Джонаса Меррика, аресты были произведены в условиях информационной изоляции.

Мэр города с населением 100 000 человек встречался с избирателями, которые жаловались на автобусное сообщение. К двери подошла его секретарша с красным от смущения лицом, а за ее спиной стояли трое полицейских. Они собрались вокруг него, игнорируя его избирателей, и нараспев произносили условия Закона о государственной тайне, и всякую чушь о коррупции во время пребывания у власти, и зачитывали предостережения. Его вывели и усадили в полицейскую машину. Никаких упоминаний о шпионаже и Министерстве государственной безопасности китайского режима, а также о Мэри Лу.

В лекционном зале аудитория кандидатов на повышение до старших должностных лиц и специалистов слушала академика-резидента, обсуждавшего трактат о командовании и контроле в вооруженных силах НАТО, и узнала о вторжении. Арестованная сторона не стала дожидаться ни завершения выступления, ни того, чтобы оратор сделал паузу, чтобы глотнуть воды, а перешла к нему на полуслове. Его телефон был схвачен с кафедры и упакован в пакет. Те, кто сидел в первом ряду, возможно, слышали, как зачитывали вторую статью Закона о государственной тайне, и могли услышать “все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано . . .”, а также упоминание обвинения в коррупции. Его вывели, и аудитория погрузилась в ошеломленное молчание. Не упоминалось ни о какой связи с Китаем, ни о шпионаже, ни об имени Мэри Лу.

На небольшом специализированном заводе, где производилась оптика высочайшего качества, техник воспользовался перерывом в работе производственной линии, сел в рабочей столовой и макнул печенье в чай. Разговор вокруг него был о футбольных матчах следующего дня и надеждах "Каунти энд Форест". Он не заметил, как распахнулись вращающиеся двери позади него. В дверях сотрудник службы безопасности компании указал на техника, опознал его, а затем с искариотской поспешностью исчез. Его подняли со стула. Были зачитаны условия Закона о государственной тайне и подробности обвинений, связанных с областями потенциальной коррупции. Как сказали бы те, кто его окружал, когда шок притупился и его вывели из строя, “его окровавленные ноги так и не коснулись окровавленной земли”. Как было проинформировано арестантской группой, не было никаких упоминаний ни о Министерстве государственной безопасности, ни о потребностях Народно-освободительной армии Китая в более совершенных прицелах для стрелкового оружия, ни об уговорах молодой женщины Мэри Лу.

Расписание было составлено опытным тактиком. По мере того, как открывались файлы Джимми Болтона, последовали новые проверки, но приоритетом было прижигание гика из Alpha Engineering.

Лайонелу позвонили час назад. Сержант и констебль находились в его кабинете. Он познакомился с ними в приемной, и ему не назвали ни имен, ни рода их деятельности, ни того, что они из полиции . ... их интересовали два человека, и один находился в кабинете дальше по коридору, его звали Кью, а другой была молодая леди этнической принадлежности, которая ехала этим путем и оказалась где-то в пробке на окраине Бата. Они не хотели ни чая, ни кофе, им больше нечего было сказать в свое оправдание, и они сидели прямо, а их телефоны сообщали им сюжет, задействованные ресурсы, прогресс, которого она добивалась.

Лайонел был в смятении. Он не мог избавиться от ощущения, что он, главный исполнительный директор Alpha Engineering, предал мальчика. Ранее в тот же день Кью пришел навестить его с довольно жизнерадостной улыбкой, что было необычно, чтобы сказать, что он хотел бы уйти пораньше в тот день, так как за ним заедет его девушка, и он немного сократит свой рабочий день в неделю. “Не волнуйся, Лайонел, исправимся на следующей неделе”. Он кивнул в знак согласия, что же еще . ... Почувствовал вину, почувствовал себя запятнанным, и мечта закончилась. Детективы наверняка видели фургон с водой "Уэссекс", припаркованный снаружи, и пару рабочих, которые установили ширму на краю поворота к главному входу. Мальчик казался таким взволнованным и рассыпался в благодарностях, и Лайонелу было трудно поверить в то, что о нем говорят плохо. Детективам было установлено, что Кью, собираясь уходить, выйдет по коридору из своей рабочей зоны, пройдет мимо кабинета Лайонела и еще двух дверей, затем выйдет в коридор, повернет налево к автомату, который проверит его, зарегистрирует удостоверение личности его компании, затем пройдет через большие двери и спустится по ступенькам вниз. Они оба, в унисон, надели наушники, были уравновешены и готовы.

У одного были наручники, у другого - сломанная дубинка.

Кью почти бежал. Он прошел мимо двери Лайонела, улыбнулся, помахал рукой и выглядел таким чертовски жизнерадостным. Он прокричал приветствие менеджеру по производству в соседнем помещении и продавцам в соседнем помещении, и детективы вскочили на ноги.

Женщина сказала: “Не вмешивайтесь, сэр, держитесь подальше”.

Мужчина сказал: “Это будет сделано незаметно и в два счета”.

Лайонел предположил, что они будут топтаться на месте, дожидаясь подходящего момента, и почувствовал, что его вот-вот вырвет, выплеснул завтрак на стол, развернул стул и раздвинул планки на жалюзи, которые давали ему беспрепятственный обзор дороги перед главным входом. Ему показалось, что задняя дверь фургона теперь приоткрыта на три или четыре дюйма. Подумал также, что люди с сеткой вокруг люка больше не сидели на корточках, изучая землю у своих ног, а выпрямились и разговаривали по своим телефонам.

Знакомая маленькая машина на большой скорости выехала из-за угла, затем затормозила, была вынуждена свернуть, чтобы пропустить мужчин, предположительно работающих на дороге, и направилась к главному входу в здание. Лайонел посчитал, что это было бы искусно, что они были хорошо натренированы, что-то вроде загона животного в загон для бойни. Не собирался болеть, но чувствовал себя паршиво, и ему было интересно, что он скажет своей жене, и другу, который прислал ему ребенка от Иисуса, и остальным сотрудникам. Это всегда было что-то вроде шоу в пятницу днем, когда она приходила за ним и опускала жалюзи.

Он имел о ней хорошее представление, как и многие другие. В здании царило единодушие, что она была звездой шоу-бизнеса, волшебной, просто сногсшибательной, и “Как этому подонку удалось заполучить кого-то вроде нее?” За исключением того, что Лайонелу пришла в голову достаточно хорошая идея, именно поэтому он снял трубку и позвонил по этому номеру и обнаружил, что разговаривает с человеком, который, казалось, не счел нужным называть свое имя, у которого был странно тихий голос, который слушал и не перебивал, а затем коротко поблагодарил. Из-за того, что он сделал, он искал признаки и увидел усиление охраны, и все закончилось в тот же день.

Выскакивает за дверь с небольшим усилием, неся свою сумку, и вприпрыжку спускается по ступенькам . ... у нее была бы хорошая аудитория из окон первого и второстепенных этажей. Как бы вы ее описали? Жена Лайонела спросила его, и его ответ был печальным. “На самом деле не могу. Просто прелестная, с такой прямой спиной и таким широким шагом, с такой приветливой улыбкой, сильная, и. ... Мог бы рассказать своей жене в ту ночь, почему девушка погналась за Кью, их большой надеждой, и о проблеме отрицания, и о GPS, и обо всех тех мелочах, которые имели значение в его отрасли. Кью спустился по ступенькам и подошел к водительской дверце, ее руки обвились вокруг его шеи, последовал поцелуй, а затем ее нежные руки взяли его сумку и положили ее на заднее сиденье Mini. Кью обошел машину сзади, а она уже протянула руку и открыла для него дверцу. Он был высоким, долговязым, и ему пришлось втиснуться внутрь, и еще один момент, когда они наклонились друг к другу и снова поцеловались, и Кью закрыл свою дверь.

Задние двери фургона распахнулись. Возможно, их было пятеро, в жокейских шапочках и нарукавных повязках, которые идентифицировали их как “Полицейских", но одетых в кроссовки, джинсы и шерстяную одежду. Поворот к зданию со скользкой дороги был перекрыт рабочими, их ширма была брошена. По ступенькам спустились два детектива, которые недолго жили в кабинете Лайонела. Он предположил, что необходима некоторая театральность, и вся его компания была зрителями, наблюдающими за приближающимися к машине детективами.

Увидел, как ожесточилось и постарело ее лицо. Увидел, как съежился Кью, мальчик, в которого он вложил столько времени и которому так доверял. Видел, как она заперла дверь, и она, должно быть, нажала на акселератор, нажала на ручку переключения передач, крутанула руль . ... и детективы отскочили назад, а люди из фургона уступили ей место – за исключением того, что ей некуда было идти. Лайонел, как и подобало его статусу главного исполнительного директора, установил окна с усиленным стеклом, но он слышал крики достаточно отчетливо. Просил ее остановиться, говорил, что она заблокирована. С каждой стороны самые безрассудные из них пытались дотянуться до дверей и распахнуть их, но не смогли. Машина поехала вперед. . . Лайонел знал, что выхода здесь нет. Старая проволочная изгородь, опирающаяся на ветхие бетонные столбы, простоявшая на месте полвека и увитая плющом и ежевикой. За забором – непригодным в качестве барьера, как отмечал его офицер безопасности в своем ежегодном отчете, но чертовски дорогостоящим для замены – была речная тропа.

Она ехала быстро, развивая невероятную скорость на протяжении пятидесяти ярдов и набирая обороты. Крики прекратились, и банда из фургона и два детектива вприпрыжку последовали за ней. У кого-то были дубинки, у кого-то электрошокеры, у кого-то газовые баллончики, но ей дали пространство. Она бросилась к листве, покрывавшей забор.

Кью бы знал.

Лайонел больше не мог их видеть – понятия не имел, закрыла ли она глаза. Ничего не знал о том, что было у них на уме, когда они сидели бок о бок в маленькой машине. Ничего не мог с собой поделать, был прикован к виду из своего окна.

Машина врезалась в забор. Машина взбрыкнула, и передняя ее часть, казалось, была заключена в проволоку и подлесок, и был момент, когда казалось, что ей мешают, но Лайонел знал, что у машины был аккуратный маленький моторчик, и она визжала и мчалась, затем проехала еще несколько футов вперед, и разрыв увеличился. Половина машины прошла насквозь, и она остановилась, как будто перевела дух, и она, должно быть, нажала на акселератор, и она боролась, потом прорвалась и скрылась из виду. Раньше у них в пятидесяти ярдах дальше по дороге была маленькая калитка, которая вела на тропинку, позволявшую прогуляться вдоль реки во время обеденного перерыва, но офицер службы безопасности повесил на нее висячий замок. Он вспомнил, что пешеходная дорожка была шириной в пару метров, затем был обочин, за которым ухаживала группа охраны природы, затем обрыв в реку.

Не был уверен, действительно ли он услышал всплеск от удара. Детективы и люди из фургона пытались пролезть через дыру в проволоке.

Лайонел выбежал из своего кабинета, промчался по коридору и через холл, вышел из здания и спустился по ступенькам, последовал за толпой к проходу, протолкался локтями, упал ничком и с трудом выпрямился. Он проскочил через пролом и выехал на дорожку, а пара велосипедистов не смогли прорваться сквозь давку и стояли со своими велосипедами с потрясенными лицами.

Река была темной, отражая продолжавшиеся несколько недель дожди, вода была мутной и постоянно текла вниз по течению, а мелкие ветки и пластиковый пакет проносились мимо помех.

Сержант, который был в его кабинете, сказал Лайонелу: “Они заперли свои двери, но не закрыли окна. Вода лилась рекой.

Констебль сказал: “Я думаю, они пошли ко дну, потому что хотели этого. Когда они шли ко дну, они держались друг за друга, обнявшись. Я расцениваю это как двойное самоубийство”.

Лайонел бросил им вызов. “Итак, вы облажались. Мы все облажались”.

“Их решение . . . Нам сказали, как в это играть, мы сделали, как нам сказали”.

Он отвернулся от них. Он предположил, что им придется вызвать поисково-спасательную команду из Бристоля, и это будет восстановительная работа. Немного в стороне от толпы стояла молодая женщина и разговаривала по телефону; он обратил на нее внимание из-за ее волос: одна черная коса, другая оранжевая.

Люди пытались расчистить дорогу. Лайонел подумал, что в этом месте глубина реки составляла около десяти футов, а из-за недавнего дождя могла быть и глубже, и неуклюже направился через пролом обратно ко входу в "Альфа Инжиниринг". Заведение закроется рано, и он надеялся, что в событиях после выходных будет какой-то смысл, но не думал, что когда-нибудь забудет то, что видел и слышал.

- Они говорят, что это самоубийство, а не попытка побега.

- А они знают?

Когда они въезжали в город, у него зазвонил телефон. Раздосадованный, он снял трубку, и Вера посмотрела на него, нахмурившись. Джонас ожидал, что она напишет ему сообщение, но она хотела поделиться с ним своим рассказом очевидца о том, что видела с конца улицы. Он думал, что она крутая девушка, с комфортом переносящая страдания, и в ее голосе слышалась дрожь, когда она описывала то, что разыгралось перед ней, и машину, упавшую в реку.

- Они их еще не выловили, - сказал Хен.

“Разве нет?” - был его ответ, как будто он не был уверен, как это выразить. В воздухе кричали чайки, и он чувствовал запах моря. Джонасу понравилось слово “сопутствующий”, потому что оно могло оправдать виновных. Что было для него важнее, он больше не видел мотоцикла и снова начал осмеливаться надеяться . ... Предположил, что было разумно, что Хен позвонила ему, но на данном этапе он делегировал дела, и его работа была почти закончена, а ее работа закончена.

“ Вот мы и на месте. Я думаю, ты захочешь продолжить свой отпуск.

- Что-то в этом роде.

- В остальном все идет блестяще.

Он плотно прижимал телефон к уху, чтобы Вера не могла слышать ее страданий, и она опустила окно, и это был жест раздражения, а из-за чаек ему было трудно слышать Хен. Они поднялись на длинный холм, который представлял собой аллею бунгало. В облаках появились просветы, что вселяло надежду.

- Что из этого ты можешь увидеть.

“Спасибо, ценю вашу поддержку. Кто-то сказал, что они цеплялись друг за друга, когда вода заливала их, не прилагая никаких усилий, чтобы очиститься, двигаясь вместе. Кто-то сказал, что это о любви, но это немного выходит за рамки моего образа жизни. Увидимся на следующей неделе ”.

- Мой совет, Хен, оставь немного настояться. Я считаю, что чай с десертной ложечкой сахара - отличное средство от неприятностей. Спасибо вам”.

Он почувствовал, что она расстроена. Он извинился: Джонас Меррик не из социальной службы, не психотерапевт. Он повесил трубку. Она перезвонила ему, но он не взял трубку . ... Он не увидит ее на следующей неделе, разве что случайно, проходя через атриум. Ему было бы приказано предстать перед подкомитетом, который оценивал области “вопиющего неповиновения”, то, что они называли "халтурным поведением’. Мало что из этого вышло бы, если бы была уверенность . ... Не видел мотоцикла, а возможностей посмотреть было достаточно, когда они подъехали к возвышенности в Черстон-Коммон, а также когда он резко повернул направо на перекрестке и еще раз направо в Ри-Барн. Дорога позади него была свободна, он был доволен. Он снял руку с руля и на мгновение положил ее на руку Веры.

- Почти пришли.

“ Я не жалуюсь, Джонас, но твой телефон мне немного мешает. Есть возможность отключить его?

“Я бы предпочел этого не делать. Люди сегодня днем собираются в клетке. Все закончится через несколько часов. И двое молодых людей умерли, что некоторые люди могли бы счесть печальным, и . . .”

“ Не ты, Джонас? Разве ты не ”некоторые люди"?

Он был клерком, функционером, фасилитатором и испытал облегчение от того, что ему не пришлось отвечать, потому что на ее собственном телефоне появилось сообщение. Он вышел на водянистый поздний солнечный свет, и они пошли по узкой извилистой дорожке, где запах моря усилился, а крики чаек стали громче. Вера коротко пискнула и объявила, что сафари на летучих мышах “включено” на вечер, и спросила, справится ли он сам. Он справится. Знак указал ему свернуть с дорожки. Потребовалось немало усилий, чтобы перевернуть руль и протащить машину и фургон через ворота. Он остановился, огляделся, увидел Стойку регистрации далеко слева, но знал, где он хотел быть, и пошел направо, в дальний и безлюдный угол, и проделал довольно приличную работу, прижав фургон к живой изгороди. Табличка на стойке регистрации гласила, что ему не следует вставать, пока они не зарегистрируются, но он был достаточно упрям, чтобы игнорировать диктат, знал, где он хочет быть . . . Он чувствовал усталость, одеревенение, но, возможно, он избавлялся от беспокойства из-за того, что видел мотоциклиста в зеркале заднего вида. Возможно, это было равносильно галлюцинации. Должен ли он позвонить Леденцам, вернуть их обратно? Но они будут далеко по дороге, и, по крайней мере, здесь они найдут где переночевать, хоть где-нибудь . ... предоставила бы Вере все устроить.

Бодрящий ветер дул со скал сразу за живой изгородью, у которой он припарковался. Ему показалось, что он слышит шум моря, удары волн о камни, а вымпелы над зданием приемной были горизонтальными. На месте были другие туристы и караванщики, но никого поблизости от того места, где он решил остановиться, не было. Вера выгуливала кота. Он отошел от фургона и принюхался с тем же высокомерным видом, который, как предполагал Джонас, принадлежал ему . . .

Он полагал, что справился хорошо, но не затаил дыхание в ожидании, что кто-нибудь скажет ему об этом . . . Теперь другие могли связать любые концы с концами. Он полагал, что в тот вечер в Пекине люди будут ходить из офиса в офис с выражением унижения и гнева на лицах, но его анонимность была защищена.

Вера сказала, что они поужинают пораньше, а ему следует отдохнуть после долгой дороги, и потрясла кошачью миску, чтобы привлечь ее обратно. Люди–летучие мыши встречали ее у ворот, очень любезно ... Чего никогда не сказали бы о Джонасе Меррике “очень любезно”, - это было бы расценено как слабость.

Разговоров было немного. Лерой вел машину, и она была мощной.

Слишком много раз оба проверяли часы на приборной панели.

Сообщения от AssDepDG, казалось, приходили к ним каждые пять минут и были повторяющимися: где они, как долго ехать?

Кев писал смс.

“Только что отменили нашу вечеринку, танцы на ужине в боулз-клубе сегодня вечером”.

“Жестко”, - сказал Лерой. “И мы должны были пригласить свекровь на ужин, и это было решено советом директоров”.

“Разрушительный”.

“Душераздирающий”.

Но их юмор был на пределе. “Ты думаешь, мы доберемся туда вовремя?”

“Даже не озвучивай такую возможность”.

Несутся изо всех сил, оставляя за собой небольшое движение - и полицейский мотоцикл Avon & Somerset расчищает им дорогу с включенными фарами и звонком. И никто из них не знал, о чем идет речь, и никогда не стал бы спрашивать.

- Хватит, - сказала Нэнси.

“ Мило и щегольски, ” сказал Джош. - Может, даже удастся сфокусировать.

“ Так было бы лучше , черт возьми . . .”

Естественное освещение исчезло, но камера была качественной и справлялась с условиями. Он перегнулся через нее, окно было наполовину опущено, и ему были хорошо видны высокие двойные ворота, ведущие во двор позади полицейского участка. Две машины сопровождения выехали и остановились, их двигатели ревели, а за ними клубился дым. Они съезжали с проселочной дороги, а затем либо возвращались в центр Вологды, либо сворачивали к реке и следовали по шоссе. Он бы воспользовался скоростным затвором, но посчитал, что наилучший шанс был бы на перекрестке, где водитель на мгновение остановится и проверит движение, прежде чем тронуться с места. Он целился прямо в машину, предполагая, что она, женщина, которую им еще предстояло опознать, будет на заднем сиденье и скрыта от посторонних глаз тонированными стеклами. Лобовой удар был лучшим выбором . ... при условии, что она была в машине, а не заперта в фургоне. Это была машина, и они оба зашипели от облегчения. Оно приближалось быстро, затем почти остановилось, затем исчезло, направляясь к реке и на север. Он посмотрел на свой экран, прокрутил несколько изображений, увеличил их. Увидел изможденное лицо, волосы, которые когда-то были светлыми, и поникшие плечи. Он кивнул, счастливый.

Она сказала: “Давай убираться к черту из этой дыры. Что там может быть?”

- Кажется, я знаю, - сказал Джош. Если я прав, не спрашивай.

Ее увезли на север.

Женщина в форме сидела на заднем сиденье вместе с Фрэнком и съела сэндвич со свининой и маринованными огурцами, но не стала им делиться. Рядом с водителем сидел еще один гид в форме.

Они не стали разглашать пункт своего назначения, но когда она спросила, на лицах были выражения, свидетельствующие о том, что она скоро все узнает. Но они разговаривали между собой, и она услышала название Огненный остров и подумала, но не была уверена из-за своего ограниченного владения языком, что это Огненный остров, и путешествие займет три часа . ... Когда она доела свой сэндвич, женщина рядом с ней поиграла в карточную игру на экране своего телефона.

Фрэнк был частью другой игры, в которой решалась жизнь или смерть Джонаса Меррика ... Она сидела подавленная.

Пол был выложен белой плиткой и блестел.

Офицер ГРУ сморщил нос от запаха.

Потолок над мощной полосовой подсветкой был выложен белой плиткой.

Считал это мерзкое место, но необходимость привела его туда.

Три стены были выложены белой плиткой, за исключением длинного узкого окна с сильно матовым стеклом. Большая часть четвертой стены была занята необходимыми отсеками, в каждом из которых были металлические двери. Патологоанатом сидел в своем кресле и курил, что было запрещено, а начальник штаба бригадного генерала Кирилла Смыслова облокотился на тележку рядом с рабочей поверхностью.

“Какого возраста ты ищешь?”

- Думаю, около шестидесяти лет.

- Истощенный, разоренный, живущий на улице?

“Жить в комфорте, но не в богатстве”.

-Рост и вес?

- Неважный, но не очень влиятельный человек.

Я сверился с экраном компьютера.

“Я могу совершить связанное с алкоголем самоубийство, но не прыжок с таблетками. У нас также есть сердце и рак, оба меньше недели с нами. Тоже туберкулезник, но он худой.

“Что угодно – самоубийство, пьянство. Это не будет подвергаться тщательному изучению”.

- И когда же?

“Сегодня вечером я уйду с тем, что хочу”.

“На данный момент все они охлаждены и. . .”

“Потом мы положим это в гребаную микроволновку”.

“Тот, о ком я думаю, алкоголик, у него была прекрасная шевелюра, это удовлетворительно?”

“Его следует побрить так, чтобы он казался наполовину лысым”.

- Вы сами его закопаете?

- Нет, он вернется к вам через двадцать четыре часа. И мы щедры, мы оплатим похороны по стандартной цене.

На экране компьютера появилась еще одна страница. Начальник штаба удалился, не желая показаться брезгливым. Были вызваны две женщины из вспомогательного персонала, открылся и извлечен отсек, труп мужчины был перенесен на тележку, затем на смотровой стол, и патологоанатом выбрал нож со своего подноса. Включили воду, но кровотечение было минимальным.

Через пятнадцать минут начальник штаба покинул морг, примыкавший к основному комплексу Клинической больницы на Боткинском проспекте, и вынес груз весом около пяти килограммов в пластиковом ведре, накрытом чистым полотенцем для рук.

“Это определенно?” - спросил Бык.

-Определенно, закончено, - ответил ей майор.

- У вас есть это в письменном виде?

“У меня все получилось. Мы прерываемся, идем домой. Пьем пиво, ложимся спать – этого никогда не было”.

-А человек, которого мы вытолкнули вперед?

“ Исчез, пропал – сбежал, прячется. ... ошибка. И что он знает, и кто ему поверит? Его совершенно невозможно отрицать”.

В течение часа помещение, которое некоторое время служило оперативным центром в подвале посольства, с его защищенной связью с Москвой, будет демонтировано. Назначенный персонал отправится по домам на небольшие пятничные вечерние посиделки с семьей и коллегами, а Бык будет ждать свой автобус, чтобы доехать до Камдена. Большая часть бумаг, касающихся Пельменей, будет загружена в мешки, которые каждую ночь, в полночь, отправлялись в мусоросжигательный завод здания.

По пути Бык недоуменно говорил: “Я не могу понять, почему они вдруг объявляют "стоп", останавливают нас. Так много сделано и так мало достигнуто, и никакого расследования, никакой защиты их тыла, никакой критики. Почему?”

И ее майор не смог бы ей ответить.

Барри отключил свой телефон . ... прогноз с полуночи был хорошим, и это было бы очень подходящее утро для выхода в Северное море, и после того, как они сбросили груз, передали его, появился шанс на приличную рыбалку . ... Ему хотелось бы сказать: “Решайтесь, блядь,”, но они были волынщиками, и это была их мелодия.

Барри сказала Слиму и Джерри: “Все, мы никуда не идем. Советую исчезнуть, чтобы нас здесь не видели минимум неделю. Мы увольняемся, и немедленно.

- А что будет, если он заявится за своим лифтом, а мы застрянем в своих боксах? - спросил Слим.

- Тогда ему понадобятся водяные крылья, и ему придется плавать.

Джерри сказал: “Они заплатили вперед и наличными. Жалоб нет”.

“Нам не о чем жаловаться”.

В этом не было необходимости, это был мелкий акт вандализма, но пакеты с размороженным горошком были извлечены из холодильника, открыты и опрокинуты за борт, и с первыми лучами солнца, когда они должны были быть далеко в море, их яхту окружал зеленый колышущийся ковер, и больше ничего не напоминало об их отмененной роли в драме с высокими ставками.

“Было весело”.

“Минутку смеха”.

- Кто-нибудь пострадал?

- Мы этого не делали, так что какая разница.

Они оставили на вилле включенный свет, включенное радио, прибранное и завершенное.

Ни от Аркадия, ни от Данила, ни от Пушки не было ни слова жалобы.

Инструкция была ясной и точной. Их отозвали, они больше не были комитетом по встрече беглеца. Они проедут всю ночь через Нидерланды в Германию, затем повернут на север и проедут всю Данию, и в течение 24 часов их поднимут с пляжа. Место встречи находилось к западу от Скагена, рыбацкого порта, и, скорее всего, траулер справился бы с этой работой.

- Спросил Данил, подходя к машине. “ Мы облажались? Это мы виноваты?

Пушка спросил: “Это конец для нас, для работ по тушению пожаров?”

Аркадий смог только ответить: “Все счастливы. Все любят нас. Я не знаю почему . ... Мальчик, которого мы послали, этот кусок дерьма, забыт. Мы должны быть благодарны за милости, которых мы не видели”.

“Все, что он сделал, этот жалкий человечек, противоречит этике верховенства команды”.

Ему ответил DDG. “Мне стыдно признавать отсутствие контроля со стороны руководителей департаментов и секций в этом здании, в этой Службе”.

Усердный помощник принес из буфета крепкий джин для постоянного секретаря и сухой шерри на шхуне для Джорджа и сохранил его спокойствие.

“Он целеустремленное существо, умеющее держать голову ниже парапета, подставляя других. Имеет четкое представление о конечной игре и о том, как добраться туда, а затем выиграть ее – и если другие споткнутся, то им придется туго, если вы последуете за мной ”.

- С твоим джином все в порядке? Превосходно. Но, позволь мне сказать откровенно, я больше не могу терпеть этот фриланс. Он серийный преступник”.

“Ты мог бы сказать, Джордж, что, каким бы ужасным он ни был, Меррик в значительной степени сохранил то, что мы в шутку называем особыми отношениями, нас с теми сумасшедшими по ту сторону океана, живыми и здоровыми. Они идут с чашей для подаяний. . . а китайцы с окровавленными носами - это действительно зрелище, на которое стоит посмотреть и за которое стоит быть благодарным ”.

- Я бы хотел, чтобы мы это освежили.

И помощник прокурора, который тоже был не в курсе событий, что его разозлило, вышел вперед и налил еще выпивки.

На лбу Постоянного секретаря появилась озадаченная морщинка. “Просто чтобы я правильно понял, Джордж, ты хочешь сказать, что он, ничтожество без отдела и без штата, сделал все это сам, намотал все это на себя? Ты это хочешь сказать? Сам по себе, Джонас Меррик?

В качестве ответа было бы достаточно пожать плечами.

- Я никогда не слышал о нем ни одного доброго слова.

Джин был передан, и помощник прокурора мог бы сказать, но не сделал этого: “Попробуйте найти тех, кто находится по другую сторону баррикад Джонаса, его противников – они будут хорошо отзываться о нем, произносить кровавые панегирики”. Машина с оружием в ней, сопровождающие, следящие за тем, чтобы скоростная полоса была свободна, мчались на запад . . . может быть, успеют добраться до старого идиота, а может и нет.

Джонас был один. Кошка была снаружи. Вера ушла. Тень промелькнула за передним окном фургона.

Тарелки вымыты, а кожура от недоеденного яблока выброшена в мусорное ведро. Работа выполнена. Серый контейнер для воды с отходами из раковины был подключен снаружи. Канистра с пресной водой была заполнена и прикреплена. Он был подключен к электросети, платил 5 фунтов стерлингов в день. Для своего каравана средней длины он изменил полный тариф на 39 фунтов стерлингов за ночь. Электрический обогреватель был включен, и в салоне будет тепло, когда Вера вернется со своей тренировки с летучими мышами, а потом они рано лягут спать. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал такую усталость.

У бокового окна - сгорбленная тень.

Жалюзи были опущены, и лишь небольшое количество света проникало внутрь и освещало землю рядом с фургоном и машиной. Он не думал, что Олаф будет бродить далеко, а там была хорошая живая изгородь, которая, вероятно, послужила бы ему развлечением. Он не смог бы прочитать, а тем более сосредоточиться на странице, ему не нужны были телевизор или радио. Он расхаживал, сколько мог, по фургону . . .

Казалось, что годичная работа подошла к концу. По телефону ему сообщили, что Ави Бергман из Агентства и два специалиста по контрразведке из Китая находятся в воздухе и приземлятся на рассвете, сообщили ему также, что группа мужчин нервно сидит в комнатах для допросов в ожидании допроса - и что новостное эмбарго продлится до утра. Самолет, доставлявший пару в Пекин, пролетел больше половины пути, и их семейное будущее было разрушено из-за вмешательства Джонаса Меррика в их жизни. И приближался тот утренний час, как раз перед тем, как рассвет начнет забрезжить на западе, когда десантный корабль материализуется у Желтого пляжа, и ракеты будут запущены, если только специалисты не раскроют секрет системы GPS-слежения.

Еще одно окно и еще одна тень, если только это не было эффектом облака, скользнувшего по лучу, отбрасываемому почти полной луной.

Это могла быть тень, а могла и нет: он представил, как это будет, когда приедут Кевин и Лерой. Они не стали бы насмехаться над ним за его нервный припадок, но он чувствовал, что это положило бы конец их собственным “особым отношениям”, и если бы он все еще был на работе, шансы получить защиту во время остановленного движения уменьшались. Он извинялся, делал это угрюмым тоном, но при этом бормотал о своих сожалениях.

Дело сделано, за исключением того, что...  на самом деле он никогда не видел ни мальчика, Квентина, ни девочку, Мэри Лу. Суть профессиональной жизни Джонаса Меррика заключалась в том, что он сидел, съежившись, в своей кабинке, у него были телефон, компьютер и собственная библиотека бумажных файлов, которые он брал домой почитать, а кошка растягивалась у него на бедрах. Он бы заявил, что его работа заключалась в том, чтобы держать эмоции и последствия на расстоянии вытянутой руки. Последнее сообщение от Хен пробило брешь в его обороне: она была жесткой девушкой, которую мало заботили сантименты, и ему показалось, что она была в слезах или близка к тому, чтобы разрыдаться, когда отправляла его.

Здесь было почти безобразно. Трудс хотел войти, а затем обыскать офис Кью. Сотрудники заблокировали их. Генеральный директор проигнорировал. Сотрудники отказываются верить, что Q виновен в шпионаже. Сотрудники вышли, использовали камни из сада и забросали plods. Генеральный директор заперся в своем кабинете. Собираюсь выпить, поправка: напьюсь. Осознавая, что этот мир, возможно, не для меня. Прости, прости . . Курица. Джонас прочитал это три раза и не испытал ни раздражения, ни сочувствия, ни замешательства. Он предположил, что лояльность племени к одному из своих будет иметь большее значение, чем вероятность утечки шпионской информации.

Байкер был забыт. Как и Кевин, и Лерой, и Хен, которая сыграла хорошую роль и не получила похвалы, и Эгги Бернс, которая врала сквозь зубы, чтобы защитить его грандиозный план, и у которой теперь были свои команды наблюдателей в их логове, и задница, которая защитила бы его спину. Не забыто было и то, что сказала ему Хен. В объятиях друг друга, с опущенными стеклами и без попыток высвободиться и выползти из машины, и был бы момент, полминуты, когда она плыла, прежде чем набралось бы достаточно воды и она затонула. Использовать людей было его работой.

Он услышал царапанье в дверь фургона. Он услышал крик Олафа, и он показался ему жалобным. Он ломал жизни. Делал это на условиях анонимности. Боец ИГИЛ, запертый в тюрьме, и Джонас Меррик в благодарность за это. Фрэнк, шестерка, где бы она ни была, живая или мертвая. Двое русских пехотинцев застрелены на датском пляже. Люди из Ливерпуля в тюрьмах строгого режима . . . Это было то, что он делал, кто платил ему зарплату, кто купил подержанный фургон и новую твидовую кепку и положил еду в их холодильник. Он повернул дверную ручку . . .

За безопасность приходится платить определенную цену. Если люди считают, что это слишком дорого, то они должны смириться с такой ценой, это их привилегия. Автор: Джонас Меррик, прекрасно. Но если они не платили, то не могли рассчитывать на безопасность. Он был доволен таким уравнением. Рассматривал это как свое оправдание.

Он не был уверен, когда Веру высадят обратно на стройплощадке, и решил, что, увидев фары, перейдет дорогу, возьмет большой фонарик и сопроводит ее к фургону. Скорее , скучал по ней . . .

Он открыл дверь.

Изнутри фургона хлынул свет, и Йонас увидел Олафа. Кошка скорчилась в оборонительной позе у живой изгороди, как это было бы, если бы она полагала, что терьер заметил ее и, скорее всего, нападет. Он слышал урчание в кошачьем горле. Джонас держал в руке маленький фонарик, достаточный для того, чтобы осветить лужицу света впереди, но без достаточной мощности, чтобы показать ему изгородь и детали зарослей ежевики вдалеке по всей ее длине. Конечно, там была почти съеденная крыса, зажатая передними когтями кошки, но Олаф смотрел в дальний угол фургона . . . Что он должен был сделать? Мог бы захлопнуть дверь, повернуть ключ и оставить Олафа снаружи . . . Мог бы спуститься вниз и посмотреть, что взбесило кота. Можно было бы подойти к Олафу, отцепить его когти от изуродованной крысы, поднять его, рискуя быть укушенным или поцарапанным, потому что теплая кровь всегда возбуждала кошку, и отвести его в дом.

Альтернативой было сойти со ступеньки, закрыть за собой дверь, чтобы ночные мотыльки и насекомые не залетели внутрь и не заполонили потолочные светильники, а потом постоять и насладиться звуками и тишиной вокруг. Это казалось привлекательным, и, возможно, он увидит огни Кевина и Лероя, когда они будут подметать трассу, и он запомнил этот момент извинений, и стыд за это нахлынул снова ... Слишком рано, подумал он, для возвращения Веры. Казалось вероятным, что историк наполеоновской эпохи будет свободен утром, чтобы свозить их на экскурсию по крепостям, доминирующим на этом участке побережья, и он также хотел бы увидеть ядерно-стойкий бункер, где добровольцы Королевского корпуса наблюдателей укрылись бы под землей, пока Армагеддон опустошал население Бриксхэма, Пейнтона и Торки. Он закрыл за собой дверь, выключил основной источник света.

Он услышал птиц, слабый шум волн, бьющихся о скалы внизу, и ветер, налетевший с Канала, трепал изгородь, и Олаф зарычал.

Это произошло быстро. Кот бросил тушу, выгнул спину и злобно плюнул. Джонас увидел вспышку узкой полоски металла, яркую и серебристую.

Фигуре оставалось преодолеть, наверное, дюжину шагов, и она направилась к нему переваливающейся походкой, как будто он был калекой, на лице у него была боль, и при движении он издавал что-то вроде певучего скулежа.

Джонас увидел лицо и замер. Понятия не имел, как ему следует реагировать, у него был только фонарик, чтобы защититься. Увидел лезвие с заостренной и режущей кромкой. Если бы он не колебался, у него было бы девять-десять секунд, чтобы захлопнуть дверь, запереть ее на засов, навалиться всем весом . ... Он был потрясен.

Плечо тени ударило его снизу по колену. Джонас упал. Он слетел со ступенек и рухнул на траву. Он лежал на спине. Над ним сверкало лезвие, и рука в перчатке тянулась к волосам у него на затылке. Ближе к вечеру Джонас, почувствовав дыхание этого человека на своем лице, попытался высвободиться, его ноги дергались, а колени тряслись. Он увидел лицо мужчины: молодое, изможденное, щетина на щеках и подбородке, легкий прищур. Изо рта у него воняло.

“Не усложняй себе, блядь, задачу. Ты мертв, покончи с этим. Кто ты, понятия не имею. Почему ты мертв, я делаю это – ни хрена не понимаю. У тебя есть этот гребаный кот, вот почему я собираюсь причинить тебе боль. Из-за того, что кот сделал со мной, ты будешь страдать. Последнее, что ты сделаешь, это свалишь вину на свою кошку. Они хотят, чтобы тебе отрубили голову, а потом положили на тарелку, подали твою гребаную голову им на ужин, и они получат ее, когда я буду хорош и готов ”.

По траве пронесся свет автомобильных фар, и они отразились от борта фургона. Слишком рано для Веры, не слишком рано для . ... Он взмахнул правой ногой и нанес удар коленом, и – как могли бы сказать другие – ему “повезло”. Дыхание с шипением вырывалось из зубов мужчины, и он был бы ранен. Только в голень правой ноги, но контакт вызвал ярость. Удары градом посыпались на лицо Джонаса и его живот, мужчина приподнялся, выпрямился во весь рост и навис над Джонасом.

Его ударили кулаком в перчатке, пнули обеими ногами, и в него плюнули. Джонас лежал на боку и один раз увидел точечные огоньки глаз Олафа в живой изгороди, и еще раз он увидел лицо мужчины, освещенное светом фар. Он не понимал, что, лежа на боку и прикрывая лицо, живот и пах, усилил раздражение мужчины, и тот продолжал пинать. Джонас больше не мог думать; он был просто грушей для битья. Еще один удар по голове, и он мог исчезнуть, или удар ногой в поясницу ... И чья - то рука взъерошила волосы у него на шее.

OceanofPDF.com

17

Яркий свет окутал Джонаса. Он изо всех сил старался держать глаза закрытыми, но луч проникал внутрь, и совсем рядом раздавались голоса. Больше никаких пинков, никаких тычков, и тяжесть ушла из его груди, и руки, которая пыталась схватить его за волосы на затылке, больше не было.

- Ты поймал этого ублюдка?

- Я поймал его.

-Вбезопасности?

- Никуда не денемся, пока мы сами не скажем“так”.

Напавшего на него мужчину оттащили в сторону, протащили по траве подальше от фургона. Он стонал. Джонас лежал неподвижно, едва осмеливаясь отдышаться. Голоса были ему знакомы, но он был слишком сбит с толку, чтобы опознать их.

- Я собираю все воедино.

“Все сводится к тому, что, без всякой ерунды, всего лишь один набор светофоров, одна кольцевая развязка. Это все, что у нас было”.

“Слишком правильно”.

- Ты видел, где была рука этого ублюдка.

“ Одна рука на голове старого мерзавца, чтобы обнажить его шею, а другая с ножом наготове, чтобы перерезать ему горло. Как ты и сказал, один комплект фонарей, одна кольцевая развязка.

“Я бы не жил с самим собой”.

“ Он цел и невредим? Не у нас на глазах, не так ли?

Никаких нежных рук парамедика. Те же руки, какими Джонас их помнил, которые обычно держали приклад автоматической винтовки "Хеклер и Кох", те же пальцы, которые обычно лежали на спусковой скобе этого оружия, – но теперь он узнал голоса, голоса, которые оскорбили бы автомобилиста, если бы тот возражал против того, чтобы Красное море расступилось и Джонасу разрешили проход с тротуара у Темз-Хаус на тот, который вел вверх по Ламбетскому мосту. Они перевернули его, и одна из их голов была прижата к его груди, как будто он прислушивался. Его легкие, казалось, взорвались, и он больше не мог задерживать дыхание, затем раздался резкий кашель, онемение прошло, вернулась боль, и он застонал.

“Он справился”. Это был Лерой.

“Я думаю, ему здорово досталось, но обошлось без переломов”. Это был Кевин.

- Скажите нам, мистер Меррик, есть ли где-нибудь самое больное место, самое плохое.

Ему это даже понравилось. Из “старого козла” превратился в “мистера Меррика". Он выпрямился. Было больно, и он думал о том, что летучие мыши не могли отпугнуть Веру больше, чем на несколько минут, и ночь опускалась на площадку, и только несколько далеких огней горели в фургонах, домах на колесах и в Приемной, и несколько чаек кружили в вышине, и кошка вышла вперед, прошла прямо мимо Джонаса к двери фургона и стала царапаться в дверь.

Один из них сказал: “Это тот большой зверь, которого мы видели в Уэльсе, когда ходили за караваном. Злобная тварь”.

- Запусти это внутрь, не пускай с дороги.

Дверь открылась, кот вошел, не оглянувшись.

Луч фонарика переместился с Джонаса и остановился на мужчине, который лежал на спине, руки которого были сцеплены на пояснице; на лице были шрамы, которые подсказали Джонасу, что, возможно, использовалась дубинка или просто кулак в перчатках, а его куртка была расстегнута, рукава спущены до локтей. Свитер был высоко задран, рубашка широко растянута, обнажая живот и грудную клетку.

- О чем вы думаете, мистер Меррик?

- Я думаю, Кевин, что было бы полезно узнать, кто он такой.

Кевин опустился на колени и склонился над ним.

- Он говорит, что его зовут Рувен Спаркс, неделю назад его вытащили из тюремного фургона.

Джонас спросил, была ли у этого человека поддержка - ему ответили, что он отрицал это, был тем, кого они называли "волком–одиночкой".

- О чем он спорит со мной?

Кевин положил руку на брючный ремень мужчины. Расстегнул пряжку. Рувим Спаркс извивался, а Кевин спустил брюки ниже колена, и они увидели, что повязка ослабла, так что раны были видны, и ночной воздух, должно быть, колыхал их. Этот человек мог бы подумать, что он не получит никакой пользы, если будет прикидываться тупым и молчаливым, и Кевин наклонил голову, чтобы расслышать его.

“ Не думаю, что вам это понравится, мистер Меррик. Его вытащили русские. Парень, которого они хотели, не захотел меняться, поэтому вызвался добровольцем. Ты был их целью. Что-то о мести, о том, что, по их мнению, ты сделал. Что они говорят о мести?”

Лерой сказал: “Что его ”лучше подавать холодным".

“ Им нужна была ваша голова, мистер Меррик, - сказал Кевин. Ее отпилили и отправили.

Лерой сказал: “Когда я был детским патрульным в Провинции, нам приходилось ходить по улицам с полицейским РУКОМ, он практически ничего не делал, а мы защищали его, пока он это делал, и это было самое худшее, что могло с ним случиться. Дерьмовый подросток накричал бы на него: Мы знаем, где ты живешь. Плохие новости, мистер Меррик, у них есть такие подробности о вас.

Джонас почувствовал холод на шее, давление в легких и сухость в горле. Хуже, чем раньше. Мог выдержать роль груши для битья, пережил, когда его затянули в Темзу, и когда ему приставили пистолет к лицу в великом старом городе Ливерпуле, и сидел рядом с мальчиком на скамейке, на котором был жилет смертника . . . но Джонас никогда не брал его домой . . . за исключением той единственной ночи, когда полицейские и оружие расположились лагерем в своем уютном уголке, оставались там до тех пор, пока Олаф не укусил одного из них. Он вспомнил грузовик материально-технического обеспечения, на котором значилось имя Гектора, и младшего капрала, который нес трубчатое устройство, которое могло оторваться от шасси автомобиля, преодолевающего резкий поворот в интенсивном движении и врезающегося в бордюр. Могла бы быть Верой тогда, могла бы быть ею сейчас, если бы вернулась к фургону, когда Рувим Спаркс преследовал его.

Испытал чувство стыда. ... лежал скорчившимся на траве, ссутулив плечи. Его давнее прошлое и краткосрочная версия прокрутились перед его глазами. Он увидел, как шевельнулись губы Кевина, и понял, что ему задали вопрос, но не услышал слов. Почувствовал себя униженным. Он мог справиться с тем, что ему сообщили из Бата: дети, которых он трогал, ушли в реку, вместо того чтобы столкнуться с разлукой, с разницей в годы и запереть в тюремных блоках. Если бы с этим могли справиться белые лица, сфотографированные на плите морга, когда патологоанатом приступил к работе: родители мальчика-задиры были бы в слезах и задыхались: “Он был всего лишь мальчиком, едва ли больше ребенка. Он не был преступником. Его убили”. Вода стекала со спины Джонаса Меррика, но это было по-другому, как будто невинность была потеряна, причем в конце его жизни, и невежество больше не было щитом, и . . .

Он услышал вопрос: "Рувен Спаркс, что было для него?"

Джонас сказал: “Он вырвался. Ты ничего не мог поделать. Сумел освободиться и убежал. Пара живых изгородей, немного поля и скалы. Темная ночь, мог бы споткнуться, мог бы. Мог бы упасть – долгое падение. Да, мог бы это сделать.

Ни один из них ничего не сказал в ответ.

Он увидел, как они отвернулись. По одному с каждой стороны от него, и их факел осветил ворота фермы дальше вдоль изгороди, и они оттащили Реувена Спаркса прочь.

Годом ранее Вера в порыве сочувствия прочитала ему вслух, Редьярду Киплингу, его Томми, что-то о том, что никому на самом деле нет дела до своих защитников, пока опасность не постучится в дверь . ... Но это “тонкая красная линия эрозии“, когда начинают катиться барабаны, барабаны начинают катиться, мои мальчики, барабаны начинают катиться, О, это "тонкая красная линия эрозии", когда начинают катиться барабаны".

Он вернулся в фургон. Большая часть его тела болела, и он боялся, что у него мог расшататься зуб.

Он покормил Олафа. Не то чтобы кот нуждался в кормежке или его особенно интересовало то, что лежало перед ним. Он был удивлен, что Вера еще не вернулась, и надеялся, что это означает, что она провела очень приятный вечер.

Джонас услышал крик.

Страшный звук, затихающий, как будто он был запущен с большой высоты, а затем резко упал вниз, и он затерялся, когда его заглушили звуки волн, бьющихся о скалы, разбивающихся вдребезги. Джонас Меррик знал причину этого крика, но подумал, что многие другие подумали бы, что это крик кайры, или кулика, или олуша, или, возможно, это была одна из огромных чаек с черной спиной. Пронзительный шум, который затем стих, сменившись грохотом волн и завыванием ветра в живой изгороди.

Вера вернулась. . . Что, во имя всего святого, с ним случилось?

“Упал, споткнулся, немного ушибся и немного побаливает”.

Она сказала, что там была пещера, полная летучих мышей, очень хороших . . Слышал ли он крик, как будто человек падал со скалы? “ Гид сказал, что это был ужасный звук, достаточно справедливый, но не такой мелодраматичный, как у лисицы во время течки, которая ищет собачью лисицу . . .” Он нуждался во внимании?

“ Я в порядке. Уже предвкушаю хорошую утреннюю прогулку.

И подумал о Рувене Спарксе, падающем навстречу своей смерти.

Начальник штаба бригадира ГРУ был встречен у незаметного бокового входа в кремлевский комплекс, и его тепло приветствовали два офицера президентской охраны. Он крепко держал ведро, чувствуя, что им обоим очень хотелось бы поднять сложенное полотенце и увидеть спрятанный предмет. Он отказался разрешить это . ... однако его горячо поздравили, сказали, что это триумф, который продемонстрировал дальновидность режима и поднимет настроение Лидеру.

Обрадуется ли он этому, будет ли удивлен? Действительно, обрадуется, и идеально приурочен к своему обычному позднему ужину.

На кухню. Шеф-повар закатил истерику из-за появления такой "мерзости” на его территории. Он был любимцем из Санкт-Петербурга, много лет проработал с Лидером, и от него ожидали, что он попробует еду перед подачей. В тот вечер он готовил блюдо из салата из свеклы и сельди, которое подавалось с ломтиками картофеля, “сельдь под зимней шубой” – его особое любимое блюдо. Последовали крики, проявление гнева и напоминание о том, что повара платят по две копейки, а объяснений дано не было. С полки было снято блюдо и украшенная серебром крышка для него. Начальник штаба со своим сопровождением отошел в угол, подальше от глаз кухонного персонала, выложил содержимое ведра на блюдо и накрыл его крышкой. Все детали были соблюдены, и время выбрано предвидящим образом: лидер доел свой суп, свиной бульон, и его личный дворецкий должен был отнести пустую миску обратно на кухню . . . и двери со свистом открылись. Дворецкий был родом из северных анклавов Джорджии, наверняка был лоялистом безграничной преданности, и ему доверяли: он никогда не нарушал веры, никогда не сплетничал, унесет секреты с собой в могилу. Начальник штаба что-то прошептал ему на ухо.

Лидер наслаждался церемонией, когда за ним наблюдали. Когда у него не было зрителей, он не ожидал помпезности или торжественности. Дворецкий внес блюдо. Начальник штаба был рядом с ним, а два офицера охраны на шаг позади. Командир проверял свой телефон, не поднимая глаз, был на своем обычном месте в конце десятиметрового стола. Блюдо было поставлено перед ним, все еще накрытое, а пустая тарелка стояла между рядами ножей и вилок. Это был первый раз, когда начальник штаба обратился к Лидеру, первый раз, когда он был даже близко к Лидеру, и он говорил так, словно находился на плацу и обращался к главнокомандующему.

“Ваше превосходительство, два героя Родины были вероломно преданы смерти агентами спецслужб Великобритании, и вы дали указания ГРУ о том, как мы должны отреагировать, отомстить. Это блюдо, которое мы представляем вам, "лучше всего подавать холодным”. Задание, которое вы заказали, выполнено. ГРУ установило личность убийцы . . .”

Трубку положили. Маленькие глазки уставились на него.

“... Вы сказали, ваше превосходительство, я цитирую: ‘Принесите мне его гребаную голову, и если это не может быть его голова, то меньшее, что меня удовлетворит, - это то, что вы принесете мне его гребаные уши”. Конец цитаты. Миссия выполнена. У вас есть ‘гребаная голова" и ‘гребаные уши’. Мы стремимся служить ”.

Он кивнул дворецкому.

Взмахом руки крышка была поднята, и содержимое блюда обнажилось. Голова была в вертикальном положении, не опрокинулась. Кожа была бледной, щетина на подбородке торчала, зубы пожелтели, редкие волосы причесаны, в глазах не было света, а рана в том месте, где лезвие отделило его от шеи трупа, была покрыта разбросанными листьями салата ... Чертовски рисковал начальник штаба, и еще более чертовски рисковал его бригадир, санкционировавший это, и еще более чертовски рисковал генерал на вершине пирамиды ГРУ, который подписал это. Альтернативой было признать неудачу, которая, как всем было бы известно, обошлась дорогой ценой.

Главарь уставился на голову, оцепенев, и воцарилась тишина. Ее рассматривали, почти как на допросе – и он рассмеялся.

Его тело затряслось от смеха, а рука сильно ударила по столу, сотрясая тарелки, столовые приборы и стаканы, и блюдо соскользнуло. Смех сотряс его. Пришли помощники . . . Много месяцев не было слышно его смеха. Он был здоров? Припадок? Спазм? Это было лучшее проявление юмора. Казалось, комната наполнилась эхом от его смеха, крышку вернули на место, блюдо отнесли обратно на кухню.

Начальник штаба извинился, положил голову обратно в ведро, накрыл ее полотенцем – потом вернет в морг на Клинической, – а за его спиной и в личных покоях подали блюдо из свеклы и селедки.

В разных часовых поясах, в здании без архитектурных достоинств, но огромном по размерам и вмещающем тысячи рабочих мест, менеджеры Министерства государственной безопасности ограничили ущерб. Ущерб, нанесенный спокойному существованию этих “глубоководных рыб”, нелегалов, невозможно оценить. Каждая последняя сеть в Великобритании, которая была построена с заботой, на значительные денежные ресурсы, с помощью большого количества меда, который раздавали симпатичные и хорошо обученные девушки, была закрыта. Было пять таких паутин, в которых можно было запутать источники, заманить их в ловушку, и в ту ночь они были заброшены, а мужчины – и одна женщина - суетились со своими ноутбуками, готовясь к вылету на рассвете и составлению расписания паромных переправ. Среди самых высокопоставленных бушевала ярость. Имя Джимми Болтона произносили с диким презрением, искали цель, которой можно было бы отомстить, и считалось, что лицо, уважение и достоинство были потеряны . ... Предполагалось, что “главный оператор”, высокопоставленный дегенерат среди “бумажных тигров”, создал этот позор, и каждый уровень бюрократии боялся передавать выше по цепочке известие о катастрофе разведки. За целями охотились всю ночь.

Другой часовой пояс, другое место, где ночь была долгой.

Фрэнк почувствовал, что путешествие почти завершено.

Машина съехала с главной дороги, и ее пропустили через контрольно-пропускной пункт в военном стиле, а внутри на мгновение вспыхнул фонарик, осветивший ее лицо анфас.

Ничего не сказано.

Водитель ехал медленно и осторожно и выехал на мост, и в свете фар было видно, что он простирается прямо и далеко впереди, а за мостом виднеется высокая стена, увенчанная сторожевыми вышками и дуговыми фонарями. Она почувствовала, как ее сопровождающие напряглись на своих местах, и между ними послышалось невнятное бормотание, которого она не могла понять.

Когда они были почти у конца моста, сопровождающий рядом с водителем заговорил на хорошем, но запинающемся английском.

“Я не знаю, мадам, в чем заключается преступление, в котором вы обвиняетесь. Я понимаю его тяжесть. Серьезное преступление, иначе вас не отправили бы сюда. Это тюрьма для тех, кто приговорен к пожизненному заключению, для убийц, для самых жестоких. . . Я говорю вам очень серьезно, вы должны надеяться, что вас стоит обменять, что о вас не забудут. Это Файр-Айленд. Раньше тюрьма была только для мужчин, но теперь в ней есть женское крыло. Это не самое счастливое место, мадам. Чтобы выжить, вы должны принять как культуру администрации, так и культуру ваших товарищей по заключению. Постарайтесь быть незаметным, постарайтесь, чтобы вас не заметили. Это жестокое место, и я не знаю, почему вас, леди и иностранку, послали сюда. Если у вас есть Бог, я надеюсь, что Он будет ходить с вами . ... Я этого не говорил, ничего подобного.

Ей дали плитку шоколада и пачку сигарет, сказав, что, возможно, ей разрешат оставить их себе. Фрэнк почувствовал степень человечности, посчитал ее искренней. Они подъехали к воротам. Она вышла из машины, ее доставили к надзирателю. Бумаги были подписаны.

Тот же сопровождающий сказал: “Мадам, вы сейчас находитесь в исправительной колонии номер пять Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Вологодской области, то есть в тюрьме номер два пять шесть пять ... Удачи”.

Ее завели внутрь, взяв под руки, пока машина совершала быстрый трехочковый разворот и карабкалась назад, на мост, и прочь. Свет ударил Фрэнку в лицо.

Джонас вернулся на работу, возможно, взял выходной и позволил своим синякам сойти, но помощник прокурора предположил, что посещение было обязательным.

Он вышел из кафе. Моросил легкий дождик, и на окнах образовался конденсат. Он следовал своему распорядку – капля дождя не была причиной нарушать его. Он вынес свой капучино и датский пирог на улицу, и, должно быть, были явные признаки его физического расстройства, потому что сотрудники стойки поспешили открыть ему дверь. В саду курила пара "Файверов". Курение требовало осторожности, считалось проявлением моральной слабости, и было достаточно патрулирующих гауляйтеров, чтобы выявить виновных. Они находились на дальней стороне главной дорожки, ведущей к скамейке, которую Джонас считал своей.

Он сидел, а садовник работал рядом с ним, убирая воображаемые листья и выдергивая воображаемые сорняки. Место было безукоризненным, как всегда.

В каком-то смысле это был хороший отпуск. Судя по тому, что Вера сказала по дороге домой . ... стыд из–за травм, полученных при падении, наслаждение находиться на утесах и наблюдать за морскими птицами, вид обычных дельфинов был благословением, и регулярные наблюдения за тюленями, просто идти по следам истории – от железного века до наполеоновских времен, - хорошая погода, и путешествие через устье в Дартмут, и шанс побывать там, где Мэйфлауэр пришвартовался, и Олаф был счастлив, и . ... Он мог бы сделать это сам, сыграть роль Альберта Пирпойнта, палача. Двое детей в Бате, сбежавший каторжник . ... он отмахнулся от этого. Сопоставил количество смертей с тем, что было достигнуто, вывел это уравнение и поверил в то, что ему доверяют, а затем принял свой отпуск. Удачных походов, приятных прогулок, хорошей погоды – но заместитель перезвонил ему на день раньше, чем он планировал.

Интересный момент, когда он собирался сойти с тротуара на Ламбетском мосту. Он не думал, что они его заметили. Но Лерой заметил, и Кевин был предупрежден. Они вышли на проезжую часть без малейшего признака узнавания, без кивка или подмигивания в знак признания их общего опыта, когда Рувим Спаркс шел навстречу своей смерти. Для Джонаса было обычным делом не выказывать благодарности, и они, казалось, не ожидали этого . . . К тому времени, как Вера вернулась, они ушли, оставленные группой the bat, их работа была выполнена. Может быть, когда-нибудь у него и найдется время написать благодарственное письмо, а может и нет.

Садовник был близко. Дымящиеся пятерки исчезли. Джонас поднял ноги, чтобы подметать землю под ними.

“Доброе утро, простите, что нарушаю ваше спокойствие. Важное утро для меня – так говорят другие. . .”

Садовник редко заводил разговор, но он слушал.

“... не то чтобы жалость к себе была уместна. Скажи мне, кто–нибудь когда-нибудь выражал тебе свою признательность за то, что ты сделал - спас положение и все такое?

“Никогда не делайте этого, не так ли? Это было бы проявлением слабости, их слабости. Мы просто делаем свою работу, не так ли? И другим не нужно указывать нам, хорошо мы это сделали или плохо. Сами это знаем. Надеюсь, ваш день пройдет хорошо, сэр ”.

Джонас не торопился с кофе и выпечкой, а малиновка была рядом, чтобы разобраться с крошками. Он встал, встряхнулся, чтобы дать птице еще немного на поиски. Садовник перехватил его взгляд, и Джонас, прикоснувшись к своей фетровой шляпе, вышел за ворота, миновал кафе и направился к боковому входу в Темз-Хаус. Он увидел подъехавшую машину с "Рейндж Ровером эскорт". Увидел насторожившихся Кевина и Лероя на тротуаре. Увидел помощника прокурора, застывшего на ступеньке, ведущей к дверному проему, увидел, как американцы высыпали наружу, и услышал вибрацию их голосов. Джонас шагнул вперед, предполагая, что это новое поколение Уилбура, Люка и Ханны, еще не готовых к гольфу и рыбалке.

“Мы закончили чтение, набираем большую скорость и теперь с нетерпением ждем главного аттракциона”.

“Вы поймали огромного зверя, и мы ценим ваш оперативный доступ. Вы увидите нашу благодарность в полной мере”.

- А с парнем, который его привез, твоим звездным кавалером, мы сможем встретиться сегодня утром?

И услышал ответ помощника с выражением искреннего сожаления на лице. “С удовольствием оказал бы услугу, но он в заслуженном отпуске. Мы не говорим о нем, о его безопасности. Ты понимаешь?”

Джонас задержался. Гостей провели внутрь. Он оставался на тротуаре необходимую минуту, чтобы дать им пройти через охрану. Затем последовал за ними. Он предположил, что Джимми Болтон уже был в здании, и, возможно, Хен все еще обращала на него внимание. Прошел еще час, прежде чем Кенгуру были готовы для него, но ему хотелось пойти и посидеть в своей кабинке, насладиться этим, посмотреть на голые стены.

В швейцарском посольстве недалеко от Брайанстон-сквер регулярно устраивались утренние чаепития, дававшие британским и российским дипломатам возможность встречаться вдали от всеобщего внимания, поддерживать контакты. Связи оставались открытыми, каналы переговоров и передавались сообщения.

Шестерка сказала: “Я слышал, я должен поздравить вас, майор. Отличная медаль. За заслуги перед Отечеством второй степени, а у вашего бригадира гонг Героя Российской Федерации. . Еще кем-нибудь разбрасываются?”

Сотрудник ГРУ сказал, что ему сообщили, что у сослуживца есть медаль "За отвагу", полученная за четыре дня украшения дома на бельгийском побережье, а генералу в Москве, который руководил шоу, вручили чемодан с сертификатами акций "Газпрома".

Шестеро мужчин сказали: “Я думаю, вопрос решен”.

Ему сказали, что так оно и было, но майор не знал, как и почему, но слышал, что в высших эшелонах власти царила эйфория.

“Мы были бы недовольны, если бы этот вопрос затянулся”.

Не было никаких шансов на такой исход ...

- Так что же произошло на самом деле?

“ Ни хрена себе идея . . . Но они счастливы, и я тоже счастлив . . . Не слишком ли рано для выпивки? Поверь мне, это ни хрена не идея.

Вернувшись через часовые пояса, отец Джимми Болтона сидел на кухне своего дома и ждал.

Они сказали ему, что приедут. Об этом возвестил телефонный звонок, когда в саду за французскими дверями его комфортабельного и привилегированного дома сгущались сумерки. Сказал ему, что они придут, а также сказал, что его сын - предатель и крыса. Вежливо спросил, где его сын? Его сын был дважды виновен, предатель и подлец, к тому же перебежчик. Достаточно легко вспомнить судьбу семей тех, кто предал режим, политику сокращения генеалогического древа, чтобы оно не могло снова заразить, отравить. Он задумался, как ему следует реагировать. Может быть, ему следует оставить записку на столе, чтобы ее забрал отряд, посланный взять его под стражу. Если бы его сын предал режим, то любой, кто хорошо знал его, общался с ним, наслаждался его обществом, был бы под подозрением и, вероятно, был бы осужден. Это имело бы статус чистки . ... И задавался вопросом, кто бы это сделал. Было достаточно людей, которых он наставлял, и таковы были масштабы судебных убийств в Народной Республике, что теперь все они были обучены и опытны. Лица мелькали в его памяти. Некоторые, столкнувшись с убийцей, желали, чтобы это было сделано побыстрее, и больше того, были почти нетерпеливы; а некоторые онемели, и их нужно было поддерживать на последних шагах, которые они делали, прежде чем опуститься на колени, а некоторые вырывались, брыкались и отбивались, и их приходилось связывать. Кем бы он мог быть? Он позволил себе последнее воспоминание, когда увидел, как люди высыпают в его сад, что означало, что у входа было больше машин, и дверь скоро широко распахнется. Он вспомнил женщину, Милдред, из далекого уголка чужой страны, и прошли десятилетия с тех пор, как он видел ее, свою единственную любовь. Он полез в ящик стола. За стеклянными дверями были лица, рты что-то бормотали, а затем они съежились, когда он достал свое собственное ценное оружие, револьвер Webley Mark 6, использовавшийся больше раз, чем он мог сосчитать, и его запас патронов 455 калибра уменьшался. Хотел бы увидеть ее, хотел бы в последний раз выпить хорошего виски со своим мальчиком, хотел бы . . .

Он приставил кончик револьверного ствола к подбородку и почувствовал, как предвидение царапает кожу – он всегда был осторожен при нажатии на спусковой крючок, никогда не дергал при необходимом нажатии.

- Ты не оказал себе никакой услуги, Джонас.

Выражение лица помощника было скорее печальным, чем раздраженным. Он закрыл за собой дверь и пересек коридор.

“ Немного раскаяния помогло бы твоему делу . ... Неужели ты не мог хотя бы изобразить некоторое смирение, как делал это раньше?”

Жесткие стулья были расставлены в ряд на дальней стороне коридора лицом к двери, на которой висела табличка “Занято”. В то утро это была территория трех кенгуру.

“У них сложилось впечатление, что ты их не уважал, смотрел на них свысока”.

Он театрально вздохнул. На дисциплинарном слушании человек, стоящий на линии огня, имел право сопровождаться “другом”. Помощник прокурора был единственным человеком в Темз-Хаусе, к которому Джонас мог обратиться, практически единственным “другом”, который у него был, возможно, за исключением Эгги Бернс, но вовлечение ее в это дело погубило бы ее карьеру.

“Я сделал, что мог. Привел всю обычную болтовню о отработанных часах, обязательности поздно ночью и рано утром, невыносимой загруженности, оплошностях на консультациях. Довольно тонко, но я справился – они, похоже, не впечатлились ”.

Тремя кенгуру, составлявшими “суд”, были заместитель сотрудника по правовым вопросам Службы безопасности, женщина из Отдела кадров и мужчина, собирающийся уйти на пенсию после почти пожизненной тяжелой службы в Карибском бассейне, где Служба все еще сохраняла слабое присутствие. Они бы описали свой допрос Джонаса как “судебно-медицинский”, а не как “оторванный от реальности”, не как “погрязший в бюрократии, которая мало что делает”. На самом деле Джонасу показалось, что он был умеренно вежлив в своих ответах.

“ Они хотят подставить твою шею, Джонас, и ты помог им достичь своей цели. Ради Бога, никому из них нет ни малейшего дела до китайского шпионажа, их разгребания секретов, их коррумпированности нашей политической системы, их намеков на функционирование нашей критически важной инфраструктуры или крах нашей демократии. Услышь меня, Джонас, не летающий ублюдок . . . Я бы убил прямо сейчас за пидора, обещаю, что убил бы.

Они были одни в коридоре. Не было ни одного окна, через которое ассдеп мог бы просунуть верхнюю часть тела, закурить сигарету и выпустить дым на открытый воздух, ни одного. Через каждые несколько ярдов вдоль потолка были установлены устройства, которые выдавали курильщиков, предупреждали о пожарах, фотографировали всех, кто двигался под ними.

В чем они заинтересованы, так это в полном искоренении культуры независимого мышления, искаженных правил, искажении кровавой системы, чтобы заставить ее работать с большей эффективностью, – и все это идет к общей цели, которая заключается в том, чтобы сбросить плохих парней в яму. . . ты чертовски наивен, Джонас, если думаешь, что то, что ты делаешь – твои стандарты работы – режут лед. Они хотят единообразия, иерархии командования и признания того, что чертова няня знает лучше всех. Ты для них мерзость. Я не позолочу его, у меня нет надежды ”.

Речь шла о его будущем. В то утро он вышел из дома в своем обычном угрюмом настроении, ничем особо не отличающемся, и умудрился чмокнуть Веру в щеку, а Олаф уткнулся носом ему в ногу. Его бутерброды и фляжка были в портфеле, прикованном цепью к запястью, и он пошел по дороге, а Дербишир из соседнего дома выкрикнул приветствие и был вознагражден, в лучшем случае, угрюмым кивком. Всю дорогу до станции он не думал о том, как ему следует обращаться к “суду” – который, как он полагал, будет неформальным, довольно расслабленным, возможно, даже сочувствующим : опять неправильно, – но вместо этого думал о мужчинах и женщинах на эспланаде, застывших перед фотографом, с обозначенным желтым пляжем между ними и морем, по которому однажды придет флот вторжения. Он мог бы помочь, в какой – то мере - в ничтожной степени – отсрочить этот момент . ... Погряз в таких мыслях, и в его написанных пером портретах тех, кем были эти люди: старик, шлюха, пара, строящая надежду и семью, береговая охрана и, на передовой, шпион, предавший доверие, и игрок. Думал о них всех как о людях, которых он знал и в чьи жизни он вмешался . . . Если бы Кенгуру были настроены против него, он бы ушел, и быстро. Минут десять, наверное, на то, чтобы освободить кабинку, и направиться к лифту, и пересечь атриум, и его удостоверение личности в последний раз вставлено в автомат, и он проходит через барьер, и его пропуск аннулирован, и кивок Кеву и Лерою, и уходит через мост – и домой, в почти пустой дом, потому что Вера будет на работе. Олаф поднимал взгляд с подушки, на которой спал, спрашивал, почему он здесь. . . Он предполагал, что сможет получить возмещение за свой железнодорожный билет.

“Я написал все о гонгах. Проявив галантность и повторив это дважды, они просмотрели свои сводки и выступили с критикой за то, что не стоит оставлять решение вопросов тем, кто лучше подготовлен к действиям в чрезвычайных ситуациях. Не жди сочувствия от тех, кто никогда не был на передовой, ходил по краю, Джонас. Ты должен понять, что никто не любит героев. Заставляет всех остальных чувствовать себя неполноценными. Что бы мы сделали? По большей части, пошли все нахуй. Ты облегчаешь этим чопорным ублюдкам задачу трахнуть тебя, но ты не облегчаешь ее ни мне, ни себе.

Если бы его не было дома, он мог бы просто высунуть голову из-за двери кафе и пожелать им всего хорошего, прямо и кратко. Мог бы пойти в Сент-Джонс-Гарденс, найти ветерана с его депрессиями Черного Пса и пожать ему руку, ничего не говоря. Возможно – нет, несомненно – остановиться на ступеньке крыльца и поискать Кева и Лероя. Забавная старая вещица, но цветы, которые он оставил на мосту, прислоненные к опоре, все еще выглядели на удивление хорошо, не пришлось бы покупать еще один букет.

“Я сказал им, что вы организовали переворот в Службе безопасности. Каков был уровень "успеха", - спросили меня. Конечно, ради этих засранцев я не имею права разглашать это. Упал немного не на ту сторону. Не могу сказать, что призовой перебежчик сегодня делит с нами пространство, и что группа сотрудников Агентства ест у нас из рук – из-за вас. Им не разрешено говорить . ... Есть шанс, Джонас, что я был достаточно красноречив – будь я, черт возьми, первым – и они порекомендуют мне стол, спрятанный в углу. Какая-то щель, где происходит всякая хуйня, имеющая значение. . . но это всего лишь шанс, маленький шанс.

Дверь открылась.

С наигранной вежливостью Кенгуру, отвечавший за Отдел кадров, улыбнулся ему тонкими губами.

- Не могли бы вы вернуться, мистер Меррик.

Помощник прокурора схватил его за локоть, словно придавая смелости.

Джонас сказал: “По крайней мере, дружище, тебе не придется долго ждать, когда ты закуришь”.

Он вошел внутрь.

Женщина вернулась на свой стул. Глаза, казалось, не желали встречаться с ним взглядом. Ему показалось, что он прочитал их. ... В компании Эгги Бернса, в группах наблюдения, были молодые люди, которым, казалось, не хватало разговоров – того, что он слышал через свою непрочную стену, – о чем угодно, кроме футбола. Одним из их самых популярных лозунгов, использовавшихся чаще всего по утрам в понедельник, был “никогда не сомневайся”.

Он смотрел, как они перебирают бумаги. Главный Кенгуру был заместителем юриста, и Джонас скорчил ему гримасу. Вердикт . . . ?

Никогда не сомневайся.

Конец.

Если вам понравилась эта книга, пожалуйста, нажмите здесь, чтобы оставить отзыв

OceanofPDF.com

Оставайтесь на связи...

Посетите веб-сайт Джеральда Сеймура здесь

Понравилась эта книга?

Нажмите здесь, чтобы просмотреть

OceanofPDF.com

Готовы к следующему чтению?

Присоединяйтесь к BookDrop и получайте лучшие предложения электронных книг, доступные только ограниченное время, от авторов, которые вам понравятся, прямо на ваш почтовый ящик. Откройте для себя новые избранные и отличные предложения из множества жанров, подобранные специально для вас нашей командой опытных издателей. К чему бы вы ни были в настроении, мы вас обеспечим.

Присоединяйтесь сегодня на сайте bookdropdeals.com

Или подписывайтесь на нас в социальных сетях:

/Bookdropdeals

@Bookdropdeals

OceanofPDF.com

Содержание

Об авторе

Также Джеральдом Сеймуром

Титульный лист

Страница с Отпечатком

Посвящение

Содержание

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Оставайтесь на связи...

Букдроп

OceanofPDF.com

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Лучшая месть

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/luchshajamestxdzheralxdsejmur.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 806k

Роман: Детектив, Приключения