# Маски Iv: Совершенно новые произведения ужасов и сверхъестественного от Дж. Н. Уильямсона

Дж Н Уильямсон

Содержание

Также Дж.Н. Уильямсона

Титульный лист

Авторские права

Введение

Благодарность

Стая

Дети

Морские чайки

Приход Ночи, Уход Дня

Пожалуйста, не делай мне больно

Обрызгай Меня Ангелом

Натюрморт без названия в перспективе Бесконечности

Болтовня

Сердце Хелен Дэй

Только самое Лучшее

Где-то

Лицо майлстоуна

Прикосновение Джулии

Дикари

Крах цивилизации

Животноводство

Звуки

Шепот Нераскаявшихся

Я

II

III

Непристойные телефонные звонки

Дети никогда Не Лгут

Другая Женщина

Любовь, Ненависть и Прекрасное море Свалок

Истоки Нила

Коллаборационисты

Мои личные воспоминания о пандемии стигматов Хоффера

Секрет

Послесловие


Электронные книги Джерри

Нет авторских прав 2017 автор: Джерри Электронные книги

Права не защищены.  Все части этой книги могут быть воспроизведены в любой форме и любыми средствами для любых целей без какого-либо предварительного письменного согласия кого-либо.


Также Дж.Н. Уильямсоном

Романы

Ритуал 1979

Дети Вавилона 1984

Хунган 1980

Призрак 1984

(1984, переиздано как Прибыль)

Отпрыски 1984

Тульпа 1981

Самая долгая ночь 1985

Предчувствие 1981

Стражи Армагеддона 1986

Дом ужасов 1981

(с Джоном Маклеем)

Королева ада 1981

Злые отпрыски 1987

Карета смерти 1981

Заклинание Полудня 1987

Особняк призраков 1981

Мертвые для мира 1988

Изгнанные 1981

Черная школа 1989

Ангел смерти 1981

Тени смерти 1989

Лукавый 1982

Адский шторм 1990

Особняк ужасов 1982

Ночные сезоны 1991

Товарищи по играм 1982

Монастырь 1992

Brotherkind 1982

Сторожевые псы 1992

ШколаСмерти

Не забирай свет

Смерть-Доктор 1982

(работа продолжается)

Дантист 1983


В роли Джулиана Шока

Внеземной 1982

Повести

Час 1983

! 1984

Коллекции

Аномалии 1983

Больше никогда! 1984

Обнаженная плоть Чувств 1991

(Без названия; в печати, запланировано на 1992 год)

Редактор

Masques 1984

Masques II 1987

Как писать рассказы ужасов,

Фэнтези и научная фантастика 1987

Лучшая из масок 1988

Masques III 1989

Masques IV 1991

Художественная литература (Юмор)

The Новый словарь дьявола (жуткие клише и зловещие синонимы) 1985

Шерлокиана (редактор)

История болезни выдающегося клиента 1946 (Предисловие Винсента Старрета)

Вторая история болезни знаменитого клиента 1949 (Введение Эллери Квина)

Третья история болезни знаменитого клиента 1953 (Введение Кристофера Морли)

Критическая работа (Ювенильная)

Критическая история и анализ “Громкого дела” 1950


Авторское право (C) 1991 Дж.Н. Уильямсона. Все права защищены. Напечатано в

Соединенные Штаты Америки. Номер каталожной карточки Библиотеки Конгресса

91-66380. ISBN 0-940776-26-X.

Maclay & Associates, Inc., почтовый ящик 16253, Балтимор, Мэриленд, 21210.

Общее введение к “Коллаборационистам” и введение к автору / рассказу авторское право (C) 1991 Дж.Н. Уильямсон.

Авторское право на “Стаю” (C) 1991, автор Чет Уильямсон.

“Дети” авторское право (C) 1991 Кристин Кэтрин Раш.

“Морские чайки” авторское право (C) 1991, Гаан Уилсон.

“Приход ночи, уход дня” авторское право (C) 1991, Эд Горман.

“Пожалуйста, не делай мне больно” авторское право (C) 1991, Ф. Пол Уилсон.

“Spatter Me an Angel” авторское право (C) 1991, Джеймс Киснер.

“Натюрморт без названия с перспективой бесконечности” авторское право (C) 1991, автор Рекс Миллер.

“Pratfall” и послесловие защищены авторским правом (C) 1991 Джона Маклая.

“Сердце Хелен Дэй” авторское право (C) 1991, Грэм Мастертон.

“Ничего, кроме лучшего” авторское право (C) 1991, Брайан Макнотон.

“Somewhere” авторское право (C) 1991, Дениз Дюмарс.

“Лицо Майлстоуна” авторское право (C) 1991, Гэри Брэнднер.

“Прикосновение Джулии” авторское право (C) 1991, Дэвид Т. Коннолли.

“Дикари” авторское право (C) 1991 Даррелла Швейцера.

“Крах цивилизации” авторское право (C) 1991, Рэй Рассел.

“Животноводство” авторское право (C) 1991, Брюс Бостон.

“Звуки” авторское право (C) 1991, Кэтрин Птачек.

“Шепот нераскаявшихся” авторское право (C) 1991 т. Винтер-Деймон.

“Непристойные телефонные звонки” авторское право (C) 1991, Джон Койн.

“Дети никогда не лгут” авторское право (C) 1991, Кэмерон Нолан.

“Другая женщина” авторское право (C) 1991, Лоис Тилтон.

“Любовь, ненависть и прекрасное море свалок” авторское право (C) 1991, автор Морт Касл.

“Истоки Нила” авторское право (C) 1991, Рик Хаутала.

“Мои личные воспоминания о пандемии стигматов Хоффера” авторское право (C) 1991, Дэн Симмонс.

Авторское право на “Секрет” (C) 1956, Стив Аллен.

Все персонажи и события, изображенные в этой книге, являются чисто вымышленными.

Дизайн обложки и титульного листа выполнен Джудит М. Ашер.

Иллюстрация Аллена Кошовски к маскам.

Содержание

Введение - Дж.Н. Уильямсон

Благодарность

Стая - Чет Уильямсон

Дети - Кристин Кэтрин Раш

Морские чайки - Гаан Уилсон

Приход ночи, уход дня - Эд Горман

Пожалуйста, не делай мне больно - Ф. Пол Уилсон

Обрызгай Меня Ангелом - Джеймс Киснер

Натюрморт без названия с перспективой бесконечности - Рекс

Пратфолл - Джон Маклей

Сердце Хелен Дэй - Грэм Мастерсон

Только самое лучшее - Брайан Макнотон

Где-то - Дениз Дюмарс

Лицо Milestone - Гэри Брэнднер

Прикосновение Джулии - Дэвид Т. Коннолли

Savages - Darrel Schweitzer

Крах цивилизации - Рэй Рассел

Животноводство - Брюс Бостон

Звуки - Кэтрин Птачек

Шепоты нераскаявшихся - Т. Уинтер-Деймон

Непристойные телефонные звонки - Джон Койн

Дети никогда не лгут - Кэмерон Нолан

Другая женщина - Лоис Тилтон

Любовь, ненависть и прекрасная свалка - Замок Морт

Истоки Нила - Рик Хаутала

Коллаборационисты - Дж.Н. Уильямсон

Мои личные воспоминания о пандемии стигматов Хоффера - Дэн Симмонс

Секрет - Стив Аллен

Послесловие

Введение

(“Было много блеска, пикантности и фантастичности... Было много прекрасного, много распутного, много причудливого, чего-то ужасного, и немало того, что могло вызвать отвращение ... Разгул маскарада той ночью был почти безграничен...”

—"Маски красной смерти"Эдгара Аллана По.)

Восемь лет назад, когда Maclay & Associates Inc. и я договорились создавать Маски, говорили, что фантастика ужасов находится в упадке. В этой категории романы Стивена Кинга были единственными, кто регулярно попадал в списки бестселлеров в твердом переплете. К тому времени я опубликовал дюжину романов, но недавно узнал, что один из моих издателей испускает дух (позже он перевоплотился), второй переходит на другую работу (переезд из Чикаго в Нью-Йорк и "забвение"), а третий принимает решение, что они могут жить без меня. (Как они делали в течение шести лет, прежде чем предложить мне контракт на четыре романа.) Для местного издателя из Балтимора наступило ужасное время искать национальный рынок с антологией ужасов и сверхъестественного - даже если у Эдгара Аллана По действительно было не одно, а два захоронения на великолепном готическом кладбище, которое показал мне Джон Маклай.

Тот первый "Маски" получил замечательные отзывы и был номинирован на главную награду; несколько его рассказов вызвали восторг и еще больше почестей.

Ровно месяц спустя с тех пор, как я написал предисловие к "прародителю" этой серии, "Фантастика страха", как говорят, снова переживает спад — и все же четвертая книга "Масок" выходит в твердом переплете, в коробочном издании с автографом и номером, а также в мягкой обложке для продажи. К романам Стивена Кинга в списках бестселлеров присоединились романы Дина Р. Кунца, Энн Райс, Томаса Харриса, а иногда и одного-двух других романистов, которые, возможно, избегают категории ужасов, но, безусловно, пропитывают многие из своих захватывающих произведений настроениями или принципами ужасов.

Кто сказал, что это нежизнеспособная категория?

Если говорить об этом менее легкомысленно, то сколько романов других категорий — даже настоящих детективов — продаются с удовольствием и глубоко вовлекают своих читателей, используя идеи, сюрпризы, насилие и атмосферу фантастики ужасов? (И сколько честных романов ужасов могли бы продолжать продаваться так же быстро, как и прежде, если бы они были замаскированы?) Каким тщательно объясненным, но понятным образом книги о “мафии” или серийных убийствах — “охотники за привидениями из реальной жизни” и "дома с привидениями" — романы, вставленные в фильмы, или сборники, связанные с супергероями (или злодеями), детективы из комиксов или монстры, или фантазии о мечах и магии - отличаются с точки зрения вызывания мурашек или отвращения, исследования злодеяний и извращенных умов, изумления перед лицом откровений, необычного восприятия реальности, напряжения, удивления, явного страха?

По крайней мере , не менее важно ... Почему кто - то считает себя выше других?

Конечно, есть несколько ответов. Пожалуйста, не отвечайте “правдоподобие”. Ни тонкость. Также достоверность не достигается неопределенностью сюжетной линии, поскольку плохие парни в “настоящих” книгах, как правило, были схвачены, иначе автор не смог бы составить их подробный портрет, и мертвые жертвы останутся мертвыми, как бы сильно мы им ни сопереживали. И уж тем более вам не следует отвечать “литературное качество”. Несколько авторов нехудожественной литературы в “настоящем преступлении” и некоторые сценаристы довольно талантливы, но на фоне большинства авторов ужасов, которые исчезли из поля зрения на предыдущих "мягких" этапах, они кажутся литературными гигантами. (А Джесс Кейгл и Тай Барр, пишущие в Entertainment Weekly, определили “сценариста” так: “В Лос-Анджелесе - все, у кого большие пальцы противоположны”.)

Вопрос, который, вероятно, лучше задать — потому что на него можно ответить, не принося большого несчастья другим людям, — таков: почему "Маски" выстояли и вышли в четвертом томе, когда многие серии антологий, писатели, редакторы, линии ужасов и издательства настолько тщательно отказались от своих призраков, что для их перевоплощения определенно потребовалось бы божественное вмешательство?

Ответ: Некоторые очень хорошие издательства, в том числе специализированные, учатся точно определять свою аудиторию и, да, специализироваться на ней. Они не в том положении, чтобы попадать в национальный список бестселлеров по разным причинам, включая тот факт, что они не могут выдавать кому-либо огромные суммы денег или вкладывать большие деньги в рекламу, и они не могут сильно рисковать сомнительными идеями (или писать обнадеживающие статьи). Если бы они это сделали, то оказались бы в том же положении, что и более крупные издатели, которым тогда пришлось бы рассчитывать на то, что другие категории восполнят пробел. В большинстве случаев специализированные издательства просто не публикуют “другие категории”; вместо этого они сосредотачиваются на паре — или паре авторов или редакторов, с которыми они могут приятно ладить, — и в итоге делают (чаще всего) две замечательные вещи: публикуют красивую книгу, на которую они потратили личное внимание и заботу, и продвигают продукт таким образом, что по всем параметрам, за исключением ведущих списков бестселлеров, он превосходит возможности и склонности разнообразного и рискованного более крупного издательства.

Вполне возможно, что именно так будет издаваться большинство книг в будущем, за исключением образовательных книг авторов с международной репутацией и одноразовых книг откровений (или эксгибиционизма!) знаменитостей этой недели или о них.

Другие ответы: Более семидесяти пяти авторов на данный момент включены в квартет книг о масках, сорок два — до настоящего времени - по одному разу у каждого. Строка, предшествующая этим предложениям Эдгара По в начале этого вступления, гласит: “... Это был его собственный руководящий вкус, который придал характер ”Маскарадерам"". Хотя такие сценаристы, как Рекс Миллер, Рэй Рассел, Рэмси Кэмпбелл, Боб Блох, Ардат Мэйхар, Грэм Мастертон, Чет Уильямсон, Джим Киснер, Джо Лэнсдейл, Джессика Салмонсон, Гаан Уилсон и Том Монтелеоне, не нуждались во мне или ком-либо еще, чтобы придать им характер, я принимаю на себя ответственность за веру в то, что при создании масок должны использоваться три основных ингредиента: оригинальность от начала до конца. Обмен от тома к тому работами признанных авторов, а не более простой метод привлечения “стабильных” друзей. И тщательно отобранные новички (имеются в виду как люди, на счету которых одна книга или несколько коммерчески опубликованных рассказов, так и те, кто либо полностью не публиковался в художественной литературе, либо дебютировал в книгах в твердом переплете - из них четверо представлены здесь, в MIV).

Издательства Standard часто морщатся, если в антологии, на создание которой они заключили контракт, нет произведений Кинга, Рэя Брэдбери, Миллера, Кэмпбелла, Уилсонса Гаана или Ф. Пола, Блоха, Мастертона, Чарли Гранта, Чета, Эда Гормана, Денниса Этчисона, Гэри Брэнднера, Рика Маккаммона, Кэтрин Птачек или Дэна Симмонса. Все они присутствовали на этих Маскарадах, и более 25% рассказов или стихотворений, появившихся в первых трех книгах серии, были номинированы или получили награды, собраны отдельными авторами или перепечатаны в ежегодных “бестселлерах”.

Но эти антони также представили, так или иначе (и среди прочих), Киснера, Алана Роджерса, Кэтрин Рамсленд, Стэнли Уайтера, Гэри Браунбека, Г. Уэйна Миллера и Джозефа А. Ситро. В предположительно почтиограниченном круге писателей-фантастов десять авторов масок “I”, II или III впервые опубликовали свои собственные книги. В целом, десять процентов словесников антологии были новичками.

Оригинальность; свежее воображение. Согласно результатам недавнего опроса, проведенного Кэтрин Кремер (“Поле ужасов сейчас”, часть 1) в New York Review of Science Fiction (май 91-го), эти качества занимают третье место по важности в хорошей фантастике ужасов. Используя шестьдесят семь ответов, заполненных после того, как она раздала сто анкет на Всемирной конференции фэнтези в ноябре 90-го, доктор Кремер обнаружила, что эффективная характеристика была упомянута первой, а довольно двусмысленное “хороший почерк” - на втором месте.

Все мы разделяем надежду, что каждое произведение, которое мы будем читать всю оставшуюся жизнь, конечно, будет хорошо написано. Интересная, заслуживающая доверия характеристика - одна из самых сложных задач, которую труднее всего реализовать в короткометражном художественном произведении, и, я думаю, она, безусловно, соответствует основной идее рассказа, мотивирующей автора хорроров. Читатели первых "Масок" легко вспомнят изможденного, тощего, усталого Прайса Маккаммона — “Чарли в свете” - в “Ночных краулерах“; ”Мягкого" главного героя Ф. Пола Уилсона с его “безвольными и бесполезными мышцами, хлюпающими”; массивного Нуньеса Денниса Гамильтона (“чудовищный стон лестницы”) в “Переделке". “Маски II” включали “Попси” Кинга (“нежно, с большой любовью гладил мальчика по волосам”); запоминающегося владельца свалки Билла Нолана Латтинга (“У тебя тяжелые внутренности”); идеально изображенного кошачьего персонажа Лэнсдейла (“Кошка засовывает коготь в глаз собаке” в “Собаке, коте и ребенке” Джо); и “Человека, который утопил щенков” Тома Салливана (Маклвер: "Вы не могли допустить, чтобы в доме скопились пустота, смерть или запах смерти"). деревни").

А в "Масках III"помните эти драгоценные характеристики? “Он не был невежественным человеком и в некоторых отношениях был чрезвычайно умен ... Он был совершенно ненормальным” (Рекс Миллер); “Его голос звучал на ветру, как дуновение воздуха через соломинку” (Ситро); “И вы знаете, я думаю, что мог бы быть шахтером, согнувшимся в этих бесконечных низких туннелях, без всякого страха” (Джон Маклай); “А потом, как всегда, это случилось. Но не для меня. Никогда, для меня” (Дайан Тейлор); “Ветер почти выбил ее из равновесия, но она держалась стойко, зная кое-что о чувствах и ночи, любви и слезах: обо всех них можно было судить только по тому, что они извлекали из страданий” (Браунбек); и “Кевин О'Тул был почти моего возраста, но иногда казалось, что он на пять лет старше и на пять лет моложе меня одновременно. Он много читал” (Симмонс).

В опросе доктора Кремер она попросила участников указать, что оказало ведущее влияние на их представления об ужасах, и на первом месте была упомянута короткометражная литература, на втором - романы ужасов, на третьем - антологии. На мой ненаучный взгляд, это равносильно ответу, что рассказы ужасов в антологиях оказывают основное влияние на респондентов — по крайней мере, с момента исчезновения журналов Night Cry и Twilight Zone и до появления Pulphouse и Pulphouse Weekly.

Видите ли, мне трудно представить — из—за их поразительной оригинальности; их идей - рассказы в "Масках IV" Чета Уильямсона, Киснера, Рекса Миллера, Дэна Симмонса, Лоис Тилтон, Рика Хауталы и Гаана Уилсона, которые сегодня публикуются где угодно, кроме как в антологии или отдельном сборнике. Этим авторам есть что сказать, что может показаться слишком резким для большинства газетных киосков. Я также думаю, что развитие характера, проиллюстрированное здесь Эдом Горманом, Мортом Каслом, Маклеем, новичком Дэвидом Коннолли, Птачеком, Брюсом Бостоном, Тилтоном и Даррелом Швейцером, а также поэтическими прозрениями Т. Уинтер - Деймону и Дениз Дюмарс — требовалась либо свобода в виде небольшого печатного журнала, либо постоянная книга. Редакторы и издатели говорят, что хотят многого; принятие уникальных и творческих, иногда возмутительных работ некоторых авторов, которых я уже цитировал, а также Кэмерона Нолана, Рэя Рассела, Джона Койна, Криса Раша, Пола Уилсона, Брайана Макнотона, Гэри Брэнднера и Грэма Мастертона - это (или могло бы быть) нечто другое.

Что подводит итог исключительной полезности коммерчески ненавистной антологии: как у писателей, так и у читателей, которые действительно хотят ненадолго заглянуть в лабиринтные коридоры человеческого разума, сердца и души, выбор невелик, кроме как искать первоклассные антологии ужасов.

И, вероятно, эти книги не будут изданы издательствами-гигантами. “У нас с ними не все в порядке” - стандартный ответ агенту или редактору на предложение о новом антрепренере. “Мы только что заключили контракт с тем, с которым работаем в этом сезоне”. Они создают впечатление, что такие книги почти никогда не публикуются, но это просто не так. С тех пор как в 84—м вышел первый “Маски”, мои короткие рассказы - хотя мое имя и не начинается на "К", как, скажем, Кунц, Кинг, Т. Э. Д. Кляйн и Джим Киснер — были выбраны для тридцати четырех антологий, примерно по пять в год. Все явно не совсем так, как может показаться, особенно когда я могу без напряжения вспомнить дюжину или больше антонов за тот же период, на которые меня не пригласили!

Также предположительно, что ”новый хоррор“ / ”Сплаттерпанк“ вытеснил "традиционный” или “тихий” хоррор. Высказывались даже предположения, что издатели теперь отдают предпочтение именно рассказам о вампирах или рассказам о серийных убийцах, возможно, исключая другие формы ужасов. Это не так. Мои последние романы о сверхъестественном регионе Аризоны, поисках, ведущих в ад, алкоголике, который должен остановить распространение смертоносных грибов в окружной тюрьме, семье, запертой зимой в перестроенном монастыре, мужчинах средних лет, похищенных солдатами, перемещенными во времени, и вынужденных проходить базовую подготовку, и моем детстве. Ни одного вампира или серийного убийцы среди них нет (хотя у меня есть на примете такая книга).

Мой выбор рассказов для MIV также не был сделан в настоятельной надежде соответствовать какому-то произвольному, меняющемуся настроению или прихоти. Редакторам журналов иногда может потребоваться подчиниться моде, но книги следует писать или собирать в надежде, что их будут читать и перечитывать долгие годы.

Однако теперь, когда процесс отбора снова завершен, нет ничего невозможного в том, чтобы классифицировать то, что вы собираетесь прочитать. Вы найдете одну историю о вампирах, хотя я не скажу вам, какую именно, полдюжины историй о том, что у вас в голове, три истории о любви, одно проклятие, три футуристических, о четырех, связанных с прошлыми событиями; вы прочтете три антропоморфных истории (и, возможно, две антропоцентрических), четыре истории о мести (плюс-минус), по крайней мере три о жестоком обращении с детьми, одну столь же актуальную, как самая последняя война (с участием нас), две истории о привидениях, возвращение ... to-эпические рассказы о зверях и - в зависимости от того, как вы хотите на них посмотреть - пять или шесть историй о нечеловеческих монстрах. (Как правило, они мне очень нравятся.)

Для робкой души, впервые листающей такую книгу, как эта, я могу сообщить, что только в четырех или пяти из этих историй люди умирают, так сказать, “на камеру”, хотя примерно в семи других люди вот—вот погибнут. Согласно правилу, согласно которому в хорошей художественной литературе главные герои кардинально меняются к концу произведения, Masques IV определенно находится на безопасной почве. Здесь они меняются восемнадцать раз, и общее количество было бы выше, если бы не было трех историй без главных героев-людей!

Серийных убийц не существует, если не считать вампиров.

Более традиционная разбивка (на три части!): Ужасы: 36%; сверхъестественное: 27%; и то, и другое: еще 36% (примерно). 58% - это “мейнстримные” истории ужасов (или сверхъестественного), 23% откровенны и, возможно, репрезентируют эту классификацию “новых ужасов”, а 9% показались мне переступающими черту.

Третья группа, на мой взгляд, была интригующей: 36% авторов этой книги создали художественную литературу, которую я считаю легкой или откровенно забавной. Вероятно, это гораздо больший процент, чем в предыдущих масках, но я начинаю уставать пользоваться своим карманным калькулятором.

Итог всего этого — на самом деле, примерно с середины этого официального вступления — заключается в том, что мне чрезвычайно понравились рассказы и стихи, которые вы собираетесь прочесть, я полагаю, что в них нет никаких видимых признаков спада в очень насыщенном жанре, обозначаемом вторым названием этой серии антологий, и почти все, кого я пригласил на Маски до сих пор, получили ... ну, удовольствие.

Теперь, однако, прибыл самый важный гость. Человек не носит "маски трупа” и не закутан “в одеяния могилы”. “Толпа гуляк”, однако, ждет, когда гость “сильно содрогнется”, потому что это вы.

Да начнется маскарад!

Дж.Н. Уильямсон

Май и июнь 1991 года

Благодарность

По многим причинам антология "Маски" не стала бы серией без уникального вклада моей жены Мэри; Джона Маклая и Джойс Маклей, "Маклай и партнеры"; покойного Милтона Л. Хиллмана, который великодушно дал нам название; Рэя Брэдбери, Стивена Кинга и Дина Р. Кунца; Д. У. и Дайан Тейлор; и Морта Касла.

Постоянную благодарность за помощь с предыдущими томами или конкретно за Маски IV следует выражать следующим людям, публикациям или организациям:

Пол Дейл и Гретта М. Андерсон, 2 часа ночи; Бастей-Люббе; Роберт Блох; Тайсон Блу; Британское общество фэнтези; Джинджер Бьюкенен, Berkley Books; the Chicago Star; Рич Чизмар, журнал Cemetery Dance; агенты Дон Конгдон, Майкл Конгдон; Эллен Датлоу, Тери Уиндлинг, Джеймс Френкель, Лучший фэнтези и хоррор года; дизайнер Глен М. Эдельштейн; Эдисонес Мартинес Рока; Питер Энфантино, Фабрика криков; Долорес Дж. Эвертс; Fantasy Mongers; Futura Publications; Garden Editoriale; Дэвид Хинчбергер, The Overlook Connection; дизайнер курток Ракель Харамильо; Кэтлин Юргенс, Тонкий лед; Рик Клеффел, Полуночное граффити; Дэвид Кюлз, Фангория; агент Норман Курц; Аллен Кошовски; Библиотечный журнал; Locus; Барбара Левенштейн; агент Уве Лусерке; агент Кей Макколи; агент Кирби Макколи; Гарри О. Моррис; Стэнли Моссман; Мистическая сцена; Другие королевства; агент Лори Перкинс; Publishers Weekly; Кэтрин Рамсленд; Ричмонд (Вирджиния) Times-Dispatch; Robson Books; Rocky Mountain News; San Francisco Chronicle; Стюарт Шифф, Whispers; Science Fiction Chronicle; Дин Уэсли Смит, Pulphouse; Лин Стейн; Питер Штрауб; True Review; Гордон Ван Гелдер, St. Martin's Press; Рубен Вильегас; Стэнли и Айрис Уайтер; Роберт и Филлис Вайнберг; Рон Вулф; и комитеты премии World Fantasy Award.

"Маски IV" посвящается восхитительной памяти умного и в высшей степени оригинального писателя Джеймса Кардуэлла, также известного как “Саманный Джеймс”. Один из его последних рассказов, “Орфографическая пчелка”, стал кульминацией в работе редактора над третьими масками, а знакомство с Джимом в последние годы его жизни — совсем немного — стало кульминацией моей жизни. Найдите его, опубликуйте, прочтите. Награда, которую вы получите, доставит вам удовольствие.

Стая

Чет Уильямсон

Прошло десять лет с тех пор, как Чет Уильямсон продал свой второй рассказ "Сумеречной зоне" Рода Серлинга, и трудно представить карьеру, которая (среди тех из нас, кто не возражает против того, чтобы их называли писателями ужасов) выросла более впечатляюще с точки зрения универсальности, разумного распределения своего времени и таланта и популярности среди читателей и других писателей. За исключением грамотного стиля уроженца Пенсильвании, той горстке его читателей, которые не запомнили его имя, также трудно понять, что один и тот же автор является создателем Dreamthorp, “Дилеммы Маккейна”, и Reign (три его романа, последний из которых определил окончательный список писателей ужасов Америки), “Исповедь Святого Иакова” (в "ночных видениях" 7), "Из бумаг Хельмута Хечера" (Наследие Лавкрафта), и его рассказов в "Книгах ужасов". Playboy и The New Yorker.

Но это так. Потому что, одним словом, слово “Бидермейер” (лишенный художественного или интеллектуального вдохновения) является антитезой творчеству Чета. Он сказал интервьюеру Стэнли Уайтеру в “Темных мечтателях”, что не подходит ни под одну школу фантастики ужасов, и добавил: "Вы можете писать о чем угодно, если пишете хорошо".

Номинирован на премию "Эдгар", Всемирную премию фэнтези, а до правления - на премию Брэма Стокера, Чет Уильямсон. Так что прочтите “Стаю”, и, когда вы закончите, возможно, вам просто захочется вернуться и прочесть ее, чтобы узнать правду, а также омерзения. Они присутствуют во всех его произведениях.

Они не помнили, как поднялись. В одну минуту они были просто мертвы, в следующую - на ногах. Повезло тем, у кого были раздроблены носы. Они не могли чувствовать запах других и не могли чувствовать запах самих себя. Это было хуже всего для тех, чьи носы все еще работали.

Нос Расти работал просто отлично, и вонь раздражала его. Он не знал, сможет ли когда-нибудь вытащить его из ноздрей, сможет ли когда-нибудь снова учуять запах дичи. Вожак должен уметь чуять добычу стаи. И он был лидером, в этом не было сомнений. Во-первых, он был самым крупным. Дворняжка, конечно, но в нем было много от немецкой овчарки, а его худое, подтянутое телосложение указывало на то, что либо датский дог, либо доберман участвовали в поезде, запряженном его матерью или бабушками. Кроме того, он был в лучшей форме из собравшейся вокруг него разношерстной команды, что, черт возьми, мало о чем говорило.

Господи, подумал Расти, они выглядели дерьмово. Особенно Флаффи, один из немногих, кого он знал. Он трахал ее чертовски близко каждый раз, когда у нее была течка, но никогда не соединялся достаточно хорошо, чтобы она забеременела. Она тоже была дворняжкой, маленькой, желтой, длинношерстной сучкой, которая всегда держала хвост поднятым и размахивала им, словно демонстрируя доступность своих задних конечностей. Теперь этот хвост был спутанным и перекосившимся, задние конечности гротескно большими и раздутыми из-за сжатия ее живота, где ее раздавил 4x4. У нее не было другого выбора, кроме как разорваться на части, и то, что Расти помнил как тугие и горячие органы, породило клочья покрытых запекшейся грязью кишок, на которых она сидела, положив целые передние лапы на толстую петлю кишечника.

Роуди был единственным, кого он знал, старым-престарым псом, который умер давным-давно. Его много раз переезжали, оставляли тушиться под жаркими летними дождями и жарить на сковороде на асфальте в полдень. Он лежал на траве, больше похожий на потрепанный приветственный коврик, чем на собаку. Казалось, что только полушарие его черепа не было сплющено, и сухие, сморщенные маленькие штуковины, которые Расти принял за глаза, наблюдали за ним из этой массы меха и расщепленных костей и ждали, когда он предложит план.

Потому что нужен был план. В том, что произошло, в том, что собрало их всех здесь вместе, должна была быть цель.

План. Расти поежился при этой мысли. А потом он снова вздрогнул при мысли о мысли. Его мыслительные процессы теперь казались такими сложными, и он мог сказать, что у остальных они были похожими. До пробуждения была такая простота — взгляды, рычание, лай и движения, которые указывали на все необходимое для собачьего существования:

Играй!

Ешь!

Черт!

Окунитесь в это!

Черт!

Но сейчас было гораздо больше, чем можно было передать словами Ты понюхаешь мою задницу, я понюхаю твою. Теперь к нему вернулись память, утонченность и, наконец, понимание всего, что Расти видел и слышал, пока жил с людьми, которые называли себя его семьей. Теперь он знал, что такое семья, понимал это. Кобели, которые трахались, суки, которые вынашивали щенков, они и щенята, живущие вместе, порабощающие собак, заставляющие их обменивать свою свободу на еду из консервных банок (рвотная конина в форме толстого цилиндра, кольца на крышке отпечатываются при первом откусывании), заставляющие их отказываться от наследия стаи ради поглаживания один или два раза в день, прогулки на поводке, случайных порывов свободы, когда можно трахнуть суку в течке, вывалять в куче навоза, раненого кролика помучить и в конце концов убить.

И какова реакция людей, когда эти радости закончились? Газета на носу, конец поводка поперек задних конечностей, жжение в заднем проходе, обжигающие яйца. Пытка, чистая и незатейливая. И вот, наконец, после целой жизни, когда ты съеживался, вилял хвостом и лизал руку проклятому самцу, его суке и их щенкам, после лет этого, когда единственное, чего тебе хочется, - это лечь и отдохнуть, затем последний визит к Великому Дьяволу в белом халате, укол иглы, последняя инъекция, о да, он знал, он много раз лежал у камина, пока “семья” смотрела это шоу по телевизору (телевидение — Боже, теперь он даже знал его название! И Господи, он даже мог ругаться, как это делали люди!). Он видел, как актер притворялся ветеринаром и убивал собак с печалью на бледном, покрытом пятнами лице, и “семья” Расти тоже наблюдала за этим, сопя, сука вытирала слезы, а самец моргал, притворяясь, что его собственных слез там не было, хотя все это время они знали, что когда Расти состарится и устанет, они отведут его к настоящему Великому Дьяволу, как только он чихнет, или наблевает на ковер, или нагадит в доме.

И если не Великий Дьявол, то собаки умерли так же, как Расти, и все, кто сейчас окружал его, умерли — раздавленные, избитые, раздавленные, забрызганные машинами, грузовиками, огромными, глупыми машинами, которые повсюду перевозили людей, потому что их ноги были такими слабыми, такими медленными.

“ Они когда-нибудь пытались остановиться? Расти явно задавался этим вопросом, и его мысли были для остальных подобны словам. Они слышали и думали, и он слышал в ответ.

“ Прекратить? Слово произнес Роуди, и в сознании Расти оно было украшено украшениями из содранного меха. Звучало так, как будто Роуди выглядел. “Они пытались ударить меня. И ударили. Слишком стар, чтобы убраться с дороги. Просто переходил дорогу. Просто хотел добраться до прохлады дубов и хорошенько помочиться на них. Уложил меня. Одна огромная вспышка желтого огня, и все. Следующее, что я помню, это то, что я ползу сюда, передвигаясь как ковер, таща себя за собой, как будто ничто никогда раньше не двигалось, как будто ничто не должно уметь двигаться. И почему? На это должна быть причина. Я старше тебя, видел больше, слышал больше, может быть, теперь я понимаю больше. Но я не понимаю почему. Должна же быть какая-то причина.

“На это есть причина”, - сказала молодая, но извращенная мысль, и стая повернула то, что осталось от их голов, и посмотрела тем, что осталось от их глаз, на другую собаку. Спаркс - это было имя, которое дала ему его “семья”. У него было достаточно глаз, чтобы обслуживать их всех. Они были выбиты из орбит тем транспортным средством, которое его сбило. Один смотрел в одну сторону, другой в другую, так что его овальный взгляд казался всеобъемлющим. “На это есть веская причина. Пожирать то, что пожирало нас. Пожирать то, что пожирало нас.

Эта мысль разожгла пламя в Расти, и он облизал свои отбивные запекшимся языком. “Семья”, - подумал он. “Люди”.

Сжатые мышцы бедер Спаркса запульсировали в тщетной попытке завилять хвостом. - Люди.

Расти оглядел кольцо израненных существ. Сухие, пергаментные языки прищелкивали в знак согласия, те хвосты, которые могли, виляли, головы кивали, даже одна, которая свисала с толстой шейной мышцы, едва видимой под лохматой шерстью овчарки. “Должно быть, так оно и есть”, - подумал Расти. “Иначе зачем бы нам снова была дана жизнь, даны знания, понимание, сложность мышления, необходимые для того, чтобы наконец осознать вероломство наших преследователей?”

“Возможно, такой причины нет”, - заявила такса со сломанной мордой, ее челюсть и морда торчали под прямым углом друг к другу. “Скорее это может быть ситуация, сродни развлечениям, которые "семьи" смотрят по телевизору — радиация, химикаты, нитраты из навоза на фермах просачиваются из почвы в ... душу. Возможно, никакой цели вообще не было, просто случайная цепочка событий”.

“Я, например, - подумал Спаркс, - не верю в бесцельный космос”.

- Значит, ты веришь в Бога? - спросила такса.

- Я верю в Собаку. - Спаркс ухмыльнулся, и Расти подумал, что эффект получился отвратительный.

“К черту ваши палиндромы и вашу философию”, - мысленно прорычал пес со свалки, живот которого напоминал анатомическую карту ветеринара. “Все, что я знаю, это то, что я вернулся, и я зол, и хотя у меня не такой сильный желудок, чтобы переварить это, я хочу вырвать немного человеческих внутренностей и немного отомстить”.

“Я не говорила, - уточнила такса, - что я не хотела и этого. Я просто чувствую, что таким действиям не может быть морального или теологического оправдания. Но независимо от того, есть они или нет, я бы сам хотел разорвать несколько человек. Они называли меня ‘Сосиской’. ‘Маленькая сосиска’. И это была только первая из многих травм, как психических, так и физических ”.

“Какова бы ни была причина, ” подумал Расти, “ мы все вернулись, и у всех нас одно и то же основное стремление — как красноречиво выразился Спаркс, пожирать то, что пожирало нас. Мы - стая, и вместе мы сможем одержать победу”.

Флаффи положила передние лапы на свои грязные внутренности. - Они могут прийти за нами, попытаться убить.

“Мы уже мертвы, сука”, - подумал Спаркс. “Если мы будем передвигаться в таких условиях, пули будут не слишком эффективны, как ты думаешь?”

“Но в таком состоянии, ” ответила она, - как ты думаешь, мы сможем уничтожить людей?" Я имею в виду, посмотри на Роуди.

“Это правда, - подумал Роуди, - я уже не такой проворный, как раньше. Но у меня есть средства передвижения, хотя и медленные. Если наиболее активные из вас смогут завалить нашу добычу, я все еще смогу поучаствовать в окончательной разделке. Здесь остаются кусочки зубов, острые, способные резать.” И масса спрессованного меха поднялась так, что Расти и остальные смогли разглядеть под ней гладкие кусочки желтого цвета. Однако новообретенное воображение Расти не могло представить себе эти жалкие кусочки эмали, разъедающие человеческую плоть, если они действительно все еще были прикреплены к тому, что осталось от челюсти Роуди. И все же Роуди был одним из стаи.

Эту последнюю мысль он передал остальным, и они согласились, что более сильный повалит добычу, но не прикончит ее, пока все не соберутся вместе, чтобы разделить смерть и поедание.

“Мы сможем поесть?” - поинтересовался высохший терьер.

“Мы можем попробовать”, - подумал Расти. “Возможно, это пройдет через нас, возможно, это будет только символически. Но все равно, это должно быть законом стаи — пожирать то, что пожрало нас.

Расти поднял голову и попытался уловить шум уличного движения, чтобы определить местонахождение дороги. Уловить запах бензина или выхлопных газов было невозможно из-за вони падали в носу. Наконец, издалека он услышал звук двигателя. “Идем. Давай поохотимся”. Стая начала двигаться в направлении дороги, но быстро поняла, что они ужасно потратят время, если будут ждать Роуди. Поэтому Расти и Спаркс встали по обе стороны от неровного диска из кожи и меха, вонзили клыки в эту массу и потащили своего товарища за собой. Собака была мертва так давно, что Расти почувствовал лишь привкус мерзости. Раз или два спутанная шерсть Роуди цеплялась за корни и ветки, но старый пес извивался, пока молодые тянули его, пока они не добрались до охотничьей тропы штата.

По пути глаза Расти (все еще острые, несмотря на пожелтение белого и незначительную подтекание стекловидного тела) различили кролика, стоявшего в темноте рядом с пнем. Хотя его первой реакцией было немедленно бросить меховой пирог Роуди и помчаться за существом, что-то заставило его заколебаться. Сначала он подумал, что это, возможно, повышенный интеллект, что умственная зрелость, которой достигли он и его соратники, показала ему тщетность охоты на грызунов. Но когда пень и существо, стоявшее рядом с ним, скрылись в поле его периферийного зрения, он понял, что с кроликом было что-то ужасно неправильное, если это был кролик. Оно казалось ужасно худым, уменьшившимся в обхвате из-за истощения. Он видел таких кроликов раньше, но где? . . .

Он чуть не проклял себя за то, что был таким тупым. Дорожное происшествие. Конечно. Он видел кроликов, которых машины ударили прямо по туловищу, их позвоночники были раздроблены, внутренности вдавлены друг в друга так, что их головы и задние лапы выглядели совершенно естественно, но то, что лежало между ними, можно было подсунуть под дверь. Это было похоже на высохшие кишки терьера, терьера, который, как и все они, заново родился в этом мире.

А если терьер, то почему не кролик? Почему, ради Бога, не кошки? И черепахи? И олени, и белки, и мыши? Расти всегда любил гоняться за животными меньше его самого, хотя он почти никогда их не ловил. Но он не думал, что ему захочется гоняться за кроликом, которого он видел, и задавался вопросом, какой может быть его собственная добыча.

Эти мысли были прерваны звуком работающего на холостом ходу двигателя, и Расти увидел впереди деревянную решетку - ворота, которые не пускали машины на охотничью тропу. Рядом с этими воротами, примерно в пятидесяти ярдах от главной дороги, на небольшой стоянке, окруженной деревьями, стояла машина. Через открытые окна машины он слышал звуки той ужасной музыки, которая до сих пор резала его чувствительные уши.

Стая подползла ближе к машине на раздробленных конечностях, за некоторыми из них волочились нити кишок, похожие на шлейф невесты. Теперь Расти слышал голоса, один умоляющий, другой протестующий, а потом двигатель заглох, музыка смолкла. Стая замерла в одно мгновение, и единственным звуком было мягкое клацанье смещенной челюсти таксы, когда она взволнованно пыталась облизать язык.

Тогда Расти и Спаркс сами разжали челюсти, позволив рваным ребрам Роуди тихо шлепнуться на землю, и посмотрели друг на друга. Глаза дуэлянта Спаркса были дикими от предвкушения убийства, а ноги дрожали. Другие собаки тоже были готовы, их языки свисали изо рта, как сухие листья.

“Подожди”, - подумал Расти. Стая смотрела на него с любопытством и, как ему показалось, сердито, словно недовольная тем, что ее обобрали. Но он был лидером, и у лидера был план. “Давайте вытащим их. На открытое место”.

Стая представила это в своем воображении и нашла это хорошим. После недолгих раздумий Флаффи потащилась туда, где сука внутри могла ее видеть, в то время как остальные направились к передней и задней частям машины. Лежа на груде своих внутренностей, она начала хныкать, тихо и жалобно.

“ Бен... ” раздался голос сучки. - Бен, там что-то есть.

“ Да ладно тебе, это просто животное или что-то в этом роде. Забудь об этом.

- Нет, это... собака.

Теперь Флаффи увеличил громкость. Расти подумал, что это прозвучало так, словно она была в паре несколько раз и умоляла о большем, и он по-собачьи улыбнулся в темноте.

“О, это isмаленькая желтая собачка, и она выглядит обиженной, бедняжка”. Дверца открылась, сука вылезла и опустилась на колени рядом с Флаффи, который изо всех сил старался не допустить, чтобы петля кишечника выскочила у нее из-под передних лап. - О, Бен, приезжай скорее...

Давай быстрее, Бен, - подумал Расти про себя.

Бен быстро подошел, испустив вздох досады и разочарования, открыл дверцу, вышел, и Расти первым обогнул машину сбоку, врезавшись в мужскую морду первым, вонзив клыки в живот, через рубашку, мягкую, податливую кожу, в кишки, подобные кишкам, которые люди так весело и бездумно разбрасывали на своих залитых лунным светом дорогах, кишкам стаи. И теперь на кобеле были другие, и с пассажирской стороны Расти услышал визг суки, когда Флаффи и собака со свалки, терьер и такса сбили ее с ног.

Расти зарылся мордой во внутренности самца, кусал и снова кусал, пробовал на вкус куски, которые отрывали его острые зубы, сплевывал, вытряхивал их, снова кусал, вспарывал еще более мягкие внутренности, не обращая внимания на кулаки мужчины, обрушивающиеся на его спину, на его уже проломленный череп, кулаки, вгоняющие осколки белой кости глубже в его мозг, его мозг, который мыслил яснее, чем когда-либо прежде. Он чувствовал, как другие рядом с ним рвут, рычат, разрывая человека на куски более уверенно, чем шины и металлические днища разрывали тех из стаи, вдавливая их в асфальт, делая единым целым с дорогой, и Расти подумал о Роуди, затем подумал: “Стой!”

Они так и сделали. Это было так, как будто у них был общий разум, общая воля, и их окровавленные морды, изогнутые челюсти, сочащиеся зубы исходили как от кобеля, так и от суки.

“Эта сука?” Расти подумал, и мысль Флаффи вернулась к нему: “Мертва”.

Он посмотрел вниз на мужчину. Грудная клетка все еще поднималась и опускалась, хотя живот был широко распорот, кишки свисали с края кровавой лужи. Расти посмотрел на Спаркса, который энергично жевал сочащийся кусок мяса. - Дебошир.

Спаркс кивнул, выплюнул кусок и направился к спутанной куче собачатины. Вместе они с Расти подтащили то, что осталось от Роуди, к самцу и опустили старого пса так, чтобы край Роуди касался лба самца. Короткими рывками Роуди подтянулся над лицом самца, невидимые кусочки когтей тащили циновку вверх и снова, пока тяжело дышащее лицо самца не скрылось. Затем масса задрожала, затряслась, и Расти увидел, как свод черепа Роуди двигается вверх-вниз, вверх-вниз, пока шерсть пса не стала красной от впитанной в нее крови. Когда Роуди наконец соскользнул, с лица мужчины была содрана вся кожа и большая часть мышц. Грудь больше не поднималась и не опускалась.

“Роуди поел. Теперь жри, что хочешь”, - подумал Расти и вонзил клыки в трахею самца, чувствуя, как кровь, все еще теплая, хлынула ему в рот и потекла по подбородку.

Такса разорвала кривыми челюстями переднюю часть штанов самца, с трудом отрывая ткань, и, наконец, вгрызлась в сморщенный мешочек плоти, пока он не оторвался, и он с удовлетворением принялся жевать. “Моя семья давным-давно забрала мою”, - радостно подумал он, и Расти рассмеялся, потом замолчал, почувствовав жалость к таксе.

Он сел, почувствовал, как теплая кровь стекает по его челюсти, понаблюдал, как собаки жадно вгрызаются в тело мужчины, затем подошел к другой стороне машины. Пушистик радостно жевал бедро суки, а собака со свалки уплетала куски кишок. Он остановился, потянулся и перекатился в луже крови так, чтобы Расти мог видеть куски плоти суки, прижатые к слизистой оболочке обнаженного живота собаки. Затем Расти посмотрел на почти обезглавленную овчарку. Челюсти собачьей головы, свисающие с пучка мышц и кожи, усердно работали, отрывая кусок кишечника человеческой суки, но когда собака проглотила его, мясо просто проползло по ее разорванному пищеводу и упало на землю. Овчарка повернулась, изогнулась так, чтобы челюсти могли снова схватить кусочек, горло могло снова проглотить. Но пищевод снова вышел наружу, и собака подобрала его, проглотила снова и снова.

Расти, опечаленный почти до такой степени, что собака не способна испытывать печаль, отвернулся, подошел к передней части машины и прислушался к пиршеству, к тому, как мертвечина наполняет мертвечину.

Проходили дни, а собаки продолжали охотиться. Теперь по лесу проезжало меньше машин, но стая научилась новым способам добывать добычу. Машинам предстояло проехать через несколько впадин, и Расти и Спаркс, двое самых энергичных из стаи, должны были стоять на камнях на уровне чуть выше окон машины. Затем, когда проезжала машина, они запрыгивали в нее через окна и терзали людей внутри. Машины разбивались, люди (если они еще не были убиты собаками) получали ранения или теряли сознание, а стая кормилась. Если окна были подняты, это не имело никакого значения, потому что черепа собак, уже разбитые, разбили стекло, открывая доступ.

Затем, однажды ночью, машина с полицейскими припарковалась на обочине дороги возле скал. Стая убила их всех. Их пули проходили сквозь собак, выплевывая лишь небольшие кусочки мяса, без которых собаки могли обойтись. Однако выстрелом из дробовика Спарксу оторвало левую переднюю лапу, которую после убийства они извлекли и прикрепили обратно. Это было немного сложно. Расти держал ногу в челюстях, пока Спаркс прижимал к ней свою культю. Каким-то образом щели соединились достаточно прочно, так что конечность оставалась на месте, хотя Спаркс пользовался ею как можно реже, и она стала скорее помехой для передвижения, чем подспорьем.

Через три дня после убийства полицейских на опушке леса появилось еще больше людей. Они были вооружены дробовиками и держали собак на поводках. Но живые собаки отказывались ходить среди деревьев, они сидели, выли и съеживались, пока люди, ругаясь и хмурясь, не посадили собак обратно в свои грузовики и легковушки и не уехали, с беспокойством выглядывая из окон. Хотя ноздри стаи были покрыты коркой разложения, они все еще чувствовали в ветре запах человеческого страха и смеялись.

И продолжал смеяться, охотиться и добывать добычу, пока не исчез дневной Спаркс. Или, скорее, пока не исчезла большая часть его самого. Осталась левая передняя лапа, конечность, которая стала не столько его частью, сколько ценным достоянием, каким была бы пропитанная дерьмом тряпка или гниющая тушка кролика, когда была жива стая.

Большую часть времени стая оставалась вместе, но, как и положено собакам, время от времени они уходили поодиночке, парой или трио. Однажды ночью Спаркс отправился один, просто на пробежку, чтобы помочиться на дерево, чтобы отметить территорию (хотя ни один из них больше не был способен выделять мочу. Если они пили, вода просто вытекала из них, так что движение при мочеиспускании теперь было более символичным, чем когда-либо). Дольше, чем когда-либо отсутствовала какая-либо из собак, никто не пропадал по часу, поэтому, когда почти вся ночь прошла без его появления, стая начала беспокоиться и отправилась его искать.

Они нашли только жалкую левую переднюю лапу, в которой не осталось жизни. Это и несколько фрагментов кости, которые, по-видимому, были раздроблены удивительно крепкими зубами. Крови на земле не было (Спаркс и другие собаки уже давно вылили свою кровь на дороги), но кустарник был вырван, как будто там была жестокая борьба, и сломанные ветки показывали, что сквозь него пробилось большое тело, без сомнения, то самое существо, которое пожрало Спаркса.

Стая молчала, держа свои индивидуальные мысли при себе. Собаки рыскали вокруг мертвыми носами, пытаясь уловить запах, что-нибудь, что подсказало бы им, что именно вырезало члена их стаи. На мгновение Расти показалось, что он уловил след чего-то знакомого, чего-то большого, грубого и смутно припоминаемого, но затем это исчезло и больше не появлялось, и он был не в состоянии вспомнить это достаточно отчетливо, чтобы заявить о том воспоминании, которое, он был уверен, там было.

К тому времени, как они сдались, наступило утро, и они ползли, ползли и бесшумно проскользнули обратно в логово, которое нашли под прикрытием двух поваленных деревьев. Они лежали на толстом ковре из опавших сосновых иголок и листьев, лежали и отдыхали, хотя никто из них не был способен уснуть.

“Это было чудовище?” подумала такса, и Расти понял, что вопрос адресован только ей.

“Я не знаю”, - ответил Расти. - Я думал, что мы чудовища, а теперь...

-Еще одна пачка?

“ Нет. Ты видел, как высоко были сломаны ветки. Не собака. Или собаки.

Такса криво ухмыльнулась. - Тогда с Богом.

- И не Бог.

“ Как бы ты назвал то, что может поглотить одного из нас? Дай нам достаточно времени, и мы станем богами для людей — или демонами. Они начнут бояться нас и избегать. Они сделают эти леса запретными — священными, если хотите. Такса задумчиво поскуливала. “Забавно, как все складывается. Люди были для нас богами. Они сокрушали нас, пожирали, а теперь мы пожираем их. Для кого мы были Богами, Расти? Что мы съели? Он на мгновение задумался. Расти сосредоточился на решении, вспомнив, что он был лидером. “Это мог быть человек?” - спросила такса.

“ Выстрелов не было. И люди не стали бы пожирать Искры. Не таким способом.

Расти, не в силах придумать ответ, погрузился в размышления и все еще пребывал в них, когда снова наступила ночь. Начался дождь, но ни одну из собак это не беспокоило. Капли просто еще больше спутывали их мех, бисеринками оседали на обнаженных внутренностях, скапливались в полых мешочках их гнилой плоти, так что время от времени им приходилось поворачиваться то в одну, то в другую сторону, чтобы зловонная вода вытекла на лесную подстилку.

Расти мысленно поинтересовался, готовы ли остальные к охоте, но в ответ почувствовал лишь слабый интерес. Последние несколько ночей охоты оказались безуспешными. Люди уже почти не осмеливались выезжать на дорогу, а когда все-таки выезжали, то ехали так быстро, что Расти и Спарксу было трудно прыгать в окна. Действительно, при последней попытке, когда Спаркс был еще жив, Расти приземлился на багажник автомобиля и сразу же соскользнул, в то время как Спаркс полностью промахнулся мимо автомобиля.

Сегодня вечером стаю заинтересовало кое-что еще. Флаффи, единственная самка среди них, каким-то образом впала во что-то, что считалось эстральной стадией, несмотря на увечья ее половых органов. Она волочила свой зад по земле, скуля и постанывая, ее покрытые растительностью внутренности извивались позади нее, как толстые пьяные змеи. Самцы столпились вокруг нее, тщетно принюхиваясь, но вспоминая запах, и то, что осталось от их пенисов, неохотно покидало влагалища, как будто их наполняла не кровь, а чистая воля, придавая им болезненно-желтый, а не волнующий розовый цвет прежнего спаривания.

Расти проигнорировал их. Его оборудование работало бы лучше любого другого, но он был не в настроении и задавался вопросом, как могли быть другие. Он не почувствовал никакого сексуального возбуждения и заподозрил, что стая планирует гон (или пытается гон — что они действительно могли сделать с этим скоплением кишок и трещин, которые раньше были щелью Флаффи?). больше ради ностальгии, чем из какой-либо настоящей похоти.

Некоторое время он сидел там, наблюдая, как остальные следуют за сукой по лесу. Вскоре они скрылись из виду, и он вздохнул о потерянных временах, которые больше не вернутся, и подумал о том, чтобы увести стаю в другое место, подальше от лесов, куда больше не приходила добыча, возможно, в города, из которых люди не могли убежать. Собаки могли прятаться там почти так же легко, как в лесу, и запасы добычи никогда не иссякали.

Расти потрусил обратно к укрытию, заполз внутрь и улегся, положив голову на передние лапы. Теперь он мог слышать их и догадывался, что они были в полумиле или больше от него. Он услышал притворное гневное тявканье, когда самцы боролись за доминирование, затем довольно неубедительный вой Флаффи, словно кто-то проникся чем-то, о чем Расти не хотел думать, затем последовал долгий период тишины, во время которого, как он предположил, была разыграна простая шарада в память о старых добрых временах.

Тишину разорвали крики — подлинные, искренние вопли, визг, рычание, которые Расти поначалу принял за вокальные вспышки страсти, и, услышав их, забытая похоть бросилась ему на задние лапы, наполнила его жезл одними воспоминаниями, вынимая его из ножен. Возбужденный, он стоял, упиваясь тем, что принимал за звуки горячего, влажного секса, пока не понял, что такого не может быть в холодных, сухих телах.

Крики были криками боли, ужаса.

Но что может вселять ужас в мертвых?

Расти бросился на звук. Предполагалось, что он был лидером, и он проклинал себя за то, что не пошел с ними, думая о том, что могло бы случиться, если бы Спарксса забрали. Он продирался сквозь кусты, выбирая самый прямой путь на звуки своей визжащей стаи. Луны не было, и темнота была густой и слепящей. Несколько раз он бился своим и без того разбитым лбом о стволы деревьев, но это произвело на него не больше эффекта, чем если бы он был в шлеме. Он просто выпрямился, нацелился в направлении звуков и снова бросился в атаку, отскакивая, рикошетя от дубов, кленов, сосен, пока не прорвался сквозь последние заросли, чьи шипы и колючки терновника впивались в его тощую шерсть, как острые проволоки, один из них вонзился ему в глаз и держал его в плену, пока он не вырвался, разорвав глазное яблоко, оставив половину его висеть на шипе, и не вышел на небольшую поляну.

Единственным уцелевшим глазом Расти увидел кровавую бойню, которая когда-то была его стаей. Он видел голову Пушистика, лежащую на листьях, челюсть двигалась вверх-вниз, пытаясь подтащить ее к грязно-желтому телу, от которого были отгрызены огромные куски мертвого мяса; видел собаку со свалки, у которой был прокушен живот так, что только стержень позвоночника соединял две половинки, пытающуюся подняться на ноги, как сломанный мост во время бури; видел короткие ножки таксы, цепляющиеся за что-то, что возвышалось над ней, более глубокую тьму на фоне ночной тьмы, и эта тьма отделялась, падала на собаку и заманивала ее в ловушку. его заостренная голова в темноте. Раздался сильный хруст, и голова таксы исчезла в какофонии раскалывающихся костей и рвущихся хрящей. Ноги обезглавленного тела продолжали дергаться, но без чувства равновесия, без глаз, чтобы направлять его, без ушей, чтобы слышать, оно могло только ждать, чтобы присоединиться к своему чичероне в утробе, которая его украла. При следующем откусе он был разделен еще раз, затем, при последнем, воссоединился с другими кусочками.

Возможность того, что оно продолжало жить в желудке своего пожирателя, представлялась Расти лишь смутно. Подобные метафизические мысли о загробной жизни были сейчас далеки от его разума. Уничтожение своих собратьев свело его с ума, вернуло в то состояние собачьей дикости, которому рациональное мышление было чуждо, и он бросился в еще большую тьму, поверх обрывков стаи. Что-то острое и жестокое ударило его, отбросив в сторону и прислонив к дереву, ствол которого сломал ему позвоночник. Затем это что-то уперлось ему в грудь, как Божий молот, пригвоздив его к земле, и Расти услышал фырканье, но не увидел пара изо рта существа. Он был так же мертв, как Расти, но не так мертв, как стая.

Голова лошади опустилась, зарылась в кишки Расти и принялась жевать. Его зубы и челюсти были крепкими, даже сильнее мускусного, жестяного вкуса консервированной плоти его собратьев, которую Расти поглощал тысячу раз. И пока Расти наблюдал, как он входит в мертвую пасть лошади, кусочек за кусочком, он задавался вопросом со своим недавно обретенным воображением, что могло бы поглотить лошадь? Затем у него отняли голову, мозг размозжили, проглотили, и мысли прекратились.

Зерно? подумал Роуди, продолжая мысль Расти. Мертвый овес? Мертвые яблоки снова оживают? И что они будут делать? Подпрыгивать по дороге, на которой они упали и были переедены? Фруктовая гибель на дороге? Но как они могли подпрыгнуть, если их раздавили? И как овес мог пожирать, или сено уничтожать, или клевер ненавидеть? Но, черт возьми, там было бы что-нибудь.

Роуди покачал полукуполом своего черепа. Этих мыслей было слишком много для него, и он лежал неподвижно, пока лошадь доедала свой обед, переходя от куска к куску, ее скрежещущие зубы готовили мясо для желудка жвачного животного, непривычного к мясу и костям. Пир убил бы его, подумал Роуди, если бы он уже не был мертв.

Она подошла к Роуди, и он увидел огромную трещину на ее некогда гордой шее, там, где, должно быть, в нее врезалась машина или грузовик и убила ее. На мгновение оно обнюхало Роуди, но тот остался неподвижен. Мертвому существу было легко притвориться мертвым.

Затем лошадь двинулась дальше, и Роуди подождал, пока она уйдет, затем осмотрел небольшие останки, оставленные животным. Нет. Они дергались и двигались, но они не стоили и выеденного яйца. Ему придется найти другую стаю, и он найдет. Он двигался медленно, но у него было время. Да, время - это все, что у него было. Что за существо, живое или мертвое, стало бы беспокоить такой старый кусок кухонного ковра, как он?

Он не прошел и десяти ярдов, как почувствовал, что его укусила первая блоха. И у него не было ноги, которой можно было бы почесаться.

“Дурак: это ты преследуемый, отмеченная добыча, обреченная добыча”.

—Джордж Бернард Шоу, "Человек и Супермен"

Дети

Кристин Кэтрин Раш

За последние несколько лет в орегоне произошло нечто совершенно особенное. Я имею в виду не издательскую империю Pulphouse, а одну из главных причин ее успеха - разностороннего редактора, которая недавно добавила к своему изматывающему графику аналогичную должность в журнале фэнтези и научной фантастики.

Но я также не имею в виду гениальность Криса Раша как редактора. Я говорю о появлении автора всемирно признанных короткометражек (“Skin Deep”, “Быстрые машины”, “Фуга”, “Поезда” и “Пой”), появившегося в "Азимове", "Альфреде Хичкоке", " плюс" Лучшая научная фантастика года" (89-й) и "Лучшая научная фантастика мира" (также 89—й), а также двух великолепных романов из NAL — "Белые туманы власти" и "Остаточное изображение" (с талантливым Кевином Андерсоном). — и все это за последние несколько лет!

Вот статья, которую ваш редактор получил слишком поздно для включения в Masques III, иначе она наверняка была бы там. Это актуально сейчас, потому что она позволила мне хранить это больше года, и потому что я считаю, что это одна из 12-15 наиболее выдуманных и по-настоящему тревожащих историй, опубликованных в этой серии. Да, Крис Руш идеально редактора; см. 1990 писателей-фантастов Америки справочника, отредактированы с Дином Уэсли Смитом, например. И все же она, по крайней мере, такой же одаренный и вдумчивый писатель. Посмотрите сами в ... “Детях”.

Озеро в медвежьей ловушке

17 июня 1987

Макинтайр наклонился вперед, погружая весло в воду. Мышцы на руках заныли. Он не знал, сколько еще сможет грести на каноэ.

Он бросил быстрый взгляд через плечо. Пловец все еще преследовал его. Весь день был похож на кошмарный сон: растущая паника, нелогичное, но верное знание того, что существо, которое преследовало его, было злом, и абсолютная, безжалостная решимость пловца. Пловец дважды хватался за каноэ Макинтайра, и только удача и хорошее чувство равновесия удержали его от опрокидывания.

Позади него раздались всплески, и он приготовился к новому удару. Но ничего не произошло. Пловец вынырнул рядом с ним, и Макинтайр закричал. Он выдернул весло из воды и взмахнул им, как мечом. Весло ударило пловца по черепу, рассекая кожу. Макинтайр перегнулся через борт своего каноэ и наблюдал, как поднимаются кровавые пузыри, когда ребенок погружается под воду.

мэдисон, висконсин

4 мая 1969г.

Его разбудили крики и звон бьющегося стекла. Какое-то время он лежал на испачканном матрасе, поджав ноги под Пэтти, прислушиваясь, прежде чем понял, что происходит очередной бунт. Он попытался вспомнить, знал ли он о каком-нибудь действии в тот день, но так ни о чем и не вспомнил.

Пэтти села и откинула волосы с лица одной рукой. - Что это? - спросила я.

Макинтайр покачал головой.

Внизу хлопнула дверь, и Джейсон закричал: “Черт возьми!”

Макинтайр услышал шаги на лестнице, и внезапно дверь спальни распахнулась. Пэтти схватилась за платье. Джейсон заглянул внутрь.

“ Эй, чувак, - сказал Макинтайр, потянувшись за простыней, чтобы прикрыть наготу. Что-то грохнуло под окном.

Джейсон даже не заметил. Его худое лицо покраснело. “Ты должен это увидеть”, - сказал он. “Это началось на Стейт-стрит, но они перенесли это сюда”.

“ Что случилось? - Спросила Пэтти. Она натянула платье. Оно облепило ее ноги, но ягодицы все еще были видны. Макинтайр почувствовал ее растущее возбуждение.

“Я не знаю, но это полный бардак. Ты должен это увидеть.” Джейсон побежал по коридору к другим комнатам, распахивая двери с такой силой, что они ударялись о стену.

Пэтти встала, и Макинтайр протянул ей пару нижнего белья. Он натянул обрезанные шорты и сунул ноги в сандалии. Пэтти уже направилась к двери.

“Подождите”, - сказал он и закрыл окна. Крики сразу стали приглушенными. “В прошлый раз они применили газ. Мы хотим переночевать здесь сегодня вечером.

Она кивнула. Он взял ее за руку, и они вместе сбежали вниз по истертым ступенькам и вышли через парадную дверь. На покосившемся крыльце они остановились. Дети заполнили улицу, визжа, вопя, некоторые держали в руках камни, другие - обрывки плакатов. Полицейские использовали дубинки, чтобы продвигать толпу вперед.

Макинтайр отступил на шаг. Он не хотел участвовать в этой сцене; она казалась ему слишком опасной. Но Пэтти любила опасность. Она потянула его вперед, и, чтобы не потерять ее, он последовал за ней на улицу.

Воздух был насыщен запахом пота и страха. Макинтайр закашлялся и поднес руку к лицу. Каким-то образом рука Пэтти выскользнула из его, и он увидел, как она бежит к другому бордюру. Она что-то кричала, или, может быть, она кричала. Он попытался дотянуться до нее — после того, что он сделал два дня назад, он боялся позволить ей что—либо делать одной, - но он продолжал сталкиваться с другими телами, которые волной толкали его вперед. Мимо него прошла женщина. Она стонала, из ее левого уха текла кровь. Пэтти стояла с краю толпы. Когда она взмахнула руками над головой, от этого движения ее платье задралось, обнажив края нижнего белья, которое он подарил ей несколько минут назад. Затем он потерял ее из виду. Наконец он добрался до тротуара, когда Пэтти рухнула на траву.

К тому времени, когда Макинтайр добрался до нее, ее лицо было залито кровью. Он дотронулся до липкой влаги. “ Пэтти? - сказал он, но из-за шума не расслышал самого себя.

Рядом с ними разлетелось стекло машины. Ему показалось, что он заметил, как дрогнули ее веки, хотя он не был уверен. Но он точно знал момент, когда она умерла. Только что она была в своем теле, регулировала его дыхание, заставляла его сердце биться быстрее, а в следующую минуту она ушла. И вот тогда он начал кричать.

Озеро в медвежьей ловушке

17 июня 1987

Он вытащил каноэ на берег и поморщился, когда алюминий заскрежетал по песку. Затем он схватил веревку, убедился, что она прочно привязана к луке, и привязал другой конец к дубу. Он проковылял по песку и рухнул на траву. Насыщенный запах земли наполнил его ноздри.

-Папа?-спросиля.

Крик донесся из каюты. Макинтайр не двигался. Он слишком устал. Его конечности болели, а кожа на спине начала пульсировать. Должно быть, он слишком много загорал.

-Папа?-спросиля.

Зов раздался ближе. Шон опустился на колени рядом с ним.

“ Я так и думал, что это ты. Ты в порядке?

“ Я бы выпил пива. Голос Макинтайра словно песок царапал горло.

“ Ладно, ты справилась. Похоже, тебе тоже нужен лосьон.

“ Да. ” Макинтайр выдохнул это слово, и травинки перед его лицом зашевелились. Он отдыхал, почти дремал, пока в его голове проносились образы прошедшего дня.

Он решил совершить неторопливую прогулку вокруг озера. Медвежий капкан был небольшим, с пятью домиками и большим количеством открытой воды. В будние дни там были только они с Шоном. Он удивился, увидев, как пловчиха ныряет в воду на общественной площадке. И только когда он понял, что это один из детей гребет на него, ему стало страшно.

Холодная, влажная жижа брызнула ему на спину, и Макинтайр подпрыгнул.

“ Извини, - сказал Шон, втирая лосьон. “ Ты действительно обжарился. Почему ты не пришел раньше?

Макинтайр пожал плечами. Он представил, как пытается объяснить случившееся своему сыну: "Ну, Шон, мне пришлось убить ребенка, прежде чем я смог выбраться с того озера. Но не беспокойся об этом. Я и раньше убивал детей.

Лосьон впитался в его спину, ослабляя ожог и одновременно причиняя жжение.

- И пиво я тебе тоже принес.

Макинтайр заставил себя подняться. Ему казалось, что он будет болеть еще несколько дней. Шон протянул ему пиво, и Макинтайр вылил его себе в рот, не заботясь о том, что немного попало на губы и потекло по подбородку. От ледяного холода у него заболело горло. Допив половину банки, он остановился, вытер лицо тыльной стороной ладони и глубоко вздохнул.

Шон улыбнулся. У него была улыбка его матери, кривая, капризная и фееричная. Иногда Макинтайр казалось, что он прикасается к ней через их сына.

“Помоги мне войти”, - сказал он, чтобы избавиться от этой одинокой мысли.

Шон поднял его, и они вместе направились к домику, который они закончили строить прошлым летом.

Шоссе 53

2 апреля 1983года

Дополнительный курс прошел хорошо. Даже после двух занятий Макинтайр все еще не верил в энтузиазм, с которым группа из Солона

Спрингс, штат Висконсин, показал, как научиться прослеживать историю своей семьи. Он помнил это волнение, когда прослеживал свою собственную историю, но раньше думал, что это связано с особенностями происхождения его семьи.

Он осторожно вывел машину на шоссе. Дорога была покрыта ранним апрельским гололедом и слякотью. Направляясь в темноту, он почувствовал чье-то присутствие. Он включил фары и стал искать оленей на деревьях.

Что-то глухо ударилось о пассажирское сиденье, и он резко обернулся. По стеклу скользнул комок снега. Вероятно, он упал с одной из веток наверху. "Олдсмобиль" слегка вильнул, и он выправил его, когда в лобовое стекло врезалось чье-то тело.

Макинтайр резко втянул в себя воздух и нажал на тормоза. Затем он поднял глаза и оказался лицом к лицу с одним из детей.

Словом его деда были "дети", но оно описывало только их общий облик. Глаза были впалыми, темными, без белков, но отражали свет, как у кошки. Существо прижалось лицом к окну, и Макинтайр смог разглядеть его серую кожу. Руки были растопырены, длинные ногти стучали по стеклу, как когти.

Машина снова вильнула, но на этот раз Макинтайр этого не видел. Задняя часть зацепилась хвостом за лед. Макинтайр попытался расправить его. Существо, казалось, смеялось. Он поднял руки к верхней части лобового стекла, вытянул тело вдоль стекла и потянул, Макинтайр на мгновение уставился на его сморщенный пенис и длинные, тонкие кости, переходящие в тазовый пояс. За эти годы он понял, насколько сильны эти штуки. Они ворвутся внутрь. И тогда это убьет его.

Он заставил себя отвести взгляд от существа и посмотреть в лобовое стекло. Машина направлялась прямо к деревьям. Он попытался повернуть колеса, но они заскользили по слякоти. Когда в январе умерла Кэрол, он пообещал себе, что отпустит следующего ребенка. Но он не мог. Он снял ногу с тормоза и нажал на газ. Машина рванулась вперед, заскользила по грязи и, наконец, врезалась в старую сосну. Существо отлетело назад с хрустом металла и стекла и ударилось головой о ствол дерева.

Макинтайр выключил зажигание и, пошатываясь, выбрался из машины. Передняя часть была повреждена, ремонту не подлежала, но он, казалось, не пострадал. Он обошел обломки и посмотрел вниз. Тело было зажато между деревом и машиной. Осколки костей и кусочки мозговой ткани свисали с содранной кожи на затылке. Он прислонился к пассажирской двери, чтобы отдышаться, прежде чем достать лопату из багажника. Он пытался не обращать внимания на кровь, которая медленно окрашивала снег в красный цвет.

Озеро в медвежьей ловушке

17 июня 1987

В тот вечер Шон приготовил ужин. У Макинтайра сильно болела голова, а спина горела так сильно, что он не мог прислониться к стулу. Он сидел на табурете и наблюдал, как его сын бросает в вок полоски куриной грудки.

“Самая странная вещь произошла со мной сегодня”, - сказал Шон. Он скреб посуду по сковороде, пока жарил мясо. - Сразу после того, как ты отправилась кататься на каноэ.

Макинтайр потер рукой затылок. От запаха готовящегося цыпленка у него заурчало в животе. - Да?

“Да. Я приготовил себе чай со льдом и направлялся к гамаку, когда эта штука пробежала по кухне”.

Макинтайр посмотрел на сына. Шон отвернулся, добавляя в вок лук, побеги бамбука, водяные каштаны и зеленый горошек. “Что потом?” - спросил Макинтайр.

“ Знаешь, оно было маленьким. И сначала я подумал, что это голый ребенок. Но оно не было похоже на ребенка. Шон нервно рассмеялся. Он бросил взгляд на своего отца. “Я действительно видел это”.

“Я знаю”, - сказал Макинтайр. “Расскажи мне, что произошло”.

“ Ничего особенного. Оно просто посмотрело на меня, а затем выскочило через дверь гостиной. К тому времени, как я добрался туда, оно исчезло. Шон полил соусом всю смесь и перемешал. “Странно, да?”

Макинтайр ничего не сказал. Впервые он увидел одно из этих существ в день смерти своего отца. Макинтайру было шестнадцать, как и Шону.

“ Папа? Шон перестал помешивать.

“ Я не знаю, что это, Шони. Но, если это тебя утешит, я тоже это видел.

Шон взял прихватку и переложил содержимое вока в миску. Он положил рис в другую миску и поставил их на стол. “Это напугало меня, папа”.

“Так и должно быть”. Макинтайр схватил миску и положил еды себе на тарелку. “Они опасны”.

Мэдисон, Висконсин, 18 августа 1971 г.

Кухонный стол был завален книгами, бумагами, грязной посудой и пустыми банками из-под кока-колы. Макинтайр погрузился в физическую задачу, погруженный глубоко в спираль чисел, взаимосвязанных и прекрасных, когда Шэрон посадила ребенка ему на колени.

Шони пустила слюну на страницу. Макинтайр поднял глаза. Шэрон улыбнулась так, что он всегда улыбался в ответ.

“Я только что понял, что мне тоже нужно провести текстурный анализ работ Элизабет Барретт Браунинг. Я не читал последний вопрос в ”Отвезти домой".

Макинтайр вытер слюну ребенка с бумаги, а затем вытер рот Шони. - И у тебя нет стихов.

- Ни одного.

Он вздохнул. Он не сможет снова сосредоточиться на физике, пока Шон не ляжет спать. “Я полагаю, это не может ждать до завтра”.

“О, могло бы”, - сказала она. “Но я бы завалила. Тест должен быть у меня в 7:50”.

-Кто пойдет с тобой? - спросил я.

- Ты слишком много беспокоишься.

-Кто?-спросиля.

- По дороге заеду к сестре.

“ Хорошо. Он положил учебник физики поверх страницы, над которой работал. - Но ты у меня в долгу.

Она пожала плечами, затем наклонилась и поцеловала его. Ее кожа пахла солнцем и духами. Она провела рукой по лысой головке ребенка, затем схватила со стола блокнот и вышла через заднюю дверь. Когда ширма захлопнулась, она обернулась и помахала рукой. Он смотрел, как она идет сквозь деревья, окаймляющие парк Вилас.

Когда Макинтайр больше не видел ее развевающихся за спиной светлых волос, он вытащил книгу по кельтской мифологии из-под стопки бумаг. Он баюкал младенца на одной руке и листал копию, ища знакомую детскую форму. В книге говорилось, что дети были редкостью, что они преследовали семьи из поколения в поколение из-за простых вещей, ошибок, которые давно прошли. Макинтайр надеялся, что в книге есть секрет снятия проклятия. Но тут Шони поперхнулась, закашлялась и начала причитать. Макинтайр положил книгу обратно в тайник.

Ребенок продолжал плакать большую часть вечера, пока Макинтайр не прижался к нему на полу в гостиной перед телевизором.

Макинтайра разбудил пронзительный телефонный звонок. Телевизор передавал помехи. Шон спал на спине. Серый свет рассвета просачивался сквозь незанавешенные окна. Макинтайр гадал, где Шэрон. Он схватил орущий телефон и протер глаза, прогоняя сон.

-Да?

- Это резиденция Шэрон Бласон? - спросил я.

“ Да, - Макинтайр полностью проснулся. Голос звучал официально.

“ Это полицейское управление Мэдисона. Вы ее муж?

“Вроде того”.

“У нас чрезвычайная ситуация в Кэмп Рэндалл. Вскоре к вашему дому прибудет команда, чтобы забрать вас”.

Макинтайру стало холодно. Демонстрации замедлились. И Шарон все равно не была вовлечена в движение. “Что это за ситуация?”

- Будет лучше, если офицеры сообщат вам об этом лично, мистер Бласон.

“ Что за ситуация? Паника в его голосе разбудила ребенка. Шони захныкала.

“ Извините, сэр. Но ваша жена мертва. Сотрудники полиции отвезут вас в морг для опознания ее тела.

“Нет”, - сказал Макинтайр. Он наблюдал, как Шон схватился за край одеяла и снова провалился в сон. “Я хочу увидеть ее сейчас”.

— Мистер Блейсон, это нехороший...

“ Мне все равно. Он положил трубку, встал и умылся в кухонной раковине. Затем он позвонил Майку, своему соседу сверху, и попросил его спуститься и присмотреть за Шоном. Майк прибыл одновременно с патрульной машиной.

Макинтайр не помнил, как попал в команду и преодолел короткое расстояние до стадиона. Но он помнил, как смотрел, как перед ним поднимаются железные ворота, и проходил мимо двух малоизвестных солдат Гражданской войны, украшавших арку. Он не знал, что Шэрон пересекла стадион по пути домой. Если бы он знал это, то настоял бы на том, чтобы пойти с ней. Он объяснял это полицейским снова и снова. Они ничего не сказали, пока вели его к ней.

Она лежала под одним из высоких старых деревьев, украшавших дорожку. На ней не было туфель, а платье было разорвано. Ее длинные светлые волосы были спутаны и почернели от запекшейся крови.

“ Это Шэрон, ” сказал он достаточно спокойно. Он уже видел смерть раньше. Он начинал привыкать к этому.

Но в тот день, когда Шони улыбнулся своей первой настоящей улыбкой, милой, капризной и обаятельной, Макинтайр расплакался.

Озеро в медвежьей ловушке

17 июня 1987

-Папа?-спросиля.

Шепот Шона эхом разнесся в темноте. В тишине между его вопросом и ответом Макинтайра что-то упало на кухне. “Что?”

- Слышал это? - спросил я

Макинтайр сел в постели. В лунном свете были видны очертания Шона, стоявшего у окна. В доме было тихо. В лесу было тихо. Все, что слышал Макинтайр, - это плеск волн о берег. - Нет.

- Там что-то есть внизу.

- Наверное, это енот.

-Да, наверное.

Макинтайр снова лег, желая, чтобы Шон ушел и он смог разобраться. Под ними по линолеуму заскреб стул. “ Что бы это ни было, ” прошептал Шон. - Оно определенно хочет, чтобы его поймали. Макинтайр нахмурился и скатился с кровати. Он босиком пересек холл и схватил охотничье ружье. Ружье не было заряжено, но никто не должен был этого знать. Оно было достаточно большим, чтобы напугать человека, а его присутствия было достаточно, чтобы напугать енота. Он не хотел думать о том, что этот шум мог быть чем-то другим.

Он начал спускаться по винтовой лестнице. Шон шел прямо за ним. “ Нет, ” прошептал Макинтайр. “Я пойду один”.

“Нет, это не так”, - сказал Шон. Он последовал за отцом вниз по железной лестнице на кухню. В темноте ничего не двигалось. Макинтайр включил свет.

Сетчатая дверь была открыта, а мусорное ведро опрокинуто. Мусор покрывал пол. Макинтайр расслабился. “Мы должны найти лучший способ хранить это дерьмо”.

Он повернулся к Шону. Его сын уставился на холодильник. На дверце морозилки был крошечный кровавый отпечаток ладони.

Эльмира, Висконсин

20 октября 1976г.

“Интересно, за кем из нас это произошло”, - сказал дедушка Макинтайра. Он ткнул пальцем в след. “Кровь все еще влажная”. Макинтайр начал подниматься по ступенькам крыльца. Дедушка схватил его за руку. “Только не говори мне, что ты их не видел, Дэви. Они приходят после того, как у Макинтайра появляется его первая женщина, и остаются с ним до тех пор, пока он не умрет ”.

Макинтайр высвободил руку. Дети, которых он видел на протяжении многих лет — и убивал - были ночными кошмарами. Образы его воображения обретали форму при дневном свете.

“ Бегство от меня не поможет ни одному из нас, Дэви. Они могут убивать наших любовников, но им нужны именно Макинтайры.

Макинтайр обернулся. Его дед стоял рядом с кровавым следом. Глаза старика все еще светились умом.

“ Зачем мы им нужны? - Спросил Макинтайр шепотом.

“ У меня так и не нашлось времени спросить кого-нибудь из них. ” Старик с трудом поднялся по ступенькам крыльца. “Но они были там с тех пор, как я переспал с Тиной Вуд шестьдесят лет назад. И я знаю, что твой папа начал встречаться с ними после того, как он начал встречаться с твоей мамой. А я не знаю о тебе. Ты вел себя очень тихо, и если бы ты не убежал прямо сейчас, я бы подумал, что ты их вообще не видел.

- Что это такое? - спросил я.

Его дед пожал плечами. “ Дети. Я думаю, они просто дети.

- В этом нет никакого смысла.

“ Может, и нет. Но они следуют правилам, Дэви. Они охотятся в одиночку. Если ты убьешь одного из них, они убьют одного из твоих. Если ты не убьешь их, они убьют тебя. В любом случае, ты не выиграешь”.

Макинтайр нахмурился. - Ты когда-нибудь пытался оставить их в покое?

“Нет”. Старик глубоко вздохнул. “Но я думаю, что это сделал твой папа”.

От этой мысли Макинтайру стало больно. Он открыл дверь и вошел внутрь. В доме его дедушки пахло кожей и старыми книгами.

“ Дэви, ” сказал его дед. - Вместе у нас больше шансов, чем поодиночке.

“Я сейчас вернусь”, - сказал Макинтайр. Он побежал в спальню дедушки, открыл шкаф и вытащил старое охотничье ружье. Ему пришлось искать патроны. Он зарядил пистолет и побежал обратно на крыльцо. Когда он добрался до столовой, то услышал крик и глухой удар. Он осторожно открыл дверь. Пятки его дедушки стояли на верхней ступеньке. Голова его дедушки лежала в луже крови на бетонном тротуаре.

Озеро в медвежьей ловушке

17 июня 1987

- Ты ведь знаешь, что это за штуки, правда, папа?

Макинтайр не ответил. Он схватил Шона за локоть, чтобы удержать их вместе. “Мы собираемся вернуться наверх и забрать патроны”, - сказал Макинтайр. “На этот раз мы сделаем все правильно”.

-Папа?-спросиля.

В подсобке звякнул металл. Внезапно Макинтайр понял, где находится существо. Шон вырвал руку и побежал в направлении шума. Потом погас свет.

“ Шон? Голос Макинтайра прозвучал глухо в тихой комнате. Он услышал шорох слева от себя.

“ Все в порядке, папа. Я возвращаюсь к тебе. Просто не двигайся, ладно?

- Хорошо, Шон.

Макинтайр затаил дыхание. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, как Шон пробирается по кухонному полу. Позади мальчика шевельнулась тень. Макинтайр открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но Шон закричал первым. Макинтайр направился к своему сыну, думая, что они не могли убить Шони. То, что они убили Шони, было несправедливо. Макинтайр не смог бы защищаться от них так долго только для того, чтобы они убили его сына.

Что-то прыгнуло Макинтайру на спину. Острые когти, впившиеся в его загар, заставили его вскрикнуть. Он крутанулся, пытаясь стряхнуть с себя это существо, улавливая его слегка затхлый запах при каждом движении. Он врезался в стойку, и существо отпустило его. Макинтайр повернулся, и существо потянулось к его лицу, его когти едва не задели глаза. Макинтайр схватил существо за руки, сжимая их до тех пор, пока не почувствовал, как хрустнули кости. Существо закричало, и Макинтайр уронил его. Оно тяжело приземлилось на пол, а затем убежало в темноту.

“ Шон? Позвал Макинтайр.

В лунном свете он увидел своего сына, лежащего в той же позе, в какой они нашли его мать.

“Шони?”

Макинтайр опустился на колени рядом с Шоном и коснулся его лица. Пальцы Макинтайра стали липкими от крови. Черт возьми, подумал он. Он выпустил ее на свободу, а Шони все еще была мертва.

Fond du Lac, Wisconsin

26 февраля 1966года

Отец Макинтайра опустился на колени рядом со скрюченным телом. Макинтайр встал рядом с ним.

“Я могу сказать тебе это только один раз, Дэви”, - сказал его отец. “Увидишь что-нибудь из этого, оставь это в покое. Не прикасайся к нему. После сегодняшней ночи счет сравняется. И если кто-то придет за тобой, ты позволишь этому случиться. Ты можешь не спасти себя, но ты спасешь многих других. Ты понимаешь меня, Дэвид?” Макинтайр посмотрел в лицо отцу. Пожилой мужчина был серьезен. “Да, папа”, - сказал Макинтайр. “Я понимаю”.

Его отец пошел в сарай за лопатой, чтобы они могли избавиться от этого существа. Макинтайр опустился на колени рядом с крошечным телом и заметил, как лопнула кожа на затылке, как кости раскололись и смешались с серой мозговой тканью, как его кровь растопила снег. Он запомнил детали, потому что знал, что никогда больше не увидит ничего подобного.

Морские чайки

Гоан Уилсон

Когда я в последний раз видел Гаана Уилсона, великий карикатурист вывешивал табличку с моим именем, а я держал табличку с его именем для фотографа. Мы были в Колумбусе, штат Огайо, где предлагался плакат (“Mindkind”), иллюстрацию к которому Уилсон предоставил, а я - текст. Конечно, причины, по которым он оказался там, включали в себя возможность вернуться в Тербер-Хаус. быстрорастущий Колумбус был домом для непревзойденного писателя и карикатуриста Джеймса Тербера, кумира Гаана и, могу добавить, моего собственного. (Именно Джим напомнил нам всем: “Вы не можете быть царем зверей, если их нет”.)

Находясь в Колумбусе, Джим Киснерс и Уильямсон познакомили создателя колонки о фильмах в “Сумеречной зоне” с шоколадным блюдом под названием "Frostee". Гаану это понравилось, тем самым сделав маловероятным, что он именно тот, кого старина Джим называл “контрабандистом”: человек, который хвастается своими познаниями в винах (также известных как “суетливый виноград”), несмотря на эту историю.

Настоящим украшением первых масок был “Заменитель", и вот, в его возвращении к этой серии, еще одно новое лакомство Гаана Уилсона, которое готовится так же легко, как если бы оно было сделано из нежнейшего заварного крема. Это настолько искусно иллюстрировано, что воображение легко визуализирует собственные рисунки художника — в частности, ближе к концу “Морских чаек”, когда я представил, что was смотрю на совершенное панно Гаана.

Возможно, вам захочется запомнить еще одну цитату Тербера, когда вы проглотите это искусное лакомство: “Никогда не обижайся на жену тигра, особенно если ты сам тигр”.

Я сижу здесь все это утро и наблюдаю, как чайки наблюдают за мной. Они приходят небольшими группами, стараясь оставаться незаметными, и садятся на корточки на разных ветвях большого дерева напротив веранды отеля. Когда каждая из них насмотрелась на меня вдоволь, они улетают, и их места сразу же занимают другие представители их отвратительного вида.

За исключением их упорядоченного прихода и ухода, поведение этих пернатых зрителей моего дискомфорта было расчетливо лишено чего-либо, что могло бы привлечь внимание любого, у кого нет моих особых знаний об их отвратительном виде. Их поведение было более чем заурядным. Они ведут себя наилучшим образом, теперь они решили мою судьбу.

Я наткнулся на их истинную природу и проклинаю тот день, когда сделал это, по полной случайности. По иронии судьбы, именно Джеральдин привлекла мое внимание к их маленькой армии на пляже.

Мы сидели бок о бок на большом, нагретом солнцем камне, я в точной, но несколько редоновской позе, Джеральдина в своей обычной, занимающей много места, развалюхе. Я погрузился в поэтические грезы, размышляя о почти алхимическом превращении песка в воду и неба, в то время как Джеральдин, моя жена, была поглощена завершением роскошного, но довольно объемного пикника, который персонал отеля приготовил для нашей прогулки, как вдруг она резко выпрямилась, забыв о наполовину съеденной банке паштета, зажатой в ее жирных пальцах, и внезапно издала то лающее воркование, которое неизменно поражало и раздражало меня одновременно на протяжении всех лет нашего брака.

“ Хьюи, смотри! - крикнула она. - Чайки маршируют!

“ Что вы имеете в виду под ‘маршем’? - Спросил я, делая все возможное, чтобы скрыть свое раздражение.

“Я имею в виду, что они маршируют, Хьюи”, - сказала она. “Я имею в виду, что они are маршируют!”

Я посмотрела туда, куда она указывала, все еще держа в руке банку с паштетом, и смутная жалоба замерла невысказанной на моих губах, когда я заметила, что Джеральдина была безупречно корректна в своем заявлении. Чайки действительно маршировали.

Их строй составлял около десяти шеренг в ширину и около сорока шеренг в глубину, и он был хорошо укреплен, без неровностей по краям. Шеренга из пяти или около того офицеров-чаек маршировала во главе армии, а одна одинокая чайка, как я предположил, их генерал, маршировала впереди них.

Генерал чаек был значительно крупнее других птиц, и у него была внушительная, орлиная осанка. Его армия, очевидно, была хорошо вымуштрована, поскольку все чайки маршировали в идеальном темпе на своих оранжевых когтях и, казалось, были способны аккуратно выполнять бесконечные сложные маневры.

Мы с Джеральдиной зачарованно наблюдали целых десять минут, наблюдая, как существа кружатся, разделяются и воссоединяются, выполняя целые рутинные действия по сложным переплетающимся узорам. Зрелище было настолько поразительно захватывающим, что мне потребовалось довольно много времени, чтобы осознать фантастическую неуместность всего происходящего, но наконец до меня дошло.

- Так не пойдет, - заметил я твердым, спокойным тоном и, осторожно положив сигару на край скалы, выбрал большой гладкий камень и взвесил его в руке.

“ Хьюи! - Воскликнула Джеральдина, увидев камень и выражение мрачной решимости на моем лице. “Что ты планируешь делать?”

“Мы должны пресекать подобные вещи, как только увидим их”, - сказал я. “Мы должны пресечь это в зародыше”.

Я запустил камнем в их середину, и они разбежались, в высшей степени удовлетворенно визжа. Я бросил еще один камень, на этот раз довольно заостренный, и имел удовольствие ловко ударить генерала по заду. Я повернулась к Джеральдине, ожидая слов похвалы, но, конечно, мне следовало бы знать лучше.

“Ты не должен обижать бессловесных животных”, - сказала она, глядя на меня мягко, но печально, как мать на отсталого ребенка. “Смотри, из-за тебя этот здоровяк обмяк!”

“ Чайки - птицы, а не животные, ” заметил я. “ И их поведение было далеко не глупым. Это было, если хотите знать мое мнение, даже чересчур умно.” Моя сигара погасла, поэтому я прикурил другую, воспользовавшись золотой зажигалкой, которую она подарила мне день или около того назад, и я был так зол на нее, что испытал искушение демонстративно выбросить ее так же небрежно, как спичку, но она только слегка вздохнула бы и купила мне другую. Я был бы всего лишь младенцем, который сбрасывает предметы с подноса на своем высоком стульчике, заменяя миски и чашечки с любовной заботой. За прошедшие годы я понял, что на самом деле нет никакого способа выплеснуть свой гнев на Джеральдину.

В тот вечер, когда мы ужинали на террасе отеля, Джеральдин уставилась в темноту и снова привлекла мое внимание к странному поведению чаек. На этот раз ее тихонький лай застал меня с ложечкой консоме на полпути к губам, и когда я вздрогнула от внезапного звука, мерцающий комочек с тихим шлепком упал обратно в миску.

“ Чайки, Хьюи, ” сказала она громким драматическим шепотом, протягивая руку и крепко сжимая мою. “Посмотри, как они на тебя пялятся!”

Я нахмурился, глядя на нее.

“Чаек?” Я сказал. “Сейчас ночь, моя дорогая. Никто не видит чаек на ночь. Они куда-то уходят.

Но потом я всмотрелся туда, куда она указывала, и снова увидел, что она была права. Там, на ветвях дерева, о котором я упоминал ранее, было видно, наверное, до тридцати чаек, уставившихся на нас, или, точнее, на меня, своими холодными маленькими глазками-бусинками.

“ Их, должно быть, сотни! - прошептала она. - Они повсюду!

И снова она была совершенно права. Существа были не только на дереве, они сидели на перилах, каменных вазах, головах статуй и на множестве других принадлежностей, которыми обычно захламляют свои помещения первоклассные отели на традиционном французском побережье. Все они, до последней чайки, пристально и немигающе смотрели на меня.

- Как ты думаешь, - очень тихо прошептал я Джеральдине, - кто-нибудь еще заметил?

“Я так не думаю”, - сказала она и повернулась, чтобы открыто изучать людей, сидящих за соседними столиками. “Должны ли мы спросить их, так ли это?”

“Ради бога, нет!” Сказал я резким шепотом. “Как, по-твоему, это выглядит — когда тебя выделяют толпы чаек, чтобы на тебя поглазели? Как ты думаешь, что я при этом чувствую?”

“Конечно, Хьюи”, - сказала она, отпуская мою руку и похлопывая меня по ладони. “Не волнуйся, дорогой. Мы просто притворимся, что этого не происходит”.

В середине этого скверного ужина чайки улетели по каким-то своим таинственным причинам, а когда он закончился, я извинился и оставил жену одну, а сам отправился на небольшую задумчивую прогулку.

Некоторое время назад я набросал общий план того, что я намеревался сделать во время нашего визита в этот отель; более того, начал планировать это в тот самый день, когда Джеральдин предложила нам приехать сюда, чтобы отпраздновать годовщину нашей свадьбы, потому что еще в тот момент, когда она говорила, до меня дошло, фатально, окончательно и бесповоротно, что мы уже отпраздновали слишком много годовщин и что эта определенно должна стать нашей последней.

Но теперь пришло время внести мелкие детали, маленькие, деликатные штрихи, которые обозначат разницу между катастрофой и успехом. Устранение Джеральдин не имело бы особого смысла, если бы я не пережил это действо, чтобы потом наслаждаться ее деньгами.

Я спустился к пирсу под навесом, где, как я знал, отель пришвартовал несколько ярко раскрашенных маленьких гребных лодочек и даже пару карликовых парусников для своих гостей. Я прекрасно понимал, что парусники покажутся Джеральдине чересчур авантюрными, поэтому сосредоточился на изучении гребных лодок.

Я был приятно удивлен, обнаружив, что они оказались еще более немореходными, чем я смел надеяться. Я тихонько проверил их, одну за другой, и обнаружил, что лодка в конце пирса, изящная маленькая штучка с темно-коричневым корпусом и ярко-золотой полосой, идущей по бокам, была особенно опасна. Я был абсолютно уверен, что полиции не составит труда убедить себя в том, что любой случай утопления, связанный с этой сильно накренившейся лодкой, был результатом трагического несчастного случая.

Просто чтобы убедиться — меня обвиняли в некотором роде в перфекционизме — я забрался в крошечное суденышко, притворился, что гребу, а затем внезапно сделал движение в сторону. Лодка была так близка к опрокидыванию, что мне было очень трудно удержаться от неожиданного выпадения из нее прямо здесь и сейчас! Я осторожно выбрался из машины, испытывая еще большее уважение к ее смертоносности, и зашагал по тропинке, ведущей обратно в отель, тихонько насвистывая про себя небольшой отрывок из мазурки Шопена.

Тропинка делала поворот у какого-то миниатюрного утеса, который скрывал ее почти со всех точек зрения, и когда я добрался до этого места, мазурка замерла у меня на губах, когда я увидел, что земля передо мной была бугристой и сероватой в лунном свете, как будто она была заражена какой-то отвратительной плесенью, но потом я присмотрелся повнимательнее и увидел, что это место было покрыто ужасным ковром, покрытым тихо шевелящимися телами бесчисленных морских чаек.

Они столпились так плотно, что между ними не было абсолютно никакого пространства, и каждый из них пристально смотрел на меня. Угроза, исходившая от сотен их крошечных глаз, была одновременно и нелепой, и совершенно ужасающей. Это было также положительно отвратительно, и на краткий, абсолютно ужасный миг я испугался, что потеряю сознание, упаду и задохнусь в их мягком, как перышко, море.

Однако я сделал несколько очень глубоких вдохов и сумел унять стук в ушах и успокоиться. С большой небрежностью, очень медленно и обдуманно, я сунул руку в нагрудный карман и достал сигару. Я зажег сигару и презрительно выпустил струю дыма в сторону огромной стаи чаек у моих ног.

“Вы превысили свое жизненное положение”, - сказал я им мягко и спокойно. “Вы превысили свой естественный авторитет. Но я раскусил тебя.

Я осторожно затянулся сигарой, увеличивая количество пепла, и, когда образовалось добрых полдюйма, постучал по сигаре так, что пепел упал прямо на макушку удивительно крупной чайки, стоявшей прямо передо мной. Конечно, я узнал в нем генерала. Он не пошевелился и не моргнул, как и все остальные. Они продолжали пристально смотреть на меня.

“В то время как вы всего лишь птицы, - продолжил я, - и притом птицы-падальщики, я человек. Я не только умнее тебя, я сильнее. Если ты нападешь на меня, я просто прикрою глаза рукой и уйду, и вскоре другие люди увидят меня и придут мне на помощь.

Я еще раз глубоко затянулся сигарой и отвел от них взгляд, как будто мне было скучно.

“ Я гарантирую вам, - продолжал я, - что не буду паниковать. Я выживу, только поцарапанный, и увижу, что ты и множество твоих сородичей дорого заплатят за нападение на тех, кто выше тебя. Заплатят болезненно. Заплатите своими жизнями”.

Я немного помолчал, чтобы мои слова дошли до их маленьких рептильных голов, а затем небрежно зашагал по расчищенной тропинке, глядя вверх и мечтательно покуривая при этом. Я даже не стал смотреть, как они в испуганном замешательстве убираются с моего пути.

На следующее утро, во время завтрака, когда я пил второй кофе, а Джеральдин - второй травяной чай, я весело предложил нам немного поплавать в бухте. Я подошел ко всему этому очень непринужденно, но дал понять, что был бы опечален и немного обижен, если бы она не приняла мое причудливое приглашение. Естественно, я знал, что вся эта идея покажется ей ребяческой и что она сделает это только для того, чтобы потакать мне. Ей самой, конечно, и в голову не пришло бы затевать что-либо ребяческое. В нашем браке это считалось моей функцией.

К моему облегчению — с Джеральдиной никогда не знаешь наверняка — никогда - она согласилась почти без заметных колебаний. Она даже предложила нам сделать это без лишних слов, учитывая, что солнце было ярким, а воды бухты сейчас гладкие и безмятежные. Мы встали из-за стола и направились прямо к весело украшенному пирсу.

В то утро мы были первыми, кто приехал заняться водными видами спорта, и маленькая темно-коричневая лодка с золотой полосой очаровательно покачивалась, ожидая нас на воде. Проявив довольно ловкий прием мореплавания, я умудрился затащить на борт и Джеральдину, и себя так, что она и не подозревала, насколько это наклоняемое судно. Улыбаясь и болтая о том, как все было чрезвычайно приятно, я отвел нас в уединенную часть бухты за возвышением на берегу, где мы были вне поля зрения наших коллег-отдыхающих.

Достигнув этого места, я отпустил весла, крепко ухватился за борта лодки и сделал ей опрокидывающее движение, которое с таким большим успехом практиковал накануне вечером. Я был крайне разочарован, обнаружив, что маленькое суденышко каким-то образом приобрело новые мореходные качества.

- Хьюи, - спросила она, - что, черт возьми, ты пытаешься сделать?

Я посмотрел на нее снизу вверх, возможно, просто немного дикими глазами, и внезапно понял, что, должно быть, именно внушительная фигура Джеральдин удерживала лодку на плаву. Мне пришлось бы приложить гораздо больше усилий, если бы я хотел успешно перевернуть лодку. Я снова начал раскачивать лодку, на этот раз с заметно возросшей решимостью. Я с тревогой осознал, что начал заметно потеть и что под мышками моего полосатого блейзера начали расползаться влажные пятна.

- Хьюи, - сказала она, и в ее глазах появилась смутная тревога, - что бы ты ни делал, ты должен прекратить это сейчас же!

Я свирепо посмотрел на нее и начал раскачивать лодку с новой энергией, граничащей с отчаянием.

“Я просил тебя не называть меня Хьюи”, - сказал я ей сквозь стиснутые зубы. “В течение лет я просил тебя не называть меня Хьюи!”

Она нахмурилась, немного неуверенно посмотрев на меня, и открыла рот, чтобы сказать что-то еще, когда с приятной плавностью, пикирующим движением маленькая золотая лодочка, наконец, накренилась.

На мгновение все превратилось в голубую путаницу и пузыри, но затем моя голова показалась из воды, и я увидел перевернутую лодку, качающуюся на сверкающей поверхности бухты в ярде или двух от меня. Не было никаких признаков присутствия Джеральдины, поэтому я опустила голову под воду, посмотрела туда-сюда и с удовольствием заметила тусклый, тонущий вихрь юбок и дрыгающих ногами, быстро исчезающий в темно-синей воде далеко под яркими и жизнерадостными зелеными оттенками, мерцающими прямо под поверхностью.

Я подплыл к маленькому перевернутому суденышку, ухватился за него, осмотрел береговую линию, чтобы убедиться, что на ней нет свидетелей, и увидел, что это действительно так. Над головой кружило несколько чаек, но когда я сердито посмотрел на них и погрозил кулаком в их сторону, они улетели с почти вороватым видом. Раз или два я для пущего эффекта позвал на помощь, затем оттолкнулся от борта лодки и поплыл к берегу, где, пошатываясь, задыхаясь, выбрался на территорию отеля, на виду у моих изумленных коллег-постояльцев.

Сначала расследование шло почти точно в том направлении, в каком я его себе представлял. Общая реакция по отношению ко мне была, конечно, очень жалкой, и все, включая полицию, относились ко мне довольно мягко. Похоже, никому и в голову не приходило, что это дело было чем-то иным, кроме трагической случайности.

Но затем события начали принимать все более странный оборот, поскольку власти, после весьма уверенного начала, обнаружили, что не могут обнаружить труп Джеральдин, и к тому времени, когда я был признан способным сидеть, тепло завернувшись, на веранде и наблюдать за их действиями, они были серьезно обескуражены.

Я наблюдал за ними, как они тщательно и добросовестно тащили свои крючки и сети вверх и вниз по бухте и в водах за ее пределами, наблюдая, как их аквалангисты то и дело подпрыгивали и тонули безрезультатно, и видел, как все они становились все более философичными по мере того, как крупное тело Джеральдины продолжало ускользать от них. Все больше и больше говорилось о приливах и отливах, быстрых океанских течениях и предшествовавших им полных исчезновениях.

Ближе к концу этого периода я сидел на веранде, поглощая особенно изысканные блинчики fruits de mer, и несколько сожалел, что они почти подошли к концу, когда началась цепь событий, которые привели к моему нынешнему неприятному затруднительному положению.

Пораженный внезапным шумом, я поднял голову и увидел сидящую на перилах большую птицу, в которой без труда узнал главнокомандующего чайками. Пока я таращился на это существо, оно спрыгнуло со своего насеста на мой стол, бросило на меня свирепый взгляд, уронило что-то, что со звоном приземлилось на мою тарелку, а затем улетело, издавая маниакальные, заливистые взрывы смеха.

Когда я увидел, что это отвратительное чудовище положило в остатки моих блинчиков, мой аппетит полностью пропал и, честно говоря, с тех пор уже не был таким, как прежде. Я сразу узнал предмет — обручальное кольцо, которое я подарил своей покойной жене, — но, чтобы быть абсолютно уверенным, я очистил внутреннюю поверхность кольца от соуса салфеткой и прочитал то, что она выгравировала там много лет назад: “Джеральдин и Хьюи, навсегда!”

Я тщательно вытерла остатки соуса с кольца и положила его в карман куртки. Я услышал еще один взрыв безумного птичьего смеха и, подняв голову, увидел генерала чаек, плотоядно глядящего на меня с дальних перил веранды. Я решительно вернулась к своим блинчикам и сделала вид, что получаю большое удовольствие от оставшегося ужина, вплоть до того, что после десерта съела дополнительный кофе filtre. Затем я неторопливо спустился на пляж, чтобы немного расслабиться перед сном.

Ночь была тихой и ясной. Средиземное море было гладким и серебристым под полной луной, а его волны мягко и почти беззвучно набегали на песок. Я посмотрела на небо, проверяя, нет ли на нем птиц, и когда была абсолютно уверена, что там никого не видно, я швырнула кольцо над водой со всей силой, на которую была способна.

Представьте себе мое изумление, когда с огромным порывом воздуха генерал чаек взмыл над моим плечом из-за спины и, выполнив, должен признать, удивительно умелый и точный прыжок, протянул свои оранжевые когти и выхватил кольцо из воздуха в нескольких дюймах над поверхностью воды. Издав последний, безумный торжествующий смешок, он взлетел в лунный свет и исчез из виду.

Той ночью я был разбужен от очень беспокойного сна звуком, который чрезвычайно трудно описать. Это было мягкое, устойчивое, ритмичное похлопывание, и оно настолько напомнило мне о сумасшедшей публике, восторженно аплодирующей руками в тяжелых перчатках, что, когда я откинул одеяло и, пошатываясь, поднялся на ноги в темноте своей комнаты, мой все еще полусонный разум вызвал такое яркое видение безумно хлопающей толпы в зале какого-нибудь приюта, что я с поразительной ясностью мог наблюдать различные отчаянные гримасы на лицах ближайших обитателей.

Я ощупью добрался до штор, поскольку звук, казалось, исходил с той стороны, и когда я отдернул их и выглянул в окно, приглушенный крик сорвался с моих губ, я отшатнулся и чуть не упал на ковер, потому что внезапно слишком ясно увидел источник этого странного ночного шума.

Прямо за моим окном, в лунном свете, висело в воздухе большое обвисшее тело моей жены Джеральдин. Она выглядела огромной, положительно огромной, как какой-то ужасный воздушный шар. Вода серебристыми фонтанчиками обильно лилась с ее белого кружевного платья, а ее выпученные глаза, тоже совершенно белые, вытаращились, как узники, смотрящие сквозь темные, жидкие пряди волос, которые блестящими полосами свисали на ее мокрое, раздутое лицо.

Звук, который я слышал, производили крылья сотен чаек, которые удерживали Джеральдину в воздухе с помощью своих когтей и клювов, глубоко вонзившихся в ее кожу и платье, которые, казалось, растягивались в опасной близости от точки разрыва. Она была окружена нимбом ужасных созданий, каждое из которых хлопало крыльями в идеальном ритме со своими соседями в чуде совместных усилий.

На ее голове, почти жадно впившись когтями ей в лоб, сидел генерал чаек. Он долго наблюдал, как я смотрю на него и на картину, которую он сотворил, с явным удовлетворением, а затем, должно быть, отдал какую-то команду, потому что чайки начали двигаться в унисон, и бледная фигура Джеральдин отклонилась от окна, а затем, поднятая взмахом сверкающих многочисленных крыльев, взмыла вверх и вглубь суши, над темной черепицей крыши отеля, и исчезла из поля моего зрения.

На следующее утро мне принесли завтрак в номер, поскольку я предвидел, как оказалось, совершенно справедливо, потенциально неловкий визит полиции и предпочел, чтобы он состоялся в достаточно приватной обстановке.

Я едва успел допить свою первую чашку кофе и половинку булочки, когда они появились, шаркая, в мою комнату с видом явной неуверенности, инспектор смотрел на меня сверху вниз, переводя взгляд, который обычно принимает начальство, когда оно не совсем уверено, что это начальство.

Оказалось, что местный фермер, охотившийся сразу после рассвета за отбившейся коровой, наткнулся на тело Джеральдины. Она была засунута в небольшую водосточную трубу на его территории и довольно неэффективно прикрыта ветками, листьями и небольшими комьями земли. Одной из особенно неприятных особенностей трупа было то, что с него были грубо содраны драгоценности, которые были на Джеральдине в то утро. Ее пальцы, запястья и шея были глубоко исцарапаны вором или ворами, которые вырвали у нее золото; мочки обоих ушей были жестоко разорваны.

Полиция не могла бы быть более вежливой со мной. Основной источник дохода их общины поступает от состоятельных отдыхающих, и арест и возможная казнь одного из них — меня, например, — по обвинению в убийстве неизбежно вызовут всевозможную досадную и обескураживающую огласку. Они испытали огромное облегчение, когда забрали побрякушки Джеральдины, поскольку это наводило на мысль не только о типе обычного грабителя, которого они могли легко понять и с энтузиазмом преследовать, но и давало их воображаемому преступнику четкий мотив для того, чтобы вынести тело из воды и позже попытаться спрятать его.

Следуя их примеру, я признался, что сам удивлен и опечален, узнав, что над утонувшим телом моей жены было совершено такое грубое надругательство, и пожелал им удачи в поимке ответственного за это злодея как можно скорее. Все мы, по разным мотивам, были очень рады, что дело разрешилось так полюбовно, и, пожав всем руки и разрешив осмотреть мои апартаменты — действие, понятное всем нам как простая формальность, — я распрощался с ними и занял свое нынешнее положение на веранде.

Только сейчас я заметил, что в разгар последней смены чаек, занимающих свои места, чтобы наблюдать за мной с возвышающегося дерева, находится сам генерал, и поскольку я понимаю, что это означает, что вот-вот произойдет что-то чрезвычайно важное, я искоса взглянул на двери, ведущие на террасу из вестибюля отеля.

Конечно же, я вижу приближающихся полицейских, у всех на лицах выражение несчастья и глубокого сожаления. Хуже того, я вижу безошибочный блеск золота в сложенных чашечкой ладонях инспектора. Чайки, очевидно, нанесли еще один, более тихий, визит в мои комнаты прошлой ночью, чтобы оставить красивые вещи моей покойной жены в каком-нибудь искусно подобранном укромном месте. Возможно, генерал сделал это лично. Это было бы на него похоже.

Теперь я встал, легко держа в одной руке демитассу, и медленно подошел к перилам веранды. Внизу есть значительный обрыв к скалам, и если я упаду прямо отсюда туда, это, несомненно, быстро и эффективно положит конец очень быстро развивающейся неприятной ситуации, насколько я могу судить.

Я взобрался на перила, которые представляют собой очень прочную конструкцию, достаточно широкую, чтобы вместить подносы с ночными колпаками или канапе и любое количество опирающихся друг на друга локтей влюбленных. Полицейские окликают меня довольно неистовым тоном, и я слышу, как подошвы их больших ботинок шаркают по камням веранды, когда они отчаянно бросаются в мою сторону.

Мои глаза с глазами генерала твердо сцеплены, когда я выхожу в открытый космос. Он расправляет крылья и, пару раз легко взмахнув ими, взлетает со своей ветки.

Наши пути пересекаются в воздухе.

Он может летать, а я могу только падать.

Наступление Ночи,

Уходящий день

Эд Горман

Приход Эда Гормана на сцену ужасов и мистерий был подобен быстротечному дню: солнечному и приятному с момента пробуждения и до самых напряженных, самых интересных часов. В какой-то момент, кажется, Горман был просто еще одним солидным начинающим детективщиком, который выпускал романы ужасов на стороне, обычно с участием Дэниела Рэнсома. В следующее мгновение он был автором "Дитя кошмара" и "Отрекшиеся" (в качестве выкупа), "Осенние мертвецы", "Крик теней" и "Ночные убийства", соредактором антологий "Сталкеры", "Темные преступления" и "Черная ящерица" (под своим собственным именем) - не говоря уже о чрезвычайно приятном журнале "Мистическая сцена".

Не то чтобы это казалось быстрым Горману, который во многом похож на свою восходящую карьеру: приятно солнечный, интересный и продуктивный, достаточно разносторонний, чтобы создавать хваленые короткометражки, такие как “Бродяга” в Масках III и вестерны (Death Ground; Кровавая игра). Он и его жена-писательница Кэрол ("Челси" - один из ее романов для молодых людей, продолжающих выходить в печати) - первая пара, которую я знаю за последнее время, которая заставляет меня думать о них именно как о “шикарных людях”. Возможно, это потому, что Эд достаточно неприхотлив, чтобы говорить о своих ограничениях (“в более длинных книгах ... я слишком беспокоюсь о языке и недостаточно о сюжете”), или потому, что он из тех, кто вырос в “жестоких обстоятельствах” и должен был “бороться за достоинство и уважение”.

Цитаты взяты из интервью с этим прекрасным писателем в "Танцах на кладбище" (лето 1990), где он также обсуждал мрачно-серьезный характер некоторых своих более поздних работ. Тот же самый очень личный, горько-сладкий элемент, которым мы так восхищаемся в Эде Гормане, - это то, благодаря чему его новая история, написанная специально для Masques IV, запомнится большинству читателей.

Пенни довольно хорошо знала расписание мистера Риглера. В конце концов, одиннадцатилетняя дочь мистера Риглера Луиза была лучшей подругой Пенни. Так что Пенни точно знала, когда это сделать, просто когда спуститься по

переулок, как раз когда нужно было подняться по наклонной крытой лестнице, ведущей в заднюю квартиру, как раз когда нужно было найти мистера Риглера на широкой продавленной двуспальной кровати, где он отсыпался от похмелья, которое сам себе навлек после работы в ночную смену на Raylon Manufacturing.

Пенни, одетая в белую блузку, джинсы и кеды (мама всегда говорила: “Господи Иисусе, малыш, ты думаешь, я создана на гребаных деньгах?” всякий раз, когда Пенни поднимала тему кроссовок Reeboks), двигалась сквозь полуденную жару, хорошенькая и застенчивая, как одна из нежно—голубых бабочек, на которых она любила иногда лежать на траве и наблюдать.

На спине у нее был красный нейлоновый рюкзак, который она каждый день носила в школу. Внутри пахло бутербродами с колбасой и вкусняшками, которые мама всегда собирала себе на обед.

Она свернула с усыпанной гравием аллеи на маленькую свалку ржавеющих автомобилей, принадлежавших мистеру Риглеру. Он всегда обещал своей жене и дочери, что когда—нибудь наведет порядок на заднем дворе — “Избавится от этих бельмов на глазу раз и навсегда”, - но это было похоже на его обещание, что когда-нибудь он перестанет избивать и своих жену и дочь. Он и этого обещания не сдержал.

Неделю назад мистер Риглер сломал Луизе руку в трех местах. Сначала он ударил ее кулаком по губам, а затем толкнул на тахту. Она споткнулась и сломала руку. мистер Риглер, конечно, был изрядно пьян. Было так много криков и воплей, что половина квартала выбежала в переулок посмотреть, что происходит, а потом по улице с ревом проехали две полицейские машины, и копы выскочили и довольно сильно толкнули мистера Риглера, хотя он был так пьян, что едва мог стоять; и тогда миссис Риглер (которая кричала, чтобы они арестовали его) начала плакать и говорить, что все это был несчастный случай, и копы выглядели очень расстроенными и взбешенными и сказали, что вы хотите сказать, что не собираетесь выдвигать обвинения, а миссис Риглер продолжала плакать и цепляться за своего мужа, как за какую-то приз, который она не хотела терять, и сказала "нет", что не будет выдвигать обвинений, потому что все это был несчастный случай, и если бы эти гребаные копы знали, что для них лучше, они бы убрались с ее гребаной собственности прямо сейчас. Итак, копы уехали, а миссис Риглер отвезла Луизу в отделение неотложной помощи.

На следующий день Луиза пришла и показала Пенни гипс и рассказала о том, как странно чувствовать что-то подобное у себя на руке, и как сильно у нее болит рука, и как ей пришлось сделать пять разных рентгеновских снимков, и каким милым был молодой врач. Потом она начала плакать,

так, как она обычно делала после того, как отец избивал ее или ее мать, начинала рыдать, и Пенни обнимала ее, прижимала к себе и повторяла снова и снова: "этот сукин сын, этот сукин сын", а потом Луиза спросила, почему с ее отцом ничего не могло случиться так, как это случилось с мистером Менетти, который точно так же бил свою жену и ребенка. Но однажды они нашли мистера Менетти в его постели, обгоревшим дотла. Похоже, он был пьян и курил, уронил сигарету, и вся кровать загорелась.

К счастью, день, проведенный с Луизой, прошел немного лучше. Они оба любили курить сигареты, поэтому Пенни достала "Винстон Лайтс", которые она по очереди стащила у своей матери, и они сели перед телевизором, смотрели MTV, пили пепси, рассказывали какие-то полуразумные шутки, смеялись и сплетничали о мальчиках в школе, и в целом хорошо проводили время, пока Боб не вернулся домой.

Боб был новым маминым парнем. Он жил с ними уже год. Он был продавцом подержанных автомобилей, одним из немногих мужчин в квартале, ходивших на работу в галстуке, что мама почему-то считала очень крутым. У него были черные волнистые волосы и очень белые зубы, и по тому, как он смотрел на тебя, можно было сказать, что он действительно считал себя довольно сексуальным парнем. На всех его спортивных куртках виднелся мелкий белый налет пыли от хождения по автостоянке весь день.

Пенни ненавидела Боба, но мама любила его. После того, как ее бросил последний парень, мама пыталась покончить с собой с помощью транквилизаторов. В итоге ей промыли желудок, и она три недели провела в психиатрической больнице, пока Пенни жила со своей тетей. Мама целый год не могла прийти в себя, пока не встретила Боба. Теперь мама снова была самой собой. “О, милый, если бы Боб когда-нибудь бросил меня, я просто не знаю, что бы я делала”, - всегда говорила мама после того, как они с Бобом ссорились. И Пенни испугалась бы. Может быть, в следующий раз мама действительно покончит с собой.

Она подумала обо всем этом в одно мгновение, наблюдая за медленной, лукавой улыбкой Боба.

Теперь он стоял и смотрел на Пенни так долго, что Луиза наконец встала и сказала, что ей пора уходить, и так оно и было, и тогда Боб сказал: “Твоей мамы не будет дома еще пару часов”.

Но Пенни не хотела сейчас думать о Бобе. Она хотела думать о мистере Риглере. То, как она думала о мистере Менетти до него и о мистере Стаффлбиме до него (мистер Стаффлбим был еще одним человеком, который часто пускал в ход кулаки против своей семьи).

Она быстро поднялась по задней лестнице.

На крытой веранде пахло жаром и вчерашними спагетти.

Из квартиры на первом этаже доносились звуки дурацкой музыки в стиле кантри и детский плач. В такую жару обычно плачут младенцы.

Пенни постучала в сетчатую дверь один раз, а затем очень внимательно прислушалась. Она не слышала, чтобы кто-нибудь разговаривал или двигался. Луиза, как она знала, была на другом конце города в кино со своей двоюродной сестрой. Миссис Риглер была в ресторане, где готовила блюда быстрого приготовления.

А мистер Риглер отсыпался после своего пьянства. Он вставал в два, брился, принимал душ, готовил себе что-нибудь поесть, а затем отправлялся на фабрику в старом "Форде", который был почти таким же старым, как те умирающие животные, которых он держал на заднем дворе.

“ Мистер Риглер? - позвала она.

Она слышала, как вдалеке ревел и дребезжал оконный кондиционер. Но больше ничего.

-Мистер Риглер?

Она подождала целых две минуты, а затем вошла внутрь.

В квартире пахло сигаретами, пивом и спагетти. Раковина была забита грязной посудой. Без обеих рук Луиза с трудом справлялась с работой по дому.

Пенни прошла через кухню в гостиную, где старая мягкая мебель была покрыта декоративной тканью, чтобы выглядеть поновее.

Спальни и ванная находились дальше по коридору.

Она была на полпути по коридору, когда услышала его храп. Он действительно отключился.

Подойдя к двери, она заглянула внутрь и увидела его на кровати. На нем была футболка без рукавов. Было видно, как при дыхании поднимается и опускается его огромный волосатый живот. Его лицо было темным от щетины. Татуировка в виде пантеры на его мясистой правой руке выглядела такой же выцветшей, как и сама плоть. От него пахло пивом, луком, сигаретами и пердежом. У Пенни на мгновение сжался желудок.

Она стояла и смотрела на него. Просто смотрела. Она даже не была уверена почему.

Она подумала о руке Луизы. Как это, должно быть, больно. Она подумала о том, как маме Луизы сломали ключицу. И тот раз, когда он поставил ей не один, а два синяка под глазом.

Он был таким же человеком, каким был мистер Менетти. Таким же человеком был мистер Стаффлбим.

“Ты сукин сын”, - сказала она мужчине, который лежал там в тишине спальни. “Ты гребаный сукин сын”.

Затем она приступила к работе.

Пенни вернулась в свою квартиру и смотрела повтор "Счастливых дней" — она мечтала о таком же прекрасном мире, как тот, в котором жил Ричи Каннингем, — когда услышала, как по кирпичной улице прогрохотала пожарная машина и завыла сирена.

Они поспешат туда со своими топорами и шлангами, но будет слишком поздно. Так же, как было слишком поздно с мистером Менетти и мистером Стаффлбимом. “Удушение” - вот слово, которое было во всех газетных статьях.

Через некоторое время она вышла на пожарную лестницу и посмотрела через пять задних дворов туда, где две красные пожарные машины заполнили переулок. Может быть, целых сорок или пятьдесят соседей вышли посмотреть.

Следующей приехала "скорая", большой белый бокс, двое санитаров бросились к задней лестнице.

Спустя некоторое время Пенни вошла, открыла Пепси и включила MTV. Ей действительно понравилось новое видео Уитни Хьюстон. Она надеялась, что они сыграют это до трех часов, когда ей нужно будет выйти из квартиры. До того, как Боб вернется домой.

В половине третьего она была в спальне, натягивая свежую футболку с Мадонной, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь.

Это могла быть мама, но она знала лучше.

Она чертовски хорошо знала, кто это был.

К тому времени, как она закончила натягивать футболку, он уже стоял в дверном проеме с ухмылкой на губах и сигаретой в руке.

“Привет, детка, как дела?”

- Я уже выхожу.

“ Ах, да? Куда?

“Парк”.

“Твоей маме не нравится, когда ты ходишь в парк”.

“Да”, - сказала Пенни, глядя прямо на Боба и зная, что он поймет, что она имеет в виду. - Она боится, что до меня доберется растлитель малолетних.

Он все еще улыбался, даже когда сделал два быстрых шага через комнату к ней, даже когда сильно ударил ее по губам.

- Эта шутка про растлителя малолетних, наверное, была забавной, маленькая сучка?

Она боролась со слезами. Она не хотела, чтобы он когда-нибудь видел ее плачущей. Никогда.

- А? Это должно было быть забавно?

Она тоже не хотела ничего говорить, но она слишком сильно ненавидела его, и слова были ее единственным оружием. “Я мог бы сказать ей. Я мог бы рассказать ей, что ты делал со мной в ванной.

Сначала Боб заметно побледнел. Это был первый раз, когда она угрожала ему таким образом. И было большим удовлетворением наблюдать, как он теряет уверенность в себе и выглядит испуганным.

Но он быстро взял себя в руки. Теперь она могла видеть хитрость в его глупых голубых глазах; он снова был Бобом, продавцом подержанных автомобилей. - Ты знаешь, что она сделает, если ты расскажешь ей о нас?

“ Она бы тебя вышвырнула, ” сказала Пенни. - Именно это она бы и сделала.

“ Да. Да, вероятно, она бы так и сделала. Но знаешь, что бы она тогда сделала?

Он медленно провел длинным белым пальцем по своему горлу. “ Она покончит с собой. Потому что я - единственная надежда, которая у нее есть. Единственная, черт возьми, надежда, которая у нее есть на всем белом свете. Ни один другой мужчина не оставался с ней так долго, как я, даже твой старик, этот жалкий сукин сын.

Она начала что-то говорить, но он поднял руку, призывая к тишине. - Я иду в ванную и хочу, чтобы ты был там через пять минут.

“Нет”.

Он уставился на нее. “Пять минут, ты поняла меня, маленькая сучка?” Она покачала головой.

Он ухмыльнулся. Он снова был прежним Бобом. “ Пять минут, детка. Потом я отведу тебя в торговый центр и куплю тебе новую блузку. Как это было? Она с удовлетворением наблюдала, как он снова впал в панику.

Она сделала три шага назад, к тумбочке, и взяла трубку.

На этот раз она не угрожала. Она просто набрала рабочий номер своей мамы и, прежде чем он успел выбить телефон у нее из рук, сказала: “Это Пенни Бейкер. Я бы хотел поговорить со своей мамой, пожалуйста. Спасибо”.

— Ах ты, маленькая сучка...

- Привет, мам.

Она чуть не рассмеялась. Боб выглядел почти забавно. Он совершенно потерял самообладание. Начал расхаживать взад-вперед, проводя дрожащей рукой по волосам.

“Привет, милая, все в порядке?”

- Я просто хотел поговорить с тобой, мама.

“ Милая, я сейчас немного занят. Это действительно важно?

- Это насчет Боба.

Он сжал большой кулак и погрозил ей.

“ Боб? - Позвала мама. - А что с ним, милый? - спросила я.

— Только то, что...

Но мама не стала ждать. - С ним ничего не случилось, правда?

—Нет, мам, я...

“О Боже, дорогая, мне все время снятся кошмары о том, что с ним что-то происходит. Попасть под машину на пешеходном переходе, или быть ограбленным где—нибудь, или...

Тогда Пенни услышала потребность, услышала ее яснее, чем когда-либо прежде, детскую потребность, которую ее мать испытывала к Бобу. Боб не преувеличивал, когда сказал, что ее мать покончит с собой, если он уедет. “Ты собираешься сказать мне, дорогая?” Голос мамы все еще звучал безумно от страха. - Рассказать тебе?

“ Зачем ты позвонила, милая? Господи, Пен, это пугает меня до чертиков.

— Я просто позвонил, чтобы...

“—да?”

— Сказать тебе, что Боб...

И теперь Боб придвинулся ближе. Она почувствовала запах его пота и лосьона после бритья. И теперь в его глазах она видела мольбу; о, пожалуйста. Пенни, не говори ей, пожалуйста, не говори ей.

“ Что ты мне скажешь, милая? Господи, пожалуйста, просто скажи это”.

- Этот Боб собирается сводить меня в торговый центр.

А потом мама начала смеяться. “Боже, милый, ты это хотел мне сказать?”

Боб знал достаточно, чтобы не приближаться к ней. Он просто стоял в нескольких футах от нее и простирал руки к Богу, словно в мольбе и благодарности.

- Это все, что ты хотел мне сказать?

“ Да, ” сказала Пенни. - Это все, что я хотела тебе сказать.

Через несколько минут Боб был в ванной. Полилась вода, и аптечка закрылась. Он всегда говорил, что ему нравилось приводить себя в порядок там, внизу, для нее.

Пенни лежала на кровати. Летним днем она прислушивалась к далекому стрекоту газонокосилки.

Вода в ванной перестала течь.

Через некоторое время дверь открылась, и он сказал: “Теперь ты можешь войти сюда”.

Она не встала. Не сразу.

Некоторое время она лежала и думала о мистере Риглере, мистере Менетти и мистере Стаффлбиме.

Дым, огонь и запоздалые крики.

Теперь она видела Боба, лежащего на такой кровати. И услышала его собственные крики, которые прозвучали слишком поздно.

- Ты же не хочешь заставлять старину Боба ждать, детка? - снова позвал он.

О, да, когда-нибудь это случится; как-нибудь. Боб на кровати со своими запоздалыми криками.

А потом она встала и пошла в ванную.

Пожалуйста, не делай мне больно

Ф. Пол Уилсон

Из-за моего восхищения "Замком", не было писателя, которого я больше всего хотел бы видеть в первых Масках, чем Ф. Пола Уилсона. О его романе в “Приятном ужасе: 100 лучших книг” (Лондон, 1988) я написал: “Трудно ... представить что—либо существенное для формы жанра, что было бы опущено", и выразил мнение, что "Крепость" могла бы стать образцом для подающих надежды романистов в "любом современном жанре (включая мейнстрим - который мог бы использовать привнесение оригинальности, сюжета, саспенса и так далее)”. Так что я был безмерно рад, когда Пол написал “Soft” для Masques и когда (в 89—м) они с Томом Доэрти озаглавили первый сборник рассказов практикующего врача “Soft и другие”. (Кстати, второй сборник доктора Уилсона, "Ad Statum Perspicuum" — "К невидимости" - был выбран автором в октябре 90-х из Pulphouse.).............................)

Пять сценаристов из инаугурационного "Маски анто" снова присутствуют, и двое — каждый джентльмен по фамилии Уилсон (второй — Гохан) - возвращаются сюда впервые.

Ф. Пол не сидел сложа руки с 1984 года. Помимо написания романов под названием “Гробница”, "Прикосновение", "Возрожденный", и "Черный ветер" —Дин Кунц назвал последний "потрясающим" — он редактировал вторую антологию "Писатели ужасов Америки". Бремя продюсирования этого фильма заставляло Уилсона уходить, погружаться, снова погружаться и снова возвращаться к Маскам IV—

С, возможно, ироничной историей, состоящей исключительно из диалогов, которая показалась мне настолько неосознаваемым логическим продолжением молодой жизни, чутко описанной Эдом Горманом, что я не смог удержаться от того, чтобы не поместить эти истории рядом. Возможно, вы придете к выводу, что у каждой прекрасной истории есть своего рода счастливый конец.

“У вас здесь очень милое местечко”.

“Это помойка. Можешь так и сказать - все в порядке. Уверен, что не хочешь пива или еще чего-нибудь?”

“ Милая, все, чего я хочу, - это ты. Давай, сядь рядом со мной. Вот сюда, на диван.

“ Хорошо. Но ты ведь не причинишь мне вреда, правда?

— Итак, милая, тебя зовут Тэмми, не так ли?

“ Тэмми Джонсон. Я говорил тебе это по крайней мере три раза в баре.

“ Совершенно верно. Тэмми. Я не очень хорошо все помню после того, как немного выпью.

“ Я тоже выпил немного и запомнил твое имя. Боб. Верно?

“ Верно, верно. Боб. Но теперь, зачем кому-то хотеть причинить вред такому милому юному созданию, как ты, Тэмми? Я сказал тебе там, в баре, что ты выглядишь точь-в-точь как та актриса со смешным именем. Та, что в ”Призраке".

“Вупи Голдберг”.

“ О, клянусь, ты забавный. Забавный и красивый. Нет, другой.

“Деми Мур”.

“Да. Деми Мур. Зачем мне хотеть причинить боль кому-то, кто выглядит как Деми Мур? Особенно после того, как ты был достаточно мил, чтобы пригласить меня к себе домой.

“Я не знаю почему. Я никогда не знаю почему. Но просто кажется, что мужчины всегда в конечном итоге причиняют мне боль”.

“ Только не я, Тэмми. Ни за что. Это совсем не в моем стиле. Я любовник, а не боец.

“ Тогда почему ты моряк? Разве ты не говорил мне, что участвовал в войне в Персидском заливе?

“ Просто так все сложилось. Но пусть тебя не пугает форма. В глубине души я действительно влюбленный.

“Ты любишь меня?”

- Если ты мне позволишь.

“Мой отец часто говорил, что любит меня”.

“О, я не думаю, что говорю о такой любви”.

“ Хорошо. Потому что мне это не понравилось. Он сказал бы, что любит меня, а потом причинил бы мне боль.

“Иногда ребенку нужно время от времени подзатыльник. Я знаю, что мой папа любил меня, но время от времени я выходила за рамки дозволенного, как гвоздь, который начинает сам собой вылезать из столба забора, и тогда ему приходилось время от времени появляться и возвращать меня на место. Я не думаю, что мне от этого стало хуже”.

“ Речь не о том, чтобы тебя "замочили", моряк. Если бы я хотел поговорить о том, чтобы меня "замочили", я бы так и сказал. Я говорю о том, что мне будет больно. Мой папа делал мне больно много раз. И он делал это очень, очень долго”.

“ Да? Например, что он такого сделал, что причинил тебе боль?

“ Разные вещи. И он все время заставлял меня что-то делать.

- Какого рода вещи?

“ Просто... кое-что. Что-то делаю с ним. Что-то, чтобы ему было хорошо. Тогда он делал со мной вещи, которые, по его словам, должны были доставить мне удовольствие, но этого никогда не происходило. Из-за них я чувствовала себя паршивой, испорченной и грязной ”.

“О... ну, э-э, ты разве не сказала своей маме?”

“ Конечно, говорил. Много раз. Но она никогда мне не верила. Она всегда говорила мне, чтобы остановить грязные слова, и тогда она била меня и помыть рот с мылом.”

“ Это ужасно. Бедняжка. Сюда. Прижмись ко мне. Как тебе это?

“Хорошо, я думаю, но что было хуже, моя мама рассказывала папе, и тогда он злился и действительно делал мне больно. Иногда становилось так плохо, что я подумывал о самоубийстве. Но я этого не сделал ”.

“ Я вижу это. И я, конечно, рад, что ты этого не сделал. Какая это была бы потеря времени.

- В любом случае, я не хочу говорить о папе. Его больше нет, и я почти не думаю о нем.

- Сбежал?

“ Нет. Он мертв. И скатертью дорога. С ним произошел несчастный случай на нашей ферме, около семи лет назад. Когда мне было двенадцать или около того.

- Это очень плохо... я думаю.

“Люди говорили, что это была самая странная вещь. Большая старая тракторная шина, которую он годами хранил в сарае, просто выкатилась с чердака и приземлилась прямо ему на голову. Сломал ему шею в трех местах.

“Представь себе это. Поговори о том, что оказался не в том месте не в то время”.

“Да. Моя мама подумала, что кто-то, должно быть, нажал на это, но я помню, как страховой агент говорил, что на фермах так много несчастных случаев. Серьезные несчастные случаи. Как бы то ни было, папа прожил несколько недель в больнице, а потом умер.

“ Как насчет этого? Но насчет нас с тобой. Почему бы нам не...?

Никто не мог этого объяснить. Аппарат, который дышал за него, каким-то образом отключился. Вилка просто сама собой вылезла из розетки. Я увидел его, когда он был совсем свежим мертвецом — фактически, первым в комнате.

- Звучит довольно пугающе.

“ Так и было. Вот, дай-ка я расстегну молнию. Да, его лицо было фиолетово-синим, а глаза покраснели и выпучились от попыток вдохнуть воздух. Моей маме было грустно некоторое время, но она справилась с этим. Тебе нравится, когда я делаю тебе вот так?”

“О, милая, это так приятно”.

“Так обычно говорил папочка. О, посмотри, какой ты стал большой и твердый. Джо моей мамы раньше был таким же большим и твердым”.

-Джо?-спросиля.

“Да. Довольно скоро после смерти папы моя мама подружилась с человеком по имени Джо, и через некоторое время они начали жить вместе. Как я уже сказал, мне тогда было двенадцать или около того, и Джо заставлял меня делать это с ним. А потом он причинял мне этим боль ”.

“ Мне жаль это слышать. Не останавливайся.

“Я не буду. Твоя красивая. Не такая, как у Джо. Его рука была кривой. Может быть, именно поэтому его слова ранили меня даже больше, чем папины.

-Как тебе удалось в конце концов сбежать от него?

“ О, я этого не делал. Он пострадал.

“ Неужели? Еще один несчастный случай на ферме?

- Не-а. Нас даже больше не было на ферме. Мы жили в старом обветшалом доме на Лотерейном каньоне. Моя мама все еще работала, но Джо только и делал, что возился со своим большим старым ”Кадиллаком" — знаете, таким, с плавниками?

“ Ага. Пятьдесят девятый.

“ Неважно. Он всегда с этим возился. И он всегда заставлял меня помогать ему — ну, знаете, стоять рядом и наблюдать за тем, что он делает, и подавать ему инструменты и прочее, когда он их просил. Он многому научил меня разбираться в машинах, но если я не все делал правильно, он причинял мне боль”.

- И я готов поспорить, ты вряд ли когда-нибудь все делал “как надо”.

“ Нет. Никогда. Ни разу. Как, черт возьми, ты узнал?

“ Удачная догадка. Что же в конце концов с ним случилось?

“Однажды ночью, когда он совершал одну из своих поездок по каньон-роуд в винный магазин, у него просто отказали тормоза на том старом "Кадиллаке". Сорвался с края и упал примерно на сто футов.

-Убит?

“ Да, но не сразу. Его выбросило из машины, и машина перевернулась на него. Сломал ноги примерно в тридцати местах. Потребовалось некоторое время, прежде чем кто-либо даже понял, что он пропал, и почти час понадобился спасательной команде, чтобы добраться до него. И они говорят, что он все это время визжал, как заколотая свинья.

“О”.

- Что-то не так? - спросил я

- Э-э, нет. Не совсем. Думаю, он это заслужил.

“ Чертовски верно, он это сделал. Хотя до больницы так и не добрался. Впал в шок, когда с него сняли машину и он увидел, что осталось от его ног. Умерла в машине скорой помощи. Но здесь ... Позволь мне сделать это с тобой. Хммммммм. Тебе это нравится?

“О Боже”.

- Это значит “да”?

- Тебе лучше поверить, что это означает “да”!

“Моему парню это нравилось”.

“ Парень? Эй, подожди минутку...

“ Не напрягайся сейчас. Ты просто ляг на спину и расслабься. Мой бывший парень. Очень бывший”.

“ Лучше бы так и было. Я не поведусь ни на какую аферу.

“Мошенничество? Что вы имеете в виду?”

“Знаешь, мы с тобой начинаем здесь, и тут врывается твой парень и обирает меня”.

“ Томми Ли? Вломился сюда? О, эй, я не хочу смеяться, но Томми Ли Хэмптон не будет ломиться ни сюда, ни куда-либо еще ”.

- Только не говори мне, что он тоже мертв.

“No-no. Томми Ли все еще жив. На самом деле, все еще живет прямо здесь, в городе. Но я уверен, что он хотел бы этого не делать. И я уверена, что он жалеет, что не был со мной повежливее.

- Я буду добр к тебе.

“ Надеюсь, что так. Томми и Тэмми — казалось, мы созданы друг для друга, не так ли? Иногда Томми Ли был по-настоящему добр ко мне. Много раз он был по-настоящему добр ко мне. Но только когда я делал то, чего он от меня хотел. Как это ... как то, что я делаю с тобой сейчас. Он научил меня этому и хотел, чтобы я делала это с ним постоянно.

- Я понимаю почему.

“Да, но он бы хотел, чтобы я трахалась с ним на публике. Или делала другие вещи. Например, когда мы ехали в машине, он хотел, чтобы я... Вот, я тебе покажу...

“О ... мой... Боже!”

“Это то, что он всегда говорил. Но он хотел, чтобы я сделал это, когда мы ехали рядом с одним из тех больших грузовиков, чтобы водитель мог нас видеть. Или рядом с автобусом Greyhound. Или на светофоре. Или в лифте — я имею в виду, кто знал, когда он остановится и кто будет стоять там, когда откроются двери? Я по-настоящему милая девушка, понимаешь? Но я не такая девушка. Невысокий.

- Он говорит как ненормальный.

“ Я думаю, что так оно и было. Потому что, если бы я не сделала этого, когда он хотел, он бы разозлился, а потом напился, а потом причинил бы мне боль”.

- Только не еще один.

“Да. Ты можешь в это поверить? Клянусь, мне абсолютно не повезло. Он тоже принимал наркотики. Вечно нюхает что-нибудь или глотает ту или иную таблетку, вечно пытается заставить меня принимать наркотики вместе с ним. Я имею в виду, я немного пью, как ты знаешь...

- Да, ты, конечно, можешь убрать эти “маргариты”.

“Мне нравится соль, но наркотики - это как раз то, чем я не увлекаюсь. И он злился на меня за то, что я сказала "нет" — называл меня Нэнси Рейган, ты можешь в это поверить?— и причинял мне ужасную боль”.

- Ну, по крайней мере, ты его бросила.

- Вообще-то, он вроде как бросил сам себя.

- Нашел себе кого-нибудь другого, да?

“ Не совсем. Однажды ночью он принял несколько таблеток, сильно напился и заснул в постели с сигаретой. Он был так пьян и подавлен, что обгорел почти по всему телу, прежде чем окончательно проснулся ”.

-Господи! - воскликнуля.

“Иисус не имел к этому никакого отношения - за исключением, может быть, того, что он выжил. Врачи ожогового центра сказали, что у Томми Ли ожоги третьей степени более девяноста процентов тела. Они говорят, что это чудо, что он все еще жив. Если то, что он делает, можно назвать жизнью”.

—Но что?..

“ О, от него мало что осталось. Он похож на живой комок рубцовой ткани. Похоже, он растаял. Больше не может ходить. Едва может говорить. Не может пошевелить, кроме двух или трех пальцев на левой руке, и то совсем крошечных. Некоторые люди, которые его знали, говорят, что так ему и надо. И это именно то, что я говорю. На самом деле я говорю это — прямо ему в лицо — пару раз в неделю, когда навещаю его в доме престарелых ”.

- Ты... навещаешь его?

“ Конечно. Он не может прокормить себя сам, и медсестры там рады любой помощи, которую они могут получить. Поэтому я время от времени прихожу и кормлю его с ложечки. О, как же он это ненавидит!”

- Держу пари, что так оно и есть, особенно после того, как он с тобой обошелся.

“ О, дело не в этом. Я уверена что ему это не нравится. Видите ли, я кладу ему что-то в еду и заставляю его есть. Только вчера я положила живого таракана в большую ложку его картофельного пюре. Сунул ему в рот и заставил жевать. Хруст-хруст, покачивание-покачивание, хруст-хруст. Видели бы вы слезы — совсем как у большого ребенка. И тогда я— “Привет. Что с тобой здесь случилось? Ты стал таким мягким ко мне. Что случилось с...?

“Эй, куда это ты собрался? Мы только начали немного веселиться . . . Эй, не уходи . . . Эй, Боб, что я сделал не так? . . . Что я такого сказал? . . . Боб! Вернись и...

- Клянусь... Я просто не понимаю мужчин.

Обрызгай Меня Ангелом

Джеймс Киснер

Очень немногое из написанного Джимом Киснером поддается классификации. Ни одно из них не является хотя бы отдаленно стандартным. Если бы издатель предложил ему сумму, достаточную для написания романа, объединяющего бесчисленные образы ужасов, он бы принял это, не слишком радостно, — а затем переориентировал бы темы вампира, созданного человеком монстра, оборотня, ребенка в опасности и конца света (плюс еще несколько) такими свежими способами, что читатели, не знакомые с ужасами, навсегда остались бы убеждены, что Джеймс Киснер создал их все. Его ”Голос" в романах "Земная кровь", "Дом зомби", "Нити", "Ядовитое перо", "Ночное сияние", и готовящемся к выходу "Трясина" также свежий — самый дерзкий стиль, который этот жанр слышал за многие годы.

"Темная жатва" признала несомненные таланты этой забавной поклонницы Эльвиры и Линнеи Куигли и заключила контракт на создание третьей части "Киновселенной" "Ночных видений 9".

Ранний рассказ Киснера “Помет”, написанный в "Масках", переиздавался так часто и в таком разнообразии форм, что Джиму понадобилось что—то действительно необычное - сильное, — чтобы дополнить его. Яростно написав четыре рассказа за неделю, он позволил мне прочитать их за месяц. Половина прыгнула на меня, рыча, вцепляясь в горло, одновременно становясь игривой, как щенок.

Эта книга с незабываемым названием была моей любимой из всех четырех.

В то утро ангелы пришли за Эдом.

Он лежал лицом вниз на тротуаре в луже собственной крови и рвоты и ждал их.

Прежде чем спуститься по туннелю к свету, он попросил у ангелов немного времени, чтобы все обдумать. Ангелы сказали ему, что время теперь не имеет значения. Он мог получить столько, сколько хотел.

Эд поблагодарил ангелов.

Он начал думать.

Почему я здесь? это была его первая мысль. Потом он вспомнил:

Это было летом, возможно, пару лет назад. Годы были просто вспышками в его сознании, когда он рассматривал прошедшее время. Микро-вспышки. Он мог просмотреть год за микросекунду. Наносекунду. Любые приращения, меньшие этого, он не мог постичь.

Но прошло не намного больше пары лет, в этом он был уверен.

Он увидел женщину, выходящую из автобуса, когда сидел на скамейке и наблюдал. Ее ноги были обтянуты темным нейлоном, колени прикрыты развевающимся платьем, которое ветер угрожал задрать вокруг бедер. Этого не произошло, как бы сильно Эд ни желал этого.

В то время у него был роман с женщинами. На самом деле, у него уже давно не было отношений ни с одной женщиной. Ему никогда не везло с дамами. У него было два неудачных брака, подтверждающих это, плюс не слишком увлекательная жизнь на свиданиях. Он проводил много времени в баре на 32-й улице, полупрезентабельном заведении под названием Lou's Diamond Bar, куда часто заходили женщины.

В основном женщины-завсегдатаи игнорировали Эда, хотя он не был непривлекательным. У него были темные волосы, сильный квадратный подбородок, он был опрятно одет, и ему было всего тридцать пять. Возможно, он был слишком зауряден. Возможно, ему не хватало харизмы. Или, может быть, это было потому, что он так сильно хотел женщину, что его отчаяние удерживало их на расстоянии. Или, может быть, он просто не знал правильных ходов; он часто наблюдал за другими мужчинами, у которых, казалось, каждую ночь была другая женщина. Некоторые из этих парней были уродливы и имели дурные привычки. Эд не мог разгадать их секрет.

Здесь должен быть какой-то секрет.

Отсутствие женщины, как и следовало ожидать, обострило желание Эда к женщинам до предела, до грани безмерного отчаяния, которое с каждым днем казалось все более пугающим. Он не был уверен, сколько еще сможет терпеть.

Поэтому он наблюдал за ними.

Когда женщина, которая сейчас находилась в поле его зрения, закончила выходить из автобуса и зашагала на высоких каблуках по бульвару, чопорная и драгоценная, Эда внезапно осенило:

Женщины одноразовы.

Его разум почти разрушился сам по себе, когда глубинный смысл этой концепции ворвался внутрь, чтобы заполнить пробелы между осажденными клетками его мозга. Эд быстро понял, что это была концепция, способная изменить облик мира, и Эд додумался до нее сам, прямо там, в середине дня, наблюдая, как женщины садятся в автобусы и выходят из них.

Это была концепция, призванная вырвать его из состояния паники, в котором он томился.

Поскольку женщины были одноразовыми, ему больше не нужно было считать их людьми. Ему вообще не нужно было их рассматривать.

Когда это откровение закипело в его голове, жизнь Эда полностью изменилась.

Так много женщин ходило по улицам, просто переходя из одного места в другое, вероятно, не помышляя о сексе.

Эд сидел в баре, ожидая, когда они подойдут к нему. И как только он понял, что они одноразовые, он обнаружил, что к нему приходит гораздо больше женщин, как будто они хотели, чтобы их использовали как салфетки. Как будто они довольствовались тем, что были всего лишь хранилищами изобилующей спермы Эда.

Эд обращался с ними как с грязью. Он заставлял их делать гадости. Он заставлял их визжать, как свиней. Он проклинал их за то, что они шлюхи. Он мочился на них. Он отказался пользоваться презервативами.

Им это понравилось.

Впервые в жизни у Эда были все женщины, в которых он нуждался; более чем достаточно. Это было похоже на то, как если бы он сидел в баре, просто курил сигарету и пил пиво, — как будто они почувствовали его презрение к ним. Его безразличие было подобно магниту.

Через некоторое время Эд даже устал от женщин, со временем у него появилось легкое отвращение к противоположному полу. Он зарекся избегать женщин на пару недель.

Они по-прежнему толпились вокруг него, предлагая угостить его выпивкой, предлагая сделать ему минет прямо в баре, предлагая заняться сексом втроем с другими женщинами, даря ему свои порнографические фотографии с автографами.

Эд отбивался от них. Он с отвращением пускал в их сторону кольца дыма. Он отхлебнул пива и громко рыгнул, чтобы отогнать их. Он перестал мыться и бриться.

Ничто не удерживало их на расстоянии. Но Эд отказался участвовать.

Однако магическая цель вселенной, которую Эд уловил в то единственное мгновение на скамейке запасных, продолжала заявлять о себе:

Женщины одноразовы; используй их.

Эд несколько дней не заходил в "Лу", а в конце дня вернулся к сидению на скамейке, наблюдая, как женщины садятся в автобус и выходят из него.

Его даже слегка не возбудил вид плотно обтянутых нейлоном бедер, пара великолепных грудей с аэродинамическими характеристиками, идеально дерзкий вырез надутых малиновых губ или блеск в глазах самой искрометной блондинки.

Жизнь стала скучной.

Повторяющийся.

Избыточно.

Вместе со знанием пришла ответственность за познание. Некоторые вещи, однажды выученные, невозможно отбросить в сторону; они навсегда врезаются в память, как таблица умножения, или номер социального страхования, или как неловкий момент из детства.

Вместе с ответственностью приходит и долг. Долг требовал, чтобы человек, обладающий знаниями, использовал их.

Но, рассуждал сам с собой Эд, он не был доволен. То, что женщины одноразовы, было самым ошеломляющим открытием в его жизни до сих пор, но, как и все откровения подобного рода, их новизна исчезла. Вы могли спастись только один раз; вы могли потерять свою девственность только один раз; вы могли постичь определенную ошеломляющую концепцию только один раз.

Эд осознал основную проблему. Было слишком много вещей, которые можно было сделать только один раз. Второй раз всегда был другим; то же самое было и в третий, четвертый и так далее, до самого конца.

Никогда, подумал Эд, ничего не делай в первый раз.

Проходили дни. Недовольный Эд проводил большую часть своего свободного времени, жалея себя, сидя на скамейке запасных. Иногда он засиживался там до позднего вечера, пока не останавливались автобусы. Люди на улице проходили мимо него, смотрели на него с презрением или жалостью, как на бродягу, а затем шли дальше.

Эд проигнорировал их.

Он был в стазисе. Фактически он игнорировал вселенную.

Затем однажды ночью появился ангел, парящий всего в нескольких футах над землей.

Эд зевнул.

“Я пришел, - сказал ангел, - чтобы указать тебе Путь”.

Эд едва повел глазами. Он мог видеть ангела достаточно хорошо. У него был эпический, феерический вид. Его крылья были так явно созданы для эффекта, а не для функции. Его длинная белая мантия была столь же очевидной частью стереотипа, как и музыкальный голос.

“У меня нет религии”, - сказал Эд.

“Даже когда я проявляюсь перед тобой?”

“Ангел? Дай мне передохнуть. Если я собираюсь сойти с ума, я думаю, пучеглазый монстр был бы более уместен. А ты нет?”

“Я не знаю, что такое пучеглазый монстр”, - сказал ангел своим лиричным, слишком успокаивающим голосом.

В довершение ко всему я получаю тупого ангела. Почему бы тебе не уйти? Пошли мне вместо этого дьявола”.

- Ты же не это имеешь в виду.

“Доброта - это скучно. Ты должен это знать. Вот почему люди больше не верят в ангелов. Они предпочитают верить в плохие вещи. Плохие вещи, которые ты можешь понять. Хорошие вещи просто не заслуживают упоминания. Попробуйте продавать газеты с хорошими новостями, и вы разоритесь ”.

“ Могу я сказать тебе, Эд, что ты весьма красноречив? Тон ангела был сладкозвучным, искренне восхищенным.

- Благодарю вас.

— Я понимаю, что ваше красноречие порождено отчаянием — отчаянием, которое приходит от размышлений о природе вселенной, - но, тем не менее, я должен похвалить вас за это.

- Теперь, когда вы восхитились моим красноречием, не могли бы вы, пожалуйста, уйти и дать мне спокойно помучиться?

“ Я не могу. Я должен указать тебе Путь. - Последние два слова ангел произнес с вдохновенным ударением.

“Путь к чему?”

- Я не решаюсь сказать “спасение”, потому что это вас не интересует.

“Слишком верно, приятель, или сестренка”.

Ангел не дрогнул и не выдал своего пола, как надеялся Эд. Вместо этого он покачал головой. “Ты тяжелый случай”.

- Разве я этого не знаю.

- Возможно, вам нужно еще одно откровение?

“Что бы ты предложил? Что-то вроде философии "неженки", "паиньки"? Это то, чем ты торгуешь?”

“ Нет. Конечно, нет. Я бы не стал оскорблять ваш интеллект.

“ Что ж, думаю, я могу принять еще одно откровение. Почему бы и нет?

“ Ты проблемный человек. Тебе нужно на что-то жить.

“Ну, стреляй!”

- Что вы имеете в виду?

“Дай мне откровение”.

Ангел поднялся на несколько дюймов выше, чтобы посмотреть на Эда сверху вниз со своим болезненно очевидным блаженством. Казалось, он думал.

Теперь Эд не мог удержаться и поднял взгляд вверх. Он просто пытался рассмотреть платье ангела. Но, как он ни напрягался, он ничего не мог разглядеть; даже лобковых волос. Он попытался скрыть свое разочарование, сделав лицо восприимчивым к ангелу. В конце концов, ангел действительно обещал дать ему откровение.

Наконец ангел взмахнул руками, отчего на Эда с ночного неба упал сноп золотого света.

- Женщины, - сказал ангел, - это добыча

Когда ангел уплыл, мозг Эда вступил в половую связь сам с собой. Правая половина трахала левую половину, и наоборот. Два полушария сделали шестьдесят девять ударов, пульсируя в черепе Эда от мозговой похоти. Правильно ли он расслышал ангела?

Женщины - добыча?

Что это было за откровение? Он сравнил его со своим предыдущим откровением.

В этом был смысл.

Если бы женщины были одноразовыми, то они были бы не просто добычей, а идеальной добычей. Действительно, первое откровение было почти таким же, как это; Эд просто неверно истолковал его.

Он встал со скамейки и пошел домой, его мозг все еще был занят непристойными действиями, пока он размышлял над фантасмагорическим размахом этого откровения.

Это придало жизни новый смысл.

Это придало смерти новый смысл.

Это дало Эду новую цель.

На следующий день он вернулся в бар Лу.

Менее чем через пять минут после того, как Эд сел, к нему подошла высокая чернокожая женщина с бюстом, напоминающим сдвоенные турбины научно-фантастического автомобиля. Она выглядела так, словно работала на дизельном топливе. В ее волосах были фиолетовые и оранжевые прожилки, а в каждом ухе было по восьми сережек.

“ Привет, ” сказала она, забирая сигарету из пальцев Эда и вставляя ее в свои густо накрашенные полные губы. Ее губы были похожи на двух несопоставимых зверей, на ожившие, воображаемые существа, которые могли совершать подвиги, недоступные настоящим губам. Они обвились вокруг кончика сигареты Эда так сочно и с таким сопровождающим движением, что Эду это напомнило торнадо.

Она на мгновение приоткрыла рот, обвела языком сигарету, щелкнула ею и, наклонившись вперед, сунула ее в рот Эду.

Не многие женщины могли проделать такой трюк со своим языком.

Он попробовал губную помаду на сигарете. Неплохой вкус. Женский вкус. От вкусной женщины.

“ Привет, - сказал он, когда женщина наклонилась к нему еще ближе, почти упав к нему на колени. На ней был обтягивающий топ-труба, сквозь который он мог видеть набухшие соски размером с большой палец. На ней были узкие, блестящие черные кожаные брюки с застежкой-молнией, которая шла от пупка вниз через промежность и выходила с другой стороны на верхушке ягодиц.

Несмотря на свое презрение к женщинам, Эд обнаружил, что ему интересно. Новое откровение, должно быть, сработало, хотя он все еще сомневался, что в нем сохранилась хоть какая-то часть старой магии.

Эд затянулся сигаретой, прекрасно ощущая ее слюну на кончике, выпустил дым в сторону и сказал: “Я Эд”.

“Ванда”, - ответила она. “Ничего, если я сяду с тобой, Белый мальчик?”

- Я не мальчик.

- Ты любишь горячий шоколад?

- К нему есть какой-нибудь зефир?

Ванда рассмеялась. “Впервые у кого-то был хороший ответ на эту реплику, мистер”. Она положила правую руку ему на плечо. Он заказал ей выпивку.

“Никогда ничего не делай в первый раз”, - сказал он Ванде.

Они вернулись в его квартиру. Возможно, в предвкушении, Эд тщательно прибрался там, прежде чем отправиться в бар. Заведение сверкало, как блеск на заднице Ванды. Даже постель была заправлена.

Эд налил Ванде еще выпить — она любила "гимлетс" — и сел рядом с ней на край кровати, потягивая пиво.

- Ты ведь не работающая девушка, не так ли?

“ Я? Черт возьми, нет. Я что, похожа на шлюху?”

- Ну, честно говоря, да.

Ванда рассмеялась. “Ладно. Может быть, я действительно слишком много наряжаюсь”.

“ Я не против. Мне нравится твой наряд.

- Даже штаны?

“Ага. Я никогда раньше не видел такой молнии”.

“ Он создан для активных действий, милая. Застегни молнию, и обе стороны спадут одновременно. Она встала. - Хочешь посмотреть?

-Конечно.

Ванда потянулась за спину, расстегнула молнию на задней части своей задницы, просунула руку между ног и подтянула ее к пупку. Она щелкнула кнопкой и спустила одну штанину брюк, обнажив бедро, которое заставило Эда подумать о полированном черном дереве.

Она быстро очистила вторую ногу. Она постояла несколько секунд с широкой улыбкой на лице. На ней все еще была майка, и она казалась еще сексуальнее, выставляя напоказ нижнюю часть тела.

Эд раздевался медленно, обдуманно. Он сосредоточился на черном треугольнике, который, как он знал, подергивался между ног Ванды.

Он сам слегка дернулся.

Это был довольно хороший секс. Раньше, до того, как с ним произошло первое откровение, он счел бы это отличным сексом. Но его новое осознание лишило его полного наслаждения.

Конечно, теперь у него было новое открытие, которое стимулировало его, но он приберегал его на потом.

Приложив немного усилий, немного воображения к размещению деталей и изрядно попотев, Эдуарду удалось запихнуть всю Ванду в два мешка для мусора.

Он по очереди отнес пакеты вниз и выбросил их в мусорный контейнер на другой стороне улицы, за хозяйственным магазином. Эд вернулся в свою квартиру и прибрался. Постель была в особом беспорядке. Он сделал мысленную пометку для себя, что ему придется купить новые простыни.

Помыть кухонные столовые приборы было не так уж и плохо, и кровь попала на кухонный пол вместе с кучей бумажных полотенец. Когда он закончил, у него был еще один мешок для мусора, который нужно было вынести на улицу. Этот он просто оставил на тротуаре, чтобы забрать утром.

Поднимаясь по лестнице в последний раз той ночью, он молча поблагодарил ангела за новое откровение.

Жизнь была хороша.

В течение следующего года или около того Эд снова испытывал радость секса. Женщины стекались к нему. Он трахал их. Он убивал их. Он запихивал их в мешки для мусора. Он оставил их в мусорном контейнере через дорогу.

Он экспериментировал со способами размещения женщин в пакетах, пока не нашел идеальное расположение двух пакетов, включая испачканные бумажные полотенца и простыни. Единственной реальной проблемой во всем этом была покупка большого количества простыней и мешков для мусора.

Казалось, никто не замечал, что женщины, которые уходили с Эдом, никогда не возвращались.

В конце концов, женщины были одноразовыми.

Женщины были добычей.

Это был большой город. Ему пришлось бы избавиться от многих, многих женщин, прежде чем их исчезновения были бы замечены. И кто вообще заподозрит старого доброго Эда? Он был обычным парнем, которому нравилось встречаться с разными женщинами два или три раза в неделю. Многие парни, которые зависали в барах, были похожи на него.

Ангел спас не его жизнь, а качество его жизни, что было гораздо важнее.

Эд был счастлив. Его мозг больше не извивался в многочисленных сексуальных позах, пытаясь понять происходящее. Он снова мог ощутить абсолютный экстаз секса, потому что каждый раз, когда был с женщиной, он всегда достигал оргазма дважды.

Второй раз, конечно, был у него в голове. Его яички не могли произвести два комочка за вечер. Больше нет — не тогда, когда вторая кульминация — церебральная — была такой восхитительной.

Жизнь была фантастической. Женщины приходили к нему практически без усилий с его стороны. Они позволяли ему делать все. Иногда ему казалось, что они даже знали, чем закончится вечер, но им было все равно.

Да, жизнь была хорошей, фантастической, чудесной, захватывающей.

Но это становилось скучным.

Эд, как и раньше, сидел на скамейке, ожидая откровения. Забыл ли его ангел о нем? Сейчас он действительно нуждался в его помощи. Что было за последним откровением? Как он мог подняться на следующую ступень просветления и духовного наслаждения?

Ангел не пришел.

Эд был почти готов уйти, а это означало, что он собирался махнуть рукой на жизнь, принять ее скуку и снова отказаться от женщин.

Потом she.

Женщина, которая даже в тусклом свете уличного фонаря в полуквартале от нас была ошеломляющей. Ее движения были исследованием плавной локомоции и динамики кинетической науки. Ее груди были двумя живыми, отдельными животными, прижимающимися к ткани ее белой блузки, как возбужденные кролики. Казалось, что ее живот колышется в судорогах оргазма даже при ходьбе. Ее бедра сомкнулись, как гигантские губы, впитывающие все до последней унции мужского семени, как у голодной двухдолларовой шлюхи. На ней были черные клетчатые брюки. Без трусиков. Пышные волосы торчали из-под ткани. На ней были пятидюймовые черные туфли на каблуках. Под мышкой она держала большую сумочку.

Под другой рукой у него был хлыст.

Она была похожа на одну из тех карикатур на последних страницах мужских журналов. У нее были каштановые волосы, невероятно зеленые глаза и пурпурные губы.

Она села рядом с ним.

- Привет, - сказала она, ее голос был хриплым от вожделения, пронзившего Эда до глубины души.

На этот раз Эд не был бойким. Он просто кивнул.

- Ты хочешь этого здесь, детка?

- Что? - хрипло спросил он.

-Я, конечно.

Эд вздрогнул. Из всех женщин, которыми он обладал за последние пару лет, он никогда не встречал ничего подобного ей. Она, понял он, была откровением.

Во плоти.

Это была быстрая прогулка обратно к квартире Эда, во время которой у него чуть не лопнули штаны. Всю дорогу он держал ее за руку, и это было похоже на прикосновение к электричеству.

Они трахались, как ртутные норки. Они входили и выходили друг из друга. Они выворачивали друг друга наизнанку, задницами назад, волей-неволей, загоняли в угол, вверх ногами, снова и подо мной, изобретая новые позы, чтобы удовлетворить свою похоть. Мозг Эда был впечатлен.

Пот, слюна, слизь любви, флюиды единения, струи струйчатого оргазма — все лилось обильно, как будто брало начало в обильном, бьющем через край фонтане, который никогда не иссякнет.

После того, как все закончилось — или они просто сделали перерыв?—Эд жаждал еще.

Он понял, что был влюблен на самом деле, а не в фантазиях. И он даже не знал ее имени.

Он ахнул, когда она встала с кровати и влажным полотенцем вытерла свое блестящее тело.

“ Это было потрясающе, ” слабо произнес он, свешиваясь с кровати. Он был истощен досуха, выжат женщиной, чье тело настолько отличалось от всего, что он когда-либо видел раньше, что она могла быть инопланетянкой. Это было так чертовски, гребано, сукин сын, абсурдно идеально.

“ Конечно, ” сказала она хриплым голосом, от которого у него по спине пробежали мурашки и яички напряглись в предвкушении. Ее грудь не вздымалась, как у Эда. Она не выглядела ни капельки уставшей. “Готова снова отправиться в путь?”

“ Не думаю, что смогу сейчас. Он судорожно глотнул воздух. - Не сию минуту.

“ Ну что ж, ” сказала она. - Это не имеет значения.

“ Это не так? Ты хочешь сказать, что уезжаешь?

“ Нет. Она перевернула его на спину. “Я все равно должен прийти”.

- Но разве ты не...?

“Это был оргазм, а не наступление”.

Прежде чем Эд успел отреагировать, она привязала его руки и ноги к четырем столбикам кровати. Он не слишком сопротивлялся.

“ Извращенная штука, ” неубедительно сказал он. - Может, это сработает.

“У меня это всегда срабатывает”, - сказала она. “И я - это все, что имеет значение”. Эд нахмурился от любопытства. Затем он скривился от боли. Он забыл о хлысте, который был у нее в руке.

На следующее утро Эд проснулся в агонии. Женщины не было. Как и интимных частей тела Эда. Хлыст оборвал их.

Когда она уходила, он едва расслышал, как она произнесла слова, которые теперь звучали у него в голове:

“Мужчины - это добыча”.

Эд понял, что ангел играет с ним. Или, может быть, ангел играл со всеми в дурацкие игры.

Он потерял еще не так много крови. Он натянул брюки, замотал спереди полотенце, чтобы остановить течь, и надел рубашку и ботинки.

Он, спотыкаясь, спустился по лестнице на улицу. Кровь просочилась через перед брюк, и, когда он увидел это, его вырвало. Затем он упал лицом в рвоту, и изо рта у него потекла кровь. Он почувствовал, как жизнь покидает его, унося боль, и он увидел, как пришли ангелы —

Они были ангелами смерти, секса, налогов и прочего, что происходит молниеносно в ночи, и того, что лежит и гноится, и того, что просто лежит, и того, что заставляет несчастный мозг делать кувырки, как плохо настроенный телевизор.

Они ждали его. Теперь они поманили его к себе. Они сказали, что его время все обдумать истекло.

Он начал протестовать, что они сказали ему, что у него может быть столько времени, сколько он захочет, и они сказали, что солгали.

Теперь он узнал ангелов. Один был ангелом откровения. У другого ангела был хлыст. Третья, последняя, сильно напоминала женщину, которую он видел выходящей из автобуса в тот день, когда он получил свое первое самопроизвольное (или так он думал) откровение.

Эд двинулся по туннелю к свету, совсем как на страницах "Нэшнл Инкуайрер"; он представлял, но не ожидал, что Иисус окажется в конце.

Ангелы порхали перед ним, блаженные, святейшие из всех святых, которые когда-либо существовали.

- Пробормотал Эд.

- Что ты сказал? - спросил ангел с хлыстом.

- Я сказал, что чертовски зол.

Он бросился на среднего ангела, ангела откровения, и разорвал ему спину руками. Он просунул руку внутрь и вытащил внутренности ангела. Прежде чем ангел успел закричать — или издать звук, который издают умирающие ангелы, - Эд повернулся и выхватил кнут у второго ангела. Он щелкнул кнутом и отрубил голову третьему ангелу. Из обрубка его шеи хлынула ангельская кровь. Затем он повернулся к последнему ангелу, той, которая в своем земном обличье сделала его неземным, и мастерски разрубил ее на части ее же собственным оружием. Две половинки ангела отвалились в сторону, и из них потекло ангельское вещество.

Забавно, - задумчиво произнес Эд. Ангелов можно уничтожить. Нас никогда не учили этому в воскресной школе.

Останки трех ангелов ненадолго завис в воздухе, как будто в них еще оставалась жизнь, и взорвались. Кровь хлынула по всему телу Эда и заструилась по окружности туннеля, превратив его в багровый коридор. Эд мрачно шлепал по крови, выходя за ее пределы, ближе к свету.

Прежде чем он добрался до света, он обнаружил, что его старая скамейка стоит в стороне, в отдельной нише туннеля, и просто ждет его.

Теперь Эду было все равно, куда ведет свет. Где было написано, что он должен отправиться на тот свет?

К черту это.

Он улыбнулся, удобно устроился на знакомой скамейке и скрестил руки на груди. Окровавленный хлыст был зажат в его правой руке, готовый к любым небесным телам, которые могли бы вторгнуться.

Эд был уверен, что будут еще разоблачения, и хотел быть готовым к ним. А пока он предупреждал всех неосторожных путешественников, которые попадались ему на пути:

Никогда—никогда—ничего не делай в первый раз.

Натюрморт без названия

с Перспективой Бесконечности

Рекс Миллер

После успешной карьеры радиоведущего, пародиста и звукозаписывающего продюсера, а также во время работы в бизнесе почтовых заказов, специализирующемся на коллекционировании персонажей и ностальгии, Рекс Миллер решил (в 1986 году) начать писать художественную литературу.

То, что он спродюсировал с тех пор, включает два романа (Slob и Stone Shadow), номинированные на премии "Писатели ужасов Америки" (и по меньшей мере пять других) и около двух десятков широко обсуждаемых коротких рассказов. Последние появлялись в сериалах "Сталкеры", "Горячая кровь, "Полуночные граффити", "Холодная кровь", "Дик Трейси: Секретные материалы", "Маски III", "и в других.", "и в других местах. "Цепная тяга" Рекса Миллера выйдет в издательстве Simon & Schuster's Pocket Books в 1992 году. Некоторые использовали его героя-детектива Джека Эйхорда или его антигероя Чейнганга Бунковски. Но “Мертвый тупик” (детективный журнал Альфреда Хичкока) представил нам другого, более мягкого Миллера и в процессе провел предварительное голосование за Брэма Стокера.

На одной трети моего первого прочтения этого рассказа — я моргал глазами, чтобы продолжать мыслить здраво, — мне стало ясно, что то, что происходит с главным героем в нем, соответствует самому определению ужаса, психологического и прочего. Смело пересекая жанры, она обращается к невысказанному страху каждого автора, который счел необходимым стать человеком-машиной слов. Для любого читателя это исследование исследует как безумие, так и природу реальности. Тогда имейте в виду — плывите по течению. (Но не подходите слишком близко к тоудиоле.)

Он был умеренно успешным писателем среднего уровня, и он умирал. Как ни смешно, его хобби были книги о кровавом саспенсе, ужасах, преступлениях и насилии, а также странный поджанр под названием темное фэнтези / киберпанк / спекулятивная научная фантастика, категория настолько странная, что даже те, кто ее написал, не были полностью уверены, что это такое.

Дело в том, что для человека, каждый час бодрствования которого был погружен в тему внезапной смерти, его собственная внезапная смерть, неминуемая или нет, была событием, которое застало его совершенно неподготовленным.

Любопытная биохимическая аномалия, которая медленно убивала его в течение последних нескольких лет, вызвала несколько интересных побочных эффектов, один из которых заключался в том, что был разблокирован какой-то уголок его мозга. В потоке сознания он написал почти сорок романов за четыре года. Его издатели будут выпускать его книги вечно. Увы, его не будет рядом, чтобы увидеть это.

По правде говоря, это вряд ли была внезапная смерть, его надвигающаяся кончина, поскольку у него было добрых четыре года, чтобы подготовиться к ней. И каждое утро, как часы, он сидел за клавиатурой своего текстового процессора и набирал "пурпурную прозу". С семи до полудня. Перерыв на обед. С часу до трех. Год за годом. Его агент и редакторы были поражены.

По правде говоря, он был не столько писателем, сколько машинисткой или клерком. Он просто печатал на экране те сны, которые приходили к нему ночью. Он всегда говорил интервьюерам, которые, казалось, благоговели перед его плодовитостью: “Я бы написал гораздо больше, если бы мог печатать быстрее”. Он пробовал диктовать скоростной машинистке, но из этого ничего не вышло. И что в этом такого особенного? Им потребовались бы годы, чтобы опубликовать его творчество в том виде, в каком оно было. Теперь его болезнь прогрессировала до такой степени, что все, чего он хотел, - это бросить работу и уехать в теплый, солнечный климат. Пейте текилу; сидите на пляже. Но так ничего не получится.

Что-то подталкивало его писать больше. Писать быстрее. Писать, и продолжать писать, и писать, и никогда не останавливаться, пока это не придет и не сокрушит его раз и навсегда. Сны, которые были даром божьим последние четыре года, теперь превращались в кошмары. Ему снились сны всю ночь напролет. Активные, бурные, странные сны о причудливых персонажах, разыгрывающих самые странные фантазии о смерти.

А утром, если он не начинал все это записывать, он начинал грезить наяву — и эти грезы были в тысячу раз хуже других — ужасные, плавные события, которые захватывали его и заключали в тюрьму внутри своих безумных сюжетных линий. С каждым последующим сном наяву ему было все труднее и труднее сбежать, продумать свой выход, спланировать выход из своих собственных сценариев паранойи и убийства.

Он пришел к доктору Кервейлу, чтобы узнать, нельзя ли попробовать какое-нибудь новое лекарство, которое обезболит его мозг, успокоит до такой степени, что истории перестанут приходить, а идеи оставят его в покое. Это стало невыносимым. Это было похоже на пребывание внутри одного из тех рисунков бесконечности, где ты видишь изображение того, кто смотрит на изображение того, кто смотрит на изображение того, кто смотрит на изображение того, кто смотрит на изображение ... и примерно на седьмом или восьмом уровне ада ты начал немного сходить с ума. Что, если бы была бесконечная картина, которая никогда не заканчивалась, с таким завораживающим сюжетом, что запирал зрителя глубоко внутри? Вот во что превратились мечты.

Очевидно, Кервейл был с пациентом и, по-видимому, отпустил свою секретаршу на ланч. У телефона никого не было, и он не заметил поблизости ни одной медсестры. Он почти не спешил, поэтому сел в одно из кресел и принялся листать журналы в приемной доктора.

Эта штука тянула его за собой. Нельзя было отрицать, что идеи атаковали, он пытался снова и снова. На этот раз он попытался отвлечься от других мыслей, подумать о бизнесе: ему стало интересно, какую механическую обложку они сделали для книги "Lured", которая должна была стать главной в следующем месяце. Сам не зная почему, он встал, отложил журнал и подошел к столу секретарши.

Это абсурдно,подумал он, снимая крышку с пишущей машинки женщины. Его разум пытался восстановить контроль, но руки искали бумагу в незапертом ящике стола. Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы вставить лист в странную машину и начать искать выключатель питания. Примерно через минуту он печатал слова и фразы на незнакомой пишущей машинке заглавными буквами:

НОЧНОЙ МЭР. РЕЙНСТРИКЕР. ДАРРЕЛЛ. ПОТРОШИТЕЛЬ ГОЛОВ. МЫСЛИТЕЛЬНАЯ ИГРА. МАСЛЯНЫЙ ЩЕЛЧОК. ВЕНЕРИАНСКИЙ СЛЕПОЙ. УВИДЕТЬ ВЕНЕРУ И УМЕРЕТЬ. МАТА МУА. ВРЕМЯ ЗАМЕДЛЯЕТСЯ. ДАРРЕЛЛ. ИЗУРОДОВАННЫЙ КЛОУН. Без предупреждения он нырнул в темные дебри леденящего душу сюжета, напечатав: “Даррелл, кастрированный побочный продукт трех запутанных связей и восьми сбивающих с толку сожительств, асексуален / гетеросексуален. Ожог с диагональными полосами ожога на правой стороне лица, мертвый глаз, который скрывают его односторонние треугольные глаза, и отсутствие носа. Наличие только левой ноздри и половины носа не является серьезным препятствием для тактильного восприятия ”. Он печатал так яростно, что не услышал, как доктор вышел из кабинета у него за спиной.

- С тобой все в порядке?

- Ммм. - Он не потрудился выключить пишущую машинку, хотя знал, что сползает вниз.

- У тебя все в порядке? Доктор был приятным человеком, волосы покрыты, лицо скрыто маской, в перчатках; на дыхательной маске была пластиковая сетка. Так что на самом деле все, что можно было разглядеть, - это глаза, слегка близорукие сквозь толстую защитную сетку, пару линз в треугольной оправе, которые плотно прилегали к бленде, все в фирменном угольном цвете.

“ Нормально. В половине пятого Альфа Даррелл-Харнан, известный как Даррелл, ничего не почувствовал. Он ждал ощущения покалывания от зонда и звука своего dreamkey. Теперь я знаю настоящую причину, по которой он был там.

“Молодец, парень”, - сказал мужчина со своей обычной улыбкой, готовясь взглянуть на мозг Даррелла.

Зонд ударил осторожно, профессионально по центру. Он открыл переднюю секцию своего мыслещита, услышав первые три слова из “Мистера Флитвудса". Синий” знакомо звучит в его ушах.

При слове “ЗВЕЗДА” он пустил зонд в ход и глубоко вдохнул, рефлекторно улыбнувшись, когда услышал, как доктор удивленно втянул воздух.

“Святой БОЖЕ!” - услышал он, почти смеясь, когда песня “All Along the Watchtower” пронеслась по восьмой паре черепных нервов, передавая Джими Хендрикса в ту часть его мозга, которая не была защищена щитом мысли.

При вспышке микроблейдинга ему приснился ледяной лунный свет на синем краю тени Тритона, старое кукурузное поле и ржавая жестяная вывеска “Гибрид Фанка”, одноименный клуб проституток и уличная забегаловка на улице Джасперджонс, где к балюстраде привязан моллюск с двойным зажимом, мягко покачивающийся в приливе нефти. Это были всего лишь “коленные чашечки”, непроизвольные подергивания к не враждебному зонду, поэтому он мгновенно забыл о них.

— Никто не говорил мне, что ты...

“Мозговой штурм?” Даррелл тихо хихикнул, его голова оказалась в мягкой, похожей на тиски пасти NECAP. В тот момент он не мог вспомнить, что означает эта аббревиатура; самый причудливый новый нейро-что-то, что-то-зонд. Операционная была одной из лучших, и бояться здесь было нечего, кроме неизвестности. Никто не убивает геймера-чемпиона галактического класса, за исключением, может быть, другого геймера, поэтому он был расслаблен и чувствовал себя совершенно непринужденно.

Вы умираете от вируса-убийцы, спонтанного акта случайного насилия в единичных случаях — и от старости. Ничто не может подкрасться к вам незаметно. Никакой план причинить вам вред не увенчается успехом — потому что, когда преступник или преступницы достигают этого момента кристаллизации мысли, вы делитесь ею с ними. Если бы врач собирался играть в игры с вашим мыслешилдом, в ту секунду, когда он хотя бы подумал о враждебном настроении, вы бы тоже это поняли и могли бы врезать ему по мозгам, прежде чем его сердце снова смогло бы биться!

Сканирование мозга было частью сделки, как и стоматологический план, ежегодный медицинский осмотр. Было выгодно воспользоваться ресурсами Uni, передовым достижением в области технологий dreamtech; лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Картель использовал их как сыворотку правды. И то, что доктор прочитал со своего экрана в этой мигающей микрометрике, когда коп расслабил свой мозговой щит, было чем-то таким, что ему пришлось бы передать по цепочке командования. Это подпадало под основное правило: “Сообщайте о любых необычных несоответствиях”.

Во время молниеносного электросканирования машина сфотографировала отрицательную линию разлома, пробивающуюся сквозь мышление брейнкопа толщиной в четыре дюйма, когда ему снилось, что зонд приблизился, чтобы заглянуть внутрь. Это не было чем—то серьезным; просто неровная линия, которая в конечном итоге окажется на столе какого-нибудь диспетчера в Управлении угроз, вероятно, в Отделе сенсорного анализа - неправильное название, если оно когда-либо существовало.

Врач ничего не сделал, чтобы передать отчет по линии. Устройство NECAP было запрограммировано сообщать о любых необычных несоответствиях, и маленькая неровная линия мгновенно подавалась с ложечки.

Глубоко в лабиринте Центрального университета сидела женщина, наблюдавшая за рядом консолей. Одна из них светилась синим. Она наблюдала, как крошечный отрицательный сбой в полпятого Альфа Даррелл-Харнан превратился в жесткую нисходящую линию связи.

Техник ввел ключ Даррелла-Харнана, Vi5 Alpha, нажал на Передачу данных и получил ОТКАЗ.

Отправил запрос и получил ОТКАЗ.

Нажал на запрос с объяснением отказа и получил ОТКАЗ. Передала это своему руководителю, который связался с ее руководителем, который запросил ту же информацию другим способом, и ему сказали...

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН.

Объяснить отказ в запросе руководителю?

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН.

Так продолжалось до тех пор, пока они не добрались до помощника диспетчера в TD-5, у которого был сверхсекретный допуск , и его экран сообщил ему...

ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ТЕМА / ПРОЕКТ / ПРОГРАММА UMBRA / PENUMBRA ЧУВСТВИТЕЛЬНЫ.

Руководитель, прошедшая проверку на соответствие требованиям umbra / penumbra, которая находилась дома со своей семьей и была совсем не рада, что ее потревожили из-за такой рутины, должна была позвонить своему боссу и заставить его открыть свое сверхсекретное хранилище документов и ввести кодовое слово, которое на машинном языке означало §§§§§§§§§§§§штриховой знак-амперсанд 10 ¶¶¶¶¶¶¶¶¶¶ за ним следуют единицы измерения или шифрованные цифры и обозначения 1191-Y/E-4-91284- Y, и крипто-скобки, которые представляли собой 7-значный KER-префикс nymics, KERATIN/KERZEAL. Программа, в которой Половина пятого Альфа

Работа Даррелла-Хернана была наглухо заблокирована по классификации crypto KERVALE.

Вооруженный всем этим, многострадальный executrix снова обратился к интерлинку и увидел следующий обмен:

КРИПТО-

НОМЕР

ЕДИНИЦЫ

КЕРАТИНА

1191-Й

КЕРБАТ

399910-Е

КЕРБИЗА

33880-Е

КЕРЦИН

861515-Е

КЕРЧОЙ

91-Е-4485

КЕРДАРТ

81831-7Y-3

КЕРЕЛАН

УТИЛИТА-1Y7

КЕРФБАТ

63518-E-7Y

КЕРГОН

КОРМ 7Y-E-КЕРЖУРА

66120E-Y

KERKIMO

718518-Y

KERLECH

442-E

KERMESS

101072-Y

KERMOTH

5123E-Y-9

ЯДЕР

УТИЛИТЫ-БЛОКИРОВКИ-Y-2E77

КЕРНИТ

99-99Y-5-3

КЕРОГЕН

E-8245-Y

КЕРПЛОП

Электронная ПОДАЧА-1Y8154-E

КЕРШАМ

Y8117234-E

KERSTOP

6570-E-26

КЕРТРЕЛ

7E-1Y-399-0

КЕРВОНА

588E-2222-Y

KERWAKE

2003-E

КЕРИГМА

7-E-7-Y-ЗАМОК

KERZEAL

E-4-91284- У

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ПРОГРАММЫ: КЕРВЕЙЛ

СВЕРХСЕКРЕТНЫЙ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНЫЙ

МАКСИМАЛЬНАЯ ТЕМПЕРАТУРА ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ В ТЕНИ/ПОЛУТЕНИ

ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ В ТЕМНОТЕ/ПОЛУТЕНИ МАКС. ГРАДУС С/CLR

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ПРОГРАММЫ: КЕРВЕЙЛ

Вход?

(A) КОД STAR / 661-33, СООТВЕТСТВУЮЩИЙ УКАЗУ / ОЧИСТИТЬ/

ПРИОРИТЕТ 1 ПЛЮС/ ДОСТУП

Доступ: КЕРВЕЙЛ

ИСТОРИЯ СОТРУДНИКОВ MAXGRADE SEC/CLR

Имя сотрудника:

½ 5 Альфа Даррелл-Харнан,

A / K / A:

Даррелл

ER:

Доступ: PAYROLL [КОАЛИЦИЯ]

КОД:

Star/661-33

АВТОР:

Комментарий к указу

РАНГ:

Доступ: UNIWORLD CONTROL

ОС:

Enforcement

SI:

491-3 8-408-689-UNI-A- (OP)

ASSND:

Фрилансер (ГЕЙМЕР)

ОТДЕЛ:

SSB/ Действие

ПРОЕКТА:

Доступ: КОНТРОЛЕР [КОАЛИЦИЯ]

КРИПТОВАЛЮТА:

KERVALE

Статус:

Аудит

N/C:

A1-30

ASMT:

4410, 5111, 5190-K, 6827, 9901, 9992 10725, 11186, 14833, 14994, 17665, 18322

Кредиты Uniworld:

Доступ: БАНКОВСКОЕ ДЕЛО [КОАЛИЦИЯ]

Экстренный доступ:

СИСТЕМА VASTAR

Dreamtheme Ключи:

Мистер Блу / Все на Сторожевой башне

Тип ответа:

Аудирование

Завершение:

Аудит

Языки:

английский, французский, ворс, мата, себленский

Исполнительница нажала клавишу "ПЕРЕДАЧА" И "ОЧИСТИТЬ" и умыла руки. Далеко отсюда, на Санта-Сатана-Бретон, старший диспетчер осмотрел дисплей и сказал: “Это простой способ исправить. Прими его к работе. - Он постучал пальцем по фотографии на своем столе.

“Ты уверен?” спросил его коллега.

“Я руковожу Дареллом. Эти двое идеально подходят друг другу”. Он посмотрел в холодные глаза красивой мутантки-убийцы.

Вернувшись на домашнюю базу Uni Central, экзектрис, очищенная от umbra / penumbra, отключила питание на блоке связи и покинула консоль, пройдя по коридору в свою личную кабинку. Она подключилась к гудиоле и мгновенно расслабилась, когда вступительные аккорды “Salotenwjopra”, рокера Hotsteel, пронзили синапсы. В ту секунду, когда она перечеркнула “С тех пор, как я влюбилась в тебя”, она услышала:

Вы получили доступ к распространителю мыслеголовок Uniworld Dreamtheme. Изменяйте реальность по своему желанию.

И она снова была блаженно счастлива в стране полуночных солнц, где "тень" и "полутень" имели совершенно разные значения.

Рене владела несколькими языками, но она была склонна думать на матамуанском, поэтому оценила тройной смысл мотива печной трубы еще на одном уровне. Они оказались перед одним из ее любимых кафе на нефтяном канале, и она попросила гондольера остановиться, чтобы она могла полюбоваться фасадами. Она знала, что он предположит, что она формирует менталитет, но Рене просто любовалась остроумными фасадами Hi Hat, Topper и Nite Mayor, их тремя знаменитыми шляпами-трубочками, взмывающими в венецианское небо.[*]

Небо само по себе было прекрасной прозрачностью мысли, которая, как она знала, была односторонней; но тема мечты Ub Iwerks — стилизованные мультяшные звезды и планеты в кольцах — была идеальным фоном в старые времена для клубов и бутафорских покрасочных работ вдоль канала. Антропоморфная луна ухмылялась ей с того места, которое, как она знала, было полом камеры гравитационного колеса Ойсла.

Рене бежала сюда, в преступный мир “Венеции”, глубоко внутри антигравитационного устройства, которое в народе называли Масленкой. Она могла слиться с толпой и получать удовольствие.

Трубы Hi Hat и других отличались друг от друга так же сильно, как верх и низ: название Hi Hat значилось только на самом верху дымохода, так что вы могли узнать его по "скайрокеру" или метро, но на фасаде не было опознавательных знаков - мягко мигающая фигура из разноцветных мысленных окон. Внутри операции по фальшивой покраске все это было бесконечной графикой в стиле торта под дождем, после удивительно забавной работы рокера Ах-Ха. Топпер, расположенный на втором уровне, располагался над циферблатом счетных часов с четырьмя стрелками, и стрелка Микки приветственно выстрелила своей средней цифрой. Она указала в сторону Найт-Майора, и гондола начала тихое движение по пластиковым подушкам.

Они остановились у ступенек formex и flexcal, и она грациозно вышла, вписав букву “О” на своих восьмидюймовых фетишистских каблуках-шпильках. Буква “О” на Майор была клыкастой пастью монстра, печная труба монстра возвышалась на три уровня над пивной, и она соблазнительно ступала по красному ковру, пока ”Интриганка стеклянных душ" ревела из темных ниш.

Острый уголок разума Рене запульсировал от возбуждения, когда она почувствовала, что увлажняется от провокационной мысли о том, что ее окружают легкие, уязвимые мишени.

Внутри Рене голос Линды Логз пронзительно прокричал “Shit Pay Shuttle”, и она облизнула свои идеальные губы и шагнула в стену звука.

ЭТО ПРИЛОЖЕНИЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНО ТОЛЬКО ДЛЯ ИГРОКОВ КЛАССА ZETA. UNIWORLD ПРЕДОСТАВЛЯЕТ ПРОДВИНУТЫМ МЫСЛЕГЕЙМЕРАМ МЫСЛЕФОНЫ THOUDD THOUDD Z-CLONE. БРЕЙНАЛОНЫ СПОСОБСТВУЮТ СОЦИАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

Рене рассмеялась в горячечном предвкушении.

На инопланетной звезде, которая была базой разведывательных и правоохранительных органов обширной коалиции, принадлежащей Uni world Petro, высокий мужчина в маске арлекина в скромной печной трубе ждал разрешения на доступ к Публичной информации, огромному монолиту, в котором размещалась штаб-квартира его работодателя.

Меньше двух дневных циклов назад он был на В-41, в напичканной наркотиками лаборатории в джунглях недалеко от Нью-Орчид-Сити. Теперь он прохлаждался в Pro Dex THT возле здания PI на Санта Сатана Бретон. Это действительно был маленький мир.

“Пожалуйста, сэр”, - вежливо поздоровался молодой сотрудник службы безопасности, и Даррелл поблагодарил его и прикрепил свое удостоверение с отпечатком дыхания.

Дорожка ко входу была отмечена стрелками в виде мысленных шаров, которые были вездесущими отличительными чертами операций Uni. Даррелл медленно подошел к монолиту, высокий мужчина в черном, с лицом, наполовину покрытым красными морщинами, как у наполовину мутанта-рейнстрикера, с черными треугольниками глаз на грубо вытесанном лице. Он пришел, как обычно, рано.

На протяжении всего выступления он играл Кентона и его жен: Джун Кристи, Энн Ричардс, вставляя фоновые риффы в антрактах. Dyna-flow. Блюз в бурлеске. Священные звуки с древних фиолетовых дисков под названием 78s, найденных и переработанных для thoudiola. Старые добрые песни.

Теперь вездесущий Тоудд выстрелил в него C-Slash Gamma Utrillo, а Даррелл подпевал их большому хиту “000-111”, теперь уже в лучшем настроении и рад снова быть на ногах. Его подкованные металлом ботинки полицейского зазвенели по твердой поверхности formex, когда он вошел в массивное сооружение. Лекция Тауда для детей из другого мира привлекла его внимание, когда он проходил мимо отдела идеологической ОБРАБОТКИ, и он улыбнулся и подумал: "Почему бы и нет?" — затем вошел, чтобы занять нишу и убить немного времени.

Знаменитый голос диктора "Вольной птицы" звучно затрещал, когда Даррелл устроился в удобном кресле с откидной спинкой и подключился к лекции.

—со времени четвертой войны прошло много времени, и в параллельной галактике Млечный Путь было обнаружено, что время течет как вперед, так и назад, а пространственные соотношения варьируются от системы к системе и от звезды к звезде.

“После прорывов в нейронной коммуникации и передаче мыслей человечество научилось изменять определенные физические реальности с помощью своего рода мгновенного самовнушения или темы сновидений. Технологические исследования и разработки обеспечили этим новым способностям промышленное, медицинское и военное применение.

“После Большой войны лучшие мыслегеймеры были наняты Uniworld Petro, многопланетной коалицией по рестратификации, и, используя технологию braincop tradecraft, правоохранительные органы и разведывательное управление приступили к восстановлению порядка.

“Сегодня геймеры-фрилансеры занимаются поиском и нейтрализацией преступников и социопатов, которые ставят под угрозу социальную безопасность и подрывают закон и порядок.

“Самые опасные задания для мозгоправов - это миссии на различные спутники Мата Муа, что означает "В старые времена", где обитают худшие мутанты-преступники. Избранные, маньяки-убийцы, налоговые бандиты, взламывающие мозги, сильно отсталые муаны, известные как ходячие хлебные мозги, и другие отбросы общества населяют темное ядро, превращая такое окружение в идеальный камуфляж для мыслегигантов галактического класса, находящихся в бегах ”. "Ты снова можешь сказать это , Свободная птица", - подумал про себя Даррелл.

“Послевоенные общества называются прямыми и антигравитационными. Последние - это звезды с искусственным притяжением. Эти системы позволяют повторно заселенным мирам увеличиваться в размерах вдвое: один класс на поверхности или внутри, а другой ‘тяготеет’ — вверх или вниз — к обратной полярности. Инвертированное ядро обеспечивает расовое очищение и способствует социальной безопасности. Обычно в этих районах используется нефтехимический барьер, который разделяет классы и вмещает гравитационные мозговые колеса. Гигантские колеса поддерживают магнитную полярность, вращение оси, внутреннюю экосистему и механизмы наблюдения ”.

Дарелл попытался выдумать КОНЕЦ, трюк, который он пробовал раньше, но это только сделало повествование "Свободной птицы" громче.

“Матамуаны и другие люди сегодня часто появляются в старинных тайм-регалиях. Чрезвычайно высокие шляпы-дымоходы и галстуки-бабочки в стиле дождевых полос считаются довольно модными. Женщины-ролевые игроки носят старинные бальные платья или ходят обнаженными или полуобнаженными. Мужские и женские роли адаптируются ментально, а не физически. И все три пола носят треугольные односторонние туфли и обувь для фут-фетиша ”. Зрители засмеялись, когда на экране артистка в туфлях на высоких каблуках возвышалась над своим партнером по танцу.

“Языки включают английский, французский, ворсский, мата и себленский. Многие ключевые миры мыслятся прозрачными, многомерными и реальными со стороны преступников, но с темами сновидений, видимыми с обратной стороны. Эта особенность позволяет превращать такие звезды в туристические достопримечательности, а процветающие курорты позволяют натуралам наблюдать за мутировавшими или объявленными вне закона обществами в безопасности и комфорте.

Примером этого является беглая звезда Ойсла, где такая колония находится под действием гравитации. Мутанты, известные как ‘рейнстрикеры’ из-за их характерных радиационных ожогов лица, живут в городе в классическом итальянском стиле с архитектурой старого света и современным метроблоком, городе, построенном по сферической схеме из переплетающихся нефтяных каналов и структурированном внутри аппарата dreamtheme компании Oysla. Местное прозвище звезды - "Масленка".

“Рейнстрикеры работают и играют в культуре мысленных игр, расслабляясь в голотехах mug joint и turvyworlds, созданных для того, чтобы мечтать о великих картинах или знаменитых классических диорамах.

“Когда были изобретены мыслеголовидные Распространители тем сновидений Uni world, THOUDDs, называемые в народе ‘thoudiolas’, музыка использовалась для управления состояниями нейронной передачи. Музей популярной культуры Uniworld предоставил все материалы two-step masters. У каждого геймера есть свой собственный ключ dreamtheme, уникальный для него во всех мирах — комбинация зарегистрированных мелодий, записанных между началом 1900-х и Тримилленери. Мои - "Time Slides Down" Калико Джека и четырехтактная версия "Tree Bird" Ленни Скинни!” Зрители зааплодировали, когда на экране появилась барочная аудиоскопическая тема мечты диктора.

“Uniworld контролирует каждый этап разработки thought-holovid gaming от производства первого поколения до семинаров по менеджменту, предлагая безопасные приложения новейших технологий dreamtech крупным производителям, таким как Visa-Rama, Universal Control Systems, Imaginex, DreamCorp и другим. Diorama Mark IV, сканеры снов Uni-9000, Xparenlator от DreamCorp Interworld и нейропатические устройства просмотра изображений - это лишь несколько примеров ”.

Даррелл отключился от сети и выбрался из кресла, когда тема мечты Free Bird исчезла с экрана, и он услышал специальный трек, рассказывающий другим слушателям, таким же, как он сам, что

МЫСЛЕГОЛОВНИКИ UNI-9000 СОВМЕСТИМЫ С УСТРОЙСТВАМИ BRAINSHIELD ОТ VORSE, MATA Или СЕБЛЕНЕЗЕ И МОГУТ БЫТЬ РАСШИРЕНЫ ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ДО МИЛЛИОНА АНТИГРАВИТАЦИОННЫХ УСТРОЙСТВ.

У Даррелла было больше времени на размышления во время долгого пути к офису Контролера Коалиции, маленькой комнате в уединенном алькове, отмеченном лишь ненавязчиво нарисованным черным знаком бесконечности. Он мог бы проехаться по движущимся дорожкам, но предпочел прогуляться и заглянуть в огромные открытые помещения. Это был огромный монолит общественной информации.

Он остановился перед комнатой, в которой, казалось, не было стен — комнатой, в которую любой побоялся бы войти, — и Кармел Пакер постучала молотком из таудиолы внутри. Даррелл некоторое время рассматривал его, пока не усвоил полученные данные: стены комнаты были похожи на матовые картины, но сквозь них можно было видеть бесконечно, и он услышал, что ВЫ ПОЛУЧИЛИ ДОСТУП К МЫСЛЕННОЙ ПРОЗРАЧНОСТИ. ТЕМЫ UNIWORLD DREAMTHEMES ПОДДЕРЖИВАЮТСЯ ДЛЯ ВАШЕГО УДОВОЛЬСТВИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩАЙТЕ О ЛЮБЫХ НЕОБЫЧНЫХ НЕСООТВЕТСТВИЯХ. Он взглянул на табличку на дверном проеме. “Путешествие в сердце мозга”. Он поспешил по коридору, думая, что это последнее место, куда он хотел бы попасть.

Он снова увидел маленький черный знак бесконечности, который всегда вызывал легкую боль в его груди, затем прошел через внешнюю нишу.

ВЫ ВОШЛИ В НЕСАНКЦИОНИРОВАННУЮ ЗОНУ UNIWORLD PETRO. НЕ ДВИГАЙТЕСЬ. ОСТАВАЙТЕСЬ На СВОЕМ НЫНЕШНЕМ МЕСТЕ, И ВЫ БУДЕТЕ ПЕРЕПРОГРАММИРОВАНЫ. В ЦЕЛЯХ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ НЕ ДВИГАЙТЕСЬ. Он показал удостоверение личности и продолжил движение мимо тоудиолы.

В офисе Диспетчера на Западе пустыни Матамуан стоял яркий полдень.

- Мило, - восхищенно взмахнул рукой Дарелл.

- Тебе это нравится?

- Мне нравится.

- Спасибо. Садись.

“Конечно”. Он сел и отрегулировал положение под свой рост. “Вы выглядите подтянуто”, - сказал Диспетчер.

“Чувствую себя прекрасно”. Даррелл знал, что человек напротив него тщательно осмотрел его поле деятельности. Мало что осталось нераскрытым. - Насколько я знаю.

- Я имею в виду, с точки зрения мышления.

“Да?”

- Я просто спрашиваю, не хочешь ли ты кое-что сделать.

- Ты имеешь в виду, буду ли я в от этого? Даррелл рассмеялся, когда мужчина в галстуке-бабочке бросил на него косой взгляд. - Послушай, то, чего я хочу, и то, что я должен иметь, - это две разные вещи.

- По меньшей мере двое, - криво усмехнулся Диспетчер. - Может быть, трое.

“ Верно. Конечно, босс. Они вели непринужденную беседу, которую Даррелл находил крайне утомительной; но этот человек был не из тех, кто отказывается от светских любезностей. Даррелл понял, что отсканировал гравиметрический знак, когда посмотрел на отражение в зеркальных треугольниках глаз мужчины. Он щелкнул по нему, и его босс уловил суть.

“Вы видите эти признаки из-за цели. С таким же успехом это могло бы заставить вас сразу начать думать о верхней стороне”. Он потянулся к перепрограммированию, и измерение западной пустыни растворилось в полномасштабном антигравитационном экране. - Это Ойсла, Масленка, помнишь?

“ С первого раза. Даррелл не упомянул о своем курсе повышения квалификации, пройденном по пути по длинному коридору. Реалистичный срез был сделан специально для POV, двигаясь на восток через нефтяной полюс к гравитационным мозговым колесам. Он остановился на границе сектора Дзета и начал переориентироваться на кольцо нефтяных каналов и его венецианскую колонию Рейнстрик coreworld.

“ Я так и думал, что ты сможешь. Ты вытащил один из 5100 номеров, верно? Ну, это тебе не ручная утка, малыш. Красивое, безупречное лицо перекрывало легендарную ВЕНЕРУ. “Это матамуанка, называющая себя Рене Мексико. Разыскивается за лоботоцид. Жив и здоров внутри колонии рейнстрик.

- Приятный рот, - проворчал Дарелл.

“Это АРИЗОНСКИЙ КЛАСС 12, сынок! Она прячется там с кучей клонов зеты, и если ты пойдешь за ней, тебе лучше держать свое дерьмо при себе, иначе этот подлый Матамуан вышибет тебе мозги и ты будешь плавать под пластиковыми листьями кувшинок в гребаном нефтяном канале!”

“ Мило. Пасадена, да? Я помашу тебе на прощание.

“ Решать тебе, Даррелл. На нем стоит тройка.

-Пожалуйста?

“30 000 urt-ключей, туз - 30 000 налоговых льгот Uniworld. Боже мой, Даррелл! Давайте посмотрим ... Это примерно 90 000 безналоговых накоплений! Ты говоришь, что сдашь экзамен, да?

- Я это сказал?

“ Думаю, что нет, ” и они оба рассмеялись. “ Итак. Ты хочешь эту шлюху?

- Она знает, что грядет вскрытие мозга?

- Рассчитывай на это.

Даррелл посмотрел на экран, заполненный историей под фотографией. Национальность: матамуанец. SI: R140 с чем-то. Андроид-убийца аризонского класса с 12 рейтингом! Блин, должно быть, он любит деньги даже больше, чем думал. - Проникновение?

“Устойчивый к размышлениям "Корваллис Галилео". Вставка в ночное время. Вы могли бы пройти прямо через нефтяной шлюз на Восточном полюсе, как делали раньше ”.

“ Почему я? Не то чтобы я смотрела трею в рот, но...

“ Ты отчасти рейнстрикер. Ты был там и вышел оттуда живым, не так ли?

-Едвали.

“Хорошо”. Диспетчер пожал плечами, выровнялся. “Ты также самый сумасшедший умник, который у нас есть. Если это не сделает тебя на 101% защищенным от мыслей уродца галактического класса вроде малышки Рене, я не знаю, что, черт возьми, сделает.

Даррелл больше ничего не сказал.

В 02503050 они стояли на взрывпакете, инструктаж Диспетчера подходил к концу.

“Помни, ты хочешь начать перестраивать свои чувства для Венеции”. Он не имел в виду это в буквальном смысле. Он был таким же слушателем, как Даррелл. “Когда вы переходите к реверсированию-инверсии, ваш кровоток будет регулировать автономность, но орбитлаг становится фактором. Теперь у вас есть только двадцать часов в дневном цикле, и по крайней мере пять из них темнеют по мере того, как вы вращаетесь. В самой Ойсле двенадцатидневная рабочая неделя по системе Аврелия - и помните, когда вы в Венеции, время движется противчасовой стрелки”.

“Каковы параметры наблюдения?”

“Обычное дерьмо, турели и гондолы”. Даррелл направился к метро, но Контролер добавил: “Рене любит поиграть в ”хромую утку", а потом устроить вам головомойку, прежде чем вы успеете подумать о щите, так что надевайте прочную защитную оболочку".

“ Да. Пока.

“Если ты бросишь свое поле, то получишь серьезную боль”.

- Просто положи трей, - бросил Даррелл через плечо.

"Метролайнер" был старого образца, одним из надежных стрелков Линдберга, Джорджем Мелисом из США.

Но петлевое сканирование мозга в полете было какой-то глупой чепухой о dreamtheme brain, написанной во сне. Даррелл с отвращением вытер ее и играл Дину Борзой всю дорогу до Осилы.

Мели приземлились на трехмерную взрывную площадку с голограммой логотипа "плачущий глаз луны". “Q Phone Suicide Renaissance” Ботца прозвучала из "thoudiola", и он, подключившись, услышал: ПРИГОТОВЬТЕСЬ К МОЗГОВОЙ ТРЕНИРОВКЕ В МИРЕ. ИНВЕРТИРОВАННЫЕ ЯДРА ЗАЩИЩАЮТ ЭКОЛОГИЮ И СПОСОБСТВУЮТ СОЦИАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

Даррелл кивнул, прошел сквозь мысленное поле службы безопасности и мгновенно почувствовал, как на него нахлынули старые воспоминания о Ойлслике. Это был один из немногих контрпопов в metro shot, который все еще демонстрировал все старые фишки типа “вниз - это вверх”. Компания Uniworld Petro, расположенная на бирже interstar xchange, владела спутником, который исчез в самом конце войны. Но позже они сохранили это ради прав туристов и концессий, позволив отступнику в ядре саморегулироваться. Одно время корпоративным лозунгом было: “На Ойсле подъем — это падение, и если ”ВЕРХ" когда-нибудь пойдет ко дну, то " вниз" пойдет ко дну!", - сказал он. "

Поверхность Оилслика была промышленным ульем. Здесь огромные шестеренки, приводившие в движение главные гравитационные колеса, приводились в вечное движение. Офисы C.O.N.T.R.O.L. Университета были здесь.

Коалиция национальностей и технократий за повторное заселение Внешних Локалей, изначально ответственная за перестройку спутников Мата Муа с помощью шестеренчатых рас, располагала штаб-квартирой на поверхности и использовала колонию рейнстрик как своего рода лабораторию и рабочую модель.

Венеция специализировалась на взорванных головах, ходячих хлебных мозгах, безмозглых мертвецах, длинношеих и фламандских бегунах. Измученные дождем преступники могли бы слиться с этим многогранным сообществом мутантов и не оставить никаких следов.

Рейнстрикеры ненавидели инопланетян и возненавидели бы их еще больше, если бы поняли, что они представляют собой туристический зоопарк, за которым регулярно наблюдают с поверхности самого Оилслика. “Исследование” было одним из старинных словечек, которые вы часто слышали здесь. Просмотр фильма "Вне закона" снова был шикарным.

Даррелл был ошеломлен потоком скайрокеров и уличных рокеров, снующих туда-сюда, и бесстрашными голографически счастливыми туристами, куда ни повернись, натыкающимися на бесконечные сказочные темы ”Un Viage a la Luna" и “Timeslide”. Постоянный шум зубчатых колес и смазочных механизмов также был непрекращающимся фоновым гулом на фоне ритма старинного хард-рока. Повсюду на Ойсле стояла невыносимая нефтехимическая вонь. Дарелл с отвращением сморщил нос; он благодарил звезды за то, что он аудил.

Как только он получил разрешение, он забрался в Corvallis Galileo, отличную модель sub-mariner, и провел остаток дневного цикла, занимаясь полетами на мозгах и практикуясь в преобразовании аппарата в воздушную ванну.

Ровно в 2000:00:00:00 Хокинс имел в виду, что он стоял в камере промышленного нефтяного шлюза, большой зоне выхода между наблюдениями за туристами и населением, глядя вниз сквозь прозрачность “неба”. Когда пробил таймер, Даррелл забрался в изящный компьютерный центр и подключился к сети.

ПРОИСХОДИТ СМЕНА ПОЛЯРНОСТИ. ВРЕМЯ ДВИЖЕТСЯ ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ. ПРИСПОСОБЬТЕ СВОЕ МЫШЛЕНИЕ К 20-ЧАСОВОМУ ДНЕВНОМУ ЦИКЛУ И ОБРАЩЕНИЮ ВСПЯТЬ. ЗАЩИЩАЙТЕ СЕБЯ ВСЕГДА.

Даррелл повел ее прямо внутрь, полагая, что выходной шлюз, как и раньше, будет находиться под каналами; но это был старый тип “завтрака”, и когда CG врезался во что-то твердое, он понял, что попал в беду.

К началу следующего солнечного цикла Даррелл обнаружил, что находится в чьей-то падалице и в добрых пяти-десяти шагах от нефтяного канала. Он подождал несколько часов, затем подошел как следует, держа оптический прицел между двумя пластиковыми листьями кувшинок.

Теперь нужно найти Рене. Не уходи, Рене, напевал он, начиная свои поиски.

Почти неделю Даррелл работал над тем, чтобы проникнуть в ночную жизнь rainstreaker. Ему удалось подружиться примерно с десятой частью зета-бандитов; Озз, Зебра, Лазурный, Безумный Зейн, Зулу. Но никто не видел никого, кто хотя бы отдаленно походил на Рене Мексико. И ты не стал бы по ошибке показывать чью-то фотографию в притонах ренегатов или мумбо-юмбо-мутантов, если только ты не был умником или кем-то очень глупым, или и тем и другим вместе. Дарелл знал, что слухи об этом разойдутся.

Он уделял особое внимание кружкам, игравшим материал PXL 5Rem. “Изуродованный клоун” был триггером мечты Рене. Эти слова леденели в нем каждый раз, когда он слышал...

КАРЛИК-УБИЙЦА С РОЛЛЕР-КОСТ,

ЗАБАВНЫЙ МЕЗОМОРФ ИЗ ТРИЛЛЕРА,

ГУЛИ-РАМА, УЛЬТРА-СЛИЗЬ,

СВЕРХМОЩНЫЙ СЧЕТЧИК ВРЕМЕНИ.

НЕ СТЕСНЯЙСЯ, А ТЕПЕРЬ СТУПАЙ ВНИЗ,

И УВИДЕТЬ ИЗУРОДОВАННОГО КЛОУНА.

Однажды ночью он услышал об “этой девушке, которая пытается пройти”. Z-клон ухмыльнулся: “Эта сука - матамуанка, я бы поставил на это свои шесть”. И той ночью Дарреллу приснился темный сводчатый проход гондолы, номер 1872, и надувная ванна, опрокинутая могучим нефтяным крейсером USS 1872; и он был в ванне, падал, его легкие разрывались; и он закричал “Помогите!”, но мысль трансформировалась сама собой, так что буквы превратились в цифры: 1-8-7-2; и в ту же ночь Дарреллу приснился темный сводчатый проход гондолы. затем он проснулся, окутанный жаром темы сна наяву, его разум вырывался из неминуемого удара.

Он нашел ее на операции по подделке картин под названием "1872" - неудивительно — после картины Клода Моне "Украденный оттиск: Восход солнца", самой известной голограммы на Оилслике. Это была мрачная операция с одним солнцем, окрашенная в коричневые, розовато-серые, темно-сине-зеленые и слякотные тона. Женщины-гондольеры и обнаженная группа brainwhore сотрясли огромное помещение шумом, когда взорвалась лестница Зепа.

Они сыграли медленную партию и сделали перерыв, после чего гудд разнес приглашение “Увидеть El Mirador & Punkster Funkster на следующей неделе в Snotto's на Брайтонском канале, 28-я улица!” И группа Acillatem Heavy Water вырвалась из thoudiola, зажигая “Half Red”, гимн half-rainstreaker.

Даррелл неторопливо прошелся по залу, сканируя пространство и подпевая группе. Обнаженный гондольер спросил его, не хочет ли он сделать заказ, но он проигнорировал это, сосредоточившись на холодных глубинах мыслефрикта галактического класса:

Рене Мексико, с потеками косметики на половине ее великолепно целующейся попки, в серебристом свитере, облегающем соски, - и ничего, кроме загара ниже колен.

Даррелл только успел сформулировать первую мысль, когда сработал ее автоматический зонд. Он уже забыл, каково это - быть таким широкоплечим. Это прозвучало как непроизвольная тема сна, и она почти проскользнула внутрь, прежде чем он успел заблокировать удар. Это было умно. Такой мозговой разгром , который поглощает тебя, как тысяча везиллионов одновременных приступов мигрени, и он думал, что сходит с ума...

“Faut-il croire a une evolution of mankind presentaient des temps?”

“Mais, suivant desMalakei Elyon Mitteilugen fuer juedischevarno sakra d’aujourd’hui—(funny you don’t LOOK Jewish!)—quifaveur chez nous des le oder das schaedliche welches ces lointaines cette diffusion dessuffisent a expliquer?”Как бы вы ни спрашивали: “Простите, но не могли бы вы случайно ...” — Но вы настолько умны и быстры, что думаете, что слушаете мысль; реагируете; усваиваете; готовите нормальный ответ; но вы всего лишь мечтаете замаскировать тарабарщину под зонд.

(на 1/50-й микротаке тварь попадает; на 2/50-й она пытается превратить его в шахматную фигуру, которой может ИГРАТЬ; на 3/50-й она чуть не раскалывает Дарреллу мозги пополам; а в ПОСЛЕДНЕЙ четверти 3/50-й она обыгрывает его гребаной шуткой с изображением иконы Зорро в полумаске и головы змеи.

(В момент 4/50-го, взявшись за перевернутый мысленный шарик, она пытается представить, что его руки сгибаются, а он тянется к ней и разбивает его своей собственной мыслью, швыряя ее обратно в змеиный поворот так сильно и быстро, как только может. В этом есть все, что у него есть — напрячься, упереться ногами в половицу, нырять в темноту на скорости 100 Маха, ничего не бояться — попробуй или умри!)

Рене был самым быстрым матамуанцем галактического класса, который все еще выжил, и, безусловно, самым грозным матамуанцем аризонского класса 12, с которым он когда-либо сталкивался. Его противодействие сделало ее такой свирепой, что она почти проникла сквозь его мыслешило.

На полнометражном мини-шоу 5/50-го Даррелл почувствовал, что раздувается, когда она изо всех сил пыталась превратить его в свинью. Это было все, что он мог сделать, чтобы принудительно скормить ей столбец сканирующих цифр из собственного центрального компьютера дроида. Он был слишком стар для этой работы; трея, ожидавшая его на Бретоне, внезапно стала похожа на урты, которые он никогда потратит.

И она боролась всем, что у нее было! Она заставила его увидеть головы на шипах, бесплотные органы, мозги-шарики, запекающиеся в кровавом бульоне. Она распяла его изображение окном и повесила его тень вверх ногами у него в голове; напала на него с лезвием ветряной мельницы и попыталась заставить его руки и ноги размокнуть, как это делает ребенок-мутант, когда его загоняют в угол.

“Прости, Рене, — подумал он, обращаясь к ней, - я бью по голове!”

И вся мощь его разума обрушилась на нее по-настоящему прямо перед тем, как он пронес ее дергающееся тело мимо Z-клонов.

Она могла бы весить не больше 85 фунтов.

Даррелл похоронил останки под коричневыми горами шоколадной Сьерра-Мерде, оставив мутанта-убийцу безмозглым, с прожилками, остывать в дешевом кофейнике с черным знаком бесконечности. К тому времени, как он добрался обратно до маленького "Корваллис Галилео", ему приснилось, что он прогонял "трей", наверное, раз восемь, и он до смерти устал.

Бандитский удар ударил Даррелла, когда он проходил через масляный шлюз, — ударил так сильно, что у него отключился мозг еще до того, как CG выскочил на поверхность. Странно, но он никогда раньше не думал, что считает себя обузой, и в тот момент, когда он почувствовал, что это надвигается, и понял, это просто выбило его из колеи . . .

Был только один способ сразить такого мыслегеймера, как 1/2 5 Альфа Дарелл-Хернан. Вы позволили ему измотать себя и ударили его, когда он полностью сбросил свою мыслительную рубашку. Когда он знал, что он вне опасности.

У Даррелла как раз было время увидеть, как он меняет свое мышление на систему Аврелия, уходит от маленького Corvallis Galileo и направляется к коричневым холмам Сьерра-Мерде, когда он совсем отключился. Естественно, Коалиция остановила его в thoughtcoffin. Они похоронили его в одном гробу с Рене Мехксико, оба были безмозглыми, лишенными сновидений и ростом шесть футов.

Одна из его самых мучительных смертей.

Со вздохом облегчения он напечатал: "ЭТА ТЕМА СНОВИДЕНИЯ ЗАВЕРШЕНА", так благодарный, что, наконец, он выбрался из другой. Он печатал так яростно, что даже не услышал, как доктор вышел из кабинета у него за спиной.

“ Ты в порядке? ” услышал он голос доктора. Он вспомнил имя “Кервейл” из сна. Его предстоящий роман "Соблазненный", представляет собой легко расшифруемую транспозицию имени Дюрел (l). Его озабоченность смертью - очевидный триггер сновидений.

“Ммм”, - сказал он, заметив свои пальцы на клавиатуре пишущей машинки. Клавиши казались странно расположенными; незнакомыми. На бумаге, вставленной в машинку, кто-то напечатал заглавными буквами:

НАТЮРМОРТ БЕЗ НАЗВАНИЯ С ПЕРСПЕКТИВОЙ БЕСКОНЕЧНОСТИ.

Тварь снова безжалостно потянула его за собой. Его разум пытался восстановить контроль, но руки зависли над клавиатурой, и пальцы начали выстукивать слова.

НОЧНОЙ МЭР. РЕЙНСТРИКЕР. Без предупреждения он соскальзывал обратно в темные складки того же сюжета.

- У тебя все в порядке? Доктор был приятным человеком, волосы покрыты, лицо скрыто маской, в перчатках; на дыхательной маске была пластиковая сетка. Так что на самом деле все, что можно было разглядеть, - это глаза, слегка близорукие сквозь толстую защитную сетку, пару линз в треугольной оправе, которые плотно прилегали к бленде, все в фирменном угольном цвете.

“Отлично”, - сказал он, ожидая ощущения покалывания от зонда и звука своего dreamkey.

“Молодец, парень”, - сказал мужчина со своей веселой будничной улыбкой на лице, готовясь взглянуть на мозг Даррелла

[*] Венецианский пишется по-венериански, но отныне все английские слова будут писаться фонетически. [Ему приснилось, что он это вычеркнул. Его редакторы ненавидели сноски.]

Болтовня

Джон Маклей

Один из создателей этой серии антологий, издатель первых двух томов (не говоря уже о всенародно почитаемых "Ядерном оружии" и книгах Уильяма Ф. Нолана и Рэя Рассела), отказался разрешить публикацию в "Масках", написанных им самим, пока он не заработает свои шпоры в другом месте.

С двумя романами, сборником рассказов ("Другие помолвки", "Дом мечты", 1987) и полностью написанными им рассказами или поэзией в публикациях, варьирующихся от "Сумеречной зоны" и "ночного крика" до "разговора на подушке" и "Настоящей любви -от "шагов", "14 порочных Валентинок", "Мрака" и "Хроник Брэдбери" Нолана до "перекрестных течений", "удивительных впечатлений", "Шоу ужасов", и антивоенные стихи -от крутого детектива, Human Digest, Cemetery Dance, и Horizons West до Borderlands, Pulphouse (# 5), Scare Care, Whispers, Сталкеров и городских ужасов . . . . просто не было причин не принять приглашения редактора на третьи "Маски", и четвертые

Лауреат премии Брюс Бостон написал в другом месте, что Джон Маклай - “мастер этой самой сложной литературной формы, короткого рассказа”. Он имеет в виду "историю”, а не виньетку, и Брюс был прав в обоих утверждениях. Вспомните “Смертельный полет” Маклая, “Сестры”, “В безопасности”, “Черные чулки”, “Модели”, “Ночь в Нью—Йорке” - и познакомьтесь с Джозефом, “клоуном”.

Меня зовут Йозеф Стерн. Сейчас мне семьдесят пять, но с моей густой шевелюрой и маленьким жилистым телом я мог бы сойти за человека лет меньших. Я родился в Вене, пережил две мировые войны, два мира во всем мире и все, что было между ними. Я отношусь ко всему спокойно. Видите ли, я клоун.

Раньше меня немного беспокоило, что люди смеются, когда я прохаживаюсь по усыпанным опилками аренам великих цирков мира. Берлин, Париж, Лондон - я играл во всех них. Москва и Вашингтон. Я знал, что размышлял о вещах глубже, чем толпа, наблюдавшая за мной сверху, даже лидеры и коронованные особы. Чтобы быть клоуном, нужно чувствовать. Чтобы вызвать смех, нужно также плакать. Я предвидел, какой хаос принесет Гитлер, еще до того, как он пришел к власти. Я знал, что за этим последует холодная война. Поэтому казалось ироничным, что моя аудитория была в такой безопасности, в то время как я вел себя таким тривиальным образом.

Но потом я понял, что это была именно моя защита и моя победа. Мой белый макияж, моя нарисованная улыбка скрывали отношение, которое могло бы вызвать у меня проблемы с огромным, легкомысленным большинством. Мой костюм в горошек вызывал улыбки, а не месть, которая всегда следует за пророком. Никто не убивает клоуна.

Так что я смог творить добро, по-своему, по-маленькому. Я спасал евреев, пряча их в цирковом фургоне по дороге в Берн. Позже я беспристрастно переправил немцев через Стену. Был даже молодой человек, бежавший от ФБР после событий 1968 года; Америка или нет, это было все равно.

Однако была еще одна часть моей работы, которая вызывала у меня беспокойство. Это было насилие, постоянные пощечины. Размышляя об этом, я боялся, что это вызовет настоящий гнев, настоящее кровопролитие, настоящую войну.

Однако клоун постарше сказал мне, что это служило полезной цели, это было просто облегчение. По его словам, люди, реализуя свои примитивные побуждения через меня, делали их безвредными. Так что я пошел дальше.

А затем, едва ли год назад, барьеры рухнули. Мое старое, доброе европейское сердце наполнилось гордостью, когда я увидел конец той же Стены, людей, счастливо шагающих по улицам столиц, которые я знал и любил, даже русских, говорящих свободно, так, как я никогда раньше не говорил. Американский лидер также призывал к более добрым, щадящим временам, и я верил, что у него хватит мирных сил, чтобы добиться этого. Теперь, в Берлине, я танцевал от радости.

Таково было мое чувство, когда цирк завершил свой ангажемент в Тель-Авиве. Таково оно было, когда я в одиночку отправился в Багдад.

Война началась, как и все войны, с искры. Крошечная страна была разграблена. Но затем, из-за непримиримости, из-за внутреннего прилива крови, это вспыхнуло. Я никогда не видел ничего, связанного с войной, ни славы, ни почестей. Даже “благородные” эмоции, которые она вызывает, для меня фальшивы, учитывая, что их источником является убийство животных. Одним словом, война глупа.

И все же я был пойман на этом, как попадался и в более худшие ситуации. Мою арендованную машину отвели с дороги Амман-Багдад, чтобы отвезти часть иракских войск на фронт. И вот меня пригласили разделить со мной нору недалеко от кувейтской границы, посреди пустыни.

поначалу настроение было приподнятым, еды и воды было в достатке, и я проводил часть своего времени, развлекая солдат. Я достала из сундука свой выцветший от времени костюм в горошек, раскрасила лицо и заставила их от души посмеяться над моими выходками. Никто из них на самом деле не хотел быть там, за исключением нескольких патологических типов, которые можно найти в любой армии.

Затем начались бомбардировки, металлическая смерть, выпущенная парящими орлами и неуклюжими журавлями, которые уже давно вырвали войну из рук человека, сделали ее безличной. Эффект, однако, был очень реальным, так как мои уши оглохли, а огромные песчаные гейзеры взметнулись в насмешливо-голубое небо. Очень реальный, как человек, который минуту назад смеялся надо мной, был сюрреалистически разорван на четыре части, его рот теперь превратился в непристойность, из него хлестала кровь. Да, в тот день песок был красным, словно от детского напитка, пролитого на детской площадке.

Ходили слухи о заключении мира, и снова слухи. Но еда кончилась, люди исхудали, и даже вода превратилась в росу, собранную с расстеленного холста. Я больше не мог совершать свои глупости, я мог просто выжить.

Однажды ночью, когда я лежал и смотрел на звезды, я снова начал думать. Был ли я неправ; действительно ли насилие в моем поступке вдохновило на изображение большего, как в фильмах, экспортируемых в таком количестве из страны мира? Действительно ли это стало самоисполняющимся пророчеством, наряду с рвением тех, кто взывал к Исламскому Богу?

Но нет, решил я. Войну развязали неулыбчивые люди, те, кто следовал концепциям вместо жизни, те, кто не смог найти гуманных ответов, прежде чем последовало дальнейшее зло. Те, кто все еще был в плену у оружия, ставшего их хозяевами. Те, кто оставался серьезным во время моих выходок на ринге. Те, кто, ну, никогда не были клоунами.

Бомбы продолжали падать. И все же однажды наступила тишина. Я проснулся и обнаружил, что мои товарищи ушли. И когда я высунул голову из песка, то увидел две шеренги танков на расстоянии тысячи ярдов с каждой стороны, обращенных друг к другу, лицом ко мне.

Я не знал, что делать, когда начались дульные вспышки. Несколько снарядов не долетели, разорвавшись всего в двух шагах, так что мне пришлось принимать решение. Я подумывал о том, чтобы побежать к одной из линий, размахивая флагом мира, но снаряды падали даже там. Я думал остаться в своей норе, но там было мало укрытия. Я действительно молился своему Богу.

Но затем, медленно разрастаясь в моем старом сознании, за глазами, которые так много видели, пришла мысль. Выпрямив свое жилистое тело, я снова надел свой выцветший костюм, вскочил и вышел на свет.

И я танцевал там, танцевал на пустынной земле! Когда механические линии приближались, когда взрывы сотрясали землю, я танцевал ради любви и радости! Я давал представление, возможно, последнее в моей долгой жизни. Я танцевал против войны. Я танцевал!

Делайте, как я, казалось, говорил я людям в машинах. Выходите сейчас и танцуйте друг с другом, танцуйте с Йозефом Стерном. Насилие никогда не должно было быть реальным. Это безумие. Нарисуйте улыбку, немного похлопайте себя, но танцуйте! Затем возвращайтесь домой и расскажите своим лидерам, своим нациям, что вы сделали.

Именно тогда, словно обретя сверхъестественное зрение, я увидел два снаряда, по одному с каждой стороны. Оба безошибочно направлялись ко мне.

Что это были за люди? Я удивлялся, когда мое тело покидало землю.

Что за люди стали бы убивать клоуна?

Сердце Хелен Дэй

Грэм Мастертон

Даже после того, как он отредактировал прекрасную антологию Scare Care —доходы от которой идут на помощь детям, подвергшимся насилию и нуждающимся в Америке и Англии, — Грэму Мастертону трудно подводить итоги. Со своими черными вьющимися волосами, улыбчивой манерой наклоняться вперед, чтобы быть уверенным, что слышит каждое слово, он выглядит как искушенный бывший редактор британских Penthouse и Mayfair. Но есть еще одна красивая и остроумная леди по имени Вешка, его жена и агент, и их сыновья Роланд, Дэниел и Люк. (Роланду было одиннадцать, когда он написал заключительную книгу “В западном крыле”, чтобы напугать своего отца.)

Затем есть Мастертон, написавший исторические романы и популярные романы, такие как “Солитер”, "Рич", " и Железная дорога", "Зеркало", "во многом основанные" на "Зазеркалье" Льюиса Кэрролла. И из любой биографии этого шотландца должно быть ясно, что он — последнее, что осталось от Шедеврального театрального видения английской набивной рубашки, потому что он из тех, кто оставляет игривые сообщения на вашем автоответчике - и по-прежнему получает приятные гонорары за ранние руководства по сексу, такие как бестселлер "Как свести вашего мужчину с ума в постели!"

Теперь обратите свое внимание на Грэма Мастертона, которого Стэнли Уайтер назвал одним из 27 “Мастеров ужаса” в “Темных мечтателях” —автора “Кладбища”, "Пира", "Маниту", "Ночных воинов" и "Ночной чумы" —разностороннего автора и составителя антологий[*], который сказал Уайтеру: "Меня должно пугать то, что я делаю ... (чтобы во мне появилось) истинное чувство страха". И добавьте то, что Грэм сказал по телефону из Суррея. , описывая мне эту новую историю: "Я думаю, что, возможно, буду писать ее снова и снова с течением лет". Это очаровало его; в этом есть “истинное чувство”, о котором он говорил. Вы тоже испытаете его в автосалоне Sweet Gum в округе Генри, штат Алабама.

Когда Мартин выезжал из Тлимблтона в округе Генри, штат Алабама, разразилась сильная гроза, и крупные теплые капли дождя начали барабанить по лобовому стеклу его взятого напрокат "Понтиака". На востоке, над долиной Чаттахучи, небо было таким темным, что казалось фиолетовым, и змеящиеся языки молний лизали далекие холмы.

Позади него, на западе, небо по-прежнему было чистым и безмятежным, и Мартину захотелось развернуться и ехать обратно. Но сегодня вечером, в шесть, его ждали в Эуфоле, а у него все еще был чертовски большой улов; и в любом случае он сомневался, что сможет обогнать надвигающиеся дождевые тучи. Ветер усиливался, и ярко-зеленые, залитые солнцем деревья уже начали раскачиваться и падать, как охваченные паникой женщины.

Он включил радио “Понтиака” и нажал "поиск". Может быть, ему удастся найти местный прогноз погоды. Но все, что он мог слышать, были неясные голоса. Один из них звучал точь-в-точь как ворчание его бывшей жены. Снова и снова “ты ублюдок, ты предсказуемый ублюдок”. Он снова нажал “поиск” и набрал “— сегодня ворс становится окончательным ...”

“Развод” —дерьмо! Это было все, что он хотел услышать. Если бы он не поехал на тот семинар по продажам в Атланте в апреле прошлого года ... Если бы он не подцепил ту нелепую девчонку, виляющую задницей в баре отеля ... если бы Марни не прилетела в Атланту, чтобы сделать ему сюрприз ... если бы жизнь не была всегда такой чертовски ужасной и так чертовски абсурдно удивительной.

Марни всегда говорила ему, что достаточно одного акта неверности, чтобы разрушить ее доверие к нему, и это произошло.

Она и ее адвокаты систематически разрушали его жизнь. Она забрала дом, машины, картины, серебро, сбережения. Она не взяла Раффа, его ретривера, но на следующий день после того, как развод стал окончательным, Рафф сорвался с поводка кинолога и был смертельно ранен под колесами фургона.

Мартин теперь ограничивался старомодными переездами из города в город, будучи представителем Страховой компании Конфедерации в Алабаме и Луизиане, продавая пакеты льготных страховых полисов одному жирному, потному деревенщине за другим. Он мог охарактеризовать большинство своих клиентов всего в нескольких словах: лысый, фанатичный, с ужасающим вкусом к галстукам. Но он не жаловался. Путешествие было его собственным выбором. У него был опыт и рекомендации, чтобы найти себе работу получше, но (по крайней мере, на какое-то время) ему хотелось, чтобы дни проходили незаметно, и ему захотелось исследовать Юг. Дни душной жары и сассафраса; дни дождя, проток и балочных мостов; дни маленьких городков, тающих под пыльно-бежевым небом; и заместителей шерифа с зеркально слепыми глазами.

Дождь хлестал все сильнее и сильнее. Мартин включил "дворники" на лобовом стекле, но даже когда они метались из стороны в сторону на максимальной скорости, они едва справлялись. Вечер внезапно стал таким темным, что Мартину показалось, будто над шоссе пролетело крыло гигантской вороны. Как раз в этот момент вниз слетел чудовищный ворон, черный , как бочка дегтя. . . .

Он продолжал вести машину, надеясь, что шторм утихнет. Но почти через час дождь стал таким же яростным, и молнии потрескивали повсюду вокруг него, как плантация высоких наэлектризованных деревьев. Ему приходилось ехать все медленнее и медленнее, до 20 миль в час, просто потому, что он не мог видеть, куда едет. Канавы по бокам шоссе были заполнены водой цвета сточных вод, и вода внезапно начала заливать асфальт. Кондиционер "Понтиака" работал с перебоями, и ему приходилось постоянно протирать внутреннюю сторону лобового стекла своим скомканным носовым платком. Он был в ужасе от того, что из-под дождя на пушечной скорости выскочит грузовик и столкнется с ним лоб в лоб. Или — что почти так же ужасно — что другой грузовик врежется в него сзади. Он видел, как это произошло всего два дня назад, на шоссе 331, всего в нескольких милях к северу от Opp. Целую семью сбросило в их "Шевроле блейзере" прямо с моста и вниз по крутой насыпи, где они лежали в отдельных углублениях в пышных зеленых сорняках, истекающие кровью, сломленные, взывающие о помощи.

Он проснулся в своем номере мотеля той же ночью и все еще слышал их крики.

Снова сверкнула молния, за которой почти сразу последовал катастрофический раскат грома, поистине раскалывающий небеса. Если бы это было возможно, дождь хлестал бы сильнее, а паводковые воды с ревом били по днищу "Понтиака". Мартин промокнул лобовое стекло носовым платком, напряг зрение и помолился о каком-нибудь повороте, где он мог бы переждать, пока пройдет гроза.

Затем сквозь дождь, брызги и запотевшее стекло лобового стекла он увидел бледно подсвеченное пятно. Свет. Нет—а. какой-то знак. Зеленая неоновая вывеска, которая (когда он сбавил скорость и приблизился к ней) гласила: “Суит Гам Мотор Корт”. И под ним, тускло мерцая, слово “фантазии”.

О Господь, я благодарю Тебя за все Твои многочисленные милости, и в особенности за Автомобильный суд Sweet Gum в округе Генри, штат Алабама, с его причудами.

Мартин свернул с шоссе и покатил по наклонной подъездной дорожке, которая в такую погоду напоминала водопад. Затем впереди он увидел Г-образное расположение домиков с деревянными верандами и крышей из гофрированного железа, а с одной стороны - дом странных пропорций, обшитый вагонкой, который сначала показался серым, но в ярком свете фар оказался бледно-зеленым. В доме горел свет, и он мог видеть седовласого мужчину в красной клетчатой рубашке и подтяжках, и (О Господи, я действительно благодарю Тебя) в воздухе витал запах гамбургеров.

Он припарковался как можно ближе к дому, затем рывком открыл дверцу "Понтиака" и, натянув пальто через голову, поспешил на ярко освещенную переднюю веранду. Несмотря на то, что шоссе было затоплено и его "дворники" изо всех сил старались сохранить ветровое стекло чистым, он не до конца осознавал, насколько проливным был этот ливень. За те несколько секунд, которые потребовались ему, чтобы дойти от машины до дома, он промок насквозь, а новые светло-коричневые оксфорды, которые он купил в Дотане, превратились в почерневший картон.

Он открыл сетчатую дверь, но главная дверь была заперта, и он дернул запястьем, пытаясь открыть ее. Он подергал дверную ручку, затем постучал обручальным кольцом по стеклу. Да, он все еще носил обручальное кольцо. Это дало ему готовый предлог, когда шлюшки с розовой помадой на губах проскользнули на барные стулья рядом с ним и спросили с дешевым хрипловатым акцентом, не нужно ли ему немного дружбы, сладенький.

Ему не нужна была дружба. Ему нужны были жаркие дни, неподвластные времени, и крошечные сообщества, где было бы интересно наблюдать за мухами, залезающими в окно, и электрические бури, подобные этой; катарсис от того, что ты неважен и плывешь по течению.

Седовласый мужчина в красной клетчатой рубашке подошел к двери, и почему-то он был еще уродливее и менее приветлив, чем казался под дождем. У него было лицо, которое смотрелось бы лучше с другой стороны, с поднятым подбородком, как у старика Маффару. Тускло-карие подозрительные глаза, которые напомнили Мартину оливки, слишком долго оставленные на прилавке для ланча.

- Чего ты хочешь? - крикнул он через стекло.

“ Как ты думаешь, чего я хочу? - крикнул Мартин в ответ. “ Посмотри на меня! Я весь промок! Мне нужна комната!”

Седовласый мужчина уставился на него, не отвечая, как будто Мартин говорил на иностранном языке. Затем позади него появилась крупная женщина с волосами, окрашенными хной, в зеленом платье, и Мартин услышал, как она спросила: “Что, черт возьми, здесь происходит, Вернон?”

- Парню нужна комната.

-Найдется комната?

- Именно это он и сказал.

“ Ну, ради Бога, Вернон, если этому парню нужна комната, тогда, ради Бога, открой эту дверь и дай ему комнату. Тебе ведь ни черта не становится лучше, не так ли? Тебе действительно не становится.

Она отперла дверь и широко распахнула ее, чтобы Мартин мог войти. Проходя мимо нее, он почувствовал запах жареных гамбургеров, кислых подмышек и аромата Avon.

“ Адская буря, ” сказала она, закрывая и запирая за ним дверь. “Проходи в офис, я тебя приведу в порядок”.

Мартин последовал за ней по обитому красным линолеумом коридору, по бокам которого висели запачканные влагой плакаты Martz Airlines “Безопасное живописное обслуживание Swift” и "каникулы на Бермудах". В кабинете был неопрятный письменный стол, жужжащий электрический вентилятор и вешалка с висящими на ней рядами ключей. Пропажи ключей не было, поэтому Мартин предположил, что он был единственным гостем. Неудивительно, что прием, который потенциальным клиентам оказывал старый Вернон с перевернутым лицом.

На полу дремала потрепанная коричневая собака. - Только на ночь? - спросила женщина, переступая через нее.

“Совершенно верно”, - сказал ей Мартин. “Я должен был встретиться кое с кем в Эуфоле в шесть, но нет никакой надежды, что я доберусь туда сейчас”. Словно для того, чтобы убедить его, что он принял правильное решение, остановившись здесь, дождь шумно застучал в окно, и собака зашевелилась во сне. Может быть, мечтаешь о перепелке или гамбургерах.

Вернон стоял у входа в офис, почесывая экзему на локте. “ Здесь вы найдете много покоя, мистер. Вас никто не побеспокоит.

Мартин поставил свою подпись в журнале регистрации. Страницы были влажными. - Я могу где-нибудь перекусить? - спросил я.

Женщина взглянула на его подпись. Затем она сказала: “Раньше в полумиле отсюда была закусочная, где подавали хорошие ребрышки, но она закрылась. Владелец прострелил себе голову из дробовика. Дела идут так плохо и все такое.”

Она подняла на него глаза, понимая, что еще не ответила на его вопрос. - Но я могу приготовить тебе яичницу с беконом, или кукурузный хаш, или что-нибудь в этом роде.

“ Может быть, яичницу с беконом, - предложил Мартин. - А теперь... может быть, я смогу вытереться и позвонить.

Женщина отцепила один из ключей и протянула его Вернону. “ Номер два подойдет лучше всего. Он ближе к офису, и кровать новая. Она открыла входную дверь, и Вернон снова вывел его под дождь. Бетонная автостоянка была залита паводковой водой и ярко-коричневым илом. Мартин вытащил из багажника "Понтиака" свой дорожный чемодан и последовал за Верноном к первому ряду домиков. Вернон стоял, сгорбившись, перед дверью, с его седых волос капала вода, пытаясь найти правильный способ повернуть ключ. Наконец ему удалось открыть дверь и включить свет.

Номер два представлял собой унылую комнату с резным красным ковром и покрывалом горчичного цвета на кровати. Рядом с кроватью стояли две лампы с тусклыми абажурами, и еще одна стояла на дешевом лакированном письменном столе. Мартин поставил свой кейс и протянул Вернону долларовую купюру, но Вернон отмахнулся. - В этом нет необходимости, мистер, не здесь, в такую ночь, как эта. При условии, что вы заплатите перед уходом. ” Мартину пришло в голову, что — почти уникально для наших дней - женщина не сняла слепок с его кредитной карты.

“ Еды надолго не хватит, - сказал Вернон. “ Хочешь чего-нибудь выпить? Может, пива?

- Парочка литров не помешала бы.

Вернон хмуро обвел взглядом комнату. - Этого освещения недостаточно?

“ Нет, нет. Я имею в виду ”лайт", как в "лайт-пиве".

“Облегченное пиво”, - повторил Вернон, как будто Мартин сказал что-то совершенно загадочное, но он был слишком вежлив, чтобы спросить, что это значит.

“Миллер Лайт, Курс Лайт; что угодно”.

- Курс Лайт, - повторил Вернон все так же озадаченно.

Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Она слегка вздулась во время ливня, и ее пришлось подергать. С громким, тщательно продуманным протяжным вздохом Мартин откинул пальцами мокрые волосы, снял пиджак с темными плечами и ослабил мокрый галстук со скрипом, от которого у него заскрежетали зубы почти так же сильно, как ногти по грифельной доске.

Он толкнул дверь в ванную и обнаружил унылые стены, выкрашенные в зеленый цвет, и занавеску для душа, украшенную выцветшими тропическими рыбками. Но на полке лежали четыре сложенных больших полотенца, на трех из них было написано “Холидей Инн”, а на четвертом - “Отель Тропикана, Ки Ларго”. Он разделся и вытерся, затем надел чистую пижаму и голубой шелковый халат и причесался. Ему хотелось, чтобы Вернон поторопился с пивом: у него пересохло в горле, и он чувствовал, что, возможно, простудился.

Он огляделся в поисках телевизора. Может, там был какой-нибудь фильм по кабельному телевидению, который он мог бы посмотреть сегодня вечером. Но, к его удивлению, телевизора не было. Он не мог в это поверить. В каком мотеле есть номера без телевизора? Единственным доступным развлечением была колода сексуальных игральных карт и старое радио Zenith. Черт.

Он приоткрыл дверь каюты и выглянул наружу. Дождь все еще лил как из ведра. Бочка для дождя под соседним рядом домиков шумно переливалась через край, и где-то в сломанном желобе плескался дождь. Никаких признаков Вернона. Никаких признаков чего-либо, кроме этого убогого скопления хижин и тусклого зеленого огонька с надписью "acancancies".

Он захлопнул дверь. Он вспомнил, сколько раз проклинал "Ховард Джонсон" за однообразие и отсутствие роскоши. Но "Ховард Джонсонс" был бы раем по сравнению с "Свит Гам Мотор Корт". Все, что он делал, - это защищал его от шоссе и дождя на голове.

Он сел за стол и снял телефонную трубку. После долгой, напряженной паузы голос женщины с волосами, окрашенными хной, произнес: “Вам что-нибудь нужно, мистер?”

“ Да, знаю. Я хочу позвонить по номеру в Eufaula—Chattahoochee Moldings, Inc. Лично мистеру Дику Богдановичу”.

“ Я поджарю тебе яичницу с беконом. Что ты будешь сначала, свой звонок или яичницу с беконом?

“ Ну... мне действительно нужно позвонить. Обычно он уходит с работы в половине восьмого.

- Яйца испортятся, если еще не испортились.

- А я не могу сам набрать этот номер?

“ Боюсь, что нет, только не из кают-компании. Иначе у нас были бы гости, которые звонили бы своим давно потерянным возлюбленным в Афины, штат Джорджия, и по часу пережевывали бы жир со своими родными в Вулф-Пойнт, штат Монтана, не так ли, а прибыль в этом бизнесе слишком мала для этого ”.

“Мэм, все, что я хочу сделать, это сделать один пятнадцатисекундный телефонный звонок в Эуфолу, чтобы сообщить моей клиентке, что я не смогу прийти на нашу встречу сегодня вечером. Это немного отличается от часового звонка в Вулф-Пойнт, штат Монтана ”. Размышляя: что же, черт возьми, побудило ее сказать “Вулф-пойнт, Монтана”?

“Извините, вы не можете позвонить напрямую из кают-компании, и я чувствую запах подгоревшего яичного белка”.

В телефоне щелкнуло, а затем он не услышал ничего, кроме шипящего звука. Это могли быть помехи, а могли и поджаривание. Это не имело особого значения. Жарка и статические помехи были для него одинаково бесполезны.

В конце концов, в четверть девятого принесли яичницу с беконом. Вернон принес их из офисного здания под алюминиевой крышкой, покрытой каплями дождя. Сам Вернон был одет в армейскую куртку цвета хаки с мокрыми рукавами.

“ Дождь, дождь, проклятый дождь, ” сказал Вернон. Он поставил тарелку на стол.

“ Ни ножа, ни вилки, ” сказал Мартин. - Ни пива.

“О, у меня здесь все есть”, - сказал ему Вернон и пошарил в карманах своей парки. Он достал нож, вилку, бумажные салфетки, соль, перец, кетчуп и три охлажденные бутылки пива Big 6.

- Дениз пережарила яйца, потому что они подгорели.

Мартин поднял алюминиевую крышку. Яйца и бекон выглядели на удивление аппетитно: горки тонких хрустящих ломтиков, три больших фермерских яйца "саннисайд ап"; тосты, жареные помидоры и картофельные оладьи; и много хрустящих кусочков. - Передай ей спасибо.

- Она возьмет с тебя за них, за дополнительные яйца.

“ Ничего страшного. Скажи ей спасибо.

После того, как Вернон ушел, снова плотно закрыв за собой дверь, Мартин приподнялся в постели, держа ужин на коленях, и включил радио. Потребовалось несколько мгновений, чтобы он нагрелся: затем циферблат начал светиться, и он почувствовал тот необыкновенный ностальгический запах горячей пыли, который всегда исходил от "Зенита" его бабушки, когда он нагревался.

Он покрутил коричневую бакелитовую ручку настройки, но большая часть циферблата не производила ничего, кроме странных инопланетных свистов и улюлюканья, или яростного шипящего шума, или голосов, которые были настолько отрывистыми и размытыми, что было невозможно разобрать, что они говорили. Однако, когда он ковырял вилкой во втором яйце, до него внезапно донесся голос, который был сравнительно четким.

“... В восемь тридцать по восточному поясному времени ... а это песня "The South Soda Hour" ... обращаюсь к вам из студии на Дофин-стрит в Мобиле, Алабама ... продолжение нашей инсценировки ... "Сердца Хелен Дэй" ... с Рэнди Прессбургером ... Джоном Маклареном ... Сьюзан Медичи ... и в главной роли Хелен Дэй ... Андреа Лоуренс.

Мартин покрутил диск дальше, но все, что он смог обнаружить, - это еще больше шипения, хлопков и очень слабое джазовое исполнение старой негритянской баллады Будет ли круг неразрывным.

“... в том же старом окне, холодным и пасмурным днем ... Я видел, как катились колеса катафалка ... Они увозили шефа Джолли... Он решил, что может обойтись без панихиды, поэтому вернулся к Сердцу Хелен Дэй. Это оказалось болтливым романтическим радиосюжетом о назойливой девушке, которая работала на несговорчивого частного детектива и продолжала терять свое сердце из-за его клиентов, хотя на самом деле этот несговорчивый частный детектив любил ее больше, чем кого-либо другого.

Мартин покончил с ужином, выпил две бутылки пива и с удовольствием послушал сериал. Это звучало невероятно, как в 1930-х, когда все актеры говорили оживленными, отрывистыми голосами, как в "Семье одного человека" или в "Часе Чейза и Санборна".

“ Но говорю вам, он невиновен. Я просто знаю, что он невиновен.

“ Откуда ты можешь знать? У тебя нет никаких доказательств.

- Я заглянула ему в глаза, вот и все.

- Ты смотрела ему в глаза, но я обыскал его гостиничный номер.

“ О, Микки. Я посмотрела ему в лицо и увидела только невинность.

“ Ты смотрела ему в лицо? Это необычно. Никогда не думал, что ты смотришь выше мужского кошелька.

Эпизод этой недели касался известного лидера группы, которого обвинили в том, что он выбросил красивую, но вероломную певицу из окна седьмого этажа отеля в центре города. Алиби лидера группы заключалось в том, что в то время он проводил сессию звукозаписи. Но Хелен Дэй подозревала, что он использовал дублера.

Мартин встал с кровати, подошел к двери и открыл ее. В комнате становилось душно, пахло едой. Он поставил тарелку на дощатый настил, где она быстро наполнилась дождевыми каплями и кругами жира.

“Это не мог быть Филип, Филип всегда трижды стучит палочкой по трибуне, прежде чем начать дирижировать ... А на этой записи дирижер вообще не стучит по трибуне”.

Мартин остался у двери, прислонившись к косяку, наблюдая за переполнением дождевой бочки, за илистой грязью, образующей дельту Миссисипи на автостоянке, и за далеким танцем молний. Позади него тарахтело радио, время от времени прерываемое мелодраматическими всплесками музыки и рекламой.

“”Сердце Хелен Дэй" представляет вам Song O‘ The South Soda ... более фруктовую, освежающую газировку, которая заставляет петь весь Юг ..."

Затем все вернулось к Хелен Дэй. На коктейльной вечеринке она рассказывала о своем успехе в раскрытии дела Филиппа, лидера оркестра, стучавшего по трибуне. Мартин допил свое третье и последнее пиво прямо из бутылки и задался вопросом, почему радиостанция вообще решила транслировать такой высокопарный, устаревший радиосюжет, когда по телевизору транслировались"Спаси жизнь"и"Симпсоны", а по радио - "от стены до стены FM". Везде, кроме, конечно, этого места: Мотор-корта Sweet Gum в округе Генри, штат Алабама, под дождем.

“ Он был таким красивым. И все же я знала, что в глубине души он порочен.

Внезапно на заднем плане раздался звук хлопнувшей двери. Затем грохот чего-то падающего. Приглушенный голос сказал: “Убирайся отсюда, ты не можешь сюда войти, мы записываем!” Затем еще один крик и грохот густых помех, как будто кто-то выбил микрофон.

Сначала Мартин подумал, что это, должно быть, часть заговора. Но крики и борьба были настолько неразборчивы, что он быстро понял, что в радиостудию, должно быть, проник незваный гость, настоящий незваный гость, и что актеры и техники пытались усмирить его. Послышался еще один беспорядочный звук, а затем необычайно протяжный крик, поднимающийся все выше и выше, становясь все более истеричным.

Затем последовала самая ужасная вещь, которую Мартин когда-либо слышал в своей жизни. Он отвернулся от открытой двери и уставился на радио широко раскрытыми глазами, а его затылок покалывало от ужаса.

“О Боже! О Боже! Джон! Джон! О Боже, помоги мне! Он вскрыл меня! О Боже! У меня живот вываливается!”

Звук, как будто кто-то уронил мокрое банное полотенце. Затем снова крики и глухие удары. Гнусавый, панический голос, кричащий: “Скорая помощь! Ради Бога, Джефф! Вызови скорую!” Затем резкий сигнал — и программа прервалась.

Мартин сидел на кровати рядом с радиоприемником, ожидая возвращения программы в эфир или какого-нибудь объявления радиостанции. Но не было ничего, кроме белого шума, который продолжался, продолжался и продолжался, как поездка на автобусе по бесконечному и незнакомому шоссе сквозь густой туман.

Он попытался настроить радио, но все, что он услышал, было все то же потрескивание, что и раньше, или далекое пение негров в тумане. “Я видел, как... катились колеса катафалка... они увозили мою ... мать...” Они всегда пели одну и ту же панихиду?

Где-то после одиннадцати часов он выключил радио, почистил зубы и забрался в постель. Но всю ночь он пролежал, слушая шум дождя и думая о Сердце Хелен Дэй. Он предположил, что если бы на актрису действительно напали в радиостудии, он услышал бы об этом в завтрашних новостях. Возможно, все это было частью сериала. Но — до этого момента — это звучало так нормально и корректно, даже если и было нелепо устаревшим. Может быть, это был один из тех трюков в стиле "Войны миров", чтобы напугать слушателей.

Или, может быть, это произошло на самом деле, и Хелен Дэй действительно вырезали сердце.

В семь часов его разбудил Вернон, постучавший в дверь. На улице стало светлее, но дождь все еще лил, хотя и не так сильно. Вернон принес блинчики, сироп и горячий кофе. Он поставил все это на стол и принюхался.

- Спасибо, - сказал Мартин, сонно вытирая лицо руками.

- Не стоит упоминать об этом.

- Привет ... Прежде чем ты уйдешь... Ты смотрел новости этим утром?

- Какие новости?

“Телевизионные новости... Ну, знаешь, типа того, что происходит в мире?”

Вернон подозрительно покачал головой.

“Ну ... вы слышали об убийстве какой-нибудь радиоактрисы?” Вернон сказал: “Нет ... я ничего подобного не слышал. Но то, что я слышал, полностью размыто шоссе отсюда до Эуфолы, и 54-е шоссе между Лоуренсвиллем и Эдвином тоже размыто. Так что вам придется вернуться в Грейбол и ехать по 51-му через Клио. Это если ты все еще склонен ехать в Эуфолу, то я не могу поселиться там сам ”.

“ Нет, ” сказал Мартин, потягивая кофе. - Я тоже не думаю, что смогу.

Покончив с завтраком, Мартин собрал свою дорожную сумку и оглядел комнату, чтобы убедиться, что он ничего не забыл. Он стоял у открытой двери, слушая, как дождь барабанит по водосточным трубам, и смотрел на радио. Неужели ему это приснилось? Возможно, он никогда не узнает.

Он поставил свою сумку, подошел к радиоприемнику и включил его. После того, как он прогрелся, он услышал поток помех; но затем — так внезапно, что это заставило его подпрыгнуть — голос диктора произнес, о Хелен Дэй: ” Принесла вам песня о Южной содовой..."

Он внимательно слушал, стоя посреди комнаты с открытой дверью. Это был тот же эпизод, что и вчера вечером, история лидера группы, который не постучал по трибуне. Затем те же слова: Он был таким красивым. И все же я знала, что в глубине души он был злым ”. Затем снова открылась дверь. Крики. Стукнул микрофон. Потасовка, крики. И этот ужасный, ужасный крик агонии, “О Боже! О Боже! Джон! Джон! О Боже, помоги мне! Он вскрыл меня! О Боже! У меня выворачивается живот!”

Затем ничего. Только потрескивание, шорохи и случайные всплески помех.

Мартин сухо сглотнул. Это было повторение? Это были новости? Если это были новости, почему не было комментариев? Он стоял, зажав рот рукой, не зная, что делать.

Поздно вечером того же дня он приехал в Мобил. Небо было фиолетовым, и в воздухе все еще чувствовалось сильное наэлектризованность. В тот день он проехал по шоссе № 10 всю северную Флориду, и когда в последний раз пересекал Хорек-Бэй, направляясь к сверкающим, искаженным водой огням доков, он чувствовал себя окоченевшим и скованным и не был готов ни к чему, кроме крепкой выпивки и ночи безмятежного сна. Но прежде всего он был полон решимости найти радиостудию на Дофин-стрит.

Это заняло у него больше часа. Студии на Дофин-стрит не было в телефонной книге. Двое полицейских, которых он остановил, тоже ничего об этом не слышали, хотя они напряженно, подозрительно растягивая слова, попросили взглянуть на его водительские права и техпаспорт. В конце концов, однако, он остановился у бара под названием "Кошачья пижама", шумного, многолюдного заведения недалеко от пересечения с Флорида-стрит, и спросил бармена, чья лысая голова странно отливала голубым в свете с полок, как будто он был инопланетянином.

“Студии на Дофин-стрит закрылись перед войной. Тысяча девятьсот сорок первый, может быть, тысяча девятьсот сорок второй. Но спросите Гарри. Он работал там, когда был моложе, студийным техником или что-то в этом роде. Вот он; вторая кабина рядом ”.

Гарри оказался аккуратным человеком на пенсии с коротко остриженными седыми волосами, землистым лицом и манерой говорить шепотом. Мартин сел напротив него. - Насколько я понимаю, вы работали в студии на Дофин-стрит?

Гарри странно посмотрел на него. - Что это за вопрос?

- Меня интересует кое-что, что могло там произойти.

“Ну ... Последняя трансляция, которая выходила из студии на Дофин-стрит, была 7 марта 1941 года; именно тогда обанкротился WMOB. Это было целую жизнь назад.

“ Хочешь выпить? - Спросил Мартин.

“ Конечно. Дикая индейка со льдом.

- Ты помнишь мыло под названием “Сердце Хелен Дэй”? Наступило долгое молчание. Затем Гарри сказал: “Конечно, знаю. Все помнят Сердце Хелен Дэй. Эта программа была одной из причин, по которой WMOB пришлось закрыть.

- Расскажи мне.

Гарри пожал плечами. “Рассказывать особо нечего. Девушка, сыгравшая Хелен Дэй, была действительно хорошенькой. Я никогда не видел такой хорошенькой девушки, ни до, ни после. Андреа Лоуренс. Яркая блондинка. Я был влюблен в нее; впрочем, как и все остальные. Она получала всевозможные странные письма и телефонные звонки. В те дни ты все еще мог быть радиозвездой, и, конечно, у тебя были все чудачества, которые сопутствуют звезде. Однажды Андреа начала получать угрозы расправой. Очень отвратительные телефонные звонки, в которых говорилось что-то вроде: "Я собираюсь выпотрошить тебя, шлюха’. Что-то в этом роде ”.

“ Значит, это действительно произошло? - Ее действительно убили в студии? - спросил Мартин.

“Самое ужасное, что я когда-либо видел в своей жизни. Я был всего лишь ребенком ... ну, девятнадцати лет. Потом мне это снилось в кошмарах. В студию ворвался парень. Я даже не видел ножа, хотя копы сказали, что он был огромный, настоящий нож для разделки свиней. Он воткнул его ей в низ живота и взмахнул им вверх — так быстро, что я подумала, что он бьет ее. Затем все ее внутренности вывалились наружу, по всему полу студии. Вот так. В течение многих лет мне снились кошмары об этом”.

Мартин облизал губы. Казалось, у него совсем не было слюны. “ Они его поймали? Парень, который ее убил?

Гарри покачал головой. “Было слишком много неразберихи. Все были слишком потрясены. Прежде чем мы поняли, что произошло, он исчез. Копы прочесали город мелкозубой расческой, но так и не нашли его. "Сердце Хелен Дэй", конечно, было отменено; и после этого WMOB постепенно развалился и прекратил свое существование. Не то чтобы телевидение уже не убивало это постепенно ”.

“ Была ли запись этой передачи? - Спросил Мартин.

Гарри сказал: “Конечно. Мы все записали”.

- Как вы думаете, кто-нибудь мог передать это снова?

-Что? -спросиля

“Я слышал это. Я слышал эпизод, где ее убивают. Я слышал все это ... Даже когда она сказала: ”О Боже, он вспорол мне живот".

- Это невозможно.

- Я слышал это. Не один раз, а дважды.

Гарри уставился на Мартина как на сумасшедшего. “ Это совершенно невозможно. Во-первых, была только одна запись, и это была моя мастер-кассета; и моя мастер-кассета была уничтожена во время пожара вместе со всеми другими кассетами WMOB в январе 1942 года. Страховой поджог, если хотите знать мое мнение. Но я сам видел сгоревшую катушку.

С другой стороны, я вскочил, как только парень вошел в студию, и случайно выключил магнитофон. Само убийство так и не было записано. Если ты слышал это, мой друг, то ты слышал призраков.

“ Призраки? Я так не думаю. Я слышал это ясно, как колокольный звон.

“Ну ... Ты не единственный, кто слышал кое-что из прошлого. На днях я читал, что какой-то парень в Монтане снял свою мертвую мать, спорящую с мертвым отцом по радио в машине, когда оно гремело ”.

Мартин был готов уйти, но теперь он наклонился вперед и спросил Гарри: “Когда прогремит гром? Каким образом?”

“Я не знаю. Это звучит притянуто за уши. Но теория заключается в том, что человеческий мозг записывает то, что он слышит, как электрические импульсы, верно? Обычно он сохраняет их в памяти. Но при определенных атмосферных условиях он испускает эти импульсы ... настолько сильные, что их может уловить радиоприемник. В данном случае, радиоприемник в машине парня. Но, очевидно, они должны быть очень близко. В семидесяти-восьмидесяти футах, не намного больше. В семидесяти-восьмидесяти футах. Кто находился в семидесяти или восьмидесяти футах от этого старого радиоприемника Zenith, когда он загремел? Кто был достаточно взрослым и невменяемым, чтобы напасть на Андреа Лоуренс много лет назад в студии на Дофин-стрит? Кого бы не нашли в городе, потому что, возможно, на самом деле он не жил в городе?

Не было никаких доказательств. Вообще никаких. Но, кроме актеров и радиотехников, только убийца мог слышать последние слова Андреа Лоуренс ... Только убийца мог их запомнить. Так что в одну грозовую ночь, почти сорок лет спустя, они должны были бы потрескивать в старомодном радиоприемнике. Вообще не программа, а память.

Было уже далеко за полдень, и было невыносимо душно, когда Мартин подъехал на своем забрызганном грязью "Понтиаке" обратно к автосалону Sweet Gum. В воздухе стоял сильный запах подсыхающей грязи и куриного корма. Он припарковался и устало выбрался наружу.

Он постучал в сетчатую дверь. Ему пришлось долго ждать, прежде чем кто-нибудь ответил. Неподалеку сидела лохматая рыжевато-коричневая собака, смотрела на него и тяжело дышала. В конце концов появился Вернон и отпер дверь.

- Снова ты, - сказал он.

- Дениз здесь? - спросил я.

- Зачем она тебе нужна? - спросил я.

- По правде говоря, я хотел тебя.

“Ах да?”

“Я просто хотел задать вам пару вопросов об Андреа Лоуренс. Вы когда-нибудь слышали об Андреа Лоуренс? Она сыграла Хелен Дэй в ”Сердце Хелен Дэй"

Долгое молчание. Глаза за отражающим стеклом тусклые, как маслины. Затем ключ поворачивается в замке. “ Вам лучше войти. Идите в кабинет. Я не задержу вас больше чем на пару минут.

Усталая рыжеволосая женщина вытащила заколки из волос и распустила их. Остатки ее ужина на столе привлекли внимание двух назойливых мух. Она взяла стакан с виски, отхлебнула и закашлялась.

Она не могла поверить, что здесь нет телевизора. Если бы не такая ненастная ночь, она бы поехала дальше, в какое-нибудь приличное место. Но половина дорог была затоплена, и она испугалась молнии.

Она включила радио. Нечеткий джаз, танцевальная музыка, какая-то черная похоронная песня. Затем два голоса в чем-то, похожем на радиопостановку. Она откинулась на кровать, закрыла глаза и прислушалась. Если бы только ее муж мог видеть ее сейчас.

- Опять ты.

- Дениз здесь? - спросил я.

- Зачем она тебе нужна? - спросил я.

- Сказать по правде, я хотел тебя.

Женщина отхлебнула еще виски. Снаружи сердито ударил гром, и дождь стал хлестать сильнее.

- Вчера вечером я услышал по радио кое-что довольно любопытное.

“Ах да?”

“Я услышал — эй, что ты делаешь? Какого черта, по-твоему, ты делаешь? Отойди от-аааа! Господи Иисусе! Ааааггггх! Иисус Христос! Ты меня порезал! О, Иисус Христос, ты меня вскрыл!”

Приглушенный стук. Звук, похожий на падение стула. Неописуемый плеск. Затем ужасный вздох. “ Помогите мне, ради Христа. Помогите мне!

“ Помочь тебе в чем? Помочь тебе засадить меня и Дениз за убийство? Или в сумасшедший дом, или еще куда-нибудь?

“Помоги мне, Иисус, это так больно!”

“И разве Дениз не было больно слушать эту Хелен Дэй каждую неделю, и как Хелен Дэй завоевывала мужчин, просто подмигнув, а единственный жених Дениз бросил ее без оглядки ради такой девушки?" И имя то же — Андреа! Тебе не кажется, что это больно?”

- Помоги мне, Вернон.

“ Тебе ничем не помочь. Вы все одинаковые. Бросаешь Дениз ради своих хахалей.

Раздался крик, похожий на крик совы, которую койот заживо растерзал. Затем ничего, кроме белого шума, снова, снова и снова.

Женщина уже спала. Белый шум продолжался всю ночь, как бесконечное путешествие автобуса по незнакомому шоссе сквозь густой туман.

[*] Уход от страха, TOR Books, $ 19.95, ISBN 0-312-93156-5.

Только самое Лучшее

Брайан Макнотон

Благодаря ясным, острым, как игла, рассказам в антологии к столетию 1990 года "Наследие Лавкрафта", а также сувенирной книге World Fantasy Convention того же года (“Червь Вендрен”) Брайан Макнотон начал реализовывать свой потенциал как особый мастер запоминающихся нитей — именно так, как люди ожидали от него несколько лет назад, когда он регулярно продавался крупным мужским журналам. Будьте готовы к появлению еще большего количества художественной литературы Брайана в предстоящих выпусках всегда желанной Книги чудес.

С остановками в Мэне и Нептуне, штат Нью-Джерси, Макнотон является поклонником поэта Суинберна, “дикого и ревущего мальчика, который внезапно погас, как лампочка, в возрасте около тридцати лет”. Он считает, что в Британском музее “под замком” хранятся “откровенные фотографии” романа Алджернона с наездницей без седла".

Как бы то ни было, лампочка МакНотона ярко светит, излучая что-то от изящной изобретательности Рэя Рассела и удачного выбора слов. И все же остроумие принадлежит только ему.

“Ты уродливый, ты жуткий, ты самый грязный мужчина, которого я когда-либо знала!” Джессика Секстон плакала.

“ Да. Голова Ахава Уэйкфилда была смиренно склонена, чтобы скрыть ярость в глазах. “Но я богат”.

- И это самая грязная вещь, которую ты когда-либо говорил!

Она отшвырнула его подарки. Изумрудное ожерелье впилось ему в щеку. Пальто из тигровой шкуры, которое она швырнула, на мгновение окутало его призраком сумки своей первоначальной владелицы.

— Нет, пожалуйста, оставьте их себе, - сказал он. - они...

“Невозможно объяснить моему мужу”.

Он узнал, что ее смех может быть восхитительно презрительным. Он владел только ее телом, и она могла предложить гораздо больше — но это было безнадежно.

“Невозможно объяснить... Как и многое другое”. Признав тщетность своей любви, он позволил своим губам растянуться в самой приятной усмешке. “Как ты предлагаешь объяснить, почему ты ушла от него? И чем ты занимался все это время?

Брюс простит меня. И даже если он этого не сделает, я могу пойти в любую больницу для душевнобольных преступников и найти сотню людей лучше, чем ты когда-либо будешь. Ты не знаешь... ничего. Ты действительно думал, что сможешь произвести на меня впечатление этим?” Ее носок, идеальный до бледности лунулы, с презрением ткнул в пальто.

“Ты заслуживаешь только самого лучшего”.

“ Знаешь ли ты, как мало в мире осталось этих великолепных созданий? Убить одного из них из—за паршивого пальто - это вызывает у меня отвращение даже больше, чем у тебя.

Ахав вздохнул, признавая свой просчет. Он часто думал, что величайшим бременем его долгой жизни было стремление идти в ногу с современными веяниями моды.

“ Но есть только одна Джессика. Боль от этой правды заставила его упасть на колени.

“Очень плохо”. Она говорила с критической отстраненностью. “Иногда я думаю, что ты узнал, как ведут себя люди, посмотрев немое кино. Что я вообще могла разглядеть в тебе, почему я должна была уйти от мужа, которого так сильно люблю ... ” Она сделала паузу, словно осознав, что на эти вопросы нет разумных ответов. — Эта ерунда, - ее жест включал древние тома на полках с покачивающимися спинками, сушеные травы и грибы, свисающие с потолочных балок, череп уникальной формы на его столе, — на самом деле не работает, не так ли?

Он намеренно выпрямился во весь свой командирский рост и посмотрел на нее сверху вниз без особой теплоты, как на труп с виселицы. - Ты увидишь.

Испуг был еще одной эмоцией, которую Джессика не показывала ему, и она очаровательно его выразила. Убегая, Ахав поклялся увидеть больше.

Он уже предавался этой глупости раньше, и с тем же результатом. Чтобы завоевать любовь, отданную добровольно, он освободил Честити Хопкинс из Портсмута, штат Нью-Йорк, от подобных чар в 1652 году. Она обозвала его писсабедом, разъедающим свинью, и поспешила подать жалобу на колдовство. У Джессики Секстон не было такого обращения. В некоторых мелочах мир изменился к лучшему.

“Когда я научусь?”

Тестер, злобное существо, гнездившееся в черепе, прохрипело: “Никогда больше”.

Не обращая внимания на своего фамильяра, Ахав взял со стола нож и отрезал полоску тигровой шкуры достаточной длины, чтобы перевязать свою мертвенно-бледную талию. Он без колебаний испортил баснословно дорогое пальто. Обманывать дураков было его хобби, и он заплатил скорняку иллюзорными деньгами. То, что он не подарил Джессике иллюзорное пальто, доказывало глубину его искренности. Вполне уместно, что отвергнутый знак любви стал его орудием мести.

“ Хозяин! Взволнованные когти Тестера застучали по черепу. — Хозяин, привейте ей оспу, вызовите флюс, поразите ее каким-нибудь желудочным недугом, недоступным искусству самых опытных хирургов...

“Смерть от расчленения и проглатывания, - сказал Ахав, собирая дополнительные материалы, - находится за пределами их компетенции”.

- Помнишь, что произошло в Авиньоне в 1329 году?

“Avignon? Моя память ... ”

“ В тот раз ты превратился в волка, чтобы убить папу Иоанна XXII. И егерь, который продал вам пояс из волчьей кожи, забыл сообщить вам, что животное умерло после того, как отгрызло попавшую в ловушку ногу. После чего вы узнали...

“ Да, да, да! Ахав огрызнулся, вспомнив.

“—после чего ты узнал, что трехногий волк не сравнится со сворой гончих. Тебе пришлось провести эпоху Возрождения в постели. Это было правдой, что Ахав принимал облик конкретного зверя, шкуру которого он использовал. Он тайно осмотрел полоску меха, но это ничего ему не сказало. Ему пришлось бы переводиться в Малайзию, чтобы отследить происхождение шкуры, а это могло занять несколько часов. Он отмахнулся от придирок Тестера.

- Моя дорогая мерзость, трехногий тигр — даже слепой и беззубый в придачу — будет всем, что нужно нашей любящей молодой паре.

-А их собака? - спросил я.

Он поморщился. Изменение облика было игрой молодых людей, и Ахав больше не был тем жизнерадостным двухсотлетним стариком, который развлекался в образе крокодила среди болотных ухаживаний Нитокрис. Он боялся собак еще со времен авиньонского фиаско, но забыл любимца Секстонов, доберман-пинчера, который в прошлой жизни командовал — с заметно большей отвагой, чем умом, — танковой дивизией СС. Не подозревая об этом, Джессика окрестила его Маффином.

Перелезая через забор на заднем дворе дома обреченной пары, Ахав был благодарен Тестеру за напоминание. Предупрежденный заранее, он стал не просто невидимым, но и неслышимым и невнятным. Тем не менее собака очнулась от дремоты во внутреннем дворике и принялась расхаживать по заднему двору, беззвучно рыча на смутно припоминаемый мотив проклятия из "Кольца" Вагнера. Ахав никогда бы не признался Тестеру, что избавил его от смущения, но он решил, что скоро этот маленький ужас станет особенно непоседливым ребенком.

Он разделся до мехового пояса, незаметно вскрыл вену и кровью начертил соответствующие символы на каменных плитах внутреннего дворика. Собака бросилась бежать и зарычала на случайные тени, когда Ахав присел на четвереньки и произнес необходимые слова.

В нем мгновенно проснулась энергия здорового молодого зверька. Прежде тихая ночь наполнилась шорохом летучих мышей и крикливыми мотыльками. Нейтральный запах двора был заглушен собачьей вонью, такой яркой и пугающей, что причиняла боль. Конечно, ему было больно при воспоминании об Авиньоне, усиленном ненавистью даже самой большой кошки к своему старому врагу.

Когда остальные чары были отменены и Ахав предстал во всей своей устрашающей симметрии, глупый пес бросился в атаку. Из-за более острых глаз Ахава, без сомнения, тщедушное существо казалось надвигающимся на него черно-коричневым локомотивом, но он стоял на своем и отвел лапу, чтобы разнести кости Маффина в щебень.

“ Что, черт возьми, это было? Брюс Секстон ахнул.

“ Разве это имеет значение? Джессика снова попыталась притянуть его к себе.

“ Я думаю— ” Второй жалобный крик заставил его замереть в тот момент, когда его вытащили. Он вскочил с кровати и побежал включать свет во внутреннем дворике.

“ Боже мой! Посмотри... нет, не смотри, Джесс. Маффин за что - то ухватился, за ...

- Что “А”?

Не веря своим глазам, он заставил их снова выйти во внутренний дворик. “Должно быть, это был чей-то питомец”, - сказал он. “Но какой орех мог окрасить кролика в оранжевые и черные полосы?”

Где-то

Дениз Дюмарс

Редактор и издатель собственного обзорного журнала (Dumars Reviews), Дениз Дюмарс является автором опубликованного сборника стихов “Молния с листа” (Terata, 1987), частым автором уважаемых "небольших" изданий, таких как Grue, Eldritch Tales и Space & Time, библиотечным работником в городе Эль-Сегундо и “Водолей на острие Рыб”. Думарс имеет степени А.А., бакалавра и магистра английского языка, в “свободное время” ведет мастер-класс по продвинутой поэзии и проживает в Хоторне, Калифорния, со своим мужем-писателем Тоддом Меклемом.

И, как это всегда бывает с очень хорошими работами, вся ее работа говорит — красноречиво — сама за себя.

Ощупь и мерцание солнца в сравнении с ночью

на самом деле все едино.

Где-то всегда полночь

где-то всегда наступает рассвет

где-то всегда кто-то есть

взывая к богам,

бросая кость,

удар по спине.

Собаки выбегают из конуры

индикаторы отказываются переставать мигать.

Вот и все о Таро,

вот и все о будущем,

вот тебе и причина снести с лица земли

ненависть из каждой груди.

Над полем ромашек

падает самолет.

Головы шлепаются в листву

в росистый полдень,

и подсолнухи поворачивают свои головки

к мимолетному проблеску серебра

освещает небо перед тем, как птица опустится.

Местные женщины сжигают поле несколько дней спустя,

и дети , которые ели

о подсолнухах, о которых никто не подозревал

к их матерям, начинайте

отрастить дополнительные конечности.

Сижу в тени

в черных очках я падаю

моя иссохшая рука засовывается в шляпу.

Я вытаскиваю две карты, шесть игральных костей,

и пучок сушеной подорожника.

Я бросаю соломинку, и ее уносит ветер

и оно растет , как утренний свет

и по всему городу огромные колосья пшеницы

прорываться через сады и гаражи,

пробивает почву и оглушает, как шаровая молния.

Все, кто меня знает

носит черные очки

и делает вид, что не видит.

Лицо майлстоуна

Гэри Брэнднер

Еще один специалист по хоррорам со среднего Запада - Киснер, Горман, Тилтон, Рекс Миллер, Касл и редактор — Гэри Брэнднер — один из 26 сценаристов, у которых Стэнли Уайтер брал интервью для Dark Dreamers, подзаголовок к которым такой: “Беседы с мастерами хоррора”. Это о многом говорит; то же самое говорит и то, как первый роман ужасов Гэри, "Вой", стал лучшим фильмом ужасов 1981 года по версии Академии научной фантастики, фэнтези и фильмов ужасов.

Но вместо того, чтобы сосредоточиться на фильме и его продолжениях, а затем отвергнуть мужа Мартины, как это делают кинематографисты с большинством авторов романов ужасов, подумайте: оборотни были основным источником ужасов на протяжении веков. У кого, как не у этого приятного парня, хватило воображения использовать их настолько эффективно, что он, подобно королю, построил кустарную индустрию из клыков и волос?

А как насчет 30 других книг, в том числе "Ходоки" — Лучшая оригинальная книга в мягкой обложке 1980 года по версии журнала West Coast Review? А его первая профессиональная продажа в 1970 году EQMM? Бранднер сказал Уайтеру, что он, во-первых, “автор книг”, и он явно имел это в виду. Прочтите “Флоутер”, в качестве доказательства, или повесть "Проклятый город".

Или семидесятый или около того рассказ Гэри Брэнднера, следующий. Тогда читай Floater!

Джорджи, гримерша, размазала сажу под горящими голубыми глазами Стюарта Миллстоуна. Он провел большим пальцем по призрачно-серому цвету под скулами, чтобы придать упругим румяным щекам Майлстоуна впалый вид. Он тщательно провел карандашом линии от расширенных ноздрей к уголкам решительного рта. Наконец Джорджи отступил назад, склонил голову набок и изучил свою работу.

- Выставить вас бездельником - настоящая задача, мистер Майлстоун.

“ Бездомный, Джорджи. У нас больше нет бездельников.

“Ах, да. Все равно это тяжелая работа. Я имею в виду, даже твоя щетина выглядит здоровой”. Майлстоун сверкнула улыбкой, которая удерживала "Новости большой шестерки" на вершине местных рейтингов среди телезрительниц. “Это будет в последний раз”,

сказал он. “Мы заканчиваем сериал сегодня. Через неделю, с понедельника, он выходит в эфир как раз к месяцу зачисток”.

“Мы все думаем, что у вас есть победитель”, - сказала Джорджи.

“Я бы хотел посмотреть на их реакцию в новостях очевидцев, когда мы поразим их социальной сознательностью. Они все еще делают T и A. Времена изменились. Люди хотят настоящего. Они хотят почувствовать песок, понюхать грязь. Это то, что мы собираемся им дать”.

В дверь гримерной коротко постучали, и вошел высокий молодой человек с продолговатым серьезным лицом.

“ Стюарт, я внесла пару изменений в твой гардероб на сегодняшний вечер. Хочешь взглянуть?

“Зачем? Просто убедитесь, что карточки-подсказки разборчивы”.

Молодой человек собрался уходить.

“О, послушай, Алан, я хотел сказать тебе, что ты отлично справлялся с моей работой на этой неделе”.

-Спасибо.

“Но не становись слишком хорошей. Думаю, у меня есть еще несколько сезонов, прежде чем ты станешь ведущей ”. Майлстоун рассмеялся, чтобы показать, что он шутит. Алан Бэрд рассмеялся, потому что знал, что Майлстоун говорит серьезно.

Последний съемочный день на Skid Row прошел без сучка и задоринки. Фургон с камерой Channel 6, логотип которого был закрашен грязно-коричневым цветом, остался незамеченным, припаркованный в зоне погрузки. В течение недели только один местный житель, одышливый бродяга по имени Уолтер, узнал Стюарта Майлстоуна. Фред Кинилли, продюсер, дал ему десять долларов, чтобы он заткнулся и ушел.

В тесном салоне фургона Кенилли и Алан Бэрд наблюдали за Стюартом Майлстоуном на мониторе. Камера и звукорежиссер сосредоточились на своем оборудовании, пока молодой ассистент режиссера ждал заказов.

В этом сегменте Milestone притворялся попрошайкой. Дела у него шли неважно. Настоящие попрошайки знали, что лучше не работать на улице, где нет денег.

“ Из него получается убедительный бродяга, ты не находишь? Заметил Алан. Кинилли посмотрел на него. - Мне кажется, я слышу нотку ревности?

“ Не я. Мы знаем, кто звезда. Мое время придет.

На экране монитора Майлстоун повернулся лицом к камере и сделал знак пальцем поперек горла.

“Вот и все”, - сказал Кинилли. “Давайте выйдем на улицу и подготовимся к заключительной речи. Декстер, карточки с подсказками у тебя?

Ассистент режиссера вытянулся по стойке "смирно". - Понял, мистер Кинилли.

- Подожди минутку, что он делает? - спросил я.

Выйдя на улицу, Майлстоун увидел приближающуюся к нему женщину. Она была идеальным образцом сумочницы — изможденное лицо, сгорбленная походка, жидкие волосы, выбивающиеся из-под побитой молью фетровой шляпы. На ней было несколько мешковатых свитеров, черная юбка, доходившая до распухших лодыжек, грязные кроссовки. Milestone показала фургону с камерой, чтобы он продолжал снимать.

Женщина подошла поближе и обдала его винным дыханием. “ Ты новичок на улице, не так ли, милый? Ее голос дрожал от слизи.

Майлстоун кивнул, снова превращаясь в бездомного персонажа, которого он играл последние несколько дней.

“ Я Джесси. Я знаю обо всех на улице, и я знала, что ты новенькая. Как тебя зовут?

“ Они зовут меня Уайти. Я был в городе почти неделю.

- Откуда ты? - спросил я.

“Много мест. Последнее - Миннеаполис”, - сказал Майлстоун, используя биографию Алана Бэрда, составленную для его персонажа.

- Держу пари, там сзади холодно.

“Да, холодно”. Майлстоун сменил позу, чтобы камера могла сделать открытый снимок женщин, одновременно выбрав свой лучший профиль. - Расскажи мне о себе, Бесси.

“ Это Джесси. ” Она отвела взгляд в сторону и снова посмотрела на меня странным девичьим жестом. Майлстоун обнаружил, что ее взгляд вызывает беспокойство. Черные и блестящие, как спелые оливки, они не подходили этому изуродованному лицу. “ Рассказывать особо нечего. Я прожил здесь большую часть своей жизни. Я делаю все, что в моих силах, чтобы жить дальше”.

- А как же твоя семья? - спросил я.

Она улыбнулась ему щербатым смехом. “ Черт возьми, у меня нет семьи. Люди здесь, на улице, - моя семья. А как насчет тебя?

“Никто”, - сказал Майлстоун, продолжая. “Совсем один”.

“ Ты не похож на плохого парня, Уайти. У тебя есть место, где можно завалиться? Он пожал плечами. “ Просто, знаешь, подворотни. В переулок. Вот так.

“ Не хочешь подняться ко мне? У меня хорошая комната. Плита, раковина и все такое. Ты мог бы остаться, пока не приведешь себя в порядок. ” Майлстоун прикусил костяшку пальца, пытаясь выглядеть задумчивым и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Это мило с твоей стороны, Джесси, но я не мог...

“Эй, не беспокойся об этом. У меня там наверху есть еда. Держу пари, ты бы не отказался от горячего. И у меня есть бутылка вина. Почти полный.

“ Звучит заманчиво. Он указал на мигающую неоновую вывеску на другой стороне улицы. - Как насчет того, чтобы встретиться с тобой в баре “Подкова”, скажем, в восемь часов?

Чумазое лицо женщины расплылось в усмешке. “ Как на свидании, а, Уайти? О'кей, О'кей. Я пойду домой и приведу себя в порядок. - Она зашаркала прочь по улице, один раз оглянувшись, чтобы помахать ему своими скрюченными пальцами.

Как только она завернула за угол, Майлстоун присел на бордюр и сдернул шапочку-чулок, скрывавшую его густые светлые волосы. Он хлопнул себя по колену и смеялся до тех пор, пока слезы не размыли темный макияж у него под глазами.

Кенилли и Алан Бэрд вышли из фургона в сопровождении молодого Декстера с карточками-подсказками.

“Для чего это было?” - спросил продюсер.

“Это было слишком здорово, чтобы отказаться”, - сказал майлстоун, поднимаясь на ноги, все еще смеясь. “Ты поймал ту старую летучую мышь, которая подбиралась ко мне? Из этого получится отличная сцена”.

Алан прочистил горло. “ Тебе не кажется, что это немного жестоко? Она просто пыталась сделать тебе что-нибудь приятное.

“Симпатичный? Чушь собачья. Она хотела мое тело. ‘У меня есть бутылка вина. Почти полный." Ты можешь в это поверить?”

- Мне это не нравится, - сказал Алан.

- Эй, мистер Чувствительность, если тебе от этого станет легче, я сегодня вечером суну старой летучей мыши пару баксов, ладно?

“ Сегодня вечером? Ты собираешься прийти на свидание?

“О, черт возьми, да. Это будет настоящая вечеринка. Представь выражение лица старухи, когда она увидит меня без костюма бродяги и поймет, что у нее назначено свидание со Стюартом Миллстоуном. Прекрасно! Фред, скажи всем, что вечеринка команды состоится вон там, в баре Horseshoe. Это будет бесценно ”.

Алан повернулся и пошел обратно к фургону. Фред Кинилли посмотрел ему вслед с обеспокоенным выражением лица.

“С ним все будет в порядке”, - сказал Майлстоун. “У него не в порядке с носом, потому что я обмолвился об этом с Джесси. Он думает, что я не смогу говорить, пока он не вложит слова мне в рот ”. Он провел расческой по волосам. “Давайте отснимем заключительную речь. Я хочу привести себя в порядок”.

Кто-то схватился за его домкрат и прохрипел: “Мистер Майлстоун?” Он обернулся и увидел Уолтера, бродягу, который узнал его в первый день.

“ Чего ты хочешь? Разве тебе не заплатили?

“О, да, сэр, без проблем. Я просто хотел сказать тебе, что тебе следует быть, ну, поосторожнее со стариной Джесси.

“ Осторожнее? О чем ты говоришь?

“ Я слышал, что ты только что говорил, и ничего не мог с собой поделать. И тебе не следовало так шутить с Джесси. Ей бы это не понравилось.

- И что с того?

- Она ведьма.

“Черт возьми, я мог это видеть”.

- Нет, я имею в виду, что она ведьма. Самая настоящая.

- Ведьма, - медленно повторил Миллестон.

“ Совершенно верно. Она не доставляет нам здесь никаких хлопот, но я слышал истории. Если ты продолжишь и поступишь с ней так, как ты сказал, что ж ... - Уолтер позволил своему голосу затихнуть.

“Ну и дела, большое спасибо за предупреждение, парень. Я, конечно, буду настороже. ”Майлстоун закатил глаза и оттолкнул Уолтера в сторону, чтобы присоединиться к остальным у фургона.

"Новости большой шестерки" заняли один конец бара Horseshoe на вечеринке Стюарта Майлстоуна. Они только что посмотрели запись встречи Майлстоуна с Джесси. Они посмотрели на босса, ожидая его реакции, прежде чем рискнуть своей собственной.

Стюарт Майлстоун, только что вымытый и причесанный, рассмеялся. Остальные, за парой исключений, рассмеялись вместе с ним.

“Разве она не великолепна?” сказал он. “Подожди, пока не увидишь ее лично”. Он снял манжету, чтобы свериться со своим Rolex. “Эй, уже больше восьми. Ты не думаешь, что меня обманули? Стюарт Майлстоун остался ждать в баре у самой уродливой твари, когда-либо надевавшей юбку. Как неловко!”

Участники вечеринки так сильно смеялись, опять же за парой исключений, что никто не заметил ее, когда она впервые встала из кабинки с высокой спинкой, где сидела. Один за другим они посмотрели туда, и в этот момент смех стих.

Ее тусклые волосы были вымыты и зачесаны вниз. На ней было платье, устаревшее лет на тридцать, но чистое. На каждой увядшей щеке было по капельке румян. Черные блестящие глаза, глаза, которые не принадлежали старому лицу, проникли в душу каждого из присутствующих, остановившись, наконец, на Стюарте Майлстоуне. Тишина была глубокой, как могила. После долгой-предельно долгой минуты она повернулась, ушла с вечеринки и вышла за дверь.

В течение дюжины ударов сердца никто не двигался. Затем Алан Бэрд внезапно встал.

- Извините меня, - сказал он и последовал за Джесси к двери.

“ Эй! Майлстоун крикнул ему вслед. - Эй, Алан, куда это ты собрался? - спросил я.

Молодой человек вышел в ночь, ничего не ответив.

“Ааа, кому вообще нужен скелет на пиру? Пейте, ребята, у босса сегодня полные карманы”.

Но веселье пропало. Шутка так и осталась мертворожденной. Через десять минут даже Стюарт Майлстоун услышал фальшивую ноту смеха своей команды. “Давай закругляться”, - сказал он. “Это место угнетает”.

Новостная компания "Большой шестерки" вышла из бара, не обращая внимания на одинокую фигуру, стоящую в тени. Когда Майлстоун вышел, она вышла на свет и преградила ему путь. Тонкие старческие губы с их жалким размазанным цветом растянулись, обнажив грязные и кривые зубы. Черные, лишенные возраста глаза сверкнули. В одной руке она держала маленькую баночку с темно-красной жидкостью.

“ Ты не хотел моего вина, ” сказала она мертвым ровным голосом. - Попробуй это! - Она выплеснула содержимое стакана в лицо Майлстоуну и растворилась в ночи.

Он отшатнулся к зданию. Было вытащено с полдюжины носовых платков, чтобы вытереть жидкость.

- В чем дело? - спросил я.

-Вина?

-Кровь?

“ Отойдите от меня, ” приказал майлстоун. Остальные отступили, и он вытер лицо своим собственным платком с монограммой. “ С тобой все в порядке, Стюарт? - Спросил Кинилли.

Майлстоун осторожно дотронулся до своего лица, сначала с одной стороны, потом с другой. “ Да, я в порядке. На минуту мне показалось, что сумасшедшая старая баба плеснула в меня кислотой. Давай, давай выбираться из этой канализации”.

В ту ночь он плохо спал, его беспокоили сны о некрасивых людях, преследующих его по бесконечной дороге. В субботу он проснулся с кислым привкусом во рту и легкой, но постоянной головной болью. Симптомы были похожи на легкое похмелье, хотя Майлстоун не пил ничего крепче содовой.

Он поплелся в ванную и начал чистить зубы. На середине гребка он остановился и наклонился поближе к стеклу. Под его неоново-голубыми глазами были коричневые разводы, которые определенно были неуместны. Остатки макияжа? Он вытер лицо влажной тряпкой. Пятна остались.

Слишком много времени провел на Скид-Роу, решил он. Он переключил свои мысли на будущее. В понедельник он вернется к работе ведущего, а неделю спустя они покажут специальный выпуск "Бездомных". Высокие рейтинги были гарантированы, и, возможно, "Эмми". Тогда он мог бы сидеть сложа руки и ждать предложений от телеканалов.

Майлстоун вернулся в постель, проспал большую часть дня и почувствовал себя лучше, когда проснулся в сумерках. Хороший ужин в приятной компании, и он снова был готов на все 100 процентов. Он пролистал свою картотеку и выбрал Челси Портер, модель в купальниках с пышной грудью, чья смуглая красота дополняла его привлекательную блондинистую внешность. Челси стремилась к карьере на телевидении и верила, что Milestone сможет ей помочь. Он не сделал ничего, чтобы отбить охоту к этой идее.

Она была готова, когда он вошел в ее квартиру. Она, как обычно, была сногсшибательна в облегающем сине-черном платье. Ее улыбка чуть померкла, когда она открыла дверь.

“ Что”то не так? - спросил он.

- Нет, милая, просто... Ты в порядке?

“ Конечно, я в порядке. О чем ты говоришь?

- Ты выглядишь немного осунувшимся, вот и все.

Он протиснулся мимо нее к зеркалу над камином. Девчонка была права. Круги у него под глазами стали темнее, а кожа выглядела опухшей. В целом его цвет лица был неважным, несмотря на посещение солярия трижды в неделю. И не потускнел ли огонек в его глазах?

Челси встала рядом с ним. Сравнение ее живой юной красоты с его новой бледностью повергло его в уныние.

- Ты слишком много работал, - предположила Челси.

“Да, именно так. У меня была тяжелая неделя на Skid Row. Что мне нужно, так это отдых. Я позвоню тебе на следующей неделе.

Он оставил Челси стоять в дверях в иссиня-черном платье и озадаченно хмуриться. Он хотел только провести остаток уик-энда в одиночестве и без помех, чтобы хорошо выглядеть к своему возвращению за стол ведущего в понедельник.

- Господи, Стюарт, что ты с собой делал? Джорджи металась из стороны в сторону, пока Майлстоун неподвижно сидел в гримерном кресле.

“У вас проблема?” Ведущий был не в настроении обсуждать это.

- Ну, один из нас видел. Взгляни.

Он поднес увеличительное ручное зеркальце к лицу Майлстоуна. В нефильтрованном свете гримерной недостатки были очевидны. Его глаза были водянистыми, с легкой корочкой на веках. От внешних уголков расходились гусиные лапки. Линия подбородка была менее четко очерчена, поскольку плоть, казалось, обвисла. Его цвет был хуже, чем когда-либо.

“Теперь ты скажешь мне, есть ли проблема”, - сказала Джорджи.

“ Неважно. Просто подготовь меня к съемке.

Джорджи потребовалось всего пять минут до начала эфира, чтобы вернуть Майлстоуну прежний привлекательный вид. В тот вечер он читал новости небрежно, его разговоры о спорте и погоде были более натянутыми, чем обычно. Даже промо к сериалу "Бездомные", который выйдет на следующей неделе, не подняли ему настроение. После шоу он ушел со съемочной площадки и из студии, никому не сказав ни слова.

Во вторник он проснулся от очередного кошмара. Долгое время он лежал в своей огромной кровати, уставившись в балочный потолок своей спальни, стараясь не думать о своем лице. Когда, наконец, он больше не мог этого выносить, он встал и пошел в ванную.

После десятисекундного разглядывания своего изображения Майлстоун издал стон. Все несовершенства вчерашнего дня были на месте, только глубже, темнее, хуже. И это было еще не все. Складки дряблой кожи нависли над его веками. Его твердые щеки были желтоватыми и обвисшими. Лоб пересекали глубокие морщины, а между бровями залегла сердитая складка. Складки, которые Джорджи на прошлой неделе нарисовала карандашом от ноздрей до рта, теперь были видны по-настоящему.

В тот вечер Джордж никак не прокомментировал появление Майлстоуна в гримерном кресле. Его нахмуренный взгляд и плотно сжатый маленький рот говорили сами за себя. Он лихорадочно работал над ведущим вплоть до выхода в эфир.

Майлстоун проигнорировал удивленные взгляды спортивных специалистов, Погоды и команды, заняв свое место за столом ведущего. Он проглотил чтение новостей так быстро, что "Спорту и погоде" пришлось дополнить окончание более бессмысленной болтовней, чем обычно.

В среду Майлстоун рано пришел в гримерку. Весь день он избегал зеркал, но чувствовал шелушащиеся участки кожи на лице. В своей расческе он увидел пряди волос, которые без труда отделились от покрытого коркой черепа. Обвисшие щеки весили, как седельные сумки. А на его верхней губе открылось что-то вроде герпеса, из которого потекла вязкая жидкость.

На этот раз Джорджи справилась с ним быстро. Он высушил феном редеющие волосы, придав им подобие пышности. Он намазал таитянскую бронзовую глазурь, похожую на блинчик, замазал рыхлую мякоть на челюсти, заклеил открытую рану и посыпал поверхность тальком. Без комментариев он выдернул полотенце из-за воротника Майлстоуна и умчался по какому-то неопределенному поручению.

Шоу было катастрофой. Голос Майлстоуна надломился. Он неправильно прочитал подсказки. Густой грим лежал на его лице, как посмертная маска. Никто на съемочной площадке не хотел встречаться с ним взглядом.

Позже, когда он направлялся к двери, чья-то рука легла ему на плечо. Майлстоун вздрогнул, словно ожидая удара топором между лопаток.

- Стюарт, - сказал Фред Кинелли, - прежде чем ты уйдешь, тебя хочет видеть мистер Личти.

- Я позвоню ему завтра, - сказал Майлстоун, не оборачиваясь.

“ Сейчас, Стюарт. Тон продюсера был мягким, но в его голосе чувствовалась ледяная нотка.

Неделю назад Стюарт Майлстоун сообщил бы начальнику станции, где и когда состоится встреча. Не сегодня.

“ Присаживайся, Стюарт. ” Норман Личти - полный, лысеющий, рябой — без улыбки сидел за своим рабочим столом. Руководителю станции не обязательно было хорошо выглядеть.

- Ты можешь догадаться, зачем я пригласил тебя сюда?

- Я не в настроении играть, Норман.

“Ну, я тоже, так что буду откровенен. Новости "Большой шестерки" на этой неделе были плачевными. Сегодняшняя была худшей из всех. Твои мысли заняты не работой, и ты ужасно выглядишь.

— Я довольно сильно переживал из-за сериала “попрошайка” и всего остального...

- Я не сказал “устал”, Стюарт, я сказал "ужасно". Он отрегулировал настольную лампу так, чтобы свет падал прямо на лицо Майлстоуна. “Ты хорошо рассмотрел себя? Коммутатор забит звонками, спрашивающими, что с тобой не так. Что с тобой не так?”

Майлстоун открыл рот для возмущенного ответа, но слова застряли у него в горле. Все, что он смог выдавить, это пожать плечами.

Личти выключил свет. “ Я хочу, чтобы ты взяла небольшой отпуск, начиная с завтрашнего дня. Отдохни. Сходи к врачу. Делай все, что должен”.

- Но шоу ... специальный выпуск “Бездомные” ...

“ Фирменное блюдо в банке. Алан может присмотреть за ведущим, пока ты не будешь готова вернуться. Поверь мне, Стюарт, так будет лучше для всех.

“ О, конечно, ” пробормотал Майлстоун. “ Для всех. Он вышел из здания черным ходом и поймал такси.

На следующий день он сидел один в своей квартире, выключив свет и опустив жалюзи. Он избегал смотреть в зеркала. Он знал, что должен делать, но не раньше, чем стемнеет. Он не вышел бы на улицу в таком виде, как персонаж из "Ночи живых мертвецов".

Когда, наконец, село солнце, он низко натянул шляпу на голову, где волосы теперь росли лишь редкими прядями на покрытой печеночными пятнами коже головы. Он надел свои самые большие ботинки Foster Grants, поднял воротник пальто до ушей и рискнул выйти.

Бармен из "Подковы" холодно посмотрел на него. “ Джесси? Я не уверен, что знаю это имя. Кто спрашивает?”

Майлстоун вытащил из кармана мятую пачку банкнот и бросил их на стойку, не глядя на номинал. “ Просто скажи мне, где она живет. У меня нет времени, чтобы тратить его впустую.

Бармен разгладил банкноты одну за другой и аккуратно сложил их. “Пройдите два квартала налево, поверните направо через полквартала, и вы увидите заколоченный магазин. Джесси живет наверху, в задней части дома.” Майлстоун преодолел расстояние быстрой походкой, сдерживая себя, чтобы не сорваться на бег. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, промчался по тускло освещенному коридору и остановился перед дверью в дальнем конце. Он глубоко вздохнул и постучал по облупившейся деревянной панели. На мгновение у него остановилось сердце, когда он подумал, что Джесси, возможно, нет дома, но потом услышал ее голос изнутри.

- Она не заперта.

Он толкнул дверь и вошел. Комната оказалась такой, как он и ожидал— потертый ковер, разномастная мебель, облупившиеся обои в цветочек. Огромный новый телевизор выглядел неуместно на деревянном стуле без спинки в ногах кровати. Джесси вышла из-за грязной зеленой занавески, которая закрывала кухонный альков. На ней были выцветшая оранжевая блузка и черная юбка со множеством складок.

Она посмотрела на него, ничего не сказав.

Майлстоун демонстративно снял шляпу и темные очки. Он опустил воротник пальто. - Вы знаете, кто я? - спросил я.

“ Я знаю тебя, Уайти. Что тебе здесь нужно?

Слова хлынули из него, как рвота. “ Я хочу вернуть свое лицо. Ты сделал меня уродливым и старым. Я не знаю как, и это не имеет значения. Может быть, я сам напросился на это. Видит Бог, мне жаль, если я причинил тебе боль. Я заглажу свою вину. Просто верни мое лицо таким, каким оно было. Пожалуйста, Джесси! ” Она медленно повернула голову из стороны в сторону. - Ничего не поделаешь.

Не говори так! Я заплачу. Все, что скажешь. У меня есть деньги. Просто скажи мне, сколько. Делай все, что захочешь, чтобы подправить мое лицо”.

“ Мне не нужны твои деньги, Уайти. Все, что я хотел от тебя, - это дружба. Теперь мне и это не нужно. У меня есть друг.

Джесси повернулась и отодвинула занавеску в сторону. За шатким деревянным столом сидел Алан Бэрд.

Он посмотрел на часы. “ Привет, Стюарт. С удовольствием останусь и поболтаю, но у меня выступление. Увидимся позже, Джесси.

Новый ведущий поцеловал ее в иссохшую щеку и вышел за дверь. Старый ведущий почувствовал, как осунулось его лицо.

Прикосновение Джулии

Дэвид Т. Коннолли

Одинаково хваленым и критикуемым обычаем антологий "Маски" является включение в каждую книгу работ либо “недостаточно известных”, либо новых авторов. Идея была позаимствована у Фредерика Даннея, соредактора журнала Ellery Queen's, который первым купил одну из ранних пряж Дж.Н. Уильямсона. Фред называл это отделом своих “Первых рассказов”. Я любил его, этот журнал.

Я познакомился с Дэвидом Коннолли на совместном мероприятии SPWAO/NECON, где были очевидны его непринужденная теплота личности и любовь к писательству и сценаристам. Он был слишком скромен, чтобы попросить меня прочитать то, что он написал, — достаточно редкий подвиг, — но этот крупный парень с неагрессивно серьезными манерами, которые, как всегда надеялась моя мать, я у него разовью, заставил меня захотеть прочитать его материалы.

Коннолли родился 1 декабря 1957 года, женат на “чудесно поддерживающей” Пауле Джин, и не хотел, чтобы его работу закрывали. “Мой рупор все еще слишком мал, чтобы трубить в него на публике”. Он попросил меня сказать, что он член Организации писателей и художников Small Press, которая оказала на меня “положительное влияние”. Хорошо. И все же ... подумайте , как мало сценаристов ужасов пытаются сделать это трогательно. В этом сериале я помню Рэя Брэдбери, Касла, Гэри Браунбека, Стэнли Уайтера, Маклая, Дайан Тейлор, Тем и Ардата Мейхара, которые делали это с редким эффектом. А “Сюн из Сюйсаня” Рэя Рассела безмасок заставил вашего старого злого редактора плакать.

Дэвид Т. Коннолли находится в отличной компании во время своего дебюта.

Джулия провела большую часть дня, украшая маленькую квартирку ко дню рождения своего мужа. Она сплела креповые ленты и надула столько ярких воздушных шариков, что у нее закружилась голова. Она как раз готовила тарелку с сыром и крекерами, когда поняла, что не взяла торт Роберта. В день его тридцатилетия она хотела, чтобы все было идеально. Тогда, может быть, хотя бы на одну ночь Роберт прекратит критический самоанализ, вызванный приближением дня рождения.

Взглянув на часы, Джулия увидела, что у нее как раз достаточно времени, чтобы успеть в пекарню и вернуться до прихода Роберта. Она поспешно сунула сырную тарелку в холодильник, вытерла руки и собралась уходить.

Она подошла к шкафу в прихожей за пальто и выбрала то, что было с воротником из натурального искусственного меха. Прогулка обещала быть короткой, но холодной. Хотя Роберт много работал на своей работе, зарабатывал он мало и ездил на работу на их машине. Поскольку большинство мест, где Джулия делала покупки, находились поблизости, она никогда не испытывала неудобств.

Выходя из квартиры, Джулия не смогла удержаться от еще одного взгляда через плечо на украшения. Затем проверила засов, тихо спустилась по лестнице и вышла на людный тротуар.

Джулия про себя улыбнулась, представив, как удивится Роберт! Она знала, что он посмеется над ней за то, что она пошла на все эти хлопоты только ради них двоих. Но в глубине души она также знала, что Роберт был бы в восторге. И она была счастлива удивить его; в конце концов, Роберт никогда не забывал ее!

Конечно, было нелегко пойти на это только для того, чтобы увидеть удивленную и восхищенную улыбку на его лице. Тем не менее, Джулия точно знала, что ее мужчина того стоит.

Погруженная в свои мысли, она не заметила машину. Она вылетела на обочину, пьяный водитель потерял сознание за рулем. Ударив Джулию сзади, автомобиль протащил ее сквозь толстое зеркальное стекло витрины цветочного магазина. Продавец вызвал скорую помощь. Джулия была констатирована мертвой на месте происшествия.

Почувствовав легкое похлопывание по плечу, Роберт обернулся и с удивлением увидел своего старшего смены, стоящего у него за спиной. Следуя за мужчиной обратно в офис, Роберт услышал, что ему лучше сесть. Сначала известие о смерти Джулии не произвело никакого эффекта. В конце концов, как это могло быть правдой? Джулия, единственное светлое пятно в его жизни —мертва? Нет, это просто было невозможно. Он поднялся на ноги и вышел из кабинета, не сказав ни слова.

Слепо следуя заведенному порядку, на который смотрели его коллеги по работе, Роберт выключал токарный станок, когда прибыла полиция. Они попросили его сесть в свою машину и следовать за ними. Только когда он посмотрел на труп Джулии, он по-настоящему понял, что ее больше нет.

“ Это ваша жена? Это был мужчина в длинном белом халате.

“ Да, ” ответил Роберт. Слово едва сорвалось с его губ. Он почувствовал, как оно застыло на них, почувствовал, как оно исчезает, и захотел забрать его обратно. Вместо этого полицейские с поджатыми губами проводили Роберта обратно к его машине. Затем он медленно, один, поехал домой.

Войдя в тихую темноту квартиры, его рука потянулась к выключателю. Сдавленный всхлип пронзил тишину маленькой квартиры. Он был в разгаре вечеринки для одного, приготовленной единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Приготовленной женщиной, которая лежала холодной на плите.

Его полные слез глаза покраснели еще больше при виде любовно украшенных украшений. Переведя взгляд с искусно намотанной гофрированной бумаги, свисавшей с букета воздушных шариков, на сверкающую надпись ручной работы “С днем рождения, милая”, он вытер слезы мозолистой рукой и остановился, когда понял, что уголки его рта приподнялись в улыбке - улыбке, которая, как он знал, по мнению Джулии, стоила всех ее хлопот.

Затем он почувствовал, что улыбка разбилась вдребезги, как неправильно поднятый бокал с шампанским.

Он прошел на кухню, выдвинул ящик стола, достал рулон изоленты, затем небольшую коробку с бритвенными лезвиями с одним лезвием. В гостиной Роберт вытащил альбом со свадебными фотографиями из-под кофейного столика. Затем снял воздушные шары со стены.

Он отнес свои вещи в ванную и закрыл за собой дверь.

Роберт тихо опустил крышку унитаза и сел, раскладывая вокруг себя свои личные вещи. Оторвав несколько коротких отрезков черной пластиковой ленты, он приклеил по одному к оболочке каждого шарика. Закончив, он отложил их в сторону и открыл фотоальбом, лежавший у его ног.

Щурясь сквозь пелену слез, Роберт рассматривал фотографии одну за другой. На первой фотографии он целовал Джулию возле церкви, где они венчались. Снимок был сделан через несколько мгновений после того, как они вышли на улицу; можно было разглядеть лишь небольшие рисовые крупинки в складках его куртки.

Роберт достал из маленькой красной коробочки лезвие и сорвал с него обертку.

Его слезы текли свободно, тяжелые капли, как мягкий дождь, падали на крупный план затуманенных глаз молодоженов. Роберт смахнул их; они были быстро заменены.

Он наклонился, чтобы выбрать воздушный шарик, его влажные пальцы слегка соскользнули. Он сделал крошечный надрез на коротком отрезке ленты. Когда он это сделал, задержанное дыхание Джулии коснулось его лица. Ее теплое, влажное дыхание замедлило поток его слез, высушив их для него, как будто Джулия никогда и не умирала. Очень медленно, с бесконечной осторожностью Роберт выпустил воздух из каждого яркого праздничного воздушного шарика — из всех, кроме одного.

Прежде чем открыть последнюю, он вскрыл ее сам. На запястьях.

Прикосновение Джулии 135

Дождь слез, падавших на лица молодоженов, сменился багровым потоком.

Настало время для финального монтажа, и дыхание Джулии мягко коснулось влажных и дрожащих век Роберта.

Дикари

Darrell Schweitzer

Есть истории, написанные для текущего момента, о том, что актуально или модно, а есть истории, похожие на сказки, из-за которых кажется, что они всегда были с нами. Я думаю, что ни один вид истории не превосходит другой; мало кто из нас берется писать ни тот, ни другой.

Но некоторых писателей почти всегда в первую очередь заинтриговывает все самое новое или кажущееся наиболее актуальным в их жизни в данный момент, другие склонны создавать свои произведения так, как будто достигли состояния парения над этим миром, которое таинственным образом обходит значение времени, а Даррелл Швейцер, как мне кажется, придерживается последней категории как (возможно) бессознательного предпочтения.

Рецензент, который всегда сообщает читателям, рекомендует он произведение или нет (и в любом случае почему), редактор возрожденных Странных историй, писатель из Пенсильвании относится к тому типу людей, которые делятся веселыми анекдотами о беспорядочных политических махинациях, которые, по их мнению, происходят в их сообществе, и каким-то образом делают так, что это место кажется захватывающим для посещения. Автор британских "Опасений и "Удивительных" (последний раз в марте 91-го), Даррелл также написал прекрасную художественную литературу в "Пограничных землях Тома МонтелеонеObsessions.,,, Даже он считает, что эта история - нечто особенное, так что вот она: вам будет казаться, что вы читали ее годами, возможно, это классика в процессе становления ... “Дикари”.

Для Оливера он всегда был Билли, никогда - Биллом или Уильямом, не говоря уже о мистере Портере, даже после того, как они оба выросли. Для Оливера Билли всегда был девятилетним мальчиком, ползущим по насыпи за старым домом Дрейков, под густыми зарослями жимолости и шиповника, совершенно непринужденно под сводчатыми арками форзиций, как существо, привыкшее передвигаться на четвереньках.

“Давай”, - говорил Билли. “Я покажу тебе кое-что изящное”. И ритуал начинался. Оливер всегда следовал за ним, затаив дыхание от ожидания, и иногда он позволял своему брату Дэниелу, который был на три года младше, следовать за ним, и, возможно, Говарду Гилмору, который жил через улицу и через два дома.

Билли шел впереди. Он был прирожденной лесной крысой, прячущейся в норах, способной с легкостью проскользнуть через самые плотные изгороди, тем, кто всегда находил дорогу для других через колючие кусты. Они спустились по насыпи, куда родители так часто запрещали им ходить, вдоль железнодорожных путей, которые тянулись позади всего района, затем снова вниз, где холм был таким крутым, что им пришлось забраться на деревья и спуститься в прохладное укромное место, где из туннеля под путями вытекал ручей.

Они должны были делать все правильно, прикасаясь ко всем этим особым местам, никогда не показываясь на глаза другим, крадучись, как дикие индейцы, сквозь подлесок вдоль края поля для гольфа Сент-Дэвидс, когда было бы намного проще просто пройти по траве. Если бы они все сделали правильно, если бы они все побежали, как испуганные олени, через Ланкастер-Пайк, когда не было машин, и быстро вернулись в безопасность кустарника на другой стороне; если бы они пробрались оттуда вглубь леса Капустного ручья с его пахнущей мылом скунсовой капустой, не обращая внимания на грязь, москитов и жгучую крапиву, которые росли там на берегу ручья; если бы они сделали все это так, как указывал Билли, они вышли бы на тропинку, где земля переходила в кучу гравия возле заброшенного полотна P & W line, и вернулись бы обратно. в форт Билли: что-то вроде пещеры, подпертой бревнами, вырытой глубоко под старыми железнодорожными шпалами.

Ты бы никогда не добрался туда без него. Никто другой не смог бы найти дорогу. И если бы вы случайно это сделали, пришлось бы бороться с гневом Билли, а он был просто слишком странным, слишком диким. Даже с самого начала все немного побаивались Билли.

Оливер навсегда запомнил Билли таким, его неуместно пухлую фигуру, способную с естественной легкостью протиснуться в самый узкий проход, почти всегда босиком и без рубашки, перемазанный грязью, его руки и ступни почти черные от грязи и золы на железнодорожной насыпи.

Билли посвящал остальных в свои тайны и показывал им что—нибудь “действительно изящное”, что могло действительно быть изящным: нацистский кинжал, который чей-то отец привез домой с войны, потрясающую коллекцию петард, бейсбольные карточки, мяч для гольфа, который он распилил пополам без видимых последствий, журналы для монстров, что-то похожее на настоящий револьвер, несколько ручных змей, которых, как он клялся, мог трогать только Билли -

Каждое лето долгими вечерами они сидели там вокруг тлеющего костра — в форте всегда должен был быть огонь; это было частью магии, — и когда тени удлинялись и наступал вечер, Билли рассказывал им истории о Кровавом гоблине, который много веков назад был знахарем, с приводящей в замешательство привычкой поднимать голову с плеч так, что позвоночник и кишки болтались в воздухе. Затем он летел сквозь ночь, визжа, его глаза горели красным, зубы превращались в огромные клыки, которыми он мог перегрызать глотки и пить кровь прохожих.

Он тоже был все еще здесь, сказал Билли. Его тело украли и сожгли, пока его не было, поэтому он не мог уйти. Время от времени пропадал ребенок. Вы бы услышали, что его похитили. Полиция искала бы и искала, но так и не нашла бы его, потому что Кровавый Гоблин нашел его первым.

Только Билли видел его и выжил, чтобы рассказать об этом, потому что Билли был волшебником. Там, в этом лесу, он был как дома, одетый только в рваные шорты, такие грязные, что больше походил на животное, чем на человека. Родители каждого говорили о том, каким бедным был Билли, каким заброшенным, но именно поэтому Оливер, Дэниел и остальные завидовали ему, почти боготворили. Билли не нужно было умываться, правильно одеваться или идти домой, когда мама говорила, что он должен. Он был свободен. Он жил в лесу, как дикарь, кем все они стремились стать, но в глубине души знали, что никогда этого не сделают.

Иногда представление Билли о том, что “по-настоящему опрятно”, могло быть удручающим, например, дохлую кошку, которую он настоял на том, чтобы разрезать на мелкие кусочки длинным, невероятно острым ножом, в то время как Оливер и остальные смотрели с отвращением и восхищением - как на внутренности кошки, так и на зрелище того, как Билли с таким явным удовольствием сдирает с нее кожу, все время бормоча, как будто ведет какой-то неясный спор сам с собой. Одна рука хватала другую и вырывала нож, и лезвие моталось взад-вперед в воздухе перед всеми их широко раскрытыми лицами. Затем, внезапно, она дернулась вниз, и Билли ударил себя ножом в свой круглый живот. Дэниел закричал. Оливер отвел руки Билли в сторону и осмотрел, но это была всего лишь царапина. Сквозь грязь сочилась кровь.

Но Билли не обратил на них ни малейшего внимания и завершил операцию, тщательно сохранив сердце, легкие, печень, кишечник и даже пенис кошки в пластиковых банках.

Оливер наблюдал за происходящим с ужасным, затаившим дыхание ожиданием, которое он даже не мог выразить словами.

Затем Билли сдернул с туши оставшуюся шкуру и поднял голый череп вверх, его руки были скользкими от крови.

- Разве это не мило? - сказал он.

“Нет!” Сказал Оливер. “Это ужасно...”

“ Может быть, ты лжешь, ” тихо сказал Билли. “Просто, может быть, тебе это нравится”.

“Нет!”

“ Может быть, тебе этого недостаточно. Я думаю, ты хочешь большего. Разве не было бы здорово поступить так с людьми? Разве это не было бы действительно чем-то особенным?”

Что напугало Оливера больше всего, так это осознание того, что глубоко внутри какая-то часть его думала, что делать это с людьми было бы изящно. Каким-то образом то, как Билли сказал это, или просто тот факт, что что такое предложение сделал Билли, а не, скажем, Говард Гилмор, преодолел все возражения, очаровал его, и внутренний голос сказал, да, это было бы здорово, и на какое-то мгновение он согласился всем сердцем и душой, прежде чем к нему вернулось здравомыслие и он отшатнулся от того, о чем думал. Но мысль осталась, как пятно.

Больше никто ничего не сказал. В тот день Дэниел ушел домой в слезах. Оливер долго молчал.

Билли был первым, кто научился мастурбировать. Он показал остальным. Он установил мишень в яблочко на стене форта, и он был единственным, кто мог попасть в нее. Но дальше этого он так и не продвинулся. Он никогда не проявлял никакого интереса к девушкам.

К тому времени мальчики стали старше; но вот что странно: они менялись, а Билли - нет. Оливер читал все больше и больше книг. Он хотел поговорить о космических кораблях, исследователях и открытом космосе. Билли предпочитал мертвых животных, которых можно было разобрать. К этому времени внутри его форта воняло, как в мусорном баке, а стены украшали черепа, шкуры и крылья.

“Приходите и посмотрите что-нибудь интересное”, - все еще говорил он, но остальные приходили не всегда. Когда они были с девушками, они притворялись, что не знают его. Девушки зажимали носы, преувеличенно жестикулируя, и хныкали: “Фу! Мерзость!” И Билли кричал на них и исчезал обратно в своем лесу, и все смеялись.

Никто не видел, чтобы Билли переходил из класса в класс, как остальные. Он ходил в какую-то другую школу. Ходили слухи, что это место для умственно отсталых детей. Это вызвало еще больше смеха.

Только Оливер знал, что это не могло быть правдой, что Билли выбрал какой-то тайный, волшебный путь, который держал его особняком, который изменил его и не позволит измениться снова. Оливер не рассмеялся.

Но, конечно, Билли терял все свое обаяние, которое у него было. То, что было увлекательным в девять лет, нормально в одиннадцать и немного скучно в тринадцать, а когда человеческое тело остается таким грязным и становится старше, оно начинает вонять. После полового созревания вы узнаете о Б.О. У Билли это было в эпических масштабах.

“ Ну же! - взмолился он. - Я знаю кое-что интересное! В чем дело? Ты боишься?”

Даже Дэниел больше не часто бывал в форте.

Оливер ходил туда в последний раз, когда ему было четырнадцать. Это был один из тех моментов взросления, когда в последний раз играешь со своими электропоездами. Он почему-то знал, что это будет последнее.

Он был новичком в кардинале О'Хара уже два месяца. Стоял октябрь, но почти так же тепло, как летом. Вечером, закончив разносить газеты, Оливер стоял среди опавших листьев за домом Дрейков на вершине набережной, ожидая, вспоминая; и внезапно Билли оказался там, таким, каким был всегда, одетым в грязь и обрезанные брюки, разорванные с обеих сторон почти до пояса, так что в набедренной повязке он был похож на каннибала из джунглей. На нем тоже было похожее ожерелье из высушенной змеиной кожи и костей животных.

- Привет, Билли.

Тот ничего не сказал, и Оливер последовал за ним вниз по насыпи под колючими кустами и виноградными лозами, изо всех сил стараясь не испачкать и не порвать новую куртку, которую он получил на день рождения неделю назад.

Поле для гольфа разбирали, чтобы построить Сирс, но территория строительства была пустынна, и прятаться среди огромных куч земли и бездействующих машин было приемлемой заменой кустарникам, которых там больше не было.

Они с Билли просидели на пороге форта, должно быть, около часа. В лесу стало темно. Появились первые звезды, и восходящая полная луна на мгновение осветила стволы деревьев. Оливер застегнул куртку, но Билли, казалось, не замерз.

Билли рассказывал о летучих мышах, своем последнем увлечении.

“Я тоже люблю летучих мышей”, - сказал Оливер. “Ты видел ”Поцелуй вампира", где в конце они убивали вампиров?"

Но нет, Билли имел в виду настоящих летучих мышей, мягких, теплых, с острыми когтями, похожих на мышей с крыльями. Иногда он лежал ночью в своей крепости, прислушиваясь к отдаленному вою Кровавого Гоблина, все еще сердито ищущего свое украденное тело, и летучие мыши прилетали, чтобы укрыть его, как щебечущее одеяло. Ему действительно это понравилось. Это было здорово. Летучие мыши рассказали ему все свои секреты. Он выучил их язык.

Он издал чирикающий, свистящий звук.

Оливер вздрогнул и нервно рассмеялся. “Ты все это выдумываешь”

“ Нет! Билли вскочил на ноги, возвышаясь над Оливером, его кулаки были сжаты, живот извивался. “Не будь мудаком!”

Оливер навсегда запомнил, как он это сказал. Не мудак но мудак.

“ Эй, мне жаль, Билли. Я серьезно.

Билли сплюнул и сел, подперев подбородок грязными кулаками.

- Если ты действительно сожалеешь, то посмотри на изящную вещицу, которую я тебе покажу.

“ Ладно, Билли... ” Оливеру тогда было не просто не по себе, он определенно боялся. Он чувствовал в Билли магию, силу, которая хотела заякорить его здесь, снова перетащить из четырнадцати в девять и сохранить таким навсегда.

“Это то, что показали мне летучие мыши”, - сказал Билли. “Они могут делать это своими крыльями. Я всегда хотел видеть внутреннюю сторону вещей. Они показали мне, как это делается.

-Что?-спросиля.

“ Просто смотри. Ты обещал.

“ Да. Я обещал.

Оливер понятия не имел, что за этим последует. Он сидел и наблюдал, как Билли сидел очень тихо, сложив руки, закрыв глаза, опустив голову. Это было самое странное из всего. Оливеру пришлось сдержать порыв рассмеяться. Невозможно было представить Билли молящимся.

Затем Билли опустил сложенные руки так, что их края коснулись земляного пола форта; и он развел их, смахнув немного грязи в сторону. Внезапно появилось отверстие. Не дыра. Нет. Он не зачерпнул столько земли. Казалось, земля была пеной на поверхности пруда, и руки Билли разбили ее. Чернота наводила на мысль о бесконечной глубине.

-Господи! - воскликнуля.

“ Теперь посмотри туда, ” сказал Билли. “ Ты обещал. Просто посмотри и увидишь, чем наполнены внутренности этого мира”.

Оливер посмотрел и вдруг почувствовал, как руки Билли схватили его за плечи куртки, дергая голову вниз; а затем Билли оказался на нем сверху, тяжелый, толстый и разгоряченный, тяжело дышащий, от него почти невыносимо воняло. Он опустил голову Оливера в яму и держал ее там.

- Смотри! Мертвецы! Мир полон мертвецов! Смотри! Вот твоя бабушка! Разве это не мило?” Он смеялся, визжал, хрюкал, как свинья, тряс Оливера, прижимая его все ниже и ниже — Оливер открыл глаза в темноте, вздрагивая от ожидаемой грязи, но ее там не было. Казалось, он висит в темном пространстве ... А потом он увидел мертвых людей, похожих на бледные пузырьки, подвешенные в черной жидкости ночи, множество их простиралось на бесконечное расстояние, их лица и обнаженные черепа светились, как звезды, как тусклые луны. Все они каким-то образом знали о нем и злились из-за того, что он вторгся к ним. Они заморозили его своим ужасным взглядом, эти сморщенные трупы, эти скелеты, эти кучи объедков и потемневших костей. Неподалеку пожилая дама в старомодном платье, лежавшая, сложив руки на четках, сердито смотрела на него.

Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать. Он закричал: “Нет! Уходи!” Но она не уходила, и не было слышно ни звука. Он знал, что ее голос будет самым ужасным из всех, и он никогда не перестанет слышать его.

Но она ничего не сказала. Там были только извивающиеся черви.

- Разве это не мило? - - Что? - прошептал Билли.

Он отпустил руку, и Оливер вырвался на свободу, побежав по темному лесу, спотыкаясь о лианы, разрывая свою драгоценную куртку о шипы. Однажды он упал лицом вниз в ручей.

Наконец он добрался до опушки леса, где от старого поля для гольфа остались две лунки. Элис, его девушка, жила неподалеку. Он планировал навестить ее сегодня вечером. Он опаздывал и был в беспорядке, но не думал, что доберется до своего дома. С ней он был бы в безопасности.

- Что с тобой случилось? - спросила она, хихикая, когда увидела его.

- Я упал, - вот и все, что он смог сказать.

Позже Оливер видел Билли лишь раз или два на расстоянии, он сидел на корточках под кустом и наблюдал. Он почти смог отрицать это, убедить себя, что никогда не был очарован вещами, которые Билли считал изящными. Почти.

Элис сменила Марлен, которую сменила Дженис, затем Жанна, затем Дора, и это привело его к окончанию средней школы. Колледж был больше связан с книгами, чем с компьютерами. Все эти разговоры о космических кораблях быстро превращали его в астрофизика.

Но Билли Портер снился ему в самые странные моменты. Однажды ему показалось, что он задремал в лекционном зале, и кто-то толкнул его локтем в плечо; а рядом с ним стоял Билли, голый и грязный, увешанный гирляндами из опавших листьев. Он последовал за Билли из зала, пока профессор продолжал бубнить, и никто, казалось, не заметил, что он уходит. Снаружи был не коридор, который должен был быть там, а густой лес, где ветер шелестел ветвями и колыхал лианы, а деревья были полны присутствия, которое приветствовало Билли и отвергало Оливера. Они подошли к форту, и Билли присел на корточки перед костром, затем поднял голову, пока его позвоночник и внутренности не оказались в воздухе. Оливер вскрикнул и проснулся на своем месте в лекционном зале. Студенты вокруг него обернулись посмотреть, и парочка хихикнула, но профессор, казалось, этого не заметил.

В двадцать три года он начал работать в аспирантуре Пенсильванского университета, а после этого переехал в Принстон. Там он встретил Эйлин и женился на ней. В течение нескольких лет это казалось лучшей идеей, которая когда-либо приходила ему в голову, а еще несколько лет после этого - худшей.

Он не мог бы сказать точно, когда их брак распался, но это произошло с ледяной неизбежностью особняка, построенного на ненадежном фундаменте, который вот-вот рухнет. Мелкие препирательства начались, продолжались, стали почти постоянными, по любому поводу — кто был прав в Сальвадоре, существуют ли летающие тарелки или нет — по любому поводу.anything. Это не имело значения. На самом деле они ссорились не из-за очевидных тем, устало заключил Оливер, не больше, чем люди средневековья на самом деле вели войны из-за того, каким образом вы осеняете себя крестным знамением или исходит ли дух от Отца и Сына, или только от Отца. Все это было эго, борьба за власть, завоевания и унижения, территориальные дрязги в самом личном из личных пространств - разуме.

В конце концов, он заподозрил, что у Эйлин есть любовник. Ему было все равно. Прекрасно и скатертью дорога, сказал он себе.

Но она не отпустит его так легко. Она собиралась все испортить. В самом конце они обнаружили, что кричат друг на друга, и, прежде чем он успел опомниться, он поднял серебряный подсвечник, как дубинку.

“Продолжай, ты, тупой ублюдок”, - сказала она ровным голосом, презрительным и совсем не испуганным. “Продолжай и убей меня. Это все решит”.

Он вышел из дома, сел в машину и просто поехал. Он понятия не имел, куда едет. Просто ухожу. Он пошутил про себя, что всегда думал, что подавлять свои эмоции с помощью автомобиля - это калифорнийская черта, но нет, в Нью-Джерси так делают тоже. Продолжаю, снова и снова, как пластинка, которая подошла к концу, но игла не поднимается, так что не остается ничего, кроме пустого скрежещущего звука.

Прошел час, если не больше. Его разум работал на автопилоте. Автопилот перенес его через мост Бена Франклина в Пенсильванию. Автопилот повернул на запад по скоростной автомагистрали Шуйкилл и съехал на Галф-Миллс. Его движения были такими же бессмысленными, как орбиты астероидов —

“ Боже мой, ” произнес он вслух. “ Отец Святого Дэвида.

В голове у него немного прояснилось, когда он узнал старый район, или то, что от него осталось. "Сирс", который заменил поле для гольфа, сам по себе исчез, превратившись в корпоративный центр. На другой стороне улицы а Б. "Альтманз" появился и исчез, здание опустело. Он не повернул налево, чтобы посмотреть, не уничтожила ли стоянка леса Капустного ручья. Вместо этого он продолжил путь, свернул направо на Камбрия-Корт, свою старую улицу, припарковался и пошел пешком.

Он хотел двигаться медленно. Он хотел прикасаться, чувствовать и слышать, а не просто смотреть из движущейся машины. Более того, он хотел оттянуть время до того, как ему неизбежно придется вернуться и встретиться лицом к лицу с Эйлин. Он хотел, чтобы этот момент длился вечно.

Наступили сумерки долгим летним вечером, как и многие другие, которые он знал здесь. Он прошел мимо дома с арочными воротами над дорожкой, куда он пришел в тот Хэллоуин, когда ему было четырнадцать, в самый последний раз, когда он ходил на угощение, и мужчина сказал: “Ты немного вырос для этого, не так ли?” Не старый, высокий.

Он знал эти места, каждое дерево, каждый камень, потому что ребенок может проникнуть на любое количество задних дворов, не будучи замеченным или прогнанным прочь. Теперь он мог только стоять на улице и смотреть.

Верхняя площадка была едва узнаваема. Многоквартирный дом стер с лица земли старый дом его собственной семьи и пустырь позади, где, когда он был совсем маленьким, сгорело дотла викторианское строение под вой сирен, мигалки и густой дым. Это было его самое яркое воспоминание с самого начала его жизни: пожарные, тащащие шланги по лужайке, треск, с которым в воздух взлетали искры и зола. Он вспомнил, как стоял на подъездной дорожке, держа мать за руку, пока отец торопливо укладывал ценные вещи в машину на случай, если огонь распространится и им придется уезжать.

Теперь он мог только искать следы того прежнего места, которым тогда был весь его мир. Да, на краю улицы росло одно искривленное кизиловое дерево, которое раньше росло у них во дворе, но и только.

Пока он стоял там, пока сгущались вечерние тени, он смог представить, на что это было похоже. Но масштаб был невелик. Все стало меньше: то кизиловое дерево, хотя и должно было вырасти, больше не было лабиринтообразной башней из дерева и листьев, какой оно было раньше. Это было просто дерево. А через дорогу, позади него, на возвышенности, на краю владений Дрейков, рос грецкий орех. Он помнил, как взбирался на этот небольшой холм на четвереньках, отдыхая под деревом. Теперь она была не более чем в футе над поверхностью дороги. Он мог преодолеть это путешествие за один шаг.

Он наклонился и поднял грецкий орех, его черно-зеленая скорлупа очистилась, обнажив орех внутри. Их никто никогда не ел, но он помнил сильный, почти сладкий запах, который попадал на руки и сохранялся часами.

-Привет.

Он повернулся, все еще держа в руке грецкий орех. - Раньше я жил здесь, - быстро сказал он.

- Я знаю.

Второго он принял за какого-то разнорабочего, коренастого парня, одетого в грязную темную униформу, какую иногда носят служащие заправочных станций. Но было что-то в движениях этого человека, какой-то незабываемый тон в его голосе, что заставило его заколебаться. Всего на мгновение он снова ощутил приступ старого страха. Это он, несомненно, признал.

Затем он ясно увидел лицо. Лицо с возрастом похоже на восковую маску, медленно тающую, растягивающуюся. Основная схема сохраняется в течение длительного времени.

“Билли?”

“Эй, старина, хочешь посмотреть кое-что интересное?”

Было так легко, совершенно без усилий последовать за Билли через изгородь во двор Дрейков, даже когда какой-то голос на задворках его сознания сказал: Подожди минутку. Мы взрослые мужчины, мы вторгаемся на территорию этих людей. Он пополз вниз по насыпи, под сводчатыми форзициями, сквозь колючки, и это оказалось гораздо легче, чем он думал. Он последовал за ней, хотя снова подумал: "Откуда ты мог знать, что я буду здесь именно этой ночью?" и Билли, казалось, мысленно ответил: Ты думал обо мне, а я ждал. Ты был самым последним, кто пришел в мой форт, и я ждал.

Билли взял его за руку и повел вдоль путей. Он съежился от этого, потому что все знали, что мимо проходили железнодорожники и фотографировали людей, которые шли по рельсам.

Он заметил, что Билли был босиком, а его одежда превратилась в лохмотья.

Он неуклюже спустился по второй насыпи к ручью, скользя под градом палок и гравия. Билли был где-то впереди, возможно, среди деревьев, двигался быстро, легко; затем ждал его у ручья.

Они вышли на пустынное поле для гольфа Сент-Дэвидс в глубоких сумерках, и светлячки взлетели над зеленой землей; и часть его сознания сказала: Здесь не было поля для гольфа с тех пор, как Кеннеди был президентом. И какая-то часть его считала странным, что он так распределяет время, начиная с аэропорта Кеннеди, а не с тех пор, как учился в шестом классе; и он размышлял о том, как мало каждый из нас значит на фоне более масштабных событий. Но весь его разум не прислушивался к этим голосам, и они превратились в бессмысленный шепот.

Это было так легко. Скользящий спуск от боли, за которым Эйлин не могла последовать.

Они подошли к группе деревьев за зданием клуба, где какой-то мальчишка якобы однажды нашел меч испано-американской войны. Оливеру стало интересно, есть ли сейчас у Билли этот меч среди его коллекции изящных вещичек.

В лесу Капустного ручья, среди кочанов скунсовой капусты, мягкая грязь между пальцами ног была почти ледяной.

И, наконец, они вдвоем скорчились в форте Билли перед тлеющим костром, грязные, почти голые, сжимая в руках копья с каменными наконечниками, улюлюкая и выя в ночь.

(Как дети из "Повелителя мух", сказал другой голос. Но он не понял. Нет, это все неправильно. Тебе тридцать пять. Ради Бога, что случилось с твоей одеждой?)

- Разве это не клево? - спросил я. Билли сказал.

Дрожа, всхлипывая при каком-то воспоминании, которое он больше не мог точно определить, Оливер сказал: “Да. Здорово”.

“ Вот. Позволь мне тебе кое-что показать.

Билли сложил руки, затем вытер свою голую, испачканную грязью грудь, смахивая кожу, как пену с воды в пруду, и Оливер отчетливо увидел ребра Билли, его легкие, раздувающиеся, как мешки, сердце, бьющееся глубоко внутри.

—Боже мой...

На мгновение Оливер вспомнил. Он попытался вернуться в себя, как утопающий, тянущийся к поверхности. Он вспомнил, что был профессором Принстона, что припарковал свою машину в Кембрия-Корт. Но он посмотрел вниз, на свои стройные безволосые ноги, на свои грязные колени и ступни, заплакал и подумал: Этого не может быть на самом деле. Что со мной происходит ?

“Классно, да?” Билли рассмеялся, как ребенок, который только что прожевал какую-то еду, но не проглотил ее, и открывает рот, чтобы изобразить намеренное отвращение.

Было так легко перестать плакать, посидеть с Билли, попытаться быть похожим на него, послушать его истории о Кровавом Гоблине и диких индейцах, которые когда-то жили в этих лесах, и о том, каким ужасным пыткам они подвергали своих врагов. Если бы он прислушался как следует, если бы пристально вгляделся в темнеющий лес, он мог бы услышать тамтамы и крики где-то далеко.

Что-то воровато двигалось в зарослях крапивы у ручья, взъерошивая их.

“ Билли, ” медленно произнес он. “ Я хочу остаться здесь. Я хочу научиться видеть все, что видишь ты. Я хочу, чтобы ты научил меня”.

(Нет! его взрослое "я" кричало внутри, как заключенный в клетке, которого везут на казнь. Он попытался вспомнить науку, уравнения, названия звезд.)

Билли встал. Он широко раскинул руки, и весь лес преобразился. Теперь было совершенно темно. Крики птиц были экзотическими. Что-то огромное, похожее на великана на ходулях, кралось среди деревьев, сверкая звериной головой. Ниже форта, у ручья, извивалась огромная змея, ее чешуя поблескивала собственным светом. Ее лицо представляло собой голый человеческий череп. Его язык мелькал между гнилыми зубами, как тонкий нож.

“Совсем как я”, - сказал Билли, кладя руку на плечо Оливера в том, что должно было быть жестом принятия, наконец-то, настоящей дружбы. Хозяин леса принял ученика.

(Нет! похороненный взрослый Оливер кричал в его голове. Я не хочу быть таким, как ты. Я не такой, как ты. Я вырос! Ты никогда не был таким!)

- Ты в точности похож на меня, - сказал Билли вслух.

И они вдвоем притаились внутри форта. Оливер, сначала взглянув на Билли в поисках одобрения, наклонился и опустил сложенные руки в пыль.

Это было так просто. Его не нужно было заставлять. Он посмотрел вниз, в дыру, как будто смотрел сквозь потолок этажом выше, и увидел там Эйлин, лежащую на полу кухни в их доме в Принстоне, с лужицей крови на горле. Она тихо ахнула. Ее пальцы разжались, сомкнулись, снова разжались, были неподвижны.

Он вскрикнул и отвернулся. На мгновение он низко присел под тесной крышей форта, вжимаясь спиной в грязь и корни, обнаженный, да, дикарь, но в своем взрослом теле, и он увидел перед собой дикого мальчика, и его переполнили ужас и отвращение. Он оттолкнул Билли в сторону, подполз к дверям форта —

(Чего ты на самом деле хочешь? Будь честен. Правда.)

(И все, о чем он мог думать, было то время, когда они были детьми, когда Билли поднял окровавленный череп животного и сказал: “Разве тебе не хотелось бы поступать так с людьми?” и. на мгновение он понял, что сделал. Тогда эта идея была похожа на ужасного чертика в коробке, которого ему пришлось запихнуть обратно с огромным усилием, но он сделал это и закрыл крышку. Теперь крышка слетела с петель, бесполезная, исчезла.)

Кровавый Гоблин поднялся из крапивы у ручья, сверкая глазами, его позвоночник болтался внизу.

Заговорил Билли. Его голос был глубоким и резким. “ Ты убьешь ее. Ты вернешься в свой прежний облик на время, достаточное для выполнения назначенной задачи, затем вернешься и поселишься здесь навсегда.

Это говорил не Билли. Билли никогда не употреблял таких слов, как прежний облик и выполнить назначенное задание. Это был Кровавый Гоблин, ставший красноречивым за долгие годы поисков покоя.

Только не Билли.

Билли был грязным маленьким мальчишкой. Он не хотел никого обидеть.

- Что-нибудь аккуратненькое, - торжественно сказал Билли. Он вложил каменный кинжал в руку Оливера, неохотно сомкнув на нем пальцы.

И Оливер начал тихо напевать, едва осознавая, что делает это: “Перережь ей горло. Убей ее насмерть. Выпей ее кровь. Разбей ей голову.

Билли улыбнулся. Похоже, ему это очень понравилось.

- Нет, -сказал Оливер вслух, его голос повысился, погрузившись в молодость, в ребячество, надломился, даже когда изменилось его тело, когда комната снова стала удобной, когда его голые безволосые ноги заблестели в свете камина. “ Я не хочу причинять ей боль. Я не ненавижу ее. Если бы только она оставила меня в покое. Теперь он умолял. - Если бы только мы могли обсудить это как цивилизованные люди.

(Цивилизованный? Мы дикари, помнишь?)

Билли колотил по грязи руками и ногами. “ Перережь ей горло! Убей ее насмерть! Выпей ее кровь! Разбей ей голову!”

Оливер-внутри-Оливера, тонущий, боролся в последний раз за поверхность, потянулся, но не добрался. Так легко отпустить. Опуститься на дно. Это делало все так просто.

(Я не позволю тебе так поступить со мной. Не позволю.)

Оливер присел на корточки у костра, повторяя нараспев: “Перережь ей горло! Убей ее насмерть!”

(Ты сделаешь. Ты сделаешь это сам, для себя)

Он посмотрел на Билли так, словно впервые увидел его по-настоящему. Это было так легко, словно отпустить, опуститься на дно.

(С чего ты взял, что я хочу быть похожим на тебя?)

(Ты уже такой.)

И Кровавый Гоблин парил перед единственным входом в форт, и огромное существо среди деревьев наклонилось и прошептало ужасающие вещи; и дикие индейцы присели рядом с ними в темноте, описывая, кого они пытали и как. Огромный змей с костяным лицом вошел в форт и снова и снова кружил вокруг двух мальчиков.

Оливер посмотрел в глаза Билли и все понял, и ему показалось, что Билли понимает его, и впервые испугался Билли.

(Нет. Этого не происходит. Вы учитель, ученый, взрослый, порядочный человек. Нет. Билли был грязным маленьким мальчиком, которого ты знал много-много лет назад. Что это был за голос? Его было так легко игнорировать.)

Оливер посмотрел в глаза Билли и понял, что в лесу не может быть двух хозяев, что не может быть ученика. Все было не так. Форт был построен для одного.

Теперь он знал, что делать. Это было ясно. Билли указал ему путь, показывал ему дорогу все эти годы, в конце концов соблазнил его, даже когда он позволил себя соблазнить.

“Это будет здорово”, - сказал Оливер. “Очень, очень аккуратно”.

Билли закричал, и Оливер открыл ему рот. Он методично расчленял Билли на части, вырывая ребра, легкие, сердце, сбрасывая их в дыру на кухне, поверх тела своей жены (чьей жены?), в то время как лесные птицы кричали, Кровавый Гоблин пел, а шум ветра в кронах деревьев был чем-то вроде песни.

Очень осторожно он поместил череп Билли среди трофеев коллекции.

(Попытайся вспомнить. Ушел.)

Он выполз из форта. Дверной проем был слишком мал для него. Его обнаженные широкие плечи касались его с обеих сторон.

В конце концов он стоял над ручьем, обнаженный, если не считать набедренной повязки, и разговаривал с Кровавым Гоблином, внутренности которого стекали по его плечам и груди.

В конце концов, он вымазал себя кровью, как боевой раскраской, поднял свой каменный нож и вонючую шкуру Билли и издал громкий крик триумфа, победы. Хозяин форта и леса вернулся домой.

(Так легко скользить вниз. В темноту. Он всегда хотел этого, с самого детства. Теперь он просто был честен с самим собой.)

Ему нужно было вернуться к Эйлин. Объясниться. Решить все раз и навсегда.

Он поднял свой нож и громко закричал.

Крах цивилизации

Рэй Рассел

В списке рекомендуемых к прочтению в конце “Ужасов: 100 лучших книг”, отметив, что он не является "всеобъемлющим", редакторы Стивен Джонс и Ким Ньюман процитировали пять книг или рассказов за 1962 год и похвалили еще пять за 1967 год.

Рэй Рассел был выделен один раз в предыдущем году за Дело против сатаны —и дважды за последний. (Для все еще великолепной антологии Playboy, которую он редактировал, и для "Нечестивой троицы", подлинных готических ужасов, переизданных всего несколько лет назад издательством Maclay & Associates во всеобъемлющем сборнике мрачных историй "Замки с привидениями".)

С гордостью отмечу, что у создателя Сардоникуса и Инкуба теперь есть оригинальные истории во всех четырех масках. Это также очень приятно, потому что читатели этой серии увидели по крайней мере несколько сторон этого хитроумного разностороннего писателя; Рэй обладает гранями драгоценного камня. Одним из таких был юмор сатиры в веселом романе 1988 года “Грязные деньги” —романе, который, возможно, был написан чрезвычайно искушенным членом Monty Python, — и несколько иной аспект был очевиден в его статье 1991 года под названием “О человеческом происхождении”, проданной Playboy за то, что его бывший редактор — Рэй — назвал "ошеломляющей суммой".

Здесь вы получаете иссушающее остроумие, сосредоточенное на, возможно, вымышленной рок-н-ролльной группе, которая наверняка распадется, если они существуют, после прочтения “Краха цивилизации”. Ты, наверное, тоже, но по-другому. (Я надеюсь.)

The Collapse of Civilization всегда были группой вне поля зрения - эти четверо подростков топлесс, орущих изо всех сил и обливающихся настоящим потом, подлые, как жизнь, и все для тебя в твоей собственной берлоге, на твоей собственной голографической видеокассете, - но они не сделали это по—настоящему большим—большим до прошлого года, когда они стали своим безудержным хитом.

Популярность имела очень мало общего с музыкой или даже с лирикой, которую нельзя было назвать блестящей —

Милая, милая, когда ты крепко обнимаешь меня

Когда ты хватаешь меня и обращаешься со мной правильно

Когда ты отдашь мне все, что у тебя есть

Не обращайте внимания на скорость или пот

Это как

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

В моих пальцах на руках и ногах!

Глориоски, это как

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

В моих сосках и в моем носу!

Прыгающие ящерицы, это как

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

В моем животе и моих булочках!

Аллилуйя, Господи, это

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

Как пара огнеметных ружей!

О, говорю тебе, это

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

В моей душе и в моем мозгу!

Мне нужны эти сумасшедшие

КРАСНЫЙ! ГОРЯЧИЙ! ИГЛЫ!

Хотя они сводят меня с ума!

Далек от гениальности, но “Red Hot Needles” много недель возглавлял чарты, и некоторые умники подумали, что, возможно, фоновые звуковые эффекты имеют к этому какое-то отношение.

Судя по слухам, все это было идеей Торквемады.

Она - глава группы, Триш Торквемада, не ее обычное имя, конечно. The brainblower был своего рода побочным продуктом их предыдущего хита, маленького обалденного номера под названием “Ball”, фоновым шумом которого были вздохи и стоны сестры, продолжавшей делать вид, что у нее все получается. И это не было актерской игрой, говорят они. Это была сама Триш, записанная позже отдельным треком, которую трахнул какой-то чувак, который некоторое время был с ней рядом. Пластинка имела успех как сингл. Говорят, этот парень принадлежал Джоани до того, как Триш расправилась с ним, но вы же знаете эти слухи из шоу-бизнеса, в этом, скорее всего, ничего нет. Джоани - младшая участница группы.

В любом случае, предполагается, что именно так Триш подала идею для “Red Hot Needles”. Она написала песню первой, и они записали ее прямо, без звуковых эффектов. Затем, когда однажды они читали рэп и курили пшики, она сунула пачку другим сестрам в группе.

- Это тяжело, - сказала Джоани, - но как мы найдем кого-нибудь настолько тупого, чтобы позволить нам втыкать в себя раскаленные иглы?

“ Все просто, - сказала Триш. “ Нас четверо. Мы тянем жребий. Кто проиграет...

Джоани проиграла.

Они заключили сделку с ребятами из звукозаписывающей компании, и однажды поздно вечером у них все получилось. Раздел Джоани догола и распластал ее на ножках перевернутого стола прямо там, в студии. Остальные трое — в перчатках машиниста — раскалили большие длинные штопальные иглы в пламени паяльной лампы и принялись за Джоани. Она втыкала эти иглы во все места, о которых говорилось в песне, и в несколько мест, о которых этого не было. Они записывались около получаса, а позже выбрали лучшие крики и поместили их на пластинку, позади песни.

Они говорят, что для Джоани это был настоящий облом, но сейчас с ней все в порядке. Некоторое время провела в частной больнице, лечась от ожогов и нервного срыва, но вернулась в группу. Во всяком случае, такова история.

“Simply Shocking” был их следующим крупным достижением — все эти электронные эффекты и много двусмысленности с “hot seat“, ”plug-in-socket" и так далее. Затем они сделали “Rack and Ruin”. Вы должны это помнить —

Иди в стойку

И испортишь мне спину

С траханьем

Ты делаешь меня черным

Заставляешь меня грустить

Сводит меня с ума

Разделяюсь надвое

Заставляешь меня кричать

Это делает меня слабым

Заставляешь меня чувствовать себя феееееееееееееелом

Твоя любовь

Издаю хриплый звук

Любви

Собираюсь разорвать тебя на куски и разорить!

Об этом ходили самые разные истории. Ты не обязан им верить, если не хочешь. Я не думаю, что верю. Больше, чем я верю рассказу об их следующей песне “Crash”. Вы знаете этот фоновый шум визга тормозов и криков какого-то парня, а затем этот оглушительный хруст и взрыв, когда машина врезается в стену на последней ноте? Говорят, что Триш и это придумала, и шпилька в машине была такой же, какую она использовала на записи “Ball”. Люди любят раздувать шумиху.

Какое-то время никто не видел Триш Торквемаду. Остальные сестры становятся расплывчатыми, когда ты спрашиваешь о ней. Говорят, в отпуске, отдыхаю и все такое. Может, и так. Но мне интересно.

Следующий релиз Collapse, который выйдет на следующей неделе, называется “Witch”.

Я слышал демо. Группа рассчитывает получить "Грэмми", золотую пластинку и десять миллионов воздушных шариков за этот альбом. Звуковые эффекты - это нечто иное, да и текст неплохой. Его написала Джоани —

О, она украла моего любимого парня

Так что эта ведьма должна умереть

И то , как умирают ведьмы

Горит!

Она предательница и лгунья,

Вижу, как дым поднимается все выше,

Слышу, как она кричит в огне

Как она заплатит . . .

Животноводство

Брюс Бостон

Одним из самых разносторонних является калифорниец, который дебютировал в "Масках"(вIII части), написав свое и Роберта Фрейзера захватывающее стихотворение “Возвращение в тропический лес мутантов”. Впоследствии фильм был выбран Эллен Датлоу в номинации "Лучшее фэнтези и хорроргода" 1990-х годов(издательство St. Martin's Press), а Карлом Вагнером - в номинации "Лучший хоррор года" (DAW). Вероятно, это не было большим сюрпризом для человека, получившего премии Райслинга и SPWAO awards в дополнение к опросам читателей фантастикиАзимоваиаборигенов, собравшего свои короткие произведения для журнала Ocean View Books и наслаждавшегося переводами на немецкий, испанский, польский и японский языки........... . . . . . .....

Здесь независимый книжный дизайнер из Беркли возвращается к прозе, как это было в "Сделках с кожей, "After Magic" и "Коротких замыканиях". Орсон Скотт Кард сказал о поэте Бостоне: “образы вспыхивают”, а произведение “пронзительно умное”. То же самое можно сказать и о его коротких рассказах.

Когда Стюарт Эверс вернулся домой с вазэктомией, его жена Мэрилин закатила то, что он мог описать только как истерику. Она стояла в центре их просторной гостиной с высоким викторианским потолком. Ее кулаки были сжаты, лицо покраснело, тело сотрясали рыдания. Слезы просочились из уголков ее глаз и потекли по щекам.

“ Я не понимаю! ” взвизгнула она голосом, граничащим с истерикой. - Почему ты не спросил меня сначала?

Стюарт, развалившись в мягком кожаном шезлонге, просматривал номер Forbes и потягивал белый зинфандель. Он был поражен реакцией жены, но не собирался показывать этого. За двенадцать лет брака он почти не слышал, чтобы она повышала голос.

- Но мы договорились много лет назад, - заявил он, не поднимая глаз, - что не хотим никаких детей.

“В том-то и дело, что это было много лет назад”, - крикнула Мэрилин. Краем глаза он видел, что она грозит ему кулаком. В то же время она дрожала. - Откуда ты знаешь, что я не передумал?

Стюарту не понравилось такое поведение жены. Он отложил журнал и встретил ее обвиняющий взгляд прямо в лицо. - В твоем возрасте дети опасны, - сообщил он ей.

“ Мне всего тридцать пять! Моя мать родила Уильяма, когда ей было сорок два.

“ И посмотри, кем он стал, ” ухмыльнулся Стюарт. “ Безработный бегун с препятствиями, который готовит запрещенные наркотики в своей ванне. Он ведь больше сюда не заходил, не так ли?

“Вилли - писатель, и чертовски хороший в этом. Не его вина, что общество слишком грубое, чтобы оценить его талант ”.

- Конечно, так же, как ты блестящий художник.

Вот! Наконец-то он это сказал.

Мэрилин закричала, она действительно закричала. Наклонившись к кофейному столику, она схватила хрустальную пепельницу, которую они купили в прошлом году на Бимини, и швырнула ее через всю комнату. Стюарт был слишком удивлен, чтобы даже пригнуться. Пепельница отскочила от стены, отколов большой кусок штукатурки, и с глухим стуком упала на ковер. Стюарт понял, что если бы Мэрилин прицелилась получше, осколок вылетел бы у него из черепа.

В течение следующих нескольких дней в их жизни воцарилось неловкое молчание. Мэрилин по-прежнему выполняла домашние обязанности, которых ожидал от нее Стюарт. Дом оставался чистым. В его ящике лежали свежие рубашки. Каждый вечер, приходя домой, он находил свой ужин в холодильнике, ожидающий разогрева. В остальном она обращалась с ним как с нежеланным постояльцем. Она разговаривала с ним только тогда, когда это было абсолютно необходимо, и большую часть времени проводила взаперти в своей студии.

На третью ночь пребывания жены в уединении Стюарт вынужден был признать, что их кровать королевских размеров начинает казаться не совсем просторной. Его врач заявил, что он сможет функционировать в течение недели, и, когда пришло время, он не хотел никаких задержек. Стюарт надел халат, спустился вниз и постучал в дверь студии. Он уже пробовал колотить, очень долго и безрезультатно.

“ Мэрили... милая... Почему бы тебе не выйти, чтобы мы могли поговорить? Тишина.

“ Ты была права, дорогая, мне следовало спросить тебя первой. Но я сделала это ради нас обоих. Я думал, это улучшит нашу сексуальную жизнь”.

Приглушенный смех.

Стюарт никогда не думал о своей жене как о стерве, но до него начала доходить эта мысль.

- Мэрили, знаешь, о чем я подумал?

Громкий удар.

“ Может, нам стоит завести домашнее животное? Я всегда любил животных.

Тишина.

Стюарт исчерпал все свое смирение и терпение, поэтому вернулся наверх. Если бы он знал, что последует за его предложением, то по дороге прикусил бы язык.

Стюарт вернулся домой позже обычного и обнаружил, что брат Мэрилин ждет его на кухне. Уильям налил себе импортного "пилзнера", приготовленного Стюартом. Он пил прямо из бутылки, уже третьей по счету. Его ботинки стояли на кухонном столе, а сам он вытянулся и балансировал, раскачиваясь взад-вперед, так что на полу были только две ножки его стула. Стюарту захотелось выбить ногой стул из-под себя.

“ Тебе не следовало этого делать, Стью, ” зарычал на него Уильям. - На этот раз ты зашел слишком далеко. Брак - это священное доверие, а ты его предал. Твое тело - храм, и ты его осквернил”.

Волосатость этого человека привела его в ужас. Борода Уильяма исчезала в воротнике рубашки, и между ними не было видно шеи. Волосы на его голове были еще длиннее, чем когда Стюарт видел его в последний раз, и теперь спускались по спине. По правде говоря, все в Уильяме приводило его в ужас. Его леность, его пренебрежение к общепринятой моде и нравам, его театральные заявления. Но больше всего, внезапно понял Стюарт, дело было в том, как пахнет Уильям. Даже с другого конца комнаты было заметно, что он определенно веселый. Естественно, подумал Стюарт; его ванна всегда была полна какого-то умопомрачительного и, без сомнения, разрушающего гены напитка. Он знал, что до их свадьбы Мэрилин попробовала немало подобных смесей. У них была достаточная причина не заводить детей. Никто не мог сказать, какое чудовище может произвести на свет эта женщина.

“ Не твое собачье дело, что я делаю! Заорал Стюарт. “ Особенно это. И не называй меня Стью.

“ Так просто нельзя обращаться с моей сестрой, Стю. Даже если она тебе больше не небезразлична, мне она небезразлична, - Уильям спустил ноги со стола, и его стул с грохотом опустился на пол. Его брови нахмурились, когда он выпрямился во весь свой рост шесть футов три дюйма, на полголовы выше Стюарта, который внезапно обнаружил, что пятится назад. “ Ты знаешь, я предупреждал тебя еще до того, как ты женился на ней. Этот человек угрожал ему в его собственном доме.

- Если ты не уберешься отсюда, - заявил Стюарт, - я вызову полицию.

Уильям фыркнул и сделал еще шаг вперед. Стюарт отступил, не сводя глаз с Уильяма, и потянулся за телефоном, висевшим на стене. - Я не шучу! - крикнул он. Трубка сорвалась с рычага, выскользнула у него из рук и громко ударилась о стойку. С заднего двора донесся жалобный вой.

Уильям сделал еще глоток пива. - У нас есть тот питомец, которого ты хотел.

У него была привычка, вспомнил Стюарт, говорить о себе и Мэрилин в первом лице множественного числа, как будто они были парой. В этом не было никаких сомнений, мужчина был встревожен.

“Мы кладем его еду под раковину, - добавил Уильям, выходя из кухни, - и его нужно покормить”.

- Иди постригись, - крикнул ему вслед Стюарт.

На заднем дворе он нашел собаку, скорее всего сенбернара. Сначала животное зарычало на него, когда он попытался приблизиться, но как только он наполнил его тарелку, оно принялось за ужин и проигнорировало его. Наблюдая, как собака ест, он глубоко вздохнул. Он полагал, что мог бы научиться жить с этим.

Вернувшись в дом, Уильям не обнаружил никаких признаков присутствия, если не считать его третьей пустой бутылки пива на подлокотнике дивана в гостиной. Стюарт убедился, что входная дверь заперта, чтобы он не мог вернуться. Затем он пошел в студию Мэрилин. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света.

- Мэрили, - позвал он, - мне нравится собака.

Тишина.

“ У тебя уже есть для нее имя? Когда я был маленьким, у меня была собака. Мы назвали ее Бак. Это была колли. Помнишь, я рассказывал тебе о нем.”Это было нелепо, - подумал Стюарт. Беседовать с дубовыми панелями. И к тому же со шпоном! “Ну, меня устраивает любое имя, только не ”Уильям", - добавил он ехидно.

Он возвращался на кухню, чтобы перекусить, когда услышал голоса из студии. Не голос, а голоса. "Черт", - подумал Стюарт.

“ Он там, Мэрили? Я говорил тебе, что не хочу видеть этого мужчину в доме. Он неуравновешенный. Насколько нам известно, прямо сейчас на него выписан ордер. Это было бы не в первый раз. И я не хочу, чтобы ты принимал какие-либо из его лекарств! ”

Стюарт подумал, не постучать ли снова, но тыльная сторона ладони все еще болела с прошлого раза.

В пятницу утром Стюарт уехал на конференцию менеджеров в Хьюстон, которая должна была продлиться до конца выходных. Конференция оказалась провальной: череда скучных выставок и нудных презентаций. Другого он и не ожидал. Его частые поездки за город были совершены не в расчете на какое-либо профессиональное развитие, а скорее ради возможностей для внебрачной жизни, которые они предоставляли.

В воскресенье вечером, за три часа до вылета обратного рейса, он встретил в баре отеля неземную и блестящую блондинку. По мнению Стюарта, она была идеальным контрапунктом все более приземленной домашней жизни Мэрилин. Когда он направил разговор в нужное русло и рассказал ей о своей недавней операции и ее еще не опробованных результатах, последовало неизбежное. Вернувшись в свою комнату, которую он забронировал до понедельника в надежде на такую встречу, он не раз подтверждал утверждение своего врача.

Когда он наконец добрался до дома в четыре часа утра, приятный техасский говор все еще звучал у него в ушах, он услышал, как во дворе воет сенбернар. Стюарт нашел пустую тарелку на кухонном полу. Он открыл банку с собачьим кормом, мерзкая подливка выплеснулась наружу и запачкала рукав его пиджака. Когда Стюарт поставил блюдо на заднее крыльцо, животное было настолько голодным, что чуть не откусило себе большой палец.

После того, как он перевязал порез, в голове у него роились мысли о заражении крови и бешенстве, и все, чего Стюарт хотел, - это лечь в постель. В холле наверху он снова остановился как вкопанный.

Аквариум, в двадцать пять галлонов, если не больше унции, теперь доминировал на их французском провинциальном буфете. Когда он протискивался мимо громко булькающего резервуара, буквально протискиваясь по узкому коридору, он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на него. Вода казалась переполненной ... и с одним из самых странных видов тропиков, которые он когда-либо видел. Прозрачное червеобразное существо, больше похожее на сороконожку, чем на рыбу, сновало вверх и вниз по одной стороне стекла. На дне резервуара, покрытом разноцветным гравием, то, что он сначала принял за большой красный камень, внезапно метнулось за керамический сундук с сокровищами, из которого брызнули пузырьки. У самой кромки воды черная рыба-ангел, вид, который он смог идентифицировать, сильно накренилась в сторону и поплыла кругами. Его тонкие плавники были обвисшими и зазубренными. Косяк рыб поменьше проследил за его смертельным танцем и немилосердно покусал его.

Стюарт поморщился и, спотыкаясь, вошел в спальню, где снова не было никаких признаков присутствия Мэрилин. Он захлопнул дверцу, чтобы перекрыть бульканье в баке.

В течение следующих нескольких недель в доме с пугающей регулярностью продолжали появляться дополнительные домашние животные. Стюарт возвращался домой с работы, как правило, поздно, все более пьяный, никогда не подозревая, с каким новым животным ему придется столкнуться или с какой катастрофой ему придется смириться за этот вечер.

Вторник. Пухлый ситцевый кот примостился на его мягком шезлонге, следы его когтей уже были видны на коже. Стюарт загнал его во двор, где тот немедленно сцепился с собакой.

Пятница. Пара морских свинок в проволочной клетке в углу кухни напряженно совокуплялись, пока он ел свой разогретый ужин.

В следующий понедельник. Большой зеленый попугай, такой ручной, что у него не было клетки, примостился у эркерного окна в гостиной, его помет пачкал деревянный пол, который Стюарт натер собственноручно. Он расстелил под насестом газеты и вознес молитву, чтобы в любом зоомагазине, который посещала Мэрилин, не было орангутанов или аспидов.

Стюарт решил, что животные, должно быть, были способом Мэрилин наказать его. Затем ему пришло в голову, что, возможно, виноват Уильям. Он клялся, что его импортное пиво исчезало быстрее, чем он его пил. По крайней мере, один раз ему показалось, что он уловил характерный запах своего шурина, хотя он не был уверен, поскольку внизу воняло кошачьим ящиком, а наверху - аквариумом, который быстро превратился из кристально чистого в отвратительно мутную трясину.

Стюарт всегда считал себя человеком, который любит животных. С другой стороны, теперь он понял, что ему не нравится заботиться о них. Он вспомнил, что именно так он потерял Бака. Его отец отвел собаку в приют, потому что всегда забывал покормить ее. И помимо времени и хлопот, были еще расходы. Финансовая свобода была одной из причин, по которой он не заводил детей. Конечно, питомцы никогда не поступят в колледж и не поженятся, но счета за еду для этого растущего зверинца были не жалкими, и походы к ветеринару уже начались: у собаки развился абсцесс в одном глазу, там, где его растерзала кошка. Но что раздражало Стюарта больше всего, помимо потраченного времени и потраченных денег, так это попугай.

По большей части птица оставалась неподвижной на своем насесте, как безделушка. Его расстроил не сам поступок попугая, а то, что он сказал. Только одна фраза, повторявшаяся бесконечно: “Скажи им, что здесь был Вилли-бой. Скажи им, что здесь был Вилли-бой”. Совпадение, подумал Стюарт, или еще одно доказательство того, что Уильям был замешан в этом деле?

Независимо от того, кто был ответственен за домашних животных, его жена, ее брат или их пара в сговоре, присутствие животных никак не смягчило поведение Мэрилин по отношению к нему. Если уж на то пошло, она была еще более отстраненной, чем когда впервые услышала о его операции. Каждый раз, когда Стюарт входил в дом, она удалялась в свою студию и запирала дверь. Никакие удары — облицовка начинала трескаться — или мольбы не могли вызвать отклика. Их сексуальная жизнь, которой, как он искренне надеялся, поможет вазэктомия, отсутствовала. И их некогда активная общественная жизнь последовала их примеру.

Сначала он пытался ходить на обычные вечеринки, видеться со своими обычными друзьями и соблюдать приличия. Стюарту быстро надоело придумывать оправдания для своей жены, оправдания, которые все чаще встречались понимающими кивками. Его так называемые друзья, большинство из которых были разведены или уже состояли во втором или третьем браке, казалось, получали извращенное удовольствие от того факта, что его брак был на грани срыва. Стюарту и в голову не приходило, что его жизнь может рухнуть так быстро или что столькие люди получат такое удовлетворение от ее краха.

Рано вернувшись домой с одной из таких вечеринок, Стюарт погрузился в мрачные грезы. Его худшие опасения воплотились в кошмарном сценарии преувеличенных масштабов. Он увидел свой дом, превращенный Уильямом в зоопарк как животных, так и людей, населенный культом хиппи, с плакатами черного цвета на стенах, кошачьим дерьмом на полу, собачьими боями в холле, тяжелым металлом на проигрывателе, его сумасшедшим шурин, похожий на медведя, возглавляющий немытое сборище уродов и прожигателей жизни, распространяющий неизвестные наркотики в неизбирательных количествах и проповедующий гибель цивилизации. Именно из такой обстановки он спас Мэрилин в первые дни их отношений, и по мере того, как его воображение продолжало разыгрываться, он видел, как она возвращается к своим старым привычкам: с остекленевшими глазами, увешанная бижутерией, воскуривающая благовония и в расшитых бисером шалях. Но нет, уверял он себя, даже Уильям не смог бы этого сделать. Люди просто так больше не живут.

Он был очень пьян. Он балансировал одной ногой на газовом счетчике в задней части дома. Кончики его пальцев, неуверенно ухватившихся за подоконник, удерживали его на месте. Он пытался заглянуть в студию Мэрилин, в то время как под ним скорчился сенбернар, тихо рыча, но из глубины своего горла. Если только он на самом деле не кормил животное, оно оставалось враждебным.

Сквозь слегка приоткрытые планки деревянных жалюзи он видел только часть комнаты и никаких признаков присутствия Мэрилин. Все, что он мог видеть, были ее картины, с полдюжины новых полотен, развешанных по стенам. Сначала он подумал, что это абстракции, как и остальные ее работы, но, присмотревшись повнимательнее, заметил, что эти работы были репрезентативными. И все они изображали одно и то же. Эмбрионы. Десятки эмбрионов всех форм, размеров и стадий развития. Зарождающиеся эмбрионы с их грузом, все еще без костей и жабр. Эмбрионы последнего триместра беременности, в которых полноценные младенцы уже сосут большие пальцы. Все они пятнистые и болезненно-зеленые.

В этот момент сенбернар начал дергать его за штанину, и Стюарт свалился со своего насеста на мокрые гортензии.

В висках у него стучали литавры. Рот был набит шпаклевкой и прогорклой ватой. Стюарт приоткрыл одно веко... взглянул на часы на прикроватном столике ... И почувствовал прилив паники.

Он опоздал на работу на два часа!

Борясь со своим халатом, пока комната совершала несколько вращений, он побрел в холл. Не успев дойти до ванной, Стюарт рухнул головой на ковер. Он скорбно застонал, перекатился в сидячее положение и прислонился спиной к стене. Что - то толкнуло его ... И это что - то было... черепахой!

Стюарт не мог поверить своим глазам. Оно стояло посреди зала, спрятанное в свою раковину, и эта чертова штуковина была, должно быть, фута два длиной. О том, когда оно прибыло в дом, он понятия не имел, и ему вдруг стало все равно. Несмотря на похмелье, несмотря на то, что у него кровоточил палец на ноге, несмотря на то, что он любил животных, да, действительно любил, им овладела ослепляющая ярость. Кроваво-красная волна захлестнула его зрение, когда он схватил черепаху и, с трудом удерживаясь под ее весом, швырнул ее в аквариум со всей силой, на которую был способен.

Стекло взорвалось с оглушительным хрустом. Хлынула склизкая вода, затопив пол извивающимися рыбами и дождем разноцветного гравия. Стюарт неловко отпрыгнул назад, чтобы избежать потопа, и снова чуть не упал.

Наблюдая, как черепаха медленно высовывает голову из панциря и неуклюже направляется в спальню, он понял, что сегодня суббота. Ему не нужно было идти на работу.

День прошел не зря, подумал Стюарт.

Он наслаждался тишиной, откупоривая вторую бутылку каберне. Он подозревал, что ему следует сократить количество выпивки, но дом, где теперь нет животных, казался поводом для празднования. Теперь оставалась только одна проблема.

Прошло несколько дней с тех пор, как Стюарт видел Мэрилин в последний раз, кроме ее спины, когда она спешила в свою студию. Их отношения стали больше похожи на холодную войну, чем на брак. Он решил, что даст ей еще один шанс, и тогда все будет кончено.

Он прошел по коридору и постучал в дверь студии, стараясь не попасть в щепки.

“На случай, если ты не заметил, ” крикнул он, - я избавился от твоих животных. Всех до единого!”

Тишина.

“Это твой последний шанс, Мэрилин, или выходи оттуда прямо сейчас и ложись спать... или я ухожу от тебя!”

Тишина.

- Тогда пошел ты к черту!

Поднявшись наверх, Стюарт быстро собрал чемодан и разложил несколько костюмов по сумкам для переноски. Утром первым делом он снимет номер в отеле в городе, где-нибудь поближе к работе, пока будет искать квартиру. Конечно, это будет временно. Он знал хорошего адвоката по бракоразводным процессам и так или иначе позаботился бы о том, чтобы дом остался на его имя. Что касается женщин, у него никогда не возникало проблем с поиском одной в прошлом, и он не ожидал, что сейчас возникнут проблемы с поиском другой.

Стюарт проснулся посреди ночи, услышав шаги на лестнице. На мгновение он вздрогнул, но затем увидел знакомый силуэт своей жены, обрамленный светом из прихожей, когда она остановилась в дверях спальни.

Наконец-то, с удовлетворением подумал его просыпающийся разум, она пришла в себя.

И все же, когда Мэрилин пересекла комнату, Стюарт почувствовал, что что-то не так ... Ужасно не так. Потому что, хотя на кровать рядом с ним опустилась его жена, теперь она, казалось, пахла точь-в-точь как Уильям.

- Мэрили... ? - нерешительно прошептал он.

В темноте Стюарт протянул руку, чтобы коснуться руки жены ... и внезапно осознал, какой волосатой она стала. Он услышал свирепое рычание, вырывающееся из глубины ее горла. Он почувствовал прикосновение ее невероятно длинных ногтей, когда она сорвала с его груди пижамную рубашку.

Звуки

Кэтрин Птачек

Автор “Танца с привидениями” и "За семью печатями" (пишет рецензент Т. Лиам Макдональд в "Из туннеля времени") создает "мощные" хорроры и является “вероятно, одним из самых недооцененных авторов темного фэнтези", автором темы является Кэтрин Птачек. Не “К. Птачек” или какое-нибудь такое безумие с девичьей фамилией, как “К. Коллинсворт Птачек”. Кэтрин, а “Кэти”.

И да, ее почерк is “мощный”, “напористый”, и мне нравится один из моих тезаурусов: “равный". Например, "равный другим уважаемым писателям ужасов”. Фактически, ее антологии "Женщины тьмы" и "Женщины тьмы II" —последняя была опубликована прошлой зимой издательством Tor — значительно продвинули карьеру других людей, которые согласны с тем, что она утверждала в The Blood Review (январь 90-го): “Перестаньте говорить, что мужчины пишут один вид ужасов, а женщины - другой”. Кэти также редактирует Путеводитель Джилы Куин по рынкам, отличное дополнение к информационному бюллетеню Джанет Фокс для мусорщиков. Я с энтузиазмом рекомендую каждый из них.

Darkness появилась на свет потому, что, как также заметил Эд Брайант, немногие антологии ужасов публиковались с участием более чем одной женщины, а многие - без таковой. В надежде, что у мисс Птачек скоро появится повод отредактировать книги, оставив место для писателей с именами вроде “Джеральд”, позвольте мне отметить, что в четырех книгах "Маски" содержалось 14 работ еще дюжины женщин, и их количество в каждом томе увеличивается по мере моего растущего осознания дефицита. Ради чистого хвастовства упомяну, что в моей книге "Как писать рассказы ужасов; фэнтези и научная фантастика" фигурировали семь женщин. Где мне их найти? Ознакомьтесь с квинтетом из этой антологии и прочтите, что написали Кэтрин Рамсленд, Ардат Мейхар, Шэрон Бейкер, Дайан Тейлор, Мэрион Циммер Брэдли, Энн Райс, Мелани Тем, Кэтлин Юргенс, Ивонн Наварро, Жаннет Хоппер и ... Птачек. Я где-то слышал, что автором Франкенштейна была женщина!

В "Перчатке" Нэнси Коллинз ("Солнцезащитные очки после наступления темноты") редактор Барри Хоффман спросил, является ли "представительство женщин в антологиях” в настоящее время примером цензуры. Как и Хоппер в “Моем руководстве”, мисс Коллинз пришла к такой мысли: "В мире есть только два типа писателей: Хорошие и плохие".

Именно так. Вот хороший вариант.

Молоток, молоток, молоток.

Фэй Гудвин поджала губы, вздохнула и натянула подушку на голову. Проклятые кровельщики.

Молоток, молоток.

Даже сквозь толщу перьев она все еще слышала удары молотков рабочих по шиферной крыше по соседству.

Она открыла один глаз. Взглянула на часы. 7:07. Утром, ради всего Святого, в ее единственный выходной в этом месяце — пятницу, чтобы устроить долгие и очень долгожданные выходные, — и ее разбудил этот проклятый удар.

Кто-то завел бензопилу. Она вздрогнула. Она взглянула на своего мужа, Томми, который безмятежно лежал на спине, закрыв лицо рукой. Он крепко спал и останется крепко спящим, какой бы шум ни раздался.

Она позавидовала ему. Она вздохнула, взбила подушку и закрыла глаза. Она снова засыпала и спала до девяти, может быть, даже до десяти, а потом...

Завыла дрель.

Она села в постели.

“ Ч-что? ” пробормотал ее муж, лишь немного встревоженный ее резким движением. Затем он снова заснул, тихонько похрапывая.

Храп.

Сегодня ей больше не удастся поспать.

Она покачала головой, откинула одеяло и встала с кровати. Она подошла к окну в коридоре и уставилась на рабочих. Они беспечно продолжали свой путь, совершенно не замечая ее злобного взгляда.

Она знала, что рабочим нужно выезжать пораньше, иначе им придется работать слишком много часов при температуре 90 с лишним градусов под палящим солнцем. Но все же. Разве они не могли бы заняться этими улучшениями чуть более тихо? Она усмехнулась при этой мысли. Она пошла в ванную, умылась и даже сквозь шум льющейся воды услышала стук.

Не обращай на это внимания, сказала она себе, уже не в первый раз. Она попыталась заглушить чужой звук, попыталась сосредоточиться на журчании воды, на гораздо более спокойном звуке. Нежная, успокаивающая частота, почти гипнотическая, умиротворяющая и...

Постукивай, постукивай, постукивай.

Ничего хорошего.

Она встала под душ, включила воду на полную мощность, и только тогда под жгучей струей другой шум стих.

Она оделась, проглотила таблетку аспирина. Похоже, это будет один из таких дней.

Спустившись вниз, она взяла газету со ступенек крыльца и села за стол, чтобы выпить свою первую за день чашку горячего чая. Окна столовой выходили на ремонтируемый дом, и она могла видеть команду, ползающую, как огромные муравьи, по серой крыше.

Прежде чем она успела разозлиться, она встала и опустила окна. Шум немного приглушился, но не исчез.

Через несколько минут Томми спустился вниз. “ Доброе утро, ” сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. От него пахло каким-то лимонным лосьоном после бритья, и она улыбнулась.

- Хорошо спалось? - спросила она.

“ Как всегда, ” сказал он, направляясь на кухню. - Ты?

Она пожала плечами.

- Опять проснулся, да?

-Ага.

- Может быть, тебе нужно какое-нибудь снотворное, что продается без рецепта.

Она разлила чай по кружкам. “ Думаю, я перепробовала почти все, что есть в продаже. Знаете, они работают первую ночь или две, а потом я продолжаю просыпаться. На самом деле, я думаю, что они не дают мне уснуть ”.

— Что ж, - сказал Томми, опускаясь на стул напротив нее и макая ложку в тарелку с хлопьями, - может быть, тебе стоит сходить навестить...

“ Психотерапевт? - Спросила Фэй с легким сарказмом в голосе.

“ Дай мне закончить, ладно? Я собирался сказать ”гипнотизер".

“ О. Я об этом не подумал.

“Парень в офисе пошел к одному из них — я, наверное, мог бы узнать его имя, если хотите, — и он бросил курить. Раньше он выкуривал по две-три пачки в день.

Она задумчиво кивнула. “ Узнай имя, если тебя это не затруднит. Думаю, это было бы неплохо. Думаю, попробовать стоит”.

- Может быть, тебе удастся сегодня вздремнуть?

- Только не сейчас, когда это происходит, - она указала подбородком в сторону окон.

“ Не слишком ли тепло? Ты действительно хочешь закрыть окна, Фэй?

“Это сокращает шумиху”.

Он бросил на нее тот взгляд — выражение, которое она всегда ненавидела и всегда чувствовала в нем нечто большее, чем легкое снисхождение. “Дорогая, ты действительно должна что-то с этим сделать. Признай это, мы живем в шумном мире, и он не собирается становиться тише ”. Он отнес свою миску на кухню и включил в нее воду.

Она скорчила рожицу ему в спину, затем опустила взгляд на свою кружку. Она не знала, почему так поступила, за исключением того, что всегда подозревала, что он на самом деле не понимал, как это ужасно для нее. Насколько сильным мог стать уровень шума.

“Было бы гораздо спокойнее, если бы мы жили за городом”, - сказала она.

“Милая, не начинай снова. Я же говорил тебе, что из-за стоимости недвижимости мы просто не можем себе этого позволить. По крайней мере, сейчас. Если кто-то из нас получит прибавку, возможно, мы сможем выбить лишние бабки. До тех пор вам просто придется мириться с шумным городом. По крайней мере, это не город.

Она ничего не сказала.

“ Увидимся. - Он снова поцеловал ее, взял свою куртку, и через несколько минут она услышала, как он разговаривает с рабочими. Через несколько минут машина завелась. Он трещал и шипел; двигатель нуждался в настройке.

Фэй стиснула зубы.

С кружкой в руке она прошла в гостиную, уселась в мягкое кресло и включила телевизор. Обычно она не смотрела телевизор днем, но ей было любопытно посмотреть, что показывают в этот час. Серьезный ведущий, рассказывающий об инцесте, и какое-то викторинное шоу с множеством гудков и мигающих огоньков, природное шоу о коалах, пара музыкальных станций, погодный канал, CNN и другие. Она пролистала каналы, потом еще раз, словно ожидая найти что-то еще, и наконец выключила телевизор. Слишком много шума.

Из одного из домов через дорогу до нее донеслись слабые звуки рок-музыки. Что-то в исполнении какой-то хэви-металлической группы.

Великолепно.

Мимо проехала машина, стекла опустились, грянул концерт Баха.

Даже классика не священна, подумала она со слабой улыбкой.

Хватит об этом. Фэй встала, оглядела комнату. Итак, что она собиралась делать? Ну, она могла бы сходить в торговый центр, но это означало тридцатиминутную поездку, толпы народа и ту сводящую с ума музыку, которая сопровождала ее повсюду. Разве люди не могли бы выжить без необходимости слушать что-то каждую минуту?

Торговый центр определенно был закрыт. Продуктового магазина не было. Оказавшись там, она взяла тележку и начала ходить взад-вперед по проходам.

Система p.a. воспроизводила песни конца 60-х, сведенные к однообразной музыке. Система затрещала, и мужской голос объявил, что сегодня будет специальное блюдо из постного говяжьего фарша. Он бубнил о различных способах использования говяжьего фарша. Наконец реклама закончилась, и музыка — “Я хочу держать тебя за руку” группы The Beaties, одна из ее любимых — зазвучала в середине мелодии.

Это разозлило ее еще больше, но она не была уверена, что было более оскорбительным — тусклое исполнение музыки или просто тот факт, что музыка была. Она не знала, почему так сильно ненавидела шум; с раннего детства она была особенно чувствительна к шуму, по крайней мере, так называла это ее мать. Фэй всегда не любила громкие голоса и звуки и всегда забиралась в большую гардеробную своих родителей, когда снаружи гремел гром. Она могла слышать вой кондиционера, когда заходила в универмаг, когда никто другой не мог этого слышать. Однажды она заплакала, когда маленький самолетик кружил над их домом. Ее отец клялся, что это просто стадия, которую она перерастет, но она этого не сделала.

С возрастом лучше не стало; стало хуже, намного хуже.

Большую часть времени у нее было непрочное перемирие со своей чувствительностью. Потом были другие времена ... дни, подобные сегодняшнему.

Где-то, может быть, через несколько рядов, заплакал маленький ребенок. Фэй ждала, что ребенок прекратит, но этого не произошло; плач достигал крещендо энтузиазма. Удивительно, что эти маленькие легкие не сдались. Ее руки сжались на ручке тележки. Она затормозила перед магазином "Бумажные изделия" и выбросила бумажные полотенца.

Стенания становились все громче. Высокий голос поднимался и опускался жалкими волнами. Голос матери был пронзительным, и она говорила своему ребенку, что ему действительно не следует плакать.

Фэй с отвращением покачала головой. Матери следовало бы просто сказать "нет", а затем пару раз шлепнуть ребенка по заднице. Это прекратило бы нытье. Видит Бог, с ней и так случалось достаточно. Конечно, она тоже не была склонна к вспышкам гнева. В ее семье это было запрещено.

В ее виске началась легкая пульсация; головная боль возвращалась.

Фэй толкала свою тележку в конец прохода, пытаясь укрыться от шума. Но он следовал за ней, куда бы она ни пошла.

Она быстро прошла через отдел продуктов, положила в корзину листья салата, редис и шпинат. Она удивит Томми по-настоящему большим салатом. Где-то в другом месте в магазине заплакал другой ребенок, подхватывая припев первого. Затем захныкал третий.

Подойдя к кассе, Фэй как можно быстрее повесила свои вещи на ленту и наблюдала, как кассирша раскладывает их по полочкам одну за другой.

“Как ты можешь работать со всем этим шумом? Эти дети, должно быть, сводят тебя с ума”.

Контролер, женщина с большой черной родинкой на подбородке, покачала головой. “Через некоторое время не слушайте этого. Просто довольно скоро все как-то сливается воедино ”.

-Тебе повезло.

“Да, наверное, так. С тебя двадцать три пятьдесят. Тебе следовало быть здесь, когда они перестраивали магазин. Все эти удары молотком и сверление изо дня в день — это было ужасно ”.

Фэй вздрогнула и поехала домой. Рабочие все еще были по соседству; у нее была какая-то смутная надежда, что они, возможно, прекратили работу. Верно.

Приняв еще несколько таблеток аспирина, она побрела в гостиную. Она собиралась почитать. Ей следовало бы немного поработать по дому, но она знала, что не вынесет воя пылесоса. Некоторое время она читала и только постепенно услышала другой шум, лязг и стук. Она выглянула в окно и увидела мусорщиков. Интересно, подумала она, почему, когда мусорные баки стали пластиковыми, этим парням нужно было так шуметь? Грузовик медленно двинулся по улице, шум наконец стих.

В офисе, где она работала штатным писателем, тоже было шумно. Ее работа заключалась в том, чтобы переводить разговоры компьютеров в разговоры людей, а также постоянный стук принтеров, телефонов и разговоры людей, скрип стульев, скрежет захлопываемых дверей. Иногда она удивлялась, как кто—то - как она — может это выносить. Но никто не жаловался на шум, и она решила, что просто проявляет чувствительность.

Слишком чувствительная для ее же блага — разве не так всегда говорил папа?

На обед она приготовила простой бутерброд с сыром и выпила содовой, и когда она сидела за обеденным столом, все еще читая, она услышала пронзительный скулеж. Как у циркулярной пилы, только она очень хорошо знала этот звук. Однако даже сквозь стук молотков и крики рабочих она могла слышать этот скрежещущий звук.

Она вышла на крыльцо; звук становился все громче.

Что-то яркое мелькнуло вдоль улицы. Оттуда донесся вой.

Это оказалась одна из тех машинок с дистанционным управлением, и она наблюдала, как мужчина со своим маленьким сыном играли с этой игрушкой. Он обошел вокруг нее, потом поднялся и опустился перед ее домом. "Хорошо, что он был со своим сыном, - подумала она, - но почему они не могли найти что-нибудь бесшумное, например воздушного змея, с которым можно поиграть"?

Она обнаружила, что стиснула зубы, заставила себя расслабиться, вернулась в дом и закрыла входную дверь и окна, выходящие в ту сторону.

Недостаточно хорошо, но это лучшее, что она могла сделать.

Она читала, пока дети не пришли домой из школы, затем, отметив пальцем свое место в книге, выглянула в окно и стала наблюдать, как младшеклассники пересекают ее лужайку. Они кричали друг другу, и один из них держал в руках большой серебристый радиоприемник, из которого доносилась какая-то громкая песня в быстром ритме. Они проклинали друг друга, толкали и кричали, хотя стояли всего в нескольких футах друг от друга.

Неужели дети больше не разговаривают вежливо? Приглушенным тоном? она задумалась.

С этим всегда было трудно справиться, с этой чувствительностью к шуму. Она пробовала беруши много лет назад, но они действительно не помогли. Она пыталась не обращать внимания на звуки, но не могла полностью сосредоточиться.

Хотя, может быть, гипнотизер, о котором Томми упоминал тем утром, поможет; она надеялась на это. Все эти звуки сводили ее с ума.

Не помогало и то, что Томми иногда так громко храпел по ночам, что она просыпалась и не могла снова заснуть, пока не спускалась вниз и не устраивалась на диване. Даже тогда она могла слышать слабый храп, но, по крайней мере, он больше не мешал ей спать.

И он всегда включал телевизор на слишком большую громкость, совсем как ее отец. Правда, ее отец был слегка глуховат; Томми был еще молод. Может быть, она посоветовала бы ему проверить слух.

Она знала, что ей это не нужно.

По крайней мере, подумала она, мальчик, его отец и ужасная игрушка исчезли. Может быть, штука сломалась; это было бы хорошей новостью.

Ее мать была из тех, кто хлопает ящиками и дверцами. Если она злилась, хлопала ящиком комода. Или дверцей духовки. Или черным ходом. С каждой банкой Фэй подпрыгивала. Она всегда радовалась, что выросла в семье из трех человек, а не из тринадцати.

Через некоторое время она услышала тиканье часов в прихожей. Томми купил их на годовщину свадьбы. С каждым взмахом латунного маятника раздавалось гулкое эхо, похожее на удары мягкого молотка по дереву. Почти приглушенный звук. Недостаточно приглушенный.

Холодильник продолжал работать. Прибор нуждался в ремонте, и в течение многих лет он издавал воркующие звуки, как голубь. Иногда по ночам, лежа в постели и пытаясь заснуть, она слышала это настойчивое воркование.

Из кухонного крана капала вода. Капля за каплей. В эти выходные ей придется снова напомнить Томми, чтобы он купил новую мойку для крана. Они тратили впустую слишком много воды.

Головная боль вернулась и становилась все сильнее. Она была сосредоточена над одним глазом и пульсировала. Она была уверена, что если приложит пальцы к этому месту, то почувствует пульсацию. Она встала, приняла еще таблетку аспирина, сделала глубокий вдох и приказала себе расслабиться.

Где-то на другой стороне улицы зазвонил телефон, и громкий голос ответил на звонок, и она прислушалась к разговору, который не хотела слышать.

Дети визжали, играя во дворах перед своими домами.

Сойки перекликались на тутовом дереве за ее окном. Через два дома от нее рычала газонокосилка.

Томми действительно неплохо справлялся со всем этим, сказала она себе. Она старалась не жаловаться на шум, потому что он ничего не понимал. Никто — даже ее самые близкие друзья — этого не сделал, потому что никто из них не слышал так хорошо, как она. Все они жаловались на ту или иную потерю слуха, и она всегда думала, что им повезло, а она была проклята.

Над головой пронзительно завыл реактивный самолет.

Ты слишком чувствительная, всегда ворчал ее отец, как будто это действительно было чем-то, что она могла контролировать.

Сосед по соседству начал работать над спортивной машиной, на которой никогда не ездил. Она услышала рев работающего двигателя, скрежет передач, звуковой сигнал.

Зазвонил другой телефон.

Просто казалось, что она никогда не сможет убежать от этого шума. Он всегда преследовал ее, нападал на нее. Она ненавидела это.

Заревел телевизор.

Слишком чувствительный.

Пианино—кто-то играет “Heart and Soul” снова, и снова, и снова.

Пульсирующая боль вернулась.

Скорая помощь, или, возможно, это была полицейская машина, промчалась через следующий квартал, вой сирены нарастал и затихал, нарастал и затихал.

Заработала еще одна газонокосилка, в то время как ребенок и его отец вернулись с машиной на дистанционном управлении.

Слишком чувствительный , черт возьми ...

Холодильник снова загудел, а печь продолжала громыхать.

У нее зазвонил телефон. И звонила, и звонила, и звонила, а она все сидела на диване и прислушивалась ко всем звукам дома и своего квартала.

Томми припарковал машину на подъездной дорожке, помахал рукой старому мистеру Миллеру, который как раз заканчивал подстригать живую изгородь двумя домами дальше. Он вошел в дом.

“Фэй, привет, я дома”. Он не слышал ничего, кроме тиканья напольных часов в коридоре. Он прислушался, не льется ли вода, думая, что она, возможно, принимает ванну, но ничего не услышал. Возможно, она была на заднем дворе.

“ Фэй? На этот раз громче.

По-прежнему никакого ответа.

Затем он услышал что-то на кухне и понял, что она там, вероятно, готовит ужин.

Он остановился на пороге кухни. - Привет, дорогая, как дела? - спросил я.

Она стояла у прилавка спиной к нему. Нарезала овощи для салата.

“Милая?” "Это что, игра, - подумал он с лукавой улыбкой?" Затем: была ли она зла на него по какой-то причине и игнорировала ли его?

Он подошел ближе.

На кухонном столе, недалеко от салатницы, он увидел нож для колки льда и пятно чего-то красного на столешнице.

— Милая, я узнал имя гипнотизера; это какой-то парень, который просто... - начал он, затем остановился, когда Фэй обернулась, и он увидел, что из ее ушей течет кровь.

Шепот Нераскаявшихся

т. Уинтер-Деймон

Плохая новость в том, что я тоже не знаю, что означает буква “т” в нижнем регистре.

Что я знаю, так это то, что он “он”, его любезную и привлекательную жену зовут Диана, они проживают в Тусоне, Аризона, он приветливый и носит усы, а его работы появились более чем в 200 журналах или антологиях в семи странах. Я также знаю, что остальные шесть стран - это Англия, Канада, Австралия, Северный Уэльс, Франция и Западная Германия.

И что он поэт, рецензент, романист, автор короткой фантастики и художник, чье время находиться в центре внимания пришло. (Теперь мы переходим к хорошим новостям.) Утверждение подкрепляется работой в номинации "Лучший хоррор года" (дважды; в XVI и XVII), Fantasy Tales, Fear, Deathrealm, Midnight Graffiti, Eldritch Tales, Grue, и чем-то интригующем под названием Semiotext ESF Anthology. Уинтер-Дэймон с удовольствием сказал, что в нем был представлен “почти весь актерский состав киберпанковского движения”, сославшись на Дж. Дж. Балларда, Роберта Шекли, Уильяма Берроуза, Филипа Хосе Фармера и Уильяма Гибсона.

Остальные хорошие новости об этом номинанте Райслинга и Брэма Стокера на звание "Поэт года" от Организации писателей и художников малой прессы заключаются в том, что на очереди его новая работа.

Я.

Мне надоел этот серый, нетекстурированный гобелен —

Эти натирающие оковы сдержанной банальности,

Пресные вафли,

Тепловатая вода,

Мясо без соли . . .

Твои духи больше не кажутся такими сладкими,

Огонь без тепла,

Мороз без озноба . . .

Твой смех беззвучен, звуки твоей музыки тихи.

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Я - шаги во тьме

Я жажду...

Линять с ткани и окрашивать ее в красный цвет;

Эти моральные цепи разбить и разорвать;

Чтобы насытить посиневший и заплесневелый хлеб;

Пить алое вино Темных Богов;

Чтобы полакомиться аппетитной сочной мякотью.

Мой пульс учащенно бьется—

Под дикий, некротический запах гроба,

К теплому и ароматному мускусу крови;

Адские огни наполняют меня своим расплавленным пламенем;

Арктический экстаз - холодный поцелуй украденного трупа.

Смех демонов эхом разносится по ветру.

Панихидный восторг немного кружит мне голову.

Хоры проклятых: ртутное блаженство ...

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Я - шаги во тьме

II.

Сестра Друзилла, самая дорогая из троих...

Может быть, мы омоем наши руки в крови, пока ты будешь сидеть на моем

колено?

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Мое имя - эпитет для боли, причиняемой похотью —

Эта фиксация отвращения вскоре становится приятной, как желанная

пороки идут на убыль . . .

Я - шаги во тьме

В Уайтчепеле пять? или семь? шлюхи, обвенчанные с моим клинком —

Юрист? хирург? еврей? или принц? Что за романтический маскарад!

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Смерть свиньям! Кислотная семейка, предстоит слепая резня —

Черно - белый апокалипсис - видение, которое я ищу . . .

Я - шаги во тьме

Это моя холодная и вспотевшая рука держит .44—

Ты знаешь, что именно голос дворняжки приводит меня к твоему

дверь!

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Голова моей жены отворачивается назад в притворном недоверии —

У меня есть морозилка, полная секретов, и несколько самых подозрительных

говядина . . .

Я - шаги во тьме

III.

Подслащенное обещание приторной добродетели, желчь на моих губах,

Темный Ангел, поднимающийся из Колодца Времени.

Твоя идиотская философия называет каждый багровый шедевр

Еще одно жестокое преступление ...

Я - ИСЧАДИЕ АДА . . .

Я - шаги во тьме.

Непристойные телефонные звонки

Джон Койн

Джон Койн рассказывает истории. Он рассказывает истории в форме романа или рассказа. О реальных людях. О том, что люди делают — с самими собой, с другими, — и он рассказывает об этом прямо. Стивен Кинг сказал об этом в рекламном ролике для обложки: “Койн играет грубо”. Он так и делает, потому что — очень часто — именно так поступают люди.

Его романы включают в себя "Наследие" и жгучие и останавливающие сердце сериалы, такие как "Ярость", "Сезон охоты", и "Дитя теней". Ни один из них не содержит однозначных экспериментов; все они неизменны в том смысле, который важен для читателей: когда вы хотите прочитать новую книгу Джона Койна, это то, что вы получаете. Не подражание другому автору.

Пока Эд Горман и Мартин Х. Гринберг не отредактировали своих первых "Сталкеров", Джон написал не так уж много рассказов для публикации. “Полет” изменил это и привел к появлению Койн из королевства в "Танцах на кладбище", 2 часа ночи . . . и Масках IV. Вот одна из тех историй, написанных так ясно, что она проникает внутрь, кажется, что она была рядом всегда. Она о том, что сделано, не сделано, отменено. Речь идет о людях.

“ Ты сукин сын! Это был женский голос, сильный и бодрый.

“ Алло? Стив зевнул и взглянул на свой SONY Digimatic, светящийся в темноте. Было уже за полночь.

“ Ты ублюдок! Она снова заговорила властно. - Я полночи не спал, и ты не собираешься спать за мой счет.

“Эй, что это?” Стив прошептал в ответ. Рядом с ним, женщина зашевелилась.

“ Почему ты шепчешь? С тобой какая-то женщина? Ее голос был быстрым и резким.

“Послушай, милая, ты выбрала не того парня...”

“Ты действительно нечто особенное!”

- Сейчас середина чертовой ночи, и ты ошиблась номером, сестренка.

“Тебя зовут Стив Мирачи, и ты живешь в квартире на Хиллер-Плейс над Дюпон-Серкл, и этим вечером в Discount Records ты десять минут пялился на меня, и я просто хотел, чтобы ты знал, что я считаю тебя чертовым сукиным сыном!” Она швырнула трубку ему в ухо.

“ Сука! Стив выругался, а затем, покачав головой, надел головной убор.

- Что это? - пробормотала женщина.

“ Понятия не имею. Наверное, ошиблись номером. Он опустился рядом со спящей женщиной.

Он вспомнил, что наблюдал за несколькими женщинами в музыкальном магазине, но он всегда наблюдал за девушками, и сейчас ни одно лицо или тело не приходило ему на ум. Кто бы это ни был, должно быть, проследил за ним до дома, увидел, где он живет. Странно! Эта мысль заставила его занервничать.

Позже вечером он снова вышел на улицу, завернул за угол в "Чайльд Гарольд" и там встретил Венди. Он взглянул на девушку, свернувшуюся калачиком в постели рядом с ним. Или ее звали Тиби? Он не мог вспомнить и заснул, пытаясь вспомнить ее имя.

На следующее утро он встал рано и вышел из квартиры еще до того, как девушка проснулась. Ему не нравились неловкие утренние прощания, и он оставил ей записку только рядом с Выбором Дегустатора.

Я ухожу; Субботний день покупок!

Оставь номер телефона, хорошо?

Мы соберемся вместе. . .

Люблю тебя,

Стив

Только той весной Стива перевели из его компании в Вашингтон, и когда он не был в разъездах, продавая свою линию кожаных изделий, он проводил субботнее утро в Джорджтауне, бродя от магазина к магазину, наблюдая за женщинами. Потом он шел в "Клайдз" за "Кровавой Мэри" и омлетом и вставал у бара, чтобы видеть дверь.

Он никогда не видел столько женщин: высоких, худых и без лифчиков. Потрясающе красивые женщины! Они входили в дверь, взмахом головы поправляли свои длинные волосы, осматривая комнату широко раскрытыми темными глазами. Они никогда ничего не упускали из виду, ни одного человека. Он видел, как загорелись их глаза, когда они заметили его.

По утрам в субботу он всегда хорошо одевался. В эту субботу их внимание привлекала только одежда. На нем был яркий цветок

дизайнерская рубашка, четыре верхние пуговицы которой были расстегнуты, обнажая грудь, а в густых черных волосах на груди болталась имитация римской монеты на золотой цепочке.

Стив был сложен как нападающий на линии обороны, с короткими ногами, толстым туловищем и полным отсутствием шеи. Его квадратная голова выглядела так, словно ее вбили между плеч кувалдой.

Это была голова с удивительно мелкими чертами лица. Нос, губы и уши были крошечными и изящными, почти женственными. Глаза у него были серые, цвета сажи, и посажены слишком близко друг к другу. У него было много волос, которым он позволил расти, но они были тонкими и не держали форму даже с кондиционером.

Каждую субботу Стив проводил у Клайда не менее двух часов, наблюдая за женщинами и знакомясь с ними. Это была странная суббота, когда он не вернулся домой с новым именем и номером телефона. Со всеми барменами в Clyde's Стив был на "ты". Его также знали в Mr. Smith и up Wisconsin в the Third Edition и в большинстве баров на М-стрит. "Для новичка в городе, - подумал он с некоторой гордостью, - он уже успел распространиться, стать известным".

“Ты поступил по-свински с моим другом”. Она позвонила снова неделю спустя, и снова было уже за полночь.

“ Кто ты? - прошептал Стив. Девушка рядом с ним зашевелилась.

- Ты что, не уважаешь женщин?

Он напрягся, пытаясь узнать голос.

- Ты трахаешь женщину всего один или два раза, это в среднем?

“ Иди ты к черту! Стив швырнул трубку, и она тут же зазвонила снова.

- Кто там? - пробормотала женщина на кровати.

“Какой-то чертов псих ...” Телефон продолжал звонить. Стив снова выругался и, встав с кровати, снял трубку с рычага. Он обернул полотенце вокруг головного убора, как будто душил маленького зверька, и положил телефон в ящик комода. На следующее утро, сказал он себе, он изменит свой номер и не внесет его в реестр.

Тем не менее, в течение нескольких недель после этого всякий раз, приводя домой женщину, он снимал телефонную трубку и убирал ее в ящик стола, подальше от посторонних глаз и звуков. Он также обнаружил, что ищет звонившую. Он внимательно выслушивал всех женщин, которых встречал на работе и после работы в барах Вашингтона. Он составил списки женщин, с которыми спал с момента переезда в Округ, и исключил тех, кто, как он знал, не позвонит.

И все же он не был уверен. Он стал менее уверен в себе рядом с женщинами. В "Биксби", куда он всегда заходил после работы, он обнаружил, что пьет в одиночестве, как какой-нибудь женатый парень из другого города. И на какое-то время он даже перестал толкаться в барах.

“У тебя все получается намного лучше, Стиви”, - сказала она, позвонив по телефону две недели спустя.

- Откуда у вас этот номер? - требовательно спросил он.

“ Друзья. Женщины держатся вместе, Стиви, разве ты не слышала? Я просто позвонила, чтобы поздравить тебя. - Голос ее звучал дружелюбно.

-Спасибо.

- Я проходил мимо тебя в баре “Биксби”, и ты даже держал свои руки при себе, не сделал ни одного остроумного замечания.

- Наверное, я тебя не заметил.

- Ты видел меня.

“ Ты собираешься сказать мне свое имя? Позволь пригласить тебя на свидание. Он нервничал, спрашивая ее.

“О, Стиви, давай!”

“ Почему бы и нет? Мы, наверное, соседи. Он настаивал, как подросток.

- Ты не в моем вкусе.

“Сука!”

Она швырнула трубку ему в ухо.

Следующие несколько недель Стив тайком ходил по городу на свидания, как в детстве, подыскивая место для парковки. Когда приходилось, он снимал комнаты в мотеле в Вирджинии или оставался на ночь у женщины. Он был убежден, что звонившая жила на Хиллере, и часами наблюдал через закрытые жалюзи за домами на другой стороне улицы. Он проверил все имена на почтовых ящиках, а затем позвонил каждому. Он прислушался к тому, как они здоровались. Ничего не обнаружилось.

Месяц спустя, когда он впервые привел кого-то домой, она позвонила, когда он входил в свою квартиру.

“Я отслеживаю этот звонок”, - сказал он ей.

- Позвольте мне поговорить с этой женщиной.

- Ты сумасшедший, ты знал об этом?

“ А ты свинья. Дай мне поговорить с ней!

“Я один”.

“ Блондинка до плеч, рост пять футов шесть дюймов, одета в вязаную голубую рубашку, в руках сумочка на ремешке с золотой цепочкой. И ей, я бы предположил, около восемнадцати. Когда ты начал ошиваться в ”носкоп-хопс", Стиви?

“ Ты живешь через дорогу, верно? В одном из тех особняков. Он потянул за шнур и заглянул в окно. Он знал, что она там. Где-то в темных домах на другой стороне тихой улицы она наблюдала за ним. От этого у него мурашки побежали по коже.

“ Перестань пялиться в окно. Я не на улице. Я не живу через дорогу.

- Откуда ты знаешь, что я ищу?

“ Ты такой типаж. У тебя нет большого воображения. А теперь, давай, Стиви, дай мне поговорить с этой женщиной, или ты боишься?

Стив прикрыл трубку ладонью и объяснил своей девушке. “Это какая-то сумасшедшая цыпочка, которая продолжает звонить мне. Она хочет поговорить с тобой.

“ О, нет! Подросток попятился.

“ Все в порядке. Я здесь. Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, чтобы показать, что ей нечего бояться, и подтолкнул ее к телефону.

Она осторожно взяла трубку и, держа ее на расстоянии, прошептала "алло". Она была милой выпускницей средней школы peaches ’n’ cream из Вирджинии, с которой Стив познакомился тем вечером в Greenery. Стив не был уверен, но ему показалось, что ее звали Ширли.

Ширли внимательно слушала звонившего, и Стив на мгновение запаниковал. Ему захотелось выхватить у нее телефон, но он не хотел показаться нервным. Вместо этого он пошел на кухню смешать напитки, а когда вернулся, девушка уже клала трубку, как будто только что услышала плохие новости.

- Я бы хотела уйти, - прошептала она.

“Ради всего святого... Что сказала эта лесбиянка?”

- Она не... такая.

“ Черта с два! Вот почему она за мной охотится. Я в этом разбираюсь. Он продолжал быстро говорить, боясь дать девушке выговориться.

- Не могли бы вы, пожалуйста, вызвать такси? - наконец смогла вымолвить она.

“ Ты не можешь вешать на меня это дерьмо! Я имею право знать, что она сказала.

- Тебя это не касается.

“Это мой чертов телефон!” Он принялся расхаживать по квартире, подходя к стенам, затем развернулся и направился в другой конец комнаты. “Чертова лесбиянка!” - пробормотал он и допил свой напиток. Девушке он сказал: “Если хочешь уехать, уезжай, но найди свое собственное такси!”

Она ушла, не сказав ни слова, и когда Стив услышал, как за ним закрылась дверь, он развернулся и показал пальцем на пустую комнату.

Теперь он не мог найти себе пару в Вашингтоне. Он знал, что слухи о нем распространились. Эта женщина сделала это с ним. Ночью, когда он бродил взад и вперед по М-стрит, женщины отводили глаза. Это было сделано незаметно. Их взгляды скользнули по его лицу, когда он вошел в бар. Глаза зафиксировали его, затем отвели. Казалось, никто его даже не видел. Казалось, его там больше не было.

После работы он рано возвращался домой, включал телевизор или занимался с отягощениями. Затем около десяти часов он принимал холодный душ и падал в постель. Он включил радио на всю ночь, чтобы составить себе компанию.

На работе, когда он звонил, ни одна из продавщиц не обратила на него внимания. И в тех магазинах были женщины, которых он приводил домой, которые плакали по нему ночью и хныкали у него на груди. Теперь они позволили ему пройти. Его чванливость рухнула. Он больше не подмигивал незнакомцам, не разглядывал женские ножки. Он начал подстраховываться работой, получать заказы по телефону и никогда не вставал из-за своего стола. Он брал выходные, чтобы посидеть у окна своей квартиры и понаблюдать за улицей, как брошенный домашний питомец, оставшийся дома один.

“ Ты сожалеешь? Однажды рано вечером она позвонила снова.

“ Я ничего не сделал. Я не хуже любого другого парня. Ты несправедлив.

“ Вы были справедливы к нам? Женщинам, которых вы приводили домой? В ее голосе слышались нотки раздражения.

“Они пришли по собственной воле. Это меня наказывают. Никто в Вашингтоне не будет встречаться со мной. Ты начал это!”

“Я не виноват, что ты не можешь ходить на свидания. Вашингтон - маленький городок. Слухи ходят повсюду”.

“ Знаешь, ты должен мне хотя бы одну встречу после всего этого. ” Стив начал расхаживать по комнате. “ Я не даю тебе ни строчки. Как насчет того, чтобы выпить как-нибудь вечером? Встретимся у Биксби... Тебе нравится это место.

Она молчала, и Стив позволил ей не торопиться с решением. Он знал, что с такими женщинами нужно быть хладнокровным.

- Я не уверен.

“ Один бокал. Полчаса. Я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Я должен услышать твой рэп, хорошо? Может быть, ты в чем-то прав.

- Никаких напитков.

“ Хорошо. Обед?

“ Нет. Встретимся в пять часов на Дюпон-Серкл.

“ Прекрасно! Как я тебя узнаю?

“ Не волнуйся. Я найду тебя. - И она повесила трубку.

Стив предпочел бы встретиться с ней в отеле "Дюпон Серкл". Приятный, прохладный и темный послеобеденный зал, где были отдельные кабинки, хорошо одетые люди, ощущение кожи под пальцами. Он ценил качество и лучше всего работал в таких местах. Но Dupont Circle! В парке было полно молодежи и бездомных. Они валялись на траве, как мусор.

Он сел подальше от центрального фонтана, выбрав место в тени, подальше от толпы. Он пришел на десять минут раньше, чтобы дать себе время устроиться. Стиву потребовалось время, чтобы одеться. Он хотел хорошо выглядеть перед этой женщиной.

Он был одет консервативно: темно-синий блейзер, полосатый галстук, белая рубашка и летние льняные брюки. Он знал, что это произведет на нее впечатление. Кроме того, он загорел на пару дней в начале лета, и его вес снизился. От одной мысли о том, какое прекрасное впечатление он произведет, он почувствовал себя превосходно.

Он будет вести себя с ней по-мальчишески, решил он. Он поддержит разговор в общих чертах и не будет настаивать на свидании. Только имя и номер телефона. Она собиралась стать кем-то особенным. В любом случае, подумал он, самое время бросить всех этих продавщиц и секретарш. Парень с его положением, для которого весь Район был его территорией; он знал, что мог бы добиться намного большего.

“ Привет! С ним заговорила женщина.

Стив взглянул вдоль скамейки на молодую девушку, которая сидела там. Он посмотрел на нее защищающимся взглядом, ожидая неприятностей. Она улыбнулась. На ней было короткое платье и босоножки. Ее светлые волосы были длинными и распущенными. Она была недурна собой, с большими карими глазами и яркой улыбкой. Однако на вид ей было лет шестнадцать.

“ Твои вопросы? Она откинула волосы с лица и царственно посмотрела на него. Ее карие глаза сузились, а широкий рот сжался, как длинный белый конверт.

“ Ты? Он начал потеть.

Она кивнула.

“ Ну... э-э... я был ... наверное, я ожидал кого-то другого. Он повернулся, хлопнул в ладоши, как будто держал футбольный мяч, и подумал: "она выдумала всю эту историю. Она была своего рода помешанной на сексе. Он никогда в жизни не пытался подцепить ребенка. “Ладно, сестренка, ты не то, что я имел в виду. Забудь, что я это устроил, хорошо? Нам нечего сказать друг другу.

- Бедный ты ублюдок.

“ Почему бы тебе не остаться со своей бандой? Он махнул в сторону травы.

“ В чем дело? Ты не разводишь молоденьких девушек?

“ Я бы не стал прикасаться к тебе в резиновых перчатках. Для меня нет уличного движения. Он вытер лицо носовым платком и отвернулся.

“ Держу пари, в постели ты нечто. Она изобразила на лице улыбку, похожую на оскорбление.

“ Лучше всего, что ты пробовала, сестра. Он выпрямился.

“Я больше не собираюсь тебе звонить”, - спокойно сказала она. “У меня была мысль, что я смогу до тебя дозвониться, но ты такой жалкий человек. О, ты заставишь женщин встречаться с тобой, Стив. Глупые женщины, которые не знают лучшего. Но тебе нечего предложить настоящей женщине.

“Эй, сучка, ты меня не знаешь”.

“ Стиви, вы, мальчики, все одинаковые. И с этими словами она оставила его одного на скамейке.

Он вернулся в прохладный, темный бар на Дюпон Серкл, где угостил выпивкой единственного человека за стойкой — продавца мебели из Северной Каролины. Стив рассказал ему о девушке, о своих телефонных звонках и встрече с ней в парке, но продавец не понял шутки. Что ж, подытожил Стив, ты должен был быть там.

Он отошел от стойки, покачал головой и ухмыльнулся: “Чертова сука!”

Он снимет другую квартиру, решил он. Он переедет из этого Района. Он будет жить где-нибудь в Вирджинии или Мэриленде, может быть, в Вене. Он жил бы там, где живут нормальные люди, и подальше от сумасшедших в городе.

Несколько месяцев спустя, как раз перед тем, как он переехал из Этого Района, но не в Вену, а в Гейтерсбург, он снова увидел ее. Босс Стива был в городе и пригласил его на ланч в "Хей-Адамс". Это был ресторан такого типа, в котором Стиву нравилось появляться. Он знал, что люди с положением и деньгами ели там, и, сидя среди них, он чувствовал себя особенным.

Он увидел ее, когда она выходила из ресторана. Она проходила мимо столиков, вызывая ажиотаж. Все бизнесмены в зале подняли головы и улыбнулись ей. Она грациозно и быстро передвигалась между столиками, ее длинные светлые волосы были уложены и откинуты с лица. Она была накрашена, но недостаточно, чтобы отвлечь внимание от ее блестящих глаз и идеальной белой кожи.

На ней были брючная юбка в тонкую полоску, рубашка с длинными рукавами, вескит и блейзер. В одной руке она держала тонкий кожаный дипломат. Наблюдая за ней, Стив понял, что она самая красивая женщина в городе.

Она увидела его. Ее большие карие глаза ненадолго задержались на нем, а затем она отвела взгляд и прошла мимо него. Его вообще не существовало.

Дети никогда Не Лгут

Кэмерон Нолан

Ее первой работой, хотя она была очень молода для этого в 13 лет, была работа няни — у Ричарда и Рут Мэтисон!

Если вас это не удивляет, вы, вероятно, новичок в области фэнтези / хорроров, и вам нужно напомнить, что Мэтисон написал “Я легенда”, "Какие мечты могут сбыться", "Сжимающийся человек", а также некоторые из лучших рассказов и сценариев, когда-либо созданных для "Сумеречной зоны". И , возможно , вам нужно знать , что одним из детей Мэтисонов был маленький мальчик по имени Ричард Кристиан . . .

Кэм Нолан сделал много интересных вещей, будучи уроженцем Анджелено. К окончанию средней школы у нее было более трех десятков профессиональных публикаций в газетах Южной Калифорнии (включая Examiner). Она “складывала носки (питчера ”Доджер") Дона Драйсдейла в прачечную", собирала электронные инерциальные системы наведения для военно-воздушных сил и, когда ей перевалило за двадцать, стала продавцом в Capitol Records. С тех пор приходилось писать по статье в день для журнала для подростковTiger Beat. Она написала и опубликовала пять научно-популярных книг —

И вышла замуж за разносторонне одаренного непревзойденного профессионала Уильяма Ф. Нолана.

В то время, когда мы все еще не оправились от сообщений о широко распространенном жестоком обращении с детьми, а более ужасные случаи почти регулярно обсуждаются в телевизионных ток-шоу, Кэмерон понадобилось мужество, чтобы исследовать тему в этом своем первом коротком рассказе. “Дети никогда не лгут” - это сдержанное исследование изменчивой темы, которое, можно с уверенностью сказать, просто принимает один из самых поразительных поворотов, которые вы когда-либо читали.

“ Говорю тебе, Адди, это наш шанс. Почти так же хорошо, как выиграть в лотерею. Черт возьми, может, и лучше. Он взял свою кофейную кружку, ту, на которой был значок шерифа округа Валенсия сбоку, персональный (и дешевый) подарок от Торговой палаты. Двадцать пять лет службы. Он покачал головой при этой мысли. Слишком долго. Когда он взял

сделав глоток из чашки, он посмотрел в окно кухни на плоские коричневые поля, которые тянулись к видневшимся вдали пурпурным горам.

Хлопок и сахарная свекла - совсем не то, что обычно приходит на ум, когда люди думают о Калифорнии. Пять тысяч квадратных миль ферм, совсем как дома, в Либерти-Вилле, штат Небраска, только там выращивали кукурузу и сорго. Он проехал 1500 миль, чтобы обменять кукурузу и сорго на хлопок и сахарную свеклу и получить ничтожную зарплату шерифа округа.

Но все должно было измениться.

Он подумал о красивой вывеске в испанском колониальном стиле возле передвижных домов La Palma в Сан-Диего. Он уже выбрал участок для трейлера: номер 15-A. Из него открывался вид на океан, спереди и сзади росли пальмы, был прелестный маленький дворик и открывался прекрасный вид на Сан-Диего в двадцати милях к югу. Голубое небо, и голубой океан, и белые чайки ... Все это будет принадлежать им, теперь он действительно в это верил. Впервые он действительно поверил это.

Он сделал большую затяжку из своего "Мальборо" и потрогал воротник форменной рубашки там, где он терся о морщинистую кожу шеи. Он знал, что выглядит старше своих шестидесяти лет. "Слишком много солнца, черт возьми", - подумал он. В фермерской стране его трудно избежать.

Он посмотрел туда, где его жена посыпала мясо мукой для куриного стейка. “Доктор Мартин говорит, что к этим детям "вероятно’ приставали. "Возможно", - говорит он! Черт!”

Он вздохнул и еще раз затянулся сигаретой. “Я позвонила Бену в Сакраменто - в офис Генерального прокурора, — и он сказал мне позвонить в Центр Саразана в Сан-Франциско и попросить их психологов приехать и осмотреть всех детей. Поэтому, когда я звоню им, они говорят мне, что были бы счастливы сделать это — за свою обычную плату. Собираюсь заработать больше тысячи на каждого ребенка, прежде чем все это закончится, а может быть, и намного больше. На прошлых выборах добрые избиратели этого округа решили, что не могут повысить мою зарплату на вшивые две тысячи в год, и вдруг им стало приятно платить, может быть, пятьдесят тысяч некоторым главврачам из Фриско. Это несправедливо, Адди. Это просто нечестно.

Она оторвала взгляд от вареной картошки, которую разминала. “ Милли из продуктового магазина сказала мне, что люди хотят платить столько, сколько необходимо. Она говорит, что в наши дни все только об этом и говорят. Клинт, ты думаешь, что это правда? Сейчас ты знаешь больше, чем кто-либо другой. Ты в это веришь?”

Он быстро взглянул на нее, затем снова перевел взгляд в окно, вглядываясь в горизонт. Он покачал головой. “ Я не знаю, Адди. Я просто не понимаю. Кажется невероятным, что нечто подобное могло произойти здесь, в глуши. Но моя обязанность как представителя закона - расследовать это в полной мере. Это то, что я собираюсь сделать”.

Он отпил из своей кружки. “ Что бы ни случилось, я даю газетам большого города два дня — может быть, три, — прежде чем они обратят на это внимание. И как только это попадет в заголовки газет по всему штату, все узнают, кто такой Клинтон Лэнсдейл, шериф округа Валенсия, Калифорния.

“И тогда произойдут две вещи. Во-первых, мы получим много звонков от продюсеров кино и телевидения, которые хотят купить историю. Совсем как тот учитель из Плейсервилля несколько месяцев назад, которому позвонили две дюжины продюсеров после того, как его история попала в крупные городские газеты. Так что этот парень готов к жизни — и все потому, что его уволили за то, что он слишком хорошо выполнял свою работу! Так или иначе, я тебе говорю, мы очень быстро получим настоящие деньги ”.

Он посмотрел на нее напряженным взглядом.

“Второе, что должно произойти, - это то, что жители этого округа увидят меня в совершенно новом свете. Я собираюсь добиться Успеха, Адди, стать настоящей знаменитостью. И когда в следующем году состоятся выборы, они будут гордиться тем, что проголосуют за повышение мне зарплаты. Так что, что бы ни случилось сейчас, с нами все будет в порядке. Клянусь Богом, милая, с нами все будет в порядке ”.

- Дети были растлены, шериф Лэнсдейл. Все до единого. У нас есть доказательства. Элегантно одетая женщина порылась в своем дорогом кожаном портфеле в поисках каких-то бумаг.

“Здесь у нас есть предварительное резюме результатов наших обследований. Все завершенные обследования, разумеется, записаны на видеопленку для использования в суде, и у нас впереди еще несколько недель расследования. Необходима более подробная информация от каждого ребенка; получение этих данных - наша следующая задача. Но предварительные результаты весьма важны. Просто взгляните на это”.

Мелисса Хэмилтон протянула несколько листов дорогой бумаги с выгравированным в верхней части каждого логотипом Sarazan Center.

Класс, подумал Клинт. Ему не очень нравились психологи, но Мелисса Гамильтон и этот Центр Саразана были классными на всем пути.

“Как вы увидите, мы задокументировали различные уголовные обвинения, чтобы вы могли выбирать из них, когда вы и окружной прокурор будете готовить свои обвинительные заключения. Мы в Центре Sarazan гордимся профессионализмом, который привносим в наши юридические услуги. Мы предлагаем глубину и широту, чтобы местные правоохранительные органы могли создавать неопровержимые доказательства, которые практически гарантированно приведут к обвинительному приговору ”.

Он просмотрел сводные листы, моргнул. То, что он читал, было странным, невероятным. “Здесь говорится, что некоторых детей увезли в Неваду и использовали в детской проституции!” - недоверчиво воскликнул он.

“О, да, мы нашли это довольно интересным. Мы разработали сценарии как в Рино, так и в Лас-Вегасе”.

“ Что это за чушь о поклонении дьяволу? Он скептически посмотрел на Мелиссу Гамильтон. “У нас здесь, в округе Валенсия, точно нет поклонников дьявола”.

Она улыбнулась с приторной снисходительностью искушенного городского профессионала по отношению к деревенщине.

“Конечно, для вас это шок, шериф Лэнсдейл. Мы постоянно сталкиваемся с подобным недоверием. Вы должны понимать, что сексуальное насилие над детьми является наиболее хорошо скрываемым преступлением. Обычно никто, кроме насильника и жертвы, не знает, что происходит. Нам повезло в этом деле, потому что у нас задействовано более двух десятков детей, а насильников, судя по всему, не менее десяти. Мы пока не уверены, сколько человек вовлечено в это дело и кто именно эти конкретные люди, потому что наш устоявшийся формат расследования в первую очередь направлен на разрушение личных границ каждого ребенка. Затем мы подробно описываем конкретные действия, которые произошли. Вот где мы сейчас находимся. После того как мы добьемся, чтобы дети доверились нам — рассказали то, о чем, по их мнению, они не могли никому рассказать, — мы перейдем к деталям того, кто именно что с ними делал, сколько раз, при каких условиях и так далее. Это многоступенчатая процедура, которая была разработана для того, чтобы максимально использовать потенциал памяти детей, которых мы обследуем ”.

Он положил бумаги на стол. - Откуда вы знаете, что дети говорят правду?

“У нас есть научно подтвержденные способы сбора данных”, - сказала она. “Изначально мы используем анатомически правильных кукол, у которых гениталии значительно увеличены. Когда ребенок манипулирует двумя или более куклами таким образом, что это, например, указывает на оральный секс, мы знаем, что такой акт имел место в жизни этого ребенка ”.

“Разве они не могли просто играть с куклами, и как бы они их ни одевали, это все равно были просто детские игры?”

“О, нет. Когда ребенок манипулирует анатомически правильной куклой, каждое действие имеет особое значение. Это хорошо подтверждено в научной литературе”.

“И откуда вы знаете, кто предположительно это с ними сделал? Вы спрашиваете у ребенка имена?”

“ Конечно, знаем. Но мы редко получаем прямой ответ. Вместо этого дети отвечают косвенно; так делают все дети. Мы даем им цветные карандаши и бумагу, и они рисуют картинки. Всякий раз, когда они рисуют монстров, мы спрашиваем их, кто эти монстры, как их зовут. Это они нам говорят — тогда мы знаем, кто такие ‘монстры’ в их реальной жизни. Как только ребенок идентифицирует насильника, мы спрашиваем других детей об этом конкретном человеке. Они чувствуют облегчение от того, что секрет раскрыт, и обычно с готовностью признают, что этот человек также жестоко обращался с ними ”.

“Вы имеете в виду, что вы берете ребенка и даете ему голых кукол с большими гениталиями — несколько цветных карандашей и бумагу — и, что бы ни говорил ребенок, вы полагаетесь на то, что это правда?”

“О, конечно. Это хорошо зарекомендовавшая себя медицинская процедура, используемая практически всеми следователями по расследованию жестокого обращения с детьми по всей территории Соединенных Штатов ”. Клинт недоверчиво покачал головой. Округ платил тысячи долларов только за эту информацию, и он не мог принять ничего из этого. Что ж, возможно, иногда это срабатывало, отчасти. Но все время? Эти люди могли быть врачами, и у них после имен были дурацкие инициалы, но за эти годы он приобрел много здравого смысла, и интуиция подсказывала ему, что это, по большей части, полное безумие. Но сейчас он держал тигра за хвост и знал это. Так или иначе, все это нужно было довести до конца. Кроме того, эти люди из Саразан-центра были профессионалами. Конечно, они знали, что делали.

Так или иначе, его будущее и будущее Адди зависело от того, выполнит ли он свою работу, и сделает ли это правильно.

Если бы только это не казалось таким безумным.

- Чем ты сейчас занимаешься? - спросил он ее.

“На данный момент у нас нет ни малейшего представления о том, кто сделал это с детьми. Следующий шаг - определить, кто причастен. Мы должны количественно оценивать данные: имена, даты, время суток, местоположения ”.

“Как ты думаешь, сколько времени все займет?"

“ Еще две недели, может быть, три. Сейчас с детьми работают пять опытных интервьюеров. Мы должны начать получать конкретные данные в течение следующего дня или около того. Мои интервьюеры знают, что делают, шериф, ” добавила она. “Мы получили данные по некоторым из самых устойчивых случаев, которые только можно себе представить. По сравнению с некоторыми, это сущий пустяк”.

- И ты уверен это реально? Это правда?”

- Просто запомните первое правило при сексуальном насилии над детьми, шериф: дети никогдане лгут.............

Снаружи ухала сова, и он всегда чувствовал себя хорошо, когда слышал уханье совы, приветствующей луну.

Утешен. Ты знал, что мудрая птица (все совы были мудрыми, он был убежден в этом с детства) каким-то образом присматривает за тобой. Что немного облегчало жизнь, когда все казалось таким безумным. Клинт смотрел из гостиной на пустынные поля, залитые лунным светом. Он загасил три "Мальборо" с тех пор, как сел, не в силах заснуть, и теперь сидел в темноте, не имея даже дружелюбного красного огонька сигареты, который составлял бы ему компанию.

Он надеялся, что последние аресты закончились. Двенадцать человек — людей, которых он считал одними из хороших людей округа Валенсия, — сейчас находились в окружной тюрьме. Что, конечно, означало, что тюрьма на триста процентов превышала максимальную допустимую дееспособность. Когда строилась тюрьма, никто и не предполагал о серии подобных преступлений в округе Валенсия. Боже, он все еще не мог в это поверить.

Дуэйн Макалистер, владелец магазина кормов и принадлежностей, главный спонсор 4-часового клуба округа Валенсия. Агнес Хобсон, учительница музыки во всех государственных школах округа Валенсия. Пит Дубревик, который разносил почту для половины округа. И доктор Мартин, тот самый, который сказал, что дети “вероятно” подверглись растлению. Он тоже был одним из них. Как будто весь мир внезапно сошел с ума. Этих людей он близко знал все эти годы.

Это было тошнотворно и ужасно, его душа болела, и он ни черта не мог сделать, чтобы найти в этом смысл. Если все эти люди были виновны, то шериф Клинтон Лэнсдейл ни черта не знал о человеческой природе.

Внезапно он понял, что ему пора уходить на пенсию.

Осознание приходило давно. Черт возьми, он, вероятно, сделал бы это пять лет назад, если бы у него были деньги. Но тогда он этого не сделал, а теперь сделал. Ну, почти. Звонили продюсеры, как он и обещал Адди. Это была самая крупная новость месяца, и не только в Калифорнии. Это было по всему национальному телевидению - даже по всему миру, — и Клинтон Лэнсдейл теперь был настоящей знаменитостью. Неделю назад он даже ездил в Сан-Франциско, чтобы сняться в “Найтлайн” с Тедом Коппелом. Телеканал прислал свой собственный самолет, доставил его в Сан-Франциско, поселил в номере люкс в отеле "Святой Франциск", а затем снова отправил домой.

Ему никогда в жизни не было так страшно, даже много лет назад, когда тот убийца сбежал из Сан-Квентина и был готов убить его в сарае Майка Кэхилла. Но на телевидении он смотрелся прекрасно — все так говорили, — и для него это был шанс получить солидную прибавку к зарплате на следующих выборах.

Но сейчас ему не нужно было полагаться на это. Нет, он собирался продать свою историю для телевизионных фильмов за четверть миллиона долларов. Такова была цена и составлялись контракты. Двести пятьдесят тысяч долларов. Им хватит до конца жизни в Сан-Диего.

Еще шесть месяцев, и номером 15-А в комплексе мобильных домов La Palma станет Дом, Милый дом.

За окном гостиной он увидел блеск блестящего металла, движущегося в ночи. Кто-то был во дворе. Чувства его полицейского обострились, он внезапно понял, что там был не один человек. Он мог видеть темное движение у эвкалипта, дальше, у деревянного забора. Клинт тихо встал и потянулся за своим оружием.

Он не мог понять почему, но дом был в осаде. Террористы? Помешанные на наркотиках мотоциклисты? Он не знал, но точно знал, что потребуется не менее десяти минут, чтобы прибыло подкрепление из города. К тому времени, если он не будет осторожен, они с Адди оба могут быть мертвы.

Адреналин бушевал, в голове у него было яснее, чем за многие годы, Клинт тихо направился в спальню, чтобы разбудить ее. Дорога была каждая секунда.

Дверь распахнулась, наполнившись светом и звуком. Его разум отметил прожектор — типа тех, что используются городскими командами спецназа. Он был пригвожден этим лучом, не в силах пошевелиться. Он заметил, что может видеть ткань на своей хлопчатобумажной пижаме, каждый волосок на тыльной стороне ладоней. Какая-то часть его сознания отметила, что освещение было чертовски хорошим. Жаль, что округ Валенсия не может себе этого позволить.

“ Стоять! - приказал властный голос. “ Это ФБР. Повернитесь лицом к стене, руки на виду. Раздвинь ноги в стороны”.

Недоверчиво, автоматически он сделал то, что приказывал делать многим другим на протяжении многих лет. Руки, которые обыскали его, были профессиональными. В этом не было никакого смысла, но они не были террористами или хиппи. Они были законом.

Главный, прикрывая его, подошел ближе. “Вы арестованы. У вас есть право хранить молчание. Если вы откажетесь от права хранить молчание, все, что вы скажете, может и будет... ”

Адди внезапно оказалась рядом. Никто не мог проспать последние пять минут. Когда она появилась в дверях? Клинт не знал. Она странно смотрела на него, что показалось ему странным. Затем другой сотрудник ФБР, одетый в камуфляж, тихо заговорил с ней. Ее глаза стали большими и круглыми, как будто она не могла понять, что говорит мужчина, хотя и понимала.

Он никогда раньше не видел такого выражения на лице Адди, но видел его у многих других. Первый был много лет назад, когда ему пришлось пойти к Эмме Данхэм и сказать ей, что Фрэнк погиб в аварии с трактором недалеко от моста. Это был первый раз, когда он увидел это выражение — всего через пару месяцев после того, как стал заместителем шерифа, — но с тех пор он видел его множество раз. Полное неверие, смешанное с тотальной верой, и все это одновременно.

Это было ужасное выражение человека, доведенного до предела выносливости, и теперь оно было на лице его собственной жены.

Судебный процесс был кошмаром. Сначала, за несколько месяцев до начала судебного процесса, Адди навещала его каждую неделю. Затем постепенно, по мере того как ему было отказано в освобождении под залог, а пресса и телевидение приступили к работе, она приходила все реже и реже. Она была в суде в день оглашения приговора — он видел ее сидящей рядом с задней дверью, — но она вела себя так, как будто никогда его раньше не видела. На ее лице не было никакого выражения. Она просто выполняла свои обязанности, проживая каждый день таким, какой он был, пока Бог не призвал ее домой, точно так, как ее учили в Первой баптистской церкви в Небраске, когда она была маленькой девочкой.

Его последней мыслью перед оглашением приговора было то, что он больше не женат. Его жена умерла, хотя ее тело продолжало функционировать. Это была отрезвляющая мысль: она поразила его сильнее, чем обвинительный приговор, которого он уже привык ожидать.

Не имело значения, что он никогда не совершал ничего из того, в чем его обвиняли. Он был невиновен, но знал, что его невиновность не имеет значения в наш век научных знаний и свидетелей-экспертов. Дети опознали его. Они рассказывали чрезвычайно подробные истории о том, как он проделывал ужасные извращенные вещи с ними, а также с курами, кроликами, гусями, овцами, коровами, лошадьми, собаками и кошками.

Они рассказывали о вещах, о которых он никогда не слышал за всю свою карьеру сотрудника правоохранительных органов.

Это произошло — предполагалось, что это произошло, — в среду вечером. Те бесконечные среды, когда он всю ночь дежурил в патруле. Но дети говорили, что в те ночи он что-то делал с ними и животными. У него не было алиби — зачем шерифу, выполняющему свою работу так, как ему положено, нужно алиби? — а дети были такими искренними, такими подробными, такими ... правильными.

За исключением того, что ничего из этого так и не произошло.

Через некоторое время, когда судебный процесс затянулся (один из самых длительных судебных процессов в истории Калифорнии), он сдался. Он не знал, что ответить экспертам по жестокому обращению с детьми с их учеными степенями, графиками, научными исследованиями и видеозаписями детей, идентифицирующих его как главаря “культа”.

Газеты и эксперты назвали это “культом”.

Казалось таким слабым просто сказать, что этого никогда не было.

Но дети никогда не лгут. “Дети никогда не лгут”. Снова и снова многочисленные официальные эксперты соглашались: дети никогда лгут.

Вердикт был вынесен по всем пунктам обвинения.

Тюремный срок не имел для него значения. Он перестал чувствовать. Что действительно имело значение, так это то, что продюсеры телефильма о нем и округе Валенсия не заплатили Адди ни цента за права на эту историю. Им и не нужно было этого делать. Он был осужден за растление малолетних, и факты были зафиксированы. Итак, мечте пришел конец. Адди собиралась прожить остаток своей жизни в округе Валенсия. В конце концов, она умрет там, сломленная женщина с разбитой душой.

Где-то внутри Клинт знал, что он плачет по ней, по себе и по их разрушенным жизням. Но слезы были такими глубокими, что его глаза так и не увлажнились. Он сомневался, что снова проронит хоть слезинку.

Джеймс Хатчингс, двадцатисемилетний бухгалтер, подвергался гипнозу в кабинете психотерапевта Джона Шермана, пытаясь определить действительный источник своего посттравматического стрессового синдрома. Не то чтобы источник когда-либо вызывал большие сомнения: в детстве Хатчингс была одной из многих жертв банды по сексуальному насилию над детьми округа Валенсия. Травматичным был не только его первоначальный опыт растления, но и последующий судебный процесс над подсудимыми, который длился более двух лет, когда он давал показания перед всем миром с помощью телекамер и в открытом судебном заседании, еще больше травмировал его.

После этого он продолжил, казалось бы, “нормальную” жизнь в средней школе и университете, получил лицензию CPA высшего звена и в очень раннем возрасте заслужил уважение за свои профессиональные достижения.

Но посттравматический синдром проявился три года назад: ночные кошмары, импотенция, галлюцинации, расстройства пищевого поведения, аддиктивное поведение, внезапный стресс в межличностных отношениях. Его брак распался, двое его детей растили за три тысячи миль отсюда, и Хатчингс, казалось, не мог собраться с мыслями ни в одной сфере своей жизни, кроме работы.

С девяти до пяти он был “нормальным" — на самом деле блестящим, — а через час Хатчингс превращался в ходячее бедствие. Он пробовал психотерапию; это не помогло. Он перепробовал все различные группы, которые помогли стольким людям, но они привели лишь к косметическим улучшениям.

Он всерьез подумывал о самоубийстве, и его обращение к гипнотерапии было самой последней попыткой Хатчингса восстановить свое психическое здоровье. Если это не удастся, он уже решил покончить с собой.

“И теперь, когда вы полностью расслаблены, более расслаблены, чем когда-либо прежде, я хочу, чтобы вы дышали медленно и глубоко. Сделайте глубокий, медленный вдох, а затем задержите его, задержите . . . теперь медленно выдыхайте . . . медленно . . . медленно. Выдохните полностью. Снова глубоко вдохните.

“ Я хочу, чтобы ты вернулся в свое существование, Джим, вернулся ко всей своей истории. Я хочу, чтобы ты нашел источник своих нынешних проблем. Будь там, но осознай, что на самом деле ты здесь, со мной, прямо сейчас. Для вас безопасно мысленно находиться там, у источника ваших проблем, и рассказывать мне, что вы испытываете.

- Где ты, Джим? - спросил я.

“ В... сарае, я думаю. Там есть сено, есть коровы и куры ... Да, это должен быть сарай.

“ Хорошо. Это очень хорошо. Теперь расскажи мне, что происходит.

“ Сейчас ночь. На улице темно, холодно. Мне холодно. Мне так холодно.

- Почему тебе холодно, Джим?

“ Потому что на мне нет никакой одежды. О, мне страшно! Мне так страшно! Сегодня ночь ритуала, и я должен быть на нем”.

- Какой ритуал, Джим?

“Свадьба дьявола". Дьявол собирается жениться сегодня вечером, и я буду подарком для него в его первую брачную ночь. Они собираются делать ... вещи! ... со мной. Мне так холодно и я так напугана”.

“ Все в порядке, Джим. На самом деле тебя там нет. Ты здесь, в Лос-Анджелесе, и ты в безопасности. Это нормально - заново переживать то, что произошло тогда, но пойми, что сейчас ты в безопасности и никто тебе ничего не сделает. Ты знаешь, что ты в безопасности?

“ Да. Хм... хм, никто не выглядит правильно. Все выглядят по-разному. Шериф Лэнсдейл здесь, но он выглядит не так, как сейчас. На нем плащ, и волосы у него другие. И сбоку на щеке большой шрам. У него никогда не было шрама, когда я его знал, но у него есть шрам, настоящий большой, уродливый шрам. Почему у него его не было, когда я был ребенком? Но у него должен был быть шрам, потому что именно тогда я его и узнал . . .”

“ Все в порядке, Джим. Не беспокойся о шраме. Давай займемся чем-нибудь другим. Я хочу вытащить тебя из этого сарая. Пойдем к тебе домой. Что ты видишь в своем доме?”

“Э-э... Это мой дом, я знаю. Но это всего лишь одна комната! Он сделан из камней, на полу, где мы спим, солома, в углу горит огонь, а стены там, куда уходит дым, все черные. Я не понимаю! Я знаю что это мой дом, но это не тот дом, в котором я вырос!”

“Все в порядке, Джим. Не беспокойся о несоответствиях. Давай просто исходить из того, что ты получаешь. Твоя мать дома?

“ Да, она входит в дверь. У нее в руках коренья - она вся грязная. Она копала коренья для нас, чтобы поесть. Она выглядит так, словно никогда в жизни не принимала ванну! И у нее шрамы по всему лицу — думаю, от оспы. И она забавно одета. На ней длинная юбка, волосы замотаны тряпкой, и от нее дурно пахнет — боже мой, как же воняет от этой женщины!”

- Джим, сколько тебе лет? - спросил я.

“ Четырнадцать. Я знаю, потому что мне пора жениться. Мой отец устроил так, что я женюсь на девушке из соседнего поместья. Мы собираемся пожениться в Троицу, и тогда мне больше не придется участвовать в ритуалах”.

Наступила долгая пауза, которую заметил только гипнотизер. Когда Джиму Хатчингсу было четырнадцать, шериф Лэнсдейл уже более пяти лет находился под стражей в полиции. И мальчик, конечно же, никогда не состоял в браке по расчету в этом возрасте. Мысль . . .

- Джим, ты можешь сказать мне, какой сейчас год?

“ Сегодня десятый год правления нашего короля Эдуарда Карнарвонского. Мы праздновали это в прошлом месяце.

“Джим, из какой ты страны?”

“ Англия, конечно. Как ты думаешь какой страной правит король Эдуард? Ты француз? Вы враг нашего короля?” Хатчингс двигался по кушетке, явно встревоженный, полностью погруженный в свой гипнотический опыт.

“Нет, Джим, я определенно не враг. Я твой друг. Я собираюсь кое-что проверить, а пока я проверяю, ты просто посмотри то, что хочешь увидеть. Я сейчас вернусь”.

Он подошел к книжному шкафу и достал карманную энциклопедию. Список английских монархов был, как с благодарностью отметил Шерман, полным. Король Эдуард II (Эдуард Карнарвонский) правил с 1307 по 1327 год.

Более шестисот лет назад.

Публика, собравшаяся только стоя, в переполненном зале отеля хранила молчание, полностью поглощенная словами Джона Шермана, доктора философии, которые он произносил. Это была самая посещаемая лекция за всю историю съездов Американской ассоциации специалистов по жестокому обращению с детьми. Репортеры и съемочные группы новостей столпились в проходах и перед возвышением, и только настойчивое пощелкивание кнопок Nikons прерывало усиленный голос гипнотизера.

Итак, что я хочу сказать вам, коллеги-профессионалы, так это то, что наши знания о человеческом потенциале даже сегодня настолько ограничены, что часто мы не знаем, что, как мы предполагаем мы уже научно установили.

“Сейчас я провел регресс всех двадцати шести человек, которые в детстве были связаны с организацией по сексуальному насилию над детьми округа Валенсия. Каждый из этих взрослых заново прожил свою жизнь в намеченном 1317 году недалеко от Ланкастера, Англия, где они действительно стали жертвами такого кольца. Согласно историческим документам, которые я тщательно изучил, в этот период в Англии свирепствовал сильный голод. Многие считали поклонение дьяволу способом положить конец массовому голоду. Все эти жертвы согласны с тем, что человек, которого вы знаете как бывшего шерифа Клинтона Лэнсдейла, - а также владелец магазина, учитель музыки, почтальон, врач и все остальные — также были вовлечены в это древнее сообщество дьяволопоклонников.

Вполне может быть правдой, что ‘дети никогда не лгут’. Но я задаю вам вопрос: готовы ли мы, как современное общество, наказывать людей за то, что они делали сотни или даже тысячи лет назад? Это наша ответственность? Потому что, хотя я не сомневаюсь, что эти люди действительно растлевали этих детей, я также не сомневаюсь, что это массовое растление имело место по ту сторону Атлантического океана более шестисот лет назад.

И я настоятельно рекомендую, чтобы, когда мы, как профессионалы, используем передовые психиатрические методы — некоторые из которых опасно близки к методам, используемым для промывания мозгов политическим заключенным, — для доступа к банкам памяти детей или взрослых, мы могли бы получить гораздо больше информации, чем способны обработать. Возможно, мы обрекаем людей, которые невиновны в настоящем, но чье преступное прошлое не было забыто их жертвами ”.

Клинтон Лэнсдейл, заключенный калифорнийской тюрьмы номер 344187, с большим интересом прочитал статьи на обложках в Time и Newsweek. Теперь, наконец, он точно знал, что он не сумасшедший. Он не злился на систему, потому что знал, как пожизненный служитель закона, что виновные люди должны заплатить за свои преступления. По прошествии шестисот лет он расплачивался за свое.

Он достал листок тюремной бумаги, чтобы начать письмо Джону Шерману. Он знал, что тюремные власти позволят загипнотизировать его квалифицированному гипнотерапевту, особенно такому известному, как Шерман сейчас. Это могло привести к новому судебному разбирательству и новому приговору. Голливуд, несомненно, заинтересуется. В конце концов, будет много денег — и, наконец, Адди сможет купить трейлер в Сан-Диего. Она могла бы жить в нем, даже если он не мог.

Его губы изогнулись в улыбке, когда он представил океан таким, каким он выглядел со двора дома номер 15-А. Он мог видеть чаек, парящих в небе, слышать их крики, когда они обыскивали пляж в поисках пищи.

Это должна была быть чертовски интересная история.

Другая Женщина

Лоис Тилтон

Мало что может принести большее удовлетворение составителю антологии, чем знакомство с писателем, который явно обладает немного нестандартным воображением, талантом воплощать действительно необычную посылку на бумаге и умом, позволяющим профессионально реагировать на редактора, проявляющего неподдельный интерес к его или ее работе.

С романом, уже вышедшим в печать ("Зима вампиров", 1990), и романом ужасов / мрачного фэнтези в "Странных сказках" и "Женщинах тьмы II", Лоис Тилтон, возможно, не является полностью моим открытием, но я был бы горд подтвердить это утверждение. Конечно, “ее работа” - это термин с тех пор, как я встретил Лоис на Всемирном съезде фэнтези в 90-м, недалеко от ее дома в Глен-Эллине, штат Иллинойс. Она попросила попробовать войти в эту книгу, я попросил ее представить “историю другого рода, объемом 2500 слов или меньше”, и это то, что она сделала —

И многое другое. Потому что “Другая женщина” рассказывает о типе человека, подразумеваемом в названии, и она настолько изобретательна, пронзительна, удивительна и такая ... ну, другая. . . что я попросил разрешения подержать ее для пятого представления масок. Однако в течение трех недель неуловимая сила этой истории преследовала меня так сильно, что я понял, что теперь ей самое место вэтойкниге. "Дикие лошади" не заставят меня говорить об этом больше, кроме как добавить, что вам, возможно, захочется еще раз взглянуть на название книги Лоис Тилтон, когда вы прочтете ее и обдумаете все последствия.

Я лежу голая на кровати, мокрые волосы закрывают мне лицо. Я ничего не вижу и на секунду впадаю в панику, пока не обнаруживаю, что могу поднять руку, чтобы смахнуть их. Снова пришло время.

Я слышу холодное молчание моей матери в коридоре: неодобрительные шаги, которые останавливаются прямо за моей дверью, затем удаляются. “Почему ты продолжаешь так поступать с собой?” она всегда спрашивает. “Он женатый мужчина, почти вдвое старше тебя. Неужели у тебя совсем нет стыда?”

Теплое сияние из душа исчезает, мою кожу покалывает от холода, и я встаю, закутываюсь в халат и включаю фен, наполняя тишину порывом нагретого воздуха. Я не могу спорить с ней об этом. Я знаю, что она думает только обо мне, но она просто не может понять, как это, через что нам приходится проходить, чтобы быть вместе. Даже таким образом.

Я встряхиваю волосами, которые уже наполовину высохли. Мое лицо немного раскраснелось от высокой температуры фена, и я выключаю его на секунду, чтобы посмотреть в зеркало, слегка провожу пальцем по щеке, отмечая гладкость кожи. Под макияжем поблекшие шрамы почти незаметны.

“Я красивая”, - говорю я себе, все еще не совсем веря в чудо. Его подарок, деньги на лечение. Я стольким ему обязана, думаю я, заканчивая укладывать волосы и встряхивая их, чтобы они струились по спине так, как ему нравится. Я медленно одеваюсь для него, как будто он здесь и наблюдает за мной. Трусики из натурального шелка, такие прозрачные, что открывают больше, чем скрывают — я чувствую себя бесстыдницей, и мне нравится то, что я чувствую. Сегодня вечером я не надену лифчик или трусики; ткань платья ласкает мою обнаженную кожу, чувственно скользит по шелку.

Серьги, подвеска с бриллиантом — я никогда не просила о таких вещах, но ему нравится видеть их на мне. Я смотрю на часы. 6:45. Еще две минуты, пока не подъедет машина.

Мама видит, как я спускаюсь по лестнице. Ты выглядишь как шлюха; говорит положение ее головы, когда она отворачивается. Затем ее взгляд, более милосердный, возвращается. Разве ты не знаешь, что он никогда на тебе не женится? Никогда не сможет отказаться от своей жены?

Но я знаю, я действительно знаю. Чего я не могу объяснить, так это того, что это не имеет значения, что ничто другое не имеет значения, кроме того, что я с ним. Наши несколько часов вместе стоят всей этой боли.

Я вижу фары машины, сворачивающей на подъездную дорожку, и открываю дверь, чтобы уйти, не оглядываясь.

Он уже открывает дверцу машины, и я опускаюсь на гладкое кожаное сиденье. Он только что побрился, я улавливаю слабый мятный аромат его крема для бритья и прижимаюсь к нему поближе, кончиками пальцев легко обводя тонкую гладкую линию его подбородка. О, как я хочу его!

Внезапно все его тело напрягается. У меня перехватывает дыхание. Я вижу это в зеркале, машина проезжает мимо в темноте с выключенными фарами . . . .

Она увидела нас!

Но машина, не сбавляя скорости, поворачивает за угол, и мы оба облегченно выдыхаем. Он поворачивается, чтобы поцеловать меня, обхватывая ладонями мой подбородок, и я открываю рот от его отчаянной настойчивости, забывая о машине, обо всем на свете. У нас сейчас есть время только друг для друга — так мало времени. Наконец мы отрываемся друг от друга, и я вижу, что его руки дрожат, когда он заводит машину задним ходом и выезжает на подъездную дорожку. Я знаю, ему тяжелее жить с ней.

Меньше чем через полчаса мы выезжаем за пределы города, направляясь по шоссе в ночь. Я не спрашиваю, куда мы направляемся. Я знаю, что мы не можем рисковать, если нас увидят вместе. Она уже что-то подозревает.

Я помню, как впервые увидел ее, всего через несколько недель после того, как меня приняли на работу — мою самую первую работу, сразу после окончания средней школы. Она выходила из его кабинета, я пересекал коридор по пути в копировальную комнату. Я помню, как ее взгляд остановил меня, и я сжал губы, пытаясь скрыть свой неправильный прикус, в то время как ее глаза рассматривали каждую деталь моего лица, моего тела, моей одежды. Я никогда не чувствовала себя такой уродливой, так пристыженной.

Позже, оглядывая офис, я понял, что здесь не работает ни одна женщина, которую можно было бы считать хотя бы отдаленно привлекательной. Естественно, естественно, они наняли меня.

“Кто была эта женщина?” Я спросил Беверли за обедом. Беверли тогда была его секретаршей, смуглая, с усиками над верхней губой. Она весила около трехсот фунтов. - Сегодня утром, в шубе во весь рост, с сильным ароматом духов?

Ее густые брови приподнялись. “ Ты не знаешь? Послушай, вся эта компания принадлежит ей, каждая акция. Он просто управляет этим, и тебе лучше поверить, что она тоже не позволит ему забыть об этом. Она решительно покачала головой и добавила: “Она все время то появляется, то выходит отсюда. И позволь мне сказать тебе кое-что еще: если хочешь сохранить свою работу, держись от него подальше”.

Поэтому я научился не высовываться всякий раз, когда она приходила в офис, а это случалось три или четыре раза в неделю. Возможно, это помогало мне сосредоточиться на своей работе, зная, что в любой момент я могу поднять голову и обнаружить, что за мной наблюдают ее прищуренные, подозрительные глаза, а губы недоверчиво сжаты. Когда Беверли уволилась, когда она больше не могла этого выносить, она предупредила меня, чтобы я не брался за ее работу, но мне нужны были деньги; у моей матери были больничные счета, и она больше не могла даже работать неполный рабочий день. И преимущества были хорошими. Стоматологическая программа компании оплатила брекеты, в которых я нуждалась с двенадцати лет.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я научилась прислушиваться к тяжелому аромату мускусных духов, доносящемуся от моего стола. “Он дома?” - требовательно спрашивала она, а затем распахивала дверь его кабинета прежде, чем я успевал что—либо ответить - как будто она могла застать его таким образом врасплох. Меня тошнило от необходимости слушать крики из-за закрытой двери, безумные обвинения, угрозы. Однажды я зашел в комнату с какими-то бумагами примерно через пять минут после того, как она ушла. Я увидел его там, закрывшего лицо руками, с трясущимися плечами. Я попятился, сказав: “Извините, сэр, я думал, вы были один”. Притворялся, как это делал он, что ничего плохого не произошло, как будто я не знал, как будто весь офис не знал.

И вот однажды он позвал меня. У него на столе лежала папка, и он выглядел немного смущенным, когда открыл ее и посмотрел на меня. Он откашлялся.

“Я надеюсь, это не что—то слишком личное, но я вижу, что медицинская страховка компании отказала вам в проведении процедуры - косметической операции?”

Мое лицо вспыхнуло, и я поняла, как, должно быть, выгляжу со всеми этими ярко-красными шрамами от прыщей. Я покачала головой, держа ее как можно ниже. “Это было для процедур дермабразии. Но нет, они сказали, что страховка не оплатит ... ничего подобного”.

Его голос был таким мягким, осторожным, чтобы не смутить меня. “Если бы ссуда помогла, я мог бы это организовать. Не через компанию, я имею в виду. Ты мог бы выплачивать деньги из своей зарплаты, понемногу каждый месяц. Я могу понять ... что это может значить для тебя”.

О, я знаю, мама говорила, что он делал это только для того, чтобы воспользоваться мной. Но она была неправа, они все были неправы. Больше ничего не было, мы даже никогда не прикасались друг к другу. До того дня...

Запах ее духов предупредил меня поднять глаза как раз в тот момент, когда она прошла мимо моего стола, готовая толкнуть дверь его кабинета. Затем, внезапно, она замерла, уставившись на меня. Мое лицо покраснело. Мои брекеты сняли всего неделю назад, и грубый вид после дермабразии начал исчезать. Теперь, то, как она смотрела на меня, то, как изменилось ее лицо — все исказилось от ненависти. Злобная, ревнивая ненависть. Ее пальцы изогнулись, превратившись в когти, и я невольно отпрянул.

Она ворвалась в его кабинет. Я никогда не слышал таких криков: сука... шлюха... Я не мог этого вынести. Я побежала в дамскую комнату и спряталась в одной из кабинок на случай, если она придет за мной.

Когда я вернулся, он ждал меня у моего стола. Его лицо было бледным, как будто он был в шоке. “Мне очень жаль. Боюсь, мне придется попросить вас...

Я пощадил его, быстро сказав: “Я понимаю. Я не хочу доставлять вам еще больше хлопот”.

Он кивнул, но затем, внезапно, схватил мою руку в свою, так крепко, что стало больно. Но я бы никогда не отстранилась, даже если бы он держал меня тысячу лет. Наши глаза встретились, и боль, которую я увидела в его глазах, заставила меня взорваться. - Прости, мне так жаль.

“ Ты встретишься со мной? Это был такой тихий шепот, что я почти усомнился в том, что услышал. Но я уже знал свой ответ. “Да”.

ДА. Это всегда будет "да", независимо от того, через что нам пришлось пройти, чтобы быть вместе. Так будет всегда.

Я вздыхаю, когда его рука поглаживает мое бедро. Я придвигаюсь ближе к нему, пока он ведет машину, прижимаясь к нему всем телом. Он слегка поворачивает голову, чтобы мельком увидеть мою грудь, виднеющуюся под прозрачной тканью платья. Я слышу его прерывистое дыхание, он хочет меня.

Мы останавливаемся в загородном заведении типа "постель и завтрак". Машина позади нас слегка притормаживает, затем разгоняется. Я бросаю на него взгляд, чтобы проверить, заметил ли он, но на его лице ничего не отражается.

Мы бронируем номера на вымышленное имя. Комната приятная, оформленная в уильямсбургском стиле с пейзажными гравюрами на стенах, но мы игнорируем удобства, мы игнорируем все остальное, чтобы прижаться друг к другу. Его руки скользят вверх по задней части моих бедер, по шелковым трусикам. Он стягивает их вниз. Его рот на моем, он движется к моему горлу, к моей груди. Я чувствую его твердость у своего живота.

Мы не можем ждать. Мое платье валяется на полу, я лежу на кровати, приподнимая бедра. Он наполняет меня собой.

Все закончилось слишком быстро. Я наклоняюсь над ним. Мой язык дразнит его соски, перемещается ниже. Он тянется, чтобы уложить меня на себя. Я слышу шум машины на подъездной дорожке. Осталось так мало времени. Я закрываю глаза, отгораживаясь от всего остального, кроме ощущения его. Своим телом я боготворю его. Я вскрикиваю, содрогаясь от удовольствия, которое почти невозможно вынести. Его руки сжимают мои бедра. Он задыхается. Мы смотрим друг другу в глаза с благоговением.

Я падаю на кровать рядом с ним. Мы лежим рядом, моя голова у него на плече. Я вдыхаю его запах. На мгновение я удивляюсь, что никогда не ощущала на нем ее запаха, мускуса, которым она всегда пользуется; он чувствует мою дрожь. Он притягивает меня ближе к себе, и мы прижимаемся друг к другу. Наши глаза закрыты. Это тот момент, когда я всегда думаю: пусть это остановится здесь. Пусть время остановится здесь и оставит нас вместе навсегда.

Я слышу шум — скрип дверных петель, — затем звук, похожий на треск дерева. Его тело яростно дергается в моих руках, и тепло ударяет мне в лицо, его осколки забрызгивают меня.

“ Сука! Голос источает яд. Я отворачиваюсь от кровавых останков на подушке рядом со мной и вижу, что она стоит в дверях, все еще держа в руке пистолет. На стволе у него глушитель. Я хочу закричать, но ужас сдавливает мне горло. Безумное, полное ненависти удовлетворение на ее лице говорит мне все. Она рада. Теперь я понимаю, что она все это время доводила его до этого, мучила своей ревностью, пока он не отчаялся настолько, что рискнул нами обоими. Но я — я тот, кого она действительно ненавидит. Моложе, чем она есть, красивее, чем она есть на самом деле.

Пистолет предназначался ему. Теперь она закрывает дверь и достает из сумочки бритву, старомодную опасную бритву. Это она собирается использовать против меня.

Я в панике пытаюсь проскочить мимо нее к двери, но бритва яркой вспышкой вспарывает мою грудь. Я пытаюсь отбиться, но бритва разжимает мои ладони, предплечья. Моя кровь брызжет ей на лицо. Она размазывается по полированной поверхности бритвы, как алое масло. Теперь я кричу, но ее смех более пронзительный. Ее лицо искажено безумной ненавистью, глаза горят ею. Она хотела этого очень давно.

Я падаю обратно на кровать, и жгучая боль пронзает мой живот. Я снова кричу, но она отводит мои руки, и бритва полосует по моему горлу. Замолчав, я все еще борюсь, хватая ртом воздух, вдыхая собственную кровь через разорванное трахейное горло. Она начинает наполнять мои легкие.

Она все еще смеется, когда начинает резать мне лицо. Мое лицо, мою грудь. Яростные удары между ног. Огромная рана на моей голове, отрывающая ее, ослепляющая меня моими собственными волосами. Запах ее духов удушает. Боль утихает, ощущения убывают вместе с моей кровью. Скоро все закончится.

Теперь еще больше шума, стук в дверь, крики снаружи. Слишком поздно, слишком поздно. Ее смех переходит в рыдания. Сквозь кровавую пелену моих волос я вижу, как она приставляет пистолет к собственной голове. Внезапно она падает поперек кровати, поперек его ног.

Теперь мы все вместе. Снова.

Я угасаю, холод распространяется по мне, но я все еще не могу отпустить. Никогда больше не увижу его. Это стоило того. Я бы прошла через это снова. Ради него. Чтобы быть с ним еще раз.

Я лежу обнаженная на кровати и убираю мокрые волосы с лица. Я слегка дрожу и тянусь за халатом. Тепло от душа исчезает.

Шаги моей матери замирают в коридоре за моей дверью. Почему ты продолжаешь делать это с собой?

Я встаю, натягивая халат. Я не хочу с ней спорить. Она не может понять.

Но про себя я шепчу ответ. - Потому что я люблю его.

Любовь, Ненависть и

Прекрасное Море Свалок

Замок Морт

Морт Касл - не просто один из немногих писателей, появившихся во всех четырех антологиях "Маски", а также в научно-популярной книге редактора "Как писать истории ужасов; фэнтези и научная фантастика". Он придумал идею для упомянутого руководства и написал рассказ для антологии Уильямсона, который был оплачен, но так и не опубликован!

И это в исполнении автора получивших всеобщее признание романов "Будь проклято дитя" и "Незнакомцы". Наконец-то.

С момента написания Касл создал изысканные рассказы для “Сумеречной зоны” (которая хотела “Любовь, ненависть”, но свернула ее до того, как смогла опубликовать), "Ядерного оружия" ("И о Гидеоне"), "Масок III", "Наследия Лавкрафта" и других превосходных изданий, одно из новейших из которых все еще мертво. Его повесть “Старик и мертвец” в стиле Хемингуэя достойна зависти. Он нашел время, чтобы создать “Базза Мейсона, оригинального межгалактического героя” для Northstar Productions, отредактировать Fear, написать колонку для Afraid, и выбрать Незнакомцев для O'Gore Productions. Присудив "Проклятому быть ..." пять звезд, восторженные отзывы назвали Морта "выдающимся мастером" и сказали, что роман “заслуживает признания классикой в своем роде”. То же самое сделал и этот редактор, когда внес ее в список избранных в своем руководстве, еще когда рабочим названием было “Диакка”. Касл никогда не забывал эту историю. Я тоже. И ты, я думаю, тоже.

Только в третьем классе я понял, что могу любить. В третьем классе я встретил Кэролин Питтс.

До этого, мне кажется, все, что я делал, - это ненавидел. У меня были причины. Как все в Харлинвилле знали и дали мне знать, я был отбросом. Дьюи были настолько низкопробны, что вы не смогли бы опуститься ниже, если бы копали прямо в Китай и продолжали идти дальше. Мой папа был тощим, с глазами-щелочками и молчаливым, за исключением пьяных, хрюкающих, сумасшедших припадков, которые заставляли его избивать мою мать или меня. Может быть, это темнота и пыль угольной шахты — он работал на Старине Бена Номер Три — проникли в него изнутри, отравили и сделали таким злым.

Может, моя мать и пыталась быть хорошей мамой, я не знаю, но к тому времени, как я смогла что-то об этом подумать, она, должно быть, просто сдалась. За день она никогда не говорила мне больше десяти слов. Иногда за неделю, может быть, она не говорила мне и десяти слов. По ночам она ужасно много плакала. Я думаю, это то, что я больше всего помню о своей маме, - как она вот так плакала.

Таким отбросом, никчемным отбросом, плохим, как любой другой, и хуже большинства, кого можно встретить в южном Иллинойсе, вот кем я был; и если ты отброс, ты начинаешь ненавидеть себя и своих родных, и ненавидишь Бога, Который сделал тебя отбросом и планирует оставить таким, но вскоре тебя переполняет такая ненависть, что тебе приходится выплеснуть ее или просто лопнуть, и так ты начинаешь ненавидеть других людей. Я ненавидел детей, которые приходили в школу в красивой одежде, каждый день надевая разные рубашки, детей, у которых были ланчбоксы Bugs Bunny с двумя бутербродами на таком белом хлебе, что это наводило меня на мысль о больницах, детей, которые теряли зубы и получали четвертаки от зубной феи, детей, чьи папы никогда не напивались и всегда возили их на каникулы в государственный парк Голодный Рок или куда подальше, например, в Диснейленд или на Гранд-Каньон. Я ненавидела всех этих мамочек, которые каждое утро понедельника приходили в платную прачечную и стирали такую чистую одежду для своих семей. Я ненавидел мистера Мюллера из "Тексако", который всегда говорил мне: “Отправляйся в путь, Брэдфорд Дьюи” или “Парень, прыгай в яму и вытаскивай ее за собой”, когда я хотел посмотреть, как машины едут на заправку, и я ненавидел мистера Эйкенберри, почтмейстера. От мистера Эйкенберри исходил легкий запах Old Spice. От моего папочки пахло виски и порочностью.

Если ты кого-то ненавидишь, ты хочешь причинить ему боль, и я подумал о том, что отвратительные, причиняющие боль вещи происходят со всеми людьми, которых я ненавидел. В Харлинвилле не было ни одного человека, для которого я не задумался бы о картине с желанием, о картине с ненавистью и болью, которая оставила бы их разбитыми, истекающими кровью и мертвыми. Я представила чудовище размером с "Олдсмобиль", хватающее Родни Карлайла — его отцу принадлежал хозяйственный магазин на площади — и отрывающее ему руки и ноги, змею длиной с реку Миссисипи, проглатывающую Клэр Боббит, Пэтти Марсел, Эдит Хебб, всех девчонок, которые дразнили меня, и невидимого вампира, перегрызающего глотки всем учителям школы Маккинли.

Вы могли бы подумать, что я действительно пытался причинить людям боль, я имею в виду, использовать свои руки, бить их по носу, или швырять в них камнями, или бить их по голове бейсбольной битой, или что-то в этом роде, но это не так. Никогда за всю свою жизнь я никому не причинял такой боли.

Что я сделал, так это нашел другой способ привлекать людей. Что я сделал, так это начал лгать. Это такой способ.: Когда ты говоришь кому-то правду, это означает, что ты доверяешь ему. Как будто у тебя есть что-то, что нравится им настолько, что ты делишься с ними. Это также не обязательно должно быть важной частью правды, это может быть пустяк: “Я был на выставке вчера вечером, и у них была замечательная фотография”, или “Сегодня действительно прекрасный день”, или “У моей кошки родились котята”, или вообще что угодно. Если ты говоришь кому-то правду, это примерно то же самое, что испытывать к нему симпатию.

Итак, когда ты лжешь человеку, это потому, что он тебе не нужен, ты ненавидишь его до глубины души — и что делает это действительно прекрасным, так это то, что ты делаешь это без необходимости прямо говорить о своих чувствах

Поэтому я лгал, лгал изо всех сил. Я немного соврал, например, что мой дядя Эверетт прислал мне пять долларов, потому что я был его любимым племянником, и у меня действительно был замечательный подарок на день рождения для Родни Карлайла, но я не стал дарить его ему, потому что он не пригласил меня на свою вечеринку; и я наговорил кучу чудовищной лжи, иногда совершенно безумной, вроде того, что меня только что удочерили Дьюи, но мои настоящие родители были голливудскими кинозвездами, или однажды я увидел призрака, у которого была большая красная задница, как у бабуина, или мне пришлось убить этого трехсотфунтового волка голыми руками, когда он напал на меня на свалке.

Знаешь, на самом деле я никого не обманул своей ложью. Это было не то, что я пытался сделать. В целом, я бы сказал, что мисс Крайделл, учительница третьего класса, была права, когда говорила: “Брэдфорд, ты отвратительный маленький лжец”.

Но все изменилось, когда приехала Кэролин Питтс и показала мне прекрасное море свалок.

Бьюсь об заклад, тебе, наверное, приходилось делать это самому — стоять перед всем классом и рассказывать, кто ты такой, и все потому, что ты новенький - и предполагается, что ты сразу же заводишь друзей. Стояла первая неделя мая, уже слишком жаркая и влажная, маслянистая весна, какая бывает в южном Иллинойсе. Новую девушку за столом мисс Крайделл звали Кэролинн. У нее был такой писклявый голос, примерно на один писк ниже, чем у Минни Маус. Ее глаза и волосы были того же оттенка черного, и на ней было платье в сине-темно-зеленую клетку.

Кэролин Питтс почти ничего не сказала, кроме своего имени и того, что живет на Элмскорт-лейн, но в городке размером с Харлинвилл все знали о ней почти все еще за неделю до того, как она переехала. Ее отец был врачом и собирался работать в окружной больнице, а ее мама умерла.

Что ж, Кэролайн Питтс для меня ничего не значила, пока нет. Я вернулся к просверливанию желтым карандашом дырки на своем рабочем столе. Некоторые дети делают что-то подобное, даже не задумываясь об этом, просто чтобы что-то сделать, но что касается меня, ну, я чувствовал, как ненависть стекает по моей руке в точильный карандаш, и все время, пока я это делал, я стискивал задние зубы, если вы понимаете, что я имею в виду.

Неделю спустя я впервые поговорил с Кэролин Питтс.

Было десять часов, большие часы-регулятор возле флажка отсчитывали долгие, душные и жалкие секунды, и это был “урок арифметики”, поэтому, как всегда, мисс Крайделл спросила, кто не сделал домашнее задание, а потом перешла прямо ко мне, первой, конечно: “Брэдфорд Дьюи, у тебя есть дроби?”

-Нет, мэм.

“ Пожалуйста, встань, Брэдфорд, и перестань бормотать. Было бы также полезно, если бы ты убрал со своего лица угрюмое выражение.

-Да, мэм.

- Ты что, не сделал домашнее задание?

Вообще-то я пытался это сделать, но, когда я работал за кухонным столом, мой папа подошел и треснул меня по голове без всякой причины, просто ему так захотелось, так что я выскочил из дома.

Не то чтобы я собирался рассказывать мисс Крайделл что-либо подобное. “Мэм, я так и сделал домашнее задание. У меня нет этого, вот и все.

- Почему это? - спросила мисс Крайделл.

Я почувствовал, как эта хорошая, настоящая извилистая ложь становится все больше, прокладывая себе путь наружу из меня. “ Видите ли, я шел в школу, у меня были дроби, и следующее, что я помню, - это как вокруг меня выросли скурлеты. И вот так я потерял свою домашнюю работу”.

“Скурлетс”, - сказала мисс Крайделл. Вы просто знаете, какое лицо она скорчила, когда сказала это. - Пожалуйста, расскажите нам о “скурлетах”.

С первого ряда донесся смех, и кто-то вторил ему через ряд, но мисс Крайделл одарила класс своим особым взглядом, излучающим яд, и очень быстро воцарилась мертвая тишина.

Я сказал: “Ну, скурлеты не такие уж большие. Не больше щенков. Но они довольно злые. Их становится много каждый раз, когда наступает весна ”.

“ О, неужели это так? - Спросила мисс Крайделл.

“Да, мэм. Это было бегство от шкурлетов, чтобы они не достали меня, из-за чего я забросил домашнее задание и не мог вернуться за ним, не так ли? Видите, у скурлетов заостренные хвосты с жалом на них, и если они вас ужалят, вы распухнете, посинеете и умрете. А когда ты мертв, скурлеты съедают тебя ... Теперь я действительно справлялся с этим. “Они начинают с твоего лица и первым делом выкусывают тебе глаза ... ”

- Этого будет достаточно, Брэдфорд.

“... Я думаю, для скурлета твой глаз похож на настоящую вкусную виноградину. Оно начинает ”хлопать", когда они надкусывают его...

-Хватит.

На этом я останавливаюсь. Мисс Крайделл говорит: “Ты лжец, Брэдфорд, и я сыта по горло твоей ложью. Ты останешься после школы и напишешь ”Я обещаю говорить правду" пятьсот раз.

Я сел, думая о том, сколько это - пятьсот долларов, как сильно я ненавижу мисс Крайделл и как плохо будет моей руке, когда я закончу писать всю эту чушь.

День продолжался, и, как ни странно, каждый раз, когда я оглядывал комнату, на меня смотрела Кэролин Питтс своими черными глазами, большими, как у волков в “Красной Шапочке”. Я не совсем понимал, что с этим делать. Я не знал, нравится мне это или нет.

После школы я писала, писала и писала, каждое “Я обещаю говорить правду” было более неряшливым, чем предыдущее. Мисс Крайделл тоже не сводила с меня глаз, так что я не мог сделать это столбцами, что намного проще. Поскольку моя рука чувствовала себя так, словно по ней ударили кувалдой, мисс Крайделл наконец отпустила меня.

Я срезаю путь от школы через игровую площадку, чтобы отправиться домой долгим путем. Я услышал щелчок, как будто кто-то бежал по гравию, а затем она позвала меня по имени — каким—то образом я сразу понял, что это она, - поэтому остановился и обернулся.

Она подбежала ко мне и, прежде чем я успел что-либо сказать, спросила: “Ты ведь можешь видеть разные вещи, не так ли?”

Не зная, что с этим делать, я спросил: “А?”

“Вижу разные вещи”, - говорит она.

Я решил, что Кэролин Питтс околачивалась в школе только для того, чтобы подразнить меня, как это всегда делали Клэр Боббит, Пэтти Марсел и Эдит Хебб, и поэтому я ответил довольно грубо: “Конечно, могу”. Я указал на перекладины для обезьян. “Держись за колени вон там, и я увижу твои трусы. Что ты об этом думаешь?” Кэролинн сказала: “Ты можешь видеть то, чего не видят другие люди, не так ли, Брэдфорд? Нравятся скурлетс”.

Потом Кэролинн заговорила очень тихо, как будто была в церкви или что-то в этом роде. “Брэдфорд, я тоже могу видеть вещи, самые разные вещи. Я вижу крошечных человечков, живущих под подсолнухами, и я вижу гигантов, перепрыгивающих с облака на облако, и жуков, которые летают в лунном свете и пишут твое имя на своих крыльях, а однажды я увидела камень на солнце, и он пытался превратиться в яблочное желе!”

- О чем ты говоришь? - спросил я.

“Мы оба можем видеть вещи, так что это означает, что мы должны быть друзьями”.

Я сказал: “В том, что ты говоришь, Кэролин, нет никакого смысла. Я ничего особенного не вижу, ничего похожего на то, что ты говоришь, а если ты и видишь, то это звучит безумно ”.

Кэролинн сказала: “Я не могу рассказать своему папе о том, что я вижу, потому что он говорит, что это только притворство, а я слишком стара, чтобы так притворяться. Я часто говорила маме перед ее смертью. Она сказала, что у меня было воображение, и иногда, когда в целом мире не было ничего стоящего внимания, все, что у тебя было, - это твое воображение. Когда мама была так больна, наверное, умирала, казалось, что дождь шел каждый день. Я обычно сидел с ней, и мы смотрели в окно; и каждый день, Брэдфорд, каждый день я видел радугу. У этой радуги было двенадцать цветов, таких, каких вы никогда не увидите в обычной старой радуге. Я часто рассказывал маме, как солнце заставляет цвета меняться от секунды к секунде. Мама сказала, что это наша радуга. Такая была радуга над кладбищем в день, когда мы ее похоронили. Дождя даже не было, но я посмотрела вверх и увидела его, и там, где он изгибался и исчезал на другом конце света, я увидела маму, и она махала мне рукой ”.

“Я не знаю”, - сказал я. “Я ничего не знаю ни об этом, ни о радугах”.

“ Брэдфорд, ” сказала Кэролин, “ я хочу тебе кое-что показать. Кое-что красивое. Можно?

“Наверное”, - сказал я.

Я ни капельки не сожалею о том, что сказал это, и не сожалею с тех пор, как эти слова слетели с моих губ. Но за все эти прошедшие годы я, конечно, спрашивал себя, почему я не сказал Кэролинн просто идти дальше и затеряться. Может быть, причина в том, что я был маленьким и грязным, вся моя жизнь была маленькой и грязной, но внутри меня была огромная ненависть — а ненависть — это такая уродливая вещь, - так что, наверное, я устал от всего этого уродства, и внутри меня тоже было что-то, что было готово проявиться во что-то ... прекрасное.

О, не то чтобы я верил, что Кэролин хотела мне что-то показать. По правде говоря, я думал, что она немного не в себе — а мы говорим больше, чем немного. Но я действительно пошел с ней, до самой окраины города, через Нейдмейерс-Медоу, а затем вдоль железнодорожных путей, пока мы не добрались до поворота; и там, возле этого ржавого стального здания, которое, как я предполагаю, когда-то использовалось железной дорогой, но больше не использовалось, была старая свалка.

Это была не та свалка, куда вы отправляетесь продавать свою разваливающуюся машину. Это был акр или около того, куда все сваливали мусор, который не горел и был слишком большим, чтобы мусорщики могли его вывезти. Все это было бесполезным, перекрученным мусором: трехногая стиральная машина с торчащими снизу проводами, и холодильник с корзиной для мусора наверху, и старый сундук без крышки, какой, может быть, когда-то был у моряка, и паровой радиатор, и ванна, и сотни труб, и пара остовов автомобилей, и тысячи консервных банок. Куда бы вы ни посмотрели, везде были холмы и горы стали, стекла и пластика, всевозможного мусора, который образовался неизвестно из чего. Мухи роились стаями, как черные циклоны, и над всем этим, такой густой, что можно было видеть, стоял ужасный запах.

И это было то, что Кэролин Питтс должна была показать мне.

На расстоянии не более плевка от меня из-под разорванного квадрата розового линолеума выглянула крыса, ее мерзкие усы задрожали. Я запустил в нее камнем. Я сказал Кэролайн Питтс, что, может быть, она считает себя забавной, но я не думал, что она забавная, — и я начал убегать.

Я не успел сделать и шага, как она схватила меня за локоть. — Брэдфорд, ты что, не видишь?

“ Это свалка. Вот и все.

“Это море, Брэдфорд, это прекрасное море свалок. Вы должны смотреть на это правильно. Вы должны захотеть увидеть это, чтобы понять, насколько это прекрасно. Пожалуйста, посмотри, Брэдфорд.

Затем Кэролайн Питтс заговорила со мной таким шепчущим голосом, который, казалось, проникал из моего уха прямо в мозг. “Посмотри на воду. Разве ты не видишь, какая она сине-зеленая? Видишь волны ... ”

... вода течет вечно и посылает нам волны из ниоткуда, волны нежные, как ночной бриз, крошечные холмы, покрытые рябью, набегают и омывают усеянный бриллиантами золотой песок там, где мы стоим . . .

“...и морская чайка... ”

... его крылья - белый огонь, рассекающий слоисто-голубое небо; его глаза волшебно-черные. . .

“... и далеко отсюда ... "

... там, на линии горизонта, где вода и небо сливаются воедино. . .

“...кит...”

... киты, безмятежные гиганты, их странный скрип и рокот, неземной и вечный. . .

“Брэдфорд”, - сказала Кэролинн. “Ты видишь это, прекрасное море свалок?”

“Нет”, - сказал я, и это была правда. Но за мгновение до того, как я это сказал, мне кажется, я почти увидел это. Это было похоже на то, как будто кто-то нарисовал свалку на старой простыне, и ветер, подхватывающий эту простыню, когда она висела на веревке, заставлял все рябить и меняться у меня перед глазами.

Именно потому, что я почти увидел это — и потому, что, теперь я знаю, во мне было яростное желание увидеть это, — я день за днем возвращался на свалку с Кэролин Питтс.

И в среду, днем — через неделю после окончания школы — это случилось.

Я увидел прекрасное море свалок.

Вечные воды, косой солнечный свет, прорезающий пену сажень за саженью, затем уменьшающийся, исчезающий в глубинах вечной ночи. Морские чайки, крылатые стрелы, описывающие беспорядочные дуги над рябью волн. Дельфин вырывается из моря, усыпанный драгоценностями и славой; еще один дельфин, еще и еще; взрыв дельфинов ... взрывы радости ...

Вдали манящий атолл, остров, поросший пальмами. Вдали живая земля с коралловыми рифами. Далеко от обещания волшебства, уверенности в том, что ложь - всего лишь сон, а сны - правда.

Хорошо, что вам не нужно учиться или практиковать любовь, что это просто происходит.

В мелких морских брызгах

в чистом тумане из воздуха и соленой воды

в лучший момент моей жизни

Я поцеловал Кэролин Питтс в губы.

Я сказал ей, что люблю ее.

И я любил прекрасное море свалок.

Тем летом мы с Кэролинн каждый день посещали прекрасное море свалок. Оно всегда было рядом с нами.

Затем, в конце августа, она сказала мне, что переезжает. Ее отец присоединился к персоналу больницы в Сиэтле. Она сказала мне, что плакала, когда ее папа рассказал ей об этом.

Я сказал, что всегда буду любить ее. Она сказала, что всегда будет любить меня.

“А как же прекрасное море свалок?” Я спросил ее.

“Это всегда будет нашим”, - сказала она. “Это всегда будет здесь для нас”.

Она пообещала написать мне и сообщить свой адрес, как только они устроятся в Сиэтле. Мы бы продолжали любить друг друга, а когда вырастем, поженимся и будем вместе навсегда.

На следующей неделе она переехала. Прошли месяцы, а затем и годы, а письма так и не было.

Но у меня было прекрасное море свалок.

И это правда: я никогда не переставал любить Кэролин Питтс и верить, что она вернется.

Она так и сделала.

Мне было 22 года. Когда мне было 12, мой папа напился, въехал на машине в дерево и покончил с собой. Моя мама не плакала, когда его хоронили. Она сказала, что уже выплакала все слезы, на которые имел право мой папа.

Благодаря шахтерским пособиям и страховке моего отца, а также отсутствию денег на виски, мы с мамой сводили концы с концами. Я закончил среднюю школу с довольно плохими оценками, но на занятиях по ремонту я узнал, что умею обращаться с двигателями. Открой капот и дай мне гаечный ключ, были хорошие шансы, что я смогу устранить любую возникшую проблему, и поэтому я работал в Texaco Мюллера.

Солнечным днем в конце апреля Кэролайн Питтс подъехала на своем white LTD к обычной заправке и попросила меня заправить ее, проверить масло, аккумулятор и трансмиссионную жидкость.

Наклонившись, я просто стоял у открытого окна машины с отвисшей челюстью, как идиот. На секунду в больших глазах Кэролин Питт промелькнул вопрос — и тогда она поняла.

- Это Брэдфорд, верно?

“Да”, - сказал я.

- Ты так сильно изменился.

“Я думаю, у тебя тоже”, - сказал я. Наверное, это было правильно сказать, но, по правде говоря, она не так уж сильно изменилась. Как будто она все еще была тем же ребенком, каким была раньше, только больше.

“Взросление - странная штука”, - сказала Кэролинн.

- Ты вернулась, Кэролин, - сказал я.

Она бросила на меня еще один забавный взгляд, затем рассмеялась. “Думаю, да. Я работаю в Чикаго — я занимаюсь рекламой — и я направлялся в Сент-Луис, и, ну, мне понадобился бензин, так что я даже не подумал об этом ... просто свернул на 1-57 и вот я здесь ”.

“Ты вернулся ради прекрасного моря свалок”, - сказал я.

“ Что? - Спросила Кэролин Питтс. “А?” - это то, что большинство женщин просто не могут произнести правильно, и мне было неприятно слышать это от нее.

Она снова засмеялась. “О, я понимаю. Я помню. "Прекрасное море свалок", это была наша игра. Я думаю, у нас обоих было довольно буйное воображение.

“Это была не игра, Кэролин”, - сказал я. “Это не игра”.

“ Ну, я не знаю... - Она постучала пальцами по рулю, посмотрела через лобовое стекло. “ Не могли бы вы заправить его, пожалуйста? И у вас есть туалет?”

Я сказал ей: “Внутри”. Я наполнил бак. Под капотом все проверено. Когда она вернулась минуту или две спустя, я сказал: “Может быть, мы могли бы немного поговорить, Кэролин? Прошло много времени и все такое, а раньше мы были хорошими друзьями. Мы были особенными друзьями. Она бросила быстрый взгляд на свои наручные часы. Затем в ее глазах я увидел что-то похожее на то, что было там много лет назад. “Мы собирались, не так ли?” - спросила она. “Может быть, выпьем по чашечке кофе или еще чего-нибудь. Мы могли бы куда-нибудь пойти?”

“Конечно, ” сказал я, “ я знаю это место. Просто позволь мне сказать Мюллеру, что меня ненадолго не будет”.

Я водил ее ООО. Она сказала мне, что училась в колледже в штате Вашингтон по специальности бизнес. Она сказала мне, что они с парнем — я забыл его имя — серьезно относились друг к другу, подумывали о помолвке. Она сказала мне, что надеется продвинуться в сфере рекламы и примерно через год стать менеджером по работе с клиентами.

Когда мы выехали за пределы города, она спросила. - Брэдфорд, куда ты нас ведешь? - спросила я.

“Ты знаешь”, - сказал я.

“Брэдфорд... Я не знаю, что происходит. Что ты делаешь? Ты ведешь себя, ну, ты ведешь себя странно”. Я услышал это в ее голосе. Она была напугана. Ей не нужно было пугаться, вот что я подумал тогда. Она поймет, как только увидит это.

“Я хочу тебе кое-что показать”, - сказал я ей и поехал на свалку.

Она не хотела выходить из машины. Она была напугана. Она сказала: “Брэдфорд, не... не делай мне больно”.

“Я никогда не смог бы причинить тебе боль, Кэролин”, - сказал я.

Я взял ее за руку. Я чувствовал, как напряженно она держится, словно у нее стальной позвоночник.

“ Вот оно, ” сказал я. - Вот и мы.

Мы стояли на омытом солнцем берегу прекрасного моря свалок. Она дернулась, как будто хотела вырваться от меня, но я сжал ее руку еще крепче. “Я не знаю, чего ты хочешь, Брэдфорд. Что я должен сказать? Что я должен сделать?”

“ Что ты видишь, Кэролин? - Спросил я.

- Я ... я не вижу... ничего, Брэдфорд.

“ Не говори так, Кэролин. Я люблю тебя.”Тогда я думал о том, не заставляй меня ненавидеть тебя. Пожалуйста, пожалуйста, не надо. . .

“ Брэдфорд, я... я не могу видеть то, чего нет. Это свалка. Вот и все. Это уродливо. И это воняет. Это свалка! Пожалуйста... ”

Они так и не нашли Кэролин Питтс. Я оставил ее машину там, а сам вернулся в город пешком. У полиции, конечно, были вопросы, поскольку я был последним, кто ее видел, но, как я уже сказал, я умею лгать, и поэтому я придумал несколько маленьких обманов и одну или две большие, и это позаботило полицию.

Все эти годы я не возвращался к прекрасному морю свалок. Возможно, я никогда не вернусь.

Но я не могу забыть, никогда не забуду, и я думаю, что не хочу забывать, как выглядела Кэралинн

когда вода почернела и забурлила, и молния расколола небо, и чайки закричали, и плавники акул закружились, и первое щупальце вынырнуло из пены и зацепило ее за ногу, а другое метнулось, обвилось вокруг талии, а затем еще одно поперек лица, заглушая крики, когда ее потащили к тому, что поднималось из разъяренной воды; к этому огромному, серо-зеленому, пухлому мешку, который был его головой, желтые глаза голодно блестели; изогнутый клюв цвета кукурузы стучал, когда оно тащило ее за собой. она все глубже, глубже, а потом она исчезла, и на воде была кровь, и это было все, пока, наконец,

светило солнце

и все стихло в

прекрасное море свалок

Истоки Нила

Рик Хаутала

“У меня есть неплохая идея для короткометражки, - сказал автор романа, который только что прошел предварительное голосование ”Писателей ужасов Америки“, - если вы хотите это услышать”.

Я так и сделал, и я нашел это — просто слушая, как эта супер-приятная писательница из штата Мэн рассказывает подробности по телефону — довольно сильный, почти отталкивающий материал. Мне было интересно! Был также новый поворот в одной из наших стойких легенд о домашних животных, и когда появился финальный продукт Рика Хауталы, он оказался именно таким, как я надеялся.

Роман, о котором я упоминал выше, - "Мертвые голоса", который последовал за "Лунной смертью", "Лунным болотом", "Ночным камнем", "Луноходом"; и "Младшими братьями" и предшествовал его "Заклинателю 91-го", "Холодными шепотами" (предположительно, доступен сейчас).

Но о чем этот симпатичный семьянин надеялся, что я упомяну, так это о его короткометражном романе, который должен был появиться в “Ночных видениях 9” (вместе с Томом Тессье и Джеймсом Киснером) "Untcigahunk" и этой жилистой истории “Истоки Нила”. Эта река судоходна круглый год, начиная с Асуана. Мы надеемся, что вы не утонете, переправляясь через первый короткий рассказ Рика.

“Почему ты так мучаешь меня?” Сказала Марианна Уилкокс. Я посмотрел на нее, съежившуюся рядом со мной в мягкой темноте моей машины, ее голубые глаза освещал слабый свет далекого уличного фонаря. Я не мог отрицать всепоглощающий прилив эмоций, которые я испытывал к ней в тот момент. Я хотел овладеть ею прямо тогда — в этот момент! Я знал это, но не мог — пока... Нет, не совсем еще...

“Послушай, мне не нравится, что я должен быть тем, кто сообщает тебе об этом таким образом”, - ответил я. “ Честное слово! Я имею в виду — Господи, я только что встретил тебя в первый раз ... Когда? На прошлой неделе, на вечеринке у Хендерсонов. Ты меня едва знаешь, и я бы понял, если бы ты мне не доверяла; но рано или поздно ты бы узнала правду.

- Может быть, я... может быть, я не хотела узнать правду. Не совсем, - сказала она. Ее грудь сжалась; глаза заблестели, на глаза навернулись слезы, грозя вот-вот пролиться. - Может быть, я просто хотел ... хотел ... О, Господи! Я не знаю, чего я хотел!”

Она стукнула маленькими кулачками по мягкой приборной панели, затем глубоко вздохнула. Быстро моргнув, она отвернулась и посмотрела в боковое окно. Мы припарковались в дальнем конце парковки отеля Holiday Inn в Портленде, где было темно, чтобы нас не заметили. Несколько минут назад мы наблюдали, как Рональд Уилкокс, ее муж, вошел в мотель под руку с другой женщиной. Это было не в первый раз — и не с первой “другой” женщиной.

Послушайте, я говорю вам это просто потому, что ... ну, я знаю вашего мужа довольно давно — через общих друзей, вы знаете. И, честно говоря, ты мне нравишься, ” сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и сочувственнее. Женщины распадаются на части, когда с ними так разговариваешь. “ Мне тоже больно от чего-то подобного, понимаешь? Но после встречи с вами я почувствовала себя — не знаю, наверное, обязанной сообщить вам, что у вашего мужа была интрижка. ” Я кивнула в сторону входа в мотель. “ Теперь ты убедился в этом сам. Как бы болезненно это ни было, ты попросил меня привести тебя сюда. Я... я не хотел так поступать с тобой.

“Я знаю это”, - сказала она, на мгновение оглянувшись на меня. Мое сердце забилось быстрее, когда я увидел слезы, наполнившие ее глаза. Теперь они могли пролиться в любую секунду. Холодное, тугое покалывание наполнило мой живот, и я не могу отрицать, что моя эрекция затвердела, когда я придвинулся ближе к ней и нежно положил руку ей на плечо.

- Мне не нравится видеть тебя такой расстроенной, ” сказал я. “Мне это не нравится, но ты должен помнить, что я не тот, кто причинил тебе боль. Это он. Я ткнул большим пальцем в сторону мотеля. После минутного молчания я наклонился вперед и достал из-под сиденья автомобиля конверт из плотной бумаги. — Если хотите, я мог бы показать вам эти фотографии, которые я...

“Нет!”

Ее нижняя губа задрожала, когда она посмотрела на меня. Ее глаза были двумя светящимися водянистыми шариками. От одного вида скопившихся в них слез у меня сжалось сердце. Я попытался отстраниться, сопротивляться сильному желанию заключить ее в объятия и приласкать, но я не мог отрицать, что в том, что я делал, был элемент злобы. Я хотел, чтобы она увидела все. Я хотел, чтобы она представила себе все это; и если она не могла себе этого представить, я был готов показать это ей — каждый случай, каждую секунду неверности ее мужа. Я хотел — мне нужно было— давить на нее, пока она не сломается, потому что после того, как она сломается — ах, сладость! —после того, как она сломается, она будет моей!

“ Нет, мне не... не нужно видеть твои— твои фотографии. Ее голос был напряженным, сдавленным. “Они мне не нужны!”

“ Конечно, нет, ” прошептал я, бросая конверт на приборную панель и придвигаясь к ней поближе. - Я понимаю.

Мое сердце забилось у меня в горле, когда я увидел, как одинокая хрустальная слезинка выкатилась из уголка ее глаза и потекла по щеке. Они скользнули медленной, извилистой, мерцающей линией, которая на мгновение задержалась на краю ее подбородка, а затем, подталкиваемая нарастающим потоком слез, побежала вниз по шее и за воротник пальто. Ушел . . . потерялся . . .!

“ Пожалуйста, не плачь, ” прошептала я, зная, что это ложь. Я приблизил свое лицо к ее лицу, чувствуя, как тепло моего дыхания отражается от ее гладкой, белой кожи. Мой пристальный взгляд был прикован к потоку слез, которые текли из ее глаз, серебристыми линиями стекая по обеим сторонам ее лица. Ее плечи втянулись внутрь, как будто она хотела раствориться в самой себе.

-Но я...я...

Она больше ничего не могла сказать, уставившись на меня широко раскрытыми остекленевшими глазами — двумя блестящими голубыми зрачками, купающимися в нетронутой соленой воде слез. Моя рука дрожала, когда я провел по дорожкам ее слез от подбородка к щеке. Горячий прилив эмоций наполнил меня, когда я поднял влажный палец к свету и изучил слезинку, свисающую с кончика. Оно мерцало в темноте, как бриллиант. Медленно, смакуя каждое восхитительное мгновение, я поднесла его к губам. Вкус был сладковато-солоноватым. В тот момент, когда я проглотил это, я понял, что люблю ее так сильно, как никогда не любил ни одну женщину.

“ Я— я хотел бы избавить тебя от всей этой боли, ” прошептал я, наклоняя лицо и легонько целуя ее в щеку. Соленый вкус ее слез взорвался у меня во рту. Эффект был ошеломляющим; я больше не мог сдерживаться. Подобно змее, мой язык скользнул между моих губ и, трепеща, стал ласкать ее кожу. У меня закружилась голова, я был опьянен ее горячим, сладким вкусом.

Она тихо застонала, едва слышно. Моя рука обняла ее, притягивая ближе — утешая, подбадривая, как хорошего друга.

“ Продолжай, ” прошептала я. “ Если тебе хочется плакать, выпусти это. Выпусти все наружу”.

Я едва мог расслышать собственный голос из-за грохота в ушах, когда мое лицо коснулось ее. Очень легко мой язык проложил себе путь вверх от ее подбородка, по мягким контурам ее щеки, пока — наконец—то - не добрался до ее глаз. Моя рука схватила ее за затылок, мягко повернула лицом к себе и крепко прижала к своему жадному, жаждущему рту. Покачивая головой из стороны в сторону, я целовал и прикрывал ее нижние веки, наслаждаясь взрывом соленого вкуса на моем языке. Медленными, чувственными движениями я облизал выпуклые круги под ее закрытыми глазами.

“ Нет— пожалуйста! ” прошептала она, ерзая на сиденье. “ Не сейчас... не здесь! Но я знал, что она не это имела в виду. Ее тело прижималось ко мне, как плотно облегающая перчатка. Страсть, поглощающая меня, наполняла и ее. Я чувствовал, как она пробегает по ее телу подобно электрическому току. Ее руки шарили у меня за спиной, сжимая, отчаянно цепляясь за мое пальто. Она сотрясалась от сдерживаемых рыданий, пока я двигался взад и вперед, целуя уголки каждого глаза. Пока я была занята тем, что осушала поток слез из одного глаза, моя рука вытирала другой, пока он не стал скользким от влаги. Затем я сунула пальцы в рот и высосала их дочиста, не желая пропустить ни единой вкусной капли.

-Пожалуйста... ” простонала она, и я понял, о чем она просит. Это не было отрицанием; это была страсть, грубая и отчаянная. Сжав губы, я лихорадочно поцеловала сначала один глаз, затем другой. Она задыхалась, слезы текли по ее лицу, но мои губы были рядом — жаждали насладиться каждой жемчужной каплей. Океаны страсти бушевали в моей голове, сердце тяжело колотилось в груди, когда я прижался к ней, вдавливая ее спину в сиденье моей машины. Мир снаружи исчез в водовороте страсти. На мгновение я понял, что она почувствовала опасность, но было уже слишком поздно. Я завладел источником ее слез, двумя реками, которые питали неистовство моего желания.

“ Белый Нил, — сказал я, прежде чем поцеловать ее в левый глаз, — и Голубой Нил, - прежде чем поцеловать другой. Затем я зажал рот над ее правым глазом и, сильно прижав язык к ее веку, начал посасывать — сначала нежно, потом более настойчиво. Я уверен, она думала, что я потерялся в сексуальном желании, но я знал, что она никогда по-настоящему не поймет. Никто из них так и не понял. Я надавил сильнее, сильно посасывая, пока ее глазное яблоко не выпятилось из-под закрытого века.

Она начала вырываться, издавая тихие, скулящие звуки; но здесь, в затененном углу парковки, я знал, что нас никто не заметит. Когда мои сосания стали сильнее, настойчивее, она закричала, резко и пронзительно. Я закрыл ей рот одной рукой, отстранился и уставился в ее глаза, блестящие и круглые от страха.

— Пожалуйста,не надо, -сказала она влажным скрипучим голосом. Ее горло саднило от мучительных эмоций и слез, которые она уже пролила. Ее кулаки беспомощно колотили по моей спине, когда я наклонился вперед и сосал все сильнее. Ее сопротивление было бесполезным. Теперь она была моей. У меня была она!

Ее низкий, булькающий крик продолжал нарастать, заглушаемый моей рукой. Я боялся, что мне придется убить ее, прежде чем я смогу закончить. Обычно так и происходит, как бы я ни старался заставить их замолчать. Марианна отчаянно сопротивлялась, но я не останавливался, я не мог бы остановиться. Я должен был заполучить ее — я должен был заявить права на источник своей страсти! Я лишь смутно осознавал ее долгий, мучительный визг, когда мои щеки, работая, как сильные кузнечные мехи, втягивались все сильнее и сильнее, пока — наконец —что-то теплое, круглое и желеобразное не попало мне в рот. Я покусывал его до тех пор, пока не почувствовал упругую трубку ее зрительного нерва у себя между зубами, затем сильно прикусил, разорвав ее. Теплый, соленый поток слез и крови — изысканное сочетание — хлынул мне в горло. У меня кружилась голова от экстаза, когда я опустил руку на пол машины, нашел банку, которую держал под сиденьем на такие ночи, как эта, открыл крышку — и выплюнул в нее ее глазное яблоко.

Затем я вернулся к осушению пустой глазницы от слез и крови. Драгоценные капли скатились из уголков моего рта, но я нетерпеливо вытерла их кончиками пальцев.

“ Я ... люблю ... тебя, - выдохнул я. Все еще прикрывая одной рукой ее рот, я откинулся назад, чтобы вытереть подбородок тыльной стороной запястья. Затем, тихо постанывая, я переместился к ее левому глазу и зажал его своим ртом. Она снова забилась, теперь сильнее, извиваясь и крича от боли и ужаса; но мой вес крепко держал ее, пока я с силой проводил кончиком языка по ее глазу, смакуя еще больше слез. Затем, не в силах больше сдерживаться, я высосал другое глазное яблоко из глазницы и выплюнул его тоже в банку.

В течение долгих, головокружительных минут я прижимал ее к сиденью, в то время как мой язык нежно исследовал обе пустые дырочки в поисках последних следов слез. Через некоторое время ее тело задрожало; затем она лежала неподвижно, а ее сердце тихо замедлилось и остановилось. Мой учащенный пульс в конце концов тоже уменьшился - но все это случилось почти четыре недели назад, и я чувствую, что это снова надвигается на меня. Мне нужно выйти сегодня вечером. Это побуждение, эта требовательная, жаждущая потребность сильна внутри меня ... Как непреодолимое притяжение соленого прилива океана.

Коллаборационисты

Дж.Н. Уильямсон

Отрывки самых интересных моментов в профессиональной жизни этот писатель включают уговоров четыре из этих антологий к существованию, плюс номера-вымышленные , как писать сказки ужасы, фэнтези и научная фантастика, и работаем с поставщиками в них . . . пишу романы ритуал (мой первый, в 79 году), друзья детства, призрак, подопечные Армагеддон (с Джоном Миклухо-Маклая), черных школьных и Его Иаков Вие продолжение, настоящий ад . . . следующим Ю. И. баскетбол Боб рыцарь и техник коучинга Боба . . . понимая, что Роберт Блох и Рик Маккаммон история принятия на (соответственно) являются Психо пути антос и ужас писателей из Америки во-первых, под Клык, положил мой рассказ благополучно общей сложности более 100 . . . и пишу свои наиболее зрелые рассказы, ночь и монастыря, для будущих публикаций. (Ну и что, что следить за баскетболом - не профессиональное занятие; в Индиане это сводится к этому!) Моя незавершенная работа - психологический роман ужасов. Кроме того, она примерно на 70% автобиографична.

Вот одна из моих редких юмористических историй ужасов. Даже если квалификация подвергает меня риску, “юмористическая”, безусловно, входила в мои намерения. Влияние книги необычно для меня; это такие авторы, как П. Г. Вудхаус, Дотти Паркер, Рэй Рассел и Джим Тербер, который легче воздуха. Вероятно, вас это не испугает, если только вы тоже не писатель-мужчина!

Как будто это было предопределено Кем-то Свыше, Мел всегда приходил на съезд с Валери, своей женой. Я уверен, он знал, что мы ожидаем увидеть самую благосклонную поклонницу этого старого писателя ужасов, но у него не было достойной возможности спросить Мел, почему она не присутствовала в этом году до последнего дня съезда, воскресенья, а он ни словом не обмолвился о ее отсутствии. Честно говоря, я был слегка обижен.

До этого съезда для Валери и Мел, Кэрол и меня было само собой разумеющимся присутствовать на банкете по случаю награждения и сидеть вместе вчетвером. Но у нас с Кэрол выдался неудачный финансовый год, мы не купили билеты на банкет, а наш самолет домой вылетал через пару часов. Кэрол вышла из отеля, чтобы осмотреться в городе и, как я предположил, избежать какого-либо риска попасть в неловкое положение. Я ждала в вестибюле и была поражена, когда Мел тяжело опустилась в кожаное кресло рядом со мной.

- Ты тоже не пойдешь на банкет? - спросил я.

“ Нет, ” сказал он. “ Без Валери будет совсем не весело. Он скрестил свои длинные ноги и занялся закуриванием сигареты. Меня это тоже удивило, потому что Мел бросил курить два года назад. “Давай, спрашивай”, - сказал он мне. “Мне это не понравится, но ты мог бы снять этот вопрос со своей груди”.

Я принял это за один из его обычных сардонических ответов. “Хорошо”. Я небрежно отхлебнул кока—колы — не забывай, что это было в воскресенье, - которую я захватил с собой в вестибюль. - Почему Валери не с тобой на этом съезде?

Мел повернул свою продолговатую голову, чтобы посмотреть прямо на меня, и я напомнила ему какую-то стареющую лошадь, которая поняла, что даже услуги его племенного коня больше не требуются. Он помолчал. “В четверг, неделю назад, - сказал он, - Валери проснулась и обнаружила, что она совершенно счастливая женщина”.

“Ого, ” выдохнула я, “ это замечательно”. Теперь последовал знаменитый кульминационный момент Мел.

“ Нет. Это не так. Он не торопился с тем, чтобы глубоко затянуться, и постарался не закашляться, когда воздух вышел обратно. - Боюсь, вы меня не понимаете.

- Мне очень жаль.

“ Это моя вина. Я что-то не так понял.

- Почему бы тебе не попробовать еще раз?

“Хорошо”, - сказал Мел. Его глаза впились в мои. “Вэл сказала, что она была в состоянии абсолютного экстаза”.

“Боже милостивый”.

- Находилась там, по ее словам, по меньшей мере двадцать четыре часа.

“Боже мой”, - сказал я. “Как? Не хочу быть чрезмерно любопытным, но почему?”

“ Именно об этом я ее и спросил. Я имею в виду ... Я писатель.

“ Именно это я и хочу сказать. Я нервно поерзал в своем кожаном кресле. - Как такое могло случиться с женой писателя? - сказал я. Я нашел эту концепцию совершенно сбивающей с толку. “Она была пьяна?”

“ Ни капли. Помни, она никогда не любила это пойло. Мел задумчиво посмотрел на горящий конец своего "Винстона", но у него не было ответов. “Ну, я старался не придавать этому большого значения; преуменьшил. "Еще не время для истерик", - подумал я. Затем я порылся в ее вещах ”. Хмурый взгляд усилился. “Я искал это, ты знаешь. Наркотики”.

“Ну, конечно”. Я старался быть настолько обнадеживающим, насколько это было в человеческих силах. Наркотики были таким же хорошим объяснением состояния Валери, как и все остальное, подумал я. - У тебя не было другого выбора, - мужественно добавила я, обращаясь к Мел.

“Но нигде, куда я ни посмотрел, не было ничего наркотического”, - сказал он. “За исключением фантастического романа — лепреконы и единороги, вы знаете — и одной из тех изысканно утонченных антологий ужасов ”. Его плечи шевельнулись. - Однако ничего такого, что она могла бы засунуть себе в нос или руку или хотя бы предположительно проглотить.

В изумлении я медленно покачал головой. Я страстно желал помочь, но мне было невыносимо представлять, что я мог бы сделать, если бы Кэрол когда—нибудь...

“ Моя Вэл всегда была по-настоящему порядочной женщиной, преданной женой, ” выдавил Мел. Я старалась не смотреть ему в глаза в этот момент. - По-настоящему преданной. Пойми, я не хочу выставлять Валери каким—то ангелом...

“ Но она была, ” сказал я. Я поспешно изменил это. -Есть. Слушал каждое слово, которое вы записывали на бумаге, я знаю. Печатал ваши рукописи. Откладывал рождение новых детей, даже брался за самую низменную, самую черную работу только для того, чтобы ты мог...

- Это было вместе, - несколько резко вмешался Мел. - Для нас обоих. Долгий подъем наверх, поиски доллара, агента; проституция. Ты же знаешь, как это бывает.

“Как верно”, - сказал я и усмехнулся. Мы с Мел часто смеялись вместе над обманом, ложью, отделами по выплате гонораров, компьютерными простоями, хотя я не знала почему. “Мел, я знаю. Я помню, когда...

“Ты не можешь знать”, - возразил мой друг. “Вы не можете знать, что происходит у вас в голове, когда ваша жена ни с того ни с сего объявляет, что она на сто процентов довольна”.

- Ты прав, - кивнул я, - я не могу.

- Ну, попробуй, - уговаривал он меня.

“Я не могу. Я не знаю, с чего начать”, - призналась я. “Мел, конечно, она не имела в виду то, что сказала. Не в буквальном смысле.

“На сто процентов”, - ответил он потрясенным величественным кивком. “Я потребовал немедленных разъяснений, предложил восемьдесят девять, предложил девяносто четыре. Она поклялась, что имела в виду каждый процентный пункт. Просто сидела и ухмылялась. Ухмылялась, как дьявол ”.

“Никто никогда не слышал о таком”. И тут меня осенила идея. “На ум приходит возможность, только одна — единственная, туманная, совершенно абсурдная, чрезвычайно отдаленная возможность”.

- Я подумал об этом перед рассветом. Он замер, держа сигарету в дюйме или двух от губ. “ Тебе интересно, нет ли у нее романа. Завела любовника”.

“Нет!” Я закричал. Один из людей, двигавшихся за стойкой регистрации, почти поднял голову, чтобы посмотреть на меня. “Ну, да”. Я почувствовала, что мои щеки краснеют. “Но только потому, что это может случиться с лучшими из нас. Помнишь Аллена? А Уолли?

Мел посмотрела мне в глаза. “ Я потребовал от Валери правды, и она поклялась, что с тех пор, как мы поженились, в ее жизни не было мужчины. Я воспользовался случаем, когда растущий пепел моего друга пронесся в нескольких дюймах от моего носа, чтобы поднять руку и скрыть свою странную улыбку. Мел тем временем вытряхнула сигарету на поднос.

А затем — к моему удивлению — он озарил меня широчайшей улыбкой. “ Сложи два и два, и ты можешь представить, что я сделал дальше. ” Он сделал непроницаемое лицо, внимательно огляделся по сторонам, а затем снова посмотрел на меня. “Я воспользовался ситуацией”.

- Ты имеешь в виду, ты и Валери...?

Свет отразился от его высокого лба, когда он покачал головой. “ Отвел Вэл прямо в постель. Мы справились. Мы справились. ” Он продолжал кивать. “И что?”

“Для меня это было так же хорошо, как и всегда”. Выражение его лица оставалось непроницаемым. -Но, - настаивал я.

Он опустил подбородок. - Она сказала, что все в порядке.

“Господи, - вздохнул я, - настолько плохо?”

Он говорил в воротник своего свитера, но я его услышала. “Для нее это было так же хорошо, как и всегда, и она по—прежнему была совершенно счастлива. ‘Экстатичный’ оставался ее точным термином ”. Бормотание усилилось. “Она сказала, что у нее нет жалоб ни на этот конкретный секс, ни на нашу сексуальную жизнь в целом. Абсолютно никаких.

“ Боже милостивый, ” заметил я. - Она в еще худшем состоянии, чем я думал.

Он меня не слышал. “Она настойчиво намекала, что этот аспект нашего брака никоим образом не должен считаться ответственным ни за то, как ужасно она себя чувствовала , ни за то, какой экстаз она испытывала после того, как у нас только что была "наша маленькая возня ’. Это было ... фииииинэ”

Это было невыносимо! “ Мой бедный старый друг. Что было дальше?

“Что еще я мог сделать, кроме как принять это? Я не нес ответственности ни за то, что моя жена была несчастна, ни за то, что она была довольна”. Лицо Мел превратилось в маску ужаса. “Муж иногда может выйти из себя; мы все это знаем. Но я больше даже не была членом нашей супружеской команды! Дело было не в том, что я не мог попасть битой по мячу, а в том, что...

“Я понимаю”, - сказал я ему и слегка отодвинулся.

“ Ну, ребята пришли. Не потому, что я им позвонила; их уже пригласили на ужин.

Мысленным взором я увидел взрослых детей моего друга и их приятелей. У Мэла—младшего была жена, которую мне приходилось использовать - на бумаге, конечно. Дочери так же не хватало таланта, как и Джуниору. “Насколько это было ужасно?”

“Достаточно ужасно”. Его дрожь началась со вздоха. "Возможно, все так и есть", - подумал я и попытался запомнить это озарение, пока не записал его. “Прежде чем они вошли в дверь, я должен был рассказать им о Валери. ‘Твоя мама счастлива", - сказал я. ”Она только что сообщила мне, что никогда раньше не чувствовала себя такой удовлетворенной".

“ Это она выбрала слова ”исполнилось"? - пробормотала я, запинаясь. -Это? Ничто не подготовило меня к такому раскрытию. Сомневаюсь, что что-либо могло.

“ Знаешь, о чем меня спросил Джуниор? Его рука в бейсбольной перчатке сжала мое колено. “Ты знаешь?” Его лицо было красным, поэтому я сморгнула слезы боли, и он продолжил. “Он спросил, просила ли его мать — моя жена — развода!”

“Он не ожидал таких новостей, Мел”, - рассудила я. “Он тоже мужчина”.

Кончики пальцев Мел впились в кожу. - Вот сукин сын!

“ Полегче, приятель. Высвободить его пальцы из моего колена было все равно что вытащить стальные штыри. Мел написал несколько миллионов слов. “ Это ужасно - просить об этом его отца, но он твоя плоть и кровь. Ты должна попытаться простить его.”Мы сидели бок о бок, и я начал задаваться вопросом, что задерживает Кэрол, мою жену. В ответ на внезапное, растущее молчание моей подруги я прошептала: “ Валери обращалась к адвокату?”

Мел выхватил банку кока-колы у меня из рук. На мгновение, клянусь, мне показалось, что он хотел швырнуть ее мне в лицо. Затем, издав стон, не похожий ни на один из тех, что я слышал от раскованного мужчины, он раздавил банку своими натренированными печатать на машинке пальцами и не обратил внимания на капли, падающие нам на колени. “ Она этого не сделала. Я думал об этом, но единственный, кого я знаю, - это человек, которого всегда не было в городе, когда я хотел, чтобы он прочитал контракт на несколько книг. Кроме того, если бы я действительно добивалась развода, я почти уверена...

Я пристально смотрела на него, когда его слова начали затихать. “Продолжай”, - сказала я.

Мел повернулась, чтобы посмотреть на стойку регистрации. Люди за ней явно старались не смотреть на нас. “Я уверен, что если бы я развелся, это значило бы для Валери не больше, чем если бы я этого не делал. Теперь ей все равно. Она счастлива!”

Я позволяю секундам тикать, чтобы подумать. То, что мне нужно было сказать Мэл тогда, было тяжело, очень тяжело, и лицо Мэл выглядело так, словно за этим в задумчивости надвигалась мощная буря. — Мел ... старый друг ... Есть вероятность, — я замолчал, чтобы разрядить обстановку, - что Вэл ... ушел.

“ Ушел? - повторил он. “ Что значит ‘ушел’? Одна бровь приподнялась. “Вы имеете в виду, что ее душа, возможно, была заменена душой какой—то демонической сущности - что-то вроде ”ушедшей"?"

Я на мгновение задумался над этой идеей, затем покачал головой. Валери не была католичкой. “Нет, я имел в виду, что жены писателей часто находятся под большим давлением. Поскольку им не хватает творческих возможностей, которыми обладаем мы, по крайней мере, по прошествии детородных лет, некоторые из них, как известно, становятся невротиками. Так сказать, взбесился.

“ Только не Валери. - Довольно утомленный, Мел снова покачал головой. “ Кэрри, наша дочь, исключила это. Она поговорила с Вэл по душам и сказала, что она совершенно здорова психически. Или я говорил тебе, что Кэрри закончила курсы психологии, которые посещала? ”Все, что тебе нужно было знать о психике Твоей Женщины, но Он Тебе не позволил.” Моя девочка теперь доктор Кэрри".

“Тогда я совершенно не понимаю проблемы Вэла”, - признался я. Украдкой взглянув на часы, я понял, что самолет домой вылетает через час, а Кэрол все еще рассматривала витрины в городе. Несколько идей мучительно крутились на задворках моего сознания, одну из них стоило записать, но я вспомнил, что мой друг до сих пор не сказал, почему его жена не приехала на съезд. Я подошел к этому вопросу деликатно.

“Вы когда-нибудь усаживали Валери и требовали рассказать, что заставляло ее воображать, что она довольна? Вы вступали с ней в конфронтацию?”

“В некотором смысле”, - неопределенно ответил он. “Я спросил, был ли я последним, кто узнал о ее проклятом экстазе. Кажется, Вэл призналась в этом двум друзьям. Насколько я понимаю, один из них сильно разозлился. Второй поверил, что Вэл просто все выдумала.

“Это не похоже на Вэл”, - задумчиво произнес я. “Сомневаюсь, что она когда-либо что-то себе представляла”.

“ Ну, я, конечно, на это рассчитывал. Что-то в тоне Мела подсказало мне, что он сказал не все, что нужно, что он наконец-то добрался до сути. “Прежде чем сообщить мне, она обратилась к врачу. Я полагаю, он провел ей полное обследование, задал многие из тех вопросов, которые мы задавали, но признался, что это за пределами его компетенции, и отправил ее домой. Я говорил с ним по телефону. Его здоровье выше всяких похвал, вот в чем дело ”.

“ Он врач, ” пробормотала я с облегчением, услышав, что состояние Валери, похоже, не было заразным. “Конечно, это так”.

Смех из бального зала, где вручались награды конвенции, донесся до моих ушей, когда дверь на мгновение приоткрылась и один из проигравших скрылся в комнате отдыха. Когда я в следующий раз посмотрела на Мела, он собрался с духом и, наконец, начал объяснять причину необычного состояния счастья своей жены Валери.

“ Я не говорил, ” начал он, “ что Вэл не сопровождал меня в этот город. Ты просто предположил это. Она здесь.

“ Где? Я посмотрела во все стороны. - В отеле?

“Нет, в этом мегаполисе коммерческого греха”, - сказал он. “В его пригородах, если быть более точным. В другом, более новом и роскошном отеле.

Проблеск озарения превратился в сосульку у меня на затылке. Я смутно припомнил, что слышал, что в это же время здесь проходит еще один писательский съезд.

Охваченная паникой, я вскочила на ноги. “ Где, во имя всего святого, Кэрол? Я еще раз посмотрела на часы. “Мел, прости. Но если мы не доберемся до аэропорта к 3:40...

“Я знаю”, - сказал мой коллега-писатель с многозначительным кивком. “И все же, если ты успеешь на этот самолет, ты полетишь домой ... одна”.

“Что ты имеешь в виду?” Я спросила это, в то время как мое сердце бешено колотилось в груди.

“ Ты был погружен в свой следующий роман, иначе мог бы увидеть это сам. Мел говорила с бесконечной мягкостью и явным сожалением. “ Ваша жена тоже в высшей степени счастлива. Он зажмурился, затем резко открыл глаза. “ В эту минуту она с Валери. В каком-то смысле она была с Валери уже несколько недель”.

Я больше не могла стоять. Я рухнула обратно в свое кресло в вестибюле, уставившись на него.

“Кэрол и Валери - коллаборационистки”, - безжалостно продолжила Мел, добившись, чтобы все было сказано. - Нет, не думайте о Касабланке или других театрах военных действий. Подумай о том вычурном, очень женственном платье, которое было на Кэрол, когда ты встала сегодня утром.

Я кивнул, но в голове у меня было пусто. В ней не было воспоминаний об одежде моей жены. На долю секунды в нем не отразилось лицо Кэрол. “Сообщники?” Слабо переспросил я.

“Мы оба должны были заметить признаки”, - признала Мел. “Внезапное предпочтение проводить много времени в одиночестве. Несколько жалоб, когда мы опаздывали к еде. Счастье не основывалось абсолютно ни на чем реальном. Их глаза были подняты, прикованные к зрелищам, которые могли видеть только они”.

“Они писатели?” - Что? - воскликнул я, и, наверное, у меня отвисла челюсть. - Наши жены?

“Необоснованная терпимость к своему окружению - вот первый ключ к разгадке. Ухмылка. Радость, превосходящая понимание, когда ничего не улучшилось”. Мел был неумолим. Он сжал мои бицепсы, как будто хотел, чтобы я не причинила себе вреда. “Никакого плохо скрываемого беспокойства, когда ипотека остается невыплаченной. Никакой угрозы уехать, если только мы не откажемся от наших планов посетить съезд — вместо этого, реальный интерес к пребыванию здесь ... где каждая женщина хранит свой маленький секрет и таинственным образом растворяется, казалось бы, в одиночестве, в большом городе ”.

-Они продали свою книгу?

— Гораздо хуже, - прошипела Мел, поддерживая меня за руки, чтобы я не упала со стула, - они были номинированы на главную награду!

“ О, Боже мой, ” выдохнула я, коротко разрыдавшись на плече моего друга. Затем я посмотрела на Мел. “Но, как? Они не могли потратить на это много времени. Моя еда, моя чистая одежда были приготовлены вовремя. Кэрол ни на минуту не задерживалась, печатая мои страницы ”. Мне в голову пришла идея. “Теперь я думаю об этом, у нее в последнее время какой-то отстраненный вид. Она сделала прическу перед тем, как мы прилетели сюда. Довольно по—девичьи, насколько я помню, но здесь собирались быть только другие сценаристы ужасов, и я...

Мел торжественно кивнула и помогла мне откинуть голову на спинку стула. Он быстро зажег две сигареты, и я взял вторую дрожащими пальцами. Он продолжал печально кивать.

Состояние абсолютного экстаза Валери; роман быстро закончен и уже номинирован на премию. Нарядный костюм Кэрол, ее девичья прическа. Валери, нетронутая и равнодушная к сексу со своим мужем. Кэрол, оставившая меня одного в вестибюле ... уединяющаяся ... Уходящая в другой отель со своим сотрудником, чтобы ее отпраздновали самым романтичным образом.

“ Это любовный роман, который они написали вдвоем, ” выдохнула я в ответ на настойчивый кивок моего друга. “Они...авторы любовных романов!”

Только испытанный, твердый взгляд Мел удержал меня от того, чтобы зайти слишком далеко.

“У меня было время привыкнуть к этому”, - тихо сказал он после того, как жестом попросил меня перестать употреблять такие слова на громком уровне. “Не то, чтобы я это делал; не то, чтобы я когда-либо мог. Я не знал другого способа сообщить тебе новость, кроме как лицом к лицу. Но я подумал о двух улучшающих фактах, которые могли бы подбодрить вас и смягчить удар.

Я пробормотал: “Продолжай. Но от них не будет толку”.

“Моя Валери, - прошептала Мел, - не возражает против полового акта сейчас. Она ... не замечает этого, как я уже заметил.

Я с надеждой посмотрела на него из-под полуприкрытых век. - Она сказала тебе, что все было “в порядке”?

“ Да, ” сказал он. - Похоже, она ушла в свой маленький мирок. И еще один факт...

“ Да? Я подтолкнул его.

“Спрос на эти так называемые любовные романы оказывается практически ненасытным”. Глаза Мел, казалось, были устремлены на дерзкое лицо. “Кэрол и Валери могут выпустить один из них за меньшее время, чем требуется издателю, чтобы принять один из наших романов по контракту!” Он поднял руку, чтобы никто из читающих по губам не уловил, что он шепчет. “Наши жены могут продавать одного из этих младенцев каждые пару месяцев по цене до десяти тысяч за каждого. Десять штук”

“По нескольку книг в год, - спросил я, - и они делят выручку?”

- Вэл сказал мне, - сказал Мел, - пятьдесят на пятьдесят.

“Авансом, верно?” - Уточнил я, перепроверив. “ При согласии? Мел снова кивнула. “Это что-то вроде книг "точка в точку" или "заполните пропущенное слово". Это "Следуй Волшебной формуле времени”, - сказала Валери. " Мел посмотрела на него тогда, и это была первая живая демонстрация шаблонных “танцующих глаз”, которые я когда-либо видела. “Заполните слова именно так, и проверка последует, как день сменяет ночь. Конечно, у девочек будет чувство выполненного долга”.

“Конечно”, - сказал я и обнаружил, что улыбаюсь. На самом деле смеялся. Волнами, которые продолжали нарастать до того момента, как я увидел Кэрол и Валери, спешащих в вестибюль.

“Почему ты смеешься?” Вполголоса спросил Мел. Я заметил, что наши жены тоже пытались подавить настроение веселья.

“Потому что до меня только что дошло, что они сотрудничают”, - объяснил я, опустив трубку.

- Продолжайте, - сказал он, - но поторопитесь! Кэрол и Вэл приближались. “Ну, подпись автора в любовных романах всегда нежно-женская или заимствует мужское имя, такое как ”Алекс" или что-то в этом роде, и настолько претенциозна, что никто в реальном мире не смог бы поверить, что это было что-то иное, кроме псевдонима".

Улыбка вернулась на лицо Мел. “Значит, ни за что на свете они не взяли бы ни одно из наших имен и не испортили бы их!”

“ Верно, ” прошипела я в ответ своему другу, хлопнув его по колену. “Кунцдейл и Макуилтон благополучно сохранены в ”ужасе"!"

Мы вскочили, чтобы снова быть вчетвером, у наших жен были самые извиняющиеся выражения лиц, и я ясно увидел, что мое определение “девичья” для новой прически Кэрол, возможно, было слишком поспешным.

Мои личные воспоминания о

Пандемия стигматов Хоффера

Дэн Симмонс

Только вернувшись из Трансильвании — “я это не выдумываю”, как выразился бы Дэйв Барри, — Дэн Симмонс быстро приступил к работе над своей историей для Masques IV, “потому что она не выходила у меня из головы, пока я был за пределами страны”.

Многое занимало мысли этого вдумчивого и оригинального писателя с тех пор, как в 1981 году в "Сумеречной зоне" появился его первый рассказ, получивший премию. Это стало очевидным, когда его первый роман "Песнь Кали" стал одним из самых популярных претендентов на Всемирную премию фэнтези за всю историю. Я услышал об этом от нескольких корифеев жанра еще до того, как нашел возможность прочитать его, и на этот раз кажущаяся шумиха была абсолютно заслуженной похвалой; Кали сделала меня фанатом Дэна Симмонса, когда я прочитал только половину.

Такое часто случалось в 1985 году.

"Гиперион" (демонстрирующий разносторонность писателя) принес "Хьюго" выпускнику колледжа Уобаш в Индиане и Вашингтонского университета Сент-Луиса. В "Возвращении к хоррору" все, что сделал Дэн, - это получил премию Брэма Стокера от ассоциации писателей ужасов Америки за "Кэррион Комфорт". Между прочим, его рассказ в третьей “Маске”, "Побриться и постричься, два укуса", был выбран в ежегодном "лучшем фэнтези и ужасе года", а затем переиздан в великолепном сборнике рассказов Симмонса "Молитвы разбитым камням". Прямо сейчас я наполовину дочитал его роман 1991 года “Ночное лето”, и со Стивеном Кингом, который так и написал на обратной стороне суперобложки: "Я в восторге ..."

В новейшем рассказе Дэна “Мои личные воспоминания о пандемии стигматов Хоффера” перед нами футуристическая сатира, одновременно проницательная и эпиграмматичная, комедийная, предостерегающая и болезненно печальная. В своем почти горьком и сардоническом настроении он напоминает нам, что все мы заражены возможностями и искушениями общества, и в процессе этого Дэн, вполне вероятно, создает новый язык, с помощью которого можно исследовать себя с большей, более чистой добросовестностью.

Это довольно много для короткого рассказа, но не совсем неожиданно. Его написал Дэн Симмонс.

Мой Дорогой Сын...

Тот факт, что ты никогда не прочтешь этого, не имеет значения. Питер, сын мой, я думаю, пришло время рассказать тебе о событиях тридцатилетней давности. Я чувствую огромное желание сделать это, даже несмотря на то, что я многого не понимаю — многого, чего не понимает никто, — и время до Перемен уже давно стало расплывчатым и похожим на сон для большинства из нас. Тем не менее, я думаю, что мы с твоей матерью обязаны дать тебе объяснение, и я сделаю все возможное, чтобы дать его.

Я смотрел телевизор, когда произошла Перемена. Я бы предположил, что большинство американцев в тот вечер были перед своими телевизорами. По счастливой случайности, я был настроен на вечерние новости CBS с Дэном Разером; и поскольку мы тогда жили в Восточном часовом поясе, новости транслировались в прямом эфире.

Теперь некоторые думают, что, поскольку Изменения начались сначала в нашем полушарии, они были результатом прохождения Земли через какой-то пояс космического излучения. Другие "эксперты” предполагают, что это был микровирус, который просочился в тот день в атмосферу и просто распространился, как водоросли в стоячем пруду. Религиозные деятели — тогда, когда еще были религиозные деятели, — обычно говорили о Божьем суде, который начнется с Америки, потому что это был Содом и Гоморра того времени. Но правда в том, что тогда никто не знал, откуда, черт возьми, взялись эти Изменения, или что их вызвало, или почему они начались в Западном полушарии первыми, и правда в том, что никто не знает этого и сейчас.

И, по правде говоря, нам на самом деле наплевать, Питер.

Это произошло, и я смотрел вечерние новости CBS с Дэном Разером, когда это произошло. Твоя мама готовила ужин, ты лежала в кроватке, которую мы держали в столовой. Дэн Разер на экране говорил о палестинцах, когда внезапно на его лице появилось испуганное выражение, похожее на то, что было несколько лет назад, когда протестующие ворвались в студию и начали валять дурака, пока он был в эфире, только на этот раз он был один.

То, что происходило, заключалось в том, что лицо Дэна таяло. Ну, не совсем тает, но течет, смещается, как бы стекает вниз по склону, как будто его превратили в воск и подержали над горячей плитой.

На минуту я подумал, что это опять телевидение или чертова кабельная компания, и был на полпути к телефону, чтобы высказать кабельщикам свое мнение, когда увидел, что Дэн Разер замолчал и схватился за лицо, которое текло, сдвигалось и преобразовывалось, как дурацкая замазка, поэтому я положил трубку, откинулся на спинку стула и крикнул: “Майра, иди сюда!”

Мне пришлось снова закричать, но в конце концов вошла твоя мама, вытирая руки кухонным полотенцем и жалуясь, что ужин никогда не будет готов, если я продолжу кричать на нее, и ... Она замолчала на полуслове. “Что происходит с Дэном?” - спросила она тогда.

“Не знаю”, - сказал я. “Может быть, какая-то шутка”.

Это не было похоже на шутку. Это выглядело ужасно. Стареющее, но все еще красивое лицо Дэна перестало течь, как расплавленный воск, но подергивалось и преобразовывалось во что-то другое. Мышцы и кости под кожей его лица шевелились, как крысы под брезентом. Его левый глаз, казалось, ... ну, перемещался ... перемещался по лицу, как кусок белого цыпленка, плавающий в тарелке с супом телесного цвета.

За кадром послышались крики, изображение расплылось и запрыгало, затем сменилось на Вечерние новости CBS с логотипом Дэна Ратера, но через несколько секунд мы вернулись к кадру Дэна и редакции в прямом эфире, как будто кто-то в диспетчерской или как там вы называете то место, где работает режиссер, решил, что это новость, и пошел он к черту.

Тогда Дэн встал и, спотыкаясь, ходил вокруг да около, все еще держась руками за лицо, очевидно, вглядываясь в мониторы, как в зеркала. Что бы ни случилось, я видел, что вся эта дурацкая замазка закончилась. Ничто больше не двигалось под этими растопыренными пальцами. Дэн издавал какие-то придушенные звуки, хотя он вырвал свою штуковину с микрофоном, так что звуки были далекими и отдавались эхом. Затем Дэн опустил руки.

“Иисус Христос”, - сказала твоя мать. Она никогда не ругалась, никогда не произносила имя Господа всуе. - Господи Иисусе, - повторила она во второй раз.

Лицо Дэна Разера превратилось во что-то из тех сериалов "Сказки из склепа", которых мы раньше избегали на HBO. Но на самом деле это не так, потому что независимо от того, насколько хорош макияж, вы всегда можете сказать, что это макияж. Точно так же, как ты мог сказать, что это было реально.

Лицо Дэна Разера изменилось. Его лоб как бы провалился, так что зачесанная копна седеющих волос — мы заметили, что он подстригся только на той неделе — оказалась примерно там, где две минуты назад была переносица. У него больше не было носа, только овальное рыло с открытым отверстием - что—то вроде заостренного хоботка, похожего на муравьеда, который спускался под челюсть и заканчивался пульсирующей розовой перепонкой, которая выглядела так, как, по вашему представлению, могла бы выглядеть ваша барабанная перепонка. Если он был заражен. И каждый раз, когда он пульсировал, вы могли видеть прямо лицо Дэна — я не имею в виду его глаза или что—то еще, я имею в виду внутри его лица- все зеленые, слизистые штуки там, кости и плоть изнутри и другие блестящие штуки.

Левый глаз Дэна перестал перемещаться примерно туда, где раньше была левая скула. Теперь этот глаз казался намного больше и был ярко-желтого цвета. Другой его глаз был в порядке и выглядел знакомо, но над ним и под ним начали расти красные сеточки. Эти щетинки свисали с того, что раньше было его щекой и тем, что когда-то было бровью, и, казалось, собирались вдоль того чешуйчатого костлявого гребня, который рос из его правой щеки, как какие-то там каллицы на спине стегозавра.

И зубы Дэна. Что ж, вскоре мы поняли, что все это значит — хоботок лицемера, чешуйки властолюбца на щеках, зубы Амбиции, вонзающиеся в кожу вокруг вот так зашитого рта, но вы должны понимать, что мы впервые увидели это Изменение и понятия не имели, что стигматы имеют какое-то отношение к IQ человека, его темпераменту или характеру.

Тогда Дэн Разер попытался закричать, зубы Амбиции прорезали мышцу щеки, и мы с твоей матерью закричали ему вслед. Затем режиссер сделал вырезку — на рекламный ролик Preparation H, — и твоя мать спросила: “А как насчет других каналов?”

“ Нет, - с трудом выдавил я, - я уверен, что это просто Дэн. - Но я переключился на ABC, и там был Питер Дженнингс, который теребил что-то похожее на розового наполовину выпотрошенного кальмара, прилипшего к его лицу. Нам потребовалась почти минута, пока мы пялились с отвисшими челюстями, чтобы понять, что это было его лицо.

Том Брокоу пострадал меньше всех, но он хлопнул в ладоши по чешуйкам властолюбца, торчащим из его щек, челюсти и шеи, и убежал со съемочной площадки. Позже мы увидели это на пленке. Но в тот момент все, что мы видели, была пустая съемочная площадка NBC, и все, что мы слышали, был звук, похожий на то, как койот полоскает горло камнями. Позже мы узнали, что это кричал Джон Чэнселлор, когда слизь начала выделяться из его пор.

Наконец я выключила телевизор, слишком потрясенная, чтобы продолжать смотреть. Кроме того, к тому времени уже шла сплошная реклама. Поэтому я повернулся к твоей матери, чтобы что-то сказать, но к тому времени в ней уже начались перемены.

Я указала пальцем и попыталась что-то сказать, но во рту у меня пересохло, и казалось, что он набит неровными картофельными чипсами или чем-то в этом роде. Твоя мать указала на меня и закричала, звук казался отфильтрованным, он доносился сквозь ряды китового уса, который заменял ей зубы и делал ее лицо чем-то похожим на решетку радиатора "Бьюика" 48-го года выпуска. Остальная часть ее лица все еще текла, капала и слипалась.

Я почувствовал, как мое собственное лицо дернулось. Я потянулся руками к щекам, но щек там больше не было. Было что-то еще: что-то, похожее на гроздь мясистых, пульсирующих виноградин. Что-то выросло у меня изо лба настолько, что загораживало обзор левому глазу.

Мы с твоей мамой снова посмотрели друг на друга, снова указали друг на друга, закричали в унисон и побежали к зеркалу в ванной.

Я должен сразу сказать, Питер, что с тобой все было в порядке. Когда мы наконец смогли снова думать, мы пошли в столовую и с некоторым трепетом заглянули в кроватку, но ты был тем же здоровым, красивым десятимесячным малышом, который был там полчаса назад.

Когда ты посмотрела на нас, ты заплакала.

Я не буду никого бить, мой дорогой сын. У меня были мясистые кровяные рога, которые отрастают только у прелюбодеев. Несколько недель мы не понимали, что это значит. Это заняло некоторое время — я имею в виду, разобраться во всем. Но у нас было время. Перемена была постоянной. Вскоре мы узнали, что не обязательно полный, но постоянный. Пути назад не было.

Мясистые на вид комочки винограда на моей щеке и шее позже были названы Barabbas papillomata тем, кто, черт возьми, дал название всему этому хламу. Может быть, главный хирург. В любом случае, папиллома Вараввы обнаруживалась только в том случае, если вы немного поторапливались с чужими деньгами. Для меня это было всего лишь несколько тысяч баксов, пропущенных в каких-то дурацких бланках налоговой службы. Но, Господи, видели бы вы фотографии Дональда Трампа в "Нэшнл Инкуайрер" в следующем месяце после Изменений. У него была такая толстая папиллома, что он был похож на передвижную виноградную беседку, только не такую красивую, потому что сквозь кожу можно было разглядеть вены, желтый ихор и все такое.

Позже мы узнали, что усатый рот твоей матери был связан со злонамеренными сплетнями. Если бы она выглядела как "Бьюик" 48-го года выпуска, вы бы видели Барбару Уолтерс, Лиз Смит и их компанию. Когда их фотографии впервые просочились в сеть, мы подумали, что перед нами автопарк "бьюиков".

Глаз Квазимодо твоей матери и верхняя челюсть богомола были результатом мелкой жестокости, скрытых расовых предрассудков и навязанной самим себе глупости. У меня были те же симптомы. Почти у всех были. В течение месяца я считал, что мне повезло, что у меня были только кровяные рога прелюбодея, небольшое скопление папиллом Вараввы, верхняя челюсть богомола, следы скорее носа, несколько костных отростков апатии, превративших мой лоб в неандертальские выступы, и обычный случай проказы лжеца, которая отняла у меня левое ухо и большую часть оставшейся левой ноздри, прежде чем я научился это контролировать.

Я должен еще раз сказать, что тебя это не тронуло, Питер. Большинство детей младше двенадцати были целы, и все младенцы. Твое лицо смотрело на нас из своей кроватки, и ты была совершенна.

Идеальный.

Те первые несколько часов и дней были безумными. Кто-то покончил с собой, кто-то сошел с ума, но большинство из нас оставались дома и смотрели телевизор.

На самом деле это было больше похоже на радио, поскольку никто в телекомпании не хотел выступать перед камерой. Какое-то время они пытались показывать предварительно измененную фотографию репортера, ведущего или кого-то еще, пока вы слышали его или ее голос на заднем плане — вроде того, как несколько лет назад мы получали телефонные репортажи из Багдада во время войны, — но это разозлило людей, и после нескольких тысяч телефонных звонков они удалили фотографии и просто показали логотип сети, пока кто-то читал новости.

Они объявили, что президент обратится к нации в 10 вечера по Восточному времени в тот вечер, но вскоре это обращение было отменено. Они не объяснили почему, но мы все знали. На следующий вечер он выступил по радио.

Никто из нас не был очень удивлен, когда фотографии президента наконец просочились в сеть, хотя кровососы и опухоли-предатели были немного шокированы. Всех застала врасплох его жена. У нее была такая хорошая пресса, что мы почти ожидали, что она не изменится. В течение нескольких месяцев мы ничего о ней не слышали и не видели, но когда она наконец появилась на публике, мы смогли разглядеть сквозь ее вуаль Человека-Слона, что у нее не только множество рогов, но и лицо, вывернутое наизнанку, что свидетельствует о Синдроме Крайнего высокомерия.

Тем не менее, дела у нее шли лучше, чем у Нэнси Рейган. Ходили слухи, что в бывшую первую леди даже нельзя было узнать человека в первые минуты Перемен, и она была с отвращением застрелена собственными охранниками Секретной службы. Официально сообщалось, что миссис Рейган умерла от шока, увидев своего мужа после Произошедшей Перемены. Это правда, что случай с проказой лжеца, костной апатией и саркомой глупости у Рона был впечатляющим, но старый джентльмен воспринял это добродушно и, вероятно, даже не сократил бы свой график платных публичных выступлений, если бы не кончина Нэнси.

Что касается тогдашнего вице-президента ... Ну, ходят слухи, что нужно было быть там, чтобы в это поверить. Пресса и сми были недоброжелательны в предыдущие годы, но мы обнаружили, что их недобрые замечания по поводу ограниченного IQ вице-президента были драматическим преуменьшением. Говорят, что молодой человек, который был всего в одном ударе сердца от президентства, растаял, как кусок мокрого картона, оставленный под дождем. Ходили слухи, что саркома глупости распространилась настолько широко, что от нее мало что осталось, кроме костюма, рубашки и галстука в красно-синюю полоску, валяющегося среди кучи подергивающихся соплей.

Жена вице-президента стала хрестоматийным примером зубных амбиций. Это неправда, что от нее ничего не осталось, кроме зубов длиной в четыре фута, но именно такое впечатление у нас сложилось в то время.

Прежде чем у тебя сложится неверное представление, Питер, ты должен понять, что я не придираюсь к республиканцам. Стигматы тоже. Обе стороны от прохода пострадали в равной степени. Наши избранные должностные лица были настолько сильно поражены переменами, что глагол “сенаторский” вскоре вошел в обиход для описания любого, кто потерял почти всю человечность из-за своих стигматов. Однако они были стойкой командой, и некоторые — как, по их словам, Тед Кеннеди — охотились за новыми сексуальными завоеваниями еще до того, как папилломы, саркомы, фиброзные образования, надглазничные деформации и продольные борозды перестали пульсировать и сочиться.

Какое-то время по телевизору продолжали показывать повторы и старые рекламные ролики - очевидно, никто из актеров или питчеров не пострадал от Изменений, — но в конце концов они начали снимать новый материал. Прошло около года, прежде чем мы смогли пойти в кино и посмотреть на актеров после смены, и к тому времени мы были готовы к ним. К тому времени меня уже не беспокоил вид вывернутого наизнанку лица Дастина Хоффмана с ЮА-синдромом, или расистских пятен от оспы Эдди Мерфи-альбиноса, или абсолютного эгоистичного, одержимого сексом беспорядка с щупальцами на лице, которым наделила его личность Уоррена Битти, но я больше не мог смотреть на образы людей до изменения. Они казались мне странными, как инопланетяне. Большинство людей к тому времени чувствовали то же самое.

Но я забегаю вперед. Прости, Питер.

Те первые несколько недель были, мягко говоря, сумасшедшими. Почти никто не ходил на работу. Зеркала были разбиты. Число самоубийств, убийств и неспровоцированных нападений достигло такого высокого уровня, что по всей стране число жертв стало таким же высоким, как в Нью-Йорке. Я не преувеличиваю.

Сегодня, конечно, насилие в Нью-Йорке практически исчезло, теперь, когда расовые различия остаются почти незамеченными, а банды исчезли после того, как было показано, что гнойные поражения губ и бровей были неизбежным результатом принадлежности к банде. (Хотя некоторые до сих пор носят шрамы с гордостью ... Но этих идиотов легко избежать.) Кроме того, папилломы Вараввы препятствуют многим кражам и . . .

Извините, я снова забегаю вперед.

Те первые несколько дней и недель были сумасшедшими. Мы сидели дома, слушали телевизор, ждали выходящих два раза в день пресс-конференций из Центров по контролю заболеваний, били зеркала, избегали своих супругов, а затем тратили много времени на то, чтобы найти отражение в любой блестящей поверхности, которую мы не уничтожили: тостерах, серебряных блюдах, ножах для масла — это было безумие, Питер.

Тогда распалось много пар, Питер, но мы с твоей матерью никогда не задумывались об этом. Кровавым рогам потребовались некоторые объяснения, но происходило так много всего другого, что в то время это не казалось таким уж важным.

В конце концов люди начали возвращаться к работе. Некоторые так и не бросили работу — репортеры (газетные репортеры придерживались своей работы чаще, чем телевизионщики), пожарные, множество медперсонала низшего звена (богатые врачи были заняты своими ростовщическими пороками развития ягодичных мышц), карманники (которые быстро надели капюшоны, чтобы скрыть свой особый вид папилломы Вараввы) и копы.

Полицейские, пожалуй, были наименее пострадавшей профессией из всех. Как личности, они годами знали накипь, гной и уродливые души, которые прятались за безвкусицей кожи и костей, существовавшей до Изменения. Теперь они были склонны смотреть на свои собственные искажения, пожимать плечами и продолжать свою работу, которая — если уж на то пошло — стала намного проще из-за того, что люди носили свои внутренности на лицах. Именно остальным из нас — множеству людей, которые притворялись, что человеческая природа в сущности мягка, — было трудно адаптироваться.

Но в конце концов мы приспособились. Сначала мы вышли на улицы в капюшонах, балаклавах и старых шляпах, извлеченных из шкафов, нашли другие в супермаркетах и винных лавках с такими же капюшонами и спрятали их таким же образом, и обнаружили, что стыд не так уж страшен, когда все находятся в одинаковом состоянии.

Через неделю я вернулся к работе. Первые несколько дней в офисе я носил бейсболку с москитной сеткой, но мне было трудно видеть VDT, и вскоре я начал снимать ее, как только оказался в офисе. Макгрегор из бухгалтерии по сей день носит свою маску Banana Republic, но мы знаем, что папарацци Barabbas здесь — вы можете почувствовать их запах. Наш босс не появлялся почти месяц, но когда он появился, на голове у него ничего не было. Это требовало мужества, поскольку саркома по его глупости настолько распространилась, что между обедом и уходом появлялись новые фиброзные пустулы.

Все сочились, капали, сжимали, выскакивали и прокалывали свои соски и пустышки в туалетах, и довольно скоро политика компании гласила, что мы должны были делать это в уединении кабинок, где были установлены зеркала и удобные салфетки. Единственный парень, которого я знаю, разбогатевший в те первые месяцы после перемен, был Томми Печота из отдела слияний и поглощений, который вложил значительные средства в акции Kleenex.

Но вернемся к тем первым нескольким дням.

У русских было около десяти часов, чтобы смеяться над нами до упаду и рассказывать о западной болезни упадка, прежде чем Перемены коснулись их самих. Это сильно ударило по ним. Были даже стигматы, свойственные нынешним и бывшим парням из КГБ, которые превращали их лица в эквивалент дорожно-транспортного происшествия, которое вы не можете точно идентифицировать, но определенно не хотите подходить слишком близко. Горбачев и Ельцин получили свою долю того, что один московский аналитик назвал коммунистическими прыщами, но у Горби было больше проблем, чем несколько косметических сложностей. Эти перемены привели к тому, что Мартовская революция разгорелась всерьез, и еще до начала лета к власти пришли новые лидеры. Смотреть на них тоже было не на что — у некоторых были Большие зубы, — но, по крайней мере, ни на одном не было следов коммунистической оспы.

Японцы восприняли это довольно спокойно и начали понимать, как Изменения повлияют на международный рынок. Европейцы немного взбесились: французы запустили ядерную ракету на Луну без особой причины — но, казалось, это их немного успокоило - британский парламент принял закон, объявляющий уголовным преступлением комментарии к чужой внешности, а затем отложил заседание навсегда, а немцы сохраняли спокойствие в течение трех месяцев, а затем, почти рефлекторно, поскольку внимание всего мира было отвлечено, вторглись в Польшу.

Никто не ожидал появления порока развития симплекса-агрессора. Видите ли, мы думали, что Изменение было более или менее полным. В то время мы не знали, что даже пассивное участие в злонамеренном национальном акте может добавить новых драматических морщин на физиономию.

Теперь мы знаем. Мы знаем, что человеческое лицо может так резко изгибаться во время агонии динамики "Агрессор-симплекс", что живое, дышащее человеческое существо может ходить с лицом, которое почти неотличимо от заднего прохода с глазами. В наши дни очень легко выделить немца, поддержавшего польское вторжение, или израильтянина или палестинца, поскольку большинство из них пострадали от Агрессии во время самих Перемен, или любого - а мы говорим здесь о нескольких миллионах человек — слишком активного в американском военно—промышленном комплексе.

Говоря лично, Питер, я был рад носить те стигматы, которые у меня были.

Церкви были заполнены в течение тех первых нескольких недель и месяцев, хотя одного взгляда на большинство служителей, пасторов и священников было достаточно, чтобы скамьи опустели. Справедливости ради следует отметить, что высокий процент мужчин и женщин из этой организации проявили себя во время перемен не лучше и не хуже остальных из нас. Просто трудно сосредоточиться на проповеди, когда проказа Лжеца разъедает чьи-то веки, пока ты смотришь. Это не доказывало, что религия - ложь, а только то, что большинство тех, кто торгует религией, думали, что они лгут.

Хуже всех, конечно, были телевизионные министры. Хуже, чем сенаторы, хуже, чем страховые агенты (и мы все помним это клеймо), и даже хуже, чем щупальца вместо языка, полипы вместо губ, клеймо продавцов автомобилей.

Мы с твоей матерью смотрели по кабельному в тот первый вечер, Питер, когда телевизионные министры один за другим самоликвидировались перед камерой. Папилломы Вараввы, конечно, были первыми, но эти папилломы были бесконечно хуже, чем просто опухоли из крови и ихора на моей щеке и шее. Большинство телевизионных евангелистов стали ничем иным, как папилломами, щупальцами и полипами. Даже на их глазах появились шишки и кровоподтеки. Затем проказа Лжеца начала разъедать их, их сосочки нагноились и взорвались, центры их лиц начали врастать внутрь в стиле, подобном режиму "Агрессор-симплекс", только для того, чтобы снова образовать гнойнички, очень напоминающие воспаленный геморрой ... а затем процесс начался сначала. Мы смотрели, как Джимми Сваггарт трижды повторял этот цикл, прежде чем смогли переключить каналы и пойти в ванную, чтобы нас вырвало.

Не так уж много этих телевизионных евангелистов все еще в эфире.

Кажется, я отклонился от темы, Питер. Я обещал тебе объяснение ... или настолько близкое к нему, насколько смогу получить.

Ну, это не объяснение, но я перейду к фактам, и их может быть достаточно.

Труднее всего было наблюдать за детьми. Обычно они сами начинали Меняться примерно в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, иногда в период полового созревания, но не всегда, хотя некоторые дети менялись намного раньше, а некоторые продолжались до позднего подросткового возраста.

Они все изменились.

И мы могли видеть причину. Это были мы. Родители. Взрослые. Носители культуры и разделители мудрости.

Только передача культуры вызвала у детей расистскую оспу альбиносов, а обмен мудростью, как правило, увеличивал их шансы заболеть саркомой глупости и дюжиной других стигматов.

Было душераздирающе наблюдать не только за тем, что это делало с молодыми людьми, но и за тем, что это говорило о нас самих. Затем родились первые дети после Изменения, и стигматы стали меньше, незаработанными, но уже были на месте и росли. Наши гены теперь несли информацию о стигматах, и наши личности были запечатлены даже на плодах во время Изменения.

Но ты был само совершенство, Питер. К тому июню тебе исполнился год, ты был здоров, счастлив и само совершенство.

Я помню, в городе был приятный вечер, когда мы с твоей мамой одели тебя в твою лучшую голубую детскую одежду, повязали маленькую шапочку, потому что ночи все еще были холодными, и отнесли тебя в городской парк. На самом деле, твоя мама несла тебя, пока я тащил большую коробку со всеми нашими предварительными снимками, фотоальбомами, домашними фильмами и видеокассетами. Официального объявления о том первом собрании Catharsis в парке не было, но сарафанное радио, должно быть, свирепствовало уже несколько дней, если не недель.

Я помню, что официальных ораторов не было, и никто из толпы тоже не выступал. Мы просто собрались вокруг огромной кучи пропитанных керосином досок и сломанной мебели на парковке возле муниципального бассейна. Наступила тишина, если не считать нервного лая нескольких собак, следовавших за нами по пятам: тишина, если не считать лая, криков и быстро стихающих возгласов нескольких из сотен детей, которых привели с собой.

Затем кто—то — я понятия не имею, кто - выступил вперед и разжег костер. Пожилая женщина со стигматами на всю жизнь вышла вперед и начала вынимать из коробки фотографии. На мгновение она превратилась в одинокий силуэт на фоне пламени, а затем некоторые другие начали шаркая продвигаться вперед, обычно мужчины, пока их жены держали детей, и без всяких разговоров и церемоний мы начали избавляться от наших коробок с фотографиями. Я помню, как видеокассеты таяли, сморщивались и лопались — так похоже на наши лица во время Перемены.

Затем мы все вытащили свои коробки и рюкзаки и отступили назад, подняв одну руку, чтобы защитить лица от ужасающего жара огромного костра. Теперь мы ничего не могли разглядеть из города позади нас, только языки пламени и искры, поднимающиеся в беззвездную ночь над нами, и заклейменные позором и покрасневшие от жары лица наших соседей, друзей и сограждан.

Я помню, какими взволнованными были твои голубые глаза, Питер. Твои щеки раскраснелись в отраженном свете камина, глаза сияли, и ты попыталась улыбнуться, но какой-то аромат безумия в воздухе сделал улыбку твоего годовалого ребенка несколько дрожащей.

Я помню, каким спокойным я был.

Мы с твоей матерью не обсуждали это и не будем обсуждать сейчас. Я посмотрел на нее своим здоровым глазом, и она посмотрела в ответ, и наши новые лица уже казались нормальными и необходимыми.

Потом она передала тебя мне.

Большинство из тех, кто сейчас подходил к костру, были отцами, хотя были и женщины — возможно, матери-одиночки - и даже несколько бабушек и дедушек. Некоторые дети начали плакать, когда мы подошли ближе к тепловому кругу.

Ты не плакал, Питер. Ты уткнулась лицом мне в плечо, закрыла глаза и сжала кулаки, как будто могла прогнать дурной сон, не глядя на меня.

Колебаний не было. Мужчина рядом со мной бросил в ту же секунду, тем же движением, что и я. Его маленький мальчик закричал, влетая глубоко в костер. Я ничего не слышал от тебя, когда ты поднялся над внешней границей пламени, казалось, завис на секунду, словно раздумывая взлететь вверх вместе с искрами, а затем упал в самое сердце ревущего костра.

Все это заняло меньше десяти минут.

Мы с твоей мамой пошли обратно к дому, и когда я оглянулась один раз, все уже ушли, за исключением сотрудников пожарной службы, которые стояли наготове с автокачкой, чтобы убедиться, что костер благополучно выгорел. Я помню, что мы с твоей мамой не разговаривали по дороге домой. Я помню, как свежо и чудесно пахли в ту ночь свежескошенные газоны и недавно политые сады.

Не в ту ночь, а примерно неделю спустя я впервые увидел граффити, нарисованное аэрозолем на стене возле железнодорожного вокзала:

Какие чудовища разгуливали бы по улицам

лица некоторых людей такие же незаконченные, как и их умы.

—Эрик Хоффер

Тогда я не знал, кто такой Эрик Хоффер, и признаю, что у меня не было времени это выяснить. Я не знаю, жив ли он еще, но я надеюсь, что это так. Я надеюсь, что он был рядом для Перемен.

Я видел этот слоган, нацарапанный в нескольких местах после этого, хотя прошли годы с тех пор, как я его замечал, и, возможно, я перепутал слова. Я знаю, что некоторые сотрудники CDC называют это изменение пандемией стигматов Хоффера, но я думаю, они имеют в виду того немецкого невролога, который первым выдвинул теорию повышенной пластичности с использованием активной РНК или как-там-вы- это- называете - теорией ретровирусов.

Большое дело. Это больше не имеет значения, потому что даже эксперты признают, что Изменение окончательное и пути назад нет.

Мы не хотим возвращаться. Изменение было болезненным; возвращение было бы слишком тяжелым испытанием. Кроме того, было бы почти невозможно жить в мире, где приходилось бы угадывать, какие бугорки, борозды и повреждения скрываются под улыбающимися розовокожими лицами наших товарищей, друзей и коллег.

Вот, пожалуй, и все, Питер. Самое время для вечерних новостей CBS, так что мне пора закрываться.

Я чувствую себя лучше, написав тебе. Я положу письмо сюда, в коробку, на чердак, вместе с детскими вещами, которые твоя мать бережно сложила много лет назад.

Я просто хотел объяснить.

Объяснить и сказать , что я остаюсь . . .

Твой Любящий Отец

Секрет

Стив Аллен

Применительно к большинству людей слово “разносторонний” может вызвать в памяти человека, который пишет не только серьезную художественную литературу (что бы это ни было), но и юмор, не только жонглирует, но и поет йодлем, и не только следит за политикой, но и может объяснять ее, одновременно жуя резинку.

С таким же успехом мы могли бы позволить Стиву Аллену взять слово под опеку, поскольку он умеет делать все эти вещи (я не уверен насчет пения йодлем, на самом деле) и многое другое. Более того, он часто выполнял их в течение одних и тех же периодов времени —не просто последовательно — и исключительно хорошо. Проверьте запись:

Автор детективов ("Убийство в Вегасе"; "Убийства в ток—шоу"); сборников рассказов ("Девушки с четвертого этажа"; "Кривые камни"); политической точки зрения ("Письмо консерватору"); комментариев и оценок ("Забавники"; "Забавные люди"; "Еще больше забавных людей"); личного опыта и потерь ("Не весь твой смех, не все твои слезы"; "Возлюбленный сын: история культов Иисуса") -и более трех тысяч песен.

Стив также создал классическую научно-фантастическую книгу, которую помнят все, кто ее читал, “Народная ненависть”. Шестьдесят пять тысяч человек собрались на стадионе "Янки", чтобы применить силу своего коллективного разума к осужденному политзаключенному ... и возненавидеть его до смерти. (Понимаете? Я знал, что вы запомните.) Сейчас уместно упомянуть эту историю. Вымышленная казнь транслируется по всем каналам.

Будучи первоначальным ведущим “Вечернего шоу” (54-56), Аллен использовал свои таланты сообразительного рекламщика, пианиста, интервьюера и сверхъестественного первооткрывателя комиков и певцов, чтобы открывать ночные телеканалы; в качестве ведущего воскресного вечернего шоу в прайм-тайм, носящего его имя, его работой воспользовались тридцать пять миллионов человек. Его появления в таких популярных фильмах, как ”У меня есть секрет“ и "Какова моя реплика?” усилил известность Стива как наиболее информированного остроумца на канале the tube (при этом внедрив в общественное сознание описание “больше, чем хлебница”), а его программа PBS “Встреча умов” с его женой-актрисой Джейн Медоуз в главной роли безболезненно усилила это осознание.

Пока Аллен готовится напомнить миру, что он никогда в жизни Бостича не был на коробке “стейплз”, личное вторжение: после того, как я уволился из армии, мы с моим таким же глупым приятелем Доном О'Брайеном с удовольствием записали на пленку наши импровизированные роли Стива и его, надеюсь, бессмертных "людей с улицы". Мы по очереди были неуверенным Доном Ноттсом, “Хосе Химинесом” Билла Даны, Томом Постоном из “черт возьми, я проиграл”, и моим любимым, неугомонным “Гордоном Хэтэуэем” Луиса Ная, “куклой для вечеринок". Потом я узнал, что Линн, мой отец, был так же без ума от “Вечернего шоу”, и я начал допоздна засиживаться с отцом. Это был первый раз, когда мы были по-настоящему близки. Так оставалось до конца его жизни, из-за смеха.

Итак, “Привет, Стеверино”, хотя ”Секрет" - это не юмористическая история. Напротив, это своего рода вдумчивая и удивительная история, которая так же легко вписывается в суть антологии "Маски", как ее замечательный автор вписался в нашу жизнь. Вот ответ, Вопрошающий Человек: смысл жизни. В чем вопрос?

Я не знал, что умер, пока не зашел в ванную и не посмотрел в зеркало.

На самом деле я даже не знал этого в тот самый момент. Единственное, что я тогда знала наверняка, это то, что в зеркале я ничего не видела, кроме обоев позади меня и маленького столика с расческами, стоящего низко у стены.

Мне кажется, я просто стоял там секунд десять. Затем я протянул руку и попытался дотронуться до зеркала, потому что думал, что все еще сплю на диване в кабинете, и решил, что если я немного подвигаюсь, так сказать, во сне, то смогу как бы разбудить себя. Я знаю, что это не очень логичный способ мышления, но в моменты стресса мы все совершаем необычные поступки.

В первый момент я по-настоящему осознал, что мертв, когда перестал чувствовать зеркало. Я даже не мог видеть руку, которую протянул, чтобы коснуться его. Именно тогда я понял, что во мне нет ничего физического. У меня была индивидуальность, я был в сознании, но я был невидим. Тогда я понял, что должен быть либо мертв, либо взбешенный маньяк.

На всякий случай я вернулся в кабинет. Я почувствовал себя лучше, когда увидел свое тело, лежащее на диване. Наверное, это тоже звучит странно, но я имею в виду, что лучше быть мертвым, чем безумным. Может быть, ты и не стал бы этого делать, но именно это и делает скачки.

Моим следующим ощущением (это единственное слово, которое я могу придумать, чтобы передать вам смысл моих слов) было то, что что-то давило мне на разум, какой-то назойливый вопрос, о котором я почти забыл. Это было очень похоже на то чувство, которое иногда возникает, когда ты подходишь, скажем, к книжной полке или шкафу для одежды, а потом вдруг просто стоишь там и говоришь себе: “Итак, зачем я пришел сюда?” Я чувствовал себя так, словно у меня неминуемая встреча.

Я подошел к дивану и посмотрел на себя сверху вниз. Открытый журнал валялся на полу, там, где он выскользнул у меня из руки, а моя правая нога свесилась вниз, как будто я пытался встать, когда умирал.

Должно быть, это из-за игры в гольф. Ларкин предупреждал меня о физических нагрузках еще три года назад, но после ужасных шести месяцев я становился все более самоуверенным. Физически я был крупным, крепким, мускулистым. Я играл в футбол в колледже. Бездействие раздражало меня до чертиков. Я вспомнил головную боль, которая мучила меня на протяжении последних трех лунок, чувство крайней усталости в раздевалке после игры. Но холодный душ немного освежил меня, а выпивка расслабила. Вернувшись домой, я чувствовал себя довольно хорошо, если не считать внутренней усталости и затяжных следов головной боли.

Это пришло, пока я спал, вот почему я его не узнал. Я имею в виду, что если это происходит в виде сцены у смертного одра, когда люди, стоящие вокруг тебя, качают головами, или если это происходит в виде пули из разозленного пистолета, или в виде утопления, что ж, это, конечно, неудивительно. Но это пришло ко мне, когда я лежал и спал в кабинете после чтения журнала. Из-за солнца, физических упражнений и выпивки я все равно был немного не в себе, и мои сны были какими-то дикими и путаными. Естественно, когда я обнаружил, что стою перед зеркалом, я подумал, что все это было просто еще одной частью сна.

Конечно, это было не так. Вы это знаете. Вы знаете, если читаете газеты, во всяком случае, потому что они довольно широко разыграли это на первой странице. “Человек из Вестчестера ‘мертв’ в течение 16 минут”. Это был заголовок в "Геральд трибюн". В чикагской “Дейли Ньюс" заголовок статьи гласил: "Житель Нью-Йорка "Мертв", его оживили врачи”. Обратите внимание на кавычки вокруг слова мертв. В газетах всегда так пишут. Я говорю "всегда", потому что это происходит постоянно. Только в прошлом году нас было девять человек по всей стране. Спросите любого из нас об этом, и мы просто добродушно рассмеемся и скажем вам, что документы были верны, мы не были мертвы. Конечно, мы скажем вам это. Что еще мы могли бы вам сказать?

Итак, я сидел рядом с диваном и смотрел на себя сверху вниз. Я помню, как оглядел комнату, но я был один. Они еще не пришли. Я почувствовал какую—то вспышку, которую было бы трудно описать - срочность, беспокойство, осознание того, что я оставил несколько незавершенных дел. Затем я попробовал сделать нелепую вещь. Я пытался вернуться в себя. Но это не сработало. Я не мог сделать это один.

Джо должна была помочь, хотя мы только что сильно поссорились. Она была на кухне, когда я пошел вздремнуть. Я поспешил на кухню. Она все еще была там. Кажется, лущила горох и разговаривала с поваром. “ Джо, ” позвал я, но, конечно, она меня не услышала. Я придвинулся к ней поближе и попытался объяснить. Я чувствовал себя собакой, пытающейся заинтересовать рассеянного хозяина.

- Агнес, - сказала она, - будь добра, закрой окно.

Это все, что она сказала. Затем она встала, вытерла руки, вышла из кухни и направилась по коридору в кабинет. Я не знаю, как мне это удалось, но каким-то смутным образом до нее дошло сообщение.

Она тихонько вскрикнула, когда увидела цвет моего лица. Затем она дважды встряхнула меня, а затем сказала: “О, Боже мой”, - и начала тихо плакать. Она не развалилась на части. Слава Богу, она не развалилась на части, иначе я не смог бы рассказать эту историю сегодня.

Все еще плача, она подбежала к телефону в холле и позвонила Ларкину. Он вызвал скорую помощь и встретил ее у дома в течение десяти минут. В общей сложности прошло всего двенадцать минут с тех пор, как я попытался взглянуть на себя в зеркало.

Я помню, что Ларкин пришел с ходу, ничего не сказав. Он пробежал мимо меня, когда я стояла в дверях кабинета, и опустился на колени рядом со своим телом на диване.

- Когда вы нашли его? - спросил он.

“Десять минут назад”, - ответила Джо.

Он достал что-то из своей сумки и ввел телу адреналин, после чего “меня” отправили в больницу. Я последовал за ним. Это было в пяти минутах езды.

Никогда бы не поверил, что команда может работать так быстро. Кислород. Больше адреналина. А потом один из врачей нажал кнопку, и стол, на котором лежало мое тело, начал медленно приподниматься, сначала с одного конца, затем с другого, как при медленном раскачивании.

“Следите за кровяным давлением”, - прошептал Ларкин ассистенту, который сжал резиновый шарик.

Я был так увлечен, наблюдая за ними, что сначала не понял, что у меня гости.

- Интересно, - произнес чей-то голос.

“Да”, - ответил я, сознательно не отводя своего внимания от тела на наклонном столе. Затем я почувствовал в одно и то же время укол страха и избавление от гнетущей тревоги, которая беспокоила меня раньше.

Должно быть, я их ожидал. По одному с каждой стороны от меня.

Второй посмотрел на тело, затем на Ларкина и остальных. “ Вы думаете, у них получится? - спросил он.

“Я не знаю”, - сказал я. “Я надеюсь на это”.

Ответ показался многозначительным. Они посмотрели друг на друга. “Мы должны быть абсолютно уверены”, - сказал он. “Было бы это так важно для тебя в любом случае?”

“Почему бы и нет”, - сказал я. “Полагаю, что так и было бы. Я имею в виду, что есть работа, которую я оставил незаконченной”.

“Работа сейчас не важна, не так ли?” - спросил первый.

“Нет”, - согласился я. “Это не так. Но есть и другие вещи. Вещи, которые я должен сделать для Джо. Ради детей”.

И снова эти двое, казалось, молча совещались.

- Какого рода вещи?

“О, - сказал я, - есть кое-какие деловые детали, которые я оставил в воздухе. Я уверен, что возникнут юридические проблемы, связанные с распределением активов моей фирмы ”.

“ Это все? ” спросил первый, подходя ко мне ближе. Ларкин начал медленно качать головой. Он выглядел так, словно терял надежду.

Потом я подумал кое о чем другом. “Вы будете смеяться, - сказал я, - но мне только что пришла в голову одна глупость”.

“Что это?” - спросил второй.

“Я хотел бы извиниться перед Джо, ” сказал я, “ потому что сегодня днем мы поссорились. Я совсем забыл, что обещал сводить ее и детей на ужин и в кино. Мы поссорились из-за этого. Я полагаю, это звучит нелепо в такой момент, как сейчас, говорить о чем-то, что может показаться таким тривиальным, но это то, что я хотел бы сделать. Я хотел бы извиниться перед ней за то, что наговорил, и я хотел бы сохранить это свидание. Я бы хотел сводить детей на этот фильм, даже если это будет что-то о ковбоях и индейцах, которое наскучит мне до чертиков ”. Вот тогда-то все и началось. Я не могу сказать, что эти двое внезапно ушли. Сказать, что я ушел, было бы более уместно. Они не бросили меня. Я оставил их. Я все еще был без сознания, но теперь я был на столе. Я снова был в своей голове. Я видел сон, и у меня кружилась голова. Конечно, я не знал, что тогда происходило в комнате. Я ничего не знал до поздней ночи, когда проснулся. Я чувствовала слабость и дрожь и в течение нескольких минут не осознавала, что Ларкин, несколько других врачей и Джо стоят вокруг моей кровати. На моей груди и голове было что-то вроде кислородной палатки, а во рту было сухо и онемело. Мой язык был как кусок дерева, но я был жив. И я мог видеть Джо. Она выглядела усталой и изможденной, но мне показалась очень красивой.

На следующий день пришли люди из газет и взяли у меня интервью. Они написали, что я был в хорошем настроении и сидел в постели, обмениваясь шутками с медсестрами, что было некоторым преувеличением.

Прошел почти месяц, прежде чем я смог встретиться с Джо и детьми, и к тому времени картину даже не показывали по соседству. Нам пришлось ехать аж в Клермонт, чтобы посмотреть на это, но по дороге мы заехали в хорошую чайную и чудесно поужинали.

Люди до сих пор спрашивают меня, что я чувствовал, когда был “мертв”. Они всегда говорят об этом именно так, вставляя кавычки в свои голоса, рассматривая это как нечто немного забавное, как это делали газеты. И я, конечно, соглашаюсь с этим. Вы не можете сказать им: “Ну да, я был мертв”. Они бы заперли вас.

Забавно во всем этом было то, что я всегда более или менее боялся мысли о смерти. Но после смерти я перестал. Я всегда знал, что в конце концов пойду туда снова, но меня это никогда не беспокоило. Я делал все возможное, чтобы наладить свои отношения с другими людьми, и это было примерно то же самое. Еще одна вещь, которую я сделал, - написал этот небольшой рассказ и передал его моему другу, чтобы опубликовать только после моей смерти.

Если ты это читаешь, значит, я снова ушел. Но на этот раз я не вернусь.

Послесловие

Осенью 1983 года, через год после того, как я познакомился с Дж.Н. Уильямсоном, он предложил нам основать журнал ужасов. Я отказался, но предложил вместо этого попробовать антологию ужасов в твердом переплете. В 1984 году она стала первой "Масками". В ходе его сборки и с помощью Уильяма Ф. Нолана мы с Джерри расширили свой кругозор. (Я больше никого не знал в области ужасов, а он знал немногих, несмотря на множество опубликованных романов.)

К нашему удивлению, Маскам понравилось, среди прочего:

Стихотворение Рэя Брэдбери

Ранее не публиковавшееся произведение Чарльза Бомона

Рассказ Роберта Р. Маккаммона “Ночные краулеры”, который позже был показан в телесериале "Сумеречная зона"

Рассказ Ф. Пола Уилсона “Soft”, который стал заглавным в его более позднем сборнике

Награда Балрога

Мировая фантазия

Номинация на премию (и еще одна за “Ночных краулеров”)

Предпочитаемый Книжный план и британские издания в мягкой обложке

Как часть "Лучших масок", американского и японского изданий в мягкой обложке.

Итак, мы попробовали это снова, с Masques II (1987), который был выпущен ограниченным тиражом в 300 экземпляров. У нас было, среди прочего:

Оригинальный рассказ Стивена Кинга

Повесть Алана Роджерса “Мальчик, который восстал из мертвых”, которая позже получила премию Брэма Стокера, номинацию на Всемирную премию фэнтези (и по одной за “Мальчика” Роджерса и “Брызги” Дугласа Э. Винтера)

Британские, немецкие, итальянские и испанские издания в мягкой обложке

Как часть "Лучших масок", американского и японского изданий в мягкой обложке.

По обоюдному согласию Уильямсон сделал "Маски III" (1989) с издательством St. Martin's Press. Но теперь мы снова вместе. Мы надеемся, что вы сочли Masques IV достойным продолжением сериала. Мы также надеемся, что эти вымышленные ужасы напомнили вам о вполне реальных событиях, таких как война, преступления и несправедливость. Итак, приступаем к маскарадам!

—Джон Маклей