# Мегапакет Брэма Стокера (R): 22 классических произведения Брэма Стокера

Брэм Стокер

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ MEGAPACK

ЛОГОВО БЕЛОГО ЧЕРВЯ

ГОСТЬ ДРАКУЛЫ

ДРАКУЛА

ПОГРЕБЕНИЕ КРЫС

ДУАЛИСТЫ

ДОМ СУДЬИ

ЧЕЛОВЕК Из ШОРРОКСА

ПОД ЛУЧАМИ ЗАХОДЯЩЕГО СОЛНЦА

РОЗОВЫЙ ПРИНЦ

НЕВИДИМЫЙ ВЕЛИКАН

СТРОИТЕЛЬ ТЕНЕЙ

КАК БЕДНЫЙ 7-й СОШЕЛ С УМА

ЛОЖЬ И ЛИЛИИ

КОРОЛЕВСКИЙ ЗАМОК

ЧУДЕСНОЕ ДИТЯ

ДРАГОЦЕННЫЙ КАМЕНЬ Из СЕМИ ЗВЕЗД

ТАЙНА МОРЯ

МУЖЧИНА

ВЛАДЫЧИЦА САВАНА

МЕЧТА О КРАСНЫХ РУКАХ

КРУК - СЭНДС

СТАРИНА ХОГГЕН: ЗАГАДКА

Мегапакет Брэма Стокера

Версия 1.0

OceanofPDF.com

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Мегапакет Брэма Стокера защищен авторским правом (C) 2014 компании Wildside Press, LLC. Все права защищены. Обложка (C) Dzain / Fotolia.

* * * *

OceanofPDF.com

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Я был не очень хорошо знаком с работами Брэма Стокера, за исключением “стандартного” прочтения для любителей ужасов —Дракула, конечно, и Логово Белого червя— поэтому я был совершенно не готов к тому, насколько разнообразны и интересны его работы на самом деле is. Сказки? Тайны? Юмор? В этом мегапакете есть все.

Я бы особенно хотел представить вашему вниманию “Старину Хоггена: тайна". Это чрезвычайно редкая история (я знаю только об одном переиздании, и это неудачная работа с опечатками, неправильно расшифрованным текстом и действительно плохим набором текста). Я разыскал публикацию в газете за 1893 год и использовал этот текст в качестве основы для перепечатки этого Мегапака. Это загадочная история, но в то же время довольно забавная, а иногда и довольно ужасная (в чрезмерном роде). Вы никогда больше не будете смотреть на крабов так, как раньше!

—Джон Бетанкур

Издатель, Wildside Press LLC

www.wildsidepress.com

О МЕГАПАКЕТАХ

За последние несколько лет наша серия электронных книжных антологий “Megapack” стала одним из самых популярных наших начинаний. (Возможно, помогает то, что мы иногда предлагаем их в качестве дополнения к нашему списку рассылки!) Нам постоянно задают вопрос: “Кто редактор?”

Мегапакеты (за исключением особо отмеченных) создаются группой. Все в Wildside работают над ними. Сюда входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, А.Э. Уоррен и многие авторы Wildside…которые часто предлагают включить истории (и не только свои собственные!)

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ KINDLE

В версиях наших Megapacks для Kindle используются активные оглавления для удобства навигации ... пожалуйста, найдите одно из них, прежде чем писать отзывы на Amazon с жалобами на отсутствие! (Иногда они приводятся в конце электронных книг, в зависимости от вашего читателя.)

ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ свою ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?

Знаете ли вы отличный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашей доске объявлений по адресу http://movies.ning.com/forum (здесь есть поле для комментариев прессы Wildside).

Примечание: мы рассматриваем только истории, которые уже были профессионально опубликованы. Это не рынок для новых работ.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, все же проскальзывает несколько опечаток. Мы периодически обновляем наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас есть текущая версия (или загрузите свежую копию, если она пролежала в вашей программе чтения электронных книг несколько месяцев). Возможно, он уже был обновлен.

Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Мы исправим ее для всех. Вы можете отправить электронное письмо издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользоваться досками объявлений выше.

OceanofPDF.com

СЕРИЯ MEGAPACK

ТАЙНА

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Мегапакет Чарли Чана*

Научно - детективный Мегапакет Крейга Кеннеди

Детективный Мегапакет

Мегапакет Отца Брауна

Девушка - детектив Мегапак

Мегапакет Жака Футреля

Таинственный Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Первый Таинственный Мегапакет

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет Фило Вэнса*

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Лотереи

Мегапакет Шерлока Холмса

Викторианский мистический Мегапакет

Мегапакет Уилки Коллинза

ОБЩИЙ ИНТЕРЕС

Приключенческий Мегапакет

Бейсбольный Мегапакет

Мегапакет Кошачьих историй

Мегапакет "Вторая кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Рождественский Мегапакет

Второй Рождественский Мегапакет

Сборник классических американских рассказов, том 1.

Мегапакет Классического Юмора

Мегапакет Собачьих историй

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет "История лошади"

Военный Мегапакет

Мегапакет "Морская история"

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ

Мегапакет Эдварда Беллами

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Дракона

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет Мюррея Лейнстера

Второй Мегапак Мюррея Лейнстера

Марсианский Мегапакет

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Даррелла Швейцера

Научно-фантастический мегапакет

Первый мегапакет научной фантастики

Второй научно - фантастический Мегапакет

Третий научно - фантастический Мегапакет

Четвертый научно - фантастический Мегапакет

Пятый научно - фантастический Мегапакет

Шестой научно - фантастический Мегапакет

Седьмой научно - фантастический Мегапакет

Восьмой Научно - фантастический Мегапакет

Мегапакет Роберта Шекли

Мегапакет в стиле Стимпанк

Мегапакет для путешествий во времени

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

Ужасы

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Второй Мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет Мифов Ктулху

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет "Истории о привидениях"

Второй мегапакет "Истории о привидениях"

Третий мегапакет "Истории о привидениях"

Мегапакет " Призраки и ужасы"

Мегапакет Ужасов

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Мегапакет М.Р. Джеймса

Жуткий Мегапакет

Второй Жуткий Мегапакет

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет для Мумий

Оккультный Детективный Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Вампирский Мегапакет

The Weird Fiction Megapack

Мегапакет Оборотней

ВЕСТЕРНЫ

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет бренда Max

Мегапакет "Буффало Билл "

Ковбойский Мегапакет

Мегапакет Зейна Грея

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Западный Мегапак

Второй Западный Мегапак

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Приключенческий мегапакет для мальчиков

Дэн Картер, Мегапакет Cub Scout

The Dare Boys Megapack

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет G.A. Henty

Мегапакет Девушек - Детективов

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет "Пиноккио "

The Rover Boys Megapack

Том Корбетт, Космический курсант Megapack

Мегапакет Тома Свифта

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Мегапакет "Криминального чтива" Х. Бедфорда-Джонса

Мегапакет Эдварда Беллами

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Бьернстьерне Бьернсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет бренда Max

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Мегапакет Уилки Коллинза

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Ги де Мопассана

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет Жака Футреля

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Мегапакет Зейна Грея

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Дэшила Хэмметта

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет М.Р. Джеймса

Мегапакет Сельмы Лагерлеф

Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Второй Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет Джорджа Барра Маккатчена

Мегапакет Тэлбота Манди

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Рафаэля Сабатини

Сакский Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Мегапакет Роберта Шекли

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

* Недоступно в Соединенных Штатах

** Недоступно в Европейском Союзе

*** Вышло из печати.

ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ВАМ ПОНРАВИТЬСЯ

“Великая книга чудес” лорда Дансени (ее следовало бы назвать "Мегапак Лорда Дансени")

Фантастическая книга "Уайлдсайд "

Научно - фантастическая книга " Уайлдсайд "

Вон там: Первая книга научно-фантастических рассказов, выпущенная издательством "Борго Пресс"

К звездам — И дальше! Вторая книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Однажды в будущем: Третья книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Детектив?— Первая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Другие детективы —Вторая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Рождество - это Рождество: рождественские тайны

OceanofPDF.com

ЛОГОВО БЕЛОГО ЧЕРВЯ

ГЛАВА I — ПРИБЫВАЕТ АДАМ СОЛТОН

Адам Солтон неторопливо вошел в клуб "Эмпайр" в Сиднее и обнаружил ожидающее его письмо от своего двоюродного дедушки. Впервые он получил известие от старого джентльмена менее года назад, когда Ричард Солтон заявил о своем родстве, заявив, что не мог написать раньше, поскольку ему было очень трудно отследить адрес своего внучатого племянника. Адам был в восторге и сердечно ответил; он часто слышал, как его отец говорил о старшей ветви семьи, с которой его народ давно потерял связь. Завязалась интересная переписка. Адам нетерпеливо вскрыл только что пришедшее письмо и передал сердечное приглашение погостить у своего двоюродного дедушки в Лессер-Хилле так долго, как только сможет.

“Действительно, - продолжал Ричард Солтон, - я надеюсь, что вы поселитесь здесь на постоянное место жительства. Видишь ли, мой дорогой мальчик, ты и я - это все, что осталось от нашей расы, и вполне уместно, что ты станешь моим преемником, когда придет время. В этот благодатный 1860 год мне почти восемьдесят лет, и хотя мы были расой долгожителей, продолжительность жизни не может быть увеличена сверх разумных пределов. Я готов полюбить вас и сделать ваш дом со мной таким счастливым, какого вы только могли пожелать. Так что приходите сразу же, как только получите это письмо, и встретьте радушный прием, который я жду, чтобы оказать вам. Посылаю, на случай, если это облегчит вам задачу, банковский перевод на 200 фунтов стерлингов. Приходите скорее, чтобы мы оба могли провести много счастливых дней вместе. Если вы сможете доставить мне удовольствие видеть вас, пришлите мне как можно скорее письмо с сообщением, когда вас ожидать. Затем, когда вы прибудете в Плимут, или Саутгемптон, или в какой другой порт вы направляетесь, ждите на борту, и я встречу вас как можно раньше ”.

* * * *

Старый мистер Солтон пришел в восторг, когда пришел ответ Адама, и срочно отправил грума к своему закадычному другу, сэру Натаниэлю де Салису, сообщить ему, что его внучатый племянник должен прибыть в Саутгемптон двенадцатого июня.

Мистер Солтон распорядился приготовить экипаж в этот важный день пораньше, чтобы отправиться в Стаффорд, где он должен был сесть на поезд в 11.40 утра. В ту ночь он останется со своим внучатым племянником либо на корабле, что было бы для него в новинку, либо, если его гость предпочтет это, в отеле. В любом случае рано утром они отправятся домой. Он дал указания своему управляющему отправить почтовую карету в Саутгемптон, чтобы они были готовы к возвращению домой и немедленно распорядились о передаче его собственных лошадей. Он намеревался, чтобы его внучатый племянник, который всю свою жизнь прожил в Австралии, увидел что-нибудь из сельской Англии во время поездки. У него было много молодых лошадей его собственного разведения, и он мог рассчитывать на то, что путешествие запомнится молодому человеку надолго. Багаж будет отправлен по железной дороге в Стаффорд, где его встретит одна из его тележек. Мистер Солтон во время поездки в Саутгемптон часто задавался вопросом, был ли его внучатый племянник так же взволнован, как и он, при мысли о том, что впервые встретит столь близкого родственника; и ему стоило больших усилий сдержаться. Бесконечные железнодорожные линии и стрелочные переводы вокруг Саутгемптонских доков с новой силой разожгли в нем тревогу.

Когда поезд подъехал к причалу, он собирал свои ручные ловушки, когда дверь вагона распахнулась и внутрь запрыгнул молодой человек.

“Как поживаешь, дядя? Я узнал тебя по фотографии, которую ты мне прислал! Я хотел встретиться с вами как можно скорее, но для меня все так непривычно, что я не совсем знал, что делать. Тем не менее, я здесь. Я рад видеть вас, сэр. Я мечтал об этом счастье на протяжении тысяч миль; теперь я обнаружил, что реальность превосходит все мечты!” Пока он говорил, старик и молодой человек сердечно пожимали друг другу руки.

Встреча, столь благоприятно начавшаяся, прошла хорошо. Адам, видя, что старика заинтересовала новизна корабля, предложил ему переночевать на борту, а сам он будет готов отправиться в путь в любой час и отправиться куда угодно, что предложит другой. Эта искренняя готовность следовать его собственным планам совершенно покорила сердце старика. Он тепло принял приглашение, и они сразу же стали не только в дружеских отношениях, но и почти как старые друзья. Сердце старика, которое так долго было пустым, обрело новую радость. Высадившись на старой родине, молодой человек обнаружил радушный прием и окружение, полностью соответствующее всем его мечтам о скитаниях и одиночестве, а также обещание свежей и полной приключений жизни. Прошло совсем немного времени, прежде чем старик принял его в полноценные отношения, назвав по имени. После долгого разговора о делах, представляющих интерес, они удалились в каюту, которую должен был делить старейшина. Ричард Солтон нежно положил руки на плечи мальчика — хотя Адаму шел двадцать седьмой год, для своего двоюродного дедушки он был мальчиком и всегда им останется.

“Я так рад найти тебя таким, какой ты есть, мой дорогой мальчик — именно таким молодым человеком, на которого я всегда надеялся как на сына, в те дни, когда у меня еще были такие надежды. Однако все это в прошлом. Но, слава Богу, для нас обоих начинается новая жизнь. Тебе, должно быть, принадлежит большая часть — но еще есть время, чтобы разделить часть этого вместе. Я подождал, пока мы не увидимся, прежде чем перейти к этой теме; ибо я подумал, что лучше не связывать твою молодую жизнь с моей старой, пока у нас не будет достаточно личных знаний, чтобы оправдать такое предприятие. Теперь я могу, насколько это меня касается, войти в это свободно, поскольку с того момента, как мой взгляд остановился на вас, я увидел своего сына — таким, каким он будет, если Бог даст, — если он сам выберет такой путь”.

— Конечно, верю, сэр, всем сердцем!

“ Спасибо тебе, Адам, за это. ” Глаза старика наполнились слезами, а голос задрожал. Затем, после долгого молчания между ними, он продолжил: “Когда я услышал, что вы приезжаете, я составил свое завещание. Было хорошо, что с этого момента ваши интересы были защищены. Вот документ — сохрани его, Адам. Все, что у меня есть, будет принадлежать тебе; и если любовь и добрые пожелания или память о них могут сделать жизнь слаще, твоя жизнь будет счастливой. А теперь, мой дорогой мальчик, давай укладываться спать. Мы выезжаем рано утром, и нам предстоит долгая поездка. Надеюсь, ты не против сесть за руль? Я хочу, чтобы старый подвижной каретки, в которых мой дед, твой пра-Гранд-дядя, пошли в суд, когда Вильгельм IV. был царь. Все в порядке — в те дни строили хорошо - и содержали в идеальном порядке. Но я думаю, что поступил лучше: прислал экипаж, в котором путешествую сам. Лошади моего собственного разведения, и эстафеты из них помогут нам пройти весь путь. Надеюсь, вы любите лошадей? Они долгое время были одним из самых больших интересов в моей жизни ”.

“ Я люблю их, сэр, и рад сообщить, что у меня много своих. Мой отец подарил мне конную ферму, когда мне было восемнадцать. Я посвятил этому всего себя, и это продолжалось. Перед моим отъездом мой управляющий дал мне записку, что у меня дома их больше тысячи, почти все в хорошем состоянии.

“ Я рад, мой мальчик. Еще одно связующее звено между нами.

— Только представьте, сэр, какое это будет удовольствие - увидеть так много Англии - и вместе с вами!

“ Еще раз спасибо тебе, мой мальчик. По дороге я расскажу тебе все о твоем будущем доме и его окрестностях. Говорю тебе, мы будем путешествовать в старомодном стиле. Мой дедушка всегда ездил вчетвером, и мы тоже будем ездить”.

“ О, спасибо, сэр, спасибо. Можно мне иногда брать ленточки?

“ Когда захочешь, Адам. Упряжка твоя собственная. Каждая лошадь, которую мы используем сегодня, должна принадлежать тебе.

- Вы слишком великодушны, дядя!

“ Вовсе нет. Всего лишь эгоистичное удовольствие старика. Не каждый день возвращается наследник старого дома. И — о, кстати…Нет, нам лучше лечь спать прямо сейчас — остальное я расскажу тебе утром.

ГЛАВА II—СТЕНЫ КАСТРА РЕГИС

Мистер Солтон всю свою жизнь вставал рано и обязательно рано просыпался. Но рано проснувшись на следующее утро — и хотя у него было оправдание для того, чтобы не продлевать сон, в постоянном жужжании и дребезжании моторных лебедок большого корабля, — он встретился взглядом с Адамом, пристально смотревшим на него со своей койки. Его внучатый племянник уступил ему диван, а сам занял нижнюю койку. Старик, несмотря на свою огромную силу и обычную активность, был несколько утомлен долгим вчерашним путешествием и последовавшей за ним продолжительной и волнующей беседой. Поэтому он был рад полежать спокойно и дать отдых своему телу, в то время как его разум активно упражнялся, осмысливая все, что он мог, в своем странном окружении. Адам тоже, следуя пастушеской привычке, к которой его приучили, просыпался с рассветом и был готов окунуться в переживания нового дня, когда это могло подойти его старшему товарищу. Поэтому неудивительно, что, как только каждый понял готовность другого, они одновременно вскочили и начали одеваться. Согласно предыдущим инструкциям, стюард приготовил ранний завтрак, и вскоре они спустились по трапу на берег в поисках экипажа.

Они нашли судебного пристава мистера Солтона, поджидавшего их на пристани, и он сразу же отвез их туда, где на улице ждал экипаж. Ричард Солтон с гордостью отметил своему молодому спутнику пригодность автомобиля для любых поездок. В него были запряжены четыре пригодные лошади с форейтором к каждой паре.

“Смотрите, ” гордо сказал старик, “ здесь есть все удобства полезного путешествия — тишина, изоляция, а также скорость. Ничто не загораживает обзор путешествующим, и никто не может подслушать, о чем они могут говорить. Я пользуюсь этой ловушкой уже четверть века и никогда не видел более подходящей для путешествий. Вы скоро это испытаете. Мы собираемся проехать через сердце Англии; и по дороге я расскажу вам, о чем говорил прошлой ночью. Наш маршрут пролегает через Солсбери, Бат, Бристоль, Челтенхэм, Вустер, Стаффорд; и так домой”.

Адам несколько минут хранил молчание, в течение которого, казалось, был весь внимание, поскольку постоянно обводил взглядом весь горизонт.

- Имеет ли наше сегодняшнее путешествие, сэр, - спросил он, - какое-то особое отношение к тому, что вы сказали вчера вечером и что хотели сообщить мне?

- Не прямо, но косвенно - все.

“ Не могли бы вы рассказать мне сейчас — я вижу, что нас никто не может подслушать, — и если что-нибудь случится с вами по ходу дела, просто сообщите мне об этом. Я пойму.

Так говорил старый Солтон:

“ Начнем с самого начала, Адам. Ваша лекция на тему "Римляне в Британии", отчет о которой вы мне прислали, заставила меня задуматься — вдобавок к тому, что вы рассказали о своих вкусах. Я сразу же написал вам и попросил вас вернуться домой, поскольку мне пришло в голову, что если вы увлекаетесь историческими исследованиями — а это казалось фактом, — то это именно то место для вас, вдобавок к тому, что это дом ваших собственных предков. Если бы вы могли узнать так много о британских римлянах так далеко, в Новом Южном Уэльсе, где не может быть даже преданий о них, чего бы вы не добились от такого же объема изучения на месте? То, куда мы направляемся, находится в самом сердце старого королевства Мерсия, где сохранились следы всех различных национальностей, составлявших конгломерат, ставший Британией ”.

“ Я скорее догадался, что у вас была какая—то более определенная - более личная причина моей спешки. В конце концов, история может сохраниться — разве что в процессе становления!”

“ Совершенно верно, мой мальчик. У меня была причина, о которой ты очень мудро догадался. Мне очень хотелось, чтобы вы были здесь, когда происходил довольно важный этап нашей местной истории ”.

- Что это, если позволите спросить, сэр?

“ Конечно. Главный землевладелец нашей части графства возвращается домой, и будет большое возвращение домой, на которое вам, возможно, захочется посмотреть. Дело в том, что на протяжении более чем столетия различные владельцы, сменявшие друг друга здесь, за исключением короткого периода времени, жили за границей”.

- Как это так, сэр, если позволите спросить?

“Самый большой дом и поместье в нашей части света - Кастра Регис, фамильная резиденция семьи Касуолл. Последним владельцем, который жил здесь, был Эдгар Касуолл, дед человека, который приезжает сюда, — и он был единственным, кто остался здесь хотя бы ненадолго. Дедушка этого человека, также по имени Эдгар — они придерживаются семейной традиции носить христианское имя — поссорился со своей семьей и уехал жить за границу, не поддерживая никаких отношений, хороших или плохих, со своими родственниками, хотя этот конкретный Эдгар, как я вам уже говорил, действительно посещал свое фамильное поместье, однако его сын родился, жил и умер за границей, в то время как его внук, последний наследник, также родился и жил за границей, пока ему не перевалило за тридцать — его нынешний возраст. Это была вторая очередь отсутствующих. Огромное поместье Кастра Регис ничего не знало о своем владельце на протяжении пяти поколений — более ста двадцати лет. Однако им хорошо управляли, и ни одному арендатору или другому связанному с ним лицу не было на что жаловаться. Тем не менее, было много естественного беспокойства по поводу встречи с новым владельцем, и мы все взволнованы событием его приезда. Даже я, хотя у меня есть собственное поместье, которое, хотя и примыкает, находится совсем в стороне от Кастра Регис.—Теперь мы на новой для вас территории. Это шпиль Солсберийского собора, и когда мы покинем его, то будем приближаться к старому римскому графству, и вам, естественно, захочется посмотреть. Так что вскоре нам придется сосредоточиться на старой Мерсии. Однако вам не следует разочаровываться. Мой старый друг, сэр Натаниэль де Салис, который, как и я, является вольноотпущенником недалеко от Кастра Реджис — его поместье, Башня Рока, находится на границе Дербишира, на Пике - приедет погостить у меня на празднествах в честь Эдгара Касуолла. Он как раз такой человек, который вам понравится. Он предан истории и является президентом Археологического общества Мерсии. Он знает о нашей части страны, о ее истории и людях, больше, чем кто-либо другой. Я ожидаю, что он прибудет раньше нас, и мы трое сможем подолгу поболтать после ужина. Он также наш местный геолог и естествоиспытатель. Так что у вас с ним будет много общих интересов. Помимо всего прочего, он обладает особыми знаниями о Пике и его пещерах и знает все старые легенды доисторических времен”.

Они провели ночь в Челтенхеме, а на следующее утро продолжили свой путь в Стаффорд. Глаза Адама были постоянно заняты, и только когда Солтон объявил, что они вступили в последний этап своего путешествия, он упомянул о приезде сэра Натаниэля.

Когда сгущались сумерки, они поехали к Лессер-Хилл, дому мистера Солтона. Теперь было слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо детали окружающей обстановки. Адам едва мог разглядеть, что это было на вершине холма, не такого высокого, как тот, на котором возвышался Замок, на башне которого развевался флаг и который весь был освещен движущимися огнями, явно использовавшимися при подготовке к завтрашним празднествам. Поэтому Адам отложил свое любопытство до рассвета. У дверей его двоюродного дедушку встретил приятный пожилой человек, который тепло поприветствовал его.

“ Я пришел пораньше, как вы и хотели. Полагаю, это ваш внучатый племянник. Рад познакомиться с вами, мистер Адам Солтон. Я Натаниэль де Салис, и ваш дядя - один из моих самых старых друзей.

Адаму с того момента, как их взгляды встретились, показалось, что они уже друзья. Эта встреча стала новой нотой приветствия по сравнению с теми, которые уже звучали в его ушах.

Сердечность, с которой встретились сэр Натаниэль и Адам, облегчила обмен информацией. Сэр Натаниэль был умным светским человеком, который много путешествовал и глубоко изучил определенную область. Он был блестящим собеседником, чего и следовало ожидать от успешного дипломата, даже в неблагоприятных условиях. Но он был тронут и в определенной степени воодушевлен явным восхищением молодого человека и его готовностью учиться у него. Соответственно, разговор, начавшийся на самой дружеской основе, вскоре перерос в интерес, стоящий выше доказательств, поскольку старик рассказал об этом на следующий день Ричарду Солтону. Он уже знал, что его старый друг хотел, чтобы его внучатый племянник узнал все, что мог, о рассматриваемом предмете, и поэтому во время своего путешествия с Вершины выстроил свои мысли в последовательность для повествования и объяснения. Соответственно, Адаму оставалось только слушать, и он должен был узнать многое из того, что хотел знать. Когда ужин закончился и слуги удалились, оставив троих мужчин за бокалом вина, сэр Натаниэль начал.

“ Я так понял со слов вашего дяди — Кстати, полагаю, нам лучше говорить о вас как о дяде и племяннике, вместо того чтобы выяснять точные отношения? На самом деле, ваш дядя - такой старый и дорогой друг, что, с вашего позволения, я полностью отброшу формальности и буду говорить о вас как об Адаме, как если бы вы были его сыном”.

“Я бы не хотел, - ответил молодой человек, - ничего лучшего!”

Ответ согрел сердца обоих стариков, но, с обычным для англичан избеганием эмоциональных тем, касающихся только их самих, они инстинктивно вернулись к предыдущему вопросу. Сэр Натаниэль взял инициативу на себя.

- Насколько я понимаю, Адам, твой дядя сообщил тебе о взаимоотношениях в семье Касуоллов?

— Отчасти, сэр; но я понял, что должен услышать от вас более подробные сведения, если вы будете так любезны.

“ Я буду рад рассказать вам все, что мне известно. Что ж, первый Касуолл в наших непосредственных записях - это Эдгар, глава семьи и владелец поместья, который вступил в свое королевство примерно в то же время, что и Георг III. У него был сын лет двадцати четырех. Между ними произошла жестокая ссора. Никто из этого поколения не имеет ни малейшего представления о причине; но, учитывая семейные особенности, мы можем считать само собой разумеющимся, что, хотя это было глубоко и жестоко, на первый взгляд это было тривиально.

Результатом ссоры стало то, что сын ушел из дома, не помирившись и даже не сказав отцу, куда направляется. Больше он никогда не возвращался. Несколько лет спустя он умер, не обменявшись за это время ни словом, ни письмом со своим отцом. Он женился за границей и оставил одного сына, который, похоже, воспитывался в неведении обо всем, что ему принадлежит. Пропасть между ними, по-видимому, была непреодолимой, потому что со временем этот сын женился и, в свою очередь, родил сына, но ни радость, ни горе не объединили разлученных. В таких условиях не следовало ожидать сближения, и полное безразличие, основанное в лучшем случае на невежестве, заняло место семейной привязанности — даже основанной на общности интересов. Только благодаря бдительности юристов стало известно о рождении этого нового наследника. На самом деле он провел несколько месяцев в доме предков.

После этого семейные интересы ограничивались только правом наследования поместья. Поскольку за прошедшие годы ни у одного из новых поколений не родилось других детей, все надежды на наследство теперь сосредоточены на внуке этого человека.

“Теперь вам будет полезно иметь в виду преобладающие характеристики этой расы. Они были хорошо сохранившимися и неизменными; все до единого они одинаковы: холодные, эгоистичные, доминантные, безрассудные к последствиям в погоне за собственной волей. Дело было не в том, что они не соблюдали веру, хотя это их мало заботило, а в том, что они заранее позаботились о том, что им следует делать, чтобы достичь своих собственных целей. Если они допустят ошибку, кто-то другой должен нести ее бремя. Это повторялось настолько постоянно, что казалось частью неизменной политики. Неудивительно, что, какие бы изменения ни происходили, они всегда происходили в их собственных владениях. Они были абсолютно холодными и жесткими по натуре. Ни один из них — насколько нам известно — никогда не был тронут более мягкими чувствами, не отступал от своей цели и не держал его за руку, повинуясь велению своего сердца. Все их изображения показывают их приверженность раннеримскому типу. Их глаза были круглыми; волосы цвета воронова крыла были густыми, короткими и вьющимися. Их фигуры были массивными и типичными для силы.

Густые черные волосы, ниспадающие низко на шею, говорили об огромной физической силе и выносливости. Но самая примечательная черта - глаза. Черные, пронзительные, почти невыносимые, они, кажется, заключают в себе замечательную силу воли, которую невозможно отрицать. Это сила, которая частично расовая, а частично индивидуальная: сила, пропитанная каким-то таинственным качеством, частично гипнотическая, частично месмерическая, которая, кажется, отнимает у встречных глаз всякую силу сопротивления — более того, всякую силу желания сопротивляться. С такими глазами на этом властном лице нужно было бы быть действительно сильным, чтобы думать о сопротивлении несгибаемой воле, которая скрывается за ними.

“Ты можешь подумать, Адам, что все это мое воображение, тем более что я никогда не видел ни одного из них. Так оно и есть, но воображение основано на глубоком изучении. Я использовал все, что я знаю или могу логически предположить относительно этой странной расы. Стоит ли удивляться, что при таких странных притягательных качествах повсеместно распространена идея о том, что в расе присутствует некая демоническая одержимость, которая приводит к более определенному убеждению, что определенные люди в прошлом продали себя дьяволу?

“ Но я думаю, нам лучше сейчас лечь спать. Завтра нам предстоит многое пережить, и я хочу, чтобы ваш мозг был ясен, а все ваши чувства свежи. Более того, я хочу, чтобы вы отправились со мной на раннюю прогулку, во время которой мы, возможно, обратим внимание, пока вопрос свеж в наших умах, на необычное расположение этого места — не только поместья вашего двоюродного дедушки, но и местности вокруг него. Есть много вещей, по которым мы можем искать — и, возможно, найдем — просветление. Чем больше мы узнаем в начале, тем больше вещей, которые могут попасть в поле нашего зрения, будут развиваться сами собой ”.

ГЛАВА III—РОЩА ДИАНЫ

Любопытство подняло Адама Солтона с постели ранним утром, но когда он оделся и спустился вниз, то обнаружил, что, несмотря на ранний час, сэр Натаниэль опередил его. Старый джентльмен был вполне готов к долгой прогулке, и они сразу же отправились в путь.

Сэр Натаниэль, не говоря ни слова, направился на восток, вниз по склону. Спустившись и снова поднявшись, они оказались на восточном склоне крутого холма. Он был меньшей высоты, чем тот, на котором располагался Замок, но расположен был так, что возвышался над различными холмами, венчавшими хребет. По всему гребню выступали скалы, голые и унылые, но изломанные грубыми естественными камнями. По форме гребень представлял собой сегмент круга, с более высокими точками в глубине материка на западе. В центре возвышался Замок, на самой высокой точке из всех. Между различными скалистыми наростами виднелись группы деревьев разного размера и высоты, среди некоторых из которых было то, что в свете раннего утра выглядело как руины. Они — чем бы они ни были — были сложены из массивного серого камня, вероятно, грубо обработанного известняка, если, конечно, они не имели естественной формы. Спуск был крутым по всему гребню, настолько крутым, что кое-где деревья, скалы и здания, казалось, нависали над равниной далеко внизу, по которой протекало множество ручьев.

Сэр Натаниэль остановился и огляделся по сторонам, как будто не желая упустить произведенный эффект. Солнце поднялось на востоке и прояснило все детали. Он указал широким жестом, как бы привлекая внимание Адама к размаху открывшегося вида. Сделав это, он описал местность медленнее, как бы приглашая обратить внимание на детали. Адам был усердным и внимательным учеником и точно следовал своим движениям, ничего не упуская — или пытаясь упустить — из виду.

“ Я привел тебя сюда, Адам, потому что мне кажется, что это то самое место, с которого можно начать наше расследование. Сейчас перед вами почти все древнее королевство Мерсия. Фактически, мы видим его весь, за исключением самой дальней части, которая покрыта Валлийскими маршами, и тех частей, которые скрыты от нас возвышенностями на ближайшем западе. Мы можем видеть — теоретически — всю восточную границу королевства, которая тянулась на юг от Хамбера до Уоша. Я хочу, чтобы вы имели в виду тенденцию развития событий, в течение некоторого времени, рано или поздно, нам будет полезно иметь это в виду, когда мы рассматриваем древние традиции и суеверия и пытаемся найти обоснование им. Каждая легенда, каждое суеверие, которые мы получаем, помогут в понимании и возможном разъяснении других. И поскольку все это имеет местную основу, мы можем приблизиться к истине - или вероятности — зная местные условия по ходу дела. Это поможет нам привлечь к нашей помощи ту геологическую истину, которая может быть между нами. Например, строительные материалы, использовавшиеся в разные эпохи, могут преподать понимающим глазам свои собственные уроки. Сами высоты, формы и материалы этих холмов — нет, даже широкой равнины, лежащей между нами и морем, — сами по себе содержат материалы для поучительных книг ”.

- Например, сэр? - отважился задать вопрос Адам.

“ Ну, посмотри на те холмы, которые окружают главный, где было мудро выбрано место для Замка — на самой высокой площадке. Возьми остальные. В каждом из них есть что-то очевидное и, по всей вероятности, что-то невидимое и недоказанное, но также поддающееся воображению”.

- Например? - продолжил Адам.

Давайте рассмотрим их последовательно. То, что ниже к востоку, где растут деревья, когда—то было римским храмом, возможно, основанным на ранее существовавшем храме Друидов. Его название подразумевает первое, а роща древних дубов предполагает второе.

- Пожалуйста, объясните.

“ Старое название в переводе означает ‘Роща Дианы’. Затем следующий, выше него, но сразу за ним, называется "Милосердие" — по всей вероятности, искажение или фамильярность слова Мерсия, включая римский каламбур. Из ранних рукописей мы узнаем, что это место называлось Vilula Misericordiae. Изначально это был монастырь, основанный Королевой Бертой, но от короля Пенды, реакционным к язычеству после ул. Августин. Затем наступает очередь—малого вашего дяди Хилл. Хотя он находится так близко к замку, он не связан с ним. Это фригольд, и, насколько нам известно, ровесник. Он всегда принадлежал вашей семье.

- Тогда остается только Замок!

“ Вот и все; но его история содержит в себе истории всех остальных — фактически, всю историю ранней Англии. Сэр Натаниэль, заметив выжидающий взгляд Адама, продолжил:

Насколько нам известно, история Замка не имеет начала. Самые отдаленные записи, предположения или умозаключения просто принимают его как существующее. Некоторые из них — назовем их догадками — по-видимому, показывают, что во времена прихода римлян здесь было какое-то сооружение, следовательно, это должно было быть важным местом во времена друидов — если это действительно было началом. Естественно, римляне приняли это, поскольку они делали все, что было или могло быть полезным. Изменение показано или подразумевается в названии Castra. Это была самая защищенная территория, и поэтому, естественно, она стала самым важным из их лагерей. Изучение карты покажет вам, что это, должно быть, был самый важный центр. Он одновременно защищал успехи, уже достигнутые на севере, и помогал господствовать над морским побережьем. Он прикрывал западные границы, за которыми лежал дикий Уэльс — и опасность. Это дало возможность добраться до Северна, вокруг которого пролегали великие римские дороги, зарождавшиеся в то время, и сделало возможным великий водный путь в сердце Англии — через Северн и его притоки. Она объединила восток и запад самыми быстрыми и простыми способами, известными в те времена. И, наконец, отсюда можно было спуститься в Лондон и на все сельские просторы, омываемые Темзой.

“Имея такой центр, уже известный и организованный, мы можем легко видеть, что каждая новая волна вторжения — англов, саксов, датчан и норманнов — находила его желанным владением и таким образом обеспечивала его защиту. В прежние века это была просто выгодная площадка. Но когда победоносные римляне принесли с собой тяжелые прочные укрепления, неприступные для оружия того времени, только его господствующее положение обеспечивало его надлежащее строительство и оснащение. Именно тогда укрепленный лагерь цезарей превратился в королевский замок. Поскольку нам пока неизвестны имена первых королей Мерсии, ни один историк не смог угадать, кто из них сделал это своей последней защитой; и я полагаю, что теперь мы никогда этого не узнаем. С течением времени, по мере развития военного искусства, он увеличивался в размерах и силе, и хотя зафиксированных деталей не хватает, история написана не только в камне его здания, но и отражена в изменениях структуры. Затем радикальные изменения, последовавшие за нормандским завоеванием, стерли все менее значимые записи, чем его собственные. Сегодня мы должны признать его одним из самых ранних замков эпохи Завоевания, вероятно, не позднее времен Генриха I. И римляне, и норманны поступили мудро, сохранив места, признанные надежными или полезными. Таким образом, эти окружающие высоты, уже установленные и в определенной степени доказавшие свою эффективность, были сохранены. Действительно, те характеристики, которые уже относились к ним, были сохранены и сегодня преподают нам уроки относительно вещей, которые сами по себе давно ушли в прошлое.

“Вот и все об укрепленных высотах; но у впадин тоже есть своя история. Но как проходит время! Мы должны поторопиться домой, иначе твой дядя будет гадать, что с нами стало.

Он большими шагами направился к Малому Холму, и вскоре Адам уже бежал украдкой, чтобы не отстать от него.

ГЛАВА IV — ЛЕДИ АРАБЕЛЛА МАРЧ

“ Сейчас спешить некуда, но как только вы оба будете готовы, мы отправимся, - сказал мистер Солтон, когда подали завтрак. “ Сначала я хочу показать вам замечательную реликвию Мерсии, а потом мы отправимся в Ливерпуль через то, что называется ‘Великая Чеширская долина’. Вы можете быть разочарованы, но позаботьтесь о том, чтобы не готовить свой разум, — это адресовано Адаму, - ни к чему грандиозному или героическому. Вы бы вообще не сочли это место долиной, если бы вам не сказали об этом заранее и не были уверены в правдивости рассказчика. Мы должны добраться до Пристани вовремя, чтобы встретить западноафриканца и перехватить мистера Касуолла, когда он сойдет на берег. Мы хотим оказать ему честь, и, кроме того, будет приятнее завершить представление перед тем, как мы отправимся на его праздник в Замке.

Карета была готова, такая же, какой пользовались накануне, но лошади были другие — великолепные, рвущиеся к работе. Вскоре с завтраком было покончено, и они заняли свои места. Почтальоны получили приказы и бодрым шагом отправились в путь.

Вскоре, повинуясь сигналу мистера Солтона, экипаж остановился у большой кучи камней на обочине.

“Вот, Адам, - сказал он, - кое-что, чего ты, как никто другой, не должен пропустить незамеченным. Эта груда камней сразу переносит нас на зарю английского королевства. Строительство было начато более тысячи лет назад — во второй половине седьмого века — в память об убийстве. Вульфер, король Мерсии, племянник Пенды, убил здесь двух своих сыновей за то, что они приняли христианство. По обычаю того времени, каждый прохожий добавлял камень в мемориальную кучу. Пенда представлял языческую реакцию после миссии святого Августина. Сэр Натаниэль может рассказать вам об этом столько, сколько вы захотите, и, если пожелаете, направить вас по пути получения таких точных знаний, какие только есть.

Пока они смотрели на груду камней, они заметили, что рядом с ними остановилась еще одна повозка, и пассажир — там был только один — с любопытством разглядывал их. Экипаж был старый, тяжелый, с великолепными гербами. Мужчины сняли шляпы, когда к ним обратилась дама, сидевшая в нем.

“ Как поживаете, сэр Натаниэль? Как поживаете, мистер Солтон? Надеюсь, с вами ничего не случилось. Посмотри на меня!”

Говоря это, она указала на то место, где одна из тяжелых пружин была сломана поперек, и сломанный металл был ярко виден. Адам заговорил сразу:

- О, это скоро можно будет исправить.

“ Скоро? Рядом нет никого, кто мог бы исправить такой перелом.

- Я могу.

“ Ты! Она недоверчиво посмотрела на щеголеватого молодого джентльмена, который заговорил. — Ты... ну, это же работа рабочего.

“Хорошо, я рабочий, хотя это не единственный вид работы, которым я занимаюсь. Я австралиец, и, поскольку нам приходится быстро передвигаться, мы все обучены кузнечному делу и тому, что бывает в путешествиях — я полностью к вашим услугам ”.

“Я не знаю, как отблагодарить вас за вашу доброту, которой я с радостью пользуюсь. Я не знаю, что еще я могу сделать, так как я хочу встретиться с мистером Касуоллом из Кастра Регис, который сегодня прибывает домой из Африки. Это знаменательное возвращение домой; вся деревня хочет оказать ему честь”. Она посмотрела на стариков и быстро определилась с личностью незнакомца. “ Вы, должно быть, мистер Адам Солтон из Лессер-Хилл. Я леди Арабелла Марч из Дайанс-Гроув. - Говоря это, она слегка повернулась к мистеру Солтону, который понял намек и официально представил ее.

Как только это было сделано, Адам взял несколько инструментов из дядиной повозки и сразу же приступил к работе над сломанной пружиной. Он был опытным мастером, и брешь вскоре была заделана. Адам собирал инструменты, которыми он пользовался, — которые, как и все рабочие, были разбросаны повсюду, - когда заметил, что несколько черных змей выползли из кучи камней и собрались вокруг него. Это, естественно, занимало его мысли, и он не думал ни о чем другом, когда заметил, что леди Арабелла, открывшая дверцу экипажа, быстрым скользящим движением выскользнула из него. Она была уже среди змей, когда он окликнул ее, чтобы предупредить. Но, похоже, в предупреждении не было необходимости. Змеи развернулись и поползли обратно к холму так быстро, как только могли. Он рассмеялся про себя сквозь зубы и прошептал: “Здесь не нужно бояться. Они, кажется, гораздо больше боятся ее, чем она их.” Тем не менее он начал колотить по земле палкой, которая лежала рядом с ним, с инстинктом человека, привыкшего к подобным паразитам. В одно мгновение он оказался наедине с леди Арабеллой, которая, казалось, была совершенно равнодушна к случившемуся. Затем он окинул ее долгим взглядом, и одного ее платья было достаточно, чтобы привлечь внимание. Она была одета в какую-то мягкую белую ткань, которая плотно облегала ее фигуру, полностью подчеркивая каждое движение ее гибкой фигуры. На ней была плотно прилегающая шапочка из какого-то тонкого меха ослепительно белого цвета. Вокруг ее белой шеи было обвито большое ожерелье из изумрудов, обилие цвета которых ослепляло, когда на них падали солнечные лучи. Ее голос был необычным, очень низким и сладким, и таким мягким, что доминирующей ноткой было шипение. Руки у нее тоже были необычные — длинные, гибкие, белые, со странными движениями, словно они слегка покачивались взад-вперед.

Она казалась совершенно непринужденной и, поблагодарив Адама, сказала, что, если кто-нибудь из гостей его дяди собирается в Ливерпуль, она была бы очень рада присоединиться к ним.

“ Пока вы остаетесь здесь, мистер Солтон, вы должны относиться к территории Дайанс-Гроув как к своей собственной, чтобы приходить и уходить так же, как вы это делаете в Лессер-Хилл. Здесь есть несколько прекрасных видов и немало природных диковинок, которые наверняка заинтересуют вас, если вы изучаете естественную историю, особенно более раннего типа, когда мир был моложе ”.

Сердечность, с которой она говорила, и теплота ее слов, а не ее манер, которые были холодными и отстраненными, вызвали у него подозрения. Тем временем и его дядя, и сэр Натаниэль поблагодарили ее за приглашение, которым, однако, по их словам, они не смогли воспользоваться. У Адама возникло подозрение, что, хотя она ответила с сожалением, на самом деле испытала облегчение. Когда он сел в экипаж с двумя стариками и они уехали, он не удивился, когда сэр Натаниэль заговорил.

“ Я не мог не почувствовать, что она рада избавиться от нас. Ей лучше играть в свою игру одной!”

- В какую игру она играет? - машинально спросил Адам.

“ Все графство знает это, мой мальчик. Касуолл - очень богатый человек. Ее муж был богат, когда она выходила за него замуж, — или казался таким. Когда он покончил с собой, выяснилось, что у него ничего не осталось, а поместье было заложено по самую рукоятку. Ее единственная надежда - на богатый брак. Полагаю, мне не нужно делать никаких выводов; вы можете сделать это так же хорошо, как и я.

Адам хранил молчание почти все время, пока они ехали по предполагаемой Чеширской долине. Он много думал во время этого путешествия и пришел к нескольким выводам, хотя губы его не шевелились. Один из этих выводов заключался в том, что он будет очень осторожен, уделяя какое-либо внимание леди Арабелле. Он сам был богатым человеком, насколько богатым, даже его дядя не имел ни малейшего представления, и был бы удивлен, если бы узнал.

Оставшаяся часть путешествия прошла без происшествий, и по прибытии в Ливерпуль они поднялись на борт "West African", который только что подошел к причалу. Там его дядя представился мистеру Касуоллу, а вслед за этим представил сэра Натаниэля, а затем Адама. Вновь прибывший принял их любезно и сказал, какое это было удовольствие - возвращаться домой после столь долгого отсутствия своей семьи на их старом месте. Адаму был приятен теплый прием, но он не мог избавиться от чувства отвращения при виде лица этого человека. Он изо всех сил пытался преодолеть это, когда приезд леди Арабеллы отвлек его внимание. Это развлечение понравилось всем; двое Солтонов и сэр Натаниэль были потрясены лицом Касуолла — таким жестким, таким безжалостным, таким эгоистичным, таким властным. “Да поможет Бог любому, - была общая мысль, - кто находится под властью такого человека!”

Вскоре к нему подошел его слуга-африканец, и сразу же их взгляды изменились на более терпимые. Касуолл действительно выглядел дикарем, но культурным дикарем. В нем были следы смягчающейся веками цивилизации — некоторые из высших инстинктов и воспитания человека, какими бы рудиментарными они ни были. Но лицо Уланги, как называл его хозяин, было бесформенным, неотесанным дикарем, и в нем были присущи все отвратительные черты заблудившегося, одержимого дьяволом дитя леса и болота - низшего из всех сотворенных существ, которое в какой-то форме могло считаться человеком. Леди Арабелла и Уланга прибыли почти одновременно, и Адам был удивлен, заметив, какой эффект произвело друг на друга их появление. Женщина, казалось, не хотела — не могла - снизойти до проявления какой-либо озабоченности или интереса к такому существу. С другой стороны, поведение негра само по себе оправдывало ее гордость. Он обращался с ней не просто как раб со своим хозяином, но как верующий обращался бы с божеством. Он преклонил перед ней колени, протянув руки и уткнувшись лбом в пыль. Пока она оставалась, он не двигался; только когда она подошла к Касуоллу, он смягчил свою преданную позу и почтительно встал рядом.

Адам поговорил со своим человеком, Дэвенпортом, который стоял рядом, прибыв вместе с судебным приставом из Лессер-Хилл, который следовал за мистером Солтоном в двуколке для пони. Говоря это, он указал на внимательного судового стюарда, и вскоре двое мужчин разговорились.

“ Я думаю, нам пора переезжать, ” сказал мистер Солтон Адаму. “У меня есть кое-какие дела в Ливерпуле, и я уверен, что и мистер Касуолл, и леди Арабелла хотели бы пройти взвешивание для Castra Regis”.

“Я тоже, сэр, хотел бы что-нибудь сделать”, - ответил Адам. “Я хочу выяснить, где живет Росс, торговец животными - я хочу взять с собой домой маленькое животное, если ты не возражаешь. Он всего лишь малыш, и с ним не будет никаких хлопот”.

“ Конечно, нет, мой мальчик. Что это за животное тебе нужно?

“Мангуст”.

“ Мангуст! Зачем, черт возьми, тебе это нужно?

“Убивать змей”.

“ Хорошо! Старик вспомнил о куче камней. Объяснений не требовалось.

Когда Росс услышал, что от него хотят, он спросил:

- Ты хочешь что-нибудь особенное или подойдет обычный мангуст?

“Ну, конечно, я хочу хорошую. Но я не вижу необходимости в чем-то особенном. Она для обычного использования”.

“Я могу предоставить вам на выбор обычные. Я спросил только потому, что у меня есть в наличии совершенно особенный, который я недавно получил от Непола. У него есть собственное досье. Он убил королевскую кобру, которую видели в саду раджи. Но я не думаю, что у нас в этом холодном климате водятся подобные змеи — осмелюсь предположить, что подойдет обычная.

Когда Адам вернулся к экипажу, бережно неся коробку с мангустом, сэр Натаниэль сказал: “Привет! что у тебя там?”

“Мангуст”.

- Для чего? - спросил я.

“Убивать змей!”

Сэр Натаниэль рассмеялся.

- Я слышал, леди Арабелла пригласила вас приехать в Дианину рощу.

- Ну и какое, черт возьми, это имеет к делу отношение?

“ Насколько мне известно, ничего конкретного. Но посмотрим. Адам подождал, и старик продолжил: “Ты случайно не слышал другого названия, которое давным-давно было дано этому месту?”

- Нет, сэр.

“Это называлось — Послушайте, эта тема требует много разговоров. Предположим, мы подождем, пока не останемся одни, и у нас впереди будет много времени.

“Хорошо, сэр”. Адама переполняло любопытство, но он подумал, что лучше не торопить события. Всему свое время. Затем трое мужчин вернулись домой, оставив мистера Касуолла ночевать в Ливерпуле.

На следующий день отряд с Малого Холма отправился в Кастра—Регис, и на какое-то время Адам больше не думал о Роще Дианы или о том, какие тайны она таила - или могла еще таить.

Гости толпились, и для важных персон были отведены особые места. Адам, видя так много людей самого разного положения, огляделся в поисках леди Арабеллы, но не смог ее найти. Только когда он увидел приближающийся старомодный дорожный экипаж и услышал сопровождавшие его радостные возгласы, он понял, что прибыл Эдгар Касуолл. Затем, приглядевшись повнимательнее, он увидел, что рядом с ним сидит леди Арабелла, одетая так же, как он видел ее в последний раз. Когда карета остановилась у большого крыльца, хозяин спрыгнул на землю и подал ей руку.

Всем было очевидно, что она была главной гостьей на празднестве. Вскоре места на помосте были заполнены, в то время как арендаторы и менее важные гости заняли все свободные места. Распорядок дня был тщательно составлен комитетом. Прозвучало несколько речей, к счастью, не много и не долго; а затем празднества были приостановлены до тех пор, пока не пришло время пировать. В антракте Касуолл прошелся среди своих гостей, дружески разговаривая со всеми и выражая общее приветствие. Другие гости спустились с помоста и последовали его примеру, так что встреча и приветствие между ними были бесцеремонными и простыми.

Адам Солтон, естественно, следил глазами за всем, что происходило в пределах их видимости, отмечая всех, кто, казалось, представлял какой-либо интерес. Он был молод, мужчиной и незнакомцем издалека; поэтому по всем этим причинам он, естественно, оценивал скорее женщин, чем мужчин, и именно их, тех, кто был молод и привлекателен. В толпе было много хорошеньких девушек, и Адам, который был красивым молодым человеком с хорошим телосложением, получил свою порцию восхищенных взглядов. Это его мало волновало, и он оставался невозмутимым до тех пор, пока не появилась группа из трех человек, судя по одежде и манере держаться, принадлежащих к классу фермеров. Один был крепким стариком; две другие были симпатичными девушками, одной чуть за двадцать, другая не так уж и стара. Как только глаза Адама встретились с глазами младшей девушки, стоявшей ближе всех к нему, вспыхнуло какое—то электричество - та божественная искра, которая начинается с узнавания и заканчивается послушанием. Мужчины называют это “Любовью”.

Оба его спутника заметили, как сильно Адама покорила хорошенькая девушка, и говорили о ней с ним так, что у него потеплело на сердце.

“Вы заметили ту вечеринку, которая проходила мимо? Старик - Майкл Уотфорд, один из арендаторов мистера Касуолла. Он занимает ферму Мерси, на которую сэр Натаниэль указал вам сегодня. Девочки - его внучки, старшая, Лилла, была единственным ребенком его старшего сына, который умер, когда ей было меньше года. Его жена умерла в тот же день. Она хорошая девушка — настолько же хорошая, насколько и хорошенькая. Другая - ее двоюродная сестра, дочь второго сына Уотфорда. Он пошел в солдаты, когда ему было чуть больше двадцати, и был призван за границу. Он не был хорошим корреспондентом, хотя и был достаточно хорошим сыном. Пришло несколько писем, а затем его отец услышал от командира своего полка, что он был убит бандитами в Бирме. Из того же источника он узнал, что его сын был женат на бирманке и что у них была годовалая дочь. Уотфорд забрал девочку домой, и она росла рядом с Лиллой. Единственное, что они слышали о ее рождении, это то, что ее звали Мими. Двое детей обожали друг друга и обожают по сей день. Странно, насколько они разные! Лилла вся белокурая, как древний саксонский род, от которого она произошла; в Мими есть следы расы ее матери. Лилла нежна, как голубка, но черные глаза Мими могут светиться, когда она расстроена. Единственное, что ее расстраивает, - это когда происходит что-то, что ранит, угрожает или раздражает Лиллу. Тогда ее глаза загораются, как у птицы, когда ее детенышам угрожает опасность”.

ГЛАВА V—БЕЛЫЙ ЧЕРВЬ

Мистер Солтон представил Адама мистеру Уотфорду и его внучкам, и они все вместе двинулись дальше. Конечно, соседи в положении Уотфордов знали все об Адаме Солтоне, его отношениях, обстоятельствах и перспективах. Поэтому было бы действительно странно, если бы обе девушки не мечтали о возможностях будущего. В сельскохозяйственной Англии подходящие мужчины любого класса редки. Этот конкретный мужчина был особенно подходящим, поскольку он не принадлежал к классу, в котором кастовые барьеры были сильны. Поэтому, когда стало заметно, что он идет рядом с Мими Уотфорд и, казалось, жаждет ее общества, все их друзья попытались протянуть многообещающему роману руку помощи. Когда прозвучал гонг к началу банкета, он пошел с ней в палатку, где сидел ее дед. Мистер Солтон и сэр Натаниэль заметили, что молодой человек не подошел, чтобы занять отведенное ему место за столиком на помосте; но они поняли и ничего не сказали, или, казалось, даже не заметили его отсутствия.

Леди Арабелла, как и прежде, сидела по правую руку от Эдгара Касуолла. Она, безусловно, была яркой и необычной женщиной, и всем казалось уместным, учитывая ее положение и личные качества, что она должна была стать избранной партнершей наследника при его первом появлении. Конечно, присутствовавшие представители ее собственного класса ничего не говорили открыто, но слова были не нужны, когда так много можно было выразить кивками и улыбками. Казалось общепринятым, что наконец-то в Кастра Регис должна была появиться хозяйка, и что она присутствовала среди них. Не было недостатка в тех, кто, признавая все ее очарование и красоту, ставил ее на второе место, а Лилла Уотфорд была отмечена как первая. Существовало достаточное расхождение в типах, а также в индивидуальной красоте, чтобы сделать справедливый комментарий; леди Арабелла представляла аристократический тип, а Лилла - простолюдинку.

Когда начали сгущаться сумерки, мистер Солтон и сэр Натаниэль отправились домой — ловушку отослали рано утром, — предоставив Адаму следовать за ними в свое время. Он пришел раньше, чем ожидалось, и казался чем-то расстроенным. Никто из старейшин не сделал никаких комментариев. Все они закурили и, поскольку приближалось время ужина, разошлись по своим комнатам собираться.

Адам, очевидно, все это время размышлял. Он присоединился к остальным в гостиной, выглядя взъерошенным и нетерпеливым - такое положение вещей он видел впервые. Остальные, с терпением — или опытом — возраста, доверяли времени, чтобы все раскрыть и объяснить. Им не пришлось долго ждать. Несколько раз присев и встав, Адам внезапно взорвался.

“ Этот парень, кажется, думает, что земля принадлежит ему. Неужели он не может оставить людей в покое! Похоже, он думает, что ему достаточно бросить свой носовой платок любой женщине и стать ее хозяином.

Эта вспышка была сама по себе поучительной. Только подавленная привязанность в той или иной форме могла вызвать это чувство у дружелюбного молодого человека. Сэр Натаниэль, как старый дипломат, умел понимать, словно предвидя, истинную суть вещей, и спросил внезапно, но будничным, безразличным голосом:

- Он охотился за Лиллой?

“ Да, и парень тоже не терял времени даром. Почти сразу после их встречи он начал умасливать ее и говорить, какая она красивая. Ведь перед тем, как расстаться с ней, он напросился на завтра на чай на ферме Мерси. Тупица! Вдруг он поймет, что девушка не в его вкусе! Я никогда не видел ничего подобного. Это было совсем как встреча ястреба и голубя”.

Говоря это, сэр Натаниэль повернулся и посмотрел на мистера Солтона проницательным взглядом, который подразумевал полное понимание.

“ Расскажи нам все об этом, Адам. До ужина еще несколько минут, и у всех нас улучшится аппетит, когда мы придем к какому-нибудь заключению по этому вопросу.

“ Тут нечего рассказывать, сэр; это самое худшее. Я вынужден сказать, что не было сказано ни слова, против которого человек мог бы возразить. Он был очень вежлив, и все это было подобающе — как раз то, чем домовладелец может быть по отношению к дочери арендатора…И все же... все же... ну, я не знаю, как это было, но это заставило мою кровь вскипеть.

“ Как сюда попали ястреб и голубь? - спросил я. Голос сэра Натаниэля был мягким и успокаивающим, в нем не было ни капли противоречия или чрезмерного любопытства — тон, в высшей степени подходящий для того, чтобы завоевать доверие.

“ Я с трудом могу объяснить. Я могу только сказать, что он был похож на ястреба, а она — на голубку - и теперь, когда я думаю об этом, именно так они оба выглядели; и действительно выглядят в своем нормальном состоянии ”.

- Это так! - раздался мягкий голос сэра Натаниэля.

Адам продолжал:

“ Возможно, этот его древнеримский облик отпугнул меня. Но я хотел защитить ее; казалось, она в опасности.

“ Похоже, она в какой-то степени в опасности со стороны всех вас, молодых людей. Я не мог не заметить, как даже ты выглядел — словно хотел поглотить ее!

“ Надеюсь, вы оба, молодые люди, будете сохранять хладнокровие, ” вставил мистер Солтон. “ Знаешь, Адам, не стоит ссориться между вами, особенно так скоро после его возвращения домой и твоего приезда сюда. Мы должны думать о чувствах и счастье наших соседей, не так ли?”

“ Я надеюсь на это, сэр. Я уверяю вас, что, что бы ни случилось или даже ни угрожало, я буду повиноваться вашим желаниям в этом, как и во всем остальном”.

- Тише! - прошептал сэр Натаниэль, услышав, как слуги в коридоре принесли ужин.

После ужина, за грецкими орехами и вином, сэр Натаниэль вернулся к теме местных легенд.

- Возможно, для нас это будет менее опасная тема для обсуждения, чем более недавние.

“ Хорошо, сэр, ” сердечно сказал Адам. “ Думаю, теперь вы можете положиться на меня по любому вопросу. Я могу обсудить даже мистера Касуолла. Действительно, я могу встретиться с ним завтра. Как я уже сказал, он собирается заехать на ферму Мерси в три часа, но у меня назначена встреча на два.

- Я заметил, - сказал мистер Солтон, - что вы не теряете времени даром.

Два старика еще раз пристально посмотрели друг на друга. Затем, чтобы настроение его слушателя не изменилось с опозданием, сэр Натаниэль начал сразу:

“ Я не собираюсь рассказывать вам все легенды Мерсии или даже делать из них подборку. Я думаю, для нашей цели будет лучше, если мы рассмотрим несколько фактов — зафиксированных или незарегистрированных — об этом районе. Я думаю, мы могли бы начать с Дайанз-Гроув. Она уходит корнями в разные эпохи нашей истории, и каждая из них по-своему пропитана легендами. Друид и римлянин слишком далеки друг от друга, чтобы вдаваться в подробности; но мне кажется, саксы и англы достаточно близки, чтобы дать материал для легендарных преданий. Мы обнаруживаем, что у этого конкретного места было другое название, помимо Рощи Дианы. Оно явно имело римское происхождение или греческое, принятое за римское. Другое больше пропитано приключениями и романтикой, чем римское название. На мерсийском языке это было ‘Логово Белого червя’. Вначале это нуждается в пояснении.

“На заре развития языка слово "червь" имело несколько иное значение, чем то, которое используется сегодня. Это была адаптация англосаксонского ‘wyrm", означающего дракона или змею; или от готского ‘waurms’, змея; или исландского ’ormur", или немецкого ‘wurm’. Мы предполагаем, что изначально оно передавало идею размера и власти, а не, как сейчас, в уменьшительном из обоих этих значений. Здесь нам помогает легендарная история. У нас есть хорошо известная легенда о "Колодце с червями" в замке Лэмбтон и о ‘Тайном черве из Спиндлстон-Хьюга’ близ Бэмборо. В обеих этих легендах "червь" был чудовищем огромных размеров и силы — настоящим драконом или змеей, которые легенда приписывает обширным болотам или трясинам, где было безграничное пространство для расширения. Беглый взгляд на геологическую карту покажет, что какой бы правдой ни была реальность существования таких монстров в ранние геологические периоды, по крайней мере, возможностей было предостаточно. Первоначально в Англии были обширные равнины, где могли скапливаться обильные запасы воды. Ручьи были глубокими и медленными, и там были ямы бездонной глубины, где могли найти пристанище допотопные монстры любого вида и размера. В местах, которые сейчас мы можем видеть из наших окон, были грязевые ямы глубиной в сотню или более футов. Кто может сказать нам, когда закончилась эпоха монстров, которые процветали в слизи? Должно быть, были места и условия, которые способствовали большей долговечности, большему размеру, большей силе, чем обычно. Такие перекрытия, возможно, дошли даже до наших более ранних столетий. Более того, разве сейчас не существуют создания необъятных размеров, которые большинство людей считают невозможными? Даже в наши дни можно увидеть следы пребывания животных, если не самих животных, огромных размеров — настоящие пережитки более ранних эпох, сохранившиеся благодаря некоторым особым качествам в местах их обитания. Я помню, как встретил в Индии выдающегося человека, имевшего репутацию великого шикари, который сказал мне, что самым большим искушением, которое он когда-либо испытывал в своей жизни, было подстрелить гигантскую змею, на которую он наткнулся в Тераи Верхней Индии. Он был в экспедиции по охоте на тигров, и когда его слон пересекал нуллу, он завизжал. Он выглянул из своей каюты и увидел, что слон перешагнул через тело змеи, которая пробиралась через джунгли. ‘Насколько я мог видеть, - сказал он, - оно было, должно быть, футов восемьдесят или сто в длину. Добрых сорок или пятьдесят футов было по обе стороны тропы, и хотя вес, который она тащила, истончил ее, она была такой же толстой, как человеческое тело. Я полагаю, вы знаете, что когда вы охотитесь за тигром, делом чести является не стрелять ни во что другое, поскольку от этого может зависеть жизнь. Я мог бы легко прикончить этого монстра, но чувствовал, что не должен этого делать, поэтому с сожалением был вынужден отпустить его.

“Только представьте себе такое чудовище где-нибудь в этой стране, и мы сразу же получим представление о ”червях", которые, возможно, действительно часто встречались на огромных болотах, раскинувшихся вокруг устьев многих великих европейских рек".

“У меня нет ни малейшего сомнения, сэр, что такие чудовища, о которых вы говорили, могли существовать и в гораздо более поздний период, чем принято считать”, - ответил Адам. “Кроме того, если там были такие вещи, то это было самое подходящее место для них. Я пытался обдумать этот вопрос с тех пор, как вы указали на конфигурацию площадки. Но мне кажется, что где-то есть пробел. Нет ли механических трудностей?”

- Каким образом?

“ Ну, наш древний монстр, должно быть, был очень тяжелым, и расстояния, которые ему приходилось преодолевать, были большими, а пути трудными. От того места, где мы сейчас сидим, до уровня грязевых ям расстояние в несколько сотен футов — я вообще не принимаю во внимание какое-либо боковое расстояние. Возможно ли, что существовал способ, с помощью которого чудовище могло перемещаться вверх и вниз, и все же ни один человек никогда его не видел? Конечно, у нас есть легенды, но разве для научного исследования не необходимы какие-то более точные доказательства?”

“Мой дорогой Адам, все, что вы говорите, совершенно верно, и, если бы мы начали такое расследование, мы не могли бы поступить лучше, чем следовать вашим рассуждениям. Но, мой дорогой мальчик, ты должен помнить, что все это происходило тысячи лет назад. Ты также должен помнить, что отсутствуют какие-либо записи такого рода, которые могли бы помочь нам. Кроме того, что места, которые следует рассматривать, были пустынными, насколько это касается человеческого жилья или численности населения. В обширном запустении такого места, которое соответствовало необходимым условиям, должен был наблюдаться такой обильный естественный рост, который препятствовал бы прогрессу людей, сформировавшихся так, как мы есть. Логово такого монстра не было бы потревожено в течение сотен - или тысяч—лет. Более того, эти существа, должно быть, занимали места, совершенно недоступные человеку. Змея, которая могла бы удобно устроиться в трясине глубиной в сто футов, была бы защищена на окраинах такими огромными болотами, которых сейчас больше не существует или которые, если они вообще где-либо существуют, могут быть в очень немногих местах на поверхности земли. Я далек от мысли утверждать, что в более стихийные времена такого не могло быть. Это состояние относится к геологической эпохе — великому рождению и росту мира, когда природные силы буйствовали, когда борьба за существование была настолько жестокой, что никакая жизненная сила, не основанная на гигантской форме, не могла иметь даже возможности выжить. О том, что такое время существовало, у нас есть свидетельства в геологии, но только там; мы никогда не можем ожидать таких доказательств, каких требует эта эпоха. Мы можем только воображать или предполагать такие вещи — или такие условия и такие силы, которые их преодолели”.

ГЛАВА VI—ЯСТРЕБ И ГОЛУБЬ

На следующее утро во время завтрака сэр Натаниэль и мистер Солтон сидели за столом, когда в комнату торопливо вошел Адам.

- Есть какие-нибудь новости? - машинально спросил дядя.

-Четыре.

- Четыре чего? - спросил сэр Натаниэль.

- Змеи, - сказал Адам, накладывая себе жареных почек.

“ Четыре змеи. Я не понимаю.

- Мангуст, - сказал Адам, а затем поясняюще добавил: - Я гулял с мангустом сразу после трех.

“Четыре змеи за одно утро! Я и не знал, что на Челе их так много” — местное название западного утеса. - Надеюсь, это не было следствием нашего вчерашнего разговора?

“ Так и было, сэр. Но не напрямую.

“ Но, благослови Господь мою душу, вы же не ожидали заполучить такую змею, как лэмбтонский червь, не так ли? Мангуст, чтобы справиться с таким чудовищем — если бы оно существовало — должен был быть больше стога сена.

- Это были обычные змеи, размером примерно с трость.

“ Что ж, приятно избавиться от них, больших или маленьких. Я уверен, это хороший мангуст; он вычистит здесь всех этих паразитов, - сказал мистер Солтон.

Адам спокойно продолжил свой завтрак. Убийство нескольких змей за утро не было для него чем-то новым. Он вышел из комнаты, как только с завтраком было покончено, и направился в кабинет, который приготовил для него дядя. И сэр Натаниэль, и мистер Солтон поняли, что он хочет побыть один, чтобы избежать каких-либо расспросов или разговоров о визите, который он должен был нанести сегодня днем. Больше они его не видели примерно за полчаса до ужина. Затем он тихо вошел в курительную, где мистер Солтон и сэр Натаниэль сидели вместе, уже одетые.

“ Я полагаю, нет смысла ждать. Нам лучше покончить с этим немедленно, - заметил Адам.

Его дядя, решив облегчить ему задачу, спросил: “Покончить с чем?”

При этих словах в нем чувствовалась некоторая застенчивость. Сначала он немного заикался, но по мере того, как он продолжал, его голос становился все более ровным.

“Мой визит на ферму Мерси”.

Мистер Солтон нетерпеливо ждал. Старый дипломат просто улыбнулся.

“ Полагаю, вы оба знаете, что вчера я очень интересовался Уотфордами? Не последовало отрицания или уклонения от ответа. Оба старика молча улыбнулись. Адам продолжал: “Я хотел, чтобы вы увидели это — вы оба. Ты, дядя, потому что ты мой дядя и самый близкий из моих родственников, и, более того, ты не смог бы быть более добрым ко мне или принять меня более радушно, если бы был моим родным отцом.” Мистер Солтон ничего не сказал. Он просто протянул руку, а другой взял ее и держал так несколько секунд. “ И вы, сэр, потому что вы проявили ко мне нечто вроде той привязанности, на которую в моих самых смелых мечтах о доме я не имел права рассчитывать. Он на мгновение остановился, очень взволнованный.

- Тихо ответил сэр Натаниэль, положив руку на плечо юноши.

“ Ты прав, мой мальчик, совершенно прав. Вот правильный взгляд на это. И я могу сказать вам, что мы, старики, у которых нет своих детей, чувствуем, как теплеет в наших сердцах, когда мы слышим подобные слова”.

Затем Адам заторопился, говоря с напором, как будто хотел подойти к решающему моменту.

Мистер Уотфорд не пришел, но Лилла и Мими были дома, и я почувствовала себя очень желанной гостьей. Все они с большим уважением относятся к моему дяде. Я рад этому в любом случае, потому что они мне все очень нравятся. Мы пили чай, когда в дверях появился мистер Касуолл в сопровождении негра. Лилла сама открыла дверь. Окно гостиной на ферме большое, и изнутри вы не можете не видеть, как кто-то приближается. Мистер Касуолл сказал, что отважился на визит, поскольку хотел познакомиться со всеми своими арендаторами менее формально и более индивидуально, чем это было возможно для него накануне. Девочки радушно приняли его — они очень милые девочки, сэр; когда—нибудь там кто-нибудь будет очень счастлив - с любой из них.

- И этим человеком можешь быть ты, Адам, - сердечно сказал мистер Солтон.

В глазах молодого человека промелькнула печаль, и огонь, который видел в них его дядя, погас. Точно так же тембр покинул его голос, заставив его звучать одиноко.

“Это могло бы увенчать мою жизнь. Но, боюсь, это счастье не для меня — или не без боли, потерь и горя”.

- Ну, это еще только начало! - искренне воскликнул сэр Натаниэль.

Молодой человек обратил на него свои глаза, которые теперь стали чересчур печальными.

— Вчера — несколько часов назад — это замечание вселило бы в меня новую надежду, новое мужество; но с тех пор я слишком многому научился.

Старик, искушенный в человеческих сердцах, не пытался спорить по этому поводу.

- Слишком рано сдаваться, мой мальчик.

“Я не из тех, кто сдается”, - серьезно ответил молодой человек. “Но, в конце концов, разумно осознать истину. И когда мужчина, хоть он и молод, чувствует то, что чувствую я, — что я чувствую со вчерашнего дня, когда впервые увидел глаза Мими, — его сердце подпрыгивает. Ему не нужно ничему учиться. Он знает.

В комнате воцарилась тишина, во время которой незаметно сгустились сумерки. Тишину снова нарушил Адам.

- Ты не знаешь, дядя, есть ли у нас в семье второе зрение?

“ Нет, насколько я когда-либо слышал. Почему?

“Потому что, - медленно ответил он, - у меня есть убеждение, которое, кажется, отвечает всем условиям ясновидения”.

“А потом?” - спросил старик, сильно встревоженный.

“А затем обычное неизбежное. То, что на Гебридских островах и в других местах, где Зрелище является культом — верой, — называется ‘роком’ - судом, на который нельзя подать апелляцию. Я часто слышал о втором зрении — у нас в Австралии много западных шотландцев; но за одно мгновение этого дня я осознал его истинную сущность больше, чем за всю свою предыдущую жизнь — гранитная стена, простирающаяся до самых небес, такая высокая и такая темная, что глаз Самого Бога не может видеть дальше. Что ж, если Судьбе суждено свершиться, она должна свершиться. Вот и все.

Раздался голос сэра Натаниэля, ровный, приятный и серьезный.

“Неужели за это нельзя бороться? За большинство вещей можно”.

“Для большинства вещей - да, но для Судьбы - нет. Я сделаю то, что может сделать мужчина. Будет — должна быть — борьба. Когда, где и как, я не знаю, но драка будет. Но, в конце концов, что такое мужчина в таком случае?”

- Адам, нас трое. - Говоря это, Солтон посмотрел на своего старого друга, и глаза того вспыхнули.

- Да, нас трое, - сказал он, и голос его зазвенел.

Снова повисла пауза, и сэр Натаниэль попытался вернуться на менее эмоциональную и более нейтральную почву.

Расскажите нам об остальной части собрания. Помните, что мы все поклялись в этом. Это борьба вне игры, и мы не можем позволить себе упустить ни единого шанса”.

“Мы не отбросим и не потеряем ничего, чему могли бы помочь. Мы боремся за победу, и на кону стоит жизнь — возможно, не одна — посмотрим”. Затем он продолжил непринужденным тоном, каким говорил о приезде на ферму Эдгара Касуолла: “Когда мистер Касуолл вошел, негр отошел на небольшое расстояние и остался там. Это навело меня на мысль, что он ожидал, что его позовут, и намеревался оставаться на виду или в пределах досягаемости. Потом Мими взяла еще одну чашку и заварила свежий чай, и мы продолжили все вместе”.

— Было ли что-нибудь необычное ... Вы все были очень дружелюбны? - тихо спросил сэр Натаниэль.

“ Вполне дружелюбный. Не было ничего, что я мог бы заметить необычного, за исключением того, — продолжал он, слегка ужесточив голос, - за исключением того, что он не сводил глаз с Лиллы, что было совершенно невыносимо для любого мужчины, которому она могла быть дорога.

- Итак, как он выглядел? - спросил сэр Натаниэль.

“В этом не было ничего оскорбительного само по себе, но никто не мог этого не заметить”.

“ Вы это сделали. Сама мисс Уотфорд, которая была жертвой, и мистер Касуолл, который был преступником, находятся вне досягаемости в качестве свидетелей. Был ли кто-нибудь еще, кто заметил это?

“ Это сделала Мими. Ее лицо вспыхнуло от гнева, когда она увидела этот взгляд.

Что это был за взгляд? Чрезмерно пылкий, или слишком восхищенный, или еще какой? Был ли это взгляд влюбленного или того, кто хотел бы им стать? Ты понимаешь?

“ Да, сэр, я вполне понимаю. Все в этом роде я, конечно, должен заметить. Это было бы частью моей подготовки к сохранению самоконтроля, которому я поклялся ”.

“ Если это не было проявлением любви, то это была угроза? В чем заключался проступок?

Адам добродушно улыбнулся старику.

“ Это не было любовью. Даже если бы это было так, этого следовало ожидать. Я был бы последним человеком в мире, который стал бы возражать, поскольку в этом отношении я сам являюсь преступником. Более того, меня не только научили драться честно, но и по натуре я считаю себя справедливым. Я был бы так же терпим и либеральен по отношению к сопернику, как и следовало ожидать от него по отношению ко мне. Нет, взгляд, который я имею в виду, не был таким. И до тех пор, пока это не лишено должного уважения, я бы, со своей стороны, не снизошел до того, чтобы заметить это. Вы когда-нибудь изучали глаза собаки?

- В состоянии покоя?

“ Нет, когда он следует своим инстинктам! Или, еще лучше, ” продолжал Адам, - глаза хищной птицы, когда он следует своим инстинктам. Не когда он пикирует, а просто когда наблюдает за своей добычей?

“ Нет, - ответил сэр Натаниэль, - не уверен, что когда-либо любил. Почему, могу я спросить?

“Это был тот самый взгляд. Конечно, не влюбленность или что—то в этом роде - и все же это было, как мне показалось, более опасно, если не настолько смертельно, как реальная угроза ”.

Снова воцарилось молчание, которое сэр Натаниэль нарушил, встав:

“Я думаю, было бы неплохо, если бы мы все подумали над этим сами. Тогда мы сможем возобновить тему”.

ГЛАВА VII—УЛАНГА

У мистера Солтона была назначена встреча в Ливерпуле на шесть часов. Когда он отъехал, сэр Натаниэль взял Адама под руку.

“ Могу я ненадолго пройти с вами в ваш кабинет? Я хочу поговорить с вами наедине, так, чтобы ваш дядя не знал об этом и даже о предмете разговора. Ты ведь не возражаешь? Это не праздное любопытство. Нет, нет. Это касается темы, которой мы все преданы.

“ Обязательно ли держать моего дядю в неведении по этому поводу? Он может обидеться.

- В этом нет необходимости, но это желательно. Я спросил об этом ради него. Мой друг - пожилой человек, и это может его чрезмерно обеспокоить — даже встревожить. Я обещаю вам, что в нашем молчании не будет ничего, что могло бы вызвать у него беспокойство или на что он мог бы обидеться”.

- Продолжайте, сэр! - просто сказал Адам.

“ Видишь ли, твой дядя теперь старик. Я знаю это, потому что мы вместе были мальчишками. Он вел небогатую событиями и несколько замкнутую жизнь, так что любое такое положение вещей, какое сложилось сейчас, способно озадачить его самой своей странностью. Фактически, любое новое дело доставляет неудобства старым людям. В нем есть свои волнения и тревоги, и ни то, ни другое не подходит для жизни, которая должна быть спокойной. Ваш дядя - сильный человек с очень счастливым и безмятежным характером. Учитывая здоровье и обычные условия жизни, нет причин, по которым он не мог бы дожить до ста лет. Поэтому мы с вами, которые оба любим его, хотя и по-разному, должны считать своим долгом защищать его от всех беспокоящих влияний. Я уверен, ты согласишься со мной, что любой труд для достижения этой цели был бы потрачен не зря. Хорошо, мой мальчик! Я вижу ответ в твоих глазах; поэтому нам не нужно больше говорить об этом. А теперь, ” тут его голос изменился, - расскажите мне все, что происходило во время той беседы. Перед нами странные вещи — насколько странные, мы пока не можем даже предположить. Несомненно, некоторые из трудных для понимания вещей, которые лежат за завесой, со временем будут показаны нам, чтобы мы могли их увидеть и понять. А пока все, что мы можем сделать, - это работать терпеливо, бесстрашно и бескорыстно для достижения цели, которую мы считаем правильной. Вы дошли до того, что Лилла открыла дверь мистеру Касуоллу и негру. Вы также заметили, что Мими была встревожена тем, как мистер Касуолл смотрел на ее кузину.

— Конечно, хотя “обеспокоена” - плохой способ выразить ее возражение.

“ Можете ли вы вспомнить достаточно хорошо, чтобы описать глаза Касуолла, и как выглядела Лилла, и что говорила и делала Мими? А также Уланга, западноафриканский слуга Касуолла.

“ Я сделаю все, что в моих силах, сэр. Все время, пока мистер Касуолл смотрел, он не отводил взгляда, но не так, как если бы находился в трансе. Его лоб был наморщен, как это бывает, когда человек пытается что-то разглядеть насквозь. В лучшие времена на его лице не было нежного выражения, но когда оно вот так морщилось, оно было почти дьявольским. Это так напугало бедняжку Лиллу, что она задрожала, а через некоторое время так побледнела, что я подумал, что она упала в обморок. Тем не менее, она выдержала и попыталась посмотреть в ответ, но как-то неубедительно. Затем Мими подошла ближе и взяла ее за руку. Это приободрило ее, и — тем не менее, не переставая смотреть в ответ — она снова порозовела и стала больше похожа на саму себя”.

- Он тоже пялился?

“ Больше, чем когда-либо. Чем слабее казалась Лилла, тем сильнее становился он, словно питался ее силой. Внезапно она обернулась, всплеснула руками и упала в обморок. Я не мог видеть, что еще произошло в этот момент, потому что Мими бросилась на колени рядом с ней и спрятала ее от меня. Потом между нами возникло что-то вроде черной тени, и появился негр, еще больше похожий на злобного дьявола, чем когда-либо. Обычно я не отличаюсь терпением, и одного вида этого уродливого дьявола достаточно, чтобы заставить чью-то кровь вскипеть. Когда он увидел мое лицо, он, казалось, осознал опасность — непосредственную опасность — и выскользнул из комнаты так бесшумно, как будто его унесло ветром. Однако я усвоил одну вещь: он враг, если он когда—либо был у человека.

- Это все равно оставляет нас трое против двоих! - вставил сэр Натаниэль.

Затем Касуолл выскользнул наружу, почти так же, как и тот негр. Когда он ушел, Лилла сразу пришла в себя.

“ Итак, ” сказал сэр Натаниэль, стремясь восстановить мир, - вы уже выяснили что-нибудь относительно негра? Мне не терпится получить информацию о нем. Я боюсь, что с ним будут или могут быть серьезные неприятности”.

“ Да, сэр, я много слышал о нем — конечно, это неофициально, но сначала мы должны руководствоваться слухами. Вы знаете моего человека, Дэвенпорта, — личный секретарь, доверенное лицо в бизнесе и генеральный директор factotum. Он предан мне и пользуется моим полным доверием. Я попросил его остаться на борту "Западной Африки", хорошенько осмотреться и выяснить все, что он сможет, о мистере Касуолле. Естественно, он был поражен видом дикаря-аборигена. Он нашел одного из корабельных стюардов, который регулярно совершал рейсы в Южную Африку. Он знал Улангу и изучил его. Он человек, который хорошо ладит с неграми, и они открывают ему свои сердца. Похоже, что этот Уланга - довольно выдающаяся личность в мире негров Западного побережья Африки. У него есть две вещи, которые уважают люди его цвета кожи: он может заставить их бояться, и он щедр на деньги. Я не знаю, чьи деньги, но это не имеет значения. Они всегда готовы трубить о его величии. Это величие Зла, но это не имеет значения. Вкратце, это его история. Изначально он был ловцом ведьм — примерно такое же низкое занятие, какое существует среди дикарей-аборигенов. Затем он поднялся в этом мире и стал человеком-Оби, что дает возможность разбогатеть с помощью шантажа. Наконец, он достиг высшей чести в адском служении. Он стал использовать вуду, которое, по-видимому, является служением, отличающимся крайней низостью и жестокостью. Мне рассказали о некоторых его жестоких поступках, которые просто отвратительны. Они заставили меня страстно желать возможности помочь загнать его обратно в ад. Глядя на него, вы могли бы подумать, что сможете каким-то образом измерить степень его подлости, но это была бы тщетная надежда. Чудовища, подобные ему, принадлежат к более ранней и рудиментарной стадии варварства. Он по-своему умный парень — для негра; но от этого не менее опасен и не менее ненавистен. Люди на корабле сказали мне, что он коллекционер: некоторые из них видели его коллекции. Какие коллекции! Все, что способно творить зло в птице, звере или даже в рыбе. Клювы, которые могли ломаться, раздирать и терзать — все представленные птицы были хищного вида. Даже рыбы рождены для того, чтобы уничтожать, ранить, мучить. Уверяю вас, коллекция стала наглядным уроком человеческой злобности. У этого существа на лице достаточно зла, чтобы напугать даже сильного мужчину. Неудивительно, что при виде этого бедная девушка упала в обморок!

В данный момент больше ничего нельзя было сделать, поэтому они расстались.

Адам встал рано утром и совершил изящную прогулку по Брови. Проходя мимо рощи Дианы, он заглянул в короткую аллею деревьев и заметил змей, убитых мангустом накануне утром. Все они лежали в ряд, прямые и неподвижные, как будто их положили руками. Их кожа казалась влажной и липкой, и они были сплошь покрыты муравьями и другими насекомыми. Они выглядели отвратительно, поэтому, бросив на них быстрый взгляд, он прошел дальше.

Немного позже, когда шаги привели его, что вполне естественно, ко входу на ферму Мерси, мимо него прошел негр, быстро двигавшийся под деревьями, где была тень. Поперек вытянутой руки, похожие на грязные полотенца, перекинутые через поручень, у него были жуткого вида змеи. Казалось, он не видел Адама. В Мерси никого не было видно, кроме нескольких рабочих на дворе фермы, поэтому, дождавшись возможности увидеть Мими, Адам начал медленно возвращаться домой.

По дороге его снова обогнали. На этот раз это была леди Арабелла, которая шла торопливо и была так сильно разгневана, что не узнала его, даже ответив на его поклон.

Когда Адам вернулся на Малый Холм, он пошел в каретный сарай, где хранился ящик с мангустом, и взял его с собой, намереваясь закончить у Каменного холма то, что он начал накануне утром в связи с истреблением. Он обнаружил, что на змей нападали даже легче, чем в предыдущий день; за первые полчаса было убито не менее шести человек. Поскольку больше никто не появлялся, он счел само собой разумеющимся, что утренняя работа закончена, и направился домой. Мангуст к этому времени привык к нему и был готов позволить обращаться с собой свободно. Адам поднял его, посадил к себе на плечо и пошел дальше. Вскоре он увидел приближающуюся к нему даму и узнал леди Арабеллу.

До сих пор мангуст вел себя тихо, как игривый ласковый котенок; но когда они подошли ближе, Адам с ужасом увидел, как мангуст в состоянии дичайшей ярости, с каждой вставшей дыбом шерстью, спрыгнул с его плеча и побежал к леди Арабелле. Оно выглядело таким разъяренным и намеренным напасть, что он объявил предупреждение.

“Осторожно, осторожно! Животное в ярости и собирается напасть”.

Леди Арабелла выглядела еще более презрительной, чем когда-либо, и прошла мимо; мангуст прыгнул на нее в яростной атаке. Адам бросился вперед со своей палкой, единственным оружием, которое у него было. Но как только он оказался на расстоянии удара, леди вытащила револьвер и выстрелила в животное, сломав ему позвоночник. Не удовлетворившись этим, она выпускала в него заряд за зарядом, пока не кончился магазин. Теперь в ней не было ни холодности, ни высокомерия; она казалась даже более разъяренной, чем животное, ее лицо исказилось ненавистью, и она была так же полна решимости убивать, как и он сам. Адам, не совсем понимая, что делать, приподнял шляпу в знак извинения и поспешил к Лессер-Хилл.

ГЛАВА VIII—ПЕРЕЖИТКИ

За завтраком сэр Натаниэль заметил, что Адам чем-то расстроен, но ничего не сказал. Урок молчания лучше запоминается в старости, чем в юности. Когда они оба оказались в кабинете, куда сэр Натаниэль последовал за ним, Адам сразу же начал рассказывать своему спутнику о том, что произошло. По мере повествования сэр Натаниэль выглядел все серьезнее и когда Адам умолк, он несколько минут молчал, прежде чем заговорить.

“Это очень серьезно. У меня пока не сложилось никакого мнения, но по первому впечатлению мне кажется, что это хуже всего, чего я ожидал”.

“ Почему, сэр? ” спросил Адам. — Неужели убийство мангуста — неважно, кем - настолько серьезно?

Его собеседник молча курил еще несколько минут, прежде чем заговорил.

“Когда я как следует обдумаю это, я, возможно, изменю свое мнение, но пока мне кажется, что за всем этим стоит что—то ужасное — что-то, что может повлиять на все наши жизни, что может означать вопрос жизни и смерти для любого из нас”.

Адам быстро сел.

— Пожалуйста, скажите мне, сэр, что у вас на уме, если, конечно, у вас нет возражений или вы не считаете, что лучше умолчать об этом.

“ У меня нет возражений, Адам — на самом деле, если бы они были, мне пришлось бы преодолеть их. Боюсь, между нами больше не может быть сдержанных мыслей.

- В самом деле, сэр, это звучит серьезно, хуже, чем серьезно!

“Адам, я очень боюсь, что для нас — во всяком случае, для тебя и меня — пришло время откровенно поговорить друг с другом. Вам не кажется, что в этом есть что-то очень таинственное?”

“ Я думал так, сэр, с самого начала. Единственная трудность, с которой приходится сталкиваться, - это о чем думать и с чего начать.

Давайте начнем с того, что вы мне рассказали. Сначала рассмотрим поведение мангуста. Он был спокоен, даже дружелюбен и ласков с вами. Он нападал только на змей, что, в конце концов, является его делом в жизни.

“Это так!”

- Тогда мы должны попытаться найти какую-то причину, по которой он напал на леди Арабеллу.

“Не может ли быть так, что мангуст обладает просто инстинктом нападения, что природа не позволяет ему мыслить здраво, чтобы различать, на кого ему нападать?”

“ Конечно, это может быть и так. Но, с другой стороны, не должны ли мы убедиться, почему он действительно хочет напасть на что-либо? Если на протяжении веков было известно, что это конкретное животное нападало только на один вид других животных, разве мы не вправе предположить, что, когда одно из них нападает на ранее неклассифицированное животное, оно распознает в этом животном какое-то качество, которое у него общее с наследственным врагом?”

“ Это хороший аргумент, сэр, ” продолжал Адам, “ но опасный. Если бы мы проследили за этим, это привело бы нас к мысли, что леди Арабелла - змея.

“Прежде чем идти к такому концу, мы должны быть уверены, что нет еще не рассмотренного момента, который мог бы объяснить неизвестную вещь, ставящую нас в тупик”.

- Каким образом?

“Ну, предположим, инстинкт работает на какой—то физической основе - например, на обонянии. Если бы в недавнем сопоставлении с объектом нападения было что-то, что могло бы нести запах, несомненно, это дало бы недостающую причину ”.

“ Конечно! Адам говорил убежденно.

“ Итак, из того, что вы мне рассказали, следует, что негр только что пришел со стороны Рощи Дианы, неся мертвых змей, которых мангуст убил предыдущим утром. Разве запах не мог распространиться таким образом?”

Конечно, это могло быть, и, вероятно, так и было. Я никогда об этом не думал. Есть ли какой-нибудь возможный способ приблизительно угадать, как долго будет сохраняться аромат? Видите ли, это натуральный аромат, и он может исходить из места, где он был эффективен на протяжении тысячелетий. Тогда несет ли какой-либо запах с собой какую-либо форму или качество другого рода, будь то хорошее или злое? Я спрашиваю вас, потому что одно из древних названий дома, в котором жила леди, подвергшаяся нападению мангуста, было "Логово Белого червя". Если что-то из этого так, то наши трудности умножаются бесконечно. Они могут даже измениться по своему характеру. Мы можем попасть в моральные затруднения; не успеем мы оглянуться, как окажемся в эпицентре борьбы между добром и злом ”.

Сэр Натаниэль серьезно улыбнулся.

Что касается первого вопроса — насколько я знаю, не существует фиксированных периодов, в течение которых аромат может быть активен, — я думаю, мы можем считать, что этот период не исчисляется тысячами лет. Что касается того, сопровождается ли какое-либо моральное изменение физическим, я могу только сказать, что я не встречал доказательств этого факта. В то же время мы должны помнить, что ‘добро’ и ‘зло’ - термины настолько широкие, что охватывают всю схему творения и все, что подразумевается под ними, а также их взаимным действием и противодействием. В общем, я бы сказал, что в схеме Первопричины возможно все. До тех пор, пока присущие чему-либо одной вещи силы или тенденции скрыты от нас, мы должны ожидать таинственности”.

“Есть еще один вопрос, по которому я хотел бы узнать ваше мнение. Предположим, что существуют какие-либо постоянные силы, относящиеся к прошлому, то, что мы можем назвать ‘пережитками’, относятся ли они как к добру, так и ко злу? Например, если запах первобытного чудовища может сохраняться пропорционально первоначальной силе, может ли то же самое быть верно и для важных вещей?”

Сэр Натаниэль немного подумал, прежде чем ответить.

Мы должны быть осторожны и не путать физическое и моральное. Я вижу, что вы уже полностью включили моральное, так что, возможно, нам лучше сначала разобраться с этим. С точки зрения морали, у нас есть определенное оправдание для веры в высказывания богооткровенной религии. Например, ‘действенная горячая молитва праведного человека приносит много пользы’ - это полностью во благо. У нас нет ничего подобного на стороне зла. Но если мы примем это изречение, нам не нужно больше бояться ”тайн": отныне они становятся просто препятствиями ".

Адам внезапно перешел к другой теме разговора.

- А теперь, сэр, могу я на несколько минут обратиться к чисто практическим вещам или, скорее, к историческим фактам?

Сэр Натаниэль поклонился в знак согласия.

Мы уже говорили об истории, насколько это известно, некоторых мест вокруг нас — “Кастра Регис”, "Роща Дианы" и "Логово Белого червя". Я хотел бы спросить, есть ли в каких-либо из этих мест что-нибудь, не обязательно имеющее зловещее значение?

- Который? - проницательно спросил сэр Натаниэль.

- Ну, например, этот дом и ферма Мерси?

“ Здесь мы обратимся, - сказал сэр Натаниэль, - к другой, светлой стороне вещей. Давайте сначала посмотрим на ферму Мерси. Когда папа Григорий послал Августина христианизировать Англию во времена римлян, он был принят и защищен Этельбертом, королем Кента, жена которого, дочь Хариберта, короля Парижа, была христианкой и много сделала для Августина. Она основала женский монастырь в память о Колумбе, который был назван Sedes misericordioe, Дом милосердия, и, поскольку регион был мерсийским, эти два названия были связаны. Поскольку Columba по-латыни означает "голубь", голубка стала своего рода символом женского монастыря. Она ухватилась за эту идею и превратила недавно основанный женский монастырь в голубятню. Кто-то прислал ей недавно обнаруженного голубя, что-то вроде переносчика, но у которого белые перья на голове и шее имели форму религиозного капюшона. Женский монастырь процветал более ста лет, когда во времена Пенды, который был реакционером язычества, он пришел в упадок. Тем временем голуби, охраняемые религиозными чувствами, сильно размножились и были известны во всех католических общинах. Когда король Оффа правил в Мерсии, примерно сто пятьдесят лет спустя, он восстановил христианство, и под его защитой был восстановлен женский монастырь Святого Колумбы, а его голуби снова расцвели. Со временем этот религиозный дом снова пришел в запустение; но прежде чем исчезнуть, он приобрел громкую известность благодаря добрым делам и, в особенности, благодаря благочестию своих членов. Если дела, молитвы, надежды и серьезные размышления оставляют где бы то ни было какой-либо моральный эффект, ферма Мерси и все вокруг нее имеют почти полное право считаться святой землей ”.

“ Спасибо, сэр, ” искренне сказал Адам и замолчал. Сэр Натаниэль понял.

В тот день после обеда Адам как бы невзначай пригласил сэра Натаниэля прогуляться с ним. Проницательный старый дипломат догадался, что за этим предложением должен стоять какой-то мотив, и сразу же согласился.

Как только они скрылись из виду, Адам начал.

“ Боюсь, сэр, что в этом районе происходит нечто большее, чем большинство людей себе представляют. Сегодня утром я гулял и на опушке небольшого леса наткнулся на тело ребенка у обочины дороги. Сначала я подумал, что она мертва, и, осматривая ее, заметил у нее на шее следы, похожие на следы зубов”.

- Может быть, какая-нибудь дикая собака? - вставил сэр Натаниэль.

“ Возможно, сэр, хотя я думаю, что нет, но послушайте остальные мои новости. Я огляделся и, к своему удивлению, заметил что-то белое, движущееся среди деревьев. Я осторожно опустил девочку на землю и последовал за ней, но больше никаких следов обнаружить не смог. Поэтому я вернулся к девочке и возобновил осмотр, и, к своей радости, обнаружил, что она все еще жива. Я растер ей руки, и постепенно она пришла в себя, но, к моему разочарованию, она ничего не помнила — кроме того, что что-то тихо подкралось сзади и схватило ее за горло. Затем, по-видимому, она упала в обморок.

“ Схватил ее за горло! Тогда это не могла быть собака.

“ Нет, сэр, в этом-то и заключается моя трудность, и это объясняет, почему я привел вас сюда, где нас никто не может подслушать. Вы, конечно, заметили странную извилистость движений леди Арабеллы — что ж, я уверен, что белое существо, которое я видел в лесу, было хозяйкой Рощи Дианы!

- Боже милостивый, мальчик, будь осторожен со словами.

“Да, сэр, я полностью осознаю серьезность предъявленного мне обвинения, но я убежден, что отметины на горле ребенка были человеческими — и оставлены женщиной”.

Спутник Адама некоторое время молчал, глубоко задумавшись.

“Адам, мальчик мой, ” сказал он наконец, - мне кажется, это дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Это вынуждает меня нарушить доверительные отношения с моим старым другом, твоим дядей, но, чтобы пощадить его, я должен это сделать. В течение некоторого времени в этом районе происходили события, которые ужасно беспокоили его— несколько человек исчезли, не оставив ни малейшего следа; на обочине дороги был найден мертвый ребенок без видимой или установленной причины смерти— овцы и другие животные были найдены в полях, истекающие кровью из открытых ран. Были и другие вопросы — многие из них сами по себе казались тривиальными. Здесь действовало какое-то зловещее влияние, и я признаю, что подозревал леди Арабеллу — вот почему я так подробно расспрашивал вас о мангусте и его странном нападении на леди Арабеллу. Вам покажется странным, что я подозреваю хозяйку Рощи Дианы, красивую женщину аристократического происхождения. Позвольте мне объяснить — фамильное поместье находится рядом с моим собственным домом, Роковой Башней, и когда-то я хорошо знал эту семью. Будучи еще юной девушкой, леди Арабелла забрела в небольшой лесок недалеко от своего дома и не вернулась. Ее нашли без сознания и с высокой температурой — врач сказал, что она получила ядовитый укус, а поскольку девочка находилась в нежном и критическом возрасте, результат был серьезным — настолько серьезным, что никто не ожидал, что она выздоровеет. Приехал известный лондонский врач, но ничего не смог сделать — более того, он сказал, что девочка не переживет этой ночи. Всякая надежда была оставлена, когда, ко всеобщему удивлению, леди Арабелла внезапно и поразительно поправилась. Через пару дней она уже вела себя как обычно! Но, к ужасу своего народа, у нее развилась ужасная тяга к жестокости, она калечила птиц и мелких животных, даже убивала их. Это было списано на нервное расстройство из-за ее возраста, и была надежда, что ее брак с капитаном Марчем исправит ситуацию. Однако это не был счастливый брак, и в конце концов ее мужа нашли с простреленной головой. Я всегда подозревал самоубийство, хотя рядом с телом не было найдено пистолета. Возможно, он что—то обнаружил - Бог знает что! — так что, возможно, леди Арабелла сама убила его. Собрав воедино множество мелких фактов, которые стали мне известны, я пришел к выводу, что мерзкий Белый Червь получил контроль над ее телом как раз в тот момент, когда ее душа покидала свое земное обиталище — это объяснило бы внезапное возрождение энергии, странную и необъяснимую тягу к увечью и убийству, а также многие другие вопросы, которыми мне нет необходимости беспокоить тебя сейчас, Адам. Как я только что сказал, одному Богу известно, что обнаружил бедный капитан Марч — должно быть, это было что-то слишком ужасное для человеческой выносливости, если верна моя теория о том, что некогда прекрасное человеческое тело леди Арабеллы находится под контролем этого ужасного Белого Червя.

Адам кивнул.

— Но что мы можем сделать, сэр, - это кажется чрезвычайно сложной проблемой.

“ Мы ничего не можем поделать, мой мальчик, — это важная часть дела. Предпринять какие—либо действия было бы невозможно - все, что мы можем сделать, это внимательно наблюдать, особенно за леди Арабеллой, и быть готовыми действовать быстро и решительно, если представится такая возможность.

Адам согласился, и двое мужчин вернулись на Малый Холм.

ГЛАВА IX—ЗАПАХ СМЕРТИ

Адам Солтон, хотя и говорил мало, не давал траве расти у себя под ногами ни в одном деле, за которое он брался или которым интересовался. Он согласился с сэром Натаниэлем, что им не следует ничего предпринимать в связи с тайной страха леди Арабеллы перед мангустом, но он неуклонно следовал своему курсу, готовый действовать при первой же возможности. Он мысленно постоянно перебирал информацию или зацепки, которые могли бы привести к возможным направлениям действий. Сбитый с толку убийством мангуста, он огляделся в поисках другой линии, которой можно было бы следовать. Его очаровала мысль о существовании таинственной связи между женщиной и животным, но он уже готовил вторую тетиву к своему луку. Его новая идея состояла в том, чтобы использовать способности Уланги, насколько это было возможно, на службе открытиям. Его первым шагом было отправить Дэвенпорта в Ливерпуль, чтобы попытаться найти стюарда западноафриканскогосудна, который рассказал ему об Уланге, и, если возможно, получить какую-либо дополнительную информацию, а затем попытаться побудить (подкупом или другими способами) негра приехать в Броу. Как только он сам научится говорить с человеком-вуду, он сможет научиться у него чему-нибудь полезному. Дэвенпорт успешно выполнил свою миссию, потому что ему нужно было добыть еще одного мангуста, и он смог сказать Адаму, что видел управляющего, который рассказал ему многое из того, что он хотел знать, а также договорился с Улангой о приезде в Малый Холм на следующий день. В этот момент Адам увидел свой путь достаточно ясно, чтобы в какой-то степени посвятить Дэвенпорта в свои тайны. Он пришел к выводу, что было бы лучше — конечно, на первых порах — самому не вмешиваться в это дело, в котором Дэвенпорт был полностью компетентен разбираться. Ему самому пора было бы принять личное участие, когда дело продвинулось немного дальше.

Если то, что сказал негр, было хоть в какой-то степени правдой, то этот человек обладал редким даром, который мог пригодиться в том деле, за которым они охотились. Он мог, так сказать, “чувствовать запах смерти”. Если кто-то был мертв, если кто-то умер или если какое-то место использовалось в связи со смертью, он, казалось, знал этот общий факт интуитивно. Адам решил, что его первой задачей будет проверить эту способность в нескольких местах. Естественно, он волновался, и время тянулось медленно. Единственным утешением было прибытие на следующее утро прочного упаковочного ящика, запертого, от Росса, ключ находился на хранении у Дэвенпорта. В чемодане были две коробки поменьше, обе запертые. В одном из них содержался мангуст взамен убитого леди Арабеллой; в другом был особый мангуст, который уже убил королевскую кобру в Неполе. Когда оба животных были надежно заперты, он почувствовал, что может вздохнуть свободнее. Никому не было позволено знать тайну их существования в доме, кроме него и Дэвенпорта. Он договорился, что Дэвенпорт поведет Улангу на прогулку по окрестностям, останавливаясь в каждом из указанных им мест. Пройдя вдоль всего Брова, он должен был вернуться тем же путем и побудить его затронуть те же темы в разговоре с Адамом, который должен был встретиться с ними как бы случайно в самой дальней части — за фермой Мерси.

События этого дня оказались во многом такими, как ожидал Адам. На ферме Мерси, в Дайанс-Гроув, в Кастра-Реджис и в нескольких других местах негр остановился и, широко раздув ноздри, словно для смелого принюхивания, сказал, что чувствует запах смерти. Это не всегда было в одной и той же форме. На ферме Милосердия, по его словам, было много мелких смертей. В Дайанс-Гроув его поведение было другим. В нем чувствовалось явное удовольствие, особенно когда он говорил о многих великих смертях. Здесь он тоже как-то странно принюхался, как ищейка при задержании, и выглядел озадаченным. Он не сказал ни слова ни в похвалу, ни в порицание, но в центре Рощи, где среди древних дубовых пней была спрятана гранитная глыба, слегка выдолбленная наверху, он низко наклонился и прижался лбом к земле. Это было единственное место, где он проявлял особое почтение. В Замке, хотя он много говорил о смерти, он не выказывал никаких признаков уважения.

Очевидно, в Роще Дианы было что-то такое, что одновременно интересовало и ставило его в тупик. Перед уходом он недовольно прошелся по всему помещению, и в одном месте, у края Брови, где была глубокая впадина, он, казалось, испугался. Вернувшись несколько раз к этому месту, он внезапно повернулся и в паническом страхе побежал на возвышенность, пересекая при этом выступающую скалу. Затем он, казалось, вздохнул свободнее и к нему вернулась часть его бойкой наглости.

Все это, казалось, оправдало ожидания Адама. Он вернулся на Малый Холм с безмятежным и установившимся спокойствием. Сэр Натаниэль последовал за ним в его кабинет.

“Кстати, я забыл расспросить вас подробнее об одной вещи. Когда продолжался тот экстраординарный эпизод с мистером Касуоллом, как Лилла это восприняла — как она себя вела?”

- Она выглядела испуганной и дрожала точно так же, как я видел голубя с ястребом или птицу со змеей.

Спасибо. Все так, как я и ожидал. В семье Касуоллов были обстоятельства, которые наводят на мысль, что они с древнейших времен обладали какими-то экстраординарными месмерическими или гипнотическими способностями. Действительно, опытный глаз мог многое прочесть по их физиономиям. Тот ваш снимок ястреба и голубя, сделанный инстинктивно или намеренно, был особенно удачным. Я думаю, мы можем остановиться на этом как на постоянной черте, которую следует принимать на протяжении всего нашего расследования ”.

Когда опустились сумерки, Адам взял нового мангуста — не того, что из Непола, — и, перекинув коробку через плечо, направился к роще Дианы. У самых ворот он встретил леди Арабеллу, одетую, как обычно, в плотно облегающее белое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру.

К его великому удивлению, мангуст позволил ей погладить себя, взять на руки и приласкать. Когда она направилась в его сторону, они пошли дальше вместе.

Вдоль дороги между въездами в Дайанс-Гроув и Лессер-Хилл росло много деревьев, почти без листвы, за исключением верхушек. В сумерках это место было темным, и обзор был затруднен из-за скопления стволов. В неверном, дрожащем свете, пробивавшемся сквозь верхушки деревьев, было трудно что-либо ясно различить, и в конце концов он каким-то образом совсем потерял ее из виду и повернул обратно по своему следу, чтобы найти ее. Вскоре он наткнулся на нее у ее собственной калитки. Она стояла, перегнувшись через частокол из расщепленных дубовых ветвей, который огораживал аллею. Он не мог видеть мангуста, поэтому спросил ее, куда он делся.

“Он выскользнул у меня из рук, когда я его гладила, - ответила она, - и исчез под живой изгородью”.

Они нашли его в том месте, где аллея расширялась, пропуская экипажи. Маленькое существо казалось совершенно изменившимся. Раньше он был кипуче активен; теперь он был вялым и бездуховным — казалось, он был ошеломлен. Он позволил любому из них поднять себя, но, оставшись наедине с леди Арабеллой, все время как-то странно оглядывался по сторонам, словно пытаясь сбежать. Когда они вышли на дорогу, Адам крепко прижал мангуста к себе и, приподняв шляпу перед своим спутником, быстро направился к Лессер-Хилл; они с леди Арабеллой потеряли друг друга из виду в сгущающихся сумерках.

Вернувшись домой, Адам положил мангуста в коробку и запер дверь комнаты. Другой мангуст — тот, что из Непола, — был надежно заперт в своем собственном ящике, но он лежал тихо и не шевелился. Когда он добрался до своего кабинета, сэр Натаниэль вошел, закрыв за собой дверь.

“ Я пришел, ” сказал он, “ пока у нас есть возможность побыть наедине, рассказать вам кое-что о семье Касуоллов, что, я думаю, вас заинтересует. В этой части света существует или раньше существовало поверье, что семья Касуоллов обладала какой-то странной способностью подчинять волю других людей своей собственной. Есть много намеков на эту тему в мемуарах и других незначительных работах, но я знаю только одну, где об этой теме говорится определенно. Это "Мерсия и ее достоинства", написанная Эзрой Томсом более ста лет назад. Автор затрагивает вопрос о тесной связи тогдашнего Эдгара Касуолла с Месмером в Париже. Он говорит о том, что Касуолл был учеником и соратником Месмера, и утверждает, что, хотя, когда последний покинул Францию, он забрал с собой огромное количество философских и электрических инструментов, никто не знал, что он ими снова пользовался. Однажды он сообщил своему другу, что подарил их своему старому ученику. Термин, который он использовал, был странным, поскольку это было ‘завещано’, но такое завещание Месмера никогда не было обнародовано. Во всяком случае, инструменты пропали и так и не были найдены.

В комнату вошел слуга, чтобы сказать Адаму, что из запертой комнаты, в которую он вошел, доносился какой-то странный шум. Он сразу же поспешил на место, сэр Натаниэль последовал за ним. Заперев за ними дверь, Адам открыл упаковочный ящик, в котором были заперты коробки с двумя мангустами. От одного из них не доносилось ни звука, зато от другого доносилась странная беспокойная борьба. Открыв обе коробки, он обнаружил, что шум издавало непальское животное, которое, однако, сразу же притихло. В другом ящике лежал мертвый новый мангуст, судя по всему, задушенный!

ГЛАВА X—ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

На следующий день, чуть позже четырех часов, Адам отправился в Мерси.

Он вернулся домой, когда часы пробили шесть. Он был бледен и расстроен, но в остальном выглядел сильным и бодрым. Старик так охарактеризовал его внешний вид и манеры поведения: “Приготовился к битве".

— Сейчас! - сказал сэр Натаниэль и приготовился слушать, пристально глядя на Адама и внимательно вслушиваясь, чтобы тот ничего не пропустил, даже интонацию слова.

Я застал Лиллу и Мими дома. Уотфорда задержали дела на ферме. Мисс Уотфорд приняла меня так же любезно, как и раньше; Мими, казалось, тоже была рада меня видеть. Мистер Касуолл пришел так скоро после моего приезда, что он или кто-то от его имени, должно быть, поджидал меня. Негр, который тяжело дышал, как после бега, внимательно следил за ним — так что, вероятно, это он наблюдал. Мистер Касуолл был очень спокоен и собран, но на его лице было более чем обычно железное выражение, которое мне не понравилось. Однако мы очень хорошо поладили. Он приятно беседовал по самым разным вопросам. Негр подождал немного, а затем исчез, как и в прошлый раз. Глаза мистера Касуолла, как обычно, были прикованы к Лилле. Правда, они казались очень глубокими и серьезными, но в них не было никакой обиды. Если бы не сведенные брови и сурово сжатый подбородок, я бы поначалу ничего не заметил. Но пристальный взгляд, когда он наконец появился, стал еще более пристальным. Я видел, что Лилла начала нервничать, как и в первый раз; но держалась она храбро. Однако чем больше она нервничала, тем пристальнее смотрел мистер Касуолл. Мне было очевидно, что он пришел подготовленным к какой-то месмерической или гипнотической битве. Через некоторое время он начал бросать взгляды по сторонам, а затем поднял руку, не позволяя ни Лилле, ни Мими увидеть это действие. Очевидно, это было сделано для того, чтобы подать какой-то знак негру, потому что он, как обычно, крадучись, тихо вошел в холл через дверь, которая была открыта. Затем усилия мистера Касуолла по разглядыванию усилились, и нервозность бедняжки Лиллы усилилась. Мими, видя, что ее кузина расстроена, подошла к ней поближе, словно желая утешить или укрепить ее сознанием своего присутствия. Это, очевидно, создавало трудности для мистера Касуолла, поскольку его усилия, не ослабевая, казались менее эффективными. Так продолжалось некоторое время, к выгоде как Лиллы, так и Мими. Затем произошел отвлекающий маневр. Без слов или извинений дверь открылась, и в комнату вошла леди Арабелла Марч. Я видел, как она входила в большое окно. Не говоря ни слова, она пересекла комнату и встала рядом с мистером Касуоллом. Это действительно было очень похоже на драку особого рода; и чем дольше она продолжалась— тем серьезнее — яростнее - становилась. Такое сочетание сил — верховный правитель, белая женщина и чернокожий мужчина — стоило бы некоторым — возможно, всем им - жизни в Южных штатах Америки. Для нас это было просто ужасно. Но все это вы можете понять. На этот раз, выражаясь спортивным языком, все понимали это как ‘борьбу до конца", и смешанная группа ни на минуту не ослабляла своих усилий. На Лилле напряжение начало сказываться катастрофически. Она побледнела — пятнистая бледность, которая означала, что ее нервы были не в порядке. Она дрожала, как осиновая ветка, и хотя она храбро сопротивлялась, я заметил, что ноги едва держат ее. Дюжину раз казалось, что она вот-вот упадет в обморок, но каждый раз, поймав взгляд Мими, она предпринимала новую борьбу и выкарабкивалась.

К этому моменту лицо мистера Касуолла утратило свою пассивность. В его глазах вспыхнул яростный огонек. Он все еще был старым римлянином в непреклонности цели; но римлянину была привита новая ярость Берсерка. Его товарищи по зловещей работе, казалось, переняли часть его чувств. Леди Арабелла выглядела бездушным, безжалостным существом, а не человеком, если только это не воскрешало старые легенды о преображенных людях, потерявших свою человечность в результате какой-то трансформации или в результате разгула естественной дикости. Что же касается негра — что ж, я могу только сказать, что исключительно благодаря той сдержанности, которую вы мне внушили, я не уничтожил его на месте — без предупреждения, без честной игры - без единого шанса на жизнь и смерть. Лилла молчала, беспомощно сосредоточившись на смертельном страхе; Мими была полна решимости и самозабвения, настолько поглощенная душевной борьбой, в которую она была вовлечена, что ни о какой другой мысли не могло быть и речи. Что касается меня самого, то оковы воли, удерживавшие меня в бездействии, казались стальными оковами, которые парализовали все мои способности, кроме зрения и слуха. Казалось, мы зашли в тупик. Что-то должно было произойти, хотя способность угадывать была бездействующей. Как во сне, я увидел, как рука Мими беспокойно задвигалась, словно нащупывая что-то. Машинально она коснулась руки Лиллы, и в это мгновение она преобразилась. Это было так, словно молодость и сила вновь вошли во что-то, уже мертвое для чувствительности и намерений. Словно по наитию, она схватилась за браслет собеседницы с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Ее лицо внезапно вспыхнуло, как будто какой-то божественный свет озарил его. Ее фигура расширилась, пока не стала величественно выделяться. Подняв правую руку, она шагнула вперед, к Касуоллу, и смелым взмахом руки, казалось, направила на него какую-то странную силу. Этот жест повторялся снова и снова, мужчина отступал от нее при каждом движении. Он отступил к двери, она последовала за ним. Послышался звук, похожий на воркующий крик голубей, который, казалось, множился и усиливался с каждой секундой. Звук из невидимого источника нарастал и нарастал по мере того, как он отступал, пока, наконец, не перерос в торжествующий рев, когда она, яростно взмахнув рукой, казалось, швырнула чем-то в своего врага, и он, слепо поводя руками перед лицом, казалось, вылетел через дверной проем на открытый солнечный свет.

“Внезапно мои собственные способности полностью восстановились; я мог все видеть и слышать и полностью осознавать, что происходит. Даже фигуры зловещей группы были там, хотя и смутно виднелись, как сквозь завесу — темную завесу. Я увидел, как Лилла упала в обморок, а Мими вскинула руки в торжествующем жесте. Когда я увидел ее через большое окно, солнечный свет залил пейзаж, который, однако, на мгновение заслонил налет мириадов птиц”.

На следующее утро при дневном свете стало ясно, какая реальная опасность нависла. Со всех концов восточных графств поступали сообщения об огромной иммиграции птиц. Эксперты рассылали — от себя лично, от имени ученых обществ и через местные и имперские руководящие органы — отчеты, посвященные этому вопросу и предлагающие средства правовой защиты.

Сообщения, поступавшие ближе к дому, были еще более тревожными. В течение всего дня казалось, что птиц становилось все больше со всех сторон. Несомненно, многие уходили так же, как и прилетали, но масса, казалось, никогда не становилась меньше. Казалось, каждая птица издавала какую-то ноту страха, гнева или поиска, и хлопанье крыльев никогда не прекращалось и не ослабевало. Воздух был полон приглушенной пульсации. Ни окно, ни барьер не могли заглушить звук, пока уши любого слушателя не притупились от непрекращающегося шума. Все было так однообразно, так безрадостно, так обескураживающе, так меланхолично, что все тщетно стремились к какому-либо разнообразию, каким бы ужасным оно ни было.

На второе утро сообщения из всех округов были более тревожными, чем когда-либо. Фермеры начали опасаться наступления зимы, поскольку видели, как сокращается своевременная плодородность земли. И пока это было всего лишь предупреждение о зле, а не о свершившемся зле; земля начинала казаться голой всякий раз, когда какой-нибудь мимолетный звук временно пугал птиц.

Эдгар Касуолл долгое время безуспешно мучил свой мозг, пытаясь придумать какой-нибудь способ избавиться от того, что он, как и его соседи, стал считать нашествием птиц. Наконец он вспомнил об обстоятельстве, которое обещало разрешить это затруднение. Такой опыт был несколько лет назад в Китае, далеко в горах, ближе к верховьям Ян-цзы-кианг, где более мелкие притоки разливаются по своего рода естественной ирригационной схеме, питая дикие рисовые поля. Это было во время созревания риса, и мириады птиц, прилетевших покормиться грядущим урожаем, представляли серьезную угрозу не только для округа, но и для страны в целом. Фермеры, которые в большей или меньшей степени сталкивались с одной и той же проблемой каждый сезон, знали, как с ней бороться. Они сделали огромного воздушного змея, которого запустили над центром вторжения. Воздушный змей имел форму большого ястреба, и в тот момент, когда он поднялся в воздух, птицы начали съеживаться и искать защиты, а затем исчезли. Пока этот воздушный змей летел над головой, птицы залегли низко, и урожай был спасен. Соответственно, Касуолл приказал своим людям сконструировать огромного воздушного змея, придерживаясь, насколько это было возможно, линий ястреба. Затем он и его люди, запасшись веревкой, запустили его высоко над головой. Повторился опыт Китая. В тот момент, когда воздушный змей поднялся в воздух, птицы спрятались или искали укрытия. На следующее утро воздушный змей все еще летал высоко, ни одной птицы не было видно, насколько хватало глаз из Кастра Регис. Но за этим, в свою очередь, последовало то, что оказалось еще худшим злом. Все птицы были напуганы; их крики прекратились. Не было слышно ни песен, ни щебета — тишина, казалось, заменила обычные голоса птиц. Но это было еще не все. Тишина распространилась на всех животных.

Страх и сдержанность, царившие среди обитателей воздуха, начали сказываться на всей жизни. Не только птицы перестали петь или щебетать, но и мычание скота на полях прекратилось, и разнообразные звуки жизни стихли. Вместо всего этого был только беззвучный мрак, более ужасный, более обескураживающий, более убивающий душу, чем любое скопление звуков, какими бы полными страха они ни были. Благочестивые люди возносили постоянные молитвы об избавлении от невыносимого одиночества. Через некоторое время появились признаки всеобщей депрессии, которые могли прочитать те, кто бежал. Лица мужчин и женщин, всех до единого, казались лишенными жизненной силы, интереса, задумчивости и, самое главное, надежды. Мужчины, казалось, утратили способность выражать свои мысли. Беззвучный воздух, казалось, производил тот же эффект, что и вселенская тьма, когда люди грызли свои языки от боли.

От этого навязанного молчания не было никакого облегчения. Все было наигранным; мрачность была преобладающей нотой. Радость, казалось, ушла как фактор жизни, и этому творческому импульсу нечего было заменить. То гигантское пятно высоко в воздухе было чумой злого влияния. Это было похоже на новую человеконенавистническую веру, которая обрушилась на людей, неся с собой отрицание всякой надежды.

Через несколько дней люди начали впадать в отчаяние; казалось, что сами их слова, равно как и чувства, скованы цепями. Эдгар Касуолл снова пытал свой мозг, чтобы найти какое-нибудь противоядие или паллиатив от этого еще большего зла, чем раньше. Он бы с радостью уничтожил воздушного змея или заставил его прекратить полет; но в тот момент, когда его снесли, птицы поднялись в воздух в еще большем количестве; все те, кто хоть как-то зависел от сельского хозяйства, направили жалобные протесты в Castra Regis.

Действительно, было странно, какое влияние, казалось, оказывал этот странный воздушный змей. Даже люди были затронуты им, как будто и он, и они были реальностью. Что касается людей на ферме Мерси, то это было похоже на вкус настоящей смерти. Лилла почувствовала это больше всего. Если бы она действительно была настоящей голубкой, с настоящим воздушным змеем, висящим над ней в воздухе, она не могла бы быть более напугана или сильнее подвержена тому ужасу, который это вызвало.

Конечно, некоторые из тех, кто уже был вовлечен в водоворот, заметили эффект на отдельных людей. Те, кто был заинтересован, позаботились о том, чтобы сравнить свою информацию. Как ни странно, но, как показалось остальным, человеком, который меньше всего принял жуткую тишину близко к сердцу, был негр. По натуре он не был чувствителен к нервам и не страдал от них. Само по себе это не вызвало бы кажущегося безразличия, поэтому они вознамерились выяснить истинную причину. Адам быстро пришел к выводу, что для него была какая-то компенсация, которую другие не разделяли; и вскоре он поверил, что эта компенсация заключалась в той или иной форме наслаждения страданиями других. Таким образом, у черных был неиссякаемый источник развлечений.

Холодный характер леди Арабеллы делал ее невосприимчивой ко всему, что касалось боли или неприятностей, связанных с другими. Эдгар Касуолл был слишком надменным человеком и слишком суровым по натуре, чтобы беспокоиться о бедных или беспомощных людях, не говоря уже о низших существах, таких как простые животные. Мистер Уотфорд, мистер Солтон и сэр Натаниэль были обеспокоены этим вопросом, отчасти по доброте душевной — ибо никто из них не мог равнодушно смотреть на страдания, даже диких птиц, — а отчасти из-за своей собственности, которую необходимо было защищать, иначе вскоре им грозило разорение.

Лилла остро страдала. Со временем ее лицо осунулось, а глаза потускнели от наблюдения и слез. Мими тоже страдала из-за страданий своей кузины. Но поскольку она ничего не могла поделать, она решительно настроилась на самоограничение и терпение. Частые визиты Адама успокаивали ее.

ГЛАВА XI — СУНДУК МЕСМЕРА

По прошествии пары недель воздушный змей, казалось, придал Эдгару Касуоллу новый смысл жизни. Он никогда не уставал наблюдать за его движениями. У него было выставлено удобное кресло на башне, в котором он иногда просиживал целыми днями напролет, наблюдая за воздушным змеем так, словно он был новой игрушкой и он, ребенок, недавно получил ее в свое владение. Казалось, он не потерял интереса к Лилле, поскольку по-прежнему время от времени навещал ферму Мерси.

Действительно, его чувство к ней, каким бы оно ни было вначале, теперь настолько изменилось, что превратилось в отчетливую привязанность чисто животного рода. Действительно, казалось, что природа этого человека испортилась, и что все более низкие, эгоистичные и безрассудные качества стали более заметными. В его характере было не так много суровости, потому что было меньше самоограничения. Решимость превратилась в безразличие.

Видимая перемена в Эдгаре заключалась в том, что он стал болезненным, печальным, молчаливым; соседи думали, что он сходит с ума. Он увлекся воздушным змеем и наблюдал за ним не только днем, но часто и всю ночь напролет. Это стало для него навязчивой идеей.

Касуолл проявлял личный интерес к сохранению большого воздушного змея. У него был огромный моток шнура, пригодный для этой цели, который вращался на ролике, закрепленном на парапете башни. Для вытягивания слабины имелась лебедка; уходящий трос контролировался ракеткой. На вышке всегда находился по крайней мере один человек, днем и ночью, чтобы присматривать за ним. На такой высоте всегда дул сильный ветер, и временами воздушный змей поднимался на огромную высоту, а также перемещался на большие расстояния в поперечном направлении. Фактически, воздушный змей за короткое время стал одной из диковинок Кастра Регис и всего, что его окружало. Эдгар начал приписывать ему, по его собственному мнению, почти человеческие качества. Она стала для него отдельным существом, обладающим собственным разумом и душой. Будучи весь день без дела, он начал посвящать часть своего свободного времени тому, что считал обслуживанием воздушного змея, и нашел новое удовольствие — новый объект в жизни — в старой школьной игре по запуску “бегунов” к воздушному змею. Способ, которым это делается, заключается в том, чтобы вырезать круглые кусочки бумаги таким образом, чтобы в центре было отверстие, через которое проходит бечевка воздушного змея. Естественное действие давления ветра переносит бумагу вдоль нити и так до самого воздушного змея, независимо от того, как высоко и как далеко он мог взлететь.

На заре этого развлечения Эдгар Касуолл проводил за ним часы. Сотни таких гонцов летали по веревке, пока вскоре он не догадался написать послания на этих бумагах, чтобы поделиться своими идеями с воздушным змеем. Возможно, его мозг уступил возможностям, предоставленным иллюзией сущности игрушки и ее способности к отдельному мышлению. От отправки сообщений он перешел к обращению непосредственно к воздушному змею, не переставая, однако, посылать бегунов. Несомненно, высота башни, стоявшей на вершине холма, порывы непрекращающегося ветра, гипнотический эффект огромной высоты точки в небе, на которую он смотрел, и стремительное движение бумажных посылок вверх по веревочке, пока их вид не терялся вдали, - все это способствовало дальнейшему воздействию на его мозг, несомненно, уступая под давлением верований и обстоятельств, которые одновременно стимулировали воображение, занимали его разум и поглощали.

Следующим шагом интеллектуального упадка было привлечение к основной идее сознательной идентичности воздушного змея всевозможных сюжетов, обладающих собственной силой воображения или тенденцией. В Кастра Регис у него была большая коллекция любопытных вещей, собранных в прошлом его предками, со схожими вкусами с его собственными. Здесь были всевозможные странные антропологические образцы, как старые, так и новые, собранные во время различных путешествий по незнакомым местам: древнеегипетские реликвии из гробниц и мумий; диковинки из Австралии, Новой Зеландии и Южных морей; идолы и изображения — от татарских икон до древнеегипетских, персидских и индийских предметов культа; предметы смерти и пыток американских индейцев; и, прежде всего, обширная коллекция смертоносного оружия всех видов и из всех мест — китайские “высокие пиндерсы”, двойные ножи, афганские обоюдоострые ятаганы, которыми можно было разрезать тело надвое. , тяжелые ножи из всех восточных стран, призрачные кинжалы из Тибета, ужасные кукри у гурки и других горных племен Индии, оружие ассасинов из Италии и Испании, даже нож, который раньше носили работорговцы в районе Миссисипи. Смерть и боль всех видов были полностью представлены в этой ужасной коллекции.

Само собой разумеется, что это привлекало Улангу. Он никогда не уставал посещать музей в башне и проводил бесконечные часы за осмотром экспонатов, пока не был досконально знаком с каждой их деталью. Он попросил разрешения почистить, отполировать и заточить их — услуга, которая была с готовностью оказана. В дополнение к вышеупомянутым предметам, там было много вещей такого рода, которые пробуждали человеческий страх. Чучела змей самого отвратительного вида; гигантские тропические насекомые, наводящие ужас во всех деталях; рыбы и ракообразные, покрытые причудливыми шипами; сушеные осьминоги огромных размеров. Были и другие вещи, не менее смертоносные, хотя и кажущиеся безобидными, — сушеные грибы, ловушки, предназначенные для птиц, зверей, рыб, рептилий и насекомых; машины, которые могли причинять боль любого рода и степени, и единственным милосердием которых была способность вызывать быструю смерть.

Касуолл, который никогда раньше не видел ничего из этих вещей, за исключением тех, которые собирал сам, находил в них постоянное развлечение и интерес. Он изучал их, их применение, их механизм — там, где таковой существовал, — и места их происхождения, пока не получил исчерпывающие и реальные знания обо всем, что с ними связано. Многие из них были секретными и запутанными, но он никогда не успокаивался, пока не выяснял все секреты. Когда однажды он заинтересовался странными предметами и способом их использования, он начал исследовать различные вероятные места для подобных находок. Он начал расспрашивать своих домочадцев, где хранятся странные материалы. Несколько мужчин говорили о старом Саймоне Честере как о человеке, который знал все в доме и о нем самом. Соответственно, он послал за стариком, который немедленно явился. Он был очень стар, почти девяноста лет, и очень немощен. Он родился в Замке и с тех пор служил его хозяевам — присутствующим или отсутствующим. Когда Эдгар начал расспрашивать его о предмете, по которому он послал за ним, старый Саймон выказал большое смущение. На самом деле он так испугался, что его хозяин, полностью уверенный, что он что-то скрывает, приказал ему немедленно рассказать, что осталось невидимым и где это было спрятано. Оказавшись лицом к лицу с раскрытием своей тайны, старик, пребывавший в плачевном состоянии беспокойства, высказался даже полнее, чем ожидал мистер Касуолл.

“ В самом деле, в самом деле, сэр, здесь, в тауэре, есть все, что когда-либо убиралось в мое время, за исключением — за исключением— ” тут он начал трясти ее, — за исключением сундука, который мистер Эдгар — тот, кто был мистером Эдгаром, когда я только поступил на службу, — привез из Франции после того, как побывал у доктора Месмера. Сундук хранился в моей комнате для сохранности, но сейчас я пришлю его сюда.

- Что в нем? - резко спросил Эдгар.

“ Этого я не знаю. Более того, это своеобразный сундук, без каких-либо видимых средств открывания.

- Здесь что, нет замка?

“ Полагаю, что да, сэр, но я не знаю. Здесь нет замочной скважины.

- Пришлите это сюда, а потом приходите ко мне сами.

Сундук, тяжелый, опоясанный стальными полосами, но без замка или замочной скважины, внесли двое мужчин. Вскоре после этого старый Саймон явился к своему хозяину. Когда он вошел в комнату, мистер Касуолл сам подошел и закрыл дверь; затем он спросил:

- Как ты его открываешь?

- Я не знаю, сэр.

- Вы хотите сказать, что так и не открыли его?

“ Совершенно верно, я так и говорю, ваша честь. Как я мог? Мой хозяин доверил мне это вместе с другими вещами. Открыть его было бы нарушением доверия.

Касуолл усмехнулся.

“ Весьма примечательно! Предоставь это мне. Закрой за собой дверь. Останься... Тебе никто никогда не рассказывал об этом ... не говорил ничего по этому поводу ... не делал никаких замечаний?

Старый Саймон побледнел и сложил дрожащие руки вместе.

“О, сэр, умоляю вас, не прикасайтесь к нему. В этом сундуке, вероятно, хранятся секреты, которые доктор Месмер поведал моему хозяину. Наговорил им себе на погибель!”

“ Что вы имеете в виду? Какие руины?

“Сэр, это был тот, кто, как говорили люди, продал свою душу дьяволу; я думал, что то время и все зло, связанное с ним, миновали”.

“ Хватит. Уходи, но оставайся в своей комнате или в пределах досягаемости. Ты можешь мне понадобиться.

Старик низко поклонился и вышел, дрожа, но не произнеся ни слова.

ГЛАВА XII—СУНДУК ОТКРЫЛСЯ

Оставшись один в комнате-башне, Эдгар Касуолл тщательно запер дверь и прикрыл замочную скважину носовым платком. Затем он осмотрел окна и убедился, что они не просматриваются ни под каким углом главного здания. Затем он тщательно осмотрел багажник, осмотрев его с помощью увеличительного стекла. Он нашел его целым: стальные полосы были безупречны; весь багажник был компактным. Посидев некоторое время напротив него, когда вечерние тени начали растворяться в темноте, он отказался от этой задачи и пошел в свою спальню, предварительно заперев за собой дверь комнаты в башенке и забрав ключ.

Он проснулся утром при свете дня и возобновил свое терпеливое, но безрезультатное изучение металлического сундука. Так он продолжал в течение всего дня с тем же результатом — унизительным разочарованием, которое взвинтило его нервы и вызвало головную боль. Результат долгого напряжения был заметен позже, во второй половине дня, когда он сидел, запертый в башне перед все еще непонятным сундуком, рассеянный, вялый и все же взволнованный, погруженный в уныние. Когда сгустились сумерки, он велел управляющему прислать к нему двух сильных мужчин. Им он приказал отнести сундук в его спальню. Затем он просидел в этой комнате до глубокой ночи, не останавливаясь даже для того, чтобы поесть. Его разум был в смятении, в лихорадке возбуждения. В результате, когда поздно ночью он запирался в своей комнате, его мозг был полон странных фантазий; он был на верном пути к психическому расстройству. Он лег на кровать в темноте, все еще размышляя о тайне закрытого сундука.

Постепенно он поддался влиянию тишины и темноты. После того, как он некоторое время лежал тихо, его ум снова стал активным. Но на этот раз вокруг него не было никаких тревожащих воздействий; его мозг был активен и мог свободно работать и иметь дело с памятью. Тысячи забытых — или только наполовину известных — инцидентов, фрагментов разговоров или теорий, о которых давным-давно догадывались и которые были давно забыты, теснились в его голове. Казалось, он снова слышит вокруг себя легионы жужжащих крыльев, к которым так недавно привык. Даже про себя он знал, что это было усилием воображения, основанным на несовершенной памяти. Но он был доволен, что воображение должно работать, потому что из этого могло прийти какое-то решение тайны, которая его окружала. И в таком настроении сна написал еще одно, более успешное эссе. На этот раз он наслаждался мирным сном, успокаивающим как его усталое тело, так и его переутомленный мозг.

Во сне он встал и, словно повинуясь какому-то влиянию, превосходящему его самого, поднял огромный сундук и поставил его на прочный стол в углу комнаты, с которого ранее снял некоторое количество книг. Чтобы сделать это, ему пришлось использовать силу, которая, как он знал, была далеко за пределами его возможностей в обычном состоянии. Сейчас это казалось достаточно легким; все поддавалось под его прикосновением. Затем он осознал, что каким—то образом - он так и не смог вспомнить, каким образом, — сундук был открыт. Он отпер дверь своей комнаты и, взвалив сундук на плечо, отнес его в башенку, дверь которой тоже отпер. Даже в то время он был поражен собственной силой и недоумевал, откуда она взялась. Его разум, терявшийся в догадках, был слишком далеко, чтобы осознать более насущные вещи. Он знал, что сундук был невероятно тяжелым. Ему показалось, что в некоем видении, которое осветило абсолютную темноту вокруг, он увидел двух крепких слуг, пошатывающихся под его огромным весом. Он снова заперся в комнате-башне, поставил открытый сундук на стол и в темноте начал распаковывать его, выкладывая содержимое, состоящее в основном из металла и стекла — больших кусков странной формы, — на другой стол. Он сознавал, что все еще спит и действует скорее повинуясь какому-то невидимому и неизвестному приказу, чем в соответствии с каким-либо разумным планом, который должен был привести к результатам, которые он понимал. Завершив этот этап, он приступил к упорядочиванию составных частей некоторых больших инструментов, сделанных в основном из стекла. Казалось, его пальцы приобрели новую изысканную тонкость и даже самостоятельную волю. Затем им овладела умственная усталость; голова его опустилась на грудь, и мало-помалу все погрузилось во мрак.

Он проснулся ранним утром в своей спальне и с изумлением огляделся вокруг, теперь уже с ясной головой. На своем обычном месте, на прочном столе, стоял большой, окованный стальными кольцами сундук без замка или ключа. Но сейчас он был заперт. Он тихо встал и прокрался в комнату в башне. Там все было так же, как и накануне вечером. Он выглянул в окно, где высоко в воздухе, как обычно, парил гигантский воздушный змей. Он отпер калитку на башенной лестнице и вышел на крышу. Рядом с ним лежал большой моток шнура на катушке. Она гудела на утреннем ветерке, и когда он коснулся струны, по рукам пробежала легкая дрожь. Нигде не было никаких признаков того, что ночью что-либо было нарушено или перемещено.

Совершенно сбитый с толку, он сел в своей комнате и задумался. Теперь он впервые почувствовал, что спит и видит сон. Вскоре он снова заснул и проспал долгое время. Он проснулся голодным и приготовил сытный ужин. Затем ближе к вечеру, запершись у себя, он снова заснул. Когда он проснулся, то был в темноте и совершенно не понимал, где находится. Он начал ощупывать темную комнату, и разбившийся большой кусок стекла напомнил ему о последствиях его положения. Раздобыв фонарь, он обнаружил, что это стеклянное колесо, часть сложного механизма, который он, должно быть, во сне достал из сундука, который теперь был открыт. Он снова открыл его, пока спал, но ничего не помнил об обстоятельствах этого.

Касуолл пришел к выводу, что имело место какое-то двоякое действие его разума, которое могло привести к какой-нибудь катастрофе или раскрытию его тайных планов; поэтому он решил на некоторое время отказаться от удовольствия делать открытия, касающиеся сундука. С этой целью он занялся совсем другим делом — исследованием других сокровищ и редких предметов из своих коллекций. Он пошел среди них из простого, праздного любопытства, его главной целью было найти какой-нибудь странный предмет, который он мог бы использовать для экспериментов с воздушным змеем. Он уже решил попробовать какие-нибудь другие полозья, кроме тех, что сделаны из бумаги. У него было смутное представление о том, что с такой силой, с какой огромный воздушный змей натягивает поводок, это можно было бы использовать для поднятия на высоту самого воздушного змея более тяжелых предметов. Его первый эксперимент с предметами небольшого, но увеличивающегося веса был в высшей степени успешным. Поэтому он постепенно увеличивал вес, пока не обнаружил, что подъемная сила воздушного змея была значительной. Затем он решил сделать еще один шаг и отправить воздушному змею кое-что из вещей, лежавших в обитом стальными обручами сундуке. В последний раз, когда он открывал ее во сне, она снова не была закрыта, и он вставил клин, чтобы открывать ее по своему желанию. Он изучил содержимое, но пришел к выводу, что стеклянные предметы были непригодны. Они были слишком легкими для проверки веса и настолько хрупкими, что их было опасно отправлять на такую высоту.

Поэтому он огляделся в поисках чего-нибудь более прочного, с чем можно было бы поэкспериментировать. Его взгляд привлек предмет, который сразу же привлек его. Это была уменьшенная копия одного из древнеегипетских богов — Беса, олицетворявшего разрушительную силу природы. Это было настолько причудливо и таинственно, что отдавало должное его безумному юмору. Достав его из шкафа, он был поражен его огромным весом, пропорциональным его размерам. Он тщательно исследовал его с помощью некоторых инструментов и пришел к выводу, что оно было вырезано из куска магнезита. Он вспомнил, что где-то читал о древнеегипетском боге, вырезанном из похожего материала, и, поразмыслив, пришел к выводу, что, должно быть, прочитал об этом в "Популярных ошибках" сэра Томаса Брауна, книге семнадцатого века. Он взял книгу в библиотеке и заглянул в отрывок:

“Замечательный пример мы имеем по наблюдению нашего ученого друга мистера Грейвса, на примере египетского идола, вырезанного из магнита и найденного среди мумий; который все еще сохраняет свою привлекательность, хотя, вероятно, был извлечен из шахты около двух тысяч лет назад”.

Странность этой фигуры и то, что она была так близка его собственной натуре, привлекли его. Он сделал из тонкого дерева большую круглую дорожку и поместил перед ней увесистого бога, направив его к летящему воздушному змею по пульсирующему шнуру.

ГЛАВА XIII — ГАЛЛЮЦИНАЦИИ УЛАНГИ

В последние несколько дней леди Арабелла становилась все более нетерпеливой. Ее долги, которые всегда были неотложными, выросли до возмутительной суммы. Единственной надеждой на комфорт в жизни, которая у нее была, был удачный брак; но удачный брак, на который она положила глаз, казалось, продвигался недостаточно быстро — более того, казалось, он вообще не двигался — в нужном направлении. Эдгар Касуолл не был пылким ухажером. С самого начала он казался трудным, но после ссоры с Мими Уотфорд он не выходил из своей комнаты. В тот раз леди Арабелла безошибочно показала ему, каковы были ее чувства; более того, она дала ему понять более открыто, чем позволяла гордость, что она хотела бы помочь ему и поддержать. Момент, когда она пересекла комнату, чтобы встать рядом с ним в его гипнотической борьбе, был самым пределом ее добровольных действий. Ей было достаточно горько, что он не пришел к ней, но теперь, когда она сделала такой шаг вперед, она чувствовала, что любой уход с его стороны был бы для женщины ее класса не чем иным, как вопиющим оскорблением. Разве она не причисляла себя к его слуге-черномазому, неисправимому дикарю? Разве она не показала свое предпочтение ему на празднике по случаю его возвращения домой? Разве она не…Леди Арабелла была хладнокровна и готова была пройти через все, что могло быть связано с безразличием и даже оскорблениями, чтобы стать хозяйкой Кастра Регис. А пока она не будет торопиться — она должна подождать. Она могла бы ненавязчиво прийти к нему снова. Теперь она знала его и могла безошибочно угадать его желания в отношении Лиллы Уотфорд. Владея этим секретом, она могла оказать давление на Касуолла, и ему было бы нелегко ускользнуть от нее. Большая трудность заключалась в том, как подобраться к нему. Он был заперт в своем Замке и охранялся условностями, которые она не могла обойти, не подвергаясь опасности навлечь на себя дурную славу. Над этим вопросом она думала дни и ночи напролет. В конце концов она решила, что единственный способ - это открыто пойти к нему в Кастра Регис. Ее ранг и положение делали это возможным, если действовать осторожно. Она могла бы объяснить все позже, если потребуется. Затем, когда они оставались наедине, она использовала свое искусство и свой опыт, чтобы заставить его посвятить себя делу. В конце концов, он был всего лишь мужчиной, которому не нравятся трудные или неловкие ситуации. Она чувствовала вполне достаточную уверенность в своей женственности, чтобы справиться с любыми трудностями, которые могли возникнуть.

Из рощи Дианы она каждый день слышала звук гонга к обеду в Кастра Регис и знала, в который час слуги должны быть в задней части дома. Она входила в дом в этот час и, притворяясь, что ее никто не может услышать, искала его в его собственных комнатах. Она знала, что башня находилась вдали от всех обычных звуков дома, и, более того, она знала, что у слуг был строгий приказ не прерывать его, когда он находился в башне. Она выяснила, отчасти с помощью театрального бинокля, отчасти путем осторожных расспросов, что в последнее время несколько раз в его комнату переносили тяжелый сундук и что он каждую ночь оставался в комнате. Поэтому она была уверена, что у него есть какая-то важная работа, которая займет его надолго.

Тем временем у другого члена семьи в Кастра Регис были планы, которые, по его мнению, приводили к успеху. Человек, находящийся в положении слуги, имеет массу возможностей понаблюдать за теми, кто выше его, и составить о них мнение. Уланга был по-своему умным, беспринципным плутом, и он чувствовал, что с развитием событий вокруг него в этом большом доме должны появиться возможности для саморазвития. Будучи беспринципным и скрытным — и дикарем, - он прибегал к нечестным средствам. Он достаточно ясно видел, что леди Арабелла намертво набросилась на его хозяина, и внимательно следил за малейшими признаками чего-либо, что могло бы усилить это знание. Как и другие мужчины в доме, он знал о переноске туда-сюда большого сундука и вбил себе в голову, что тщательность, проявленная при переноске, указывает на то, что он полон сокровищ. Он вечно слонялся по комнатам в башне в надежде сделать какое-нибудь полезное открытие. Но он был так же осторожен, как и крадучись, и заботился о том, чтобы за ним больше никто не наблюдал.

Именно так негру стало известно о том, что леди Арабелла проникла в дом, как она думала, незамеченной. Поскольку он наблюдал за другим человеком, он больше, чем когда-либо, заботился о том, чтобы позиции не поменялись местами. Больше, чем когда-либо, он держал глаза и уши открытыми, а рот закрытым. Увидев леди Арабеллу, скользнувшую вверх по лестнице к комнате его хозяина, он счел само собой разумеющимся, что ее присутствие здесь ни к чему хорошему не приведет, и удвоил бдительность.

Уланга был разочарован, но не осмелился проявить никаких чувств, чтобы это не выдало, что он прячется. Поэтому он снова бесшумно спустился вниз и стал ждать более благоприятной возможности для осуществления своих планов. Следует иметь в виду, что он думал, что тяжелый сундук был полон ценных вещей, и что он полагал, что леди Арабелла пришла, чтобы попытаться украсть его. Его намерение использовать в своих интересах комбинацию этих двух идей стало очевидным позже в тот же день. Уланга тайно последовал за ней домой. Он был экспертом в этой игре и превосходно преуспел в этом случае. Он наблюдал, как она вошла в личную калитку Рощи Дианы, а затем, выбрав обходной путь и стараясь не попадаться ей на глаза, наконец догнал ее в густой части Рощи, где никто не мог видеть их встречи.

Леди Арабелла была очень удивлена. Она не видела негра несколько дней и почти забыла о его существовании. Уланга был бы поражен, если бы знал и был способен понять реальную ценность, которую другие люди придают ему, его красоте, его достоинству, и сравнил бы это с ценностью в этих вопросах, которой он придерживался сам. Несомненно, у Уланги были свои мечты, как и у других мужчин. В таких случаях он видел себя молодым богом солнца, настолько прекрасным, насколько когда-либо видели глаза смуглой или даже белой женщины. Он был бы исполнен всех благородных и подкупающих качеств — или тех, которые считаются таковыми в Западной Африке. Женщины любили бы его и говорили бы ему об этом открыто и пылко, как это обычно бывает в сердечных делах в тенистой чаще лесов Золотого Берега.

Уланга подошел вплотную к леди Арабелле и приглушенным голосом, соответствующим важности его задания и уважению, которое он питал к ней и к этому месту, начал рассказывать историю своей любви. Леди Арабелла обычно не отличалась чувством юмора, но ни один мужчина или женщина белой расы не смог бы сдержать смех, который непроизвольно сорвался с ее губ. Обстоятельства были слишком гротескными, контраст слишком резким для сдержанного веселья. Мужчина - униженный представитель одной из самых примитивных рас земли, обладающий просто дьявольским уродством; женщина высокого положения, красивая, образованная. Она думала, что первое мгновение, когда она рассмотрела это оскорбление — в ее глазах оно было не меньшим, — дало ей полный материал для размышлений. Но каждое последующее мгновение проливало новый и разнообразный свет на это оскорбление. Ее негодование было слишком велико для страсти; только ирония или сатира могли бы соответствовать сложившейся ситуации. Помогла ее холодная, жестокая натура, и она не постеснялась подвергнуть этого невежественного дикаря безжалостному огненному удару своего презрения.

Уланга смутно сознавал, что над ним издеваются, но гнев его был не менее силен из-за степени его невежества. Поэтому он уступил ему, как это делает замученный зверь. Он скрежетал своими огромными зубами, бесновался, топал ногами и ругался на варварских языках и в варварских образах. Даже леди Арабелла чувствовала, что хорошо, что она была в пределах досягаемости помощи, иначе он мог бы применить к ней жестокое насилие — даже убить ее.

“ Должна ли я понимать, ” сказала она с холодным презрением, которое гораздо эффективнее ранить, чем горячая страсть, “ что ты предлагаешь мне свою любовь? Твоя...любовь?”

Вместо ответа он кивнул головой. Презрение в ее голосе, похожее на злобное шипение, прозвучало — и ощущалось - как удар кнута.

“И ты посмел! ты—дикарь—раб - самое низкое существо в мире, паразит! Берегись! Я ценю твою никчемную жизнь не больше, чем крысу или паука. Не позволяй мне больше видеть здесь твое отвратительное лицо, или я избавлю землю от тебя.

Говоря это, она достала свой револьвер и направила его на него. В непосредственном присутствии смерти дерзость покинула его, и он предпринял слабую попытку оправдаться. Его речь была короткой, состоящей из отдельных слов. Для леди Арабеллы это прозвучало просто тарабарщиной, но это было на его родном диалекте и означало любовь, брак, жену. По интонации слов она догадалась, с присущей ей женской интуицией, об их значении; но совершенно не поняла, когда, становясь все настойчивее, он продолжил настаивать на своем со смесью грубейшей животной страсти и смехотворных угроз. Он предупредил ее, что знает, что она пыталась украсть сокровище его хозяина, и что он поймал ее на месте преступления. Но если бы она принадлежала ему, он разделил бы с ней сокровище, и они могли бы жить в роскоши в африканских лесах. Но если она откажется, он расскажет своему хозяину, который выпорет и будет пытать ее, а затем передаст полиции, которая убьет ее.

ГЛАВА XIV—ВОЗОБНОВЛЕНИЕ БИТВЫ

Последствия той встречи в сумерках Рощи Дианы были острыми и далеко идущими, и не только для двоих, участвовавших в ней. От Уланги этого можно было ожидать любому, кто знал характер дикаря тропической Африки. Для таких есть две неистощимые и ненасытные страсти — тщеславие и то, что им нравится называть любовью. Уланга покинул Рощу с всепоглощающей ненавистью в сердце. Его похоть и жадность пылали, в то время как тщеславие было уязвлено до глубины души. Ледяная натура леди Арабеллы не была так глубоко взволнована, хотя в ней кипела страсть. Больше, чем когда-либо, она была настроена поставить Эдгара Касуолла на ноги. Препятствия, с которыми она столкнулась, оскорбления, которые она перенесла, были лишь топливом для цели мести, которая поглотила ее.

Пока она искала свои комнаты в Дайанс—Гроув, она снова и снова возвращалась ко всей этой теме, всегда находя в лице Лиллы Уотфорд ключ к проблеме, которая ставила ее в тупик — проблеме того, как использовать силы Касуолла — само его существование - для достижения своей цели.

Оказавшись в своем будуаре, она написала записку, потратив на нее столько сил, что уничтожала и переписывала заново, пока ее изящная корзинка для бумаг не наполовину заполнилась вырванными листками почтовой бумаги. Когда она была вполне удовлетворена, она переписала последний лист заново, а затем тщательно сожгла все испорченные фрагменты. Она вложила скопированную записку в конверт с эмблемой и направила его Эдгару Касуоллу в Кастра Регис. Это письмо она отослала одному из своих грумов. В письме говорилось:

“УВАЖАЕМЫЙ МИСТЕР КАСУОЛЛ,

“Я хочу побеседовать с вами на тему, которая, как мне кажется, вас интересует. Не будете ли вы так любезны зайти за мной как-нибудь после обеда, скажем, в три или четыре часа, и мы могли бы немного прогуляться вместе. Только до фермы Мерси, где я хочу повидать Лиллу и Мими Уотфорд. Мы можем выпить по чашечке чая на ферме. Не бери с собой своего слугу-африканца, так как, боюсь, его лицо пугает девушек. В конце концов, он некрасивый, не так ли? У меня есть идея, что на этот раз вы останетесь довольны своим визитом.

Искренне ваш,

“АРАБЕЛЛА МАРЧ”.

В половине четвертого следующего дня Эдгар Касуолл зашел в Дайанс-Гроув. Леди Арабелла встретила его на дороге за воротами. Она хотела как можно меньше посвящать слуг в свои тайны. Увидев, что он приближается, она повернулась и пошла рядом с ним к ферме Мерси, стараясь не отставать от него на ходу. Когда они приблизились к Мерси, она обернулась и посмотрела вокруг, ожидая увидеть Улангу или какой-нибудь признак его присутствия. Однако его не было видно. Он получил от своего хозяина категорический приказ держаться подальше от посторонних глаз — приказ, за который африканец нанес ей новое оскорбление. Они нашли Лиллу и Мими дома и, казалось, были рады их видеть, хотя обе девочки были удивлены визитом, последовавшим так скоро после первого.

Происходящее было повторением битвы душ во время предыдущего визита. Однако в этот раз Эдгара Касуолла поддерживала только леди Арабелла — Уланга отсутствовала; но Мими не хватало поддержки Адама Солтона, которая так эффективно помогала ей раньше. На этот раз борьба за верховенство воли была более длительной и решительной. Касуолл чувствовал, что если он не может добиться превосходства, ему лучше отказаться от этой идеи, поэтому вся его гордость была направлена против Мими. Когда они ждали, когда откроют дверь, леди Арабелла, веря во внезапное нападение, сказала ему тихим голосом, в котором почему-то звучала убежденность:

“На этот раз ты должен победить. Мими, в конце концов, всего лишь женщина. Не проявляй к ней милосердия. Это слабость. Борись с ней, бей ее, топчи ее - убей ее, если понадобится. Она стоит у тебя на пути, и я ненавижу ее. Никогда не спускай с нее глаз. Не обращай внимания на Лиллу — она тебя боится. Ты уже ее хозяин. Мими попытается заставить тебя посмотреть на ее кузину. Это поражение. Пусть ничто не отвлекает твоего внимания от Мими, и ты победишь. Если она побеждает тебя, возьми мою руку и крепко держи ее, глядя ей в глаза. Если она окажется слишком сильной для тебя, я вмешаюсь. Я сделаю отвлекающий маневр, и под прикрытием этого ты должен уйти непобежденным, даже если не победителем. Тише! они приближаются”.

Две девушки вместе подошли к двери. С запада доносились странные звуки. Это был шелест и потрескивание сухого тростника с низин. Сезон выдался на редкость засушливым. Кроме того, сильный восточный ветер гнал вперед огромные стаи птиц, большинство из которых были голубями с белыми капюшонами. Мало того, что они хлопали крыльями, но и их воркование было отчетливо слышно. От такого множества птиц масса звуков, по отдельности небольших, приобретала громкость шторма. Удивленные наплывом птиц, к которым они так долго были непривычны, все они посмотрели в сторону Кастра Регис, с высокой башни которой, как обычно, летел огромный воздушный змей. Но пока они смотрели, веревка оборвалась, и огромный воздушный змей упал головой вперед, совершив серию стремительных прыжков. Его собственный вес и противодействующая ему воздушная сила, которая заставила его подняться, в сочетании с сильным восточным бризом были слишком велики для удерживавшего его шнура большой длины.

Каким-то образом несчастный случай с воздушным змеем вселил в Мими новую надежду. Как будто второстепенные проблемы были устранены, так что с этого момента основная борьба велась на более простых линиях. У нее было такое чувство в сердце, как будто была заново затронута какая-то религиозная струна. Возможно, конечно, что с возобновлением птичьих голосов пришло и новое мужество, новая вера в хороший исход борьбы. В тягостной тишине, от которой они все так долго страдали, любой новый ход мыслей был почти обречен на благо. По мере того как налет птиц продолжался, их крылья бились о хрустящий камыш, леди Арабелла побледнела и чуть не упала в обморок.

- Что это? - внезапно спросила она.

Для Мими, родившейся и выросшей в Сиаме, этот звук был странно похож на звук, издаваемый заклинателем змей.

Эдгар Касуолл первым пришел в себя после того, как ему помешал падающий воздушный змей. Через несколько минут он, казалось, полностью восстановил свое хладнокровиеи смог использовать свои мозги для достижения поставленной цели. Мими тоже быстро пришла в себя, но по другой причине. У нее было глубокое религиозное убеждение, что вокруг нее идет борьба сил Добра и Зла, и что Добро торжествует. Сам вид белоснежных птиц в капюшонах Святого Колумбы усиливал впечатление. Укрепившись в этом убеждении, она с новой силой продолжила странную битву. Казалось, она возвышается над Касуоллом, а он отступает перед ее приближением. И снова ее энергичные пассы подтолкнули его к двери. Он как раз выходил задом наперед, когда леди Арабелла, пристально смотревшая на него, схватила его за руку и попыталась остановить. Однако она была не в состоянии сделать что-либо полезное, и поэтому, держась за руки, они вышли вместе. Как только они это сделали, странная музыка, которая так встревожила леди Арабеллу, внезапно прекратилась. Инстинктивно все они посмотрели в сторону башни Кастра Регис и увидели, что рабочие снова закрепили воздушного змея, который снова поднялся в воздух и начал плыть к своему прежнему месту.

Пока они смотрели, дверь открылась, и в комнату вошел Майкл Уотфорд. К тому времени все уже пришли в себя, и не было ничего необычного, что могло бы привлечь его внимание. Войдя и заметив вопросительные взгляды со всех сторон, он сказал:

“Новый приток птиц - это всего лишь ежегодная миграция голубей из Африки. Мне сказали, что она скоро закончится”.

Вторая победа Мими Уотфорд сделала Эдгара Касуолла еще более угрюмым, чем когда-либо. Он чувствовал себя брошенным на произвол судьбы, и это, в сочетании с его всепоглощающим интересом в надежде на победу своих месмерических способностей, превратилось в глубокую и непоколебимую цель мести. Главным объектом его враждебности была, конечно, Мими, чья воля взяла верх над его волей, но она была в большей или меньшей степени затемнена всеми, кто выступал против него. Лилла была следующей после Мими в его ненависти - Лилла, безобидная, мягкосердечная, добродушная девушка, чье сердце было настолько полно любви ко всему, что в нем не было места страстям обычной жизни, — чья натура напоминала тех голубок Святой Колумбы, чей цвет она носила, чью внешность она отражала. Следующим был Адам Солтон - после перерыва; ибо против него Касуолл не питал прямой враждебности. Он рассматривал его как помеху, трудность, от которой нужно избавиться или уничтожить. Молодой австралиец был настолько скрытен, что самое большее, что он имел против него, - это его знание того, что было. Касуолл не понимал его, а для такой натуры, как он, невежество было причиной тревоги, ужаса.

Касуолл возобновил свою привычку наблюдать за огромным воздушным змеем, натягивающим шнур, разнообразя таким образом свои бдения дальнейшим исследованием таинственных сокровищ своего дома, особенно сундука Месмера. Он часто сидел на крыше башни, размышляя о своей несостоявшейся страсти. Можно было бы подумать, что обширные владения, видимые ему с такой высоты, отчасти восстановили его самодовольство. Но сама степень его собственности, которая таким образом постоянно представала перед ним, вызывала новое чувство обиды. Как же так получилось, думал он, что, имея в своем распоряжении так много того, чего желали другие, он не мог осуществить самые заветные желания своего сердца?

В этом состоянии интеллектуальной и моральной развращенности он нашел утешение в возобновлении своих экспериментов с механической силой воздушного змея. В течение двух недель он не видел леди Арабеллу, которая всегда была настороже, ожидая возможности встретиться с ним; не видел он и девочек из Уотфорда, которые старательно держались подальше от него. Адам Солтон просто тянул время, оставаясь готовым справиться со всем, что могло повлиять на его друзей. Он позвонил на ферму и услышал от Мими о последней битве завещаний, но это имело только одно последствие. Он получил от Росса еще несколько мангустов, включая вторую королевскую кобру-убийцу, которую он обычно носил с собой в коробке всякий раз, когда выходил из дома.

Эксперименты мистера Касуолла с воздушным змеем прошли успешно. Каждый день он пробовал поднимать все больший вес, и ему казалось, что машина обладает собственным разумом, который возрастал по мере того, как перед ней возникали препятствия. Все это время воздушный змей висел в небе на огромной высоте. Ветер постоянно дул с севера, поэтому направление воздушного змея было южным. В течение всего дня вверх отправлялись бегуны все большего масштаба. Они были сделаны только из бумаги, или тонкого картона, или кожи, или других гибких материалов. Большая высота, на которой висел воздушный змей, создавала на веревке большой вогнутый изгиб, так что, когда полозья поднимались вверх, они издавали хлопающий звук. Если прикоснуться пальцем к струне, звук отзывался на хлопанье бегунка чем-то вроде глухого прерывистого журчания. Эдгар Касуолл, который теперь был полностью одержим воздушным змеем и всем, что с ним связано, обнаружил явное сходство между этим прерывистым гулом и завораживающей змей музыкой, которую издавали голуби, пролетая сквозь сухой тростник.

Однажды он сделал открытие в сундуке Месмера, которое, как он думал, тот воспользуется в отношении бегунов. Это был огромный отрезок проволоки, “тонкой, как человеческий волос”, намотанный на искусно сделанное колесо, которое свободно и так же легко уходило на удивительное расстояние. Он опробовал это на бегунах и обнаружил, что работает превосходно. Независимо от того, был ли бегун один или нес что-то гораздо более тяжелое, чем он сам, это работало одинаково хорошо. Кроме того, он был достаточно прочным и легким, чтобы оттянуть бегуна назад без чрезмерного напряжения. Он пробовал это много раз, но уже сгущались сумерки, и ему было трудно удерживать бегуна в поле зрения. Поэтому он поискал что-нибудь достаточно тяжелое, чтобы удерживать его неподвижно. Он поместил египетское изображение Беса на тонкую проволоку, которая пересекала деревянный выступ, защищавший его. Затем, когда сгустилась тьма, он вошел в дом и забыл обо всем на свете.

В ту ночь у него было странное чувство беспокойства — не бессонницы, потому что он, казалось, сознавал, что спит. На рассвете он встал и, как обычно, высмотрел воздушного змея. Он не увидел его в обычном положении в небе, поэтому посмотрел по сторонам света. Он был более чем удивлен, когда вскоре увидел, что пропавший воздушный змей, как обычно, борется с управляющим шнуром. Но он переместился на дальнюю сторону башни и теперь висел, натянутый против ветра, дующего с севера. Это показалось ему настолько странным, что он решил исследовать это явление, а пока ничего не говорить о нем.

Во время своих многочисленных путешествий Эдгар Касуолл привык пользоваться секстантом и теперь был экспертом в этом вопросе. С помощью этого и других инструментов он смог зафиксировать положение воздушного змея и точку, над которой он висел. Он был поражен, обнаружив, что именно под ним — насколько он мог установить - находилась Роща Дианы. У него было желание посвятить леди Арабеллу в это дело, но он передумал и благоразумно воздержался. По какой-то причине, которую он не пытался объяснить себе, он был рад своему молчанию, когда на следующее утро, выглянув наружу, обнаружил, что точка, над которой тогда парил воздушный змей, была фермой Мерси. Убедившись в этом с помощью своих приборов, он сел перед окном башни, глядя наружу и размышляя. Новое место пришлось ему по душе больше, чем прежнее; но все равно его озадачивало, почему это произошло. Остаток дня он провел в башне, которую весь день не покидал. Ему казалось, что теперь его влекут силы, которые он не мог контролировать — о которых, на самом деле, он ничего не знал, — в направлениях, которых он не понимал и которые действовали помимо его собственной воли. Совершенно беспомощный, неспособный удовлетворительно обдумать проблему, он позвал слугу и велел ему передать Уланге, что хочет немедленно встретиться с ним в башенной комнате. Пришел ответ, что африканца не видели со вчерашнего вечера.

Касуолл был теперь настолько раздражен, что даже эта мелочь расстроила его. Поскольку он был рассеян и хотел с кем-нибудь поговорить, он послал за Саймоном Честером, который немедленно явился, запыхавшийся от спешки и расстроенный неожиданным вызовом. Касуолл пригласил его сесть, и когда старик пришел в себя, он снова спросил его, видел ли он когда-нибудь, что было в сундуке Месмера, или слышал, как об этом говорили.

Честер признался, что однажды, во времена “тогдашнего мистера Эдгара”, он видел открытый сундук, и это, зная кое-что о его истории и догадываясь о большем, так расстроило его, что он упал в обморок. Когда он пришел в себя, сундук был закрыт. С тех пор тогдашний мистер Эдгар больше никогда об этом не говорил.

Когда Касуолл попросил его описать, что он видел, когда сундук был открыт, он очень разволновался и, несмотря на все свои усилия сохранять спокойствие, внезапно упал в обморок. Касуолл вызвал слуг, которые применили обычные средства. Старик все еще не выздоравливал. По прошествии значительного времени появился вызванный врач. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы принять решение. Тем не менее, он опустился на колени рядом со стариком и тщательно осмотрел его. Затем он поднялся на ноги и приглушенным голосом сказал:

- С прискорбием вынужден сообщить, сэр, что он скончался.

ГЛАВА XV—НА ТРАССЕ

Те, кто близко знал Эдгара Касуолла с момента его приезда и уже оценил его хладнокровный характер по достоинству, были удивлены, что он так близко принял к сердцу смерть старого Честера. Дело в том, что ни один из них не угадал его характера. Они, вполне естественно, подумали, что беспокойство, которое он испытывал, было заботой хозяина о старом верном слуге своей семьи. Они вряд ли думали, что это было всего лишь эгоистичным выражением его разочарования, что таким образом он потерял единственный оставшийся ключ к интересному эпизоду семейной истории, который сейчас был и навсегда останется окутанным тайной. Касуолл знал достаточно о жизни своего предка в Париже, чтобы пожелать узнать более полно и досконально все, что там было. Период, охватываемый жизнью этого предка в Париже, вызывал всевозможное любопытство.

Леди Арабелла, у которой была своя игра, увидела в образе сочувствующей подруги серию встреч с мужчиной, которого она хотела заручиться. Впервые она воспользовалась этой возможностью на следующий день после смерти старого Честера; действительно, как только новость просочилась через заднюю дверь Дайанс-Гроув. На той встрече она сыграла свою роль так хорошо, что даже холодная натура Касуолла была впечатлена.

Уланга была единственной, кто не верил, что у нее есть хоть какое-то чувство юмора в этом вопросе. В эмоциональном плане, как и в других вопросах, Уланга был явным утилитаристом, и поскольку он не мог понять, чтобы кто-то испытывал горе, кроме как из-за своих собственных страданий, боли или потери денег, он не мог понять никого, имитирующего такие эмоции, за исключением шоу, предназначенного для обмана. Он подумал, что она снова приехала в Кастра Регис за возможностью что-нибудь украсть, и был полон решимости на этот раз не упустить шанс воспользоваться своим преимуществом над ней. Поэтому он чувствовал, что это был случай для того, чтобы с особой тщательностью наблюдать за всем происходящим. С тех пор как он пришел к выводу, что леди Арабелла пыталась украсть сундук с сокровищами, он подозревал почти всех в одном и том же умысле и взял за правило следить за всеми подозрительными людьми и местами. Поскольку Адам был занят своими собственными исследованиями относительно леди Арабеллы, было вполне естественно, что их пути пересеклись. Именно это и произошло на самом деле.

Рано утром Адам отправился осматривать заинтересовавшее его место, прихватив с собой мангуста в коробке. Он прибыл к воротам Рощи Дианы как раз в тот момент, когда леди Арабелла готовилась отправиться в Кастра Регис с тем, что она считала своей миссией утешения. Увидев из окна Адама, идущего в тени деревьев вокруг ворот, она подумала, что он, должно быть, занят какой-то целью, похожей на ее собственную. Поэтому, быстро приведя себя в порядок, она тихо вышла из дома и, пользуясь каждой тенью, которая могла ее скрыть, последовала за ним на его прогулке.

Уланга, опытный следопыт, последовал за ней, но ему удалось скрыть свои передвижения лучше, чем ей. Он увидел, что у Адама на плече висела таинственная шкатулка, которую он взял, чтобы содержать что-то ценное. Увидев, что леди Арабелла тайно следует за Адамом, он утвердился в этой мысли. Его разум — каким бы он ни был — был сосредоточен на том, что она пыталась что-то украсть, и он сразу же поверил, что она воспользовалась этой новой возможностью.

Прогуливаясь, Адам вошел на территорию Кастра Регис, и Уланга увидела, как она последовала за ним с большой тайной. Он боялся подходить ближе, так как теперь по обе стороны от него были враги, которые могли обнаружить его. Когда он понял, что леди Арабелла направляется в Замок, он посвятил себя преследованию ее с единственной целью. Поэтому он не заметил, что Адам свернул с трассы и вернулся на большую дорогу.

В ту ночь Эдгар Касуолл плохо спал. Трагическое происшествие этого дня не выходило у него из головы, и он продолжал бодрствовать и думать об этом. После раннего завтрака он сел у открытого окна, наблюдая за воздушным змеем и размышляя о многом. Из своей комнаты он мог видеть всю округу, но два места, которые интересовали его больше всего, были ферма Мерси и Роща Дианы. Поначалу передвижения по этим местам были скромными — те, что относятся к домашнему хозяйству или сельскохозяйственным нуждам, — открывание дверей и окон, подметание и чистка щеткой и вообще восстановление привычного порядка.

Из своего высокого окна — высота которого закрывала его от посторонних взглядов — он увидел, как цепочка наблюдателей двинулась на его территорию, а затем вскоре распалась — Адам Солтон направился в одну сторону, а леди Арабелла, за которой следовал негр, в другую. Затем Уланга исчез среди деревьев, но Касуолл видел, что он все еще наблюдает. Леди Арабелла, оглядевшись по сторонам, проскользнула в открытую дверь, и он, конечно, больше не мог ее видеть.

Однако вскоре он услышал легкий стук в дверь, затем дверь медленно приоткрылась, и в проеме мелькнуло белое платье леди Арабеллы.

ГЛАВА XVI—ВИЗИТ СОЧУВСТВИЯ

Касуолл был искренне удивлен, когда увидел леди Арабеллу, хотя в этом не было необходимости после того, что уже произошло подобным образом. Удивление на его лице было настолько большим, чем ожидала леди Арабелла, хотя она думала, что готова ко всему— что могло произойти, что она застыла на месте в полнейшем изумлении. Какой бы хладнокровной она ни была и готовой ко всем социальным ситуациям, она была в замешательстве, как быть дальше. Однако она была отважной и сразу заговорила, хотя не имела ни малейшего представления, что собирается сказать.

- Я пришел выразить вам свое самое горячее сочувствие в связи с горем, которое вы так недавно пережили.

“ Мое горе? Боюсь, я, должно быть, очень скучный человек, но я действительно не понимаю.

Она уже чувствовала себя в невыгодном положении и колебалась.

— Я имею в виду старика, который умер так внезапно - вашего старого...слугу.

Лицо Касуолла отчасти утратило свою озадаченную сосредоточенность.

“ О, он был всего лишь слугой, и он пересидел свои двадцать десять лет примерно на двадцать лет. Ему, должно быть, было девяносто!”

“И все же, как старый слуга...”

Слова Касуолла были не такими холодными, как их интонация.

“ Я никогда не вмешиваюсь в дела слуг. Его держали здесь только потому, что он слишком долго находился в помещении. Я полагаю, стюард подумал, что это сделает его непопулярным, если старика уволят.

Как, черт возьми, ей было приступить к выполнению такой задачи, как ее, если это было предельной сердечностью, на которую она могла рассчитывать? Поэтому она сразу же попробовала другой подход — на этот раз личный.

“Извините, что побеспокоил вас. Я действительно не сторонник традиций - хотя, конечно, и не раб условностей. Тем не менее, они есть. limits...it достаточно плохо вторгаться таким образом, и я не знаю, что вы можете сказать или подумать о выбранном времени для вторжения ”.

В конце концов, Эдгар Касуолл был джентльменом по своим обычаям, так что он оказался на высоте положения.

- Могу только сказать, леди Арабелла, что вам всегда рады, когда бы вы ни соизволили почтить мой дом своим присутствием.

Она мило улыбнулась ему.

“Большое спасибо. Ты действительно успокаиваешь. Мое нарушение условностей скорее радует, чем огорчает. Я чувствую, что могу открыть тебе свое сердце по любому поводу”.

Она тут же перешла к рассказу об Уланге и его странных подозрениях в ее честности. Касуолл рассмеялся и заставил ее объяснить все подробности. Его последнее замечание было поучительным.

“ Позвольте мне дать вам небольшой совет: если вы найдете хоть малейшую ошибку в этом чертовом ниггере, пристрелите его на месте. Тупоголовый негр с пчелой в шляпе - одна из худших трудностей в мире, с которой приходится иметь дело. Так что лучше сделай все чисто и уничтожь его немедленно!”

- А как же закон, мистер Касуолл?

“ О, закон не слишком заботится о мертвых ниггерах. Несколькими больше или меньше - значения не имеет. На мой взгляд, это скорее облегчение!”

“Я тебя боюсь”, - было ее единственным комментарием, сделанным с милой улыбкой и мягким голосом.

“Хорошо, ” сказал он, “ давайте оставим все как есть. В любом случае, мы избавимся от одного из них!”

“Я люблю негров не больше, чем ты, - ответила она, - и я полагаю, что не следует быть слишком разборчивым, когда дело касается такого рода уборки”. Затем она изменилась в голосе и манерах и добродушно спросила: “А теперь скажи мне, я прощена?”

— Да, дорогая леди, если есть за что прощать.

С этими словами, видя, что она собралась уходить, он проводил ее до двери и самым естественным образом сопроводил вниз. Он прошел с ней через холл и пошел по аллее. Когда он возвращался к дому, она улыбнулась про себя.

“ Что ж, все в порядке. Я не думаю, что утро было полностью испорчено.

И она медленно побрела обратно в Рощу Дианы.

Адам Солтон проследил за линией Бровей и освежил в памяти различные местности. Он вернулся домой в Лессер-Хилл как раз в тот момент, когда сэр Натаниэль приступал к ленчу. Мистер Солтон уехал в Уолсолл, чтобы договориться о ранней встрече, так что он был совсем один. Когда с едой было покончено, видя по лицу Адама, что ему есть о чем поговорить, он последовал за ним в кабинет и закрыл дверь.

Когда двое мужчин раскурили трубки, сэр Натаниэль начал.

“Я вспомнил интересный факт о Роще Дианы — я давно понял, что в этом доме есть какая-то странная тайна. Это может представлять некоторый интерес или быть тривиальным в таком запутанном клубке, который мы пытаемся распутать”.

“Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете" или "подозреваете". Итак, для начала, какого рода тайна — физическая, ментальная, моральная, историческая, научная, оккультная? Любой намек поможет мне”.

“Совершенно верно. Я попытаюсь рассказать вам, что я думаю; но я не изложил свои мысли по этому поводу последовательно, поэтому вы должны простить меня, если в моем повествовании не соблюден должный порядок. Полагаю, вы видели дом в Дайанс-Гроув?

- Внешняя сторона; но я держу это перед мысленным взором и могу вместить в свою память все, что вы упомянете.

Дом очень старый — вероятно, первый дом такого рода, стоявший здесь, был во времена римлян. Вероятно, его подновляли — возможно, несколько раз в более поздние периоды. Дом стоит, или, скорее, раньше стоял здесь, когда Мерсия была королевством — я не предполагаю, что подвал может быть построен позже Нормандского завоевания. Несколько лет назад, когда я был президентом Археологического общества Мерсии, я очень тщательно изучил все это. Именно тогда оно было куплено капитаном Марчем. Затем дом был отремонтирован, чтобы быть подходящим для невесты. Подвал очень прочный, почти такой же прочный и тяжелый, как если бы он задумывался как крепость. Глубоко под землей есть целый ряд комнат. Одна из них особенно поразила меня. Сама комната значительных размеров, но каменная кладка более чем массивная. Посреди комнаты находится заглубленный колодец, построенный на уровне пола и, очевидно, уходящий глубоко под землю. Нет ни лебедки, ни каких—либо следов того, что там когда—либо что-либо было - ни веревки - ничего. Теперь мы знаем, что у римлян были колодцы огромной глубины, из которых вода поднималась с помощью "старой тряпичной веревки"; в Вудхалле ее глубина достигала почти тысячи футов. Таким образом, здесь мы имеем просто невероятно глубокую яму-колодец. Дверь в комнату была массивной и запиралась на замок размером почти в квадратный фут. Очевидно, это было предназначено для какой-то защиты кого-то или чего-то; но никто в те дни никогда не слышал о том, чтобы кому-то было позволено даже увидеть эту комнату. Все это по поводу моего предположения о том, что отверстие колодца было способом, которым Белый Червь (чем бы он ни был) уходил и появлялся. В то время я бы распорядился о проведении поисков — даже раскопок, если необходимо, — за свой счет, но на все предложения отвечал быстрым и явным отрицанием. Поэтому, конечно, я не предпринял никаких дальнейших шагов в этом вопросе. Потом это исчезло из памяти — даже из моей.

“ Вы помните, сэр, - спросил Адам, - как выглядела комната, где находился колодец? Была ли в комнате мебель — вообще, какие-нибудь предметы?

“Единственное, что я помню, это какой—то зеленый свет - очень мутный, очень тусклый, — который поднимался из колодца. Не постоянный свет, а прерывистый и нерегулярный — совершенно непохожий ни на что, что я когда-либо видел”.

“ Ты помнишь, как ты попал в комнату-колодец? Была ли снаружи отдельная дверь, или в нее вела какая-нибудь внутренняя комната или проход?

“ Я думаю, там должна была быть какая-то комната с входом в нее. Я помню, как поднимался по каким-то крутым ступеням; должно быть, они были гладкими от долгого использования или чего-то в этом роде, потому что я едва держался на ногах, когда поднимался. Однажды я споткнулся и чуть не свалился в колодец.

— Было ли что-нибудь странное в этом месте - какой-нибудь странный запах, например?

“Странный запах — да! Как от трюма или вонючего болота. Это было отчетливо тошнотворно; когда я вышел, то почувствовал, что меня вот-вот стошнит. Я попытаюсь вернуться к своему визиту и посмотрю, смогу ли я вспомнить еще что-нибудь из того, что я видел или чувствовал ”.

- Тогда, возможно, сэр, позже, днем, вы расскажете мне все, что вам удастся вспомнить.

“ Я буду в восторге, Адам. Если твой дядя к тому времени не вернется, я присоединюсь к тебе в кабинете после ужина, и мы сможем продолжить эту интересную беседу.

ГЛАВА XVII — ТАЙНА “РОЩИ”

В тот день Адам решил немного прогуляться. Когда он проходил через лес за воротами рощи Дианы, ему показалось, что он на мгновение увидел лицо африканца. Поэтому он углубился в подлесок и пошел параллельно аллее к дому. Он был рад, что поблизости не было ни рабочих, ни слуг, потому что его не волновало, что кто-нибудь из людей леди Арабеллы обнаружит его разгуливающим по ее территории. Воспользовавшись густотой деревьев, он подошел вплотную к дому и обогнул его. Он был вознагражден за свои хлопоты, потому что на дальней стороне дома, недалеко от того места, где обрывался скалистый фасад утеса, он увидел Улангу, скорчившуюся за неправильной формы стволом огромного дуба. Этот человек был так поглощен наблюдением за кем-то или за чем-то, что не остерегался, чтобы за ним самим не наблюдали. Это устраивало Адама, поскольку таким образом он мог наблюдать по своему желанию.

Густой лес, хотя деревья в основном были небольшого обхвата, отбрасывал густую тень, так что крутой склон, перед которым росло дерево, за которым прятался африканец, был почти погружен в темноту. Адам подошел так близко, как только мог, и был поражен, увидев пятно света на земле перед собой; когда он понял, что это такое, он был полон решимости, более чем когда-либо, продолжить свои поиски. У негра в руке был потайной фонарь, и он направлял свет вниз по крутому склону. Яркий свет высветил ряд каменных ступенек, которые заканчивались низкой тяжелой железной дверью, прикрепленной к стене дома. Все странные вещи, которые он слышал от сэра Натаниэля, и все те, маленькие и большие, которые он сам заметил, хаотично теснились в его голове. Инстинктивно он укрылся за толстым дубовым стволом и присел, наблюдая за тем, что может произойти.

Через короткое время стало очевидно, что африканец пытается выяснить, что находится за тяжелой дверью. Заглянуть внутрь не было никакой возможности, так как дверь плотно прилегала к массивным каменным плитам. Единственной возможностью для проникновения света было небольшое отверстие между большими камнями над дверью. Это отверстие находилось слишком высоко, чтобы заглянуть в него с уровня земли. Уланга, попробовав встать на цыпочки на самой высокой точке поблизости и держа фонарь как можно выше, направил луч света по краям двери, чтобы посмотреть, не удастся ли ему найти где-нибудь отверстие или щель в металле, через которую он мог бы что-нибудь разглядеть. Обескураженный этим, он принес из кустарника доску, которую прислонил к верхней части двери, а затем с большой ловкостью вскарабкался наверх. Это не подвело его достаточно близко к оконному отверстию, чтобы заглянуть внутрь или даже посветить в него фонарем, поэтому он слез вниз и отнес доску обратно на то место, откуда взял ее. Затем он спрятался за железной дверью и стал ждать, явно намереваясь оставаться там, пока кто-нибудь не подойдет поближе. Вскоре леди Арабелла, бесшумно двигаясь в тени, приблизилась к двери. Когда он увидел ее достаточно близко, чтобы дотронуться до него, Уланга выступил вперед из своего укрытия и заговорил шепотом, который в полумраке прозвучал как шипение.

— Я хочу увидеть тебя, мисси, поскорее и втайне.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

- Ты прекрасно знаешь, мисси, я тебе уже говорил.

Она повернулась к нему с горящими глазами, зеленый оттенок в которых сиял, как изумруды.

“ Да ладно, ничего подобного. Если вы хотите сказать мне что-нибудь разумное, вы можете встретиться со мной здесь, на том самом месте, где мы находимся, в семь часов”.

Он ничего не ответил словами, но, сложив тыльные стороны рук вместе, наклонялся все ниже и ниже, пока его лоб не коснулся земли. Затем он встал и медленно пошел прочь.

Адам Солтон из своего укрытия увидел это и удивился. Через несколько минут он снялся с места и отправился домой в Лессер-Хилл, твердо решив, что семь часов застанут его в каком-нибудь укромном месте за Рощей Дианы.

Незадолго до семи Адам тихонько выскользнул из дома и черным ходом направился к задней части Дайанс-Гроув. Место казалось тихим и безлюдным, поэтому он воспользовался возможностью спрятаться неподалеку от того места, откуда видел, как Уланга пытался исследовать то, что скрывалось за железной дверью. Он ждал совершенно неподвижно и наконец увидел белый отблеск, беззвучно пробравшийся сквозь подлесок. Он не удивился, узнав цвет платья леди Арабеллы. Она подошла поближе и стала ждать, повернувшись лицом к железной двери. Из какого-то укромного места поблизости появилась Уланга и подошла к ней вплотную. Адам с удивлением заметил, что через его плечо перекинута коробка с мангустом. Конечно, африканец не знал, что его кто-то видел, и меньше всего человек, чья собственность была у него с собой.

Несмотря на то, что он ступал бесшумно, леди Арабелла услышала его приближение и повернулась ему навстречу. В полумраке было немного трудно что-либо разглядеть, потому что, как обычно, он был во всем черном, только воротничок и манжеты были белыми. Леди Арабелла начала разговор, который завязался между ними.

“ Чего ты хочешь? Ограбить меня или убить?

-Нет, чтобы полюбить тебя!

Это немного напугало ее, и она попыталась сменить тон.

“ Это гроб, который вы привезли с собой? Если так, вы напрасно тратите время. Он бы меня не удержал.

Когда негр подозревает, что над ним смеются, вся свирепость его натуры выходит на первый план; а этот человек был самого низкого пошиба.

“Этот гроб ни для кого не предназначен. Этот ящик для тебя. Кое-что, дорогая. Я отдам его тебе!”

Все еще стремясь держаться подальше от темы привязанности, по которой, по ее мнению, он сходил с ума, она предприняла еще одну попытку отвлечь его мысли от чего-то другого.

“ Вы поэтому хотели меня видеть? Он кивнул. “ Тогда подойдите к другой двери. Но ведите себя тихо. У меня нет ни малейшего желания, чтобы меня видели так близко от моего собственного дома за разговором с таким... с таким ниггером, как ты!”

Она намеренно выбрала это слово. Она хотела удовлетворить его страсть другим способом. Это, по крайней мере, помогло бы ему успокоиться. В глубоком мраке она не могла разглядеть гнева, исказившего его лицо. Однако закатившиеся глаза и скрежещущие зубы являются достаточными признаками гнева, которые можно расшифровать в темноте. Она завернула за угол дома справа от себя. Уланга шел за ней, когда она остановила его, подняв руку.

“Нет, не эта дверь, - сказала она, - она не для ниггеров. Тебе вполне подойдет другая дверь!”

Леди Арабелла взяла в руку маленький ключик, висевший на конце цепочки от ее часов, и направилась к маленькой двери, расположенной низко, за углом и немного ниже по склону. Уланга, повинуясь ее жесту, вернулась к железной двери. Адам внимательно посмотрел на коробку с мангустами, когда африканец проходил мимо, и был рад увидеть, что она цела. Бессознательно, пока он смотрел, он нащупал ключ, который лежал у него в жилетном кармане. Когда Уланга скрылась из виду, Адам поспешил за леди Арабеллой.

ГЛАВА XVIII—ВЫХОД ИЗ УЛАНГИ

Женщина резко обернулась, когда Адам тронул ее за плечо.

“ Минуточку, пока мы одни. Тебе лучше не доверять этому ниггеру! - прошептал он.

Ее ответ был четким и лаконичным:

- Я не знаю.

“ Предупрежден - значит вооружен. Скажи мне, если хочешь, — это для твоей же безопасности. Почему ты ему не доверяешь?

“ Друг мой, ты понятия не имеешь о наглости этого человека. Ты бы поверил, что он хочет, чтобы я вышла за него замуж?

“Нет!” - недоверчиво произнес Адам, невольно развеселившись.

“ Да, и хотел подкупить меня, чтобы я сделал это, поделившись с ним сундуком с сокровищами — по крайней мере, он так думал, — украденным у мистера Касуолла. Почему вы ему не доверяете, мистер Солтон?

“ Ты заметил коробку, которую он повесил на плечо? Она принадлежит мне. Я оставил ее в оружейной, когда пошел обедать. Должно быть, он прокрался внутрь и украл его. Несомненно, он думает, что там тоже полно сокровищ.

- Он знает!

- Откуда, черт возьми, ты знаешь? - спросил Адам.

Некоторое время назад он предложил мне это — еще одну взятку, чтобы я принял его. Фу! Мне стыдно говорить вам такие вещи. Чудовище!”

Пока они разговаривали, она открыла дверь, узкую железную, хорошо подвешенную, потому что она легко открылась и плотно закрылась без малейшего скрипа или какого-либо другого звука. Внутри все было темно; но она вошла так же свободно, без всяких опасений или стеснений, как если бы был средь бела дня. Адаму откуда-то падало достаточно зеленого света, чтобы он увидел, что наверх ведут широкие тяжелые каменные ступени; но леди Арабелла, захлопнув за собой дверь, когда она плотно закрылась без лязга, легко и быстро взбежала по ступенькам. На мгновение все погрузилось во тьму, но снова появился слабый зеленый свет, который позволил ему разглядеть очертания предметов. Другая железная дверь, узкая, как и первая, и довольно высокая, вела в другую большую комнату, стены которой были сложены из массивных камней, так плотно соединенных друг с другом, что образовывалась только одна гладкая поверхность. Создавалось впечатление, что когда-то ее полировали. На дальней стороне, такой же гладкой, как и стены, находилась обратная сторона широкой, но невысокой железной двери. Здесь было немного больше света, потому что высокое отверстие над дверью пропускало воздух.

Леди Арабелла достала из-за пояса еще один маленький ключ и вставила его в замочную скважину в центре массивного замка. Огромный засов казался подвешенным чудесным образом, потому что в тот момент, когда маленький ключ был повернут, засовы большого замка бесшумно отодвинулись, и железные двери распахнулись. На каменных ступенях снаружи стоял Уланга с ящиком для мангустов, перекинутым через плечо. Леди Арабелла посторонилась немного в стороне, и африканец, приняв это движение за приглашение, подобострастно вошел. Однако в тот момент, когда он оказался внутри, он быстро огляделся по сторонам.

“Здесь много смертей — больших смертей. Много смертей. Хорошо, хорошо!”

Он принюхался, как будто наслаждался запахом. Суть и манера его речи были настолько отвратительны, что рука Адама инстинктивно потянулась к револьверу, и, держа палец на спусковом крючке, он успокоился, уверенный, что готов к любой непредвиденной ситуации.

У негра определенно была возможность развлечься, потому что открытый колодец находился почти у него под носом, издавая такое зловоние, что Адама чуть не стошнило, хотя леди Арабелла, казалось, нисколько не возражала против этого. Это не было похоже ни на что, с чем Адам когда-либо сталкивался. Он сравнил это со всеми пагубными переживаниями, которые ему когда—либо приходилось испытывать - дренажем военных госпиталей, бойен, отбросами из анатомических кабинетов. Ни одно из них не было похоже на это, хотя в нем было что-то от них всех, с добавлением кислинки химических отходов и ядовитых стоков трюма затонувшего корабля, на котором утонуло множество крыс.

Затем, совершенно неожиданно, негр заметил присутствие третьего человека — Адама Солтона! Он вытащил пистолет и выстрелил в него, к счастью, промахнувшись. Сам Адам обычно стрелял быстро, но на этот раз его мысли были заняты чем-то другим, и он не был готов. Однако он быстро приводил в исполнение свое намерение, и он не был трусом. В следующее мгновение оба мужчины оказались в объятиях друг друга. Рядом с ними было темное отверстие колодца, из таинственных глубин которого поднимались ужасные стоки.

У Адама и Уланги были пистолеты; леди Арабелла, у которой их не было, была, вероятно, самой подготовленной из них в теории стрельбы, но поскольку это было невозможно, она попыталась по-другому. Скользнув вперед, она попыталась схватить африканца, но он ускользнул из ее рук, едва не упав при этом в таинственную дыру. Покачнувшись, он вернулся к твердой опоре, направил на нее свой пистолет и выстрелил. Инстинктивно Адам прыгнул на нападавшего; вцепившись друг в друга, они пошатнулись на самом краю.

Гнев леди Арабеллы, теперь полностью проснувшийся, был направлен исключительно на Улангу. Она двинулась к нему с протянутыми руками и только успела схватить его, как защелка запертой шкатулки — из-за какого-то движения изнутри - распахнулась, и королевская кобра-убийца бросилась на нее с ядовитой яростью, которую невозможно описать. Когда он схватил ее за горло, она схватила его и с яростью, превосходящей ее собственную, разорвала надвое, как если бы это был лист бумаги. Сила, использованная для такого действия, должно быть, была ужасающей. В одно мгновение показалось, что из него брызнули кровь и внутренности, и его швырнуло в колодец. В следующее мгновение она схватила Улангу и быстрым рывком увлекла его, обхватив своими белыми руками, вниз, в зияющее отверстие.

Адам увидел смесь зеленых и красных огоньков, вспыхнувшую вращающимся кругом, и когда она опустилась в колодец, пара пылающих зеленых глаз остановилась, с пугающей быстротой опускалась все ниже и ниже и исчезла, отбрасывая вверх зеленый свет, который с каждым мгновением становился все ярче. Когда свет погрузился в зловонные глубины, раздался крик, от которого кровь застыла в жилах Адама, — продолжительная агония боли и ужаса, которой, казалось, не будет конца.

Адам Солтон чувствовал, что никогда не сможет освободиться от воспоминаний о тех ужасных моментах. Мрак, окружавший эту ужасную могильную яму, которая, казалось, уходила в самые недра земли, доносил издалека виды и звуки самого нижнего ада. Ужасная судьба африканца, когда он приближался к своей ужасной гибели, его черное лицо становилось серым от ужаса, его белые глазные яблоки, теперь похожие на прожилки кровавика, вращались в беспомощной крайности страха. Таинственный зеленый свет сам по себе был средоточием ужаса. И сквозь все это ужасный крик доносился из бездонной ямы, вход в которую был залит пятнами свежей крови. Даже смерть бесстрашного маленького убийцы змей — такая свирепая, такая устрашающая, словно окрашенная свирепостью, которая говорила не о какой-либо живой силе над землей, а только о дьяволах преисподней, — была всего лишь инцидентом. Адам находился в состоянии интеллектуального смятения, которое не имело аналогов в его опыте. Он попытался броситься прочь от этого ужасного места; даже зловещий зеленый свет, пробивавшийся сквозь мрачную шахту колодца, угасал по мере того, как его источник все глубже погружался в первобытную жижу. Тьма надвигалась на него с ошеломляющей плотностью — тьма в таком месте и с такими воспоминаниями о нем!

Он рванулся вперед, поскользнувшись на ступеньках в какой—то липкой, едко пахнущей массе, которая на ощупь напоминала кровь, и, падая вперед, нащупал дорогу во внутреннюю комнату, где не было шахты колодца.

Затем он протер глаза в явном изумлении. По каменным ступеням, ведущим от узкой двери, через которую он вошел, скользила одетая в белое фигура леди Арабеллы, единственным цветом, который можно было разглядеть на ней, были пятна крови на лице, руках и горле. В остальном она была спокойна и невозмутима, как и тогда, когда чуть раньше посторонилась, пропуская его через узкую железную дверь.

ГЛАВА XIX—ВРАГ В ТЕМНОТЕ

Адам Солтон вышел прогуляться перед возвращением в Лессер-Хилл; он чувствовал, что было бы неплохо не только успокоить свои нервы, потрясенные ужасной сценой, но и привести мысли в какой-то порядок, чтобы быть готовым обсудить этот вопрос с сэром Натаниэлем. Он был немного смущен, рассказывая об этом своему дяде, поскольку события настолько далеко продвинулись за пределы его первоначального видения, что он немного сомневался относительно того, как отнесется старый джентльмен, когда впервые услышит об этих странных событиях. Мистер Солтон, конечно, не был бы удовлетворен, если бы с ним обращались как с посторонним в отношении подобных вещей, большинство из которых имели точки соприкосновения с обитателями его собственного дома. С огромным чувством облегчения Адам услышал, что его дядя телеграфировал экономке, что его задерживают дела в Уолсолле, где он останется на ночь; и что он вернется утром, как раз к обеду.

Когда Адам вернулся домой после прогулки, он обнаружил, что сэр Натаниэль как раз ложится спать. Тогда он ничего не сказал ему о том, что произошло, но ограничился тем, что договорился о том, что они прогуляются вместе ранним утром, поскольку ему нужно было сказать многое, что требовало серьезного внимания.

Как ни странно, спал он хорошо и проснулся на рассвете с ясным умом и нервами в их обычном непоколебимом состоянии. Горничная принесла ему утреннюю чашку чая и записку, найденную в почтовом ящике. Письмо было от леди Арабеллы и, очевидно, предназначалось для того, чтобы насторожить его относительно того, что он должен сказать о предыдущем вечере.

Он внимательно перечитал письмо несколько раз, прежде чем убедился, что полностью уловил его смысл.

“ДОРОГОЙ МИСТЕР СОЛТОН,

“Я не могу лечь спать, пока не напишу тебе, поэтому ты должна простить меня, если я потревожу тебя в неподходящее время. В самом деле, вы также должны простить меня, если, пытаясь поступить правильно, я ошибаюсь, говоря слишком много или слишком мало. Дело в том, что я очень расстроен и выбит из колеи всем, что произошло этой ужасной ночью. Мне трудно даже писать; мои руки дрожат так, что я их не контролирую, и я весь дрожу при воспоминании об ужасах, которые разыгрывались у нас на глазах. Я безмерно огорчен тем, что стал, пусть и отдаленно, причиной этого ужаса, обрушившегося на вас. Простите меня, если можете, и не думайте обо мне слишком плохо. Я прошу об этом с уверенностью, ибо с тех пор, как мы разделили вместе опасность — даже муки — смерти, я чувствую, что мы должны быть друг для друга чем-то большим, чем просто друзьями, чтобы я мог положиться на вас и доверять вам, уверенный, что вы испытываете ко мне сочувствие и жалость. Вы действительно должны позволить мне поблагодарить вас за дружелюбие, помощь, доверие, реальную помощь во время смертельной опасности и смертельного страха, которые вы мне оказали. Этот ужасный человек — я всегда буду видеть его в своих снах. Его черное, злобное лицо затмит все воспоминания о солнечном свете и счастье. Я вечно буду видеть его злые глаза, когда он бросился в этот колодец в тщетной попытке спастись от последствий своего собственного проступка. Чем больше я думаю об этом, тем более очевидным мне кажется, что он все это спланировал заранее — конечно, за исключением своей собственной ужасной смерти.

“Возможно, вы заметили меховой воротник, который я иногда ношу. Это одно из моих самых ценных сокровищ — воротник из горностая, усыпанный изумрудами. Я часто видел, как алчно блестели глаза негра, когда он смотрел на него. К несчастью, я надел его вчера. Возможно, это и было причиной, которая привела беднягу к его гибели. На самом краю пропасти он сорвал ошейник с моей шеи — это было последнее, что я видел его. Когда он провалился в яму, я бросился к железной двери, которую потянул за собой. Когда я услышал этот душераздирающий вопль, ознаменовавший его исчезновение в пропасти, я был рад больше, чем могу выразить словами, что мои глаза были избавлены от боли и ужаса, которые пришлось вынести моим ушам.

Когда я вырвался из рук негра, когда он проваливался в колодец, я понял, что значит свобода. Свобода! Свобода! Не только из той зловонной тюрьмы, о которой теперь сохранились такие воспоминания, но и из еще более зловонных объятий этого отвратительного монстра. Пока я жив, я всегда буду благодарен тебе за свою свободу. Женщина должна иногда выражать свою благодарность, иначе она становится слишком велика, чтобы ее вынести. Я не сентиментальная девушка, которой просто нравится благодарить мужчину; я женщина, которая знает все, как плохое, так и хорошее, что может дать жизнь. Я познал, что значит любить и терять. Но ты не должен позволять мне приносить несчастья в твою жизнь. Я должен жить дальше — как жил — в одиночестве и, вдобавок, нести вместе с другими горестями память об этом последнем оскорблении и ужасе. А пока я должен как можно быстрее убраться из Рощи Дианы. Утром я отправлюсь в город, где пробуду неделю — я не могу оставаться дольше, так как дела требуют моего присутствия здесь. Я думаю, однако, что неделя в суете оживленного Лондона, окруженная множеством заурядных людей, поможет смягчить — я не могу ожидать полного уничтожения — ужасные образы ушедшей ночи. Когда я смогу спокойно спать — что, я надеюсь, произойдет через день или два, — я буду в состоянии вернуться домой и снова взвалить на себя бремя, которое, я полагаю, всегда будет со мной.

“Я буду очень рад увидеть вас по возвращении - или раньше, если мне повезет отправить вас с каким-нибудь поручением в Лондон. Я остановлюсь в отеле "Мэйфейр". В этом оживленном месте мы можем забыть о некоторых опасностях и ужасах, которые пережили вместе. Прощайте, и спасибо вам, снова и снова, за всю вашу доброту и внимание ко мне.

“АРАБЕЛЛА МАРШ”.

Адама удивило это пылкое послание, но он решил ничего не говорить об этом сэру Натаниэлю, пока тот хорошенько не обдумает его. Когда Адам встретил сэра Натаниэля за завтраком, он был рад, что у него нашлось время все обдумать. Результатом было то, что он не только был знаком с фактами во всех их аспектах, но и уже настолько дифференцировал их, что смог упорядочить в своем собственном сознании в соответствии с их ценностями. Завтрак проходил в тишине, так что он никоим образом не мешал процессу размышлений.

Как только дверь закрылась, сэр Натаниэль начал:

- Я вижу, Адам, что кое-что произошло и тебе есть что мне рассказать.

“ Это так, сэр. Полагаю, мне лучше начать с того, что рассказать вам все, что я знаю, — все, что произошло с тех пор, как я расстался с вами вчера?

Соответственно, Адам подробно рассказал ему обо всем, что произошло предыдущим вечером. Он строго ограничивался изложением обстоятельств, стараясь не приукрашивать события какими-либо собственными комментариями или каким-либо мнением о значении вещей, которые он не до конца понимал. Сначала сэр Натаниэль, казалось, был расположен задавать вопросы, но вскоре отказался от этого, когда понял, что повествование было кратким и не требовало пояснений. С тех пор он довольствовался быстрыми взглядами, которые было легко истолковать, или некоторыми согласными движениями рук, когда это было удобно, чтобы подчеркнуть свою идею о правильности любого вывода. Пока Адам не замолчал, очевидно, дойдя до конца того, что он должен был сказать по поводу этой части своего рассказа, пожилой мужчина вообще ничего не комментировал. Даже когда Адам достал из кармана письмо леди Арабеллы с явным намерением прочесть его, он не сделал никаких замечаний. Наконец, когда Адам сложил письмо и положил его в конверт обратно в карман в знак того, что теперь он вполне закончил, старый дипломат аккуратно сделал несколько пометок в своей записной книжке.

“ Твой рассказ, мой дорогой Адам, просто восхитителен. Думаю, теперь я могу считать, что мы оба хорошо знакомы с реальными фактами и что нашей конференции лучше принять форму взаимного обмена идеями. Давайте оба задавать вопросы по мере их возникновения, и я не сомневаюсь, что мы придем к некоторым поучительным выводам”.

“ Не будете ли вы так любезны начать, сэр? Я не сомневаюсь, что с вашим большим опытом вы сможете немного рассеять туман, который окутывает некоторые вещи, которые мы должны рассмотреть ”.

“ Я надеюсь на это, мой дорогой мальчик. Итак, для начала позвольте мне сказать, что письмо леди Арабеллы проясняет некоторые вещи, которые она имела в виду, а также некоторые вещи, которые она не имела в виду. Но прежде чем я начну делать выводы, позвольте мне задать вам несколько вопросов. Адам, ты искренне, совершенно искренне относишься к делу леди Арабеллы?

Его собеседник ответил сразу, каждый смотрел другому прямо в глаза во время вопроса и ответа.

“ Леди Арабелла, сэр, очаровательная женщина, и я счел бы за честь познакомиться с ней — поговорить с ней — даже - поскольку я нахожусь в исповедальне — немного пофлиртовать с ней. Но если вы хотите спросить, связаны ли мои чувства каким-либо образом, я могу решительно ответить ‘Нет!’ — что вы, конечно, поймете, когда я сейчас назову вам причину. Кроме того, есть неприятные детали, которые мы обсуждали на днях.

“ Не могли бы вы ... не могли бы вы объяснить мне причину прямо сейчас? Это поможет нам понять, что стоит перед нами на пути трудностей.

“ Конечно, сэр. Причина, на которую я могу полностью положиться, заключается в том, что я люблю другую женщину!

“ Это все. Могу я выразить свои добрые пожелания и, надеюсь, поздравления?

“Я горжусь вашими добрыми пожеланиями, сэр, и благодарю вас за них. Но поздравлять еще рано — леди еще даже не знает о моих надеждах. На самом деле, я и сам едва ли знал их так определенно до этого момента”.

- Я так понимаю, Адам, что в нужное время мне будет позволено узнать, кто эта леди?

Адам рассмеялся низким, сладким смехом, похожим на журчание от счастливого сердца.

“ Не нужно откладывать ни на час, ни на минуту. Я буду рад поделиться с вами своим секретом, сэр. Леди, сэр, которую я так счастлив любить и в ком сосредоточены мои мечты о счастье на всю жизнь, - это Мими Уотфорд!”

“ Тогда, мой дорогой Адам, мне не нужно ждать, чтобы поздравить тебя. Она действительно очень очаровательная молодая леди. Не думаю, что когда-либо видел девушку, в которой в таком совершенстве сочетались бы такие качества, как сила характера и мягкий нрав. От всего сердца поздравляю вас. Тогда я могу считать, что на мой вопрос о целостности вашего сердца вы получили утвердительный ответ?”

- Да, а теперь, сэр, могу я, в свою очередь, спросить, к чему этот вопрос?

“ Конечно! Я спросил, потому что мне кажется, мы подходим к тому моменту, когда мои вопросы могут причинить вам боль.

- Дело не только в том, что я люблю Мими, но и в том, что у меня есть причины смотреть на леди Арабеллу как на ее врага, - продолжил Адам.

- Ее враг?

“ Да. Подлый и беспринципный враг, который стремится ее уничтожить.

Сэр Натаниэль подошел к двери, выглянул наружу и вернулся, тщательно заперев ее за собой.

ГЛАВА XX—МЕТАБОЛИЗМ

- Я выгляжу мрачным? - невпопад спросил сэр Натаниэль, возвращаясь в комнату.

- Вы, конечно, правы, сэр.

“Когда мы впервые встретились, мы и подумать не могли, что окажемся втянутыми в такой водоворот. Мы уже замешаны в грабежах и, возможно, убийствах, но — что в тысячу раз хуже всех преступлений в календаре — в деле ужасающей тайны, у которого нет ни дна, ни конца, с силами самого пугающего рода, которые возникли в эпоху, когда мир отличался от того, который мы знаем. Мы возвращаемся к истокам суеверий — к эпохе, когда драконы разрывали друг друга в своей слизи. Мы не должны ничего бояться — никаких выводов, какими бы невероятными, почти невозможными они ни были. Жизнь и смерть зависят от нашего суждения, не только для нас самих, но и для других, кого мы любим. Помни, я рассчитываю на тебя, как, надеюсь, и ты рассчитываешь на меня ”.

- Да, со всей уверенностью.

“ Тогда, ” сказал сэр Натаниэль, “ давайте мыслить справедливо и смело и ничего не бояться, каким бы ужасным это ни казалось. Полагаю, я должен принять столь же точный во всех деталях ваш рассказ обо всех странных вещах, которые произошли, пока вы были в Роще Дианы?

“ Насколько я знаю, да. Конечно, я могу ошибаться в воспоминаниях о тех или иных деталях, но я уверен, что в основном то, что я сказал, верно”.

- Вы уверены, что видели, как леди Арабелла схватила негра за шею и потащила его за собой в яму?

- Абсолютно уверен, сэр, иначе я бы пришел ей на помощь.

Таким образом, у нас есть отчет о случившемся от очевидца, которому мы доверяем, то есть от вас самих. У нас также есть другой отчет, написанный леди Арабеллой собственноручно. Эти два отчета не совпадают. Следовательно, мы должны исходить из того, что один из них лжет.

- По всей видимости, сэр.

- И эта леди Арабелла - лгунья!

— Очевидно, в отличие от меня.

Поэтому мы должны попытаться найти причину ее лжи. Ей нечего бояться Уланги, которая мертва. Следовательно, единственной причиной, которая могла бы подтолкнуть ее, было бы убедить кого-то другого в своей невиновности. Этим ‘кем-то’ не могли быть вы, поскольку у вас были доказательства своими собственными глазами. Больше там никого не было, следовательно, это, должно быть, был отсутствующий человек”.

- Это, кажется, не подлежит сомнению, сэр.

Есть только один человек, чье хорошее мнение она хотела бы сохранить, — Эдгар Касуолл. Он единственный, кто оплачивает счета. Ее ложь указывает на другие обстоятельства, помимо смерти африканца. Она, очевидно, хотела, чтобы все признали, что его падение в колодец было его собственным поступком. Я не могу предположить, что она рассчитывала убедить вас, очевидца; но если она хотела позже распространить эту историю, с ее стороны было мудро попытаться добиться вашего признания ”.

“Это так!”

Затем были и другие случаи неправды. Например, о горностаевом воротнике, расшитом изумрудами. Если для этого и требовалась понятная причина, то она заключалась бы в том, чтобы отвлечь внимание от зеленых огней, которые были видны в комнате, и особенно в отверстии колодца. Любой непредубежденный человек принял бы зеленые огоньки за глаза огромной змеи, подобной той, что, по преданию, обитает в норе колодца. Таким образом, леди Арабелла хотела, чтобы все поверили, что в Роще Дианы такой змеи нет. Что касается меня, я не верю в частичного лжеца — в этом искусстве нет ничего напускного; лжец есть лжец насквозь. Личный интерес может привести к лживости языка; но если человек окажется лжецом, то ничему из того, что он говорит, никогда нельзя будет поверить. Это приводит нас к выводу, что, поскольку она сказала или сделала вывод, что никакой змеи не было, мы должны искать ее — и ожидать, что тоже найдем.

Теперь позвольте мне отвлечься. Я живу уже много лет в Дербишире, графстве, более известном своими пещерами, чем любое другое графство Англии. Я прошел через все из них и знаком с каждым их поворотом; как и с другими большими пещерами в Кентукки, во Франции, в Германии и во множестве других мест — во многих из них есть чрезвычайно глубокие пещеры с узким входом, которые ценятся бесстрашными исследователями, которые спускаются в узкие ущелья бездонной глубины — и иногда никогда не возвращаются. Я убежден, что во многих пещерах Пика некоторые из небольших проходов использовались в первобытные времена как логова некоторых великих змей из легенд и преданий. Возможно, такие пещеры образовались обычным геологическим способом — пузырями или разломами в земной коре, — которые позже использовались чудовищами периода молодого мира. Возможно, конечно, что некоторые из них изначально были изношены водой; но со временем все они нашли применение, когда стали пригодны для живых монстров.

Это подводит нас к другому моменту, более трудному для принятия и понимания, чем любой другой, требующий веры в основу, которая обычно не принимается или даже не принимается во внимание, — могли ли такие аномальные образования когда-либо измениться по своей природе. Когда-нибудь изучение метаболизма может продвинуться настолько далеко, что позволит нам принять структурные изменения, исходящие из интеллектуальной или моральной базы. Мы можем склониться к убеждению, что огромная сила животных может быть надежной основой для изменений всех видов. Если это так, то что может быть более подходящим сюжетом, чем первобытные монстры, чья сила была такова, что позволяла выживать тысячи лет? Мы пока не знаем, может ли мозг увеличиваться и развиваться независимо от других частей живой структуры.

“В конце концов, средневековая вера в Философский камень, способный преобразовывать металлы, имеет свой аналог в общепринятой теории метаболизма, изменяющей живые ткани. В век исследований, подобный нашему, когда мы возвращаемся к науке как основе чудес — почти чудес, — нам не следует торопиться отказываться принимать факты, какими бы невероятными они ни казались.

“Давайте предположим, что чудовище первых дней существования мира — дракон в расцвете сил - огромного возраста, насчитывающего тысячи лет, которому каким—то образом был передан — это не имеет значения - мозг, достаточный только для начала роста. Предположим, что чудовище имеет неисчислимые размеры и совершенно ненормальную силу — настоящее воплощение животной силы. Предположим, этому животному позволено оставаться на одном месте, избавившись таким образом от случайностей прерывистого развития; не могло бы это существо с течением времени — эпох, если необходимо, — развить этот рудиментарный интеллект? В этом нет ничего невозможного; это всего лишь естественный процесс эволюции. Вначале инстинкты животных сводились к получению пищи, самозащите и размножению своего вида. С течением времени и усложнением жизненных потребностей сила следует за потребностью. Мы давно привыкли рассматривать рост почти исключительно в применении к размеру в его различных аспектах. Но Природа, у которой нет доктринерских идей, может в равной степени применять это и к концентрации. Развивающаяся вещь может расширяться любым заданным способом или формой. Итак, это научный закон, согласно которому увеличение подразумевает приобретение и потерю различного рода; то, что вещь приобретает в одном направлении, она может потерять в другом. Не может ли быть так, что Мать-природа намеренно поощряет как уменьшение, так и увеличение — что может быть аксиомой, что то, что достигается в концентрации, теряется в размере? Возьмем, к примеру, монстров, которых традиция приняла и локализовала, таких как Червь из Лэмбтона или Червь из Спиндлстона Хьюга. Если бы такое существо в результате собственного процесса метаболизма изменило большую часть своей массы ради интеллектуального роста, мы бы сразу же пришли к новому классу существ — возможно, более опасных, чем когда—либо испытывал мир, - к силе, которая может мыслить, у которой нет души и морали, а следовательно, и нет принятия ответственности. Змея была бы хорошей иллюстрацией этого, поскольку она хладнокровна и, следовательно, удалена от искушений, которые часто ослабляют или ограничивают теплокровных существ. Если бы, например, Лэмбтонский червь — если бы такой когда—либо существовал - был направлен к своим собственным целям организованным разумом, способным к экспансии, какую форму создания мы могли бы представить, которая равнялась бы ему по потенциальным возможностям зла? Да ведь такое существо могло бы опустошить целую страну. Все эти вещи требуют много размышлений, и мы хотим применить полученные знания с пользой, и поэтому мы должны быть точными. Не лучше ли вернуться к этой теме позже в тот же день?

“ Я вполне согласен, сэр. Я уже в смятении и хочу внимательно прислушаться к тому, что вы говорите, чтобы попытаться переварить это”.

Оба мужчины казались посвежевшими и окрепшими после ”легкого", и когда они встретились днем, у каждого из них нашлось что добавить к общему запасу информации. Адам, который по натуре был более воинственным, чем его пожилой друг, был рад видеть, что конференция сразу же приобрела практическое направление. Сэр Натаниэль понял это и, как старый дипломат, применил это в настоящем.

- Скажи мне теперь, Адам, каков, по-твоему, результат нашего разговора?

- Что вся трудность уже приобретает практическую форму, но с дополнительными опасностями, которых я поначалу не представлял.

“Какова практическая форма и каковы дополнительные опасности? Я не оспариваю, а только пытаюсь прояснить свои собственные идеи с помощью рассмотрения ваших...”

Итак, Адам продолжал:

“В прошлом, на заре существования мира, существовали монстры, которые были настолько огромны, что могли существовать тысячи лет. Некоторые из них, должно быть, пришлись на христианскую эпоху. Возможно, со временем они продвинулись интеллектуально. Если бы они каким-либо образом так продвинулись вперед или даже приобрели самую зачаточную форму мозга, они были бы самыми опасными существами, которые когда-либо существовали в мире. Предание гласит, что одно из этих чудовищ жило на Восточных Болотах и подошло к пещере в Роще Дианы, которую также называли Логовом Белого Червя. Такие существа могли вырасти как вниз, так и вверх. Они могли вырасти в людей или во что-то похожее на них. Леди Арабелла Марч по натуре змея. Насколько нам известно, она совершала преступления. Она сохранила часть огромной силы своего изначального существа — может видеть в темноте — у нее глаза змеи. Она использовала негра, а затем утащила его через змеиную нору на болото; она замышляет зло и ненавидит того, кого мы любим. Результат...”

“Да, результат?”

— Во—первых, что Мими Уотфорд должна быть немедленно увезена, а затем...

-Да?

“Чудовище должно быть уничтожено”.

“ Браво! Это верное и бесстрашное решение. Оно должно быть выполнено любой ценой”.

- Немедленно?

“ Во всяком случае, скоро. Само существование этого существа представляет опасность. Ее присутствие поблизости делает опасность непосредственной.

Пока он говорил, губы сэра Натаниэля сжались, а брови опустились так, что они встретились. Никто не сомневался в его согласии с резолюцией или в его готовности помочь в ее проведении. Но он был пожилым человеком с большим опытом и знаниями в области права и дипломатии. Ему казалось суровым долгом не допустить, чтобы произошло что-то непоправимое, пока все не будет продумано и все не будет готово. Нужно было продумать всевозможные юридические хитрости, касающиеся не только лишения жизни, даже чудовища в человеческом обличье, но и собственности. Леди Арабелла, будь то женщина, змея или дьявол, владела землей, на которой поселилась, согласно британским законам, а закон ревнив и скор на месть за зло, совершенное в пределах его компетенции. Всех подобных трудностей следует — просто необходимо — избегать ради мистера Солтона, ради самого Адама и, самое главное, ради Мими Уотфорд.

Прежде чем заговорить снова, сэр Натаниэль решил, что должен попытаться отложить решительные действия до тех пор, пока обстоятельства, от которых они зависели — которые, в конце концов, были лишь проблематичными, — не будут так или иначе проверены удовлетворительным образом. Когда он все-таки заговорил, Адам сначала подумал, что его друг колеблется в своих намерениях или “боится” ответственности. Однако его уважение к сэру Натаниэлю было настолько велико, что он не стал бы действовать или даже приходить к заключению по жизненно важному вопросу без его санкции.

Он подошел ближе и прошептал ему на ухо:

“Мы подготовим наши планы борьбы с этой ужасной угрозой и уничтожим ее после того, как проясним некоторые из наиболее запутанных моментов. А пока мы должны дождаться ночи — я слышу шаги моего дяди, эхом отдающиеся в коридоре.

Сэр Натаниэль одобрительно кивнул.

ГЛАВА XXI—ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

Когда старый мистер Солтон удалился спать, Адам и сэр Натаниэль вернулись в кабинет. В Лессер-Хилле все шло с большой регулярностью, так что они знали, что их беседе никто не помешает.

Когда они закурили сигары, сэр Натаниэль начал.

Я надеюсь, Адам, что ты не считаешь меня слабовольным или изменчивым в своих намерениях. Я намерен довести это дело до победного конца, каким бы он ни был. Будь уверен, что моей первоочередной заботой является и будет защита Мими Уотфорд. В этом я поклялся; мой дорогой мальчик, мы, заинтересованные в этом, все в одинаковой опасности. Это получеловеческое чудовище из преисподней ненавидит и хочет уничтожить нас всех — тебя и меня, конечно, и, вероятно, твоего дядю. Мне особенно хотелось поговорить с вами сегодня вечером, потому что я не могу отделаться от мысли, что быстро приближается время — если оно еще не наступило, — когда мы должны довериться вашему дяде. Одно дело, когда ему угрожало воображаемое зло, но теперь он, вероятно, обречен на смерть, и будет только справедливо, если он узнает все ”.

“ Я с вами, сэр. Все изменилось с тех пор, как мы договорились оградить его от неприятностей. Теперь мы не смеем; учет его чувств может стоить ему жизни. Это долг, и к тому же не легкий и не приятный. У меня нет ни тени сомнения, что он захочет быть с нами в этом. Но помните, мы его гости; мы должны думать не только о его безопасности, но и о его имени, о его чести”.

“ Все будет так, как ты пожелаешь, Адам. А теперь о том, что нам делать? Мы не можем убить леди Арабеллу вот так сразу. Поэтому нам придется навести порядок в связи с убийством, причем таким образом, чтобы нас нельзя было обвинить в совершении преступления”.

“ Мне кажется, сэр, что мы находимся в чрезвычайно затруднительном положении. Наша первая трудность - знать, с чего начать. Я никогда не думал, что борьба с допотопным монстром окажется такой сложной работой. Это женщина, со всем женским остроумием в сочетании с бессердечием кокотки. Она обладает силой и неприступностью диплодока. Мы можем быть уверены, что в предстоящей нам битве не будет и намека на честную игру. А также то, что наша беспринципная противница не выдаст себя!”

“ Это так, но, будучи женственной, она, вероятно, переоценивает себя. Теперь, Адам, мне кажется, что, поскольку мы должны защищать себя и других от женской природы, наша сильная сторона будет заключаться в том, чтобы противопоставить наше мужское начало ее женскому началу. Возможно, нам лучше выспаться. Она - порождение ночи, и ночь может натолкнуть нас на кое-какие идеи”.

Так что они оба сдались.

Ранним утром Адам постучал в дверь сэра Натаниэля и, получив приглашение, вошел в комнату. В руке у него было несколько писем. Сэр Натаниэль сел в постели.

-Нуину!-воскликнул

“Я хотел бы прочитать вам несколько писем, но, конечно, я не отправлю их без вашего согласия. На самом деле, — с улыбкой и румянцем, — есть несколько вещей, которые я хочу сделать; но я придержу свои руки и язык за зубами, пока не получу вашего одобрения.

“Продолжай!” - добродушно сказал тот. - Расскажи мне все и, во всяком случае, рассчитывай на мое сочувствие, на мое одобрение и помощь, если я смогу найти свой путь.

Соответственно Адам продолжил:

“Когда я рассказывал вам о выводах, к которым я пришел, я выдвинул на первый план то, что Мими Уотфорд должна быть удалена ради ее собственной безопасности — и что чудовище, причинившее столько вреда, должно быть уничтожено”.

- Да, это так.

“ Чтобы осуществить это на практике, сэр, требуется одно предварительное условие — если только не будет причинен вред иного рода. У Мими должен быть защитник, которого признал бы весь мир. Единственная форма, признанная конвенциями, - это брак!”

Сэр Натаниэль по-отечески улыбнулся.

“Чтобы выйти замуж, нужен муж. И этим мужем должен быть ты”.

- Да, да.

И брак должен быть немедленным и тайным — или, по крайней мере, о нем не должно быть разговоров за пределами нас самих. Согласна ли юная леди на такой поступок?

- Я не знаю, сэр! - ответил я.

- Тогда как же нам действовать дальше?

— Я полагаю, что мы — или кто-то из нас - должны спросить ее.

- Это внезапная идея, Адам, внезапное решение?

“ Внезапное решение, сэр, но не внезапная идея. Если она согласится, все будет хорошо. Последовательность очевидна.

- И это будет храниться в секрете между нами?

“ Мне не нужны секреты, сэр, кроме как для блага Мими. Что касается меня, то я хотел бы прокричать об этом на весь дом! Но мы должны быть осторожны; несвоевременное информирование нашего врага может нанести неисчислимый вред”.

- И как бы ты предложил, Адам, совместить этот важный вопрос с секретностью?

Адам покраснел и заерзал.

— Кто-то должен спросить ее - и как можно скорее!“

-И этот кто-то?

- Я так и думал, что вы, сэр, будете так добры!

“Да благословит Господь мою душу! В моем возрасте это новый вид обязанностей. Адам, я надеюсь, ты знаешь, что можешь рассчитывать на мою помощь любым доступным мне способом!”

“ Я уже рассчитывал на вас, сэр, когда осмелился сделать такое предложение. Я могу только просить, — добавил он, — чтобы вы были более чем когда-либо добры ко мне - к нам - и смотрели на этот болезненный долг как на добровольный акт милосердия, вызванный добротой и привязанностью”.

“Тягостная обязанность!”

“ Да, ” смело сказал Адам. - Тебе больно, хотя для меня все это было бы радостно.

“ Странная работа для раннего утра! Что ж, все мы живем и учимся. Полагаю, чем раньше я уйду, тем лучше. Вам лучше написать мне строчку, чтобы я взял ее с собой. Потому что, видите ли, это будет несколько необычная сделка, и это может смутить леди, даже меня. Поэтому у нас должен быть какой-то ордер, что-то, что могло бы показать, что мы помнили о ее чувствах. Не годится принимать молчаливое согласие как должное, хотя мы действуем для ее блага ”.

“Сэр Натаниэль, вы настоящий друг; я уверен, что и Мими, и я будем благодарны вам всю нашу жизнь, какой бы долгой она ни была!”

Итак, они вдвоем обсудили это и договорились о том, какие моменты следует иметь в виду послу. Пробило десять, когда сэр Натаниэль вышел из дома, Адам молча проводил его взглядом.

Когда молодой человек проводил его задумчивым взглядом — почти ревнуя к привилегии, которую ему собирался принести этот добрый поступок, — он почувствовал, что его собственное сердце было в груди его друга.

Воспоминание о том утре было подобно сну для всех, кто был в нем замешан. Сэр Натаниэль смутно помнил детали и последовательность событий, хотя основные факты четко выделялись в его памяти. Воспоминание Адама Солтона было о бесконечном ожидании, наполненном тревогой, надеждой и огорчением, во всем преобладало ощущение медленного течения времени и сопровождалось смутными страхами. Долгое время Мими вообще не могла ни о чем думать или вспоминать, кроме того, что Адам любил ее и спасал от страшной опасности. Позже, когда у нее было время подумать, она задалась вопросом, когда же она вообще не знала о том факте, что Адам любил ее и что она любила его всем своим сердцем. Все, каждое воспоминание, каким бы незначительным оно ни было, каждое чувство, казалось, вписывалось в эти элементарные факты, как будто все они были слеплены воедино. Главным и завершающим воспоминанием было то, как она попрощалась с сэром Натаниэлем и передала ему любовные послания, идущие прямо от ее сердца, Адаму Солтону, и о его поведении, когда — повинуясь импульсу, который она не могла сдержать, — она прижалась губами к его губам и поцеловала его. Позже, когда она осталась одна и у нее было время подумать, ее мимолетно огорчило, что ей придется какое-то время молчать о счастливых событиях той странной миссии.

Она, конечно, согласилась хранить все в секрете до тех пор, пока Адам не разрешит ей говорить.

Советы и помощь сэра Натаниэля очень помогли Адаму осуществить его идею женитьбы на Мими Уотфорд без огласки. Он поехал с ним в Лондон, и, благодаря его влиянию, молодой человек получил разрешение архиепископа Кентерберийского на частный брак. Затем сэр Натаниэль убедил старого мистера Солтона позволить своему племяннику провести с ним несколько недель в Роковой башне, и именно здесь Мими стала женой Адама. Но это был только первый шаг в их планах; однако, прежде чем двинуться дальше, Адам увез свою невесту на остров Мэн. Он хотел разместить участок моря между Мими и Белым Червем, пока все не созреет. Когда они возвращались, сэр Натаниэль встретил их и сразу же отправил навстречу Судьбе, стараясь избегать в пути никого из своих знакомых.

Сэр Натаниэль позаботился о том, чтобы двери и окна были закрыты и заперты - все, кроме той, через которую они вошли. Ставни были подняты, а жалюзи опущены. Более того, на окнах были задернуты тяжелые шторы. Когда Адам прокомментировал это, сэр Натаниэль сказал шепотом:

“ Подожди, пока мы останемся одни, и я расскажу тебе, почему это делается; а пока ни слова и ни знака. Ты одобришь это, когда мы поговорим вместе”.

Они больше не говорили на эту тему до окончания ужина, когда устроились в кабинете сэра Натаниэля, который находился на верхнем этаже. Башня Рока представляла собой величественное сооружение, расположенное на возвышении высоко на Вершине горы. С вершины открывался широкий вид, простиравшийся от холмов над Рибблом до ближней стороны Бровки, которая обозначала северную границу древней Мерсии. Это было здание раннего нормандского периода, менее чем на столетие моложе Castra Regis. Окна кабинета были закрыты решетками и тяжелыми темными шторами. Когда это было сделано, снаружи не было видно ни проблеска света из башни.

Когда они остались одни, сэр Натаниэль объяснил, что полностью доверился своему старому другу мистеру Солтону и что в будущем они будут работать вместе.

“Для вас важно быть предельно осторожным. Несмотря на то, что наш брак держался в секрете, как и твое временное отсутствие, и то, и другое известно.

“ Как? Кому?

- Как, я не знаю, но у меня начинает появляться идея.

- С ней? - спросил Адам, на мгновение оцепенев.

Сэр Натаниэль заметно вздрогнул.

“Белый червяк — да!”

Адам заметил, что с этого момента его друг никогда не говорил о леди Арабелле иначе, за исключением тех случаев, когда хотел отвести подозрения от окружающих.

Сэр Натаниэль выключил электрический свет, и когда в комнате стало совсем темно, он подошел к Адаму, взял его за руку и подвел к креслу у южного окна. Затем он тихонько отодвинул кусок занавески и жестом пригласил своего спутника выглянуть наружу.

Адам так и сделал и тут же отпрянул назад, как будто его глаза открылись при виде надвигающейся опасности. Его спутник успокоил его, сказав тихим голосом:

“ Все в порядке; ты можешь говорить, но тихо. Здесь нет никакой опасности — в настоящее время!

Адам наклонился вперед, стараясь, однако, не прижиматься лицом к стеклу. То, что он увидел, при обычных обстоятельствах не вызвало бы ни у кого беспокойства. С его особыми знаниями это было ужасно, хотя ночь теперь была такой темной, что на самом деле почти ничего не было видно.

С западной стороны башни росла роща старых деревьев, размером с лес. Они не были сгруппированы вплотную, а стояли немного поодаль друг от друга, создавая эффект широко посаженного ряда. Над верхушками деревьев виднелся зеленый огонек, что-то вроде сигнала опасности на железнодорожном переезде. Сначала она казалась совершенно неподвижной, но вскоре, когда глаза Адама привыкли к ней, он увидел, что она двигается, как будто дрожа. Это сразу напомнило Адаму свет, дрожащий над отверстием колодца в темноте внутренней комнаты в Дайанс-Гроув, ужасный крик Уланги и отвратительное черное лицо, посеревшее от ужаса, исчезающее в непроницаемом мраке таинственного отверстия. Инстинктивно он положил руку на револьвер и встал, готовый защитить свою жену. Затем, увидев, что ничего не произошло, и что свет и все остальное снаружи башни остались прежними, он тихонько задернул занавеску на окне.

Сэр Натаниэль снова зажег свет, и в его уютном свете они начали непринужденную беседу.

ГЛАВА XXII—С БЛИЗКОГО РАССТОЯНИЯ

“ У нее дьявольская хитрость, ” сказал сэр Натаниэль. “ С тех пор как вы уехали, она бродит по всему Дому и везде, где вы привыкли бывать. Я не слышал, откуда к ней пришли сведения о ваших передвижениях, и мне не удалось узнать никаких данных, на основании которых можно было бы составить собственное мнение. Кажется, она слышала и о вашем браке, и о вашем отсутствии; но я делаю вывод, что на самом деле она не знает ни о том, где вы с Мими, ни о вашем возвращении. Как только сгущаются сумерки, она отправляется на свой обход и еще до рассвета покрывает всю местность вокруг Выступа и уходит все выше, в самое сердце Пика. Белый червь в своем собственном облике, безусловно, обладает большими возможностями для бизнеса, которым она сейчас занимается. Она может заглядывать в окна любого обычного вида. К счастью, этот дом находится вне пределов ее досягаемости, если она хочет — а она явно хочет — остаться неузнанной. Но даже на такой высоте разумно не зажигать огней, чтобы она не узнала что-нибудь о нашем присутствии или отсутствии.

“ Разве не было бы неплохо, сэр, если бы кто-нибудь из нас смог увидеть это чудовище в ее настоящем обличье с близкого расстояния? Я готов пойти на риск - поскольку, как я понимаю, в этом деле не было бы ни малейшего риска. Я не думаю, что кто-то из нашего времени видел ее вблизи и дожил до того, чтобы рассказать эту историю ”.

Сэр Натаниэль предостерегающе поднял руку.

“ Боже милостивый, парень, на что ты намекаешь? Подумай о своей жене и обо всем, что поставлено на карту.

— Я думаю о Мими, и ради нее я готов рискнуть всем, чем можно рискнуть.

Юная невеста Адама гордилась своим мужем, но она побледнела при мысли об ужасном Белом Черве. Адам увидел это и сразу же успокоил ее.

- Пока ее светлость не знает, где я нахожусь, я буду в полной безопасности; имей в виду, моя дорогая, что мы не можем быть слишком осторожны.

Сэр Натаниэль понял, что Адам был прав; Белый Червь не обладала сверхъестественными способностями и не могла причинить им вреда, пока не обнаружила их убежище. Поэтому было решено, что эти двое мужчин должны отправиться вместе.

Выскользнув из дома через заднюю дверь, двое мужчин осторожно пошли по аллее, которая вела на запад. Кругом была кромешная тьма — такая тьма, что временами им приходилось пробираться ощупью, держась за изгороди и стволы деревьев. Они все еще могли видеть, казалось бы, далеко перед собой и высоко в вышине, зловещий свет, который на высоте и расстоянии казался слабой линией. Поскольку теперь они находились на уровне земли, свет казался бесконечно выше, чем с вершины башни. При виде этого сердце Адама упало; опасность отчаянного предприятия, на которое он решился, обрушилась на него. Но вскоре за этим чувством последовало другое, которое вернуло его к самому себе — яростное отвращение и желание убивать, каких он никогда раньше не испытывал.

Они проехали некоторое расстояние по ровной, довольно широкой дороге, с которой был виден зеленый свет. Тут сэр Натаниэль тихо заговорил, для безопасности прижавшись губами к уху Адама.

“ Мы вообще ничего не знаем о способности этого существа слышать или обонять, хотя я предполагаю, что и то, и другое не обладает большой силой. Что касается зрения, мы можем предположить обратное, но в любом случае мы должны стараться держаться в тени за стволами деревьев. Малейшая ошибка была бы для нас фатальной”.

Адам только кивнул, на случай, если есть хоть малейший шанс, что монстр заметит это движение.

Спустя время, которое казалось бесконечным, они вышли из окружающего леса. Это было все равно что выйти на солнечный свет по сравнению с туманной чернотой, которая была вокруг них. Света было достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы различать предметы на расстоянии. Глаза Адама искали зеленый свет в небе. Он был все еще примерно на том же месте, но окрестности были видны лучше. Теперь он находился на вершине того, что казалось длинным белым шестом, у вершины которого виднелись две свисающие белые массы, похожие на рудиментарные руки или плавники. Зеленый свет, как ни странно, не казался приглушенным окружающим светом звезд, но производил более четкий эффект и был более глубокого зеленого цвета. Пока они внимательно рассматривали это — Адам с помощью театрального бинокля, - в их ноздри ударила отвратительная вонь, чем—то похожая на ту, что поднималась из колодца в Роще Дианы.

Постепенно, когда их глаза сфокусировались, они увидели огромную возвышающуюся массу, которая казалась снежно-белой. Она была высокой и худой. Нижняя часть была скрыта деревьями, которые росли между ними, но они могли следить за высокой белой колонной и двумя зелеными огнями, которые венчали ее. Пока они смотрели, произошло какое—то движение - шахта, казалось, изогнулась, и линия зеленого света опустилась среди деревьев. Они могли видеть, как мерцает зеленый огонек, проходя между мешающими ветвями.

Увидев, где находится голова чудовища, двое мужчин рискнули пройти немного дальше вперед и увидели, что скрытая масса у основания древка состояла из огромных витков тела огромной змеи, образующих основание, из которого поднималась вертикальная масса. Пока они смотрели, эта нижняя масса двигалась, блестящие складки отражали лунный свет, и они могли видеть, что чудовище двигалось по земле. Существо приближалось к ним быстрым шагом, поэтому они повернулись и побежали, стараясь производить как можно меньше шума либо своими шагами, либо потревожив подлесок рядом с ними. Они не останавливались до тех пор, пока не увидели перед собой высокую темную башню Рока.

ГЛАВА XXIII—В ДОМЕ ВРАГА

На следующее утро после завтрака сэр Натаниэль был в библиотеке, когда к нему зашел Адам с письмом.

“ Ее светлость времени даром не теряет. Она уже приступила к работе!

Сэр Натаниэль, писавший за столом у окна, поднял голову.

- В чем дело? - спросил он.

Адам протянул письмо, которое держал в руке. Оно было в конверте с гербом.

“ Ха! ” воскликнул сэр Натаниэль. “ от Белого червя! Я ожидал чего-то подобного.

“ Но, ” сказал Адам, - как она могла узнать, что мы здесь? Прошлой ночью она ничего не знала.

“ Я не думаю, что нам нужны проблемы из-за этого, Адам. Мы многого не понимаем. Это всего лишь еще одна тайна. Достаточно того, что она знает — возможно, так будет лучше и безопаснее для нас.

“Как это?” - спросил Адам с озадаченным видом.

“ Общий ход рассуждений, мой мальчик; и опыт нескольких лет работы в дипломатическом мире. Это существо - монстр без сердца и уважения к чему-либо или к кому-либо. На открытом месте она далеко не так опасна, как когда ее защищает темнота. Кроме того, по собственному опыту ее передвижений мы знаем, что по какой-то причине она избегает публичности. Несмотря на свой огромный рост и необычайную силу, она боится нападать открыто. В конце концов, она всего лишь змея, и у нее змеиная натура, которая заключается в том, чтобы пригибаться и извиваться, а также действовать исподтишка и хитростью. Она никогда не нападет, когда сможет убежать, хотя хорошо знает, что бегство, вероятно, будет для нее смертельным. О чем это письмо?”

Голос сэра Натаниэля был спокоен и самоуверен. Когда он был занят какой-либо борьбой умов, он был настоящим дипломатом.

- Она приглашает нас с Мими на чай сегодня днем в “Роще Дианы” и надеется, что вы тоже окажете ей услугу.

Сэр Натаниэль улыбнулся.

- Пожалуйста, попросите миссис Солтон принять приглашение от всех нас.

“ Она замышляет какую-то смертельную пакость. Конечно, конечно, было бы разумнее этого не делать.

“ Это старый трюк, которому мы рано учимся в дипломатии, Адам, — сражаться на территории, которую ты сам выбираешь. Это правда, что она предложила это место по этому случаю; но, принимая его, мы делаем его своим. Более того, она не сможет понять причину нашего поступка, и ее собственная нечистая совесть — если она у нее есть, плохая или хорошая, — а также ее собственные страхи и сомнения будут играть за нас в нашу игру. Нет, мой дорогой мальчик, давай согласимся во что бы то ни стало”.

Адам ничего не сказал, но молча протянул руку, которую его спутник пожал: в словах не было необходимости.

Когда приближалось время чаепития, Мими спросила сэра Натаниэля, как у них дела.

“ Мы должны взять за правило появляться на публике. Мы хотим как можно большей огласки. Мими вопросительно посмотрела на него. “Конечно, моя дорогая, в нынешних обстоятельствах публичность - это часть безопасности. Не удивляйтесь, если, пока мы будем в Дайанс-Гроув, вам время от времени будут приходить сообщения — для всех или для кого-либо из нас”.

“ Понятно! ” сказала миссис Солтон. - Вы не рискуете.

“ Никаких, моя дорогая. Все, чему я научился при иностранных дворах, среди цивилизованных и нецивилизованных людей, будет использовано в течение следующих нескольких часов”.

Голос сэра Натаниэля был полон серьезности, и это убедительным образом донесло до Мими всю серьезность происходящего

В положенный срок они отправились в путь в экипаже, запряженном парой прекрасных лошадей, которые вскоре поглотили несколько миль их путешествия. Прежде чем они подошли к воротам, сэр Натаниэль повернулся к Мими.

“Я договорился с Адамом о некоторых сигналах, которые могут понадобиться в случае возникновения определенных обстоятельств. Они не должны иметь прямого отношения к вам. Но имейте в виду, что если я попрошу вас или Адама что-нибудь сделать, не теряйте ни секунды. Мы должны стараться проводить такие моменты с видом беззаботности. По всей вероятности, ничего, требующего такой осторожности, не произойдет. Белый червь не станет применять силу, хотя у нее ее в запасе предостаточно. Что бы она ни предприняла сегодня во вред кому-либо из нас, это будет тайный заговор. В другой раз она, возможно, попробует применить силу, но — если я в состоянии судить о таких вещах — не сегодня. Посланники, которые могут спросить о ком-либо из нас, будут не только свидетелями, они могут помочь предотвратить опасность ”. Заметив вопрос на ее лице, он продолжил: “Я не знаю и не могу предположить, какого рода опасность может быть. Несомненно, это будут какие-то обычные обстоятельства, но от этого они не становятся менее опасными. Вот мы и у ворот. Теперь будь осторожен во всем, даже в мелочах. Сохранить голову - это полдела”.

Когда они прибыли, в холле находилось несколько человек в ливреях. Двери гостиной распахнулись, и леди Арабелла вышла вперед и оказала им сердечный прием. Когда с этим было покончено, леди Арабелла провела их в другую комнату, где был подан чай.

Адам был очень бдителен и подозрителен ко всему и увидел в дальнем конце этой комнаты обитую панелями железную дверь того же цвета и конфигурации, что и внешняя дверь комнаты, где находился колодец, в котором исчезла Уланга. Что-то в этом зрелище встревожило его, и он тихо встал у двери. Он не шевельнул даже глазами, но видел, что сэр Натаниэль пристально наблюдает за ним и, как ему показалось, с одобрением.

Все они сидели у накрытого к чаю стола, Адам по-прежнему стоял у двери. Леди Арабелла обмахивалась веером, жалуясь на жару, и велела одному из лакеев открыть все наружные двери.

Чаепитие было в самом разгаре, когда Мими внезапно вскочила с выражением испуга на лице; в тот же момент мужчины заметили густой дым, который начал распространяться по комнате — дым, который заставлял тех, кто его испытывал, задыхаться. Лакеи начали беспокойно пробираться к внутренней двери. Дым становился все гуще, а запах - все более едким. Мими, в сторону которой сквозняк из открытой двери доносил дым, встала, задыхаясь, и подбежала к внутренней двери, которую распахнула во всю ширь, обнажив снаружи занавеску из тонкого шелка, прикрепленную к дверным косякам. Сквозняк из открытой двери качнул тонкий шелк в ее сторону, и в испуге она сорвала занавеску, которая окутала ее с головы до ног. Затем она выбежала через все еще открытую дверь, не обращая внимания на то, что не видит, куда идет. Адам, сопровождаемый сэром Натаниэлем, бросился вперед и присоединился к ней — Адам схватил свою жену за руку и крепко прижал к себе. Хорошо, что он так сделал, потому что прямо перед ней находилось черное отверстие колодца, которое, конечно, она не могла видеть из-за шелковой занавески вокруг головы. Пол был чрезвычайно скользким; там, где ей предстояло пройти, было разлито что-то вроде густого масла; у самого края ямы ноги подкосились, и она, спотыкаясь, двинулась вперед, к колодцу.

Когда Адам увидел, что Мими поскользнулась, он отшатнулся назад, все еще держа ее. Сказался его вес, и он вытащил ее из ямы, и они вместе упали на пол вне зоны скольжения. В мгновение ока он поднял ее, и они вместе выбежали через открытую дверь на солнечный свет, сэр Натаниэль последовал за ними. Все они были бледны, кроме старого дипломата, который выглядел спокойным и невозмутимым. Адаму и его жене было приятно видеть, что он настолько овладел собой. Обоим удалось последовать его примеру, к изумлению лакеев, которые увидели троих, только что избежавших ужасной опасности, весело шагающих вместе, когда под руководством сэра Натаниэля они повернулись, чтобы вернуться в дом.

Леди Арабелла, чье лицо побелело до смертельной белизны, теперь возобновила свои хлопоты у чайного столика, как будто ничего необычного не произошло. Таз для помоев был полон наполовину обгоревшей оберточной бумаги, на которую был разлит чай.

Сэр Натаниэль внимательно наблюдал за хозяйкой дома и воспользовался первой представившейся возможностью, чтобы шепнуть Адаму:

“ Настоящая атака еще впереди — она слишком тихая. Когда я подам руку вашей жене, чтобы вывести ее, идите с нами — и предупредите ее, чтобы поторопилась. Не теряй ни секунды, даже если тебе придется устроить сцену. Хс-с-с-с!”

Затем они вернулись на свои места поближе к столу, и слуги, повинуясь приказу леди Арабеллы, принесли свежий чай.

С тех пор это чаепитие казалось Адаму, чьи способности были на пределе, похожим на ужасный сон. Что же касается бедняжки Мими, то она была так взволнована как настоящим, так и будущим страхом, а также ужасом перед опасностью, которой она избежала, что ее разум оцепенел. Однако она была готова к испытанию и чувствовала уверенность, что, что бы ни случилось, она сможет пройти через это. Сэр Натаниэль казался таким же, как обычно, — обходительным, полным достоинства и вдумчивости, — совершенным хозяином самого себя.

Ее мужу было очевидно, что Мими чувствует себя не в своей тарелке. То, как она то и дело поворачивала голову, чтобы оглядеться по сторонам, быстрый прилив краски к ее лицу, учащенное дыхание, чередующееся с периодами подозрительного спокойствия, свидетельствовали о душевном смятении. Ей казалось, что отношение леди Арабеллы сочетало в себе светскую любезность и личное внимание. Трудно было бы представить себе более вдумчивое и нежное отношение к почетной гостье.

Когда чай закончился и пришли слуги, чтобы убрать чашки, леди Арабелла, обняв Мими за талию, прошла с ней в соседнюю комнату, где собрала несколько фотографий, разбросанных повсюду, и, сев рядом со своей гостьей, начала показывать их ей. Пока она занималась этим, слуги закрыли все двери анфилады комнат, а также ту, что выходила из комнаты снаружи - из колодца на улицу. Внезапно, без всякой видимой причины, свет в комнате начал тускнеть. Сэр Натаниэль, сидевший рядом с Мими, вскочил на ноги и, крикнув: “Скорее!” - схватил ее за руку и потащил из комнаты. Адам схватил ее за другую руку, и они вдвоем потащили ее через внешнюю дверь, которую слуги начали закрывать. Сначала было трудно найти дорогу из-за кромешной тьмы, но, к их облегчению, когда Адам пронзительно свистнул, экипаж и лошади, ожидавшие на углу аллеи, рванулись вперед. Ее муж и сэр Натаниэль подняли — почти швырнули — Мими в экипаж. Форейтор щелкнул кнутом и пришпорил повозку, и она, раскачиваясь от скорости, пронеслась через ворота и понеслась по дороге. Позади них слышался шум — сновали слуги, выкрикивались приказы, хлопали двери, и где-то, по-видимому, далеко в глубине дома, раздавался странный шум. Каждый нерв лошадей был напряжен, когда они безрассудно мчались по дороге. Двое мужчин держали Мими между собой, обхватив ее обеими руками, словно защищая. Пока они ехали, местность внезапно стала подниматься; но лошади, тяжело дыша, помчались по ней на бешеной скорости, не сбавляя темпа, когда холм снова обрывался, оставляя их спешить по спуску.

Было бы глупо говорить, что ни Адам, ни Мими нисколько не боялись возвращаться в Роковую башню. Мими чувствовала это острее, чем ее муж, у которого были более крепкие нервы и который был более приучен к опасности. Тем не менее она держалась храбро, и, как обычно, усилия пошли ей на пользу. Оказавшись в кабинете на самом верху башни, она почти забыла об ужасах, подстерегавших ее снаружи, в темноте. Она не пыталась выглянуть в окно, но Адам сделал это — и ничего не увидел. Лунный свет освещал всю окружающую местность, но нигде не было видно этой дрожащей полоски зеленого света.

Спокойная ночь произвела на всех хорошее впечатление; невидимая опасность казалась далекой. Временами было трудно осознать, что она когда-то была. Набравшись храбрости, Адам встал рано и прошелся вдоль Брова, не заметив никаких изменений в признаках жизни в Кастра Регис. Что он действительно увидел, к своему удивлению и беспокойству, возвращаясь домой, так это леди Арабеллу в ее облегающем белом платье с горностаевым воротником, но без изумрудов; она выходила из ворот Рощи Дианы и направлялась к замку. Размышления об этом и попытки найти в этом какой-то смысл занимали его мысли, пока он не присоединился к Мими и сэру Натаниэлю за завтраком. Они приступили к трапезе в молчании. Что было, то было, и это было известно им всем. Более того, это была неприятная тема.

Разговор получил новое развитие, когда Адам рассказал о своей встрече с леди Арабеллой по пути в Кастра Регис. Каждому из них было что сказать о ней и о том, каковы были ее желания или намерения по отношению к Эдгару Касуоллу. Мими с горечью отзывалась о ней во всех аспектах. Она не забыла — и никогда не забыла бы — никогда не смогла бы — тот случай, когда, чтобы причинить вред Лилле, эта женщина связалась даже с негром. В социальном плане она испытывала отвращение к ней за то, что та ухаживала за богатым землевладельцем — “так бесстыдно бросалась ему на шею”, как она выразилась. Ей было интересно узнать, что большой воздушный змей все еще летает над башней Касуолла. Но дальше этого она не пыталась заходить. Единственным комментарием, который она сделала, было сильно выраженное удивление по поводу “наглости” ее светлости, игнорирующей ее собственные преступные действия, и ее наглости считать само собой разумеющимся, что другие тоже не обратили на них внимания.

ГЛАВА XXIV—ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Чем больше Мими думала о последних событиях, тем больше она была озадачена. Что все это значило — что это могло означать, кроме того, что где-то произошла фактическая ошибка. Возможно ли, что некоторые из них — все они - ошиблись, что никакого Белого Червя вообще не было? По обе стороны от нее была вера, которую невозможно было принять. Не верить в то, что казалось очевидным, значило разрушить сами основы веры ... И все же в старые времена на земле водились монстры, и, конечно, некоторые люди верили именно в такие таинственные изменения личности. Все это было очень странно. Только представьте, как отнесся бы к ней любой незнакомец — скажем, врач — если бы она рассказала ему, что была на чаепитии с допотопным чудовищем и что им прислуживали самые современные слуги.

Адам вернулся, воодушевленный прогулкой, и в душе у него было больше спокойствия, чем за последнее время. Как и Мими, он прошел через фазу сомнений и неспособности поверить в реальность вещей, хотя это не повлияло на него в такой же степени. Однако мысль о том, что его жена страдает от перенесенных ею ужасных испытаний, придала ему сил. Некоторое время он оставался с ней, затем разыскал сэра Натаниэля, чтобы обсудить с ним этот вопрос. Он знал, что спокойный здравый смысл и уверенность в себе старика, а также его опыт будут полезны им всем.

Сэр Натаниэль пришел к выводу, что по какой-то причине, которой он не понимал, леди Арабелла изменила свои планы и, во всяком случае, пока была настроена миролюбиво. Он был склонен приписать ее изменившееся поведение тому факту, что ее влияние на Эдгара Касуолла настолько возросло, что оправдывало более твердую веру в его покорность ее чарам.

На самом деле, она видела Касуолла тем утром, когда посещала Кастра Регис, и у них состоялся долгий разговор, в ходе которого обсуждалась возможность их союза. Касуолл, не испытывая энтузиазма по этому поводу, был вежлив и внимателен; возвращаясь в Дайанс-Гроув, она почти поздравляла себя с новым жизненным положением. О том, что эта идея закрепилась в ее голове, свидетельствовало письмо, которое она написала позже в тот же день Адаму Солтону и отправила ему от руки. Оно гласило следующее:

“ДОРОГОЙ МИСТЕР СОЛТОН,

“Я хотел бы знать, не будете ли вы любезны дать мне совет и, если возможно, помочь мне в одном деловом вопросе. Я уже некоторое время пытаюсь решиться продать Diana's Grove, но до сих пор все откладывал и откладываю это дело. Это место - моя собственная собственность, и я ни с кем не должен советоваться относительно того, что я, возможно, пожелаю с ним сделать. Он был куплен моим покойным мужем, капитаном Адольфусом Рейнджером Марчем, у которого была другая резиденция, Crest, Эпплби. Он приобрел все права всех видов, включая права на добычу полезных ископаемых и спортивные состязания. Когда он умер, то оставил все свое имущество мне. Я буду чувствовать, что покидаю это место, которое стало для меня любимым многими священными воспоминаниями и привязанностями — воспоминаниями о многих счастливых днях моей молодой супружеской жизни и более чем счастливыми воспоминаниями о мужчине, которого я любила и который так сильно любил меня. Я был бы готов продать дом за любую справедливую цену — при условии, конечно, что покупатель был тем, кто мне нравился и кого я одобрял. Могу ли я сказать, что вы сами были бы идеальным человеком. Но я не смею надеяться на столь многое. Однако мне кажется, что среди ваших австралийских друзей может быть кто-то, кто желает основать поселение на Старой Родине и хотел бы выделить место в одном из самых исторических регионов Англии, полном романтики и легенд, с бесконечной перспективой исторического интереса — поместье, которое, хотя и небольшое, находится в идеальном состоянии и с безграничными возможностями развития, и многими сомнительными — или неурегулированными —правами, существовавшими до времен римлян или даже кельтов, которые были первоначальными владельцами. Кроме того, дом содержался в соответствии с более строгими стандартами. Может быть организовано немедленное владение. Мои юристы могут предоставить вам или тому, кого вы можете предложить, все деловые и исторические подробности. Все, что необходимо, - это ваше согласие или отказ, а детали мы можем предоставить нашим агентам. Простите меня, пожалуйста, за беспокойство по этому поводу, и поверьте мне, я искренне ваш.

“АРАБЕЛЛА МАРЧ”.

Адам перечитал это несколько раз, а затем, приняв решение, подошел к Мими и спросил, нет ли у нее каких-либо возражений. Она ответила — после некоторой дрожи, — что в этом, как и во всем остальном, готова сделать все, что он пожелает.

“Дорогая, я хочу, чтобы ты сама рассудила, что для нас лучше. Будь совершенно свободна поступать так, как считаешь своим долгом и как велит твоя склонность. Мы в руках Божьих, и Он до сих пор направлял нас и будет делать это до Своей собственной цели”.

Из комнаты своей жены Адам Солтон направился прямо в кабинет в башне, где, как он знал, в этот час должен был находиться сэр Натаниэль. Старик был один, поэтому, когда он вошел, повинуясь команде “Войдите”, которая была ответом на его вопрос, он закрыл дверь и сел рядом с ним.

- Как вы думаете, сэр, было бы хорошо, если бы я купил “Рощу Дианы”?

“Боже, благослови мою душу!” - испуганно воскликнул старик. - “С какой стати вам понадобилось это делать?”

- Что ж, я поклялся уничтожить этого Белого Червя, и то, что я могу делать с Логовом все, что захочу, облегчит дело и позволит избежать осложнений.

Сэр Натаниэль колебался дольше обычного, прежде чем заговорить. Он глубоко задумался.

“Да, Адам, в твоем предложении много здравого смысла, хотя поначалу оно меня и удивило. Я думаю, что по всем причинам вам было бы лучше купить недвижимость и сразу же решить вопрос о передаче. Если вам понадобится больше денег, чем это удобно немедленно, дайте мне знать, чтобы я мог стать вашим банкиром ”.

“ Сердечно благодарю вас, сэр, но у меня под рукой больше денег, чем мне понадобится. Я рад, что вы одобряете.

“Это историческое имущество, и со временем его стоимость будет расти. Более того, я могу рассказать вам кое-что, что на самом деле является всего лишь предположением, но которое, если я прав, придаст этому месту большую ценность. Адам слушал. “ Тебе когда-нибудь приходило в голову, почему было дано старое название ‘Логово Белого червя’? Мы знаем, что существовала змея, которую в прежние времена называли червем; но почему белая?”

“ Я действительно не знаю, сэр; я никогда об этом не думал. Я просто принял это как должное.

— Сначала я тоже так думал - давным-давно. Но позже я озадачил свой мозг по одной причине.

- И какова же была причина, сэр?

Просто и исключительно потому, что змея или червяк были белыми. Мы находимся недалеко от графства Стаффорд, где зародилась и развивалась великая индустрия обжига фарфора. Стаффорд во многом обязан своим богатством большим залежам редкой фарфоровой глины, которую время от времени находят в нем. Со временем эти залежи довольно сильно истощились; но на протяжении веков искатели приключений из Стаффорда искали особую глину, так же как фермеры и исследователи из Огайо и Пенсильвании искали нефть. Любой, кто владеет недвижимостью, на которой можно обнаружить фарфоровую глину, находит своего рода золотую жилу ”.

— Да, а потом... - Молодой человек выглядел озадаченным.

“Первоначальный так называемый ‘Червь’, от которого произошло название этого места, должен был найти прямой путь вниз, к болотам и грязевым ямам. Теперь глина легко проницаема, и первоначальное отверстие, вероятно, пробило слой фарфоровой глины. Когда однажды будет проложен путь, он станет чем-то вроде шоссе для Червя. Но поскольку для подъема на такую большую высоту требовалось много движения, часть глины прилипала к его грубой коже в результате истирания. Спуск, должно быть, был легкой работой, но подъем был другим, и когда чудовище появится в верхнем мире, оно будет свежим после контакта с белой глиной. Отсюда и название, которое не имеет никакого загадочного значения, а только факт. Итак, если это предположение верно — а я не вижу, почему бы и нет, — то здесь должно быть месторождение ценной глины, возможно, огромной глубины.

Замечание Адама понравилось старому джентльмену.

— Я нутром чую, сэр, что вы обнаружили — или, скорее, обосновали - великую истину.

Сэр Натаниэль весело продолжал: “Когда коммерческий мир осознает ценность вашей находки, будет хорошо, если ваше право собственности будет полностью защищено. Если кто-то когда-либо и заслуживал такого выигрыша, так это ты”.

С помощью своего друга Адам без потери времени заполучил собственность. Мистер Солтон был рад обнаружить, что его молодой родственник уже является полноценным владельцем такого прекрасного поместья, которое придавало ему важный статус в графстве. Он много раз тревожно расспрашивал о Мими и о деяниях Белого Червя, но Адам успокоил его.

На следующее утро, когда Адам зашел к хозяину в курительную комнату, сэр Натаниэль спросил его, как он намерен действовать в отношении соблюдения своего обета.

“Это трудное дело, за которое вы взялись. Уничтожить такого монстра - это что-то вроде подвига Геркулеса, поскольку не только его размер, вес и способность использовать их малоизвестными способами направлены против вас, но и оккультная сторона сама по себе представляет непреодолимую трудность. Червь уже владеет всеми стихиями, кроме огня — и я не вижу, как огонь можно использовать для атаки. Ему нужно только погрузиться в землю своим обычным способом, и вы не смогли бы обогнать его, даже если бы располагали ресурсами самой большой из существующих угольных шахт. Но я осмелюсь предположить, что у вас в голове сложился какой-то план, - вежливо добавил он.

“ У меня есть, сэр. Но, конечно, это может не выдержать проверки практикой.

-Могу я узнать, в чем суть?

“Что ж, сэр, вот мой аргумент: во время волнений чартистов в финансовых кругах распространилась идея о том, что на Банк Англии будет совершено нападение. Соответственно, директора этого учреждения проконсультировались со многими людьми, которые, как предполагалось, должны были знать, какие шаги следует предпринять, и в конце концов было решено, что лучшей защитой от пожара — а именно этого все опасались - является не вода, а песок. Чтобы воплотить эту схему в жизнь, по всему зданию, особенно в местах, подверженных нападению, были заложены большие запасы мелкого морского песка - того, который разносится ветром и используется для наполнения песочных бокалов, — откуда его можно было использовать.

Я предполагаю заготовить в Дайанс-Гроув, как только она поступит в мое распоряжение, огромное количество такого песка и при первой же возможности засыплю его в скважину, которую он со временем засыплет. Таким образом, леди Арабелла в своем обличье Белого Червя окажется отрезанной от своего убежища. Яма узкая, глубиной в несколько сотен футов. Вес песка, который может содержаться в этом контейнере, сам по себе был бы недостаточен для создания препятствия, но трение такого тела, наталкивающегося на него, было бы огромным ”.

“ Минуточку. Зачем нужен песок для разрушения?

- Непосредственно никаких; но это удержало бы сопротивляющееся тело на месте, пока остальная часть моего плана не воплотится в жизнь.

- А что же остальное? - спросил я.

“По мере того, как песок засыпается в скважину, в нее также может быть брошено некоторое количество динамита!”

“ Хорошо. Но как взорвется динамит — ведь, конечно, именно это вы и намереваетесь сделать. Разве ему не требовалась какая-нибудь проволока или запал для каждой посылки динамита?”

Адам улыбнулся.

“ В наши дни нет, сэр. Это было доказано в Нью-Йорке. Около нескольких выработок была заложена тысяча фунтов динамита в запечатанных канистрах. В конце был произведен выстрел порохом, и от сотрясения взорвался динамит. Это было наиболее удачно. Те, кто не был экспертом по взрывчатым веществам, ожидали, что каждое оконное стекло в Нью-Йорке будет разбито вдребезги. Но на самом деле взрывчатка не причинила никакого вреда за пределами намеченной территории, хотя было заминировано шестнадцать акров породы и нетронутыми остались только несущие стены и колонны. Все камни были разбиты вдребезги”.

Сэр Натаниэль одобрительно кивнул.

“ Это кажется хорошим планом — просто превосходным. Но если ему придется снести пропасть высотой в столько футов, это может разрушить всю округу ”.

“И навсегда избавить его от чудовища”, - добавил Адам, выходя из комнаты, чтобы найти свою жену.

ГЛАВА XXV—ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Леди Арабелла проинструктировала своих поверенных поторопиться с передачей Дайанс-Гроув, так что, не теряя времени, Адам Солтон официально вступил во владение поместьем. После беседы с сэром Натаниэлем он предпринял шаги, чтобы начать приводить свой план в действие. Чтобы накопить необходимое количество мелкого морского песка, он приказал управляющему подготовить сложную систему подкормки всей территории. За Рощей начала расти огромная куча песка, привезенного из бухт на побережье Уэльса. Казалось, никто не подозревал, что это было сделано для какой-либо иной цели, кроме той, что была выдана.

Леди Арабелла, которая одна могла бы об этом догадаться, была сейчас настолько поглощена своими матримониальными поисками Эдгара Касуолла, что у нее не было ни времени, ни склонности к посторонним мыслям. Она еще не переехала из дома, хотя официально передала наследство.

Адам построил за Рощей грубый сарай из гофрированного железа, в котором хранил свою взрывчатку. Будучи полностью готовым к своей великой попытке, когда бы ни пришло время, он теперь был доволен ожиданием и, чтобы скоротать время, интересовался другими вещами — даже огромным воздушным змеем Касуолла, который все еще летал с высокой башни Кастра Регис.

Насыпь мелкого песка выросла до таких размеров, что озадачила судебных приставов и фермеров по всему краю Холма. Час предполагаемого катаклизма быстро приближался. Адам мечтал — но тщетно — о возможности, которая казалась бы естественной, посетить Касуолла в башне Кастра Регис. Наконец, однажды утром он встретил леди Арабеллу, направлявшуюся к Замку, поэтому набрался храбрости вдвоем и попросил разрешения сопровождать ее. Она была рада, ради своих собственных целей, выполнить его желание. Итак, они вместе вошли и нашли дорогу в комнату в башне. Касуолл был очень удивлен, увидев Адама в своем доме, но постарался казаться довольным. Он так хорошо играл роль хозяина, что обманул даже Адама. Все они вышли на крышу башни, где он объяснил своим гостям механизм подъема и опускания воздушного змея, воспользовавшись также возможностью понаблюдать за движениями множества птиц, за тем, как они почти мгновенно реагируют на опускание или подъем воздушного змея.

Возвращаясь с Адамом домой из Кастра-Регис, леди Арабелла спросила его, может ли она обратиться к нему с просьбой. Получив разрешение, она объяснила, что, прежде чем окончательно покинуть Рощу Дианы, где она так долго жила, у нее было желание узнать глубину колодца. Адам был действительно рад удовлетворить ее пожелания, не из каких-либо сантиментов, а потому, что он хотел привести какую-то вескую и очевидную причину для изучения передвижения Червя, которая сняла бы любые подозрения, возникшие из-за его пребывания на территории. Он привез из Лондона зондирующий аппарат Кельвина с достаточной длиной фортепианной струны для проверки любой возможной глубины. Проволока легко проходила по ходовому колесу, и когда она была закреплена над отверстием, он был удовлетворен тем, что подождал наиболее благоприятного времени для своего последнего эксперимента.

* * * *

Тем временем дела на ферме Мерси шли спокойно. Лилла, конечно, чувствовала себя одинокой в отсутствие своей кузины, но для нее, как и для других, жизнь шла своим чередом. После того, как прошел первый шок от расставания, все вернулось в привычное русло. Однако в одном отношении была заметная разница. До тех пор, пока домашние условия оставались неизменными, Лилла довольствовалась тем, что отбросила амбиции подальше от себя и привыкла к той жизни, которой жила столько, сколько себя помнила. Но замужество Мими заставило ее задуматься; естественно, она пришла к выводу, что у нее тоже может быть пара. Особого выбора у нее не было — на ферме мало что изменилось в супружеском направлении. Она не одобряла личность Эдгара Касуолла, и его борьба с Мими напугала ее; но он, без сомнения, был превосходным участником, гораздо лучшим, чем она имела право ожидать. Это очень важно для женщины, особенно для представительницы ее класса. Так что, в целом, она была довольна тем, что все шло своим чередом, и придерживалась решения проблемы.

Со временем у нее появились основания полагать, что обстоятельства не указывают на счастье. Она не могла закрыть глаза на некоторые тревожащие факты, среди которых были существование леди Арабеллы и ее растущая близость с Эдгаром Касуоллом, а также его собственный холодный и надменный характер, так мало соответствующий пылкости, которая является основой мечтаний молодой девушки о счастье. Она боялась думать о том, как все изменится, если она выйдет замуж. В целом, такая перспектива не радовала ее, и у нее было тайное желание, чтобы произошло что-нибудь, что нарушило бы существующий порядок вещей.

Когда Лилла получила записку от Эдгара Касуолла, в которой он спрашивал, не сможет ли он прийти на чай завтра днем, у нее упало сердце. Если это было только ради ее отца, она не должна отказывать ему или проявлять какое-либо нежелание, которое он мог бы истолковать как невежливость. Она скучала по Мими больше, чем могла сказать или даже осмеливалась думать. До сих пор она всегда ждала от своей кузины сочувствия, понимания, верной поддержки. Теперь она, все эти вещи и тысячи других — нежных, уверяющих, поддерживающих — исчезли. И вместо них была ужасная ноющая пустота.

Весь день и вечер, а также все следующее утро одиночество бедняжки Лиллы переросло в настоящую агонию. Впервые она начала осознавать чувство своей потери, как будто все предыдущие страдания были всего лишь подготовкой. Все, на что она смотрела, все, что она помнила или о чем думала, наполнялось острыми воспоминаниями. Затем на вершине всего этого возникло новое чувство страха. Реакция чувства безопасности, которое окружало ее всю жизнь, на никогда не утихающие дурные предчувствия порой была едва ли не сильнее, чем она могла вынести. Это настолько наполнило ее страхом, что у нее возникло навязчивое ощущение, что она скорее умрет, чем будет жить. Однако, каковы бы ни были ее собственные чувства, долг должен быть выполнен, и поскольку она была воспитана в том, что долг превыше всего, она собралась с духом, чтобы пройти, в меру своих возможностей, через то, что ей предстояло.

Тем не менее, тяжелая и длительная борьба за самоконтроль сказалась на Лилле. Она выглядела, как и чувствовала себя, больной и слабой. Она действительно была в бессильном и распростертом состоянии, с черными кругами вокруг глаз, бледная даже до губ, и с инстинктивной дрожью, которую она была совершенно не в состоянии подавить. Для нее было печальным несчастьем, что Мими отсутствовала, потому что ее любовь разгадала бы все неясные причины и выявила бы плачевное состояние здоровья девушки. Лилла была совершенно неспособна что—либо предпринять, чтобы избежать предстоявшего ей испытания, но ее кузина, зная о ее прежних стычках с мистером Касуоллом и о том состоянии, в котором они ее оставили, предприняла бы шаги — даже безапелляционные, если необходимо, - чтобы предотвратить повторение.

Эдгар прибыл точно в назначенное ею время. Когда Лилла через большое окно увидела, как он приближается к дому, ее нервное расстройство было плачевным. Однако она взяла себя в руки и сумела пройти собеседование на его предварительных этапах без каких-либо заметных изменений в своей обычной внешности и осанке. Еще большим ужасом для нее было то, что черная тень Уланги, которого она боялась, неотступно следовала за своим хозяином. С ее души свалился груз, когда он не стал приближаться своим обычным крадущимся движением. Она также опасалась, хотя и в меньшей степени, что присутствие леди Арабеллы доставит ей неприятности, как и раньше.

С присущей женщине предусмотрительностью, оказавшейся в трудном положении, она обставила чайный столик как тонкое указание на социальную разницу между ней и ее гостьей. Она выбрала орудия труда, а также все положенные продукты, самого скромного вида. Вместо того чтобы расставить серебряный чайник и фарфоровые чашки, она поставила глиняный заварочный чайник, какой обычно использовался на кухне фермы. Та же идея была реализована в чашках и блюдцах из плотного домашнего теста delft и в кувшинчике для сливок аналогичного вида. Хлеб был простой цельнозерновой, домашней выпечки. Масло было вкусным, поскольку она приготовила его сама, а варенье и мед были из ее собственного сада. Ее лицо просияло от удовлетворения, когда гость окинул все это надменным взглядом. Это было потрясением для самой бедной девушки, потому что ей нравилось оказывать гостю то немногое гостеприимство, которое было для нее возможно; но этим пришлось пожертвовать ради других удовольствий.

Лицо Касуолла было более твердым, чем когда—либо, - его пронзительные глаза, казалось, с самого начала смотрели на нее насквозь. Ее сердце затрепетало, когда она подумала о том, что последует дальше — о том, каким будет конец, когда это было только начало. В качестве некоторой защиты, хотя она могла быть только сентиментальной, она принесла из своей комнаты фотографии Мими, своего дедушки и Адама Солтона, на которого к этому времени она привыкла смотреть с доверием, как на брата, которому она могла доверять. Она держала фотографии у своего сердца, к которому, естественно, тянулась ее рука, когда ее чувства стеснения, недоверия или страха становились настолько острыми, что нарушали спокойствие, которое, по ее мнению, было необходимо, чтобы помочь ей пережить это испытание.

Сначала Эдгар Касуолл был обходителен и вежлив, даже вдумчив; но через некоторое время, когда он обнаружил, что ее сопротивление его доминированию растет, он отказался от всех форм самоконтроля и проявил то же доминирование, которое демонстрировал ранее. Однако она была готова к этому, как благодаря своему прежнему опыту, так и врожденному боевому инстинкту внутри нее. Таким образом, по мере того, как шли минуты, оба наращивали силу и сохраняли равенство, с которого начинали.

Без предупреждения психическая битва между двумя индивидуальностями началась заново. На этот раз как положительные, так и отрицательные причины были в пользу этого человека. Женщина была одна, в дурном расположении духа, без поддержки; ничто не говорило в ее пользу, кроме воспоминаний о двух победоносных поединках; в то время как мужчина, хотя и не получал, как и прежде, помощи ни от леди Арабеллы, ни от Уланги, был в полной силе, хорошо отдохнувший и процветающий. Поэтому не стоило удивляться тому, что его врожденное доминирование характера имело полную возможность заявить о себе. Он начал свой предварительный разглядывание с осознанным ощущением силы, и, поскольку это, по-видимому, оказало немедленное воздействие на девушку, он почувствовал постоянно растущую уверенность в окончательной победе.

Спустя некоторое время решимость Лиллы начала ослабевать. Она чувствовала, что соревнование было неравным — что она не смогла приложить максимум усилий. Поскольку она была бескорыстным человеком, она не могла так хорошо сражаться в своей собственной битве, как в битве за того, кого любила и кому была предана. Эдгар увидел, как расслабились мышцы лица и бровей и почти опустились тяжелые веки, которые, казалось, опускались во сне. Лилла предпринимала галантные попытки поддержать свои иссякающие силы, но какое-то время безуспешно. Наконец наступил перерыв, который показался ей мощным стимулятором. Через широкое окно она увидела, как леди Арабелла вошла в простые ворота фермы и направилась к двери в холл. Она была одета, как обычно, в облегающее белое платье, которое подчеркивало ее тонкую, гибкую фигуру.

Это зрелище сделало с Лиллой то, чего не могло сделать никакое добровольное усилие. Ее глаза вспыхнули, и в одно мгновение она почувствовала, как внутри нее внезапно зародилась новая жизнь. Появление леди Арабеллы в ее обычной беззаботной, надменной манере усилило эффект, так что, когда они стояли вплотную друг к другу, завязалась битва. Мистер Касуолл тоже обрел новую смелость от ее появления, и к нему вернулись все его властность. Его взгляд, усиленный, произвел более очевидный эффект, чем было заметно в тот день. Лилла, казалось, наконец-то была побеждена его доминированием. Ее лицо быстро краснело и бледнело - сильно красное и мертвенно-бледное. Казалось, силы покинули ее. У нее подкосились колени, и она фактически осела на пол, когда, к ее удивлению и радости, в комнату вбежала Мими, торопливо и тяжело дыша.

Лилла бросилась к ней, и они пожали друг другу руки. При этих словах новое ощущение силы, большей, чем Лилла когда-либо видела в ней, казалось, оживило ее кузину. Ее рука расчертила воздух перед Эдгаром Касуоллом, с каждым движением, казалось, все больше и больше отталкивая его назад, пока, наконец, его, казалось, действительно не вышвырнуло через дверь, которую Мими оставила открытой, и он во весь рост не упал на посыпанную гравием дорожку снаружи.

Затем наступил окончательный и бесповоротный крах Лиллы, которая, не издав ни звука, опустилась на пол.

ГЛАВА XXVI—ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Мими была очень огорчена, когда увидела свою кузину, лежащую ничком. Она несколько раз в своей жизни видела Лиллу на грани обморока, но никогда без чувств; и теперь она была напугана. Она бросилась на колени рядом с Лиллой и попыталась растереть ей руки и другими общеизвестными способами привести ее в чувство. Но все ее усилия были тщетны. Лилла по-прежнему лежала бледная и без чувств. На самом деле с каждым мгновением она выглядела все хуже; ее грудь, которая вздымалась от напряжения, затихла, а бледность лица стала мраморной.

При этих последующих переменах страх Мими рос, пока полностью не овладел ею. Ей удалось совладать с собой лишь до такой степени, что она не закричала.

Леди Арабелла последовала за Касуоллом, когда он оправился достаточно, чтобы встать и идти — хотя и спотыкаясь — в направлении Кастра Регис. Когда Мими осталась совсем одна с Лиллой и необходимость в усилиях отпала, она почувствовала слабость и дрожь. Про себя она приписала это внезапной перемене погоды — на мгновение стало очевидно, что надвигается шторм.

Она подняла голову Лиллы и положила ее на свою теплую молодую грудь, но все было напрасно. Холод бледных черт пронзил ее насквозь, и она совершенно лишилась чувств, когда до нее дошло, что Лилла скончалась.

Сумерки постепенно сгущались, и сгущались вечерние тени, но Мими, казалось, этого не замечала или ей было все равно. Она сидела на полу, обхватив руками тело девушки, которую любила. Небо становилось все темнее и темнее по мере того, как надвигающаяся гроза и надвигающаяся ночь объединяли свои силы. Она все еще сидела - одна - без слез - неспособная думать. Мими не знала, как долго она так сидела. Хотя ей казалось, что прошла целая вечность, на самом деле прошло не более получаса. Внезапно она пришла в себя и с удивлением обнаружила, что ее дедушка не вернулся. Некоторое время она лежала тихо, думая о недавнем прошлом. Рука Лиллы все еще была в ее руке, и, к ее удивлению, она все еще была теплой. Каким-то образом это помогло ее сознанию, и без какого-либо особого волевого усилия она встала. Она зажгла лампу и посмотрела на своего кузена. Не было никаких сомнений, что Лилла мертва; но когда свет лампы упал на ее глаза, казалось, что они смотрят на Мими пристально - со значением. В этом состоянии мрачной изоляции к ней пришло новое решение, которое росло и росло, пока не превратилось в твердую определенную цель. Она предстанет перед Касуоллом и призовет его к ответу за убийство Лиллы — так она называла это про себя. Она также предпримет шаги — она не знала, какие и как, — чтобы отомстить за роль леди Арабеллы.

В таком настроении она зажгла все лампы в комнате, принесла из своей комнаты воду и постельное белье и приступила к приведению тела Лиллы в надлежащий порядок. Это заняло некоторое время, но когда все было закончено, она надела шляпу и плащ, погасила свет и тихо отправилась в Кастра Регис.

Когда Мими приблизилась к замку, она не увидела никаких огней, кроме тех, что горели в башне и вокруг нее. Свет показал ей, что мистер Касуолл был там, поэтому она вошла через дверь в холл, которая, как обычно, была открыта, и ощупью поднялась в темноте по лестнице в вестибюль номера. Дверь была приоткрыта, и в щель ярко лился свет. Она увидела Эдгара Касуолла, который беспокойно ходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Она открыла дверь без стука и вошла прямо в комнату. Когда она вошла, он остановился и удивленно уставился на нее. Она не сделала ни единого замечания, но продолжала смотреть тем же пристальным взглядом, который он заметил при ее появлении.

Некоторое время царило молчание, и они стояли, пристально глядя друг на друга. Первой заговорила Мими.

“ Ты убийца! Лилла мертва!

“ Мертва! Боже милостивый! Когда она умерла?

- Она умерла сегодня днем, сразу после того, как вы ушли от нее.

- Ты уверен? - спросил я

“ Да — и ты тоже — или должен быть таким. Ты убил ее!

“ Я убил ее! Будь осторожен со словами!

Видит Бог, это правда, и ты это знаешь. Ты специально приехал на ферму Мерси, чтобы сломить ее — если сможешь. И соучастница вашего преступления, леди Арабелла Марч, прибыла с той же целью.

“ Будь осторожна, женщина, ” горячо сказал он. - Не употребляй подобные имена в таком тоне, или ты за это пострадаешь.

“Я страдаю из—за этого, страдал из—за этого и буду страдать из-за этого. Не за то, что я сказал правду, как это сделал я, а за то, что вы двое с дьявольской злобой убили мою любимую. Это вы и ваш сообщник должны бояться наказания, а не я.

-Береги себя! - повторил он.

“О, я не боюсь ни тебя, ни твоего сообщника”, - пылко ответила она. “Я согласна придерживаться каждого сказанного мной слова, каждого совершенного мной поступка. Более того, я верю в Божью справедливость. Я не боюсь Его мельниц; если необходимо, я сам приведу колеса в движение. Но вы не заботитесь о Боге и не верите в Него. Ваш бог - это ваш великий воздушный змей, который пасет птиц всей округи. Но будьте уверены, что Его рука, когда она поднимается, всегда опускается в назначенное время. Может случиться так, что ваше имя будет названо даже в этот самый момент на Великом судебном заседании. Покайтесь, пока еще есть время. Счастливы вы, если вам будет позволено войти в эти величественные залы в компании чистого душой ангела, чей голос прошепчет только одно слово справедливости, и вы навсегда исчезнете в вечных муках”.

Внезапная смерть Лиллы вызвала ужас среди друзей и доброжелателей Мими. Такая трагедия была совершенно неожиданной, поскольку Адам и сэр Натаниэль ожидали, что месть Белого Червя обрушится на них самих.

Адам, предоставив своей жене следовать своим собственным желаниям в отношении Лиллы и ее дедушки, занялся засыпкой ямы мелким песком, приготовленным специально для этой цели, позаботившись о том, чтобы через определенные промежутки времени в нее было заложено определенное количество динамита, чтобы быть готовым к последнему взрыву. Под его непосредственным руководством находился отряд рабочих, и ему помогал сэр Натаниэль, который приехал с этой целью, и теперь все они остановились в Лессер-Хилл.

Мистер Солтон тоже проявлял большой интерес к работе и постоянно входил и выходил, ничто не ускользало от его внимания.

С тех пор, как она вышла замуж за Адама и они поселились в Роковой Башне, Мими была скована страхом перед ужасным монстром из Рощи Дианы. Но теперь она больше не боялась его. Она смирилась с тем, что оно по своей воле принимает облик леди Арабеллы. Ей все еще предстояло расспрашивать и упрекать Лиллу за ее участие в несчастье, постигшем Лиллу, и за ее участие в ее смерти.

Однажды вечером, войдя в свою комнату, Мими подошла к окну и окинула нетерпеливым взглядом весь видимый круг. С первого взгляда она убедилась, что Белого Червяка в собственном обличье не видно. Поэтому она села на скамейку у окна и наслаждалась прекрасным видом, от которого была так долго отрезана. Прислуживавшая ей горничная сказала ей, что мистер Солтон еще не вернулся домой, поэтому она чувствовала себя свободной и могла наслаждаться роскошью тишины и покоя.

Выглянув в окно, она увидела, как что-то тонкое и белое движется по аллее. Ей показалось, что она узнала фигуру леди Арабеллы, и она инстинктивно отступила за занавеску. Когда она убедилась, выглянув несколько раз, что леди ее не заметила, она стала наблюдать более внимательно, и вся ее инстинктивная ненависть нахлынула обратно при виде нее. Леди Арабелла двигалась быстро и крадучись, время от времени оглядываясь назад и по сторонам, словно боялась, что за ней следят. Это навело Мими на мысль, что она замышляет что-то недоброе, поэтому она решила воспользоваться случаем и понаблюдать за ней более подробно.

Поспешно накинув темный плащ и шляпу, она сбежала вниз и вышла на улицу. Леди Арабелла переехала, но блеск ее белого платья все еще был виден среди молодых дубков у ворот. Держась в тени, Мими последовала за ним, стараясь не подходить слишком близко, чтобы не вызвать подозрений у собеседника, и наблюдала, как ее жертва проходит по дороге в направлении Кастра Регис.

Она неуклонно следовала за ним сквозь сумрак деревьев, полагаясь на отблеск белого платья, чтобы не сбиться с пути. Лес начал густеть, и вскоре, когда дорога расширилась, а деревья отошли подальше, она потеряла из виду какие-либо признаки своего местонахождения. В нынешних условиях для нее было невозможно сделать что-либо еще, поэтому, подождав некоторое время, все еще прячась в тени, чтобы увидеть, сможет ли она еще раз мельком увидеть белое платье, она решила медленно двигаться в сторону Кастра Регис и довериться отделу происшествий, чтобы снова напасть на след. Она медленно продвигалась вперед, пользуясь каждым препятствием и тенью, чтобы спрятаться.

Наконец она вошла на территорию замка, в место, откуда смутно были видны окна башенки, и больше не видела никаких признаков присутствия леди Арабеллы.

Между тем, в течение большей части времени, пока Мими Солтон осторожно продвигалась в темноте, за ней на самом деле следовала леди Арабелла, которая заметила, как она выходила из дома, и больше никогда не теряла с ней связи. Это был случай, когда на охотника охотились. Какое-то время многочисленные повороты Мими с постоянно возникающими естественными препятствиями доставляли леди Арабелле некоторые неприятности; но когда она приблизилась к Кастра Регис, возможности скрыться больше не было, и странное двойное слежение быстро продолжалось.

Когда она увидела, что Мими приблизилась к входной двери Castra Regis и поднимается по ступенькам, она последовала за ней. Когда Мими вошла в темный холл и ощупью поднялась по лестнице, все еще, как она полагала, следуя за леди Арабеллой, та продолжила свой путь. Когда они добрались до вестибюля комнат-башенок, Мими решила, что объект ее поисков находится прямо перед ней.

Эдгар Касуолл сидел в полумраке большой комнаты, время от времени проявляя любопытство, когда плывущие облака позволяли немного света падать с затянутого штормом неба. Но сейчас его ничто по-настоящему не интересовало. С тех пор как он услышал о смерти Лиллы, мрачность его раскаяния, усиленная упреками Мими, сделала еще более безнадежной его жестокую, эгоистичную, угрюмую натуру. Он не слышал ни звука, потому что его обычные способности, казалось, оцепенели.

Подойдя к приоткрытой двери, Мими тихонько постучала. Звук был настолько тихим, что не достиг ушей Касуолла. Затем, собравшись с духом обеими руками, она смело толкнула дверь и вошла. Когда она сделала это, ее сердце упало, потому что теперь она оказалась лицом к лицу с трудностью, которая в состоянии душевного смятения не приходила ей в голову.

ГЛАВА XXVII—НА КРЫШЕ БАШНИ

Надвигающаяся буря уже давала о себе знать не только в масштабах природы, но и в сердцах и натуре людей. Электрические возмущения в небе и воздухе воспроизводятся у животных всех видов, и особенно у высших из них — наиболее восприимчивых, наиболее наэлектризованных. Так было с Эдгаром Касуоллом, несмотря на его эгоистичный характер и холодность крови. Так было и с Мими Солтон, несмотря на ее бескорыстную, неизменную преданность тем, кого она любила. Так было даже с леди Арабеллой, которая, подчиняясь инстинктам первобытной змеи, несла в себе постоянно меняющиеся желания и обычаи женственности, которые всегда стары - и всегда новы.

Эдгар, переведя взгляд на Мими, снова принял свою апатичную позу и угрюмое молчание. Мими тихонько заняла место немного поодаль, откуда могла наблюдать за развитием надвигающейся бури и изучать ее появление по всему видимому кругу окрестностей. Настроение у нее было бодрее, чем за последние несколько дней. Леди Арабелла попыталась незаметно скрыться за открытой дверью.

Снаружи тучи становились все гуще и чернее по мере приближения центра шторма. Пока силы, из соединения которых возникают молнии, держались порознь, и тишина природы провозглашала затишье перед бурей. Касуолл ощутил эффект нарастающей электрической силы. Им овладело какое-то дикое ликование, подобное тому, которое он иногда испытывал перед началом тропического шторма. Осознав это, он поднял голову и увидел Мими. Он был во власти чувства, более сильного, чем он сам; в том настроении, в котором он находился, он чувствовал потребность совершить какой-нибудь отчаянный поступок. Теперь он был абсолютно безрассуден, и поскольку Мими ассоциировалась с ним в воспоминаниях, которые гнали его вперед, он хотел, чтобы она тоже участвовала в этом предприятии. Он не подозревал о близости леди Арабеллы и думал, что находится далеко от всего, что знает и чьи интересы разделяет, — наедине с дикой стихией, доведенной до неистовства, и с женщиной, которая боролась с ним и победила его, и на которую он обрушит всю меру своей ненависти.

Дело в том, что Эдгар Касуолл был если не сумасшедшим, то близким к пограничной черте. Безумие на первой стадии — мономания - это отсутствие меры. Пока это носит общий характер, это не всегда заметно, поскольку невдохновленный наблюдатель лишен необходимых средств сравнения. Но при мономании блуждающая способность проявляется таким образом, что ее невозможно отрицать. Она отодвигает в сторону, затемняет или занимает место чего—то другого - точно так же, как булавочная головка, помещенная перед центром радужной оболочки, блокирует весь обзор. Самая распространенная форма мономании обычно имеет то же начало, что и та, от которой страдал Эдгар Касуолл, — чрезмерно завышенное представление о собственной значимости. Психиатры, которые тщательно изучают этот вопрос, вероятно, знают о человеческом тщеславии и его последствиях больше, чем обычные люди. Определить психическое расстройство Касуолла было несложно. В каждом приюте полно таких пациентов — мужчин и женщин, которые, будучи от природы эгоистичными, настолько высоко оценивают собственную значимость, что все остальные обстоятельства в жизни становятся подчиненными ей. Болезнь сама по себе дает материал для самовозвеличивания. Когда упадок поражает натуру, от природы гордую, эгоистичную и тщеславную, лишенную как способности, так и привычки к самоограничению, развитие болезни происходит быстрее и простирается до более широких пределов. Именно такие люди проникаются идеей, что у них есть атрибуты Всемогущего — даже что они сами являются Всемогущим.

У Мими возникло подозрение — или, скорее, возможно, интуиция — об истинном положении вещей, когда она услышала, как он говорит, и в то же время заметила ненормальный румянец на его лице и закатившиеся глаза. В нем чувствовался определенный недостаток целеустремленности, которого она, конечно, не замечала раньше, — быстрое, спазматическое высказывание, присущее скорее безумцам, чем людям с интеллектуальным равновесием. Она была немного напугана не только его мыслями, но и тем, как отрывисто он их выражал.

Касуолл подошел к двери, ведущей на башенную лестницу, по которой можно было попасть на крышу, и заговорил повелительным тоном, один тон которого вызывал у нее чувство вызова.

“ Иди сюда! Я хочу тебя.

Она инстинктивно отшатнулась — она не привыкла к подобным словам, особенно к такому тону. Ее ответ свидетельствовал о новом соперничестве.

“ Почему я должен идти? Зачем?

Он ответил не сразу — еще одно свидетельство его непреодолимого эгоизма. Она повторила свои вопросы; привычка взяла свое, и он, не задумываясь, произнес слова, которые были у него на сердце.

“ Я хочу, чтобы вы, если будете так добры, поднялись со мной на крышу башни. Меня очень интересуют определенные эксперименты с воздушным змеем, которые доставили бы вам если не удовольствие, то, по крайней мере, новый опыт. Вы бы увидели то, что иначе увидеть нелегко ”.

- Я приду, - просто ответила она; Эдгар направился к лестнице, она последовала за ним.

Ей не нравилось оставаться одной на такой высоте, в таком месте, в темноте, когда вот-вот разразится буря. За него самого она не боялась; все, что было, казалось, прошло с двумя ее победами над ним в борьбе воль. Более того, более недавнее опасение — что он сошел с ума — тоже исчезло. В разговоре последних нескольких минут он казался таким рациональным, таким ясным, таким неагрессивным, что она больше не видела причин для сомнений. Она была так довольна, что даже когда он протянул руку, чтобы отвести ее к крутой узкой лестнице, она, не раздумывая, взяла ее самым обычным способом.

Леди Арабелла, притаившаяся в вестибюле за дверью, слышала каждое сказанное слово и составила о нем свое собственное мнение. Ей казалось очевидным, что произошло некоторое сближение между двумя людьми, которые так недавно были враждебны друг другу, и это приводило ее в ярость. Мими вмешивалась в ее планы! Она позаботилась о поимке Эдгара Касуолла и не могла допустить даже самой легкой и презрительной выходки с его стороны, которая могла бы отвлечь его от главного вопроса. Когда она поняла, что он хочет, чтобы Мими поднялась с ним на крышу, и что она согласилась, ее ярости не было предела. Она перестала обращать внимание на любую опасность, которая могла таиться в посещении такого незащищенного места в такое время, и на все более мелкие соображения, и решила предотвратить их. Она крадучись и бесшумно прокралась через калитку и, поднявшись по лестнице, вышла на крышу. Было ужасно холодно, потому что свирепые порывы бури, бушевавшей вокруг башни, беспрепятственно проникали внутрь, свистя на острых углах и распевая песни вокруг дрожащего флагштока. Шнур воздушного змея и проволока, управлявшие бегунами, издавали множество странных звуков, которые каким—то образом, возможно, из-за окружавшей их жестокости, воздействующей на их длину, сложились в некую гармонию - подходящий аккомпанемент к трагедии, которая, казалось, вот-вот начнется.

Сердце Мими тяжело забилось. Перед самым выходом из башни она испытала потрясение, от которого не могла избавиться. Когда свет в комнате погас, она на мгновение увидела лицо Эдгара, сосредоточенное, каким оно бывало всякий раз, когда он намеревался использовать свою гипнотическую силу. Теперь черные брови прочертили толстую линию на его лице, под которой зловеще блестели глаза. Мими осознала опасность и приняла вызывающую позу, которая уже дважды сослужила ей хорошую службу. У нее был страх, что обстоятельства и место были против нее, и она хотела быть вооруженной.

Небо теперь было несколько светлее, чем раньше. Либо вдалеке сверкнула молния, отблески которой были унесены катящимися облаками, либо накопленная сила, хотя еще и не переросшая в молнию, обладала зарождающейся силой света. Казалось, это подействовало и на мужчину, и на женщину. Эдгар, казалось, полностью находился под этим влиянием. Его настроение было бурным, разум возвышенным. Сейчас ему было хуже всего; он был еще более взбешен, чем ранее этой ночью.

Мими, стараясь держаться от него как можно дальше, двинулась по каменному полу крыши башни и нашла нишу, которая скрывала ее. Это было недалеко от места, где пряталась леди Арабелла.

Эдгар, оставшись таким образом один в центре крыши башни, почувствовал себя полностью хозяином самому себе, что еще больше усилило его безумие. Он знал, что Мими где-то рядом, хотя и потерял ее из виду. Он говорил громко, и звук его собственного голоса, хотя он разносился порывами ветра так же быстро, как были произнесены слова, казалось, еще больше возвысил его. Даже бушующая стихия вокруг него, казалось, усиливала его экзальтацию. Ему казалось, что эти проявления были послушны его собственной воле. Он достиг вершины своего безумия; теперь он был по-настоящему Всемогущим в своем собственном сознании, и что бы ни случилось, это будет прямое выполнение его собственных приказов. Поскольку он не мог ни увидеть Мими, ни определить, где она находится, он громко крикнул:

“Приди ко мне! Сейчас ты увидишь, что ты презираешь, против чего ты воюешь. Все, что ты видишь, принадлежит мне — как тьме, так и свету. Я говорю вам, что я более велик, чем любой другой, кто есть, или был, или будет. Когда Владыка Зла вознес Христа на высоту и показал Ему все царства земли, он делал то, чего, по его мнению, не мог сделать никто другой. Он был неправ — он забыл Меня. Я пошлю тебе свет, до самых стен небес. Свет настолько велик, что он рассеет эти черные тучи, которые несутся вверх и скапливаются вокруг нас. Смотрите! Смотрите! От одного прикосновения моей руки этот свет возникает и поднимается все выше — и выше— и выше!”

Говоря это, он направился к углу башни, откуда вылетел гигантский воздушный змей и с которого поднялись бегуны. Мими смотрела на это, потрясенная и боящаяся заговорить, чтобы не спровоцировать какую-нибудь беду. В нише леди Арабелла съежилась в приступе страха.

Эдгар взял маленькую деревянную коробочку, через отверстие в которой проходила проволока бегунка. Это, очевидно, привело в движение какой-то механизм, потому что раздался звук, похожий на жужжание. С одной стороны коробки свисало что-то похожее на кусок жесткой ленты, которая лопалась и потрескивала, когда ее подхватывал ветер. В течение нескольких секунд Мими видела, как он мчался по провисшей веревке к воздушному змею. Когда он приблизился к ней, раздался громкий треск, и внезапно показалось, что из каждой щели в коробке появился свет. Затем вдоль разрывающейся ленты вспыхнуло быстрое пламя, которое засияло ярким светом — светом настолько сильным, что вся местность вокруг выделялась на фоне черных несущихся облаков. Несколько секунд свет оставался, затем внезапно исчез в окружающей темноте. Это была просто магниевая лампочка, которая была запущена механизмом внутри коробки и поднесена к воздушному змею. Эдгар был в состоянии бурного возбуждения, кричал во весь голос и пританцовывал, как сумасшедший.

Это было больше, чем могла вынести любопытная двойственная натура леди Арабеллы — омерзительный элемент в ее розе восторжествовал, и она отказалась от всякой мысли о браке с Эдгаром Касуоллом, дьявольски злорадствуя при мысли о мести.

Она должна заманить его в "нору белого червя— - но как? Она огляделась и быстро приняла решение. Все мысли мужчины были поглощены его замечательным воздушным змеем, которым он хвастался, чтобы очаровать ее воображаемую соперницу, Мими.

В тот самый миг, когда она скользнула сквозь темноту к колесу, на которое была намотана бечевка воздушного змея. Ловкими пальцами она отстегнула его и взяла с собой, наматывая на ходу проволоку, таким образом, в некотором смысле сохраняя контакт с воздушным змеем. Затем она быстро скользнула к калитке, через которую прошла, на ходу заперев за собой калитку.

Она быстро сбежала вниз по башенной лестнице, выпустив проволоку из колеса, которое бережно несла, и, выйдя из холла, со всей возможной скоростью помчалась по аллее. Вскоре она добралась до своей калитки, пробежала по аллее и своим ключом открыла железную дверь, ведущую к колодцу.

Она чувствовала себя вполне довольной собой. Все ее планы созревали или уже созрели. Мастер Кастра Регис был в пределах ее досягаемости. Женщина, вмешательства которой она боялась, Лилла Уотфорд, была мертва. Действительно, все было хорошо, и она чувствовала, что может немного передохнуть. Лихорадочными пальцами она сорвала с себя одежду и, в полном наслаждении своей естественной свободой, растянулась своей стройной фигурой в животном восторге. Затем она легла на диван - поджидать свою жертву! Кровь Эдгара Касуолла более чем удовлетворит ее на какое-то время.

ГЛАВА XXVIII—НАЧАЛО БУРИ

Когда леди Арабелла удалилась в своей обычной бесшумной манере, двое других еще некоторое время оставались на своих местах на крыше башни: Касуолл, потому что ему нечего было сказать, и Мими, потому что ей было что сказать и она хотела привести в порядок свои мысли. Довольно долгое время — которое казалось бесконечным — между ними царило молчание. Наконец Мими начала — она решила, как действовать.

- Мистер Касуолл, - громко позвала она, чтобы быть уверенной, что ее услышат сквозь вой ветра и непрерывный треск электричества.

Касуолл что-то сказал в ответ, но его слова унесло бурей. Однако одна из ее целей была достигнута: теперь она точно знала, где примерно на крыше он находится. Поэтому она придвинулась поближе к этому месту, прежде чем заговорить снова, повысив голос почти до крика.

“Калитка закрыта. Пожалуйста, откройте ее. Я не могу выйти”.

Говоря это, она спокойно перебирала пальцами револьвер, который Адам дал ей на всякий случай и который теперь лежал у нее на груди. Она чувствовала себя запертой, как крыса в мышеловке, но не хотела, чтобы ее взяли в невыгодное положение, что бы ни случилось. Касуолл тоже чувствовал себя в ловушке, и вся его грубость восстала на крайний случай. Голосом, который был хриплым и грубым — очень похожим на тот, который слышен, когда муж избивает жену в трущобах, — он прошипел, его слоги прорывались сквозь рев бури:

“ Ты пришел по собственной воле — без разрешения и даже не спрашивая его. Теперь ты можешь остаться или уйти, как захочешь. Но ты должен справиться с этим сам; я не буду иметь к этому никакого отношения”.

Ее ответ был произнесен с опасной учтивостью

“ Я ухожу. Вини себя, если тебе не нравится время и способ проведения. Осмелюсь предположить, Адаму — моему мужу — будет что сказать вам по этому поводу!”

“ Пусть он скажет, и будь проклят он, и ты тоже! Я покажу тебе свет. Ты не сможешь сказать, что не видел, что делаешь.

Говоря это, он поджигал еще один кусок магниевой ленты, которая давала ослепительный свет, в котором было отчетливо видно все, вплоть до мельчайших деталей. Это в точности подходило Мими. Она обратила внимание на калитку и ее крепление еще до того, как яркий свет погас. Она достала револьвер и выстрелила в замок, который в тот же миг задрожал, осколки разлетелись во все стороны, но, к счастью, никому не причинив вреда. Затем она толкнула калитку и сбежала вниз по узкой лестнице, а затем к двери в холл. Открыв и это, она побежала по аллее, не сбавляя скорости, пока не остановилась перед дверью "Лессер Хилл". На ее звонок дверь сразу же открыли.

- Мистер Адам Солтон дома? - спросила она.

“ Он только что вошел, несколько минут назад. Он поднялся в кабинет, - ответил слуга.

Она сразу же побежала наверх и присоединилась к нему. Он, казалось, почувствовал облегчение, когда увидел ее, но внимательно всмотрелся в ее лицо. Он увидел, что она чем-то обеспокоена, поэтому подвел ее к дивану у окна и сел рядом с ней.

- А теперь, дорогая, расскажи мне все! - попросил он.

Она, затаив дыхание, рассказала все подробности своего приключения на крыше башни. Адам внимательно слушал, помогая ей всем, чем мог, и не смущая никакими расспросами. Его задумчивое молчание было для нее большим подспорьем, поскольку позволило ей собраться с мыслями.

- Завтра я должен встретиться с Касуоллом и послушать, что он скажет по этому поводу.

“ Но, дорогая, ради меня, не ссорься с мистером Касуоллом. В последнее время у меня было слишком много испытаний и боли, чтобы желать, чтобы они усилились из-за беспокойства о тебе ”.

— Ты не сделаешь этого, дорогая, если я смогу, с Божьей помощью, — торжественно сказал он и поцеловал ее.

Затем, чтобы заинтересовать ее, чтобы она могла забыть о беспокоивших ее страхах и тревогах, он начал рассказывать подробности ее приключения, делая проницательные комментарии, которые привлекли и удержали ее внимание. Вскоре, среди прочего, он сказал:

“Это опасная игра, которую затевает Касуолл. Мне кажется, что этот молодой человек — хотя, похоже, он этого не знает — готов к падению!”

“ Каким образом, дорогая? Я не понимаю.

“Запускать воздушного змея в такую ночь с такого места, как башня Кастра Регис, мягко говоря, опасно. Это не просто навлекает смерть или другой несчастный случай от молнии, но и приводит молнию туда, где он живет. Каждое облако, которое поднимается здесь — а все они устремляются к самой высокой точке — обязательно превратится во вспышку молнии. Этот воздушный змей поднят в воздух и обязательно привлечет молнию. Его шнур прокладывает для него дорогу, по которой он может отправиться на землю. Когда это произойдет, снаряд обрушится на вершину башни весом в сто раз большим, чем целый артиллерийский парк, и разнесет Кастра Регис на куски. Куда он направится после этого, никто не может сказать. Если и найдется какой-нибудь металл, по которому он сможет передвигаться, то он не только укажет дорогу, но и будет самой дорогой ”.

“Не опасно ли находиться на открытом воздухе, когда происходит такое?” - спросила она.

“ Нет, маленькая женщина. Это было бы самое безопасное место из всех возможных — до тех пор, пока человек не окажется на линии электрического тока.

“ Тогда давай выйдем наружу. Я не хочу подвергаться какой-либо глупой опасности — или, что гораздо больше, просить тебя об этом. Но, конечно, если открытое пространство безопаснее, то это самое подходящее место для нас.

Не говоря больше ни слова, она снова надела плащ, который сбросила, и маленькую, плотно прилегающую шапочку. Адам тоже надел фуражку и, убедившись, что с его револьвером все в порядке, подал ей руку, и они вместе вышли из дома.

- Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, - это обойти все места, которые замешаны в этом деле.

“Хорошо, дорогая, я готов. Но, если ты не возражаешь, мы могли бы сначала зайти в "Мерси". Я беспокоюсь о дедушке, и мы могли бы убедиться, что — по крайней мере, пока — там ничего не случилось.

Итак, они отправились по высокогорной дороге вдоль вершины Бровки. Ветер здесь был огромной силы и издавал странный гулкий звук, когда проносился высоко над головой; хотя и не был похож на треск и разрыв, когда он проносился сквозь заросли высоких стройных деревьев, росших по обе стороны дороги. Мими едва держалась на ногах. Она не боялась, но сила, которой она противостояла, давала ей хороший повод еще крепче прижаться к мужу.

В "Мерси" никто не проснулся - по крайней мере, везде был погашен свет. Но для Мими, привыкшей к ночному распорядку в доме, были явные признаки того, что все было хорошо, за исключением маленькой комнаты на втором этаже, где жалюзи были опущены. Мими было невыносимо смотреть на это, думать об этом. Адам понимал ее боль, потому что он живо интересовался бедняжкой Лиллой. Он наклонился и поцеловал ее, а затем взял за руку и крепко сжал. Так они прошли дальше вместе, возвращаясь на большую дорогу в Кастра Регис.

У ворот Кастра Регис они были особенно осторожны. Подойдя ближе, Адам наткнулся на проволоку, которую леди Арабелла оставила волочиться по земле.

При этих словах Адам затаил дыхание и заговорил тихим, проникновенным шепотом:

- Я не хочу пугать тебя, дорогая Мими, но где бы ни был этот провод, там есть опасность.

“ Опасность! Как?

“Это путь, по которому пойдет молния; в любой момент, даже сейчас, когда мы разговариваем и ищем, на нас может обрушиться страшная сила. Беги дальше, дорогая; ты знаешь дорогу туда, где авеню соединяется с большой дорогой. Если увидишь какие-либо признаки проволоки, ради Бога, держись от нее подальше. Я присоединюсь к вам у ворот.

- Ты собираешься идти по этому проводу один?

“ Да, дорогая. Для этой работы достаточно и одного. Я не потеряю ни минуты, пока не окажусь рядом с тобой.

“Адам, когда я вышла с тобой на открытое место, моим главным желанием было, чтобы мы были вместе, если случится что-нибудь серьезное. Ты же не откажешь мне в этом праве, правда, дорогая?

“Нет, дорогая, ни этого, ни какого-либо другого права. Слава Богу, что у моей жены есть такое желание. Пойдем; мы пойдем вместе. Мы в руках Божьих. Если Он пожелает, мы будем вместе в конце, когда бы и где бы это ни произошло”.

Они взяли за хвост проволоку на ступеньках и пошли по ней вниз по аллее, стараясь не касаться ее ногами. Проследить за этим было достаточно легко, потому что проволока, если и не была яркой, то была однотонной и виднелась отчетливо. Они последовали за ним, вышли из ворот и оказались на аллее Дианиной Рощи.

Тут лицо Адама омрачилось новой серьезностью, хотя Мими не видела причин для нового беспокойства. Это было достаточно легко объяснимо. Адам знал о ведущихся взрывных работах в скважине, но это скрывалось от его жены. Когда они стояли возле дома, Адам попросил Мими вернуться на дорогу, якобы для того, чтобы понаблюдать за ходом провода, сказав ей, что там может быть ответвление провода, ведущее куда-то еще. Она должна была обыскать подлесок и, если найдет это, предупредить его туземным австралийским “Ку-ку!”

Пока они стояли вместе, произошла ослепительная вспышка молнии, которая на несколько секунд осветила всю землю и небо. Это была только первая нота небесной прелюдии, поскольку за ней быстро последовали многочисленные вспышки, в то время как грохот и раскаты грома казались непрерывными.

Адам, потрясенный, привлек жену к себе и крепко прижал к себе. Насколько он мог судить по интервалу между ударами молнии и грома, эпицентр бури все еще находился на некотором расстоянии, так что в настоящее время он не испытывал беспокойства за их безопасность. Тем не менее, было очевидно, что направление шторма быстро движется в их направлении. Вспышки молний появлялись все быстрее и ближе друг к другу; раскаты грома были почти непрерывными, не прекращаясь ни на мгновение — новый грохот начался еще до того, как прекратился старый. Адам продолжал смотреть в ту сторону, где воздушный змей натягивал удерживающий его шнур, но, конечно, тусклый вечерний свет не позволял разглядеть его как следует.

Наконец произошла вспышка, такая ужасающе яркая, что в ее сиянии Природа, казалось, замерла. Она длилась так долго, что у нас было время различить ее конфигурацию. Это было похоже на перевернутое могучее дерево, свисающее с неба. Вся местность вокруг, в пределах видимости, была освещена так, что казалось, будто она светится. Затем широкая лента огня, казалось, опустилась на башню Кастра Регис как раз в тот момент, когда прогремел гром. В ярком свете Адам мог видеть, как башня трясется и сотрясается и, наконец, разваливается на куски, как карточный домик. Вспышка молнии снова сделала небо темным, но голубое пламя сорвалось с башни и с непостижимой быстротой побежало по земле в направлении Рощи Дианы, достигнув темного безмолвного дома, который в одно мгновение вспыхнул в сотне разных точек.

В тот же миг из дома донесся раздирающий звук ломаемых или разбрасываемых деревянных деталей, смешанный с быстрым криком, таким ужасным, что Адам, каким бы твердым сердцем он, несомненно, ни был, почувствовал, как кровь у него заледенела. Инстинктивно, несмотря на опасность и осознавая это, муж и жена взялись за руки и, дрожа, прислушались. Что-то происходило рядом с ними, таинственное, ужасное, смертельно опасное! Крики продолжались, хотя и не такие резкие, как будто приглушенные. Посреди них раздался ужасающий взрыв, казалось, из глубины земли.

Пламя из Кастра Регис и из Рощи Дианы делало все вокруг почти таким же светлым, как днем, и теперь, когда молнии перестали сверкать, их глаза, не ослепленные, могли различать как перспективу, так и детали. От жара горящего дома железные двери перекосились и рухнули. Казалось бы, сами по себе они распахнулись, обнажив внутренности. Теперь Солтоны могли заглянуть в комнату за дверью, где зиял колодец - глубокая узкая круглая пропасть. Из-за этого раздавались крики агонии, становившиеся все более ужасными с каждой прошедшей секундой.

Но не только душераздирающий звук почти парализовал бедняжку Мими от ужаса. Того, что она увидела, было достаточно, чтобы наполнить ее дурными снами на всю оставшуюся жизнь. Все это место выглядело так, словно на него обрушилось море крови. Каждый из взрывов снизу выбрасывал из колодца, словно это было жерло пушки, массу мелкого песка, смешанного с кровью, и ужасную отвратительную слизь, в которой были большие красные массы разорванной плоти и жира. По мере того как продолжались взрывы, все больше и больше этой отталкивающей массы взлетало вверх, большая ее часть снова падала обратно. Многие из ужасных фрагментов принадлежали чему-то, что еще недавно было живым. Они дрожали, сотрясались и корчились, как будто их все еще мучили, - предположение, которому непрекращающийся крик придавал ужасное правдоподобие. Временами какая-то огромная масса плоти вырывалась наружу через узкое отверстие, как будто ее выталкивала безмерная сила через отверстие, бесконечно меньшее, чем она сама. Некоторые из этих фрагментов были частично покрыты белой кожей, как у человека, а другие — самые крупные и многочисленные — чешуйчатой кожей, как у гигантской ящерицы или змеи. Однажды, во время своего рода затишья или паузы, бурлящее содержимое ямы поднялось вверх, подобно бурлящему источнику, и Адам увидел часть худой фигурки леди Арабеллы, вытесненной наверх среди массы крови и слизи, и того, что выглядело так, словно это были внутренности разорванного в клочья монстра. Несколько раз какие-то массы огромной массы выталкивались через отверстие колодца с непостижимой силой и, внезапно расширяясь по мере того, как они выходили на большее пространство, обнажали части Белого Червя, которого Адам и сэр Натаниэль видели выглядывающим из-за деревьев с огромными изумрудно-зелеными глазами, мерцающими, как большие лампы во время шторма.

Наконец взрывная сила, которая еще не была исчерпана, очевидно, достигла основного запаса динамита, который был спущен в червоточину. Результат был ужасающим. Земля далеко вокруг задрожала и разверзлась длинными глубокими пропастями, края которых задрожали и провалились внутрь, поднимая тучи песка, который осыпался обратно и зашипел среди поднимающейся воды. Крепко построенный дом содрогнулся до основания. Огромные камни были выброшены вверх, как из вулкана, некоторые из них, огромные массы твердого камня, обработанные инструментами, сделанными человеческими руками, ломались и раскалывались в воздухе, как будто раскалывались под действием какой-то адской силы. Деревья рядом с домом — и, следовательно, предположительно каким-то образом над ямой, от которых поднимались облака пыли, пара и мелкого песка вперемешку, и которые распространяли ужасающее зловоние, вызывавшее тошноту у зрителей, — были вырваны с корнями и подброшены в воздух. К этому времени пламя яростно вырывалось из всех развалин, настолько опасно, что Адам подхватил свою жену на руки и побежал с ней подальше от пламени.

Затем почти так же быстро, как и начался, весь катаклизм прекратился, хотя какое-то время где-то глубоко внизу с перерывами продолжался грохот. Затем над всем нависла тишина — тишина настолько полная, что она сама по себе казалась разумной вещью, — тишина, которая казалась воплощенной тьмой и передавала ту же идею всем, кто оказывался в ее радиусе. Молодым людям, которые долго переживали ужас той ужасной ночи, это принесло облегчение — облегчение от присутствия или страха всего ужасного — облегчение, которое, казалось, достигло совершенства, когда красные лучи восхода солнца взметнулись над дальневосточным морем, принося обещание нового порядка вещей с наступающим днем.

* * * *

Остаток той ночи Адам Салтон почти не появлялся в его постели. Они с Мими шли рука об руку в лучах разгорающегося рассвета вокруг Чела к Кастра Регис и далее к Малому Холму. Они сделали это намеренно, пытаясь как можно меньше думать об ужасных событиях прошедшей ночи. Утро было ясным и жизнерадостным, каким иногда бывает утро после разрушительной бури. Облака, которых было предостаточно, не навевали уныния. Вся природа была яркой и радостной, что разительно контрастировало со сценами крушения и опустошения, последствиями всепожирающего пожара и длительных разрушений.

Единственным свидетельством некогда величественной громады Кастра Реджис и ее обитателей было бесформенное нагромождение разрушенной архитектуры, смутно различимое, когда резкий ветерок развеял облако едкого дыма, которое отмечало место, где когда-то располагался величественный замок. Что же касается Рощи Дианы, то они тщетно искали знак, который намекал бы на постоянство. Дубы в Роще все еще были видны — некоторые из них — выступающими из дымки, огромные стволы были такими же крепкими и прямыми, как всегда, но более крупные ветви были сломаны, искривлены и разорваны, с содранной и расколотой корой, а ветви поменьше выглядели сломанными и растрепанными от постоянного напряжения и ударов бури.

От дома как такового, даже на том небольшом расстоянии, с которого они смотрели, не осталось и следа. Адам решительно повернулся спиной к разрухе и поспешил дальше. Мими была не только расстроена и шокирована во многих отношениях, но и физически “устала как собака” и засыпала прямо на ногах. Адам отвел ее в ее комнату и заставил раздеться и лечь в постель, позаботившись о том, чтобы комната была хорошо освещена как солнечным светом, так и лампами. Единственным препятствием была шелковая занавеска, задернутая на окне, чтобы уберечься от яркого света. Он сидел рядом с ней, держа ее за руку, прекрасно зная, что комфорт его присутствия был для нее лучшим восстановительным средством. Он оставался с ней, пока сон не овладел ее измученным телом. Затем он тихо ушел. Он нашел своего дядю и сэра Натаниэля в кабинете за утренней чашкой чая, увеличенной до размеров возможного завтрака. Адам объяснил, что он не сказал своей жене, что снова посещает ужасные места, чтобы это не напугало ее, потому что отдых и сон в неведении помогут ей и создадут промежуток умиротворения между ужасами.

Сэр Натаниэль согласился.

“Мы знаем, мой мальчик, — сказал он, - что несчастная леди Арабелла мертва и что мерзкая туша Червя разорвана на куски - молись Богу, чтобы его злая душа никогда больше не выбралась из преисподней ада”.

Сначала они посетили Рощу Дианы, не только потому, что это было ближе, но и потому, что это было место, где требовалось больше всего описаний, и Адам чувствовал, что лучше всего сможет рассказать свою историю на месте. Абсолютное разрушение этого места и всего, что в нем находилось, при свете дня было почти невообразимо. Для сэра Натаниэля это была история ужаса, полная и завершенная. Но для Адама это было, так сказать, только на периферии. Он знал, что еще предстоит увидеть, когда его друзья преодолеют знание внешнего. Пока что они видели только внешнюю часть дома — или, скорее, то место, где когда-то была внешняя часть дома. Великий ужас таился внутри. Однако возраст — и возрастной опыт — имеет значение.

За время, прошедшее с рассвета, произошло странное, почти стихийное изменение в облике. Могло бы показаться, что сама природа попыталась стереть зловещие следы того, что произошло. Правда, при ярком дневном свете полное разрушение дома стало еще более очевидным; но более ужасающих разрушений, которые лежали внизу, видно не было. Разорванная и смещенная каменная кладка выглядела хуже, чем раньше; разрушенный фундамент, нагроможденные фрагменты каменной кладки, трещины в развороченной земле — все было хуже некуда. Червоточина все еще была видна - круглая трещина, казалось, ведущая вниз, в самые недра земли. Но вся ужасная масса крови и слизи, разорванной, дурно пахнущей плоти и отвратительных следов насильственной смерти исчезли. Либо какие-то из более поздних взрывов выбросили из глубины большое количество воды, которая, хотя и была грязной и разлагающейся сама по себе, все же обладала какой-то очищающей силой, либо извивающаяся масса, которая поднималась далеко снизу, помогла утащить вниз и уничтожить ужасные предметы. Серая пыль, частично состоящая из мелкого песка, частично из отходов падающих руин, покрывала все вокруг и, хотя сама по себе была ужасной, помогала замаскировать нечто еще худшее.

После нескольких минут наблюдения троим мужчинам стало очевидно, что суматоха далеко внизу еще не прекратилась. Через короткие неравномерные промежутки времени адский бульон в яме, казалось, закипал. Он поднимался, снова опускался и переворачивался, показывая в свежем виде большую часть тошнотворных деталей, которые были видны ранее. Худшими частями были огромные куски плоти чудовищного Червя, во всем ее красном и тошнотворном виде. Такие куски и раньше были ужасны, но теперь они были бесконечно хуже. Разложение приходит с поразительной быстротой к существам, чье разрушение было полностью или частично вызвано молнией — казалось, что вся масса сразу стала испорченной! Вся поверхность фрагментов, когда-то живых, была покрыта насекомыми, червями и паразитами всех видов. Зрелище было достаточно ужасным, но, учитывая ужасный запах, было просто невыносимым. Червоточина, казалось, дышала смертью в ее самых отталкивающих формах. Друзья в едином порыве поднялись на вершину Холма, где дул свежий бриз с моря.

На вершине Выступа, под ними, когда они посмотрели вниз, они увидели сияющую белую массу, которая выглядела странно неуместно среди тех обломков, которые они видели. Это показалось настолько странным, что Адам предложил попытаться найти путь вниз, чтобы они могли рассмотреть его поближе.

“ Нам не нужно спускаться; я знаю, что это такое, ” сказал сэр Натаниэль. “Взрывы прошлой ночи снесли внешнюю сторону утесов — то, что мы видим, - это обширное ложе фарфоровой глины, по которому Червь первоначально пробрался в свое логово. Я могу уловить блеск воды в глубоких болотах далеко внизу. Что ж, ее светлость не заслужила таких похорон — или такого памятника.

* * * *

Ужасы последних нескольких часов так расшатали нервы Мими, что необходимо было срочно сменить обстановку, если мы хотели избежать необратимого нервного срыва.

“ Я думаю, - сказал старый мистер Солтон, - вам, молодые люди, самое время отправиться в свой медовый месяц! Когда он говорил, в его глазах блеснул огонек.

Мягкий застенчивый взгляд Мими, брошенный на ее крепкого мужа, был достаточным ответом.

OceanofPDF.com

ГОСТЬ ДРАКУЛЫ

Когда мы отправились в путь, над Мюнхеном ярко светило солнце, а воздух был полон радости раннего лета. Как раз когда мы собирались уезжать, герр Дельбрюк (метрдотель отеля Quatre Saisons, где я остановился) с непокрытой головой спустился к экипажу и, пожелав мне приятной поездки, сказал кучеру, все еще державшему руку на ручке дверцы экипажа: “Помните, что вы вернетесь к вечеру. Небо выглядит ясным, но северный ветер немного поеживается, что говорит о возможном внезапном шторме. Но я уверен, что вы не опоздаете. - Тут он улыбнулся и добавил: - Потому что вы знаете, какая сегодня ночь.

Иоганн ответил выразительным “Ja, mein Herr” и, прикоснувшись к шляпе, быстро уехал. Когда мы выехали за пределы города, я сказал, сделав ему знак остановиться:

- Скажи мне, Иоганн, что сегодня вечером?

Он перекрестился и лаконично ответил: “Вальпургиева ночь”. Затем он достал свои часы, огромную старомодную немецкую серебряную вещицу величиной с репу, и посмотрел на них, сдвинув брови и слегка нетерпеливо пожав плечами. Я понял, что это был его способ уважительно выразить протест против ненужной задержки, и откинулся в карете, просто жестом приказав ему продолжать. Он быстро тронулся в путь, как будто хотел наверстать упущенное. Время от времени лошади, казалось, вскидывали головы и подозрительно нюхали воздух. В таких случаях я часто в тревоге оглядывался. Дорога была довольно унылой, поскольку мы пересекали что-то вроде высокого, продуваемого всеми ветрами плато. Пока мы ехали, я увидел дорогу, которой, казалось, мало пользовались и которая, казалось, ныряла в небольшую извилистую долину. Это выглядело так заманчиво, что, даже рискуя его обидеть, я попросил Йоханна остановиться — и когда он подъехал, я сказал ему, что хотел бы проехать по этой дороге. Он придумывал всевозможные оправдания и часто крестился, когда говорил. Это несколько возбудило мое любопытство, поэтому я задал ему несколько вопросов. Он отвечал уклончиво и несколько раз в знак протеста поглядывал на часы.

Наконец я сказал: “Что ж, Иоганн, я хочу пойти по этому пути. Я не буду просить тебя идти, если ты не захочешь; но скажи мне, почему тебе не хочется идти, это все, о чем я прошу. ” Вместо ответа он, казалось, спрыгнул с козел, так быстро он достиг земли. Затем он умоляюще протянул ко мне руки и стал умолять меня не уходить. Английского вперемешку с немецким было ровно столько, чтобы я понял суть его разговора. Казалось, он всегда собирался мне что—то сказать - сама мысль об этом, очевидно, пугала его; но каждый раз он одергивал себя, говоря: “Вальпургиева ночь!”

Я попытался поспорить с ним, но было трудно спорить с человеком, когда я не знал его языка. Преимущество, безусловно, было на его стороне, потому что, хотя он начинал говорить по-английски, очень грубо и ломано, он всегда приходил в волнение и переходил на свой родной язык — и каждый раз, когда он это делал, он смотрел на часы. Затем лошади забеспокоились и понюхали воздух. При этих словах он сильно побледнел и, испуганно озираясь по сторонам, внезапно прыгнул вперед, взял их под уздцы и отвел футов на двадцать. Я последовал за ним и спросил, зачем он это сделал. Вместо ответа он перекрестился, указал на место, которое мы покинули, и направил свой экипаж в сторону другой дороги, указав на крест, и сказал сначала по—немецки, потом по-английски: “Похоронили его - того, кто покончил с собой”.

Я вспомнил старый обычай хоронить самоубийц на перекрестке дорог: “А! Понятно, самоубийца. Как интересно!” Но, хоть убей, я не мог понять, почему лошади испугались.

Пока мы разговаривали, мы услышали нечто среднее между визгом и лаем. Это было далеко, но лошади стали очень беспокойными, и Иоганну потребовалось все его время, чтобы успокоить их. Он побледнел и сказал: “Это звучит как волк, но сейчас здесь нет волков”.

“ Нет? - Спросил я, задавая ему вопрос. - Разве не прошло много времени с тех пор, как волки были так близко от города?

“Давно, очень давно, - ответил он, - весной и летом; но со снегом волки пробыли здесь не так долго”.

Пока он гладил лошадей и пытался успокоить их, по небу быстро поплыли темные тучи. Солнце зашло, и, казалось, над нами пронеслось дуновение холодного ветра. Однако это был всего лишь вздох, и скорее предупреждение, чем факт, потому что снова ярко выглянуло солнце.

Иоганн посмотрел из-под поднятой руки на горизонт и сказал: “Снежная буря, она скоро придет”. Затем он снова посмотрел на часы и, сразу же крепко взявшись за поводья — поскольку лошади все еще беспокойно били копытами по земле и мотали головами, — забрался в свой денник, как будто пришло время продолжать наше путешествие.

Я почувствовал некоторое упрямство и не сразу сел в карету.

“Расскажи мне, - попросил я, - об этом месте, куда ведет дорога”, - и я указал вниз.

Он снова перекрестился и пробормотал молитву, прежде чем ответить: “Это нечестиво”.

“ Что нечестиво? - Спросил я.

“Деревня”.

- Значит, там есть деревня?

“ Нет, нет. Там уже сотни лет никто не живет.

Мое любопытство было задето: “Но ты говорил, что там была деревня”.

- Был.

- Где он сейчас? - спросил я.

После чего он разразился длинной историей на немецком и английском, такой путаной, что я не совсем понял, что именно он сказал. Грубо говоря, я понял, что давным-давно, сотни лет назад, люди умирали здесь и были похоронены в своих могилах; но из-под глины были слышны звуки, и когда могилы были вскрыты, мужчины и женщины были найдены румяными от жизни, а их рты красными от крови. И вот, спеша спасти свои жизни (да, и свои души!— и тут он перекрестился)те, кто остался, разбежались по другим местам, где живые жили, а мертвые были мертвыми и не—не-чем-то. Он явно боялся произнести последние слова. По мере того как он продолжал свое повествование, его возбуждение росло все больше и больше. Казалось, им завладело воображение, и он кончил в совершенном пароксизме страха — побелевший, потный, дрожащий и озирающийся по сторонам, словно ожидая, что там, на открытой равнине, под ярким солнцем, проявится некое ужасное присутствие.

Наконец, в агонии отчаяния он воскликнул: “Вальпургиева ночь!” - и указал мне на экипаж, чтобы я садился.

Вся моя английская кровь всколыхнулась при этих словах, и, отступив назад, я сказал: “Ты боишься, Иоганн, ты боишься. Езжай домой, я вернусь одна, прогулка пойдет мне на пользу”. Дверца экипажа была открыта. Я взял с сиденья свою дубовую трость, которую всегда беру с собой на экскурсии, закрыл дверь и, указав на Мюнхен, сказал: “Иди домой, Иоганн, Вальпургиева ночь англичан не касается”.

Лошади теперь были более норовистыми, чем когда-либо, и Иоганн пытался сдержать их, взволнованно умоляя меня не делать таких глупостей. Мне стало жаль беднягу, он был так искренен; но все равно я не мог удержаться от смеха. Его английский был совершенно испорчен. В своем беспокойстве он забыл, что его единственный способ заставить меня понять - говорить на моем языке, поэтому он тараторил на своем родном немецком. Это стало немного утомительным. Указав направление: “Домой!” Я повернулся, чтобы спуститься по перекрестку в долину.

С жестом отчаяния Иоганн повернул лошадей в сторону Мюнхена. Я оперся на трость и посмотрел ему вслед. Какое-то время он медленно шел по дороге, затем из-за гребня холма показался высокий и худой мужчина. Я мог так много видеть вдалеке. Когда он приблизился к лошадям, они начали прыгать и брыкаться, а затем завизжали от ужаса. Иоганн не смог их удержать; они бросились бежать по дороге, как безумные. Я проводил их взглядом, потом поискал незнакомца, но обнаружил, что он тоже исчез.

С легким сердцем я свернул на боковую дорогу, ведущую через углубляющуюся долину, против чего возражал Иоганн. Насколько я мог видеть, для его возражений не было ни малейшей причины; и я осмелился бы сказать, что брел пару часов, не думая ни о времени, ни о расстоянии и, конечно, не увидев ни человека, ни дома. Что касается этого места, то оно было само по себе запустением. Но я не обращал на это особого внимания, пока за поворотом дороги не наткнулся на редкую опушку леса; тогда я понял, что на меня бессознательно произвела впечатление пустынность местности, через которую я проезжал.

Я сел отдохнуть и начал осматриваться. Меня поразило, что стало значительно холоднее, чем в начале моей прогулки — вокруг меня, казалось, раздавался какой-то вздыхающий звук, а время от времени высоко над головой раздавался что-то вроде приглушенного рева. Посмотрев вверх, я заметил, что огромные плотные облака быстро неслись по небу с севера на юг на большой высоте. В некоторых верхних слоях воздуха были признаки надвигающейся бури. Мне было немного зябко, и, решив, что это из-за того, что я посидел неподвижно после упражнения в ходьбе, я возобновил свой путь.

Местность, над которой я пролетал, теперь была гораздо живописнее. Не было никаких бросающихся в глаза объектов, которые мог бы выделить глаз, но во всем было очарование красоты. Я мало обращал внимания на время, и только когда сгущающиеся сумерки сгустились надо мной, я начал думать о том, как мне найти дорогу домой. Воздух был холодным, и плывущие высоко над головой облака были более заметны. Они сопровождались каким-то далеким шумом, сквозь который, казалось, время от времени доносился тот таинственный вой, который, по словам водителя, издавал волк. Некоторое время я колебался. Я сказал, что увижу заброшенную деревню, поэтому пошел дальше и вскоре оказался на широком участке открытой местности, окруженном со всех сторон холмами. Их склоны были покрыты деревьями, которые спускались до самой равнины, небольшими группами усеивая более пологие склоны и впадины, видневшиеся то тут, то там. Я проследил взглядом за изгибом дороги и увидел, что она сворачивает недалеко от одного из самых густых из этих зарослей и теряется за ним.

Пока я смотрел, в воздухе повеяло холодом, и начал падать снег. Я подумал о многих милях унылой местности, которые я прошел, а затем поспешил дальше, чтобы найти укрытие в лесу впереди. Небо становилось все темнее и темнее, снег валил все быстрее и гуще, пока земля передо мной и вокруг меня не превратилась в сверкающий белый ковер, дальний край которого терялся в туманной расплывчатости. Дорога здесь была неровной, и на ровном месте ее границы были не так заметны, как когда она проходила через вырубки; и вскоре я обнаружил, что, должно быть, сбился с нее, потому что у меня под ногами не было твердой поверхности, и мои ноги глубже увязали в траве и мху. Затем ветер усилился и дул со все возрастающей силой, пока я не почувствовал слабость бежать впереди него. Воздух стал ледяным, и, несмотря на мои физические упражнения, я начал страдать. Снег теперь падал так густо и кружился вокруг меня такими быстрыми вихрями, что я едва мог держать глаза открытыми. Время от времени небеса разрывали яркие молнии, и во вспышках я мог видеть впереди себя огромную массу деревьев, в основном тисов и кипарисов, покрытых толстым слоем снега.

Вскоре я оказался под прикрытием деревьев и там в сравнительной тишине услышал завывание ветра высоко над головой. Вскоре чернота шторма слилась с ночной тьмой. Мало-помалу шторм, казалось, утихал, теперь он налетал только яростными порывами ветра. В такие моменты странному вою волка, казалось, вторило множество подобных звуков вокруг меня.

Время от времени сквозь черную массу плывущих облаков пробивался рассеянный луч лунного света, который освещал пространство и показывал мне, что я нахожусь на опушке густых зарослей кипарисов и тисов. Когда снегопад прекратился, я вышел из укрытия и начал более внимательно осматриваться. Мне показалось, что среди стольких старых фундаментов, мимо которых я прошел, возможно, все еще стоит дом, в котором, хотя и в руинах, я мог бы найти какое-то убежище на некоторое время. Обойдя рощу по краю, я обнаружил, что ее окружает низкая стена, и, пройдя по ней, вскоре обнаружил проход. Здесь кипарисы образовывали аллею, ведущую к квадратному массиву какого-то здания. Однако, как только я заметил это, плывущие облака закрыли луну, и я прошел по тропинке в темноте. Ветер, должно быть, стал холоднее, потому что я почувствовал, что дрожу на ходу; но была надежда укрыться, и я продолжал вслепую нащупывать дорогу.

Я остановился, потому что внезапно воцарилась тишина. Буря прошла; и, возможно, в согласии с тишиной природы, мое сердце, казалось, перестало биться. Но это длилось лишь мгновение, потому что внезапно лунный свет пробился сквозь облака, показав мне, что я нахожусь на кладбище и что квадратный объект передо мной - огромная массивная мраморная гробница, такая же белая, как снег, лежащий на ней и вокруг нее. Вместе с лунным светом донесся свирепый вздох бури, которая, казалось, возобновила свой ход с протяжным, низким воем, похожим на вой множества собак или волков. Я был охвачен благоговейным страхом и потрясен, и я почувствовал, как холод ощутимо нарастает во мне, пока, казалось, не схватил меня за сердце. Затем, когда поток лунного света все еще падал на мраморную гробницу, буря стала еще одним свидетельством возобновления, как будто она возвращалась в свое русло. Движимый каким-то зачарованием, я приблизился к гробнице, чтобы посмотреть, что это такое и почему такая вещь одиноко стоит в таком месте. Я обошел его и прочитал над дорической дверью по—немецки:

ГРАФИНЯ ДОЛИНГЕН Из ГРАЦА

В ШТИРИИ

ИСКАЛ И НАШЕЛ СМЕРТЬ

1801

На вершине гробницы, по—видимому, вбитой в цельный мрамор - поскольку сооружение состояло из нескольких огромных каменных блоков, - находился большой железный шип или кол. Подойдя к задней части, я увидел надпись крупными русскими буквами: “Мертвые путешествуют быстро”.

Во всем этом было что-то настолько странное и сверхъестественное, что меня передернуло и я почувствовал слабость. Впервые я пожалел, что не последовал совету Иоганна. Тут меня осенила мысль, пришедшая при почти мистических обстоятельствах и вызвавшая ужасный шок. Это была Вальпургиева ночь!

Вальпургиева ночь была тогда, когда, согласно верованиям миллионов людей, дьявол был на свободе - когда могилы были открыты и мертвые выходили наружу и ходили. Когда все зло земли, воздуха и воды устроило пир. Этого самого места водитель специально избегал. Это была обезлюдевшая деревня много веков назад. Вот где лежал самоубийца; и вот где я был один — беззащитный, дрожащий от холода в снежном саване, когда на меня снова надвигалась дикая буря! Потребовалась вся моя философия, вся религия, которой меня учили, все мое мужество, чтобы не рухнуть в пароксизме страха.

И тут на меня обрушился настоящий торнадо. Земля затряслась, как будто по ней с грохотом пронеслись тысячи лошадей; и на этот раз буря принесла на своих ледяных крыльях не снег, а крупные градины, которые неслись с такой силой, что могли бы вылететь из ремней балеарских пращников, — градины, которые сбивали листья и ветки и делали укрытие кипарисов не более полезным, чем если бы от их стеблей была кукуруза. Сначала я бросился к ближайшему дереву, но вскоре мне захотелось покинуть его и поискать единственное место, которое, казалось, могло служить убежищем, - глубокий дорический дверной проем мраморной гробницы. Там, прижавшись к массивной бронзовой двери, я получил некоторую защиту от ударов градин, потому что теперь они попадали только в меня, рикошетя от земли и мраморных стен.

Когда я прислонился к двери, она слегка подалась и открылась внутрь. Укрытие даже в могиле было желанным в этой безжалостной буре, и я уже собирался войти в нее, когда сверкнула раздвоенная молния, осветившая все пространство небес. В то мгновение, когда я стал живым человеком, я увидел, когда мои глаза обратились в темноту могилы, красивую женщину с округлыми щеками и красными губами, которая, казалось, спала на носилках. Когда над головой прогремел гром, меня схватила словно рука великана и вышвырнула в бурю. Все это произошло так внезапно, что, прежде чем я успел осознать свой шок, как моральный, так и физический, я обнаружил, что градины сбивают меня с ног. В то же время у меня возникло странное, доминирующее чувство, что я не один. Я посмотрел в сторону могилы. Как раз в этот момент последовала еще одна ослепительная вспышка, которая, казалось, ударила в железный столб, венчавший гробницу, и пролилась на землю, взрывая и кроша мрамор, как при вспышке пламени. Мертвая женщина поднялась на мгновение агонии, пока ее окутывало пламя, и ее горький крик боли потонул в раскате грома. Последнее, что я услышал, был этот смешанный ужасный звук, когда меня снова схватили гигантской хваткой и потащили прочь, в то время как по мне били градины, а воздух вокруг, казалось, сотрясался от волчьего воя. Последнее, что я запомнил, была расплывчатая, белая, движущаяся масса, как будто все могилы вокруг меня выпустили призраки своих закутанных в простыни мертвецов и что они приближались ко мне сквозь белую пелену падающего града.

Постепенно пришло какое-то смутное начало сознания, затем появилось чувство ужасной усталости. Какое-то время я ничего не помнил, но постепенно мои чувства вернулись. Казалось, мои ноги буквально разрывались от боли, но я не мог ими пошевелить. Казалось, они онемели. У меня было ледяное ощущение на затылке и по всему позвоночнику, и мои уши, как и ноги, все еще были мертвы в муках; но в моей груди было ощущение тепла, которое по сравнению с этим было восхитительным. Это было похоже на кошмар — физический кошмар, если можно так выразиться; какая-то тяжесть на моей груди мешала мне дышать.

Этот период полувлажности, казалось, длился долго, и когда он прошел, я, должно быть, заснул или потерял сознание. Затем пришло что-то вроде отвращения, похожего на первую стадию морской болезни, и дикое желание освободиться от чего—то - я не знал, от чего именно. Необъятная тишина окутала меня, как будто весь мир спал или был мертв — ее нарушало только тихое дыхание какого-то животного рядом со мной. Я почувствовал теплое покалывание у себя в горле, затем пришло осознание ужасной правды, от которого у меня похолодело в сердце и кровь прилила к мозгу. Какое-то огромное животное лежало на мне и теперь лизало мое горло. Я боялся пошевелиться, ибо какой-то инстинкт благоразумия велел мне лежать неподвижно; но животное, казалось, осознало, что во мне произошла какая-то перемена, потому что подняло голову. Сквозь ресницы я увидел над собой два огромных пылающих глаза гигантского волка. Его острые белые зубы сверкнули в разинутой красной пасти, и я почувствовал на себе его горячее дыхание, яростное и едкое.

Еще какое-то время я ничего не помнил. Затем до меня донеслось низкое рычание, за которым последовал визг, повторявшийся снова и снова. Затем, казалось, очень далеко, я услышал “Холлоа! холлоа!”, как будто множество голосов кричали в унисон. Я осторожно поднял голову и посмотрел в ту сторону, откуда доносился звук, но кладбище загораживало мне обзор. Волк все еще продолжал как-то странно тявкать, и красный отблеск начал перемещаться по кипарисовой роще, словно следуя за звуком. По мере того, как голоса приближались, волк тявкал быстрее и громче. Я боялся издать ни звука, ни пошевелиться. Красное свечение приближалось над белой пеленой, которая простиралась в темноту вокруг меня. И вдруг из-за деревьев рысью выехал отряд всадников с факелами. Волк поднялся с моей груди и направился к кладбищу. Я увидел, как один из всадников (судя по фуражкам и длинным военным плащам, солдаты) поднял карабин и прицелился. Товарищ ударил его по руке, и я услышал, как пуля просвистела у меня над головой. Очевидно, он принял мое тело за тело волка. Другой заметил животное, когда оно ускользало, и последовал выстрел. Затем отряд галопом поскакал вперед — одни ко мне, другие вслед за волком, который исчез среди заснеженных кипарисов.

Когда они приблизились, я попытался пошевелиться, но был бессилен, хотя мог видеть и слышать все, что происходило вокруг меня. Двое или трое солдат спрыгнули с лошадей и опустились на колени рядом со мной. Один из них приподнял мою голову и положил руку мне на сердце.

“Хорошие новости, товарищи!” - воскликнул он. “Его сердце все еще бьется!”

Затем мне в горло влили немного бренди; это придало мне сил, и я смог полностью открыть глаза и осмотреться. Среди деревьев мелькали огни и тени, и я слышал, как люди окликали друг друга. Они сбились в кучу, издавая испуганные восклицания; и вспыхнули огни, когда остальные толпой, как одержимые, хлынули с кладбища. Когда остальные подошли к нам вплотную, те, кто был вокруг меня, нетерпеливо спросили их: “Ну что, вы нашли его?”

Прозвучал торопливый ответ: “Нет! нет! Уходи скорее, быстро! Здесь не место для ночлега, и именно в эту ночь!”

“Что это было?” - был вопрос, заданный в самых разных тональностях. Ответы приходили разные и все неопределенные, как будто мужчины были движимы каким-то общим порывом заговорить, но какой-то общий страх удерживал их от того, чтобы высказать свои мысли.

— Это... это... в самом деле! — пробормотал один из них, чье остроумие на мгновение явно отказало.

— Волк - и все же не волк! - с дрожью вставил другой.

“Бесполезно пытаться добраться до него без священной пули”, - заметил третий в более обычной манере.

“Поделом нам за то, что пришли в этот вечер! Воистину, мы заслужили нашу тысячу марок!” - воскликнул четвертый.

“На разбитом мраморе была кровь, ” сказал другой после паузы, “ молния ее туда не заносила. А что касается него — он в безопасности? Посмотрите на его горло! Смотрите, товарищи, волк лежал на нем и согревал его кровь”.

Офицер посмотрел на мое горло и ответил: “С ним все в порядке, кожа не проколота. Что все это значит? Мы бы никогда не нашли его, если бы не волчий вой.

“Что с этим стало?” - спросил мужчина, который поддерживал мою голову и который, казалось, меньше всех паниковал из всей компании, потому что его руки были твердыми и не дрожали. На рукаве у него был шеврон старшины.

“Оно отправилось домой”, - ответил мужчина, чье вытянутое лицо было бледным и который действительно трясся от ужаса, испуганно озираясь по сторонам. “Там достаточно могил, в которых оно может лежать. Идемте, товарищи— идемте скорее! Давайте покинем это проклятое место”.

Офицер поднял меня в сидячее положение, произнеся слово команды; затем несколько человек посадили меня на лошадь. Он вскочил в седло позади меня, обнял меня, отдал приказ наступать; и, отвернувшись от кипарисов, мы поскакали прочь в быстром боевом порядке.

Пока что мой язык отказывался подчиняться, и я волей-неволей молчал. Должно быть, я заснул, потому что следующее, что я помнил, было то, что я встал, поддерживаемый солдатами с каждой стороны от меня. Было почти совсем светло, и на севере красная полоса солнечного света отражалась, как кровавая дорожка на снежной пустыне. Офицер велел солдатам ничего не говорить о том, что они видели, за исключением того, что они нашли незнакомца-англичанина, охраняемого большой собакой.

“ Собака! это была не собака, - вмешался человек, который выказал такой страх. “Мне кажется, я узнаю волка, когда вижу его”.

Молодой офицер спокойно ответил: “Я сказал собаку”.

“Собака!” - иронически повторил другой. Было очевидно, что его храбрость возрастала вместе с восходом солнца; и, указывая на меня, он сказал: “Посмотри на его горло. Это собачья работа, хозяин?

Инстинктивно я поднес руку к горлу и, дотронувшись до него, вскрикнул от боли. Люди столпились вокруг, чтобы посмотреть, некоторые наклонились с седел; и снова послышался спокойный голос молодого офицера: “Собака, как я уже сказал. Если бы было сказано что-то еще, над нами бы только посмеялись”.

Затем я сел верхом позади солдата, и мы поехали в пригород Мюнхена. Здесь мы наткнулись на брошенный экипаж, в который меня посадили, и он был отправлен в Катр—Сезон - молодой офицер сопровождал меня, в то время как солдат следовал за мной на своей лошади, а остальные поехали в свои казармы.

Когда мы прибыли, герр Дельбрюк так быстро сбежал по ступенькам мне навстречу, что было очевидно, что он наблюдал за происходящим внутри. Взяв меня за обе руки, он заботливо ввел меня внутрь. Офицер отдал мне честь и повернулся, чтобы уйти, когда я понял его цель и настоял, чтобы он прошел в мои комнаты. За бокалом вина я тепло поблагодарил его и его отважных товарищей за то, что они спасли меня. Он просто ответил, что более чем рад и что герр Дельбрюк с самого начала предпринял шаги, чтобы порадовать всю поисковую группу; на это двусмысленное высказывание метрдотель улыбнулся, а офицер сослался на свои обязанности и удалился.

“Но, герр Дельбрюк, - спросил я, - как и почему солдаты искали меня?”

Он пожал плечами, как бы принижая свой собственный поступок, и ответил: “Мне так повезло, что я получил разрешение от командира полка, в котором я служу, просить добровольцев”.

“ Но как ты узнал, что я потерялся? - Спросил я.

- Кучер приехал сюда с остатками своего экипажа, который опрокинулся, когда лошади убежали.

- Но вы, конечно, не послали бы поисковую группу солдат только из-за этого?

“О нет!” - ответил он, “но еще до того, как прибыл кучер, я получил телеграмму от боярина, гостем которого вы являетесь”, - и он достал из кармана телеграмму, которую протянул мне, и я прочел:

Бистриц. Будьте осторожны с моим гостем — его безопасность для меня дороже всего. Если с ним что-нибудь случится или его хватятся, не пожалейте ничего, чтобы найти его и обеспечить его безопасность. Он англичанин, а значит, любит приключения. Снег, волки и ночь часто подстерегают опасности. Не теряйте ни минуты, если подозреваете, что ему причинен вред. Я отвечаю на ваше рвение своей удачей. —Дракула.

Когда я держал телеграмму в руке, комната, казалось, закружилась вокруг меня, и если бы внимательный метрдотель не подхватил меня, думаю, я бы упал. Во всем этом было что-то настолько странное, что невозможно было себе представить, что во мне росло ощущение того, что я в некотором роде игра противоположных сил — простая смутная идея о которых, казалось, парализовывала меня. Я определенно находился под какой-то таинственной защитой. Из далекой страны в самый последний момент пришло сообщение, которое вывело меня из опасного снежного сна и из пасти волка.

OceanofPDF.com

ДРАКУЛА

ГЛАВА I


ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

(Сокращенно.)

3 Мая. Бистриц.— Выехал из Мюнхена в 8:35 вечера 1 мая, прибыв в Вену рано утром следующего дня; должен был прибыть в 6:46, но поезд опоздал на час. Буда-Пеш кажется чудесным местом, судя по тому, что я увидел его из поезда, и по тому немногому, что я успел пройтись по улицам. Я боялся уходить очень далеко от станции, так как мы опоздали и хотели начать как можно ближе к назначенному времени. У меня сложилось впечатление, что мы покидаем Запад и вступаем на Восток; самый западный из великолепных мостов через Дунай, который здесь отличается благородной шириной и глубиной, перенес нас в среду традиций турецкого владычества.

Мы выехали довольно вовремя и с наступлением темноты прибыли в Клаузенбург. Здесь я остановился на ночь в отеле Royale. На обед, или, скорее, ужин, у меня была курица, каким-то образом приготовленная с красным перцем, которая была очень вкусной, но хотелось пить. (Запомните., возьмите рецепт Мины.) Я спросил официанта, и он сказал, что это называется “паприка хендл”, и что, поскольку это национальное блюдо, я смогу достать его в любом месте Карпат. Я обнаружил, что мое поверхностное знание немецкого языка здесь очень пригодилось; на самом деле, я не знаю, как бы я смог обойтись без этого.

Имея в своем распоряжении некоторое время, когда я был в Лондоне, я посетил Британский музей и порылся в книгах и картах в библиотеке о Трансильвании; мне пришло в голову, что некоторое знание страны вряд ли могло не иметь значения при общении с дворянином этой страны. Я обнаружил, что район, который он назвал, находится на крайнем востоке страны, как раз на границе трех государств - Трансильвании, Молдавии и Буковины, посреди Карпатских гор; одна из самых диких и наименее известных частей Европы. Я не смог найти ни одной карты или работы, дающей точное местоположение замка Дракулы, поскольку пока нет карт этой страны, которые можно было бы сравнить с нашими собственными картами артиллерийской разведки; но я обнаружил, что Быстриц, почтовый городок, названный графом Дракулой, является довольно известным местом. Я приведу здесь некоторые из своих заметок, поскольку они могут освежить мою память, когда я буду рассказывать о своих путешествиях с Миной.

В населении Трансильвании есть четыре различные национальности: саксы на юге и смешанные с ними валахи, которые являются потомками даков; мадьяры на Западе и секели на Востоке и Севере. Я иду к последним, которые утверждают, что произошли от Аттилы и гуннов. Возможно, это так, ибо, когда мадьяры завоевали страну в одиннадцатом веке, они обнаружили, что в ней поселились гунны. Я читал, что все известные суеверия в мире собраны в карпатской подкове, как будто это центр какого-то творческого водоворота; если это так, то мое пребывание может быть очень интересным. (Прим., я должен расспросить графа обо всем.)

Я плохо спал, хотя моя кровать была достаточно удобной, потому что мне снились всякие странные сны. Всю ночь под моим окном выла собака, которая, возможно, имела к этому какое-то отношение; или, возможно, дело было в паприке, потому что мне пришлось выпить всю воду из моего графина, и я все еще испытывал жажду. Ближе к утру я заснул и был разбужен непрерывным стуком в мою дверь, так что, наверное, тогда я крепко спал. На завтрак у меня было еще паприки и что-то вроде каши из кукурузной муки, которая, как они сказали, называется “мамалыга”, и баклажаны, фаршированные мясным фаршем, очень вкусное блюдо, которое они называют “имплетата”. (Запомните., получите рецепт и для этого.) Мне пришлось поторопиться с завтраком, потому что поезд отправлялся незадолго до восьми, или, скорее, так и должно было быть, потому что после того, как я примчался на станцию в 7.30, мне пришлось просидеть в вагоне больше часа, прежде чем мы тронулись в путь. Мне кажется, что чем дальше на восток, тем непунктуальнее поезда. Какими они должны быть в Китае?

Весь долгий день мы, казалось, бродили по стране, которая была полна красоты всех видов. Иногда мы видели маленькие городки или замки на вершинах крутых холмов, такие, какие мы видим в старинных молитвенниках; иногда мы бежали мимо рек и ручьев, которые, судя по широким каменистым обрывам по обе стороны от них, были подвержены сильным наводнениям. Требуется много воды и сильный поток, чтобы очистить внешний берег реки. На каждой станции были группы людей, иногда толпы, и во всевозможных одеяниях. Некоторые из них былиточь-в-точь как крестьяне у нас дома или те, кого я видел проезжающими через Францию и Германию, в коротких куртках, круглых шляпах и самодельных брюках; но другие были очень живописны. Женщины выглядели симпатичными, за исключением тех случаев, когда к ним подходили близко, но они были очень неуклюжи в талии. У всех у них были какие-то пышные белые рукава, и у большинства из них были большие пояса с множеством полосок чего-то развевающегося, как у балетных платьев, но, конечно, под ними были нижние юбки. Самыми странными фигурами, которые мы видели, были словаки, которые были более варварскими, чем остальные, в своих больших ковбойских шляпах, огромных мешковатых грязно-белых штанах, белых льняных рубашках и огромных тяжелых кожаных ремнях шириной почти в фут, утыканными медными гвоздями. На них были высокие сапоги и заправленные в них брюки, у них были длинные черные волосы и густые черные усы. Они очень живописны, но не выглядят привлекательно. На сцене их сразу же приняли бы за какую-нибудь старую восточную банду разбойников. Однако, как мне сказали, они очень безобидны и им не хватает естественного самоутверждения.

Когда мы добрались до Бистрица, это было на темной стороне сумерек, это очень интересное старинное место. Находясь практически на границе — поскольку перевал Борго ведет от нее в Буковину, — он вел очень бурное существование, и на нем, безусловно, видны следы этого. Пятьдесят лет назад произошла серия крупных пожаров, которые в пяти отдельных случаях произвели ужасный хаос. В самом начале семнадцатого века он выдержал трехнедельную осаду и потерял 13 000 человек, причем жертвам собственно войны способствовали голод и болезни.

Граф Дракула посоветовал мне отправиться в отель "Золотая крона", который, к моему великому удовольствию, показался мне насквозь старомодным, поскольку, конечно же, я хотел как можно больше узнать о жизни в этой стране. Очевидно, меня ждали, потому что, подойдя к двери, я столкнулся с жизнерадостной пожилой женщиной в обычном крестьянском наряде — белом нижнем белье и длинном двойном фартуке спереди и сзади из цветной материи, облегающем фигуру почти в обтяжку из-за скромности. Когда я подошел ближе, она поклонилась и спросила: “Герр англичанин?”

“Да, ” сказал я, “ Джонатан Харкер”. Она улыбнулась и что-то передала пожилому мужчине в белой рубашке с короткими рукавами, который проводил ее до двери. Он ушел, но тут же вернулся с письмом:—

“Мой друг.— Добро пожаловать в Карпаты. Я с нетерпением жду тебя. Спокойной ночи. Завтра в три часа дилижанс отправляется в Буковину; для вас зарезервировано место на нем. На перевале Борго тебя будет ждать мойэкипаж, который доставит тебя ко мне. Я надеюсь, что ваше путешествие из Лондона было счастливым и что вы получите удовольствие от пребывания в моей прекрасной стране.

“Твой друг,

“Дракула”.

4 мая.— Я узнал, что мой домовладелец получил письмо от графа, в котором ему предписывалось занять для меня лучшее место в карете; но когда я поинтересовался подробностями, он казался несколько сдержанным и притворился, что не понимает моего немецкого. Это не могло быть правдой, потому что до сих пор он прекрасно это понимал; по крайней мере, он отвечал на мои вопросы именно так, как если бы он это делал. Он и его жена, пожилая леди, которая принимала меня, испуганно переглянулись. Он пробормотал, что деньги были отправлены в письме, и это все, что он знал. Когда я спросил его, знает ли он графа Дракулу и может ли рассказать мне что-нибудь о его замке, и он, и его жена перекрестились и, сказав, что они вообще ничего не знают, просто отказались говорить дальше. Время отправления было так близко, что у меня не было времени спросить кого-нибудь еще, потому что все это было очень таинственно и ни в коей мере не утешало.

Незадолго до того, как я собрался уходить, пожилая леди поднялась в мою комнату и очень истерично сказала:

“ Вам обязательно нужно идти? О! молодой герр, вам обязательно нужно идти? Она была в таком возбужденном состоянии, что, казалось, потеряла контроль над тем немецким, который знала, и смешала все это с каким-то другим языком, которого я вообще не знал. Я просто мог следить за ней, задавая множество вопросов. Когда я сказал ей, что мне нужно немедленно идти и что я занят важным делом, она снова спросила:

“Ты знаешь, какой сегодня день?” Я ответил, что четвертое мая. Она покачала головой и повторила:

“ О да! Я это знаю! Я это знаю, но ты знаешь, какой сегодня день? Когда я сказал, что не понимаю, она продолжила:

“ Сегодня канун Дня Святого Георгия. Разве ты не знаешь, что сегодня ночью, когда часы пробьют полночь, все зло в мире обретет полную власть? Ты знаешь, куда ты идешь и к чему ты направляешься?”

Она была в таком явном отчаянии, что я попытался утешить ее, но безрезультатно. В конце концов она упала на колени и умоляла меня не ехать; по крайней мере, подождать день или два, прежде чем отправляться. Все это было очень нелепо, но я чувствовал себя неуютно. Однако нужно было заняться делом, и я не мог допустить, чтобы что-либо помешало этому. Поэтому я попытался поднять ее и сказал как можно серьезнее, что благодарю ее, но мой долг велит, и что я должен идти. Затем она встала, вытерла глаза и, сняв с шеи распятие, протянула его мне. Я не знал, что делать, потому что, как английского церковника, меня учили считать подобные вещи в какой-то мере идолопоклонническими, и все же мне казалось таким невежливым отказывать пожилой леди, настроенной так хорошо и находящейся в таком душевном состоянии. Я полагаю, она заметила сомнение на моем лице, потому что надела четки мне на шею и сказала: “Ради твоей матери”, - и вышла из комнаты. Я пишу эту часть дневника, пока жду карету, которая, конечно, опаздывает; и распятие все еще висит у меня на шее. То ли из-за страха старой леди, то ли из-за многочисленных призрачных традиций этого места, то ли из-за самого распятия, я не знаю, но на душе у меня далеко не так легко, как обычно. Если эта книга когда-нибудь дойдет до Мины раньше меня, пусть она принесет мое прощание. А вот и карета!

5 Мая. Замок.Серость утра прошла, и солнце стоит высоко над далеким горизонтом, который кажется неровным, покрытым деревьями или холмами, я не знаю, потому что он так далеко, что большие вещи смешиваются с малыми. Мне не хочется спать, и, поскольку меня нельзя звать, пока я не проснусь, естественно, я пишу, пока не придет сон. Здесь много странных вещей, которые нужно записать, и, чтобы тот, кто их прочтет, не подумал, что я слишком хорошо пообедал перед отъездом из Бистрица, позвольте мне точно описать свой ужин. Я поужинал тем, что они называли “разбойничьим стейком" — кусочками бекона, лука и говядины, приправленными красным перцем, нанизанными на палочки и обжаренными на огне в простом стиле лондонского кошачьего мяса! Вино было "Голден Медиаш", которое вызывает странное покалывание на языке, что, впрочем, не так уж неприятно. Я выпил всего пару бокалов этого напитка, и ничего больше.

Когда я сел в дилижанс, кучер еще не занял своего места, и я видел, как он разговаривал с хозяйкой. Очевидно, они говорили обо мне, потому что время от времени поглядывали на меня, и некоторые из людей, сидевших на скамейке у двери — которую они называют именем, означающим “несущий слово”, — подходили и слушали, а затем смотрели на меня, большинство из них с жалостью. Я слышала много часто повторяющихся слов, странных слов, потому что в толпе было много национальностей; поэтому я тихонько достала из сумки свой словарь полиглота и просмотрела их. Должен сказать, они не приветствовали меня, потому что среди них были “Ordog“ — сатана, ”pokol“ — ад, ”stregoica“ — ведьма, ”vrolok“ и ”vlkoslak" - оба из которых означают одно и то же, одно по-словацки, а другое по-сербски для обозначения чего-то, что является либо оборотнем, либо вампиром. (Прим., я должен спросить графа об этих суевериях)

Когда мы тронулись в путь, толпа у дверей гостиницы, которая к этому времени разрослась до значительных размеров, осенила себя крестным знамением и указала двумя пальцами в мою сторону. С некоторым трудом я заставил попутчика объяснить мне, что они означают; сначала он не отвечал, но, узнав, что я англичанин, объяснил, что это амулет или защита от сглаза. Это было не очень приятно для меня - просто отправиться в незнакомое место, чтобы встретиться с незнакомым мужчиной; но все казались такими добросердечными, и такими печальными, и такими сочувствующими, что я не могла не быть тронута. Я никогда не забуду, как в последний раз взглянул на двор гостиницы и на толпу живописных фигур, все они крестились, стоя вокруг широкой арки, на фоне густой листвы олеандров и апельсиновых деревьев в зеленых кадках, сгрудившихся в центре двора. Затем наш кучер, чьи широкие полотняные штаны закрывали всю переднюю часть козелка - “гоца”, как они их называют, — щелкнул своим большим кнутом по четырем маленьким лошадкам, которые бежали в ряд, и мы тронулись в путь.

Вскоре я перестал видеть и вспоминать о призрачных страхах перед красотой пейзажа, пока мы ехали, хотя, если бы я знал язык, или, вернее, языки, на которых говорили мои попутчики, я, возможно, не смог бы так легко избавиться от них. Перед нами лежала зеленая пологая земля, поросшая лесами и перелесками, с кое-где крутыми холмами, увенчанными купами деревьев или фермерскими домами, глухим фронтоном заканчивающимися у дороги. Повсюду было поразительное изобилие цветущих фруктов — яблонь, слив, груш, вишен; и когда мы проезжали мимо, я видел зеленую траву под деревьями, усыпанную опавшими лепестками. Между этими зелеными холмами того, что здесь называют “Землей Миттель”, пролегала дорога, теряясь по мере того, как она огибала травянистый изгиб, или терялась за разбросанными кончиками сосновых лесов, которые тут и там сбегали по склонам холмов, как языки пламени. Дорога была неровной, но все равно казалось, что мы летим по ней с лихорадочной поспешностью. Тогда я не мог понять, к чему такая спешка, но водитель, очевидно, стремился, не теряя времени, добраться до Борго Прунд. Мне сказали, что летом эта дорога превосходна, но что ее еще не привели в порядок после зимних снегопадов. В этом отношении он отличается от общего режима дорог в Карпатах, поскольку по старой традиции их не следует содержать в слишком хорошем состоянии. В старину хоспадары не ремонтировали их, чтобы турок не подумал, что они готовятся ввести иностранные войска, и таким образом ускорить войну, которая на самом деле всегда была на грани срыва.

За зелеными вздымающимися холмами Земли Миттель поднимались могучие склоны, поросшие лесом, вплоть до высоких обрывов самих Карпат. Справа и слева от нас возвышались они, и послеполуденное солнце полностью освещало их и высвечивало все великолепные цвета этого прекрасного хребта, темно-синий и пурпурный в тени вершин, зеленый и коричневый там, где смешивались трава и камни, и бесконечную перспективу зазубренных скал и заостренных утесов, пока они сами не терялись вдали, где величественно вздымались снежные вершины. То тут, то там в горах виднелись могучие расщелины, сквозь которые, когда солнце начало садиться, мы время от времени видели белый отблеск падающей воды. Один из моих спутников тронул меня за руку, когда мы обогнули подножие холма и перед нами открылась высокая, покрытая снегом вершина горы, которая, казалось, была прямо перед нами, пока мы петляли по нашему извилистому пути:

“Смотри! Истен сек!” — “Престол Божий!” — и он благоговейно перекрестился.

По мере того как мы продолжали наш бесконечный путь, а солнце опускалось все ниже и ниже позади нас, вокруг нас начали сгущаться вечерние тени. Это подчеркивалось тем фактом, что на заснеженной вершине горы все еще виднелся закат, и казалось, что она светится нежным холодным розовым цветом. То тут, то там мы встречали чехов и словаков, все в живописных одеждах, но я заметил, что зоб был болезненно распространен. На обочине дороги было много крестов, и когда мы проезжали мимо, все мои спутники перекрестились. Тут и там встречались крестьяне, мужчины или женщины, преклонившие колени перед святилищем, которые даже не оборачивались при нашем приближении, но, казалось, в самоотдаче набожности не имели ни глаз, ни ушей для внешнего мира. Там было много нового для меня: например, скирды сена на деревьях и кое-где очень красивые заросли плакучей березы, их белые стволы сияли, как серебро, сквозь нежную зелень листьев. Время от времени мы проезжали мимо повозки лейтера - обычной крестьянской телеги - с длинным, похожим на змею позвоночником, рассчитанным на неровности дороги. На нем, несомненно, сидела целая группа возвращающихся домой крестьян: чеки в белых одеждах и словаки в цветных овчинных шкурах, причем последние несли длинные шесты, похожие на копья, с топором на конце. С наступлением вечера стало очень холодно, и сгущающиеся сумерки, казалось, слили в один темный туман мрачность деревьев, дубов, буков и сосен, хотя в долинах, которые тянулись глубоко между отрогами холмов, когда мы поднимались через Перевал, темные ели выделялись тут и там на фоне выпавшего снега. Порой, как дорога была перерезана через сосновый лес, что, казалось, в темноте, наступали на нас, огромные массы серости, которые тут и там bestrewed деревья, произведены исключительно Втeird и торжественное действие, которое осуществляется на мысли и мрачные фантазии породили в начале вечера, когда падал закат бросил в странный рельеф на призрачные облака, которые среди Карпат, кажется, непрерывно ветра по долинам. Иногда холмы были такими крутыми, что, несмотря на спешку нашего кучера, лошади могли идти только медленно. Я хотел спуститься и подняться по ним пешком, как мы делаем дома, но кучер и слышать об этом не хотел. “Нет, нет”, - сказал он, - "вы не должны здесь гулять; собаки слишком свирепые”; а затем он добавил с тем, что, очевидно, подразумевало мрачную шутку, потому что он оглянулся, чтобы поймать одобрительную улыбку остальных— “и вы можете вдоволь наслушаться таких вещей, прежде чем ляжете спать”. Единственной остановкой, которую он делал, была минутная пауза, чтобы зажечь лампы.

Когда стемнело, среди пассажиров, казалось, возникло некоторое волнение, и они продолжали разговаривать с ним, один за другим, как бы призывая его прибавить скорость. Он безжалостно хлестал лошадей своим длинным кнутом и дикими криками подбадривал их к дальнейшим усилиям. Затем сквозь темноту я разглядел впереди нас что-то вроде пятна серого света, как будто в холмах была расщелина. Возбуждение пассажиров росло; сумасшедшая карета раскачивалась на своих огромных кожаных рессорах и раскачивалась, как лодка, подброшенная штормовым морем. Я должен был держаться. Дорога стала более ровной, и мы, казалось, летели вперед. Затем горы, казалось, приблизились к нам с обеих сторон и нахмурились; мы въезжали на перевал Борго. Один за другим несколько пассажиров предлагали мне подарки, которые они навязывали мне с серьезностью, не терпящей отказа; они, конечно, были странного и разнообразного рода, но каждый был преподнесен просто по доброй воле, с добрым словом и благословением, а также с той странной смесью движений, означающих страх, которые я видел возле отеля в Бистрице, — крестным знамением и защитой от дурного глаза. Затем, пока мы летели вперед, кучер наклонился вперед, и пассажиры по бокам, перегнувшись через бортик вагона, жадно вглядывались в темноту. Было очевидно, что либо происходило, либо ожидалось что-то очень волнующее, но, хотя я расспрашивал каждого пассажира, никто не дал мне ни малейшего объяснения. Это возбужденное состояние продолжалось некоторое время, и наконец мы увидели перед собой Перевал, открывающийся с восточной стороны. Над головой были темные, клубящиеся облака, а в воздухе ощущалось тяжелое, гнетущее ощущение грома. Казалось, что горный хребет разделил две атмосферы, и теперь мы попали в самую грозовую. Теперь я сам высматривал экипаж, который должен был отвезти меня к графу. Каждое мгновение я ожидал увидеть в темноте отблески ламп, но кругом было темно. Единственным источником света были мерцающие лучи наших собственных фонарей, в которых пар от наших загнанных лошадей поднимался белым облаком. Теперь мы могли видеть белую песчаную дорогу, лежащую перед нами, но на ней не было никаких признаков автомобиля. Пассажиры расступились со вздохом радости, который, казалось, высмеивал мое собственное разочарование. Я уже думал, что мне лучше сделать, когда водитель, посмотрев на свои часы, сказал остальным что-то, чего я едва расслышал, это было сказано так тихо и понизив голос; я подумал, что “На час меньше назначенного времени”. Затем, повернувшись ко мне, он сказал по—немецки хуже, чем мой собственный: -

“ Здесь нет экипажа. В конце концов, герра не ждут. Теперь он отправится в Буковину и вернется завтра или послезавтра; лучше послезавтра”. Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и бешено брыкаться, так что вознице пришлось придержать их. Затем, среди хора криков крестьян и всеобщего перекрестия, коляска, запряженная четверкой лошадей, подъехала к нам сзади, обогнала нас и остановилась рядом с каретой. По вспышке наших фонарей, когда лучи падали на них, я мог видеть, что лошади были угольно-черными и великолепными животными. Ими управлял высокий мужчина с длинной каштановой бородой и в огромной черной шляпе, которая, казалось, скрывала от нас его лицо. Я мог видеть только блеск пары очень ярких глаз, которые казались красными в свете фонарей, когда он повернулся к нам. Он сказал водителю: —

“ Ты сегодня рано, друг мой. Мужчина, запинаясь, ответил: —

“Английский герр торопился”, на что незнакомец ответил: —

“ Вот почему, я полагаю, ты хотел, чтобы он отправился в Буковину. Ты не сможешь обмануть меня, мой друг; я слишком много знаю, а мои лошади быстры. Говоря это, он улыбнулся, и свет лампы упал на его жесткий рот с очень красными губами и острыми на вид зубами, белыми, как слоновая кость. Один из моих спутников прошептал другому строчку из “Ленор” Бюргера:

“Denn die Todten reiten schnell”—

(“Ибо мертвые путешествуют быстро”.)

Незнакомый водитель, очевидно, услышал эти слова, потому что поднял глаза с сияющей улыбкой. Пассажир отвернулся, одновременно выставив два пальца и перекрестившись. “Подайте мне багаж господина”, - сказал водитель, ис необычайной быстротой мои чемоданы были вынесены и уложены в коляску. Затем я спустился с борта кареты, поскольку коляска стояла совсем рядом, кучер помог мне рукой, которая сжала мою руку стальной хваткой; его сила, должно быть, была огромной. Не говоря ни слова, он тряхнул поводьями, лошади повернули, и мы скрылись в темноте Перевала. Оглянувшись назад, я увидел при свете фонарей пар от лошадей кареты и на его фоне фигуры моих недавних спутников, крестившихся. Затем кучер щелкнул кнутом, подозвал своих лошадей, и они помчались по дороге в Буковину. Когда они погрузились в темноту, я почувствовал странный озноб, и мной овладело чувство одиночества; но на мои плечи был наброшен плащ, а на колени — плед, и кучер сказал на превосходном немецком:

“ Ночь холодная, майн герр, и мой хозяин граф приказал мне позаботиться о вас. Под сиденьем есть фляжка сливовицы (местного сливовичного бренди), если она вам понадобится. ” Я ничего не взял, но было приятно сознавать, что она все равно там есть. Я чувствовал себя немного странно и не на шутку напуганным. Думаю, если бы была какая-то альтернатива, я бы воспользовался ею, вместо того чтобы продолжать это неизвестное ночное путешествие. Экипаж с большой скоростью ехал прямо, затем мы сделали полный поворот и поехали по другой прямой дороге. Мне казалось, что мы просто снова и снова ходим по одному и тому же пути; и поэтому я обратил внимание на какой-то важный момент и обнаружил, что это так. Мне бы хотелось спросить водителя, что все это значит, но я действительно боялся этого делать, так как думал, что в моем положении любой протест не возымел бы никакого эффекта, если бы было намерение задержаться. Однако Мало-помалу, поскольку мне стало любопытно узнать, сколько проходит времени, я чиркнул спичкой и при ее пламени посмотрел на часы: до полуночи оставалось всего несколько минут. Это повергло меня в своего рода шок, поскольку, я полагаю, общее суеверие по поводу полуночи усилилось из-за моего недавнего опыта. Я ждал с болезненным чувством неизвестности.

Затем где-то на ферме далеко по дороге завыла собака - долгий, мучительный вой, словно от страха. Звук подхватила другая собака, потом еще и еще, пока, уносимый ветром, который теперь тихо завывал на перевале, не раздался дикий вой, который, казалось, доносился со всей страны, насколько воображение могло уловить его во мраке ночи. При первом вое лошади начали натягиваться и вставать на дыбы, но возница что-то успокаивающе сказал им, и они успокоились, но дрожали и обливались потом, как после бегстваот внезапного испуга. Затем вдалеке, с гор по обе стороны от нас, раздался более громкий и резкий вой — волчий, — который подействовал одинаково как на лошадей, так и на меня, потому что я был готов выпрыгнуть из коляски и убежать, в то время как они снова встали на дыбы и бешено понеслись, так что вознице пришлось использовать всю свою огромную силу, чтобы удержать их от бегства. Однако через несколько минут мои собственные уши привыкли к этому звуку, и лошади настолько успокоились, что кучер смог спуститься и встать перед ними. Он гладил и успокаивал их, шептал что-то им на ушко, как, я слышал, делают укротители лошадей, и с необычайным эффектом, потому что под его ласками они снова стали вполне послушными, хотя и все еще дрожали. Кучер снова занял свое место и, тряхнув вожжами, тронулся с места на большой скорости. На этот раз, добравшись до дальней стороны перевала, он внезапно свернул на узкую дорогу, которая резко уходила вправо.

Вскоре мы были окружены деревьями, которые местами изгибались прямо над дорогой, пока мы не проезжали как по туннелю; и снова огромные хмурые скалы смело охраняли нас с обеих сторон. Хотя мы были в укрытии, мы могли слышать усиливающийся ветер, потому что он стонал и свистел в скалах, и ветви деревьев с треском сталкивались друг с другом, когда мы неслись вперед. Становилось все холоднее и холоднее, и начал падать мелкий, мучнистый снег, так что вскоре мы и все вокруг нас были покрыты белым покрывалом. Пронизывающий ветер все еще доносил вой собак, хотя по мере того, как мы продолжали наш путь, он становился все тише. Лай волков звучал все ближе и ближе, как будто они окружали нас со всех сторон. Мне стало ужасно страшно, и лошади разделяли мой страх. Водитель, однако, нисколько не встревожился; он продолжал поворачивать голову влево и вправо, но я ничего не мог разглядеть в темноте.

Внезапно далеко слева от нас я увидел слабое мерцающее голубое пламя. Кучер увидел это в тот же миг; он тотчас же остановил лошадей и, спрыгнув на землю, исчез в темноте. Я не знал, что делать, тем более что вой волков становился все ближе; но пока я размышлял, кучер внезапно появился снова и, не говоря ни слова, сел на свое место, и мы продолжили наше путешествие. Я думаю, что, должно быть, я заснул, и мне продолжал сниться этот инцидент, потому что казалось, что он повторялся бесконечно, и теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это похоже на какой-то ужасный кошмар. Однажды пламя появилось так близко от дороги, что даже в темноте вокруг нас я мог наблюдать за движениями водителя. Он быстро направился туда, где возникло голубое пламя — должно быть, оно было очень слабым, потому чтоказалось, что оно вообще не освещает пространство вокруг, — и, собрав несколько камней, соорудил из них какое-то устройство. Однажды возник странный оптический эффект: когда он встал между мной и пламенем, он не заслонил его, потому что я все равно мог видеть его призрачное мерцание. Это поразило меня, но поскольку эффект был лишь кратковременным, я решил, что мои глаза обманули меня, когда я вглядывался в темноту. Затем на какое-то время голубое пламя исчезло, и мы помчались вперед сквозь мрак, окруженные воем волков, как будто они следовали за нами по движущемуся кругу.

Наконец наступил момент, когда погонщик отъехал дальше, чем до сих пор, и за время его отсутствия лошади начали дрожать сильнее, чем когда-либо, фыркать и повизгивать от страха. Я не мог видеть никакой причины для этого, потому что вой волков совсем прекратился; но как раз в этот момент луна, проплыв сквозь черные тучи, появилась из-за зубчатого гребня поросшей соснами скалы, и в ее свете я увидел вокруг нас кольцо волков с белыми зубами и вывалившимися красными языками, с длинными жилистыми конечностями и лохматой шерстью. В мрачной тишине, которая их окружала, они были в сто раз ужаснее, чем даже когда выли. Что касается меня, то я почувствовал своего рода паралич страха. Только когда человек оказывается лицом к лицу с такими ужасами, он может понять их истинное значение.

Внезапно волки начали выть, как будто лунный свет оказал на них какое-то особенное воздействие. Лошади шарахались и вставали на дыбы, беспомощно озираясь по сторонам закатившимися глазами, на которые было больно смотреть; но живое кольцо ужаса окружало их со всех сторон, и они волей-неволей оставались в нем. Я крикнул кучеру, чтобы тот подъехал, так как мне казалось, что наш единственный шанс состоял в том, чтобы попытаться прорваться через кольцо и помочь ему приблизиться. Я закричал и ударил кулаком по борту коляски, надеясь шумом напугать волков с той стороны, чтобы дать ему шанс добраться до ловушки. Как он туда попал, я не знаю, но я услышал, как его голос повысился до повелительного тонуса, и, посмотрев в сторону звука, увидел, что он стоит на проезжей части. Когда он взмахнул своими длинными руками, словно сметая в сторону какое-то неосязаемое препятствие, волки отступили еще дальше. Как раз в этот момент тяжелая туча закрыла лик луны, и мы снова оказались в темноте.

Когда я снова смог видеть, водитель забирался в коляску, а волки исчезли. Все это было так странно и сверхъестественное, что мной овладел ужасный страх, и я боялся заговорить или пошевелиться. Время казалось бесконечным, пока мы ехали дальше, теперь уже почти в полной темноте, потому что клубящиеся облаказакрывали луну. Мы продолжали подниматься, изредка прерываясь на быстрый спуск, но в основном всегда поднимались. Внезапно я осознал тот факт, что кучер останавливал лошадей во дворе огромного разрушенного замка, из высоких черных окон которого не проникало ни лучика света, а разрушенные зубчатые стены выделялись зубчатой линией на фоне залитого лунным светом неба.

ГЛАВА II

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА —продолжение

5 мая.— Должно быть, я спал, потому что, конечно, если бы я был полностью бодрствующим, я бы заметил приближение такого замечательного места. В полумраке двор казался внушительных размеров, и поскольку из него под большими круглыми арками вели несколько темных проходов, он, возможно, казался больше, чем есть на самом деле. Мне еще не удавалось разглядеть его при дневном свете.

Когда коляска остановилась, водитель спрыгнул на землю и протянул руку, чтобы помочь мне выйти. И снова я не мог не отметить его невероятную силу. Его рука на самом деле казалась стальными тисками, которые могли бы раздавить мою, если бы он захотел. Затем он достал мои ловушки и поставил их на землю рядом со мной, когда я стоял рядом с большой дверью, старой, утыканной большими железными гвоздями и установленной в выступающем дверном проеме из массивного камня. Даже в тусклом свете я мог разглядеть, что камень был покрыт массивной резьбой, но резьба сильно стерлась от времени и непогоды. Пока я стоял, кучер снова вскочил на свое сиденье и тряхнул вожжами; лошади рванулись вперед, и трэп вместе со всеми исчез в одном из темных проемов.

Я молча стоял там, где был, потому что не знал, что делать. Здесь не было никаких признаков звонка или дверного молотка; сквозь эти хмурые стены и темные оконные проемы вряд ли мог проникнуть мой голос. Время, которое я ждал, казалось бесконечным, и я чувствовал, как меня одолевают сомнения и страхи. В какое место я попал и среди каких людей? Что это была за мрачная авантюра, в которую я ввязался? Был ли это обычный случай в жизни клерка поверенного, которого посылают объяснять иностранцу причины покупки лондонского поместья? Клерк солиситора! Мине бы это не понравилось. Солиситор — потому что перед самым отъездом из Лондона я получил известие, что мои экзамены прошли успешно; и теперь я полноценный солиситор! Я начал тереть глаза и щипать себя, чтобы убедиться, что не сплю. Все это казалось мне ужасным кошмаром, и я ожидал, что внезапно проснусь и обнаружу, что нахожусь дома, а в окна с трудом пробивается рассвет, как я время от времени чувствовал себя утром после целого дня переутомления. Но моя плоть выдержала испытание щипками, и мои глаза не обманули. Я действительно проснулся и был среди Карпат. Все, что я мог сейчас сделать, это набраться терпения и дождаться наступления утра.

Как только я пришел к этому выводу, я услышал тяжелые шаги, приближающиеся за большой дверью, и увидел сквозь щели отблеск приближающегося света. Затем послышался лязг цепей и лязг отодвигаемых массивных засовов. С громким скрежетом, вызванным долгим неиспользованием, повернулся ключ, и огромная дверь распахнулась.

Внутри стоял высокий старик, чисто выбритый, если не считать длинных седых усов, одетый в черное с головы до ног, без единого цветного пятнышка на лице. Он держал в руке старинную серебряную лампу, пламя в которой горело без дымохода или какого-либо шара, отбрасывая длинные дрожащие тени, колеблемые сквозняком из открытой двери. Старик вежливым жестом пригласил меня войти правой рукой, сказав на превосходном английском, но со странной интонацией: —

“Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по собственной воле!” Он не сделал ни малейшего движения, чтобы шагнуть мне навстречу, но стоял как статуя, как будто его приветственный жест превратил его в камень. Однако в тот момент, когда я переступила порог, он импульсивно шагнул вперед и, протянув руку, сжал мою с силой, которая заставила меня вздрогнуть, эффект, который не уменьшался от того факта, что она казалась холодной как лед — больше похожей на руку мертвеца, чем на живого человека. Он снова сказал:—

“Добро пожаловать в мой дом. Приходите свободно. Уходите безопасно; и оставьте что-нибудь от счастья, которое вы приносите!” Сила рукопожатия была настолько похожа на ту, которую я заметил у водителя, лица которого я не видел, что на мгновение я засомневался, не тот ли это человек, с которым я разговаривал; поэтому, чтобы убедиться, я вопросительно спросил: —

“Граф Дракула?” Он учтиво поклонился и ответил: —

“ Я Дракула, и я приветствую вас, мистер Харкер, в моем доме. Входите, ночной воздух прохладный, и вам, должно быть, нужно поесть и отдохнуть. ” Говоря это, он повесил лампу на кронштейн на стене и, выйдя, взял мой багаж; он внес его прежде, чем я успела его опередить. Я запротестовал, но он настаивал: —

“ Нет, сэр, вы мой гость. Уже поздно, и мои люди недоступны. Позвольте мне самому позаботиться о вашем комфорте. Он настоял на том, чтобы пронести мои пожитки по коридору, а затем вверх по большой винтовой лестнице и по другому большому коридору, по каменному полу которого тяжело отдавались наши шаги. В конце концов он распахнул тяжелую дверь, и я с радостью очутился вхорошо освещенной комнате, в которой был накрыт стол для ужина, а в могучем очаге пылал большой огонь из недавно подброшенных поленьев.

Граф остановился, поставил мои сумки, закрыл дверь и, пройдя через комнату, открыл другую дверь, которая вела в маленькую восьмиугольную комнату, освещенную единственной лампой и, по-видимому, без какого-либо окна. Пройдя через это, он открыл другую дверь и жестом пригласил меня войти. Это было отрадное зрелище, потому что здесь была большая спальня, хорошо освещенная и согреваемая еще одним камином, — тоже добавленным совсем недавно, потому что верхние поленья были свежими, — от которого в широком дымоходе раздавался глухой гул. Граф сам оставил мой багаж внутри и удалился, сказав перед тем, как закрыть дверь: —

После путешествия вам нужно будет освежиться, приведя себя в порядок. Я надеюсь, вы найдете все, что пожелаете. Когда будешь готова, пройди в другую комнату, там приготовят твой ужин.

Свет, тепло и вежливый прием графа, казалось, рассеяли все мои сомнения и страхи. Достигнув затем своего нормального состояния, я обнаружил, что наполовину умираю с голоду; поэтому, наскоро приведя себя в порядок, я вышел в другую комнату.

Я обнаружил, что ужин уже накрыт. Мой хозяин, стоявший по одну сторону большого камина, прислонившись к каменной кладке, грациозно махнул рукой в сторону стола и сказал:

“ Прошу вас, садитесь и ужинайте, как вам заблагорассудится. Надеюсь, вы извините меня, что я не присоединяюсь к вам, но я уже пообедал и не собираюсь ужинать.

Я протянул ему запечатанное письмо, которое доверил мне мистер Хокинс. Он развернул его и серьезно прочитал; затем с очаровательной улыбкой протянул мне для прочтения. По крайней мере, один отрывок из него вызвал у меня трепет удовольствия.

“Я должен сожалеть, что приступ подагры, от болезни которой я постоянно страдаю, на некоторое время запрещает абсолютно любые поездки с моей стороны; но я рад сообщить, что могу прислать подходящую замену, ту, которой я полностью доверяю. Это молодой человек, по-своему полный энергии и таланта, с очень верным характером. Он сдержан и молчалив и возмужал на моей службе. Он должен быть готов сопровождать вас, когда вы пожелаете, во время своего пребывания здесь и получать ваши инструкции по всем вопросам”.

Граф сам вышел вперед и снял крышку с блюда, и я сразу же принялся за превосходного жареного цыпленка. Это, с небольшим количеством сыра, салатом и бутылкой старого токайского, которого я выпил два бокала, было моим ужином.пока я ел это, граф задал мне много вопросов о моем путешествии, и я постепенно рассказал ему все, что пережил.

К этому времени я покончил с ужином и, по желанию моего хозяина, придвинул стул к камину и начал раскуривать сигару, которую он мне предложил, одновременно извинившись, что не курит. Теперь у меня была возможность понаблюдать за ним, и я нашел, что у него очень выразительная физиономия.

У него было сильное — очень сильное — орлиное лицо с высокой переносицей и необычно изогнутыми ноздрями; с высоким выпуклым лбом и редкими волосами на висках, но обильно растущими в других местах. У него были очень массивные брови, почти сходящиеся над переносицей, и густые волосы, которые, казалось, сами по себе вились в изобилии. Рот, насколько я мог разглядеть его под густыми усами, был узким и довольно жестоким на вид, с необычайно острыми белыми зубами; они выступали над губами, поразительный румянец которых свидетельствовал об удивительной жизнерадостности человека его лет. В остальном его уши были бледными и на верхушках чрезвычайно заостренными; подбородок широким и сильным, а щеки упругими, хотя и тонкими. Общим эффектом была необычайная бледность.

До сих пор я обращал внимание на тыльные стороны его рук, когда они лежали на коленях в свете костра, и они казались довольно белыми и изящными; но, увидев их сейчас вблизи, я не мог не заметить, что они были довольно грубыми — широкими, с приземистыми пальцами. Как ни странно, в центре ладони росли волосы. Ногти были длинными и тонкими, с заостренными концами. Когда граф склонился надо мной и его руки коснулись меня, я не смогла подавить дрожь. Возможно, дело было в том, что его дыхание было зловонным, но меня охватило ужасное чувство тошноты, которое, как бы я ни старался, я не мог скрыть. Граф, очевидно, заметив это, отступил назад и с мрачной улыбкой, показавшей больше, чем он когда-либо делал, его выступающие зубы, снова уселся по свою сторону камина. Некоторое время мы оба молчали; и когда я посмотрел в окно, то увидел первую тусклую полоску наступающего рассвета. Казалось, вокруг царила странная тишина; но когда я прислушался, мне показалось, что откуда-то снизу, из долины, доносится вой множества волков. Глаза графа заблестели, и он сказал:

“Послушайте их — детей ночи. Какую музыку они создают!”

Заметив, я полагаю, какое—то странное для него выражение моего лица, он добавил: -

“Ах, сэр, вы, городские жители, не можете проникнуться чувствами охотника”. Затем он встал и сказал: —

“ Но ты, должно быть, устала. Твоя спальня готова, и завтра ты будешь спать столько, сколько захочешь. Меня не будет до полудня, так что спи спокойно и смотри хорошие сны!” С вежливым поклоном он сам открыл мне дверь в восьмиугольную комнату, и я вошла в свою спальню....

Я весь в море чудес. Я сомневаюсь; я боюсь; я думаю о странных вещах, в которых не осмеливаюсь признаться собственной душе. Храни меня Бог, хотя бы ради тех, кто мне дорог!

7 мая.— Снова раннее утро, но я отдохнул и наслаждался последними двадцатью четырьмя часами. Я проспал до позднего вечера и проснулся по собственной воле. Одевшись, я вошел в комнату, где мы ужинали, и обнаружил, что на столе накрыт холодный завтрак, а кофе остается горячим в котелке, поставленном на очаг. На столе лежала карточка, на которой было написано:—

“ Я должен ненадолго отлучиться. Не жди меня.— Д. - Я принялся за сытный ужин и наслаждался им. Закончив, я поискала колокольчик, чтобы сообщить слугам, что закончила, но так и не смогла его найти. В доме, безусловно, есть странные недостатки, учитывая необычайные свидетельства богатства, которые окружают меня. Столовый сервиз из золота и такой прекрасной работы, что, должно быть, имеет огромную ценность. Занавески, обивка стульев и диванов, а также драпировки моей кровати сделаны из самых дорогих и красивых тканей и, должно быть, имели баснословную ценность, когда их шили, потому что им несколько столетий, хотя и в отличном состоянии. Я видел нечто подобное в Хэмптон-Корте, но там они были потертыми и изъеденными молью. Но все равно ни в одной из комнат нет зеркала. На моем столике нет даже туалетного стаканчика, и мне пришлось достать из сумки маленький стаканчик для бритья, прежде чем я смог побриться или причесаться. Я пока нигде не видел слуг и не слышал никаких звуков поблизости от замка, кроме волчьего воя. Через некоторое время после того, как я покончил со своей трапезой — не знаю, назвать ли это завтраком или ужином, потому что было это между пятью и шестью часами, когда я ее съел, — я огляделся в поисках чего-нибудь почитать, потому что мне не хотелось бродить по замку, не спросив разрешения графа. В комнате не было абсолютно ничего - ни книг, ни газет, ни даже письменных принадлежностей; поэтому я открыл другую дверь в комнате и обнаружил что-то вроде библиотеки. Я подергал дверь напротив моей, но обнаружил, что она заперта.

В библиотеке я обнаружил, к своему великому удовольствию, огромное количество английских книг, заставленных ими целыми полками, а также переплетенными томами журналов и газет. Стол в центре был завален английскими журналами и газетами, хотя ни один из них не был совсем свежим. Книги были самого разнообразного рода — история, география, политика, политическая экономия, ботаника, геология, юриспруденция — все касалось Англии, английской жизни, обычаев и манер. Были даже такие справочники, как “Лондонский справочник", ”Красная“ и "Синяя” книги, Альманах Уитекера, списки армии и флота и — мне почему-то стало радостно видеть это — Список законов.

Пока я просматривал книги, дверь открылась, и вошел граф. Он сердечно приветствовал меня и выразил надежду, что я хорошо выспался ночью. Затем он продолжил: —

“Я рад, что вы нашли свой путь сюда, потому что уверен, что здесь есть многое, что вас заинтересует. Эти товарищи” — и он положил руку на несколько книг, - были моими хорошими друзьями и в течение нескольких прошедших лет, с тех пор как у меня появилась идея поехать в Лондон, доставляли мне много-много часов удовольствия. Благодаря им я познакомился с вашей великой Англией, а узнать ее - значит полюбить. Я жажду пройти по многолюдным улицам вашего могущественного Лондона, оказаться в гуще людского водоворота, разделить его жизнь, его перемены, его смерть и все, что делает его таким, какой он есть. Но, увы! пока я знаю ваш язык только по книгам. Тебе, мой друг, я верю, что умею на нем говорить.

“Но, граф, - сказал я, “ вы прекрасно знаете английский и говорите по-английски!” Он серьезно поклонился.

“Я благодарю тебя, мой друг, за твою чересчур лестную оценку, но все же боюсь, что я лишь немного продвинулся по тому пути, по которому хотел бы пройти. Правда, я знаю грамматику и слова, но все же я не знаю, как их произносить”.

“В самом деле, - сказал я, - вы говорите превосходно”.

“Это не так”, - ответил он. “Ну, я знаю это, если бы я двигался и говорил в вашем Лондоне, не нашлось бы никого, кто не узнал бы во мне незнакомца. Мне этого недостаточно. Здесь я благороден; я боярин; простые люди знают меня, и я хозяин. Но чужак в чужой стране, он никто; люди его не знают — а не знать - значит не заботиться. Я доволен, если я такой же, как все, чтобы ни один мужчина не остановился, увидев меня, или не прервал свою речь, услышав мои слова: "Ха-ха! незнакомец!’ Я так долго был хозяином, что остался бы хозяином и сейчас — или, по крайней мере, никто другой не должен быть хозяином мне. Вы пришли ко мне не один, как агент моего друга Питера Хокинса из Эксетера, чтобы рассказать мне все о моем новом поместье в Лондоне. Я надеюсь, вы немного отдохнете здесь со мной, чтобы из нашего разговора я мог усвоить английскую интонацию; и я хотел бы, чтобы вы сообщали мне, когда я допускаю ошибки, даже самые незначительные, в своей речи. Мне жаль, чтомне пришлось так долго отсутствовать сегодня; но я знаю, вы простите того, у кого так много важных дел”.

Конечно, я сказал все, что мог, о своем желании, и спросил, могу ли я войти в эту комнату, когда захочу. Он ответил: “Да, конечно”, — и добавил: -

“ Ты можешь идти в замке, куда пожелаешь, за исключением тех мест, двери которых заперты, куда ты, конечно, не захочешь идти. Есть причина, по которой все вещи такие, какие они есть, и если бы вы видели моими глазами и знали моими знаниями, вы, возможно, лучше поняли бы ”. Я сказал, что уверен в этом, и тогда он продолжил: —

“Мы в Трансильвании; а Трансильвания - это не Англия. Наши пути - не ваши пути, и там будет много странного для вас. Нет, из того, что вы уже рассказали мне о своем опыте, вы кое-что знаете о том, какие странные вещи там могут происходить.

Это привело к долгим разговорам; и поскольку было очевидно, что он хотел поговорить, хотя бы ради разговора, я задал ему много вопросов о вещах, которые уже происходили со мной или попадали в поле моего зрения. Иногда он уклонялся от темы или переводил разговор в другое русло, делая вид, что не понимает; но обычно он отвечал на все мои вопросы предельно откровенно. Затем, когда время шло и я немного осмелел, я спросил его о некоторых странных событиях предыдущей ночи, как, например, о том, почему кучер ездил в те места, где он видел голубое пламя. Затем он объяснил мне, что обычно считается, что в определенную ночь в году — фактически в последнюю ночь, когда все злые духи, как предполагается, имеют неограниченную власть, — над любым местом, где спрятаны сокровища, виднеется голубое пламя. “В том, что сокровище было спрятано, - продолжал он, - в регионе, через который вы прошли прошлой ночью, может быть мало сомнений; ибо это была земля, за которую веками боролись валахи, саксы и турки. Да ведь во всем этом регионе едва ли найдется хоть пядь земли, которая не была бы обогащена кровью мужчин, патриотов или захватчиков. В старые времена были тревожные времена, когда австрийцы и венгры приходили ордами, и патриоты выходили им навстречу — мужчины и женщины, старики и дети тоже — и ждали их прихода на скалах над перевалами, чтобы они могли обрушить на них разрушения своими искусственными лавинами. Когда захватчик восторжествовал, он нашел лишь немногое, ибо все, что там было, было укрыто на дружественной земле ”.

“Но как, - сказал я, - могло случиться, что она так долго оставалась неоткрытой, когда есть верный указатель на нее, если люди только потрудятся взглянуть?”

Граф улыбнулся, и когда его губы снова коснулись десен, странно обнажились длинные, острые, как у клыка, зубы; он ответил:

“ Потому что твой крестьянин в душе трус и дурак! Эти языки пламени появляются только в одну ночь; и в ту ночь ни один человек на этой земле, если он может удержаться, не пошевелится без своих дверей. И, дорогой сэр, даже если бы он это сделал, он не знал бы, что делать. Да ведь даже тот крестьянин, о котором вы мне рассказываете, который отметил место возгорания, не знал бы, где искать при дневном свете, даже для своей собственной работы. Даже ты, смею поклясться, не смог бы снова найти эти места?

“ Тут вы правы, ” сказал я. “Я знаю не больше, чем мертвые, где их искать”. Затем мы перешли к другим вопросам.

“Ну же, ” сказал он наконец, - расскажи мне о Лондоне и о доме, который ты присмотрел для меня”. Извинившись за свою небрежность, я пошла в свою комнату, чтобы достать бумаги из сумки. Расставляя их по порядку, я услышал звон фарфора и серебра в соседней комнате и, проходя через нее, заметил, что со стола убрали и зажгли лампу, потому что к этому времени уже совсем стемнело. В кабинете или библиотеке тоже были зажжены лампы, и я застал графа лежащим на диване и читающим - из всех вещей на свете - английский путеводитель Брэдшоу. Когда я вошел, он убрал книги и бумаги со стола, и вместе с ним я углубился в планы, дела и всевозможные цифры. Его интересовало все, и он задавал мне множество вопросов об этом месте и его окрестностях. Он явно заранее изучил все, что мог узнать об этом районе, поскольку, очевидно, в конце концов узнал гораздо больше, чем я. Когда я заметил это, он ответил: —

“ Ну, но, друг мой, разве мне не нужно, чтобы я это сделал? Когда я отправлюсь туда, я буду совсем один, и моего друга Харкера Джонатана — нет, простите меня, у меня вошло в привычку в моей стране ставить ваше отчество на первое место, — моего друга Джонатана Харкера не будет рядом, чтобы поправить меня и помочь. Он будет в Эксетере, за много миль отсюда, вероятно, работает над юридическими документами с другим моим другом, Питером Хокинсом. Итак!”

Мы основательно занялись покупкой поместья в Перфлите. Когда я изложил ему факты и получил его подпись на необходимых бумагах, а также написал письмо, готовое к отправке мистеру Хокинсу, он начал расспрашивать меня, как я нашел столь подходящее место. Я прочел ему заметки, которые я сделалв то время и которые я привожу здесь:

“В Перфлите, на проселочной дороге, я наткнулся как раз на такое заведение, которое, казалось, требовалось, и где висело ветхое объявление о том, что это заведение выставлено на продажу. Он окружен высокой стеной древнего строения, сложенной из тяжелых камней, и не ремонтировался в течение большого количества лет. Закрытые ворота из тяжелого старого дуба и железа, все изъедено ржавчиной.

Поместье называется Карфакс, что, без сомнения, является искажением старого стиля Quatre Face, поскольку дом имеет четыре стороны света, совпадающие со сторонами света компаса. Всего он занимает около двадцати акров и полностью окружен упомянутой выше прочной каменной стеной. На нем много деревьев, которые местами делают его мрачным, и есть глубокий, темный на вид пруд или небольшое озеро, очевидно, питаемое какими-то источниками, так как вода в нем прозрачная и вытекает довольно большим ручьем. Дом очень большой и относится, я бы сказал, ко всем эпохам средневековья, поскольку одна часть сложена из необычайно толстого камня, всего с несколькими окнами высоко наверху и тяжелыми железными засовами. Он выглядит как часть крепости и находится рядом со старой часовней или церковью. Я не мог войти в него, так как у меня не было ключа от двери, ведущей к нему из дома, но я снял его с помощью своего кодака с разных точек. Дом был пристроен, но очень беспорядочно, и я могу только догадываться о площади, которую он занимает, которая, должно быть, очень велика. Поблизости есть всего несколько домов, один из которых - очень большой, только недавно пристроенный к частному сумасшедшему дому и преобразованный в него. Однако с территории его не видно”.

Когда я закончил, он сказал: —

“Я рад, что он старый и большой. Я сам из старинной семьи, и жить в новом доме убило бы меня. Дом нельзя сделать пригодным для жилья за один день; и, в конце концов, как мало дней, чтобы составить столетие. Я рад также, что здесь есть часовня старых времен. Мы, трансильванские дворяне, любим не думать, что наши кости могут лежать среди обычных мертвецов. Я не ищу веселья, не ищу яркого сладострастия от обилия солнечного света и искрящейся воды, которые радуют молодых и веселых. Я уже не молод, и мое сердце, за долгие годы оплакивания умерших, не настроено на веселье. Более того, стены моего замка разрушены; теней много, и ветер дышит холодом сквозь разбитые зубчатые стены и окна. Я люблю тень и полумрак и хотел бы побыть наедине со своими мыслями, когда смогу ”. Каким-то образом его слова и взгляд, казалось, не соответствовали друг другу, или же из-за того, что выражение его лица делало его улыбку злобной и угрюмой.

Вскоре, извинившись, он покинул меня, попросив собрать все мои бумаги. Его не было некоторое время, и я начал просматривать некоторые книги вокруг меня. Одной из них был атлас, который, как я обнаружил, был естественным образом открыт на Англии, как будто этой картой часто пользовались. Посмотрев на него, я обнаружил в определенных местах маленькие отмеченные кольца и, изучив их, заметил, что одно из них находилось недалеко от Лондона, в ист-сайде, очевидно, там, где находилось его новое поместье; два других были Эксетер и Уитби на побережье Йоркшира.

Прошло больше часа, когда граф вернулся. “Ага!” - сказал он. “Все еще сидишь за книгами? Хорошо! Но ты не должен работать постоянно. Пойдемте, мне сообщили, что ваш ужин готов. Он взял меня под руку, и мы прошли в соседнюю комнату, где я обнаружил на столе превосходный ужин. Граф снова извинился, так как он обедал вне дома, находясь вдали от дома. Но он сидел, как и накануне вечером, и болтал, пока я ел. После ужина я курил, как и в прошлый вечер, а граф оставался со мной, час за часом болтая и задавая вопросы на все мыслимые темы. Я чувствовал, что уже действительно очень поздно, но ничего не сказал, так как чувствовал себя обязанным во всем соответствовать пожеланиям моего хозяина. Мне не хотелось спать, так как вчерашний долгий сон подкрепил меня; но я не мог не испытывать того озноба, который охватывает человека с наступлением рассвета, который по-своему подобен приливу. Говорят, что люди, находящиеся при смерти, обычно умирают на рассвете или при отливе; любой, кто, будучи уставшим и как бы привязанным к своему столбу, испытал эту перемену в атмосфере, может в это легко поверить. Внезапно мы услышали крик петуха, донесшийся со сверхъестественной пронзительностью в чистом утреннем воздухе; граф Дракула, вскочив на ноги, сказал:

“ Ну вот, опять утро! Как я неосторожен, что позволил тебе так долго не спать. Вы должны сделать ваш разговор о моей дорогой новой стране Англии менее интересным, чтобы я не забывал, как быстро летит у нас время, - и, учтиво поклонившись, он быстро покинул меня.

Я пошел в свою комнату и задернул шторы, но там было мало на что обращать внимание; мое окно выходило во внутренний двор, и все, что я мог видеть, - это теплое серое небо, начинающее светать. Поэтому я снова задернул шторы и написал об этом дне.

8 мая.— Когда я писал эту книгу, я начал опасаться, что стал слишком рассеянным; но теперь я рад, что с самого начала углубился в детали, потому что в этом месте и во всем, что в нем есть, есть что-то настолько странное, что я не могу не чувствовать себя неловко. Я хотел бы быть в безопасности от всего этого или чтобы я никогда некончал. Может быть, это странное ночное существование сказывается на мне; но если бы это было все! Если бы было с кем поговорить, я бы это вынес, но здесь никого нет. Мне нужно поговорить только с графом, и он!—Боюсь, я сам - единственная живая душа в этом месте. Позвольте мне быть прозаичным, насколько позволяют факты; это поможет мне выстоять, и воображение не должно буйствовать во мне. Если это произойдет, я пропал. Позвольте мне сразу сказать, чего я стою — или кажусь стоящим.

Я проспал всего несколько часов, когда лег спать, и, чувствуя, что больше не смогу заснуть, встал. Я повесил бинокль для бритья на окно и как раз начал бриться. Вдруг я почувствовал руку на своем плече и услышал голос графа, говорившего мне: “Доброе утро”. Я вздрогнула, потому что меня поразило, что я не видела его, так как отражение в стекле закрывало всю комнату позади меня. Вздрагивая, я слегка порезалась, но в тот момент не заметила этого. Ответив на приветствие графа, я снова повернулся к зеркалу, чтобы посмотреть, как я ошибся. На этот раз ошибки быть не могло, потому что мужчина был близко ко мне, и я мог видеть его через плечо. Но в зеркале не было его отражения! Вся комната позади меня была выставлена напоказ; но в ней не было никаких признаков присутствия мужчины, кроме меня самого. Это было поразительно, и в довершение стольких странных событий начало усиливаться то смутное чувство беспокойства, которое я всегда испытываю, когда граф рядом; но в этот момент я увидел, что порез немного кровоточит, и кровь стекает по моему подбородку. Я отложил бритву, повернувшись при этом наполовину в поисках пластыря. Когда граф увидел мое лицо, его глаза вспыхнули какой-то демонической яростью, и он внезапно схватил меня за горло. Я отстранилась, и его рука коснулась нитки бус, на которой висело распятие. Это мгновенно изменило его, потому что ярость прошла так быстро, что я с трудом мог поверить, что она когда-либо была.

“Берегите себя, - сказал он, - берегитесь, как бы не порезаться. В этой стране это опаснее, чем вы думаете”. Затем, схватив зеркальце для бритья, он продолжил: “И это та мерзкая вещь, которая причинила вред. Это грязная безделушка человеческого тщеславия. Долой это!” - и, распахнув тяжелое окно одним рывком своей ужасной руки, он вышвырнул стекло, которое разлетелось на тысячу осколков о камни внутреннего двора далеко внизу. Затем он удалился, не сказав ни слова. Это очень досадно, потому что я не представляю, как мне бриться, разве что в корпусе моих часов или на дне бритвенного горшка, которое, к счастью, металлическое.

Когда я вошел в столовую, завтрак был готов, но я нигде не мог найти графа. Поэтому я позавтракалв одиночестве. Странно, что я до сих пор не видел, как граф ест или пьет. Должно быть, он очень своеобразный человек! После завтрака я немного прогулялся по замку. Я поднялся по лестнице и нашел комнату, выходящую окнами на юг. Вид был великолепный, и с того места, где я стоял, были все возможности его рассмотреть. Замок находится на самом краю ужасной пропасти. Камень, выпавший из окна, пролетит тысячу футов, ничего не задев! Насколько хватает глаз, простирается море зеленых верхушек деревьев, изредка встречающееся в глубоких расщелинах, где образуется пропасть. Кое-где серебряные нити тянутся там, где реки петляют в глубоких ущельях через леса.

Но у меня нет желания описывать красоту, потому что, увидев этот вид, я пошел дальше: повсюду двери, двери, двери, и все заперты на засовы. Ни в одном месте, кроме окон в стенах замка, нет свободного выхода.

Замок - настоящая тюрьма, а я - узник!

ГЛАВА III

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА —продолжение

Когда я обнаружил, что нахожусь в плену, меня охватило какое-то дикое чувство. Я метался вверх и вниз по лестнице, пробуя каждую дверь и выглядывая из каждого окна, которое только мог найти; но через некоторое время убежденность в своей беспомощности пересилила все другие fКогда я оглядываюсь назад через несколько часов, я думаю, что, должно быть, в то время я был сумасшедшим, потому что вел себя примерно так, как ведет себя крыса в мышеловке. Однако, когда ко мне пришло убеждение, что я беспомощен, я тихо сел — так тихо, как никогда ничего не делал в своей жизни, - и начал думать о том, что лучше всего сделать. Я все еще размышляю и пока не пришел ни к какому определенному выводу. Я уверен только в одном: нет смысла сообщать графу о моих идеях. Он хорошо знает, что я заключен в тюрьму; и поскольку он сделал это сам и, несомненно, имеет для этого свои собственные мотивы, он обманул бы меня только в том случае, если бы я полностью доверил ему факты. Насколько я могу судить, моим единственным планом будет держать свои знания и страхи при себе, а глаза открытыми. Я знаю, что либо я обманут, как ребенок, своими собственными страхами, либо я в отчаянном положении; и если последнее так, то мне нужны и будут нужны все мои мозги, чтобы пройти через это.

Едва я успел прийти к этому выводу, как услышал, как внизу захлопнулась большая дверь, и понял, что граф вернулся. Он не сразу вошел в библиотеку, поэтому я осторожно прошла в свою комнату и обнаружила, что он застилает постель. Это было странно, но только подтвердило то, о чем я все это время думал, — что в доме не было слуг. Когда позже я увидел, как он через щель в дверных петлях накрывает на стол в столовой, я был уверен в этом; ибо, если он сам выполняет все эти черные работы, яуверен, что это доказательство того, что больше некому их выполнять. Это напугало меня, потому что, если в замке больше никого нет, то, должно быть, сам граф был водителем кареты, которая привезла меня сюда. Это ужасная мысль; ибо если так, то что это значит, что он мог управлять волками, как он это делал, всего лишь молча подняв руку? Как получилось, что все люди в Бистрице и в автобусе ужасно боялись за меня? Что означало дарение распятия, чеснока, дикой розы, рябины? Благослови ту добрую женщину, которая повесила распятие мне на шею! ибо оно приносит мне утешение и силу всякий раз, когда я прикасаюсь к нему. Странно, что вещь, к которой меня учили относиться с неодобрением и как к идолопоклонству, может помочь во времена одиночества и неприятностей. Заключается ли это в том, что есть что-то в сути самой вещи,если, или в том, что это средство, ощутимая помощь в передаче воспоминаний о сочувствии и утешении? Когда-нибудь, если это возможно, я должен изучить этот вопрос и попытаться составить о нем свое мнение. Тем временем я должен выяснить все, что смогу, о графе Дракуле, поскольку это может помочь мне понять. Сегодня вечером он может заговорить о себе, если я так поверну разговор. Однако я должен быть очень осторожен, чтобы не вызвать у него подозрений.

Полночь.—У меня был долгий разговор с графом. Я задал ему несколько вопросов по истории Трансильвании, и он чудесным образом проникся этой темой. Рассказывая о вещах и людях, особенно о сражениях, он говорил так, как будто присутствовал при них всех. Впоследствии он объяснил это тем, что для боярина гордость его дома и имени - это его собственная гордость, что их слава - это его слава, что их судьба - это его судьба. Всякий раз, когда он говорил о своем доме, он всегда говорил “мы”, причем почти во множественном числе, как говорит король. Хотел бы я записать все, что он сказал, в точности так, как он это сказал, потому что для меня это было очень увлекательно. Казалось, в нем заключена целая история страны. Говоря это, он приходил в возбуждение и расхаживал по комнате, теребя свои большие седые усы и хватаясь за все, к чему прикасался руками, как будто хотел раздавить это с такой силой. Он сказал одну вещь, которую я приведу настолько близко, насколько смогу, ибо это по—своему отражает историю его расы:

“Мы, секели, имеем право гордиться, ибо в наших жилах течет кровь многих храбрых рас, которые сражались, как сражаются львы, за господство. Сюда, в водоворот европейских рас, угорское племя перенесло из Исландии боевой дух, который передали им Тор и Водин, который их берсеркеры проявляли с такой жестокостью на морских берегах Европы, а также Азии и Африки, что народы подумали, что пришли сами оборотни. Здесь же, придя, они застали гуннов, чья воинственная ярость охватила землю подобно живому пламени, пока умирающие народы не убедились, что в их жилах течет кровь тех старых ведьм, которые, изгнанные из Скифии, совокупились с дьяволами в пустыне. Дураки, дураки! Какой дьявол или какая ведьма были когда-либо столь же велики, как Аттила, в жилах которого течет эта кровь? Он поднял руки. “Стоит ли удивляться, что мы были расой завоевателей; что мы были горды; что когда мадьяры, лангобарды, авары, булгары или турки высыпали тысячами на наши границы, мы отбросили их назад? Разве странно, что, когда Арпад и его легионы пронеслись по венгерской отчизне, он нашел нас здесь, когда достиг границы; что строительство Гонфогласа было завершено именно там? И когда венгерский потоп захлестнул восточную войну, победоносные мадьяры объявили секелей своими родственниками, и нам на протяжении веков доверяли охрану границы с Турцией; да, и более того, бесконечную службу пограничной стражи, ибо, как говорят турки, ‘вода спит, а враг бессонен’. Кто из Четырех Народов с большей радостью, чем мы, принял "окровавленный меч’ или по его воинственному призыву быстрее устремился под знамена Короля? Когда был искуплен этот великий позор моей нации, позор Касовы, когда флаги валахов и мадьяр опустились под Полумесяцем? Кто это был, как не один из моего народа, который в качестве воеводы переправился через Дунай и разбил турка на его собственной земле? Это действительно был Дракула! Горе было тому, что его собственный недостойный брат, пав, продал свой народ туркам и навлек на них позор рабства! Не этот ли Дракула в самом деле вдохновил того другого из своей расы, который в более поздние века снова и снова переводил свои войска через великую реку в турецкие земли; который, когда его отбросили, приходил снова, и снова, и снова, хотя ему пришлось в одиночку возвращаться с кровавого поля, где гибли его войска, поскольку он знал, что только он один может в конечном итоге одержать победу! Они сказали, что он думал только о себе. Ба! что толку от крестьян без лидера? Чем закончится война без мозга и сердца, чтобы вести ее? И снова, когда после битвы при Мохаче мы сбросили венгерское иго, мы, в жилах которых текла кровь Дракулы, были среди их лидеров, ибо наш дух не желал мириться с тем, что мы не были свободны. Ах, юный сэр, Секели — и Дракула в качестве крови их сердец, их мозгов и их мечей — могут похвастаться рекордами, которых никогда не смогут достичь такие грибные заросли, как Габсбурги и Романовы. Дни войны прошли. Кровь - слишком ценная вещь в эти дни позорного мира; и слава великих рас подобна рассказанной истории”.

К этому времени уже близилось утро, и мы легли спать. (Прим., этот дневник ужасно похож на начало “Тысячи и одной ночи”, потому что все должно обрываться с криком петуха — или как призрак отца Гамлета.)

12 мая.— Позвольте мне начать с фактов — голых, скудных фактов, подтвержденных книгами и цифрами, в которых не может быть никаких сомнений. Я не должен путать их с переживаниями, которые должны основываться на моих собственных наблюдениях или моей памяти о них. Прошлым вечером, когда граф вышел из своей комнаты, он начал с того, что задал мне вопросы по юридическим вопросам и ведению определенных видов бизнеса. Я устало провел день над книгами и, просто чтобы чем-то занять свой ум, перебрал некоторые из вопросов, по которым меня изучали в Линкольнс Инн. В расспросах графа был определенный метод, поэтому я попытаюсь изложить их по порядку; эти знания могут так или иначе или когда-нибудь пригодиться мне.

Сначала он спросил, может ли у человека в Англии быть два адвоката или больше. Я сказал ему, что у него может быть дюжина поверенных, если он пожелает, но было бы неразумно привлекать более одного поверенного к одной сделке, поскольку одновременно может действовать только один, и что смена поверенного наверняка нанесет ущерб его интересам. Казалось, он все понял и продолжил спрашивать, не возникнет ли каких-либо практических трудностей в том, чтобы один человек занимался, скажем, банковским делом, а другой - судоходством, на случай, если потребуется местная помощь вдали от дома банковского поверенного. Я попросил его объяснить более подробно, чтобы я ни в коем случае не ввел его в заблуждение, и он сказал: —

“ Я проиллюстрирую. Ваш и мой друг, мистер Питер Хокинс, находясь в тени вашего прекрасного собора в Эксетере, который находится далеко от Лондона, покупает для меня через вас, любезных, мое жилье в Лондоне. Хорошо! Теперь позвольте мне откровенно сказать, чтобы вам не показалось странным, что я обратился за услугами к человеку, находящемуся так далеко от Лондона, а не к кому-то из местных жителей, что моим мотивом было то, что это не могло послужить никаким местным интересам, кроме моего желания; и поскольку у человека, проживающего в Лондоне, возможно, могла быть какая-то цель для него самого или друга, которой он мог бы послужить, я отправился на поиски своего агента, чья работа должна была быть только в моих интересах. Теперь предположим, что я, у которого много дел, желаю отправить товары, скажем, в Ньюкасл, или Дарем, или Харвич, или Дувр, не проще ли было бы это сделать, отправив их в один из этих портов?” Я ответил, что, конечно, это было бы проще всего, но что у нас, солиситоров, есть система взаимодействия друг с другом, так что локальная работа может выполняться на месте по указанию любого солиситора, так что клиент, просто отдавая себя в руки одного человека, может получить от него исполнение своих желаний без дальнейших проблем.

“Но, - сказал он, - я мог бы свободно распоряжаться собой. Разве это не так?”

“Конечно”, - ответил я. “И ”это часто делают деловые люди, которые не любят, когда об их делах знает кто-то один".

“Хорошо!” - сказал он, а затем перешел к расспросам о способах оформления отправлений и формах, которые необходимо заполнить, а также о всевозможных трудностях, которые могут возникнуть, но от которых при предусмотрительности можно защититься. Я объяснил ему все эти вещи, насколько это было в моих силах, и он, конечно, оставил у меня впечатление, что из него получился бы замечательный юрисконсульт, поскольку не было ничего, о чем бы он не подумал или не предвидел. Для человека, который никогда не был в деревне и, очевидно, мало что делал в бизнесе, его знания и проницательность были замечательными. Когда он удовлетворился этими пунктами, о которых говорил, а я проверил все, насколько мог, по имеющимся книгам, он внезапно встал и сказал:

“ Писали ли вы после вашего первого письма нашему другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-либо другому? С некоторой горечью в сердце я ответил, что нет, что пока я не видел никакой возможности кому-либо посылать письма.

“Тогда напиши сейчас, мой юный друг, - сказал он, кладя тяжелую руку мне на плечо. - напиши нашему другу и любому другому; и скажи, если тебе будет угодно, что ты останешься со мной до следующего месяца”.

“ Ты хочешь, чтобы я остался так надолго? - Спросил я, потому что мое сердце похолодело при этой мысли.

“ Я очень этого желаю; нет, я не приму отказа. Когда ваш хозяин, работодатель, кто угодно, поручил, чтобы кто-то пришел от его имени, было понятно, что нужно было проконсультироваться только со мной. Я не поскупился. Разве это не так?”

Что я мог сделать, кроме как поклониться в знак согласия? Это было в интересах мистера Хокинса, а не в моих, и я должен был думать о нем, а не о себе; и, кроме того, пока граф Дракула говорил, в его глазах и осанке было что-то такое, что заставило меня вспомнить, что я пленник, и что, если бы я захотел, у меня не было бы выбора. Граф увидел свою победу в моем поклоне, а свое мастерство - в беспокойстве на моем лице, потому что он сразу же начал использовать их, но по-своему плавно, без сопротивления:

“Я прошу вас, мой добрый юный друг, не говорить в своих письмах о чем-либо, кроме бизнеса. Несомненно, твоим друзьям будет приятно узнать, что с тобой все в порядке и что ты с нетерпением ждешь возвращения домой к ним. Не так ли?” С этими словами он протянул мне три листа почтовой бумаги и три конверта. Все они были из тончайшей иностранной почты, и, взглянув на них, потом на него и заметив его спокойную улыбку с острыми клыками, выступающими над красной нижней губой, я понял так же хорошо, как если бы он сказал, что мне следует быть осторожным с тем, что я пишу, потому что он сможет это прочитать. Поэтому я решила писать теперь только официальные записки, но полностью писать мистеру Хокинсу тайно, а также Мине, потому что ей я могла писать стенографически, что озадачило бы графа, если бы он это увидел. Когда я написала свои два письма, я тихо сидела, читая книгу, пока граф делал несколько заметок, ссылаясь при этом на книги, лежавшие у него на столе. Затем он взял мои два письма и положил их рядом со своими, а рядом положил свои письменные принадлежности, после чего, как только за ним закрылась дверь, я наклонился и посмотрел на письма, которые лежали на столе лицевой стороной вниз. Поступая так, я не испытывал угрызений совести, поскольку в сложившихся обстоятельствах чувствовал, что должен защищать себя всеми возможными способами.

Одно из писем было адресовано Сэмюэлю Ф. Биллингтону, № 7, The Crescent, Уитби, другое герру Лойтнеру, Варна; третье было адресовано компании Coutts & Co., Лондон, а четвертое - Herren Klopstock & Billreuth, bankers, Будапест. Второй и четвертый были распечатаны. Я как раз собирался взглянуть на них, когда увидел, что дверная ручка поворачивается. Я откинулся на спинку стула, едва успев положить письма на прежнее место и взяться за книгу, как в комнату вошел граф, держа в руке еще одно письмо. Он взял письма со стола и тщательно проштамповал их, а затем, повернувшись ко мне, сказал:

“ Надеюсь, вы простите меня, но сегодня вечером мне нужно многое сделать наедине. Надеюсь, вы найдете все так, как пожелаете. У двери он обернулся и после минутной паузы сказал:

“ Позволь мне посоветовать тебе, мой дорогой юный друг, нет, позволь мне предупредить тебя со всей серьезностью, что если ты покинешь эти комнаты, то ни в коем случае не пойдешь спать в какую-либо другую часть замка. Оно старое, с ним связано много воспоминаний, и тем, кто спит неразумно, снятся дурные сны. Будьте осторожны! Если сон сейчас или когда-нибудь одолеет вас, или будет похож на то, что вы собираетесь сделать, тогда поспешите в свою собственную комнату или в эти комнаты, ибо тогда ваш отдых будет в безопасности. Но если вы не будете осторожны в этом отношении, тогда”, — закончил он свою речь ужасным образом, поскольку сделал жест руками, как будто мыл их. Я вполне понимал; мое единственное сомнение заключалось в том, может ли какой-либо сон быть более ужасным, чем неестественная, ужасающая сеть мрака и тайны, которая, казалось, смыкалась вокруг меня.

Позже.—Я подтверждаю последние написанные слова, но на этот раз сомнений нет. Я не побоюсь спать в любом месте, где его не будет. Я поместил распятие над изголовьем моей кровати — я полагаю, что таким образом мой покой будет свободнее от сновидений; и там оно и останется.

Когда он ушел, я пошла в свою комнату. Через некоторое время, не услышав ни звука, я вышел и поднялся по каменной лестнице туда, откуда мог смотреть на Юг. В этом огромном пространстве было какое-то ощущение свободы, каким бы непостижимымоно ни было для меня по сравнению с тесной темнотой внутреннего двора. Глядя на это, я почувствовал, что действительно нахожусь в тюрьме, и мне захотелось глотнуть свежего воздуха, хотя бы и ночного. Я начинаю чувствовать, как это ночное существование сказывается на мне. Это разрушает мои нервы. Я вздрагиваю от собственной тени и полон всевозможных ужасных фантазий. Бог знает, что в этом проклятом месте есть основания для моего ужасного страха! Я смотрел на прекрасное пространство, залитое мягким желтым лунным светом, пока не стало почти светло, как днем. В мягком свете далекие холмы растаяли, а тени в долинах и ущельях превратились в бархатистую черноту. Сама красота, казалось, подбадривала меня; в каждом моем вздохе были покой и утешение. Когда я высунулся из окна, мой взгляд привлекло какое-то движение этажом ниже меня и немного левее, туда, куда, как я предположил, судя по порядку расположения комнат, должны были выходить окна собственной комнаты графа. Окно, у которого я стоял, было высоким и глубоким, с каменными наличниками, и, хотя оно потрепалось от непогоды, все еще было целым; но, очевидно, прошло много дней с тех пор, как здесь стоял ящик. Я отодвинулся за каменную кладку и осторожно выглянул наружу.

То, что я увидел, была голова графа, высунувшаяся из окна. Я не видел лица, но узнал этого человека по шее и движениям спины и рук. Во всяком случае, я не мог ошибиться в руках, которые у меня было так много возможностей изучить. Сначала я был заинтересован и несколько позабавлен, потому что удивительно, как незначительный вопрос может заинтересовать и позабавить человека, когда он находится в заключении. Но сами мои чувства сменились отвращением и ужасом, когда я увидел, как этот человек медленно вылез из окна и начал спускаться по стене замка над этой ужасной пропастью,лицом вниз, а его плащ расправлялся вокруг него, как огромные крылья. Сначала я не мог поверить своим глазам. Я подумал, что это какая-то игра лунного света, какой-то странный эффект тени; но я продолжал смотреть, и это не могло быть иллюзией. Я видел, как пальцы рук и ног хватаются за углы камней, стершиеся от многолетнего воздействия раствора, и, используя таким образом все выступы и неровности, движутся вниз со значительной скоростью, подобно ящерице, ползущей по стене.

Что это за человек или что это за существо в подобии человека? Я чувствую, как страх перед этим ужасным местом овладевает мной; я в страхе — в ужасном страхе — и мне нет спасения; Я окружен ужасами, о которых я не смею думать ....

15 мая.— Я снова видел, как граф выходит из дома в своей манере ящерицы. Он двинулся вниздлинным путем, примерно на сотню футов ниже и значительно левее. Он исчез в какой-то дыре или окне. Когда его голова скрылась из виду, я высунулся, чтобы попытаться разглядеть больше, но безуспешно — расстояние было слишком велико, чтобы обеспечить надлежащий угол обзора. Я знал, что он уже покинул замок, и решил воспользоваться случаем, чтобы исследовать больше, чем я осмеливался до сих пор. Я вернулся в комнату и, взяв лампу, попробовал все двери. Все они были заперты, как я и ожидал, и замки были сравнительно новыми; но я спустился по каменной лестнице в холл, куда вошел изначально. Я обнаружил, что могу достаточно легко отодвинуть засовы и снять огромные цепи; но дверь была заперта, а ключ исчез! Этот ключ должен быть в комнате графа; я должен следить, не отперта ли его дверь, чтобы я мог взять его и сбежать. Я продолжил тщательное обследование различных лестниц и переходов и попробовал двери, которые открывались из них. Одна или две маленькие комнаты рядом с холлом были открыты, но в них не на что было смотреть, кроме старой мебели, запыленной от времени и изъеденной молью. Наконец, однако, я нашел одну дверь наверху лестницы, которая, хотя и казалась запертой, немного поддалась при надавливании. Я подергал ее сильнее и обнаружил, что на самом деле она не была заперта, но сопротивление было вызвано тем, что петли несколько ослабли, и тяжелая дверь покоилась на полу. Здесь была возможность, которой у меня могло больше не представиться, поэтому я напрягся и с большим трудом вернул ее обратно, чтобы я мог войти. Теперь я находился в крыле замка, более правом, чем те комнаты, которые я знал, и этажом ниже. Из окон я мог видеть, что анфилада комнат располагалась к югу от замка, окна торцевой комнаты выходили как на запад, так и на юг. С последней стороны, так же как и с первой, была огромная пропасть. Замок был построен на углу большой скалы, так что с трех сторон он был совершенно неприступен, и здесь были расположены большие окна, до которых не могли дотянуться праща, лук или кулеврина, и, следовательно, были обеспечены свет и комфорт, невозможные на позиции, которую приходилось охранять. На западе простиралась огромная долина, а дальше, вдалеке, возвышались огромные зубчатые горные твердыни, возвышающиеся вершина за вершиной, отвесные скалы, поросшие рябиной и терновником, чьи корни цеплялись за трещины, расселины и расщелины камня. Очевидно, это была та часть замка, которую в былые времена занимали дамы, потому что в мебели было больше уюта, чем в любой другой, которую я когда-либо видел. На окнах не было занавесок, и желтый лунный свет, вливавшийся сквозь ромбовидные стекла, позволял видеть ровные цвета, в то же время смягчая слой пыли, покрывавший все вокруг, и в какой-то мере маскируя разрушительное действие времени и моли. Моя лампа, казалось, не производила особого эффекта в ярком лунном свете, но я был рад, что она была со мной, потому что в этом месте царило ужасное одиночество, от которого холодело мое сердце и трепетали нервы. И все же это было лучше, чем жить одной в комнатах, которые я возненавидела из-за присутствия графа, и, попытавшись немного успокоить свои нервы, я обнаружила, что на меня снизошло мягкое спокойствие. И вот я сижу за маленьким дубовым столиком, за которым в старые времена, возможно, какая-нибудь прекрасная леди с большим раздумьем и сильным румянцем писала свое любовное письмо с неправильными буквами и стенографировала в своем дневнике все, что произошло с тех пор, как я закрыл его в последний раз. Это девятнадцатый век, обновленный с удвоенной силой. И все же, если только мои чувства не обманывают меня, старые века обладали и обладают собственной силой, которую простая “современность” не может уничтожить.

Позже: утро 16 мая.— Боже, сохрани мой рассудок, ибо до этого я доведен. Безопасность и заверения в сохранности остались в прошлом. Пока я живу здесь, мне остается надеяться только на одно: что я, возможно, не сойду с ума, если, конечно, я уже не сошел с ума. Если я в здравом уме, то, конечно, это сводит с ума - думать, что из всех мерзостей, которые таятся в этом ненавистном месте, граф для меня наименее страшен; что только у него я могу искать безопасности, даже если это произойдет только до тех пор, пока я могу служить его целям. Великий Боже! милосердный Боже! Дай мне успокоиться, ибо за этим путем кроется настоящее безумие. Я начинаю по-новому проливать свет на некоторые вещи, которые меня озадачивали. До сих пор я так толком и не понял, что имел в виду Шекспир, когда заставлял Гамлета говорить:

“ Мои таблетки! скорее, мои таблетки!

Хорошо, что я это отложил” и т.д.,

сейчас, чувствуя, что мой собственный мозг сошел с ума или что наступил шок, который должен привести к его разрушению, я обращаюсь к своему дневнику, чтобы отдохнуть. Привычка входить точно, должно быть, помогает мне успокоиться.

Таинственное предупреждение графа напугало меня тогда; теперь, когда я думаю об этом, оно пугает меня еще больше, потому что в будущем он будет иметь надо мной страшную власть. Я буду бояться усомниться в том, что он может сказать!

Когда я сделал запись в своем дневнике и, к счастью, убрал книгу и ручку в карман, мне захотелось спать. Предупреждение графа пришло мне на ум, но я с удовольствием ослушался его. Меня клонило ко сну, а вместе с ним и упрямство, которое слиип проявляет в качестве наездника. Мягкий лунный свет успокаивал, а широкое пространство снаружи дарило ощущение свободы, которое освежало меня. Я решила не возвращаться сегодня ночью в наполненные мраком комнаты, а переночевать здесь, где в старину дамы сидели, пели и вели сладкую жизнь, в то время как их нежные груди печалились о своих мужчинах, погибших в разгар безжалостных войн. Я сдвинул с места в углу большую кушетку, чтобы, лежа, любоваться прекрасным видом на восток и юг, и, не думая о пыли и не заботясь о ней, приготовился ко сну. Полагаю, я, должно быть, заснул; я надеюсь на это, но боюсь, что все, что последовало за этим, было поразительно реальным — настолько реальным, что сейчас, сидя здесь, под ярким утренним солнцем, я ни в малейшей степени не могу поверить, что все это было сном.

Я был не один. Комната была все та же, ни в чем не изменившаяся с тех пор, как я вошел в нее; в ярком лунном свете я мог видеть на полу следы моих собственных шагов, отмечавшие те места, где я потревожил долгое скопление пыли. В лунном свете напротив меня стояли три молодые женщины, судя по одежде и манерам, настоящие леди. В тот момент я подумал, что, должно быть, вижу их во сне, потому что, хотя лунный свет падал на них сзади, они не отбрасывали тени на пол. Они подошли ко мне вплотную и некоторое время смотрели на меня, а потом зашептались. Двое были смуглыми, с высокими орлиными носами, как у графа, и большими темными, пронзительными глазами, которые казались почти красными по контрасту с бледно-желтой луной. Другая была белокурой, настолько белокурой, насколько это вообще возможно, с огромной волнистой копной рыжих волос и глазами, похожими на бледные сапфиры.Мне казалось, что каким-то образом я узнал ее лицо, и узнал его в связи с каким-то призрачным страхом, но в тот момент я не мог вспомнить, как и где. У всех троих были ослепительно белые зубы, которые сверкали, как жемчужины, на рубиновом фоне их чувственных губ. Было в них что-то такое, от чего мне становилось не по себе, какая-то тоска и в то же время смертельный страх. Я почувствовала в своем сердце порочное, жгучее желание, чтобы они поцеловали меня этими красными губами. Нехорошо записывать это, чтобы однажды это не попалось Мине на глаза и не причинило ей боли; но это правда. Они пошептались, а потом все трое рассмеялись — таким серебристым, музыкальным смехом, но таким резким, как будто этот звук никогда не смог бы сорваться с мягких человеческих губ. Это было похоже на невыносимую, покалывающую сладость стаканов для воды, которыми играет хитрая рука. Белокурая девушка кокетливо покачала головой, и двое других подтолкнули ее продолжить. Один сказал:—

“ Продолжайте! Вы первый, и мы последуем за вами; ваше право начинать. Другой добавил: —

“Он молод и силен; здесь есть поцелуи для всех нас”. Я лежал тихо, глядя из-под ресниц в агонии восхитительного ожидания. Белокурая девушка приблизилась и склонилась надо мной, пока я не почувствовал на себе ее дыхание. В каком-то смысле он был сладким, как мед, и вызывал такое же покалывание в нервах, как и ее голос, но за сладостью скрывалась горечь, горькая оскорбительность, как пахнет кровь.

Я боялся поднять веки, но выглянул наружу и прекрасно видел из-под ресниц. Девушка опустилась на колени и склонилась надо мной, просто злорадствуя. В этом была нарочитая сладострастность, которая была одновременно волнующей и отталкивающей, и когда она выгнула шею, она действительно облизала губы, как животное, пока я не увидел в лунном свете влагу, блестевшую на алых губах и на красном языке, облизывающем белые острые зубы. Ее голова опускалась все ниже и ниже, по мере того как губы опускались ниже моего рта и подбородка и, казалось, вот-вот сомкнутся на моем горле. Затем она сделала паузу, и я услышал шуршащий звук ее языка, облизывающего зубы и губы, и почувствовал горячее дыхание на своей шее. Затем кожу моего горла начало покалывать, как бывает у человека, когда рука, которая хочет пощекотать ее, приближается все ближе—ближе. Я чувствовала мягкое, дрожащее прикосновение губ к сверхчувствительной коже моего горла и твердые вмятины от двух острых зубов, которые просто касались и замирали там. Я закрыл глаза в томном экстазе и ждал — ждал с бьющимся сердцем.

Но в этот момент другое ощущение пронеслось сквозь меня с быстротой молнии. Я осознал присутствие графа и то, что он был словно охвачен бурей ярости. Когда мои глаза непроизвольно открылись, я увидела, как его сильная рука схватила стройную шею белокурой женщины и с силой великана потянула ее назад, голубые глаза преобразились от ярости, белые зубы оскалились от ярости, а белокурые щеки пылали от страсти. Но граф! Я никогда не мог представить себе такого гнева и ярости, даже для демонов преисподней. Его глаза прямо-таки сверкали. Красный свет в них был зловещим, как будто за ними полыхало пламя адского пламени. Его лицо было мертвенно-бледным, и линии на нем были жесткими, как натянутая проволока; густые брови, сходившиеся над переносицей, теперь казались куском раскаленного добела металла. Яростным взмахом руки он отшвырнул от себя женщину, а затем сделал знак остальным, как будто отбивался от них; это был тот же властный жест, который я видел по отношению к волкам. Голосом, который, хотя и был низким, почти шепотом, казалось, рассек воздух и затем зазвенел по комнате, он сказал:

- Как вы смеететрахать его, кто-нибудь из вас? Как вы смеете смотреть на него, когда я запретил это? Назад, говорю вам всем! Этот мужчина принадлежит мне! Остерегайся связываться с ним, иначе тебе придется иметь дело со мной. Белокурая девушка со смехом непристойного кокетства повернулась к нему, чтобы ответить: —

“Ты сам никогда не любил; ты никогда не любишь!” К этому присоединились другие женщины, и такой невеселый, жесткий, бездушный смех зазвенел по комнате, что я чуть не упала в обморок, услышав его; казалось, это доставляло удовольствие демонам. Затем граф повернулся, внимательно посмотрев мне в лицо, и сказал тихим шепотом:

“Да, я тоже умею любить; вы сами можете сказать это по прошлому. Разве это не так? Ну, а теперь я обещаю тебе, что, когда я закончу с ним, ты поцелуешь его по своему желанию. Теперь иди! иди! Я должен разбудить его, потому что у меня есть работа, которую нужно сделать.

“ Неужели сегодня вечером у нас ничего не будет? - спросила одна из них с тихим смехом, указывая на сумку, которую он бросил на пол и которая двигалась так, словно в ней находилось какое-то живое существо. Вместо ответа он кивнул головой. Одна из женщин бросилась вперед и открыла ее. Если мои уши меня не обманывали, послышался вздох и тихий плач, как у наполовину задушенного ребенка. Женщины окружили меня, а я оцепенел от ужаса; но пока я смотрел, они исчезли, а вместе с ними и ужасный мешок. Рядом с ними не было двери, и они не могли пройти мимо меня незамеченными. Казалось, они просто растворяются в лучах лунного света и выходят через окно, потому что я мог видеть снаружи смутные, призрачные формы на мгновение, прежде чем они полностью исчезли.

Затем ужас охватил меня, и я упал без сознания.

ГЛАВА IV

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА —продолжение

Я проснулась в своей постели. Если мне это не приснилось, граф, должно быть, перенес меня сюда. Я попытался разобраться в этом вопросе, но не смог прийти к какому-либо бесспорному результату. Конечно, были определенные мелкие улики, например, то, что моя одежда была сложена и разложена таким образом, который не входил в мои привычки. Мои часы все еще были размотаны, и я rпривык заводить их в последнюю очередь перед отходом ко сну и во многих подобных мелочах. Но эти вещи не являются доказательством, поскольку они могли свидетельствовать о том, что мой разум был не таким, как обычно, и по той или иной причине я определенно был сильно расстроен. Я должен следить за доказательствами. Об одном я радуюсь: если граф принес меня сюда и раздел, то, должно быть, он торопился, потому что мои карманы целы. Я уверен, что этот дневник был бы для него тайной, которую он бы не вынес. Он бы забрал или уничтожил его. Когда я оглядываю эту комнату, хотя она была полна для меня такого страха, теперь это своего рода святилище, потому что нет ничего более ужасного, чем эти ужасные женщины, которые are, которые ждали, чтобы высосать мою кровь.,,

18 Мая.— Я спустился, чтобы еще раз взглянуть на ту комнату при дневном свете, потому что я должен узнать правду. Когда я добрался до двери наверху лестницы, я обнаружил, что она закрыта. Ее с такой силой прижали к косяку, что часть деревянной конструкции раскололась. Я видел, что засов в замке не был задвинут, но дверь заперта изнутри. Боюсь, это был не сон, и я должен действовать исходя из этого предположения.

19 мая.— Я, конечно, в затруднении. Прошлой ночью граф самым учтивым тоном попросил меня написать три письма, в одном из которых говорилось, что моя работа здесь почти закончена и что я должен отправиться домой через несколько дней, в другом - что я выезжаю на следующее утро с момента получения письма, а в третьем - что я покинул замок и прибыл в Бистриц. Я бы с радостью взбунтовался, но чувствовал, что при нынешнем положении вещей было бы безумием открыто ссориться с графом, когда я полностью в его власти; а отказаться значило бы возбудить его подозрения и вызвать гнев. Он знает, что я знаю слишком много и что я не должен жить, чтобы не представлять для него опасности; мой единственный шанс - продлить свои возможности. Может произойти что-то, что даст мне шанс сбежать. Я увидел в его глазах что-то от того нарастающего гнева, который проявился, когда он отшвырнул от себя эту прекрасную женщину. Он объяснил мне,что писем было мало и они были ненадежными, и что то, что я пишу сейчас, успокоит моих друзей; и он так убедительно заверил меня, что отменит последующие письма, которые будут храниться в Бистрице до надлежащего времени на случай, если случай допустит, что я продлю свое пребывание, что возражать ему значило бы вызвать новые подозрения. Поэтому я притворился, что разделяю его точку зрения, и спросил, какие даты мне следует проставить на письмах. Он прикинул с минуту, а затем сказал: —

“ Первое должно быть 12 июня, второе 19 июня и третье 29 июня”.

Теперь я знаю, сколько мне осталось жить. Боже, помоги мне!

28 мая.— Есть шанс спастись или, по крайней мере, отправить весточку домой. Группа сганцев подошла к замку и расположилась лагерем во дворе. Эти сганцы - цыгане; у меня есть записи о них в моей книге. Они характерны для этой части света, хотя и состоят в союзе с обычными цыганами по всему миру. В Венгрии и Трансильвании их тысячи, и они почти вне всякого закона. Они, как правило, привязываются к какому-нибудь великому вельможе или бояринуи называют себя его именем. Они бесстрашны и лишены религии, за исключением суеверий, и говорят только на своих разновидностях цыганского языка.

Я напишу несколько писем домой и постараюсь, чтобы их отправили. Я уже поговорил с ними через окно, чтобы начать знакомство. Они сняли шляпы, поклонились и сделали множество знаков, которые, однако, я понимал не больше, чем их разговорный язык....

Я написал письма. Письмо Мины составлено стенографически, и я просто прошу мистера Хокинса связаться с ней. Я объяснил ей свою ситуацию, но без ужасов, о которых я могу только догадываться. Если бы я открыл ей свое сердце, это потрясло бы ее до смерти. Если письма не дойдут, то граф еще не узнает ни о моей тайне, ни о масштабах моих знаний....

Я отдал письма; я бросил их через решетку моего окна вместе с золотой монетой и сделал все, что мог, чтобы их отправили по почте. Человек, который взял их, прижал к сердцу и поклонился, а затем положил в свою шапку. Я больше ничего не мог сделать. Я прокрался обратно в кабинет и начал читать. Поскольку граф не пришел, я написал здесь....

Граф пришел. Он сел рядом со мной и сказал своим ровнымголосом, вскрывая два письма: —

“ Згани дали мне это, и, хотя я не знаю, откуда они взялись, я, конечно, позабочусь о них. Смотрите!” — он, должно быть, взглянул на него. — “Одно от вас и моему другу Питеру Хокинсу; другое” — тут он заметил странные символы, когда вскрывал конверт, и мрачное выражение появилось на его лице, а глаза злобно сверкнули. — “Другое - мерзкая вещь, надругательство над дружбой и гостеприимством! Оно не подписано. Что ж! значит, для нас это не имеет значения. ” И он спокойно подержал письмо и конверт над пламенем лампы, пока они не сгорели. Затем он продолжил: —

“Письмо Хокинсу, которое я, конечно, отправлю, поскольку оно ваше. Ваши письма священны для меня. Прошу прощения, мой друг, что по незнанию я сломал печать. Не Заклеите ли вы его снова? Он протянул мне письмо и с вежливым поклоном вручил чистый конверт. Я могла только перенаправить его и молча передать ему. Когда он вышел из комнаты, я услышала, как в замке тихо повернулся ключ. Через минуту я подошел и попробовал открыть дверь, но она была заперта.

Когда час или два спустя граф тихо вошел в комнату, его приход разбудил меня, потому что я лег спать на диван. Он был очень вежлив и очень жизнерадостен в своих манерах и, увидев, что я сплю, сказал:

“ Итак, друг мой, ты устал? Отправляйся в постель. Это самый надежный отдых. Возможно, я не буду иметь удовольствия разговаривать сегодня ночью, так как у меня много работы, но, прошу вас, поспите”. Я прошел в свою комнату, лег в постель и, как ни странно, заснул без сновидений. Отчаяние по-своему успокаивает.

31 мая.— Этим утром, проснувшись, я подумала, что возьму из сумки немного бумаги и конвертов и буду держать их в кармане, чтобы писать на случай, если у меня появится возможность, но снова сюрприз, снова шок!

Каждый клочок бумаги исчез, а вместе с ним исчезли все мои записи, памятные записки, касающиеся железных дорог и путешествий, мой аккредитив, фактически все, что могло бы мне пригодиться, окажись я за пределами замка. Некоторое время я сидел и размышлял, а потом мне в голову пришла кое-какая мысль, и я принялся рыться в своем чемодане и в шкафу, куда положил свою одежду.

Костюм, в котором я путешествовал, исчез, а также мое пальто и плед; я нигде не мог найти их следов. Это выглядело как какой-то новый план злодейства ....

17 Июня.— Сегодня утром, когда я сидел на краю своей кровати и ломал голову, я услышал щелканье кнутов, топот и царапанье лошадиных копыт по каменистой тропинке за двором. Обрадованный, я поспешил к окну и увидел, как во двор въезжают две большие повозки, запряженные восемью крепкими лошадьми, и во главе каждой пары по словаку в широкополой шляпе, большом поясе, утыканном гвоздями, грязной овчине и высоких сапогах. В руках у них были также длинные посохи. Я побежал к двери, намереваясь спуститься и попытаться присоединиться к ним через главный зал, так как думал, что этот путь может быть открыт для них. И снова шок: моя дверь была заперта снаружи.

Тогда я подбежала к окну и закричала им. Они тупо смотрели на меня и показывали пальцами, но как раз в этот момент вышел “гетман” сегани и, увидев, что они указывают на мое окно, что-то сказал, на что они рассмеялись. С этого момента никакие мои усилия, никакой жалобный крик или мучительная мольба не могли заставить их даже взглянуть на меня. Они решительно отвернулись. В повозках-лейтерах находились большие квадратные ящики с ручками из толстой веревки; очевидно, они были пусты по легкости, с которой словаки обращались с ними, и по их звуку, когда их грубо передвигали. Когда все они были выгружены и сложены в большую кучу в углу двора, зганы дали словакам немного денег, и, поплевав на них на счастье, они лениво направились каждый к голове своей лошади. Вскоре после этого я услышал, как щелканье их кнутов затихло вдали.

24 июня, незадолго до утра.— Прошлой ночью граф рано ушел от меня и заперся в своей комнате. Как только я осмелился, я взбежал по винтовой лестнице и выглянул в окно, выходившее на юг. Я решил понаблюдать за графом, потому что там что-то происходит. Сганы расквартированы где-то в замке и выполняют какую-то работу. Я знаю это, потому что время от времени я слышу далекий приглушенный звук, похожий на стук мотыги и лопаты, и, что бы это ни было, это, должно быть, конец какого-то безжалостного злодейства.

Я просидел у окна чуть меньше получаса, когда увидел, как что-то вылезает из окна графа. Я отошел, внимательно присмотрелся и увидел, что человек вылезает целиком. Для меня было новым потрясением обнаружить, что на нем был тот же костюм, в котором я путешествовала сюда, и перекинутая через плечо ужасная сумка, которую, как я видела, забрали женщины. Не могло быть никаких сомнений относительно его поисков, да и в моем наряде тоже! Таким образом, это его новый злодейский план: он позволит другим увидеть меня, как они думают, чтобы он мог оставить доказательства того, что меня видели в городах или деревнях, отправляющим мои собственные письма, и что любое злодеяние, которое он может совершить, будет приписано местными жителями мне.

Меня приводит в ярость мысль, что это может продолжаться, пока я сижу здесь взаперти, настоящий заключенный, но без защиты закона, которая является правом и утешением даже преступника.

Я решила дождаться возвращения графа и долго упрямо сидела у окна. Затем я начал замечать, что в лучах лунного света плавают какие-то причудливые маленькие пятнышки. Они были похожи на мельчайшие пылинки, кружились и собирались в какие-то туманные гроздья. Я наблюдал за ними с чувством умиротворения, и какое-то спокойствие овладело мной. Я откинулся назад в амбразуре в более удобной позе, чтобы полнее насладиться воздушными скачками.

Что-то заставило меня вздрогнуть - низкий, жалобный вой собак где-то далеко внизу, в долине, которая была скрыта от моего взора. Казалось, он стал громче и зазвенел у меня в ушах, а плавающие пылинки, танцуя в лунном свете, придавали звуку новые формы. Я чувствовал, что изо всех сил пытаюсь пробудиться к какому-то зову своих инстинктов; нет, боролась сама моя душа, и мои полузабытые чувства стремились ответить на этот зов. Я был загипнотизирован! Пыль танцевала все быстрее и быстрее; лунные лучи, казалось, дрожали, когда проходили мимо меня в массу мрака за окном. Их собиралось все больше и больше, пока они, казалось, не приняли смутные призрачные очертания. И тогда я встрепенулся, совершенно проснувшись и полностью владея своими чувствами, и с криком побежал с того места. Призрачные фигуры, которые постепенно материализовывались в лунных лучах, принадлежали трем призрачным женщинам, на долю которых я был обречен. Я убежал и почувствовал себя в некоторой безопасности в своей комнате, где не было лунного света и где ярко горела лампа.

По прошествии пары часов я услышал какое-то шевеление в комнате графа, что-то похожее на резкий, быстро подавленный вопль; а затем наступила тишина, глубокая, ужасная тишина, от которой у меня по коже побежали мурашки. С бьющимся сердцем я попробовала открыть дверь, но я была заперта в своей тюрьме и ничего не могла поделать. Я села и просто заплакала.

Сидя во дворе, я услышал какой—то звук - предсмертный крик женщины. Я бросился к окну и, распахнув его, выглянул сквозь решетку. Там действительно была женщина с растрепанными волосами, прижимавшая руки к сердцу, как человек, измученный бегом. Она стояла, прислонившись к углупроезжей части. Увидев мое лицо в окне, она бросилась вперед и закричала голосом, полным угрозы:

“Чудовище, отдай мне моего ребенка!”

Она бросилась на колени и, воздев руки, выкрикнула те же слова таким тоном, что у меня сжалось сердце. Тогда она рвала на себе волосы, била себя в грудь и отдавалась всей буре экстравагантных эмоций. Наконец, она бросилась вперед, и, хотя я не мог ее видеть, я мог слышать удары ее обнаженных рук по двери.

Где-то высоко над головой, вероятно, на башне, я услышал голос графа, зовущий своим резким металлическим шепотом. На его зов, казалось, отовсюду донесся волчий вой. Не прошло и нескольких минут, как стая из них хлынула, подобно прорвавшейся плотине, через широкий вход во внутренний двор.

Женщина не издала ни звука, а вой волков был совсем коротким. Вскоре они разбежались поодиночке, облизывая губы.

Я не мог ее жалеть, потому что теперь знал, что стало с ее ребенком, и лучше бы ей было умереть.

Что мне делать? что я могу сделать? Как мне убежать от этого ужасного явления ночи, мрака и страха?

25 июня, утро.— Ни один человек не знает, пока не настрадается ночью, насколько сладким и дорогим его сердцу и глазам может быть утро. Когда сегодня утром солнце поднялось так высоко, что коснулось верха больших ворот напротив моего окна, мне показалось, что высокое пятно, которого оно коснулось, опустилось туда голубем из ковчега. Мой страх спал с меня, как будто это была воздушная одежда, которая растворилась в тепле. Я должен предпринять какие-то действия, пока мужество дня на мне. Прошлой ночью было отправлено одно из моих писем, датированных датой отправки, первое из той роковой серии, которая должна стереть с лица земли сами следы моего существования.

Позволь мне не думать об этом. Действуй!

Ко мне всегда приставали по ночам, или мне угрожали, или я каким-то образом подвергался опасности или испытывал страх. Я еще не видел графа при дневном свете. Может ли быть так, что он спит, когда другие просыпаются, что он может бодрствовать, пока они спят? Если бы я только мог попасть в его комнату! Но это невозможно. Дверь всегда заперта, мне туда хода нет.

Да, есть способ, если человек осмелится им воспользоваться. Куда ушло его тело, почему не может уйти другое тело? Я сам видел, как он выползал из окна. Почему бы мне не последовать его примеру и не залезть в дом через его окно? Шансы отчаянны, но моя нужда еще отчаяннее. Я рискну. В худшем случае это может быть только смерть; а смерть человека - это не смерть теленка, и страшная Загробная жизнь все еще может быть открыта для меня. Боже, помоги мне в моей задаче! Прощай, Мина, если я потерплю неудачу; прощай, мой верный друг и второй отец; прощай, все, и в последнюю очередь Мина!

В тот же день, позже.—Я приложил усилия, и Бог, помогая мне, благополучно вернулся в эту комнату. Я должен изложить все детали по порядку. Я подошел, пока хватало смелости, прямо к окну на южной стороне и сразу же выбрался наружу по узкому каменному выступу, который огибает здание с этой стороны. Камни большие и грубо обтесанные, и раствор между ними со временем размыло. Я снял сапоги и решился на отчаянный шаг. Один раз я посмотрел вниз, чтобы убедиться, что внезапный проблеск ужасной глубины не одолеет меня, но после этого отвел от нее глаза. Я довольно хорошо знал направление и расстояние до окна графа и направился к нему так хорошо, как только мог, учитывая имеющиеся возможности. Я не чувствовал головокружения — наверное, я был слишком взволнован, — и времени показалось мне до смешного мало, пока я не обнаружил, что стою на подоконнике и пытаюсь поднять раму. Однако меня охватило волнение, когда я наклонился и пролез ногами вперед в окно. Затем я огляделся в поисках графа, но с удивлением и радостью сделал открытие. Комната была пуста! Она была едва обставлена странными вещами, которыми, казалось, никогда не пользовались; мебель была в том же стиле, что и в южных комнатах, и была покрыта пылью. Я поискал ключ, но его не было в замке, и я нигде не мог его найти. Единственное, что я нашел, была огромная куча золота в одном углу — золота всех сортов, римских, британских, австрийских, венгерских, греческих и турецких денег, покрытых слоем пыли, как будто они долго пролежали в земле. Ни одному из них, насколько я заметил, не было меньше трехсот лет. Были также цепочки и украшения, некоторые украшенные драгоценными камнями, но все старые и в пятнах.

В одном углу комнаты находилась тяжелая дверь. Я попробовал, потому что, поскольку я не мог найти ключ от комнаты или от входной двери, которые были главным объектом моих поисков, я должен был провести дальнейший осмотр, иначе все мои усилия были бы напрасны. Она была открыта и вела по каменному коридору к винтовой лестнице, круто спускавшейся вниз. Я спустился, тщательно следя за тем, куда иду, потому что лестница была темной и освещалась только бойницами в тяжелой каменной кладке. Внизу был темный, похожий на туннель проход, из которого доносился мертвенный, приторный запах, запах старой, только что вспаханной земли. По мере того, как я шел по проходу, запах становился ближе и тяжелее. Наконец я потянул на себя тяжелую дверь, которая была приоткрыта, и оказался в старой, разрушенной часовне, которая, очевидно, использовалась как кладбище. Крыша была проломлена, и в двух местах виднелись ступени, ведущие в подвалы, но земля была недавно перекопана, и ее укладывали в большие деревянные ящики, очевидно, те, что привезли словаки. Вокруг никого не было, и я поискал еще какой-нибудь выход, но его не было. Затем я обследовал каждый дюйм земли, чтобы не упустить шанс. Я спустился даже в подземелья, где тусклый свет пробивался с трудом, хотя сделать это было страшно для самой моей души. В два из них я зашел, но не увидел ничего, кроме обломков старых гробов и куч пыли; однако в третьем я сделал открытие.

Там, в одном из больших ящиков, которых было всего пятьдесят, на куче свежевырытой земли, лежал Граф! Он был либо мертв, либо спал, я не мог сказать, что именно, потому что глаза были открыты и окаменели, но без остекленения смерти, а на щеках, несмотря на всю их бледность, чувствовалось тепло жизни; губы были такими же красными, как всегда. Но не было никаких признаков движения, ни пульса, ни дыхания, ни биения сердца. Я склонился над ним и попытался найти какие-либо признаки жизни, но тщетно. Он не мог пролежать там долго, потому что земляной запах выветрился бы через несколько часов. Сбоку от ящика была крышка, кое-где пробитая отверстиями. Я подумал, что ключи, возможно, у него с собой, но когда я пошел искать, то увидел мертвые глаза, и в них, какими бы мертвыми они ни были, была такая ненависть, хотя они и не замечали меня и моего присутствия, что я сбежал оттуда и, выйдя из комнаты графа через окно, снова пополз вверх по стене замка. Вернувшись в свою комнату, я, тяжело дыша, бросилась на кровать и попыталась собраться с мыслями....

29 июня.Сегодня дата моего последнего письма, и граф предпринял шаги, чтобы доказать, что оно подлинное, поскольку я снова видел, как он покидал замок через то же окно и в моей одежде. Когда он спускался по стене, как ящерица, я пожалел, что у меня нет пистолета или какого-нибудь смертоносного оружия, чтобы я мог уничтожить его; но я боюсь, что никакое оружие, созданное одной рукой человека, не подействовало бы на него. Я не осмеливалась дождаться его возвращения, потому что боялась увидеть этих странных сестер. Я вернулся в библиотеку и читал там, пока не заснул.

Меня разбудил граф, который посмотрел на меня так сурово, как только может смотреть человек, и сказал: —

“Завтра, друг мой, мы должны расстаться. Ты возвращаешься в свою прекрасную Англию, я - к работе, которая, возможно, закончится так, что мы никогда не встретимся. Твое письмо домой отправлено; завтра меня здесь не будет, но все будет готово к твоему путешествию. Утром приезжают сганы, у которых здесь есть свои дела, а также несколько словаков. Когда они уедут, за вами приедет моя карета и отвезет вас на перевал Борго, чтобы встретить дилижанс из Буковины в Бистриц. Но я надеюсь, что чаще буду видеть вас в замке Дракулы ”. Я подозревал его и решил проверить его искренность. Искренность! Писать это в связи с таким монстром кажется профанацией слова, поэтому я спросил его в упор:—

-Почему я не могу пойти сегодня вечером?

- Потому что, дорогой сэр, мой кучер и лошади уехали на задание.

“ Но я бы с удовольствием прогулялся пешком. Я хочу уйти немедленно. Он улыбнулся такой мягкой, вкрадчивой, дьявольской улыбкой, что я поняла, что за его вкрадчивостью скрывается какой-то обман. Он сказал: —

-А ваш багаж? - спросил я.

“ Меня это не волнует. Я могу послать за этим в другой раз.

Граф встал и сказал с милой учтивостью, которая заставила меня протереть глаза, настолько это казалось реальным:

У вас, англичан, есть поговорка, которая близка моему сердцу, ибо ее дух - это то, что правит нашими боярами: ‘Приветствуй пришествие; поторопи прощающегося гостя’. Пойдем со мной, мой дорогой юный друг. Ни часа не должен ты ждать в моем доме против своей воли, хотя я и опечален твоим отъездом и тем, что ты так внезапно пожелал этого. Приди!” С величавой серьезностью он с лампой в руке спустился впереди меня по лестнице и прошел по коридору. Внезапно он остановился.

“Слушайте!”

Совсем рядом раздался вой множества волков. Это было почти так, как если бы звук возник по взмаху его руки, подобно тому, как музыка большого оркестра, кажется, подпрыгивает под ударами дирижера. Немного помедлив, он величественно направился к двери, отодвинул тяжелые засовы, снял тяжелые цепи и начал открывать ее.

К моему величайшему изумлению, я увидел, что она не заперта. Я подозрительно огляделся по сторонам, но не увидел никакого ключа.

Когда дверь начала открываться, вой волков снаружи стал громче и злее; их красные пасти с чавкающимзвуком и лапы с тупыми когтями, когда они прыгали, появились в открывшейся двери. Тогда я понял, что бороться в данный момент с графом бесполезно. Имея в его распоряжении таких союзников, я ничего не мог поделать. Но дверь все еще продолжала медленно открываться, и в образовавшейся щели стояло только тело графа. Внезапно меня осенило, что, возможно, это был момент и средство моей гибели; я должен был быть отдан волкам, причем по моему собственному наущению. В этой идее была дьявольская порочность, достаточно большая для графа, и в качестве последнего шанса я крикнул: —

“ Закрой дверь, я подожду до утра! ” и закрыла лицо руками, чтобы скрыть слезы горького разочарования. Одним взмахом своей мощной руки граф захлопнул дверь, и огромные засовы с лязгом, эхом разнесшимся по залу, вернулись на свои места.

В молчании мы вернулись в библиотеку, и через минуту или две я отправился в свою комнату. Последнее, что я видел графа Дракулу, было то, как он целовал мне руку; с красным огоньком триумфа в глазах и с улыбкой, которой мог бы гордиться Иуда в аду.

Когда я был в своей комнате и собирался лечь, мне показалось, что я услышал шепот у своей двери. Я тихо подошел к ней и прислушался. Если только мои уши не обманывали меня, я услышал голос графа:

“Возвращайся, возвращайся, к себе домой! Твое время еще не пришло. Подожди! Наберись терпения! Сегодня ночь моя. Завтрашняя ночь твоя! Раздался низкий, приятный взрыв смеха, и в ярости я распахнул дверь и увидел, что три ужасные женщины облизывают губы. При моем появлении все они разразились ужасным смехом и убежали.

Я вернулся в свою комнату и бросился на колени. Значит, конец так близок? Завтра! завтра! Господи, помоги мне и тем, кому я дорог!

30 июня, утро.— Возможно, это последние слова, которые я пишу в этом дневнике. Я проспал незадолго до рассвета, а когда проснулся, бросился на колени, ибо решил, что, если придет Смерть, она найдет меня готовым.

Наконец я почувствовал едва заметную перемену в воздухе и понял, что наступило утро. Затем раздался долгожданный крик петуха, и я почувствовал, что я в безопасности. С радостным сердцем я открыла дверь и выбежала в холл. Я увидела, что дверь не заперта, и теперь передо мной был путь к спасению. Дрожащими от нетерпения руками я отцепила цепи и отодвинула массивные засовы.

Но дверь не поддавалась. Меня охватило отчаяние. Я все тянул и тянул дверь и тряс ее до тех пор, пока, какой бы массивной она ни была, она не задребезжала в створке. Я мог видеть, как отодвигается засов. Она была заперта после того, как я ушел от графа.

Тогда мной овладело дикое желание заполучить этот ключ любым способом, и я решил тут же снова перелезть через стену и проникнуть в комнату графа. Он мог бы убить меня, но смерть теперь казалась мне лучшим выбором из зол. Не раздумывая, я подбежал к восточному окну и, как и прежде, спустился по стене в комнату графа. Он был пуст, но именно этого я и ожидал. Я нигде не увидел ключа, но куча золота осталась. Я прошел через дверь в углу, спустился по винтовой лестнице и прошел по темному коридору к старой часовне. Теперь я достаточно хорошо знал, где найти монстра, которого искал.

Большой ящик стоял на том же месте, вплотную к стене, но на нем была крышка, не привинченная, а с гвоздями, готовыми к забиванию. Я знал, что должен дотянуться до тела за ключом, поэтому поднял крышку и прислонил ее обратно к стене; и тут я увидел нечто, что наполнило ужасом саму мою душу. Там лежал граф, но выглядел он так, словно к нему наполовину вернулась молодость, потому что седые волосы и усы стали темно-серыми; щеки стали полнее, а белая кожа под ними казалась рубиново-красной; рот был краснее, чем когда-либо, потому что на губах виднелись струйки свежей крови, которая сочилась из уголков рта и стекала по подбородку и шее. Даже глубокие, горящие глаза казались расположенными среди распухшей плоти, поскольку веки и мешки под ними были раздуты. Казалось, что все ужасное существо было просто налито кровью. Он лежал, как грязная пиявка, измученный своей сытостью. Я вздрогнула, когда наклонилась, чтобы дотронуться до него, и все чувства во мне возмутились этому прикосновению; но я должна была искать, иначе я заблудилась. Наступающей ночью мое собственное тело могло превратиться в пиршество, подобное тем ужасным трем. Я ощупал все тело, но не смог найти никаких признаков ключа. Затем я остановился и посмотрел на графа. На раздутом лице была насмешливая улыбка, которая, казалось, сводила меня с ума. Это было существо, которому я помогал переправляться в Лондон, где, возможно, в последующие столетия он мог бы, среди кишащих там миллионов, утолить свою жажду крови и создать новый и постоянно расширяющийся круг полудемонов, чтобы расправляться с беспомощными. Сама мысль об этом сводила меня с ума. Меня охватило ужасное желание избавить мир от такого монстра. Под рукой не было смертоносного оружия, но я схватил лопату, которой рабочие заполняли ящики, и, высоко подняв ее, ударил лезвием вниз по ненавистному лицу. Но как только я это сделал, голова повернулась, и глаза уставились прямо на меня со всемблеском ужаса василиска. Это зрелище, казалось, парализовало меня, и лопата, повернувшись в моей руке, скользнула по лицу, оставив лишь глубокую рану надо лбом. Лопата выпала из моей руки поперек коробки, и когда я потянул ее прочь, край лезвия зацепился за край крышки, которая снова упала и скрыла ужасную штуку от моего взгляда. Последнее, что я успел увидеть, было раздутое лицо, окровавленное и застывшее со злобной ухмылкой, которая не устояла бы и в самом преисподней.

Я все думал и думал, каким должен быть мой следующий шаг, но мой мозг, казалось, горел огнем, и я ждал с нарастающим чувством отчаяния. Пока я ждал, я услышал вдалеке цыганскую песню, которую пели веселые голоса, приближавшиеся ближе, и сквозь их песню доносился скрип тяжелых колес и щелканье кнутов: приближались сганы и словаки, о которых говорил граф. Бросив последний взгляд вокруг и на ящик, в котором лежало мерзкое тело, я выбежал из этого места и добрался до комнаты графа, полный решимости выбежать в тот момент, когда откроется дверь. Напрягши слух, я прислушался и услышал внизу скрежет ключа в огромном замке и звук открывающейся тяжелой двери. Должно быть, существовал какой-то другой способ проникновения, или у кого-то был ключ от одной из запертых дверей. Затем послышался топот множества ног, затихающий в каком-то проходе, который вызвал гулкое эхо. Я повернулся, чтобы снова побежать вниз, к хранилищу, где я мог бы найти новый вход; но в этот момент, казалось, налетел сильный порыв ветра, и дверь на винтовую лестницу распахнулась с такой силой, что с перемычек полетела пыль. Когда я подбежал, чтобы открыть ее, я обнаружил, что она была безнадежно быстрой. Я снова был пленником, и сеть рока затягивалась вокруг меня все плотнее.

Пока я пишу, в коридоре внизу раздается топот множества ног и грохот тяжело опускаемых грузов, несомненно, ящиков с землей. Раздается стук молотка; это заколачивают ящик. Теперь я снова слышу топот тяжелых ног по коридору, а за ними множество других праздных ног.

Дверь закрыта, звенят цепочки; слышен скрежет ключа в замке; я слышу, как ключ вынимается; затем открывается и закрывается другая дверь; я слышу скрип замка и засова.

Слушайте! во дворе и дальше по каменистой дороге слышен скрип тяжелых колес, щелканье кнутов и хор зганов, удаляющихся вдаль.

Я один в замке с этими ужасными женщинами. Фу! Мина - женщина, и у нас нет ничего общего. Это дьяволы Преисподней!

Я не останусь в одиночествес ними; я попытаюсь взобраться на стену замка дальше, чем когда-либо пытался. Я возьму немного золота с собой, чтобы оно мне не понадобилось позже. Возможно, я найду способ выбраться из этого ужасного места.

А потом домой! на самый быстрый и ближайший поезд! прочь из этого проклятого места, из этой проклятой земли, где дьявол и его дети все еще ходят земными ногами!

По крайней мере, Божья милость лучше, чем милость этих чудовищ, а пропасть крута и высока. У ее подножия человек может спать - как мужчина. Всем до свидания! Мина!

ГЛАВА V

Письмо мисс Мины Мюррей мисс Люси Вестенра.

“9 мая.

“Моя дорогая Люси, —

“Простите, что я надолго задержалась с написанием, но я была просто завалена работой. Жизнь помощницы школьной учительницы иногда тяжела. Я страстно желаю быть с тобой на берегу моря, где мы могли бы свободно разговаривать и строить наши воздушные замки. В последнее время я очень много работал, потому что хотел не отставать от Джонатана в учебе, и я очень усердно практиковался в стенографии. Когда мы поженимся, я смогу быть полезной Джонатану, и если я смогу достаточно хорошо стенографировать, то смогу записать то, что он хочет сказать таким образом, и переписать это для него на пишущей машинке, на которой я тоже очень усердно тренируюсь. Мы с ним иногда пишем письма стенографическим способом, и он ведет стенографический журнал своих поездок за границу. Когда я буду с вами, я буду вести дневник таким же образом. Я имею в виду не один из этих дневников с двумя страницами в неделю и воскресеньем, втиснутых в угол, а что-то вроде дневника, в который я могу вести, когда захочу. Не думаю, что она будет представлять большой интерес для других людей; но она и не предназначена для них. Возможно, когда-нибудь я покажу ее Джонатану, если в ней будет что-то стоящее, но на самом деле это тетрадь для упражнений. Я попытаюсь делать то, что, как я вижу, делают женщины-журналистки: брать интервью, писать описания и пытаться запомнить разговоры. Мне говорили, что, немного попрактиковавшись, можно запомнить все, что происходит или что слышишь сказанным в течение дня. Впрочем, посмотрим. Я расскажу тебе о своих маленьких планах, когда мы встретимся. Я только что получил несколько торопливых строк от Джонатана из Трансильвании. У него все хорошо, и он вернется примерно через неделю. Я с нетерпением жду всех его новостей. Должно быть, так приятно видеть незнакомые страны. Интересно, увидим ли мы — я имею в виду Джонатана и меня — когда-нибудь их вместе. Звонит десятичасовой звонок. До свидания.

“Твоя любовь

- Мина.

“Сообщай мне все новости, когда будешь писать. Ты давно мне ничего не рассказывал. До меня доходят слухи, особенно о высоком, красивом кудрявом мужчине???”

Письмо Люси Вестенра Мине Мюррей.

“Чатем-стрит, 17,,

-Среда.

“Моя дорогая Мина, —

“Я должен сказать, что вы очень несправедливо обвиняете меня в том, что я плохой корреспондент. Я писала тебе дважды с тех пор, как мы расстались, и твое последнее письмо было всего лишь вторым. Кроме того, мне нечего тебе рассказать. На самом деле, тебя это не заинтересует. Город сейчас очень приятный, и мы часто ходим в картинные галереи, гуляем и катаемся в парке. Что касается высокого кудрявого мужчины, я полагаю, это был тот, кто был со мной при последнем взрыве. Кто-то, очевидно, рассказывал небылицы. Это был мистер Холмвуд. Он часто навещает нас, и они с мамой очень хорошо ладят друг с другом; у них так много общего, о чем можно поговорить. Некоторое время назад мы встретили мужчину, который подошел бы тебе, если бы ты уже не была помолвлена с Джонатаном. Он отличный партнер, красивый, состоятельный и хорошего происхождения. Он врач и действительно умен. Только представьте! Ему всего двадцать девять, и у него под присмотром огромный сумасшедший дом. Мистер Холмвуд представил его мне, и он зашел сюда, чтобы повидаться с нами, и теперь часто приходит. Я думаю, что он один из самых решительных людей, которых я когда-либо видел, и в то же время самый спокойный. Он кажется абсолютно невозмутимым. Я могу представить, какую удивительную власть он, должно быть, имеет над своими пациентами. У него странная привычка смотреть человеку прямо в лицо, словно пытаясь прочитать его мысли. Он часто примеряет это ко мне, но я льщу себя надеждой, что он крепкий орешек. Я знаю это по своему зеркалу. Ты когда-нибудь пытался прочитать по собственному лицу? У меня есть, и я могу сказать вам, что это неплохое исследование, и оно доставляет вам больше хлопот, чем вы можете себе представить, если вы никогда его не пробовали. Он говорит, что я предоставила ему любопытное психологическое исследование, и я скромно думаю, что да. Как вы знаете, я не проявляю достаточного интереса к одежде, чтобы быть в состоянии описать новые моды. Одеваться скучно. Это опять сленг, но неважно; Артур говорит это каждый день. Ну вот, все раскрыто. Мина, мы делились друг с другом всеми нашими секретами с тех пор, как были детьми; мы вместе спали и ели, смеялись и плакали вместе; и теперь, хотя я уже высказался, я хотел бы сказать больше. О, Мина, неужели ты не догадалась? Я люблю его. Я краснею, когда пишу, потому что, хотя я думаю, что он любит меня, он не сказал мне об этом словами. Но, о, Мина, я люблю его, я люблю его, я люблю его! Ну вот, это мне на пользу. Я хотел бы быть с тобой, дорогая, сидеть раздеваясь у камина, как мы сидели раньше; и я бы попытался сказать тебе, что я чувствую. Я не знаю, как я пишу это даже тебе. Я боюсь останавливаться, иначе мне пришлось бы разорвать письмо, а я не хочу останавливаться, потому что я так хочу рассказать тебе все. Немедленнодай мне знать и скажи все, что ты об этом думаешь. Мина, я должен прерваться. Спокойной ночи. Благослови меня в своих молитвах; и, Мина, молись о моем счастье.

-ЛЮСИ.

P.S. — Мне не нужно говорить тебе, что это секрет. Еще раз спокойной ночи.

“L.”

Письмо Люси Вестенра Мине Мюррей.

“24 мая.

“Моя дорогая Мина, —

“Спасибо, и спасибо, и еще раз спасибо за твое милое письмо. Было так приятно иметь возможность рассказать вам и заручиться вашим сочувствием.

“Моя дорогая, дождя не бывает, но он льет как из ведра. Как верны старые пословицы. Вот я, которому в сентябре исполнится двадцать, и все же до сегодняшнего дня у меня не было предложения, настоящего предложения, а сегодня у меня их было три. Только представьте! ТРИ предложения за один день! Разве это не ужасно! Мне жаль, искренне жаль двух бедолаг. О, Мина, я так счастлив, что не знаю, что с собой делать. И три предложения! Но, ради бога, не говорите никому из девочек, иначе им в голову пришли бы всевозможные экстравагантные идеи и они вообразили бы себя обиженными и ущемленными, если бы в первый же день своего пребывания дома они не получили как минимум шестерых. Некоторые девушки такие тщеславные! Ты и я, дорогая Мина, которые помолвлены и собираемся скоро трезво остепениться и стать старыми замужними женщинами, можем презирать тщеславие. Что ж, я должна рассказать тебе об этих троих, но ты должна сохранить это в секрете, дорогая, от всех, кроме, конечно, Джонатана. Ты расскажешь ему, потому что я бы на твоем месте непременно рассказала Артуру. Женщина должна рассказывать своему мужу все - ты так не думаешь, дорогой? — и я должна быть честной. Мужчинам нравится, когда женщины, особенно их жены, такие же красивые, как они сами; а женщины, боюсь, не всегда такие красивые, какими должны быть. Ну, моя дорогая, номер Один появился как раз перед обедом. Я рассказывал вам о нем, докторе Джоне Сьюарде, работнике сумасшедшего дома, с сильной челюстью и красивым лбом. Внешне он был очень спокоен, но все равно нервничал. Он, очевидно, приучал себя ко всякого рода мелочам и помнил их; но ему почти удалось сесть на свою шелковую шляпу, чего мужчины обычно не делают, когда им холодно, а потом, когда он хотел казаться непринужденным, он продолжал играть ланцетом так, что я чуть не вскрикнула. Он говорил со мной, Мина, очень прямолинейно. Он сказал мне, как я дорога ему, хотя он так мало знал меня, и какой была бы его жизнь со мной, чтобы я помогала и подбадривала его. Он собирался сказать мне, как был бы несчастлив, если бы я не заботилась о нем, но когда он увидел, что я плачу, он сказал, что он скотина и не станет усугублять мои нынешние проблемы. Затем он прервался и спросил, смогу ли я полюбить его со временем; и когда я покачала головой, его руки задрожали, а затем с некоторым колебанием он спросил меня, люблю ли я уже кого-нибудь еще. Он выразился очень вежливо, сказав, что не хотел лишать меня доверия, а только хотел узнать, потому что, если сердце женщины свободно, у мужчины может появиться надежда. И тогда, Мина, я почувствовала своего рода долг сказать ему, что у меня кто-то есть. Я сказала ему только это, а потом он встал и выглядел очень сильным и очень серьезным, когда взял обе мои руки в свои и сказал, что надеется, что я буду счастлива, и что если мне когда-нибудь понадобится друг, я должна считать его одним из своих лучших. О, Мина, дорогая, я не могу удержаться от слез, и ты должна извинить меня за то, что это письмо все испачкано. Быть предложенной - это все очень мило и все такое прочее, но это совсем не радостно, когда тебе приходится видеть, как бедняга, который, как ты знаешь, искренне любит тебя, уходит с разбитым сердцем, и знать, что, что бы он ни говорил в данный момент, ты полностью уходишь из его жизни. Моя дорогая, сейчас я должна остановиться на этом, я чувствую себя такой несчастной, хотя и так счастлива.

Добрыйвечер.

“Артур только что ушел, и я чувствую себя в лучшем расположении духа, чем когда заканчивала, так что могу продолжить рассказывать вам о том дне. Что ж, моя дорогая, номер Два пришел после обеда. Он такой милый парень, американец из Техаса, и выглядит таким молодым и свежим, что кажется почти невероятным, что он побывал в стольких местах и пережил такие приключения. Я сочувствую бедной Дездемоне, когда ей в ухо вылили такой опасный поток слов, даже от чернокожего мужчины. Я полагаю, что мы, женщины, такие трусливые, что думаем, что мужчина спасет нас от страхов, и выходим за него замуж. Теперь я знаю, что бы я сделал, если бы был мужчиной и хотел, чтобы девушка полюбила меня. Нет, я не знаю, потому что мистер Моррис рассказывал нам свои истории, а Артур никогда ничего не рассказывал, и все же ... Моя дорогая, я несколько опережаю события. мистер Квинси П. Моррис застал меня одну. Кажется, что мужчина всегда находит девушку одну. Нет, он этого не делает, потому что Артур дважды пытался использовать свой шанс, и я помогал ему всем, чем мог; мне не стыдно сказать это сейчас. Я должен сказать вам заранее, что мистер Моррис не всегда говорит на сленге — то есть он никогда не делает этого с незнакомцами или в присутствии них, потому что он действительно хорошо образован и обладает изысканными манерами, — но он обнаружил, что мне забавно слышать, как он говорит на американском сленге, и всякий раз, когда я присутствовал и некого было шокировать, он говорил такие забавные вещи. Боюсь, моя дорогая, ему приходится все это выдумывать, потому что это точно вписывается во все остальное, что он хочет сказать. Но таков уж сленг. Я сам не знаю, буду ли я когда-нибудь говорить на сленге; я не знаю, нравится ли это Артуру, поскольку я еще ни разу не слышал, чтобы он употреблял какой-либо сленг. Что ж, мистер Моррис сел рядом со мной и выглядел таким счастливым, как только мог, но я все равно видела, что он очень нервничает. Он взял мою руку в свою и сказал очень ласково:

“Мисс Люси, я знаю, что недостаточно хорош, чтобы чинить ваши маленькие туфельки, но, думаю, если вы подождете, пока не найдете мужчину, то есть вас, то есть тех семи молодых женщин с лампами, когда вы уволитесь. Не могли бы вы просто прицепиться ко мне и позволить нам вместе отправиться в долгий путь в двойной упряжи?"

“ Ну, он действительно выглядел таким добродушным и веселым, что отказать ему оказалось и вполовину не так трудно, как бедному доктору Сьюарду; поэтому я сказал как можно беспечнее, что ничего не смыслю в коновязи и что я еще совсем не приучен к упряжи. Затем он сказал, что говорил в легкомысленной манере и надеется, что если он допустил ошибку, сделав это в столь серьезный, столь важный для него момент, я прощу его. Он действительно выглядел серьезным, когда говорил это, и я тоже не могла не чувствовать себя немного серьезной — я знаю, Мина, ты сочтешь меня ужасной кокеткой, — хотя я не могла не испытывать своего рода ликования от того, что он стал вторым номером за один день. И затем, моя дорогая, прежде чем я успела вымолвить хоть слово, он начал изливать прекрасный поток любовных утех, кладя к моим ногам все свое сердце и душу. При этом он выглядел таким серьезным, что я никогда больше не подумаю, что мужчина всегда должен быть игривым и никогда - серьезным, потому что временами он бывает весел. Я полагаю, он увидел что—то в моем лице, что остановило его, потому что внезапно остановился и сказал с каким-то мужественным пылом, за что я могла бы полюбить его, если бы была свободна:

“Люси, я знаю, ты девушка с честным сердцем. Я бы не был здесь и не разговаривал с вами так, как сейчас, если бы не верил вам до глубины души. Скажи мне, как один хороший человек другому, есть ли кто-нибудь еще, кто тебе небезразличен? А если и так, я никогда больше не причиню тебе ни малейшего беспокойства, но буду, если ты мне позволишь, очень верным другом.

“Моя дорогая Мина, почему мужчины такие благородные, когда мы, женщины, так мало их достойны? Я чуть было не посмеялась над этим великодушным, истинным джентльменом. Я разрыдалась — боюсь, моя дорогая, ты сочтешь это письмо очень небрежным во многих отношениях, — и мне действительно стало очень плохо. Почему они не могут позволить девушке выйти замуж за троих мужчин или за стольких, кто захочет, и избавить от всех этих проблем? Но это ересь, и я не должен этого говорить. Я рад сказать, что, хотя я плакал, я смог посмотреть в храбрые глаза мистера Морриса и сказал ему прямо:

“Да, есть кое—кто, кого я люблю, хотя он еще не сказал мне, что любит меня". Я была права, что заговорила с ним так откровенно, потому что его лицо просияло, он протянул обе руки и взял меняза руку — кажется, я вложила их в его ладони — и сказал сердечно: -

“Это моя храбрая девочка. Лучше опоздать ради шанса завоевать тебя, чем успеть к любой другой девушке в мире. Не плачь, моя дорогая. Если это для меня, то я крепкий орешек; и я принимаю это стоя. Если этот другой парень не знает своего счастья, что ж, ему лучше поискать его как можно скорее, иначе ему придется иметь дело со мной. Малышка, твоя честность и отвага сделали меня другом, а это встречается реже, чем любовник; во всяком случае, это более бескорыстно. Моя дорогая, мне предстоит довольно одинокая прогулка между этим и Грядущим Царством Небесным. Не подаришь ли ты мне один поцелуй? Это будет что-то, что время от времени защитит от темноты. Ты можешь, знаешь ли, если хочешь, потому что тот другой славный малый — он, должно быть, славный малый, моя дорогая, и замечательный малый, иначе ты не смогла бы его полюбить, — еще ничего не сказал. Это совершенно покорило меня, Мина, потому что это было храбро и мило с его стороны, а также благородно по отношению к сопернику — не так ли? — и он был таким грустным; поэтому я наклонилась и поцеловала его. Он встал, держа мои руки в своих, и, глядя мне в лицо — боюсь, я очень сильно покраснела, — сказал:

“Малышка, я держу тебя за руку, и ты поцеловала меня, и если эти вещи не сделают нас друзьями, то ничто и никогда не сделает. Спасибо вам за вашу милую честность по отношению ко мне, и до свидания. Он пожал мне руку и, взяв шляпу, вышел прямо из комнаты, не оглядываясь, без единой слезинки, дрожи или паузы; а я плачу, как ребенок. О, почему такой мужчина должен быть несчастен, когда вокруг полно девушек, которые боготворили бы саму землю, по которой он ступал? Я знаю, что сделал бы это, если бы был свободен — только я не хочу быть свободным. Моя дорогая, это меня очень расстроило, и я чувствую, что не могу написать о счастье сразу, после того как рассказала тебе об этом; и я не хочу рассказывать о числе три, пока оно не станет всеобщим счастьем.

“Всегда тебя любящий

-Люси.

“P.S. — О, насчет номера Три — мне не нужно рассказывать вам о номере Три, не так ли? Кроме того, все было так запутано; казалось, прошло всего мгновение с того момента, как он вошел в комнату, до того, как его руки обняли меня и он поцеловал. Я очень, очень счастлива, и я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить это. Я должна только попытаться в будущем показать, что я не неблагодарна Богу за всю Его доброту ко мне, пославшую мне такого возлюбленного, такого мужа и такого друга.

-Досвидания.

Дневник доктора Сьюарда.

(Записано на фонограф)

25 мая.— Сегодня наблюдается отлив аппетита. Не могу есть, не могу отдыхать, поэтому вместо этого веду дневник. После моего вчерашнего отказа у меня какое-то чувство пустоты; ничто в мире не кажется настолько важным, чтобы стоило этого делать.… Поскольку я знал, что единственным лекарством от подобных вещей является работа, я отправился к пациентам. Я выбрал одного, исследование которого представило для меня большой интерес. Он настолько необычен, что я полон решимости понять его как можно лучше. Сегодня мне показалось, что я как никогда прежде приблизился к сердцевине его тайны.

Я расспросил его более подробно, чем когда-либо, с целью овладеть фактами его галлюцинации. Теперь я вижу, что в моей манере делать это было что-то от жестокости. Казалось, я хотел довести его до безумия — вещи, которой я избегаю с пациентами, как если бы я был в аду.

(Прим., при каких обстоятельствах я бы не избежал адской ямы?) Omnia Romæ venalia sunt. У ада есть своя цена! глагол. сок. Если за этим инстинктом что—то стоит, будет полезно точнопроследить это впоследствии, поэтому мне лучше начать это делать, поэтому -

Р. М. Ренфилд, лет 59. —Сангвинический темперамент; огромная физическая сила; болезненно возбудимый; периоды уныния, заканчивающиеся какой-то навязчивой идеей, которую я не могу разобрать. Я предполагаю, что сам по себе сангвинический темперамент и тревожащее влияние заканчиваются психически завершенным человеком; возможно, опасным человеком, вероятно, опасным, если он бескорыстен. У эгоистичных людей осторожность - такая же надежная защита для их врагов, как и для них самих. Что я думаю по этому поводу, так это то, что когда "я" является неподвижной точкой, центростремительная сила уравновешивается центробежной; когда долг, причина и т.д. Являются неподвижной точкой, последняя сила имеет первостепенное значение, и только случайность или серия случайностей могут уравновесить ее.

Письмо Квинси П. Морриса достопочтенному. Артуру Холмвуду.

“25 мая.

“Мой дорогой Арт, —

“ Мы рассказывали небылицы у костра в прериях; и перевязывали раны друг друга после попытки высадки на Маркизских островах; и пили за здоровье на берегу Титикаки. Нужно рассказать еще много историй, залечить другие раны и выпить за новое здоровье. Не хочешь ли ты, чтобы это произошло завтра вечером у моего лагерного костра? Я без колебаний обращаюсь к вам с просьбой, поскольку знаю, что некая леди помолвлена на некий званый обед и что вы свободны. Там будет только один человек, наш старый приятель по "Корее", Джек Сьюард. Он тоже придет, и мы оба хотим смешать наши слезы над кубком вина и от всего сердца выпить за здоровье самого счастливого человека на всем белом свете, который завоевал самое благородное сердце, созданное Богом, и лучшее, что стоит завоевать. Мы обещаем вам сердечный прием, любящее приветствие и здоровье, такое же верное, как ваша собственная правая рука. Мы оба поклянемся оставить вас дома, если вы выпьете слишком много, на взгляд определенной пары глаз. Идем!

“Твой, как всегда,

“Квинси П. Моррис”.

Телеграмма от Артура Холмвуда Квинси П. Моррису.

“26 мая.

“Рассчитывайте на меня всегда. Я приношу сообщения, от которых у вас зазвенят оба уха.

“Искусство”.

ГЛАВА VI

ДНЕВНИК МИНЫ МЮРРЕЙ

24 Июля. Уитби.—Люси встретила меня на вокзале, выглядя милее и очаровательнее, чем когда-либо, и мы подъехали к дому на Кресент, в котором у них есть комнаты. Это прекрасное место. Маленькая речка Эск протекает по глубокой долине, которая расширяется по мере приближения к гавани. Поперек проходит огромный виадук с высокими опорами, через которые вид кажется каким-то далеким, чем он есть на самом деле. Долина красиво покрыта зеленью, и она такая крутая, что, когда вы находитесь на возвышенности с обеих сторон, вы смотрите прямо через нее, если только вы не находитесь достаточно близко, чтобы видеть вниз. Дома в старом городе — на той стороне, что подальше от нас, сr, — все с красными крышами и все равно кажутся нагроможденными один на другой, как на картинах о Нюрнберге, которые мы видим. Прямо над городом находятся руины аббатства Уитби, которое было разграблено датчанами и которое является местом действия части “Мармион”, где девушку замуровали в стену. Это самые благородные руины, огромных размеров, полные красивых и романтических деталей; существует легенда, что в одном из окон видна белая дама. Между ним и городом есть еще одна церковь, приходская, вокруг которой большое кладбище, сплошь усеянное надгробиями. На мой взгляд, это самое красивое место в Уитби, потому что оно расположено прямо над городом, и из него открывается прекрасный вид на гавань и весь залив до того места, где мыс под названием Кеттленнесс вдается в море. Он так круто спускается к гавани, что часть берега обвалилась, а некоторые могилы были разрушены. В одном месте часть каменной кладки могил простирается далеко внизу над песчаной дорожкой. Через церковный двор проходят дорожки со скамейками рядом с ними; и люди ходят и сидят там весь день напролет, любуясь прекрасным видом и наслаждаясь ветерком. Я сам буду приходить сюда очень часто и сидеть здесь и работать. Действительно, сейчас я пишу, положив книгу на колени и слушая разговор трех стариков, которые сидят рядом со мной. Кажется, они весь день ничего не делают, только сидят здесь и разговаривают.

Подо мной раскинулась гавань, с дальней стороны которой в море вдается длинная гранитная стена с выступающим наружу изгибом на конце, в середине которого находится маяк. Снаружи от него проходит мощный морской вал. С ближней стороны морской вал изгибается в обратную сторону, и на его конце тоже есть маяк. Между двумя пирсами есть узкий проход в гавань, который затем внезапно расширяется.

Здесь хорошо во время прилива, но во время отлива отмель исчезает, и остается только течение Эск, бегущее между песчаными берегами, кое-где усеянными камнями. За пределами гавани с этой стороны примерно на полмили возвышается большой риф, острый край которого выходит прямо из-за южного маяка. На конце его находится буй с колокольчиком, который раскачивается в плохую погоду и издает на ветру заунывный звук. У них здесь есть легенда, что, когда пропадает шип, в море раздается звон колоколов. Я должен спросить об этом старика; он идет сюда....

Он забавный старик. Должно быть, он ужасно стар, потому что его лицо все шишковатое и искривленное, как кора дерева. Он говорит мне, что ему почти сто лет и что он был матросом в гренландском рыболовецком флоте, когда сражались при Ватерлоо. Боюсь, он очень скептичный человек, потому что, когда я спросил его о морских колоколах и Белой Даме в аббатстве, он ответил очень резко:

“ Я бы не стал расстраивать мейсела из-за них, мисс. Все эти вещи износились. Имейте в виду, я не говорю, что их никогда не было, но я говорю, что их не было в мое время. Все это очень хорошо для приезжих, экскурсантов и им подобных, но не для такой милой молодой леди, как вы. Эти люди с ногами из Йорка и Лидса, которые всегда едят вяленую картошку "Херрин", пьют чай и мечтают купить дешевый джет, сделали бы что угодно. Интересно, Масел, кому пришло бы в голову рассказывать им ложь — даже газетам, которые полны глупых разговоров. ” Я подумал, что он был бы хорошим человеком, у которого можно было бы узнать интересные вещи, поэтому я спросил его, не будет ли он возражать рассказать мне что-нибудь о ловле китов в старые времена. Он как раз собирался начать, когда часы пробили шесть, после чего он с трудом поднялся и сказал:

“ Сейчас я должен отправить эйджиана домой, мисс. Моя внучка не любит, когда ее заставляют ждать, когда чай будет готов, потому что мне требуется время, чтобы набить посуду, потому что их много; и, мисс, мне не хватает животика, чтобы поспевать за чаем.

Он заковылял прочь, и я увидел, как он спешит, насколько это возможно, вниз по ступенькам. Ступени - отличная особенность этого места. Они ведут из города к церкви, их сотни — я не знаю, сколько — и они заворачивают изящным изгибом; склон такой пологий, что лошадь могла бы легко подниматься и спускаться по ним. Я думаю, что изначально они должны были иметь какое-то отношение к аббатству. Я тоже пойду домой. Люси отправилась навестить свою мать, и поскольку это были всего лишь служебные визиты, я не пошел. К этому времени они будут дома.

1 августа.— Я пришел сюда час назад с Люси, и у нас была очень интересная беседа с моим старым другом и двумя другими, которые всегда приходят и присоединяются к нему. Очевидно, он их главный Оракул, и я думаю, что в свое время он был самым диктаторским человеком. Он ни в чем не признается и смотрит на всех свысока. Если он не может переспорить их, он запугивает их, а затем принимает их молчание за согласие с его взглядами. Люси выглядела прелестно в своем белом газонном платье; с тех пор как она здесь, у нее стал красивый цвет лица. Я заметил, что старики, не теряявремени, подошли и сели рядом с ней, когда мы сели. Она так мила со стариками; я думаю, они все сразу влюбились в нее. Даже мой старик уступил и не стал ей перечить, а вместо этого дал мне двойную долю. Я завел с ним разговор о легендах, и он сразу же разразился чем-то вроде проповеди. Я должен попытаться запомнить это и записать: —

“Это все глупости, замок, приклад и бочка; так оно и есть, и ничего больше. Все эти запреты, и веяния, и привидения, и гости, и боглесы, и все остальное годится только для того, чтобы заводить детей и "головокружительных женщин’. Они всего лишь воздушные шарики. Они, как и все мрачности, вывески и предупреждения, придуманы священниками, зловредными бандитами и железнодорожными зазывалами, чтобы напугать хафлина и заставить людей делать что-то, к чему они не склонны. Мне становится страшно думать о них. Ведь это они, не довольствуясь печатанием лжи на бумаге и ’проповедованием’ ее с кафедр, хотят вырезать ее на надгробиях. Смотрите сюда, вокруг вас, с каким угодно видом; все эти стэны, которые из—за своей гордости держат головы так высоко, как только могут, просто падают ниц под тяжестью написанной на них лжи: ‘Здесь покоится тело" или "Свято для памяти", написанной на каждом из них, и все же почти у половины из них вообще нет тел; и воспоминания о них не волнуют ни капли табака, не говоря уже о святости. Все это ложь, ничего, кроме лжи того или иного рода! Боже мой, но это будет ужасное зрелище в Судный день, когда они поднимутся, кувыркаясь, в своих предсмертных саркофагах, все вместе сражающиеся и пытающиеся утащить с собой свои надгробия, чтобы доказать, насколько они были хороши; некоторые из них трусят и дергаются, руки у них потные и скользкие от лежания в море, так что они даже не могут удержать свою хватку ”.

По самодовольному виду старика и по тому, как он оглядывался в поисках одобрения своих дружков, я понял, что он “выпендривается”, поэтому замолвил словечко, чтобы поддержать его: -

“ О, мистер Суэйлс, вы же не серьезно. Надеюсь, не все эти надгробия неправильные?

“Болтуны! Возможно, немногие бедняки не ошибаются, за исключением тех случаев, когда они считают людей слишком хорошими; ибо есть люди, которые действительно думают, что чаша с бальзамом подобна морю, если только оно принадлежит им самим. Все это сплошная ложь. Теперь посмотри сюда; ты приходишь сюда незнакомцем и видишь этого Кирк-Гарта ”. Я кивнул, решив, что лучше согласиться, хотя и не совсем понимал его диалект. Я знал, что это как-то связано с церковью. Он продолжал: “И вы согласны с тем, что все эти стины - это люди, которые здесь встречаются, снуют и целуются?” Я снова согласился. “Тогда как раз в этом и заключаетсяложь. Да ведь там десятки таких лежаков, которые будут звучать как "бакка-бокс" старого Дана в пятницу вечером. Он толкнул локтем одного из своих товарищей, и все они рассмеялись. “И мой гог! как могло быть иначе? Взгляни на этот, самый дальний за кормой носилок: прочти его!” Я подошел и прочитал:—

“Эдвард Спенселах, мастер-мореход, убит пиратами у берегов Андреса, 30 апреля 1854 года”. Когда я вернулся, мистер Суэйлс продолжал: —

“ Интересно, кто привез его домой, чтобы спрятать здесь? Убит у берегов Андреса! и вы утверждали, что его тело лежит под водой! Что ж, я мог бы назвать вам дюжину таких, чьи кости покоятся в гренландских морях выше, — он указал на север, - или там, куда их, возможно, занесло течением. Вокруг вас стины. Вы можете своими юными глазами прочитать мелкий шрифт лжи отсюда. Этот Брейтуэйт Лоури — я знал его отца, пропавшего во время Лайвли у берегов Гренландии в 20-м; или Эндрю Вудхаус, утонувший в тех же морях в 1777 году; или Джон Пакстон, утонувший у мыса Фарвелл годом позже; или старый Джон Роулингс, чей дед плавал со мной, утонул в Финском заливе в 50-м. Неужели вы думаете, что все эти люди бросятся в Уитби, когда зазвучит труба? У меня есть свои пыльники по этому поводу! Говорю вам, когда они доберутся сюда, они будут толкаться друг с другом так, что это будет похоже на драку на льду в старые добрые времена, когда мы дрались друг с другом от рассвета до темноты и пытались залечить порезы при свете северного сияния ”. Очевидно, это была местная шутка, потому что старик захихикал над ней, и его дружки с удовольствием присоединились к нему.

“Но, - сказал я, - конечно, вы не совсем правы, поскольку исходите из предположения, что всем бедным людям или их духам придется забрать свои надгробия с собой в Судный день. Ты думаешь, это действительно будет необходимо?

“ Ну, а для чего же еще они могут быть надгробиями? Ответьте мне на этот вопрос, мисс!

- Я полагаю, чтобы доставить удовольствие своим родственникам.

“Чтобы доставить удовольствие своим родственникам, вы полагаете!” Это он сказал с сильным презрением. “Какое удовольствие доставит их родственникам знать, что на них написана ложь, и что все в этом месте знают, что это ложь?” Он указал на камень у наших ног, который был положен в виде плиты, на которой стояло сиденье, недалеко от края утеса. “Прочтите ложь, написанную на этом плакате”, - сказал он. С того места, где я сидел, письма были обращены ко мне вверх ногами, но Люси сидела к ним напротив, поэтому она наклонилась и прочитала:

Посвящается памяти Джорджа Кэнона, который скончался в часславного воскресения 29 июля 1873 года, упав со скал в Кеттленнессе. Эта гробница была воздвигнута его скорбящей матерью своему нежно любимому сыну. ‘Он был единственным сыном у своей матери, а она была вдовой’. Право же, мистер Суэйлс, я не вижу в этом ничего смешного!” Она произнесла свой комментарий очень серьезно и несколько сурово.

“ Ты не видишь ничего смешного! Ha! ha! Но это потому, что вы не представляете, что скорбящая мать была исчадием ада, которая ненавидела его за то, что он был наркоманом — он был обычным неудачником, — и он ненавидел ее так, что покончил с собой, чтобы она не могла получить страховку, которую она положила на его жизнь. Он снес ему почти макушку старым мушкетом, который у них был для отпугивания ворон. Тогда не бойся ворон, потому что это привлекло к нему клегов и даупов. Вот так он и упал со скал. А что касается надежд на славное воскрешение, я часто слышал, как он, масель, говорил, что надеялся попасть в ад, потому что его мать была такой набожной, что наверняка попала бы в рай, и он не хотел вмешиваться в то, где она была. Во всяком случае, разве этот стейн, — с этими словами он постучал по нему палкой, — не нагромождение лжи? и разве Гэбриэл не взбесится, когда Джорди, тяжело дыша, поднимется по склону с надгробием, балансирующим у него на горбу, и попросит, чтобы его забрали в качестве доказательства!”

Я не знал, что сказать, но Люси перевела разговор, сказав, вставая: —

“ О, зачем вы рассказали нам об этом? Это мое любимое место, и я не могу покинуть его; а теперь я обнаружил, что должен продолжать сидеть над могилой самоубийцы”.

“ Тебе это не повредит, моя красавица, и’ возможно, бедняге Джорди будет приятно, что у него на коленях сидит такая изящная девушка. Это тебе не повредит. Что ж, я сижу здесь от случая к случаю уже почти двадцать лет, и это не принесло мне никакого вреда. Не беспокойтесь о том, что находится под вами, или о том, что там тоже не лежит! Тебе пора будет взбодриться, когда ты увидишь, что все надгробия унесены, а место голое, как скошенное поле. Время поджимает, и я должен собраться. Мои услуги вам, леди! И он заковылял прочь.

Мы с Люси немного посидели, и все это было так прекрасно перед нами, что мы взялись за руки, когда садились; и она снова рассказала мне об Артуре и их предстоящей свадьбе. От этого у меня немного защемило сердце, потому что я целый месяц ничего не слышала о Джонатане.

В тот же день. Я пришла сюда одна, потому что мне очень грустно. Письма для меня не было. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось. Часы только что пробили девять. Я вижу огни, разбросанные по всему городу, иногда рядами там, где проходят улицы, а иногда поодиночке; они взбегают прямо на Эск и гаснут на изгибе долины. Слева от меня вид перекрывается черной линией крыши старого дома рядом с аббатством. Овцы и ягнята блеют в полях далеко позади меня, а внизу по мощеной дороге доносится цокот ослиных копыт. Оркестр на пирсе в свое время играет суровый вальс, а дальше по набережной в переулке проходит собрание Армии спасения. Ни одна из групп не слышит другую, но здесь, наверху, я слышу и вижу их обоих. Интересно, где Джонатан и думает ли он обо мне! Жаль, что его здесь нет.

Дневник доктора Сьюарда.

5 июня.—Дело Ренфилда становится тем интереснее, чем больше я начинаю понимать этого человека. У него очень развиты определенные качества: эгоизм, скрытность и целеустремленность. Хотел бы я понять, что является целью последнего. Похоже, у него есть какой-то собственный продуманный план, но в чем он заключается, я пока не знаю. Его искупительное качество - любовь к животным, хотя, на самом деле, в нем есть такие странные черты, что иногда мне кажется, что он просто ненормально жесток. Его питомцы странного сорта. Как раз сейчас его хобби - ловля мух. В настоящее время у него их такое количество, что мне пришлось самому себя упрекать. К моему удивлению, он не пришел в ярость, как я ожидал, а отнесся к делу со всей серьезностью. Он на мгновение задумался, а затем сказал: “Могу я уделить вам три дня? Я уберу их.”Конечно, я сказал, что этого достаточно. Я должен следить за ним.

18 июня.—Теперь он переключил свое внимание на пауков и держит в коробке несколько очень крупных собратьев. Он продолжает кормить их своими мухами, и количество последних заметно уменьшается, хотя он израсходовал половину своего корма, чтобы привлечь больше мух извне в свою комнату.

1 июля.— Его пауки теперь становятся такой же помехой, как и мухи, и сегодня я сказал ему, что он должен избавиться от них. Он выглядел очень опечаленным, поэтому я сказал, что он должен, во всяком случае, убрать некоторые из них. Он радостно согласился с этим, и я дал ему то же время, что и раньше, на сокращение. Пока я был с ним, он вызывал у меня сильное отвращение, потому что, когда ужасная воздушная муха, раздутая какой-то падалью, с жужжанием влетела в комнату, он поймал ее, несколько мгновений ликующе держал между большим и указательным пальцами и, прежде чем я понял, что он собирается делать, положил в рот и съел. Я отругал его за это, но он спокойно возразил, что это очень хорошо и очень полезно; что это жизнь, сильнаяжизнь, которая дала жизнь ему. Это натолкнуло меня на идею, или рудимент идеи. Я должен посмотреть, как он избавляется от своих пауков. Очевидно, у него в голове какая-то глубокая проблема, потому что он ведет маленькую записную книжку, в которую постоянно что-то записывает. Целые страницы в нем заполнены массой цифр, обычно отдельные числа складываются партиями, а затем итоговые суммы снова складываются партиями, как будто он “фокусировал” какой-то счет, как выразились аудиторы.

8 июля.— В его безумии есть метод, и рудиментарная идея в моей голове растет. Скоро это будет целая идея, и тогда, о, бессознательная работа мозга! вам придется отдать стену вашему сознательному брату. Я несколько дней держался подальше от своего друга, чтобы заметить, не произошло ли каких-нибудь изменений. Все осталось по-прежнему, за исключением того, что он расстался с некоторыми из своих питомцев и завел нового. Ему удалось поймать воробья, и он уже частично приручил его. Его способ приручения прост, поскольку пауков уже стало меньше. Однако те, кто остается, хорошо накормлены, потому что он все еще привлекает мух, соблазняя их своей едой.

19 июля.—Мы продвигаемся. У моего друга теперь целая стая воробьев, а его мухи и пауки почти уничтожены. Когда я вошел, он подбежал ко мне и сказал, что хочет попросить меня о большом одолжении — очень, очень большом одолжении; и пока он говорил, он ластился ко мне, как собака. Я спросил его, что это было, и он ответил с каким—то восторгом в голосе и осанке:

“Котенка, милого маленького, гладкого, игривого котенка, с которым я могу играть, и учить, и кормить — и кормить- и кормить!” Я не был неподготовлен к этой просьбе, потому что заметил, как его домашние животные продолжали увеличиваться в размерах и становиться бодрее, но меня не волновало, что его милое семейство ручных воробьев будет уничтожено тем же способом, что мухи и пауки; поэтому я сказал, что позабочусь об этом, и спросил его, не предпочел бы он завести кошку, а не котенка. Нетерпение выдало его, когда он ответил: —

“ О да, я бы хотела кошку! Я попросила котенка только на случай, если ты откажешь мне в кошке. Никто не откажет мне в котенке, не так ли? Я покачал головой и сказал, что в настоящее время боюсь, что это невозможно, но что я позабочусь об этом. Его лицо вытянулось, и я увидел в нем предупреждение об опасности, потому что внезапно появился свирепый, косой взгляд, означавший убийство. Этот человек - неразвитый маньяк-убийца. Я испытаю его нынешнее желание и посмотрю, как это сработает; тогда я узнаю больше.

10 часов вечера— Я снова навестил его и застал сидящим в углу в задумчивости. Когда я вошел, он бросился передо мной на колени и умолял позволить ему завести кошку; что от этого зависит его спасение. Однако я был тверд и сказал ему, что он не может этого допустить, после чего он ушел, не сказав ни слова, и сел, грызя пальцы, в том углу, где я его нашел. Я увижусь с ним рано утром.

20 июля.— Посетил Ренфилда очень рано, до того, как дежурный отправился на обход. Застал его бодрым и напевающим мелодию. Он раскладывал на окне свой припасенный сахар и явно снова начинал ловлю мух, причем начинал весело и с хорошим настроением. Я огляделся в поисках его птиц и, не увидев их, спросил, где они. Он ответил, не оборачиваясь, что все они улетели. По комнате было разбросано несколько перьев, а на его подушке виднелась капля крови. Я ничего не сказал, но пошел и велел смотрителю сообщать мне, если в течение дня с ним будет что-нибудь странное.

11 утра— Ко мне только что заходил санитар и сказал, что Ренфилду было очень плохо и у него выпало много перьев. “Я уверен, доктор, - сказал он, - что он съел своих птиц, и что он просто взял и съел их сырыми!”

11 часов вечера— Сегодня вечером я дал Ренфилду сильное лекарство, достаточное, чтобы даже он уснул, и забрал его записную книжку, чтобы заглянуть в нее. Мысль, которая в последнее время жужжала в моем мозгу, завершена, и теория доказана. Мой маньяк-убийца особого рода. Мне придется изобрести для него новую классификацию и назвать его зоофагическим (пожирающим жизнь) маньяком; чего он желает, так это поглотить как можно больше жизней, и он поставил перед собой задачу достичь этого кумулятивным способом. Он дал много мух одному пауку и много пауков одной птице, а затем хотел, чтобы кошка съела много птиц. Какими были бы его последующие шаги? Было бы почти целесообразно завершить эксперимент. Это можно было бы сделать, если бы только была достаточная причина. Люди насмехались над вивисекцией, и все же посмотрите на ее результаты сегодня! Почему бы не продвинуть науку в ее самом сложном и жизненно важном аспекте — познании мозга? Если бы я разгадал секрет хотя бы одного такого разума — если бы у меня был ключ к фантазии хотя бы одного сумасшедшего, — я мог бы продвинуть свою собственную отрасль науки на такую высоту, по сравнению с которой физиология Бердона-Сандерсона или знания о мозге Ферье были бы ничем. Если бы только было достаточно оснований дляэтого! Я не должен слишком много думать об этом, иначе я могу поддаться искушению; благое дело могло бы склонить чашу весов в мою пользу, ибо, может быть, я тоже от рождения обладаю исключительным умом?

Насколько хорошо рассуждал этот человек; сумасшедшие всегда действуют в пределах своих возможностей. Интересно, сколькими жизнями он ценит человека или только одной. Он закрыл счет самым точным образом и сегодня установил новый рекорд. Многие ли из нас устанавливают новый рекорд каждым днем своей жизни?

Мне кажется, только вчера вся моя жизнь закончилась с моей новой надеждой и что я действительно начал новый рекорд. Так будет до тех пор, пока Великий Регистратор не подведет итоги и не закроет мой бухгалтерский счет с балансом до прибыли или убытка. О, Люси, Люси, я не могу сердиться на тебя, как и на моего друга, чье счастье принадлежит тебе; но я должен только безнадежно ждать и работать. Работать! работай!

Если бы у меня только было такое же веское дело, как у моего бедного безумного друга, — доброе, бескорыстное дело, заставляющее меня работать, — это было бы настоящим счастьем.

Дневник Мины Мюррей.

26 июля.—Я встревожен, и меня успокаивает самовыражение здесь; это все равно что шептать самому себе и слушать одновременно. И еще в сокращенных символах есть что-то такое, что отличает их от письма. Я недоволен Люси и Джонатаном. Я некоторое время ничего не слышала о Джонатане и была очень обеспокоена; но вчера дорогой мистер Хокинс, который всегда так добр, прислал мне от него письмо. Я написал ему, спрашивая, слышал ли он, и он сказал, что прилагаемое письмо только что получено. Это всего лишь строчка, датированная замком Дракулы, и в ней говорится, что он только отправляется домой. Это не похоже на Джонатана; я этого не понимаю, и мне от этого не по себе. Кроме того, Люси, хотя и чувствует себя очень хорошо, в последнее время вернулась к своей старой привычке ходить во сне. Ее мать поговорила со мной об этом, и мы решили, что я должен запирать дверь нашей комнаты каждую ночь. Миссис Вестенра вбила себе в голову, что лунатики всегда выходят на крыши домов и по краям утесов, а потом внезапно просыпаются и падают с отчаянным криком, который эхом разносится по всему дому. Бедняжка, она, естественно, беспокоится о Люси и рассказывает мне, что у ее мужа, отца Люси, была такая же привычка; что он вставал ночью, одевался и уходил, если его не останавливали. Осенью Люси выходит замуж, и она уже продумывает свои платья и то, как обустроит свой дом. Я сочувствую her, потому что я делаю то же самое, только мы с Джонатаном начнем жизнь очень простым способом и должны будем попытаться свести концы с концами. Мистер Холмвуд - он Достопочтенный . Артур Холмвуд, единственный сын лорда Годалминга, очень скоро приедет сюда - как только сможет уехать из города, потому что его отец не очень здоров, и я думаю, дорогая Люси считает минуты до его приезда. Она хочет отвести его на скамейку на церковном утесе и показать ему красоту Уитби. Осмелюсь предположить, что ее беспокоит ожидание; с ней все будет в порядке, когда он приедет.

27 июля.—От Джонатана нет новостей. Мне становится совсем не по себе из-за него, хотя я не знаю, почему я должен; но я действительно хочу, чтобы он написал, хотя бы одну строчку. Люси ходит больше, чем когда-либо, и каждую ночь я просыпаюсь от того, что она ходит по комнате. К счастью, погода такая жаркая, что она не может замерзнуть; но все же беспокойство и то, что меня постоянно будят, начинают сказываться на мне, и я сам начинаю нервничать и бодрствовать. Слава Богу, здоровье Люси идет на поправку. мистера Холмвуда внезапно вызвали, чтобы он позвонил своему отцу, который серьезно заболел. Люси расстраивается из-за того, что откладывает встречу с ним, но это никак не отражается на ее внешности; она немного располнела, а щеки у нее прелестного розового цвета. Она утратила тот анемичный вид, который у нее был. Я молюсь, чтобы все это продлилось.

3 августа.— Прошла еще неделя, а от Джонатана никаких вестей, даже от мистера Хокинса, от которого я получил известие. О, я так надеюсь, что он не болен. Он наверняка написал бы. Я смотрю на его последнее письмо, но почему-то оно меня не удовлетворяет. Это читается не так, как он, и все же это его почерк. Ошибки быть не может. Последнюю неделю Люси почти не ходила во сне, но в ней есть какая-то странная сосредоточенность, которую я не понимаю; кажется, что даже во сне она наблюдает за мной. Она дергает дверь и, обнаружив, что та заперта, ходит по комнате в поисках ключа.

6 августа.— Еще три дня, и никаких новостей. Это ожидание становится ужасным. Если бы я только знала, куда написать или куда пойти, мне было бы легче; но после того последнего письма никто не слышал ни слова о Джонатане. Я должна только молить Бога о терпении. Люси более возбудима, чем когда-либо, но в остальном чувствует себя хорошо. Прошлая ночь была очень грозной, и рыбаки говорят, что нас ждет шторм. Я должен попытаться понаблюдать за ней и узнать погодные приметы. Сегодня пасмурный день, и солнце, когда я пишу, скрыто за густыми облаками высоко над Кеттленнессом. Все серое — кроме зеленой травы, которая среди всего этого кажется изумрудной; серых землистых скал; серых облаков, окрашенных солнечными лучами на дальнем краю, нависающих над серым морем, в которое серыми пальцами вдаются песчаные отмели. Море с ревом набегает на отмели и песчаные отмели, приглушенное морским туманом, плывущим вглубь материка. Горизонт теряется в сером тумане. Все вокруг - необъятно; облака громоздятся, как гигантские скалы, а над морем есть “ручей”, который звучит как некое предзнаменование рока. Темные фигуры появляются на пляже тут и там, иногда наполовину окутанные туманом, и кажутся “людьми, похожими на ходячие деревья”. Рыбацкие лодки мчатся домой, и земля вздымается и опускается, когда они входят в гавань, наклоняясь к шпигатам. А вот и старый мистер Суэйлс. Он направляется прямо ко мне, и по тому, как он приподнимает шляпу, я вижу, что он хочет поговорить ....

Я был весьма тронут переменой, произошедшей с бедным стариком. Когда он сел рядом со мной, то сказал очень мягко: —

“ Я хочу вам кое-что сказать, мисс. Я видел, что ему не по себе, поэтому я взял его бедную старую морщинистую руку в свою и попросил говорить полностью; поэтому он сказал, оставляя свою руку в моей:

“Боюсь, моя дорогая, я, должно быть, шокировал тебя всеми теми гадостями, которые я говорил о мертвых и тому подобном в течение последних недель; но я не это имел в виду, и я хочу, чтобы ты помнила это, когда меня не станет. Нам, людям, которые сбиты с толку и одной ногой стоят на крок-хуале, не очень нравится думать об этом, и мы не хотим чувствовать себя обделенными этим; и вот почему я стал относиться к этому легкомысленно, чтобы немного подбодрить свое собственное сердце. Но, да любит вас Господь, мисс, я ни капельки не боюсь умереть; только я не хочу умирать, если это в моих силах. Должно быть, мое время уже близко, потому что я од, а сто лет - это слишком много для любого человека, чтобы ожидать; и я так близок к этому, что Од уже точит свою косу. Видите ли, я не могу избавиться от привычки думать обо всем сразу; натертости будут трепыхаться, как они привыкли. Когда-нибудь Ангел Смерти протрубит в мою трубу. Но не вздумай поздороваться, моя дорогая!” — потому что он увидел, что я плачу. — “Если бы он пришел сегодня ночью, я бы не отказалась ответить на его зов. В конце концов, жизнь - это всего лишь ожидание чего-то другого, кроме того, что мы делаем; а смерть - это все, на что мы можем по праву положиться. Но я доволен, потому что это приходит ко мне, моя дорогая, и приходит быстро. Это может прийти, пока мы смотрим и гадаем. Может быть, все дело в том ветре над морем, который несет с собой потери и крушения, и болезненные страдания, и печальные сердца. Смотрите! Смотрите! ” внезапно воскликнул он. “В этом ветре и в подвалах за его пределами есть что-то такое, что звучит, выглядит, имеет вкус и пахнет смертью. Это витает в воздухе; я чувствую, что это приближается. Господи, сделай так, чтобы я с радостью откликнулся на мой зов!” Он благоговейно воздел руки и приподнял шляпу. Его губы шевелились, как будто он молился. После нескольких минут молчания он встал, пожал мне руку, благословил, попрощался и заковылял прочь. Все это тронуло меня и очень расстроило.

Я обрадовался, когда появилась береговая охрана с подзорной трубой подмышкой. Он остановился, чтобы поговорить со мной, как всегда, но все время продолжал смотреть на незнакомый корабль.

“ Я не могу ее разглядеть, - сказал он. - судя по виду, она русская, но она как-то странно разгуливает. Она немного не знает, что у нее на уме; кажется, она видит приближение бури, но не может решить, бежать ли ей на север в открытую или остаться здесь. Посмотри туда еще раз! Она управляется очень странно, потому что не обращает внимания на руку на штурвале; меняется с каждым порывом ветра. Мы еще услышим о ней до этого времени завтрашнего дня.

ГЛАВА VII

ВЫРЕЗКА ИЗ “ДЕЙЛИГРАФ”, 8 августа

(Вклеено в дневник Мины Мюррей.)

От корреспондента.

Уитби.

Здесь только что прошел один из самых сильных и внезапных штормов за всю историю наблюдений, результаты которого были странными и уникальными. Погода была несколько знойной, но в какой-то степени не редкостью для августа. Субботний вечер выдался прекрасным, как никогда, и вчера большая группа отдыхающих отправилась в Малгрейв-Вудс, залив Робин Гуда, Риг-Милл, Рансвик, Стейтс и на различные экскурсии по окрестностям Уитби. Пароходы Emma и Scarborough совершали поездки вверх и вниз по побережью, и было необычно много “поездок” как в Уитби, так и из него. День был необычайно погожим до полудня, когда некоторые из сплетников, которые часто посещают кладбище Ист-Клифф и с этой господствующей возвышенности наблюдают за широкой полосой моря, видимой на севере и востоке, обратили внимание на внезапное появление “кобыльих хвостов” high в небе на северо-западе. Ветер тогда дул с юго-запада в умеренной степени, которая на барометрическом языке оценивается как “№ 2: легкий бриз". 2. Дежурившая береговая охрана немедленно сообщила об этом, и один старый рыбак, который более полувека следил за погодными знаками с Восточного утеса, решительно предсказал приближение внезапного шторма. Приближающийся закат был так прекрасен, так величествен в своей массе великолепно окрашенных облаков, что на прогулке вдоль утеса на старом церковном дворе собралось целое сборище, чтобы насладиться красотой. Прежде чем солнце опустилось за черную массу Котловины, смело выступающую на фоне западного неба, его путь вниз был отмечен мириадами облаков всех цветов заката — огненных, пурпурных, розовых, зеленых, фиолетовых и всех оттенков золота; кое-где попадались небольшие массы, но кажущиеся абсолютно черными, всевозможных форм, столь же четко очерченных, как и колоссальные силуэты. Этот опыт не остался незамеченным для художников, и, несомненно, некоторые из эскизов "Прелюдии к Великой буре” украсят стены R. A. and R. I. в мае следующего года. Не один капитан тогда же принял решение, что его “булыжник” или “мул”, как они называют различные классы лодок, останется в гавани до тех пор, пока не утихнет шторм. Вечером ветер полностью стих, и в полночь наступил мертвый штиль, стояла невыносимая жара и та преобладающая интенсивность, которая при приближении грозы поражает чувствительных натур. В море было видно лишь несколько огней, потому что даже каботажные пароходы, которые обычно так тесно “прижимаются” к берегу, держались далеко в стороне от моря, и лишь несколько рыбацких лодок было видно. Единственным заметным парусом была иностранная шхуна с поднятыми всеми парусами, которая, по-видимому, направлялась на запад. Безрассудство или невежество ее офицеров было обильной темой для комментариев, пока она оставалась в поле зрения, и были предприняты попытки подать ей сигнал уменьшить паруса перед лицом опасности. Перед наступлением темноты ее видели с лениво хлопающими парусами, когда она мягко покачивалась на волнистой морской зыби,

“Такой же праздный, как раскрашенный корабль в раскрашенном океане”.

Незадолго до десяти часов неподвижность воздуха стала совершенно гнетущей, и тишина стала такой явственной, что отчетливо было слышно блеяние овец на суше или лай собаки в городе, а оркестр на пристани с его живым французским напевом был подобен диссонансу в великой гармонии безмолвия природы. Вскоре после полуночи со стороны моря донесся странный звук, и высоко над головой в воздухе начал раздаваться странный, слабый, гулкий гул.

Затем без предупреждения разразилась буря. С быстротой, которая в то время казалась невероятной и которую даже впоследствии невозможно осознать, весь аспект природы сразу же пришел в движение. Волны вздымались с нарастающей яростью, каждая перехлестывая через другую, пока через несколько минут недавно стеклянное море не превратилось в ревущее и всепожирающее чудовище. Волны с белыми гребнями бешено бились о ровный песок и взбегали на выступающие утесы; другие разбивались о пирсы и своей пеной захлестывали фонари маяков, возвышающихся на концах обоих пирсов гавани Уитби. Ветер ревел, как гром, и дул с такой силой, что даже сильные люди с трудом удерживались на ногах или цеплялись за железные стойки. Было сочтено необходимым очистить все пирсы от массы зевак, иначе количество погибших в ту ночь увеличилось бы многократно. Вдобавок к трудностям и опасностям того времени, массы морского тумана дрейфовали вглубь материка - белые, влажные облака, которые проносились призрачно, такие промозглые, сырые и холодные, что не требовалось большого усилия воображения, чтобы представить, что души погибших в море прикасаются к своим живым собратьям липкими руками смерти, и многие вздрагивали, когда мимо проносились клубы морского тумана. Временами туман рассеивался, и море на некотором расстоянии можно было разглядеть в отблесках молний, которые теперь сверкали густо и быстро, сопровождаемые такими внезапными раскатами грома, что все небо над головой, казалось, содрогалось от ударов шторма.

Некоторые из открывшихся таким образом сцен были неизмеримо величественны и вызывали всепоглощающий интерес — море, вздымавшее горы ввысь, с каждой волной выбрасывало к небу огромные массы белой пены, которые, казалось, подхватывала буря и уносила в космос; тут и там рыбацкая лодка с обрывком паруса, бешено мчавшаяся в поисках укрытия от порыва ветра; время от времени мелькали белые крылья морской птицы, выброшенной штормом. На вершине Восточного утеса новый прожектор был готов к эксперименту, но еще не был опробован. Ответственные за него офицеры привели его в рабочее состояние, и в перерывах между надвигающимся туманом он заволакивал поверхность моря. Один или два раза его служба была наиболее эффективной, например, когда рыбацкая лодка с планширем под водой ворвалась в гавань, сумев, руководствуясь защитным маяком, избежать опасности налететь на пирсы. Когда каждая лодка достигла безопасного порта, из толпы людей на берегу раздался крик радости, крик, который на мгновение, казалось, перекрывал шум шторма, а затем был унесен прочь его порывом.

Вскоре прожектор обнаружил на некотором расстоянии шхуну со всеми поднятыми парусами, по-видимому, то же самое судно, которое было замечено ранее вечером. Ветер к этому времени сменился на восточный, и наблюдатели на утесе содрогнулись, осознав ужасную опасность, в которой она сейчас находилась. Между ним и портом лежал большой плоский риф, на котором время от времени пострадало так много хороших кораблей, и при ветре, дующем с его нынешней стороны, было бы совершенно невозможно, чтобы он приблизился ко входу в гавань. Приближался час прилива, но волны были так велики, что в их впадинах почти виднелись прибрежные отмели, а шхуна, подняв все паруса, неслась с такой скоростью, что, по словам одного старого моряка, “ее должно было где-то вытащить на берег, хотя бы это было в аду”. Затем налетел еще один наплыв морского тумана, более сильного, чем когда—либо прежде, - масса промозглого тумана, который, казалось, окутал все вокруг серой пеленой и оставил доступным людям только орган слуха, ибо рев бури, раскаты грома и рокот могучих волн доносились сквозь сырое забытье еще громче, чем прежде. Лучи прожектора были направлены на вход в гавань по ту сторону Восточного пирса, где ожидался толчок, и люди ждали, затаив дыхание. Ветер внезапно переменился на северо-восточный, и остатки морского тумана растаяли под порывом ветра; а затем, по воле мира, между пирсами, перепрыгивая с волны на волну, на бешеной скорости пронеслась незнакомая шхуна перед порывом ветра на всех парусах и достигла безопасной гавани. Прожектор следовал за ней, и дрожь пробежала по всем, кто ее видел, потому что к штурвалу был привязан труп с поникшей головой, которая ужасно раскачивалась взад и вперед при каждом движении корабля. На палубе вообще не было видно никакой другой фигуры. Всех охватил великий трепет, когда они поняли, что корабль, словно чудом, добрался до гавани, удерживаемый на плаву только рукой мертвеца! Однако все произошло быстрее, чем требуется, чтобы написать эти слова. Шхуна не остановилась, а, промчавшись через гавань, села на скопление песка игальки, вымытых многочисленными приливами и штормами в юго-восточный угол пирса, выступающего под Восточным утесом, известного местным жителям как пирс Тейт-Хилл.

, Конечно, произошло сильное сотрясение, когда судно налетело на песчаную кучу. Каждая перекладина, веревка и упор были натянуты, и часть "топ-хаммера” рухнула вниз. Но, что самое странное, в тот самый момент, когда берег коснулся берега, огромная собака выскочила снизу на палубу, словно подброшенная сотрясением, и, подбежав вперед, спрыгнула с носа на песок. Направляясь прямо к крутому обрыву, где церковный двор нависает над переулком, ведущим к Восточному пирсу, так круто, что некоторые из плоских надгробий — “траффстейны”, или “сквозные камни”, как называют их на просторечии Уитби, - фактически выступают над тем местом, где обвалился поддерживающий утес, он исчез в темноте, которая, казалось, усиливалась сразу за пределами фокуса прожектора.

Так получилось, что в данный момент на пирсе Тейт-Хилл никого не было, поскольку все те, чьи дома находятся в непосредственной близости, были либо в постелях, либо на возвышенностях наверху. Таким образом, береговая охрана, дежурившая на восточной стороне гавани, которая сразу же побежала к маленькому пирсу и первой поднялась на борт. Люди, работавшие с прожектором, после того, как прочесали вход в гавань и ничего не увидели, затем направили свет на брошенное судно и оставили его там. Береговая охрана побежала на корму, и когда он подошел к штурвалу, наклонился, чтобы осмотреть его, и тут же отпрянул, словно охваченный каким-то внезапным чувством. Это, казалось, возбудило всеобщее любопытство, и довольно много людей бросились бежать. От Западного утеса по Подъемному мосту до пирса Тейт-Хилл довольно далеко, но ваш корреспондент довольно хороший бегун и опередил толпу. Однако, когда я прибыл, то обнаружил уже собравшуюся на пирсе толпу, которую береговая охрана и полиция отказались впустить на борт. Благодаря любезности старшего лодочника, мне, как вашему корреспонденту, разрешили подняться на палубу, и я был одним из небольшой группы, которая видела мертвого моряка, фактически привязанного к штурвалу.

Неудивительно, что береговая охрана была удивлена или даже охвачена благоговейным страхом, ведь не часто можно увидеть подобное зрелище. Мужчина был просто привязан за руки, наложенные одна на другую, к спице колеса. Между внутренней стороной кисти и деревом находилось распятие, набор бусин, на которых оно было закреплено, охватывал оба запястья и колесо, и все это крепко удерживалось связывающими шнурами. Возможно, бедняга какое-то время сидел, но хлопанье и тряска парусов повредили руль и мотали его взад и вперед, так что веревки, которыми он был привязан, рассекли плоть до кости. Было точно отмечено положение вещей, и врач — хирург Дж. М. Каффин из дома 33 по Ист-Эллиот-Плейс, — который приехал сразу после меня, заявил после осмотра, что мужчина, должно быть, был мертв уже целых два дня. В кармане у него лежала тщательно закупоренная бутылка, пустая, если не считать небольшого рулона бумаги, который оказался приложением к журналу. Береговая охрана сказала, что мужчина, должно быть, связал себе руки, закрепив узлы зубами. Тот факт, что береговая охрана была первой на борту, может спасти от некоторых осложнений позже в Адмиралтейском суде; поскольку береговая охрана не может требовать спасения, которое является правом первого гражданского лица, поднявшегося на брошенный корабль. Однако юридические языки уже треплются, и один молодой студент-юрист громко заявляет, что права владельца уже полностью принесены в жертву, его собственность удерживается в нарушение устава mortmain, поскольку румпель, как символ, если не доказательство делегированного владения, находится в мертвой руке. Излишне говорить, что мертвый рулевой был почтительно удален с места, где он нес свою почетную вахту до самой смерти — стойкость столь же благородная, как у молодого Касабьянки, - и помещен в морг для ожидания расследования.

Внезапный шторм уже проходит, и его ярость спадает; толпы людей расходятся по домам, и небо над йоркширскими болотами начинает краснеть. К вашему следующему выпуску я пришлю дополнительные сведения о брошенном корабле, который таким чудесным образом оказался в гавани во время шторма.

Уитби

9 августа.— Продолжение странного появления покинутого корабля во время шторма прошлой ночью едва ли не более поразительно, чем само событие. Оказывается, что шхуна русская, из Варны, и называется "Деметра". Судно почти полностью покрыто балластом из серебристого песка, и лишь с небольшим количеством груза — несколькими большими деревянными ящиками, заполненными плесенью. Этот груз был передан адвокату из Уитби, мистеру С. Ф. Биллингтону, проживающему в доме 7 по улице Кресент, который сегодня утром поднялся на борт и официально вступил во владение переданным ему товаром. Российский консул, также действовавший от имени чартерной компании, официально вступил во владение судном и уплатил все портовые сборы и т.д. Сегодня здесь ни о чем не говорят, кроме странного совпадения; должностные лица Министерства торговли самым тщательным образом следили за тем, чтобы все было соблюдено в соответствии с существующими правилами. Поскольку речь идет о “девятидневном чуде”, они, очевидно, решили, что повода для последующей жалобы не будет. Большой интерес был проявлен за границей к собаке, которая приземлилась, когда корабль потерпел крушение, и многие члены S. P. C. A., которые очень сильны в Уитби, пытались подружиться с животным. Однако, ко всеобщему разочарованию, его так и не удалось найти; похоже, он полностью исчез из города. Возможно, он испугался и пробрался на вересковые пустоши, где до сих пор в ужасе прячется. Есть некоторые, кто с ужасом смотрит на такую возможность, чтобы позже это само по себе не стало опасностью, ибо это, очевидно, свирепое животное. Сегодня рано утром крупная собака, полукровка мастиф, принадлежащая торговцу углем недалеко от пирса Тейт-Хилл, была найдена мертвой на проезжей части напротив двора своего хозяина. Оно сражалось, и, очевидно, у него был свирепый противник, потому что его горло было разорвано, а брюхо вспорото, словно диким когтем.

Позже.По доброте инспектора Совета по торговле мне разрешили просмотреть вахтенный журнал "Деметры", который был в порядке в течение трех дней, но не содержал ничего особо интересного, за исключением фактов пропажи людей. Наибольший интерес, однако, представляет бумага, найденная в бутылке, которая была сегодня предъявлена на следствии; и более странного повествования, чем те два, которые раскрываются между ними, мне не приходилось встречать. Поскольку нет причин для сокрытия, мне разрешено использовать их и, соответственно, направить вам рескрипт, просто опустив технические детали судовождения и суперкарго. Создается впечатление, что капитаном овладела какая-то мания еще до того, как он хорошо освоился в "голубой воде", и это упорно развивалось на протяжении всего путешествия. Конечно, мое заявление должно быть принято cum grano, поскольку я пишу под диктовку сотрудника российского консула, который любезно перевел мне, поскольку времени мало.

ЖУРНАЛ ”ДЕМЕТРЫ".

Из Варны в Уитби.

Написано 18 июля, происходят настолько странные вещи, что впредь я буду вести точные записи, пока мы не приземлимся.

6 июля мы закончили прием груза, серебристого песка и ящиков с землей. В полдень подняли паруса. Ветер восточный, свежий. Команда, пять матросов... Два помощника, повар и я (капитан).

11 июля на рассвете вошли в Босфор. На борт поднялись турецкие таможенники. Бэкшиш. Все правильно. Начало в 4 часа дня

12 июля через Дарданеллы. Еще таможенники и флагманский катер охраняющей эскадры. Снова отставка. Работа офицеров тщательная, но быстрая. Хотят, чтобы мы поскорее отчалили. С наступлением темноты перешли в Архипелаг.

13 июля прошли мыс Матапан. Экипаж чем-то недоволен. Казался напуганным, но промолчал.

14 июля я несколько беспокоился за команду. Все мужчины - надежные ребята, которые плавали со мной раньше. Мейт не мог понять, в чем дело; они только сказали ему, что что-тоесть, и перекрестились. В тот день помощник капитана вышел из себя из-за одного из них и ударил его. Ожидалась ожесточенная ссора, но все было тихо.

Утром 16 июля помощник капитана доложил, что один из членов экипажа, Петровский, пропал без вести. Не смог объяснить это. Вчера вечером в восемь склянок заступил на вахту по левому борту; Абрамофф сменил его, но спать не пошел. Матросы еще более подавлены, чем когда-либо. Все сказали, что ожидали чего-то подобного, но не стали бы говорить больше, чем о том, что на борту было что. Помощник капитана был очень нетерпелив с ними; опасался каких-то неприятностей впереди.

Вчера, 17 июля, один из матросов, Олгарен, пришел в мою каюту и с благоговейным трепетом признался мне, что, по его мнению, на борту корабля находится незнакомый человек. Он сказал, что во время своей вахты прятался за рубкой, так как был шторм, когда увидел высокого худощавого человека, не похожего ни на кого из команды, который поднялся по трапу, прошел по палубе вперед и исчез. Он осторожно последовал за ними, но когда добрался до носовой части, никого не обнаружил, а все люки были закрыты. Он был в панике суеверного страха, и я боюсь, что паника может распространиться. Чтобы смягчить это, я сегодня тщательно обыщу весь корабль от носа до кормы.

Позже в тот же день я собрал всю команду и сказал им, что, поскольку они, очевидно, думали, что на корабле кто-то есть, мы обыщем его от носа до кормы. Первый помощник рассердился; сказал, что это безумие и поддаваться таким глупым идеям деморализует матросов; сказал, что возьмет на себя обязательство уберечь их от неприятностей с помощью пики для рук. Я позволил ему встать у руля, в то время как остальные приступили к тщательному обыску, все держались вровень, с фонарями: мы не оставили незамеченным ни одного уголка. Поскольку там были только большие деревянные ящики, не было никаких лишних уголков, где человек мог быспрятаться. Когда поиски закончились, мужчины с большим облегчением вернулись к работе. Первый помощник нахмурился, но ничего не сказал.

22 июля.—Штормовая погода длится три дня, и все заняты парусами — нет времени пугаться. Люди, кажется, забыли о своем страхе. Помощник снова весел, и все в хороших отношениях. Похвалил матросов за работу в плохую погоду. Прошел Гибралтар и вышел через пролив. Все хорошо.

24 июля.— Кажется, над этим кораблем нависла какая-то обреченность. Уже не хватает рук, и мы входим в Бискайский залив, впереди непогода, и все же прошлой ночью еще один человек потерялся — исчез. Как и первый, он сменился с вахты, и больше его не видели. Все мужчины в паническом страхе; отправили круговую проверку с просьбой удвоить дозор, так как они боятся оставаться одни. Помощник в ярости. Опасайтесь, что возникнут какие-то неприятности, поскольку либо он, либо мужчины совершат какое-то насилие.

28 июля.—Четыре дня в аду, метание в каком-то водовороте, а ветер - как буря. Никто не спит. Все люди измотаны. Едва ли знают, как выставлять часы, поскольку никто не в состоянии идти дальше. Второй помощник вызвался управлять кораблем и нести вахту, а также позволил матросам урвать несколько часов сна. Ветер стихает; волнение на море по-прежнему потрясающее, но ощущается оно меньше, поскольку корабль становится более устойчивым.

29 июля.—Еще одна трагедия. Этой ночью у команды была одиночная вахта, так как команда слишком устала, чтобы нести ее дважды. Когда утренняя вахта вышла на палубу, не смогли найти никого, кроме рулевого. Подняли шум, и все вышли на палубу. Тщательные поиски, но никого не нашли. Теперь остались без второго помощника, а команда в панике. Мы с Мейтом договорились впредь ходить вооруженными и ждать любого повода.

30 Июля.—Вчера вечером. Радовался, что мы приближаемся к Англии. Погода прекрасная, все паруса подняты. Выбывший из сил; крепко спал; разбуженный помощником капитана, сообщившим мне, что оба вахтенных матроса и рулевой пропали без вести. На корабле остались только я, помощник капитана и двое матросов.

1 августа.—Два дня стоял туман, и не было видно ни одного паруса. Надеялся, находясь в Ла-Манше, что смогу подать сигнал о помощи или попасть куда-нибудь. Не имея возможности управлять парусами, приходится бежать по ветру. Не решался спустить, так как не мог поднять их снова. Кажется, мы приближаемся к какой-то ужасной гибели. Помощник сейчас более деморализован, чем кто-либо из мужчин. Его более сильная натура, похоже, внутренне работала против него самого. Мужчины вне страха, работают стойко и терпеливо, настроенные на худшее. Они русские, он румын.

2 августа, полночь.—Пробудил up от нескольких минут сна, услышав крик, по-видимому, за пределами моего иллюминатора. Ничего не мог разглядеть в тумане. Выбежал на палубу и столкнулся с помощником капитана. Говорит, что услышал крик и побежал, но никаких признаков человека на страже. Еще один пропал. Господи, помоги нам! Помощник капитана говорит, что мы, должно быть, миновали Дуврский пролив, так как в момент рассеивания тумана он увидел Северный Форленд как раз в тот момент, когда услышал крик человека. Если это так, то мы сейчас находимся в Северном море, и только Бог может вести нас в тумане, который, кажется, движется вместе с нами; а Бог, кажется, покинул нас.

3 августа.—В полночь я пошел сменить человека за рулем, а когда добрался до машины, там никого не оказалось. Ветер был ровный, и, пока мы бежали перед ним, не было никакого рыскания. Я не осмелился покинуть его и крикнул помощнику. Через несколько секунд он выбежал на палубу во фланелевом костюме. Он выглядел безумным и изможденным, и я очень боюсь, что рассудок ему изменил. Он подошел ко мне вплотную и хрипло прошептал, прижавшись губами к моему уху, словно опасаясь, что сам воздух может услышать: “Это здесь; теперь я это знаю. Прошлой ночью, стоя на вахте, я видел Его, похожего на человека, высокого, худого и мертвенно-бледного. Он был на носу и выглядывал наружу. Я подкрался к Нему сзади и протянул Ему свой нож, но нож прошел сквозь Него, пустой, как воздух ”. И с этими словами он схватил свой нож и яростно вонзил его в пространство. Затем он продолжил: “Но это здесь, и я найду это. Это в трюме, возможно, в одном из тех ящиков. Я откручу их один за другим и посмотрю. Ты управляешь рулем.” И, бросив предупреждающий взгляд и приложив палец к губе, он спустился вниз. Поднялся порывистый ветер, и я не мог оставить штурвал. Я видел, как он снова вышел на палубу с ящиком для инструментов и фонарем и спустился в передний люк. Он безумен, совершенно, вне себя от ярости, и бесполезно пытаться остановить его. Он не может повредить этим большим коробкам: они указаны в счете как “пластилин”, и таскать их - самое безобидное занятие, на какое он способен. Так что я остаюсь здесь, держусь за штурвал и пишу эти заметки. Я могу только уповать на Бога и ждать, пока туман рассеется. Затем, если я не смогу подойти к какой-либо гавани при существующем ветре, я уберу паруса, лягу рядом и подам сигнал о помощи....

Теперь почти все кончено. Как раз в тот момент, когда я начал надеяться, что помощник выйдет более спокойным — потому что я слышал, как он стучит по чему—то в трюме, а работа идет ему на пользу, — из люка донесся внезапный испуганный крик, от которого у меня кровь застыла в жилах, и на палубу он выскочил, словно подстреленный из ружья, - разъяренный безумец, с закатившимися глазами и искаженным от страха лицом. “Спасите меня! спасите меня!” - закричал он, а затем оглянулся на покрывало тумана. Его ужас сменился отчаянием, и ровным голосом он сказал: “Вам тоже лучше пойти с нами, капитан, пока не стало слишком поздно. Он здесь. Теперь я знаю секрет. Море спасет меня от Него, и это все, что мне осталось!” Прежде чем я успел сказать хоть слово или шагнуть вперед, чтобы схватить его, он вскочил на фальшборт и намеренно бросился в море. Полагаю, теперь я тоже знаю секрет. Именно этот безумец избавился от людей одного за другим, а теперь сам последовал за ними. Боже, помоги мне! Как я объясню все эти ужасы, когда доберусь до порта? Когда я доберусь до порта! Это когда-нибудь случится?

4 августа.— Все еще туман, который не может пробиться сквозь восход солнца. Я знаю, что восходит солнце, потому что я моряк, почему еще я не знаю. Я не осмеливался спуститься вниз, я не осмеливался оставить штурвал; поэтому я оставался здесь всю ночь и в ночной тьме увидел Это — Его! Да простит меня Бог, но помощник был прав, прыгнув за борт. Лучше было умереть как мужчина; умереть как моряк в голубой воде, никто не может возразить. Но я капитан, и я не должен покидать свой корабль. Но я одолею этого дьявола или чудовище, потому что я привяжу свои руки к штурвалу, когда силы мои начнут покидать, а заодно привяжу к ним то, к чему Он — Оно! — не посмеет прикоснуться; и тогда, при хорошем ветре или плохом, я спасу свою душу и свою честь капитана. Я становлюсь слабее, и приближается ночь. Если Он снова сможет посмотреть мне в лицо, у меня может не хватить времени действовать.… Если мы потерпим крушение, возможно, эта бутылка будет найдена, и те, кто ее найдет, поймут; если нет, ... что ж, тогда все люди узнают, что я был верен своему доверию. Бог, Пресвятая Дева и святые помогают бедной невежественной душе, пытающейся выполнить свой долг ....

Конечно, вердикт был открытым. Нет никаких доказательств, которые можно было бы привести; и совершил ли этот человек убийства сам или нет, сейчас сказать некому. Здешний народ почти повсеместно считает, что капитан - просто герой, и ему должны быть устроены публичные похороны. Уже решено, что его тело будет перевезено на веренице лодок вверх по реке Эск за куском, а затем доставлено обратно на пирс Тейт-Хилл и поднято по ступеням аббатства; ибо он будет похоронен на церковном кладбище на утесе. Владельцы более сотни лодок уже назвали свои имена как желающие последовать за ним в могилу.

Так и не было найдено никаких следов огромного пса, по поводу чего все очень скорбят, поскольку при нынешнем состоянии общественного мнения он, я полагаю, был бы усыновлен городом. Завтра мы увидим похороны; и так закончится эта еще одна “тайна моря”.

Дневник Мины Мюррей.

8 августа.—Люси была очень беспокойной всю ночь, и я тоже не могла уснуть. Гроза была страшной, и, поскольку она громко гремела среди дымоходов, я вздрогнул. Когда раздался резкий порыв ветра, мне показалось, что это отдаленная пушка. Как ни странно, Люси не проснулась; но она дважды вставала и одевалась сама. К счастью, каждый раз я просыпался вовремя и успевал раздеть ее, не разбудив, и возвращал обратно в постель. Это очень странная вещь, эти хождения во сне, потому что, как только ее воле каким-либо физическим образом препятствуют, ее намерение, если таковое вообще есть, исчезает, и она почти полностью отдается рутине своей жизни.

Рано утром мы оба встали и отправились в гавань посмотреть, не случилось ли чего ночью. Вокруг было очень мало людей, и хотя солнце светило ярко, а воздух был чистым и свежим, большие, мрачного вида волны, которые сами казались темными, потому что пена, покрывавшая их, была похожа на снег, врывались в узкий вход в гавань - словно хулиган, пробивающийся сквозь толпу. Почему-то я обрадовалась, что Джонатан прошлой ночью был не в море, а на суше. Но, о, он на суше или в море? Где он и как? Я начинаю ужасно беспокоиться о нем. Если бы я только знал, что делать, и мог сделать что угодно!

10 августа.—Сегодняшние похороны бедного морского капитана были очень трогательными. Казалось, все лодки в гавани были на месте, и капитаны несли гроб от пирса Тейт-Хилл до церковного двора. Люси поехала со мной, и мы рано отправились на наше старое место, пока кортеж лодок поднимался вверх по реке к Виадуку и спускался обратно. У нас был прекрасный вид, и мы видели процессию почти всю дорогу. Беднягу похоронили совсем рядом с нашим местом, так что мы встали на него, когда пришло время, и все увидели. Бедняжка Люси казалась очень расстроенной. Она все время была беспокойной и встревоженной, и я не могу не думать, что ее ночные сны сказываются на ней. Она довольно странная в одном: она не хочет признаваться мне, что есть какая-то причина для беспокойства; а если и есть, то она сама этого не понимает. Есть еще одна причина в том, что бедный старый мистер Суэйлс был найден мертвым сегодня утром на нашем сиденье со сломанной шеей. Очевидно, как сказал доктор, он откинулся на спинку сиденья в каком-то испуге, потому что на его лице было выражение страха и ужас, которые, по словам мужчин, заставили их содрогнуться. Бедный дорогой старик! Возможно, он видел Смерть своими умирающими глазами! Люси такая милая и чувствительная, что чувствует влияние острее, чем другие люди. Только что она была очень расстроена из-за одной мелочи, на которую я не обратил особого внимания, хотя сам очень люблю животных. За одним из мужчин, который часто приходил сюда искать лодки, следовала его собака. Собака всегда с ним. Они оба тихие люди, и я никогда не видел, чтобы мужчина злился, и не слышал, чтобы собака лаяла. Во время службы собака не подходила к своему хозяину, который сидел рядом с нами, а держалась в нескольких ярдах поодаль, лая и подвывая. Его хозяин говорил с ним мягко, потом резко, а потом сердито, но он не подходил и не переставал шуметь. Он был в какой-то ярости, с дикими глазами, и вся его шерсть встала дыбом, как кошачий хвост, когда кот выходит на тропу войны. В конце концов мужчина тоже разозлился, спрыгнул вниз и пнул собаку, а затем взял ее за загривок и наполовину потащил, наполовину бросил на надгробную плиту, на которой закреплено сиденье. В тот момент, когда оно коснулось камня, бедняжка притихла и вся задрожала. Он не пытался убежать, а присел на корточки, дрожа и съеживаясь, и был в таком жалком состоянии ужаса, что я попытался, хотя и безрезультатно, успокоить его. Люси тоже была полна жалости, но она не пыталась прикоснуться к собаке, а смотрела на нее с каким-то мучением. Я очень боюсь, что у нее слишком сверхчувствительная натура, чтобы без проблем передвигаться по миру. Я уверен, что сегодня ночью ей это приснится. Совокупность событий — корабль, которым управляет в порту мертвец; его поза, привязанная к штурвалу распятием и четками; трогательные похороны; собака, то разъяренная, то в ужасе, — все это послужит материалом для ее мечтаний.

Я думаю, что для нее будет лучше лечь спать уставшей физически, поэтому я возьму ее на долгую прогулку вдоль скал к заливу Робин Гуда и обратно. Тогда у нее не должно быть особой склонности к хождению во сне.

ГЛАВА VIII

ДНЕВНИК МИНЫ МЮРРЕЙ

В тот же день, в 11 часов вечера.— О, как я устала! Если бы я не сделал свой дневник своей обязанностью, я бы не открывал его сегодня вечером. Мы чудесно прогулялись. Через некоторое время Люси пришла в веселое расположение духа, я думаю, благодаря нескольким милым коровам, которые подошли к нам на поле недалеко от маяка и напугали нас до полусмерти. Я верю, что мы забыли обо всем, кроме, конечно, личного страха, и это, казалось, начисто изменило ситуацию и дало нам возможность начать все сначала. У нас был превосходный “суровый чай” в Robin Hood's Bay, в милой маленькой старомодной гостинице с эркерным окном прямо над покрытыми водорослями скалами стрэнда. Я считаю, что мы должны былишокировать "Новую женщину” своими аппетитами. Мужчины более терпимы, благослови их господь! Затем мы отправились домой пешком, несколько раз или, скорее, со многими остановками для отдыха, и с нашими сердцами, полными постоянного страха перед дикими быками. Люси очень устала, и мы намеревались как можно скорее отправиться в постель. Однако вошел молодой викарий, и миссис Вестенра попросила его остаться на ужин. У нас с Люси былаoборьба за это с дасти миллером; я знаю, что это была тяжелая борьба с моей стороны, и я настоящий герой. Я думаю, что когда-нибудь епископы должны собраться вместе и подумать о воспитании нового класса викариев, которые не ужинают, как бы на них ни давили, и которые будут знать, когда девочки устанут. Люси спит и тихо дышит. На ее щеках больше румянца, чем обычно, и выглядит она, о, такой милой. Если мистер Холмвуд влюбился в нее, увидев только в гостиной, интересно, что бы он сказал, если бы увидел ее сейчас? Некоторые из авторов “Новых женщин” когда-нибудь выдвинут идею о том, что мужчинам и женщинам должно быть позволено увидеть друг друга спящими, прежде чем делать предложение или принимать его. Но я полагаю, что Новая Женщина в будущем не снизойдет до согласия; она сделает предложение сама. И она прекрасно справится с этим! В этом есть некоторое утешение. Я так счастлива сегодня вечером, потому что дорогой Люси, кажется, лучше. Я действительно верю, что она повернула за угол и что мы покончили с ее проблемами со сновидениями. Я была бы совершенно счастлива, если бы только знала, что Джонатан ... Да благословит его Бог.

11 августа, 3 часа ночи— Снова дневник. Сейчас нет сна, так что я могу писать. Я слишком взволнован, чтобы спать. У нас было такое приключение, такой мучительный опыт. Я заснул, как только закрыл свой дневник.… Внезапно я полностью проснулся и сел, охваченный ужасным чувством страха и какой-то пустоты вокруг меня. В комнате было темно, поэтому я не мог разглядеть кровать Люси; я прокрался к ней и ощупал ее. Кровать была пуста. Я зажег спичку и обнаружил, что ее нет в комнате. Дверь была закрыта, но не заперта, как я ее оставил. Я боялся разбудить ее мать, которая в последнее время болела чаще обычного, поэтому накинул кое-что из одежды и приготовился искать ее. Когда я выходил из комнаты, мне пришло в голову, что одежда, которую она носила, могла дать мне некоторый ключ к разгадке намерения ее сновидения. Халат означал бы дом; платье - улицу. И халат, и платье были на своих местах. “Слава богу, - сказал я себе, “ она не может быть далеко, потому что на ней только ночная рубашка”. Я сбежал вниз и заглянул в гостиную. Ее там не было! Затем я заглянула во все другие открытые комнаты дома, и все возрастающий страх леденил мое сердце. Наконец я подошла к двери в холл и обнаружила, что она открыта. Она была открыта не настежь, но защелка в замке не защелкнулась. Обитатели дома тщательно запирают дверь на ночь, поэтому я опасался, что Люси, должно быть, вышла из дома в таком виде. Не было времени думать о том, что может произойти; смутный, всепоглощающий страх заслонил все детали. Я схватила большую тяжелую шаль и выбежала. Часы били час, когда я был в Полумесяце, и вокруг не было видно ни души. Я побежал вдоль Северной террасы, но не увидел никаких признаков белой фигуры, которую ожидал увидеть. Стоя на краю Западного утеса над пирсом, я посмотрел через гавань на Восточный утес, в надежде или в страхе — не знаю, в каком именно, — увидеть Люси на нашем любимом месте. Светила яркая полная луна с тяжелыми черными, несущимися облаками, которые превращали всю сцену в мимолетную диораму света и тени, когда они проплывали мимо. Мгновение или два я ничего не мог разглядеть, так как тень облака закрыла церковь Святой Марии и все вокруг нее. Затем, когда облако рассеялось, я смог разглядеть руины аббатства; и по мере того, как продвигался край узкой полосы света, острой, как лезвие меча, постепенно стали видны церковь и церковный двор. Каковы бы ни были мои ожидания, они не были обмануты, потому что там, на нашем любимом месте, серебристый свет луны падал на полулежащую фигуру, белоснежную, как снег. Приближение облака было слишком быстрым, чтобы я мог что-то разглядеть, потому что тень почти сразу закрыла свет; но мне показалось, что что-то темное стояло за скамьей, где сияла белая фигура, и склонилось над ней. Что это было, человек или зверь, я не мог сказать; я не стал ждать, чтобы взглянуть еще раз, а слетел по крутым ступенькам на пирс и мимо рыбного рынка направился к мосту, который был единственным способом добраться до Восточного утеса. Город казался вымершим, потому что я не видел ни души; я радовался, что это было так, потому что мне не нужны были свидетели состояния бедняжки Люси. Время и расстояние казались бесконечными, и мои колени дрожали, а дыхание сбивалось, когда я с трудом поднималась по бесконечным ступеням к аббатству. Должно быть, я шел быстро, и все же мне казалось, что мои ноги налились свинцом, а каждый сустав в моем теле заржавел. Когда я добрался почти до верха, то смог разглядеть сиденье и белую фигуру, потому что теперь я был достаточно близко, чтобы различить ее даже сквозь чары тени. Несомненно, что-то длинное и черное склонилось над полулежащей белой фигурой. Я испуганно позвала: “Люси! Люси!” - и что-то подняло голову, и с того места, где я находился, я увидел белое лицо и красные, блестящие глаза. Люси не ответила, и я побежал ко входу в церковьd. Когда я вошел, церковь была между мной и скамьей, и примерно на минуту я потерял ее из виду. Когда я снова появился в поле зрения, облако рассеялось, и лунный свет ударил так ярко, что я смог разглядеть Люси, полулежавшую, откинув голову на спинку сиденья. Она была совершенно одна, и вокруг не было ни малейшего признака присутствия какого-либо живого существа.

Когда я склонился над ней, то увидел, что она все еще спит. Ее губы были приоткрыты, и она дышала — не тихо, как обычно, а долгими, тяжелыми вздохами, словно стараясь наполнить легкие при каждом вдохе. Когда я подошел ближе, она во сне подняла руку и потуже затянула воротник ночной рубашки на шее. Пока она это делала, по ее телу пробежала легкая дрожь, как будто она почувствовала холод. Я накинула на нее теплую шаль и туго затянула края у нее на шее, потому что боялась, как бы она не замерзла от ночного воздуха, несмотря на то, что была раздета. Я боялась разбудить ее сразу, поэтому, чтобы освободить руки и помочь ей, я закрепила шаль у нее на шее большой английской булавкой; но, должно быть, я была неловкой в своем беспокойстве и ущипнула ее, потому что мало-помалу, когда ее дыхание стало ровнее, она снова прижала руку к горлу и застонала. Тщательно укутав ее, я надел ей на ноги туфли, а затем начал очень осторожно будить ее. Сначала она не отвечала, но постепенно ей становилось все более и более неспокойно во сне, она время от времени постанывала и вздыхала. Наконец, поскольку время шло быстро и по многим другим причинам мне хотелось как можно скорее отвезти ее домой, я тряс ее сильнее, пока, наконец, она не открыла глаза и не проснулась. Она, казалось, не удивилась, увидев меня, поскольку, конечно, не сразу поняла, где находится. Люси всегда прекрасно просыпается, и даже в такое время, когда ее тело, должно быть, затекло от холода, а разум был несколько потрясен тем, что она проснулась ночью без одежды на церковном кладбище, она не утратила своей грации. Она слегка дрожала и прижалась ко мне; когда я велел ей немедленно идти со мной домой, она встала, не говоря ни слова, с послушанием ребенка. Когда мы проходили мимо, гравий больно ударил мне по ногам, и Люси заметила, как я поморщился. Она остановилась и хотела настоять, чтобы я снял туфли, но я не стал. Однако, когда мы добрались до дорожки за пределами церковного двора, где была лужа воды, оставшаяся после грозы, я вымазал ноги грязью, поочередно натирая каждую ногу на другую, чтобы, когда мы возвращались домой, никто, на случай, если мы кого-нибудь встретим, не заметил моих босых ступней.

Удача улыбнулась нам, и мы добрались домой, не встретив ни души. Однажды мы увидели человека, который казался не совсем трезвым, проходившего по улице перед нами; но мы прятались за дверью, пока он не скрылсяв таком отверстии, как здесь, в крутых маленьких шлюзах, или “окнах”, как их называют в Шотландии. Мое сердце все время билось так громко, что иногда мне казалось, я сейчас упаду в обморок. Я был полон беспокойства за Люси, не только за ее здоровье, чтобы она не пострадала от разоблачения, но и за ее репутацию на случай, если об этой истории станет известно. Когда мы вошли, вымыли ноги и вместе произнесли благодарственную молитву, я уложил ее в постель. Перед тем как заснуть, она попросила — даже умоляла — меня никому ни слова не говорить, даже ее матери, о ее приключении с хождением во сне. Сначала я колебался, стоит ли обещать; но, подумав о состоянии здоровья ее матери и о том, как известие об этом встревожит ее, а также о том, как подобная история может быть искажена — нет, безошибочно будет искажена — в случае, если она просочится наружу, я решил, что будет разумнее так и поступить. Надеюсь, я поступил правильно. Я запер дверь, и ключ привязан к моему запястью, так что, возможно, меня больше не побеспокоят. Люси крепко спит; отблески зари высоко и далеко над морем....

Тот же день, полдень.—Все идет хорошо. Люси спала, пока я ее не разбудил, и, казалось, даже не повернулась с боку на бок. Ночное приключение, похоже, не причинило ей вреда; напротив, оно пошло ей на пользу, потому что сегодня утром она выглядит лучше, чем за последние недели. Я с сожалением заметил, что моя неуклюжесть с английской булавкой причинила ей боль. Действительно, это могло быть серьезно, потому что кожа на ее горле была проколота. Должно быть, я отщипнул кусочек дряблой кожи и проколол его, потому что там остались две маленькие красные точки, похожие на булавочные уколы, а на ленте ее ночной рубашки виднелась капля крови. Когда я извинился и выразил беспокойство по этому поводу, она рассмеялась, погладила меня и сказала, что даже не почувствовала этого. К счастью, шрама не останется, он такой крошечный.

Тот же день, ночь.—Мы провели счастливый день. Воздух был чистым, солнце ярким, дул прохладный ветерок. Мы поехали на ланч в Малгрейв-Вудс, миссис Вестенра поехала по дороге, а мы с Люси прошли по тропинке к обрыву и присоединились к ней у калитки. Мне самой стало немного грустно, потому что я не могла не почувствовать, насколько абсолютно я была бы счастлива, если бы Джонатан был со мной. Но вот! Я должен только набраться терпения. Вечером мы прогулялись по террасе казино, послушали хорошую музыку Шпора и Маккензи и рано легли спать. Люси выглядит более спокойной, чем когда-либо за последнее время, и сразу же заснула. Я запру дверь и оставлю ключ у себя, как и раньше, хотя сегодня ночью не ожидаю никаких неприятностей.

12 августа.— Мои ожидания не оправдались, потому что дважды за ночь меня будила Люси, пытавшаяся выбраться наружу.Казалось, даже во сне она была немного раздражена, обнаружив, что дверь закрыта, и вернулась в постель, как бы протестуя. Я проснулся на рассвете и услышал щебет птиц за окном. Люси тоже проснулась, и, как я был рад видеть, ей было даже лучше, чем предыдущим утром. Казалось, вся ее прежняя веселость вернулась, и она подошла, уютно устроилась рядом со мной и рассказала мне все об Артуре. Я рассказала ей, как беспокоюсь о Джонатане, и тогда она попыталась меня утешить. Что ж, в чем-то ей это удалось, потому что, хотя сочувствие не может изменить факты, оно может помочь сделать их более терпимыми.

13 августа.— Еще один спокойный день, и я ложусь спать с ключом на запястье, как и раньше. Я снова проснулся ночью и обнаружил, что Люси сидит в постели, все еще спящая, и указывает на окно. Я тихонько встал и, отодвинув штору, выглянул наружу. Это был ослепительный лунный свет, и мягкое сияние моря и неба, слившихся воедино в одной великой, безмолвной тайне, было неописуемо прекрасно. Между мной и лунным светом пронеслась огромная летучая мышь, описывая огромные круги. Раз или два он подходил совсем близко, но, я полагаю, испугался, увидев меня, и упорхнул через гавань в сторону аббатства. Когда я отошел от окна, Люси снова легла и мирно спала. Она больше не шевелилась всю ночь.

14 августа.— На Восточном утесе, читал и писал весь день. Люси, кажется, влюбилась в это место так же сильно, как и я, и ее трудно оторвать от него, когда приходит время возвращаться домой на обед, чай или ужин. Сегодня днем она сделала забавное замечание. Мы возвращались домой ужинать, поднялись по ступенькам с Западного пирса и остановились, чтобы полюбоваться видом, как мы обычно делаем. Заходящее солнце, стоявшее низко в небе, как раз опускалось за Кеттлнесс; красный свет падал на Восточный Утес и старое аббатство и, казалось, заливал все вокруг прекрасным розовым сиянием. Некоторое время мы молчали, и вдруг Люси пробормотала как бы про себя:

“ Опять его красные глаза! Они точно такие же. Это было такое странное выражение, пришедшее по поводу ни с того ни с сего, что оно меня совершенно поразило. Я немного повернулся, чтобы получше разглядеть Люси, не пялясь на нее, и увидел, что она находится в полудремотном состоянии, со странным выражением на лице, которое я не мог толком разглядеть; поэтому я ничего не сказал, но проследил за ее взглядом. Казалось, она смотрела на наше собственное место, гдев одиночестве сидела темная фигура. Я сам был немного поражен, потому что на мгновение мне показалось, что у незнакомца большие глаза, подобные горящему пламени; но второй взгляд развеял иллюзию. Красный солнечный свет лился в окна церкви Святой Марии позади нашего сиденья, и когда солнце зашло, преломление и отражение изменились ровно настолько, чтобы казалось, будто свет движется. Я обратил внимание Люси на этот странный эффект, и она, вздрогнув, пришла в себя, но все равно выглядела грустной; возможно, она думала о той ужасной ночи там, наверху. Мы никогда не упоминали об этом; поэтому я ничего не сказал, и мы пошли домой ужинать. У Люси разболелась голова, и она рано легла спать. Я увидел, что она спит, и сам вышел немного прогуляться; я шел вдоль утесов на запад, и меня переполняла сладкая грусть, потому что я думал о Джонатане. Возвращаясь домой — тогда был яркий лунный свет, такой яркий, что, хотя передняя часть нашей части Полумесяца была в тени, все было хорошо видно, — я бросил взгляд на наше окно и увидел высунувшуюся голову Люси. Я подумал, что, возможно, она высматривает меня, поэтому развернул свой носовой платок и помахал им. Она ничего не заметила и не сделала никакого движения. Как раз в этот момент лунный свет прокрался за угол здания, и свет упал на окно. Там отчетливо была Люси, ее голова лежала на подоконнике, а глаза были закрыты. Она крепко спала, а рядом с ней, сидя на подоконнике, сидело нечто, похожее на крупную птицу. Я испугался, что она может простудиться, поэтому побежал наверх, но, когда я вошел в комнату, она возвращалась к своей кровати, крепко спала и тяжело дышала; она прижимала руку к горлу, словно защищая его от холода.

Я не стала ее будить, но тепло укутала; я позаботилась о том, чтобы дверь была заперта, а окно надежно закрыто.

Она выглядит такой милой, когда спит; но она бледнее, чем обычно, и под глазами у нее затянутое, измученное выражение, которое мне не нравится. Боюсь, ее что-то беспокоит. Хотел бы я узнать, что именно.

15 августа.— Поднялась позже обычного. Люси была вялой и усталой и продолжала спать после того, как нас позвали. За завтраком нас ждал приятный сюрприз. Отцу Артура лучше, и он хочет, чтобы свадьба состоялась поскорее. Люси полна тихой радости, а ее мать радуется и сожалеет одновременно. Позже в тот же день она рассказала мне о причине. Она опечалена потерей Люси как самой родной, но она рада, что скоро у нее будет кто-то, кто защитит ее. Бедная дорогая, милая леди! Она призналась мне, что получила смертный приговор. Она не рассказала Люси и заставила меня пообещать хранить тайну; ее врач сказал ей, что через несколько месяцев, в most, она должна умереть, потому что ее сердце слабеет. В любой момент, даже сейчас, внезапный шок почти наверняка убил бы ее. Ах, мы поступили мудро, скрыв от нее историю той ужасной ночи, когда Люси ходила во сне.

17 августа.—Никаких записей в дневнике целых два дня. У меня не хватало духу писать. Какое-то темное покрывало, кажется, надвигается на наше счастье. От Джонатана нет новостей, а Люси, кажется, слабеет, в то время как часы работы ее матери подходят к концу. Я не понимаю, почему Люси так быстро угасает. Она хорошо ест, хорошо спит и наслаждается свежим воздухом; но розы на ее щеках все время увядают, и день ото дня она становится слабее и вялее; по ночам я слышу, как она задыхается, словно ей не хватает воздуха. Ночью я всегда держу ключ от нашей двери у себя на запястье, но она встает, ходит по комнате и садится у открытого окна. Прошлой ночью я обнаружил, что она высунулась наружу, когда я проснулся, и когда я попытался разбудить ее, то не смог; она была в обмороке. Когда мне удалось привести ее в чувство, она была слаба, как вода, и беззвучно плакала в перерывах между долгими, болезненными попытками отдышаться. Когда я спросил ее, как она оказалась у окна, она покачала головой и отвернулась. Я верю, что ее недомогание могло быть вызвано не тем злополучным уколом английской булавкой. Я только что осмотрел ее горло, когда она спала, и крошечные ранки, похоже, еще не зажили. Они все еще открыты и, во всяком случае, больше, чем раньше, а их края слегка побелели. Они похожи на маленькие белые точки с красными серединками. Если они не заживут в течение дня или двух, я буду настаивать на том, чтобы их осмотрел врач.

Письмо фирмы "Сэмюэл Ф. Биллингтон и Сын", адвокаты, Уитби, господам Картеру, Патерсону и Ко. Лондон.

“17 августа.

“Уважаемые господа, —

“Настоящим просим вас получить счет-фактуру на товары, отправленные Great Northern Railway. Товары должны быть доставлены в Карфакс, недалеко от Перфлита, сразу после получения на товарной станции Кингс-Кросс. В настоящее время дом пуст, но в закрытом помещении, пожалуйста, найдите ключи, все с этикетками.

“Вы, пожалуйста, разместите коробки числом пятьдесят, которые составляют груз, в частично разрушенном здании, составляющем часть дома и обозначенном буквой "А’ на прилагаемой приблизительной схеме. Ваш агент легко узнает местность, так как это старинная часовня при особняке. Товар отправляется поездом сегодня вечером в 9:30 и прибудет на Кингс-Кросс завтра в 4:30 пополудни. Поскольку наш клиент желает, чтобы доставка была произведена как можно скорее, мы будем признательны вам за то, что ваши бригады будут готовы на Кингс-Кросс в указанное время и незамедлительно доставят товар по назначению. Чтобы избежать любых возможных задержек из-за любых рутинных требований относительно оплаты в ваших отделах, мы прилагаем к настоящему чек на десять фунтов стерлингов (£ 10), получение которого, пожалуйста, подтвердите. Если сумма списания будет меньше этой суммы, вы можете вернуть остаток; если больше, мы сразу же вышлем чек на разницу, как только получите от вас ответ. Уходя, вы должны оставить ключи в главном холле дома, где владелец может получить их при входе в дом с помощью своего дубликата ключа.

“Прошу вас, не сочтите, что мы выходим за рамки деловой вежливости, всеми способами требуя от вас максимальной оперативности.

“Мы, дорогие господа,

Искренне ваш,

“Сэмюэл Ф. Биллингтон и сын”.

Письмо, господа. Carter, Paterson & Co., Лондон, господам. Billington & Son, Уитби.

“21 августа.

“Уважаемые господа, —

“Мы подтверждаем получение 10 фунтов стерлингов и возвращаем чек на 1 17s. 9d на сумму превышения, указанную в прилагаемом счете. Товары доставляются в точном соответствии с инструкциями, а ключи оставляются в посылке в главном зале, как указано.

“Мы, дорогие господа,

С уважением к вам.

“Pro Carter, Paterson & Co.”

Дневник Мины Мюррей.

18 августа.—Сегодня я счастлива и пишу, сидя на скамейке в церковном дворе. Люси намного лучше. Прошлой ночью она хорошо проспала всю ночь и ни разу меня не потревожила. Кажется, розы уже возвращаются на ее щеки, хотя она по-прежнему печально бледна и выглядит изможденной. Если бы она была хоть в какой-то мере анемична, я мог бы это понять, но это не так. Она в веселом расположении духа, полна жизни и жизнерадостности. Вся болезненная скрытность, кажется, покинула ее, и она только что напомнила мне, как будто я нуждался в напоминании, о той ночи, и что именно здесь, на этом самом сиденье, я нашел ее спящей. Рассказывая мне, она игриво постучала каблуком сапога по каменной плите и сказала:

“ Мои бедные маленькие ножки тогда почти не производили шума! Осмелюсь предположить, бедный старый мистер Суэйлс сказал бы мне, что это из-за того, что я не хотел будить Джорди. ”Поскольку она была в таком общительном настроении, я спросил ее, снилось ли ей что-нибудь в ту ночь. Прежде чем она ответила, на ее лбу появилась та милая морщинка, которую Артур — я называю его Артуром по ее привычке — говорит, что любит; и, право же, я не удивляюсь, что он любит. Затем она продолжила как бы в полусне, словно пытаясь вспомнить это про себя: -

“ Мне это не совсем приснилось, но все это казалось реальным. Я только хотел быть здесь, в этом месте — не знаю почему, потому что я чего—то боялся - не знаю чего. Я помню, хотя, наверное, спал, как проходил по улицам и по мосту. Когда я проходил мимо, выпрыгнула рыба, и я наклонился, чтобы посмотреть на нее, и услышал вой множества собак — казалось, весь город должен быть полон собак, воющих одновременно, — когда я поднимался по ступенькам. Затем у меня возникло смутное воспоминание о чем-то длинном и темном с красными глазами, точно таком, какое мы видели на закате, и о чем-то очень сладком и очень горьком одновременно вокруг меня; и затем я, казалось, погрузился в глубокую зеленую воду, и в ушах у меня раздалось пение, какое, как я слышал, бывает у утопающих; и затем все, казалось, ушло от меня; моя душа, казалось, покинула мое тело и поплыла по воздуху. Кажется, я помню, что однажды Западный маяк был прямо подо мной, и тогда возникло какое-то мучительное чувство, как будто я попал в землетрясение, и я вернулся и обнаружил, что ты трясишь мое тело. Я увидел, как ты это делаешь, прежде чем почувствовал тебя.

Затем она начала смеяться. Это показалось мне немного сверхъестественным, и я слушал ее, затаив дыхание. Мне это не совсем понравилось, и я подумал, что лучше не отвлекать ее от этой темы, поэтому мы перешли к другим темам, и Люси снова стала такой, как прежде. Когда мы вернулись домой, свежий ветерок взбодрил ее, и ее бледные щеки действительно порозовели еще больше. Ее мать обрадовалась, когда увидела ее, и мы все вместе провели очень счастливый вечер.

19 августа.—Радость, радость, радость! хотя и не вся радость. Наконец-то новости о Джонатане. Этот милый человек был болен, вот почему он не писал. Теперь, когда я знаю, я не боюсь думать об этом или говорить. Мистер Хокинс прислал мне это письмо и сам написал, о, так любезно. Я должна уехать утром, подойти к Джонатану, помочь ухаживать за ним, если необходимо, и отвезти его домой. Мистер Хокинс говорит, что было бы неплохо, если бы мы поженились там. Я плакала над письмом доброй Сестры до тех пор, пока не почувствовала, как оно намокло у меня на груди, где оно лежит. Это от Джонатана, и оно должно быть у меня на сердце, потому что он в моем сердце. Мое путешествие полностью спланировано, и мой багаж готов. Я беру с собой только одну смену платья; Люси привезет мой сундук в Лондон и будет хранить его, пока я не пришлю за ним, потому что, возможно, это…Я не должна больше писать; я должна сохранить это, чтобы сказать Джонатану, моему мужу. Письмо, которое он видел и к которому прикасался, должно утешать меня до нашей встречи.

Письмо сестры Агаты, больница Св. Иосифа и Ste. Мария, Буда-Pesth, Мисс Вильгельмине Мюррей.

“12 августа.

“Дорогая мадам,

“Я пишу по желанию Мистер Джонатан Харкер, который сам не достаточно сильны, чтобы писать, хотя и идет хорошо, благодаря Бога и Святого Иосифа и Ste. Мэри. Он находился под нашим присмотром почти шесть недель, страдая от сильной мозговой лихорадки. Он хочет, чтобы я передал ему его любовь и сказал, что этой почтой я пишу от его имени мистеру Питеру Хокинсу, Эксетер, чтобы передать со всем своим почтением, что он сожалеет о своей задержке и что вся его работа завершена. Ему потребуется несколько недель отдыха в нашем санатории в горах, но затем он вернется. Он хочет, чтобы я сказал, что у него с собой недостаточно денег и что он хотел бы оплатить свое пребывание здесь, чтобы другие, кто нуждается, не нуждались в помощи.

“Поверь мне,

“С уважением, с сочувствием и всеми благословениями,

- Сестра Агата.

“P. S. — Поскольку мой пациент спит, я открываю это, чтобы сообщить вам кое-что еще. Он рассказал мне все о вас и о том, что вы вскоре станете его женой. Всех благословений вам обоим! Он перенес какое-то страшное потрясение — так говорит наш врач, — и в бреду ему привиделись ужасные видения: о волках, яде и крови, о призраках и демонах; и я боюсь сказать, о чем именно. Будьте всегда осторожны с ним, чтобы не было ничего такого, что могло бы взволновать его в течение длительного времени; следы такой болезни, как у него, не исчезают так легко. Нам давно следовало написать, но мы ничего не знали о его друзьях, и о нем не было ничего такого, что кто-либо мог бы понять. Он приехал поездом из Клаузенбурга, и начальник станции сказал тамошнему охраннику, что он ворвался на станцию, крича, чтобы ему купили билет домой. Поняв по его агрессивному поведению, что он англичанин, они дали ему билет до самой дальней станции по пути, до которой доходил поезд.

Будьте уверены, что о нем хорошо заботятся. Он покорил все сердца своей нежностью. У него действительно все идет хорошо, и я не сомневаюсь, что через несколько недель он будет совсем самим собой. Но будьте осторожны с ним ради безопасности. Я молю Бога, святого Иосифа и Святого Св. Мэри, много-много счастливых лет вам обоим”.

Дневник доктора Сьюарда.

19 августа.—Странная и внезапная перемена произошла в Ренфилде прошлой ночью. Около восьми часов он начал волноваться и принюхиваться, как собака, когда садится. Служитель был поражен его манерами и, зная о моем интересе к нему, поддержал его разговор. Обычно он почтителен к дежурному и временами подобострастен; но сегодня вечером, по словам этого человека, он был довольно высокомерен. Вообще не снизошел бы до разговора с ним. Все, что он мог сказать, было:—

“Я не хочу с тобой разговаривать: ты сейчас не в счет; Мастер рядом”.

Служащий думает, что им овладела какая-то внезапная форма религиозной мании. Если это так, мы должны остерегаться шквалов, потому что сильный человек с манией убийства и религиозной манией одновременно может быть опасен. Сочетание ужасное. В девять часов я сам навестил его. Его отношение ко мне было таким же, как и к сопровождающему; в его возвышенном самоощущении разница между мной и сопровождающим казалась ему ничтожной. Это похоже на религиозную манию, и вскоре он будет думать, что он сам и есть Бог. Эти бесконечно малые различия между человеком и нечеловеком слишком ничтожны для Всемогущего Существа. Как эти безумцы выдают себя! Настоящий Бог следит за тем, чтобы воробей не упал; но Бог, созданный из человеческого тщеславия, не видит разницы между орлом и воробьем. О, если бы люди только знали!

В течение получаса или больше Ренфилд возбуждался все больше и больше. Я не притворялся, что наблюдаю за ним, но все равно продолжал строгое наблюдение. Внезапно в его глазах появился тот бегающий взгляд, который мы всегда видим, когда сумасшедшего осеняет какая-то идея, а вместе с ним и бегающие движения головы и спины, которые так хорошо знакомы служителям приюта. Он стал совсем тихим, покорно сел на край своей кровати и уставился в пространство потухшими глазами. Я подумал, что смогу выяснить, была ли его апатия реальной или только притворной, и попытался разговорить его о его домашних животных - теме, которая никогда не переставала привлекать его внимание. Сначала он ничего не ответил, но наконец раздраженно сказал:

“Побеспокойте их всех! Мне на них наплевать”.

“ Что? - Спросил я. - Ты же не хочешь сказать, что тебе наплевать на пауков? (В настоящее время пауки - его хобби, и записная книжка заполняется столбцами маленьких цифр.) На это он загадочно ответил: —

“У невест-дев радуются глаза, ожидающие пришествия невесты; но когда невеста приближается, тогда девы не сияют для наполненных глаз”.

Он ничего не хотел объяснять, но все время, пока я оставался с ним, упрямо сидел на своей кровати.

Сегодня вечером я устал и не в духе. Я не могу не думать о Люси и о том, как все могло бы быть иначе. Если я сразу не усну, хлорал, современный Морфеус—C2HCl3O. Ч2О! Я должен быть осторожен, чтобы это не переросло в привычку. Нет, сегодня я ничего не буду принимать! Я думал о Люси и не собираюсь позорить ее, смешивая то и другое. Если понадобится, сегодняшняя ночь будет бессонной....

Позже.—Рад, что принял решение; еще больше рад, что сдержал его. Я лежал, ворочаясь с боку на бок, и слышал, как часы пробили всего два раза, когда ко мне пришел ночной сторож, присланный из палаты, чтобы сказать, что Ренфилд сбежал. Я быстро оделся и сбежал вниз; мой пациент - слишком опасный человек, чтобы бродяжничать. Его идеи могут оказаться опасными с незнакомцами. Санитар ждал меня. Он сказал, что видел его менее десяти минут назад, по-видимому, спящим в своей постели, когда тот заглянул в смотровую щель в двери. Его внимание привлек звук выбиваемого окна. Он побежал обратно и увидел, как его ноги исчезли в окне, и сразу же послал за мной. Он был только в ночной рубашке и не мог быть далеко. Служащий подумал, что было бы полезнее посмотреть, куда ему следует идти, чем следовать за ним, так как он мог потерять его из виду, когда выходил из здания через дверь. Он громоздкий мужчина и не смог бы пролезть в окно. Я худой, поэтому с его помощью выбрался наружу, но ногами вперед, и, поскольку мы были всего в нескольких футах над землей, приземлился невредимым. Дежурный сказал мне, что пациент повернул налево и пошел по прямой, поэтому я побежал так быстро, как только мог. Пробравшись сквозь полосу деревьев, я увидел белую фигуру, взбирающуюся на высокую стену, отделяющую нашу территорию от территории заброшенного дома.

Я сразу же побежал назад, велел сторожу немедленно взять трех или четырех человек и следовать за мной на территорию Карфакса, на случай, если наш друг может быть опасен. Я сам достал лестницу и, перелезая черезстену, спрыгнул с другой стороны. Я видел, как фигура Ренфилда исчезает за углом дома, поэтому побежал за ним. В дальнем конце дома я обнаружил его прижатым к старой, окованной железом дубовой двери часовни. Он, по-видимому, с кем-то разговаривал, но я боялся подойти достаточно близко, чтобы услышать, что он говорит, чтобы не напугать его и он не убежал. Погоня за заблудшим пчелиным роем - ничто по сравнению с преследованием голого сумасшедшего, когда на него накатывает желание сбежать! Однако через несколько минут я увидел, что он ничего не замечает вокруг себя, и поэтому рискнул подойти к нему поближе — тем более что мои люди уже перелезли через стену и окружали его. Я услышал, как он сказал: —

“ Я здесь, чтобы исполнить Твою волю, Господин. Я Твой раб, и Ты вознаградишь меня, потому что я буду верен. Я поклонялся Тебе долго и издалека. Теперь, когда Ты рядом, я жду Твоих приказаний, и Ты не пройдешь мимо меня, не так ли, дорогой Хозяин, раздавая добро?”

Он все равно старый эгоистичный попрошайка. Он думает о хлебах и рыбе, даже когда верит, что находится в Реальном Присутствии. Его мании составляют поразительное сочетание. Когда мы приблизились к нему, он дрался как тигр. Он невероятно силен, потому что больше походил на дикого зверя, чем на человека. Я никогда раньше не видел сумасшедшего в таком приступе ярости и надеюсь, что больше не увижу. Какое счастье, что мы вовремя обнаружили его силу и опасность. С такой силой и решимостью, как у него, он мог бы натворить дел до того, как попал в клетку. Во всяком случае, сейчас он в безопасности. Сам Джек Шеппард не смог освободиться от смирительной рубашки, которая сковывает его, и он прикован к стене в комнате с обитыми войлоком стенами. Временами его крики ужасны, но тишина, которая следует за ними, еще более смертоносна, потому что он подразумевает убийство в каждом повороте и движении.

Только что он впервые произнес связные слова: —

“Я буду терпелив, господин. Это приближается, приближается, приближается!”

Так что я понял намек и тоже пошел. Я был слишком взволнован, чтобы заснуть, но этот дневник успокоил меня, и я чувствую, что сегодня ночью мне удастся немного поспать.

ГЛАВА IX

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

“Буда-Пешт, 24 августа.

“Моя дорогая Люси, —

“ Я знаю, вам не терпится узнать обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались на железнодорожной станции в Уитби. Что ж, моя дорогая, я благополучно добрался до Халла и сел на пароход до Гамбурга, а потом на поезд сюда. Я чувствую, что почти ничего не помню о путешествии, кроме того, что я знала, что еду к Джонатану, и, поскольку мне придется немного ухаживать за больным, мне лучше выспаться как можно больше.… Я нашла своего дорогого человека, о, такого худого, бледного и слабого на вид. Вся решимостьисчезла из его милых глаз, и то спокойное достоинство, которое, как я уже говорил вам, было на его лице, исчезло. Он всего лишь развалина от самого себя, и он не помнит ничего из того, что случилось с ним за долгое время. По крайней мере, он хочет, чтобы я так думал, и я никогда не спрошу. Он пережил какое-то ужасное потрясение, и я боюсь, что это может напрячь его бедный мозг, если он попытается вспомнить это. Сестра Агата, доброе создание и прирожденная медсестра, рассказывает мне, что он бредил ужасными вещами, пока был не в себе. Я хотел, чтобы она рассказала мне, в чем они заключались; но она только перекрестилась и сказала, что никогда не расскажет; что бред больных - этоe тайны Божьи, и что если медсестра по своему призванию услышит их, она должна уважать оказанное ей доверие. Она милая, добрая душа, и на следующий день, когда она увидела, что я встревожена, она снова завела разговор на эту тему и, сказав, что никогда не сможет упомянуть о том, чем бредила моя бедняжка, добавила: ‘Я могу сказать тебе вот что, моя дорогая: дело было не в том, что он сам сделал не так; и у тебя, как у его будущей жены, нет причин для беспокойства. Он не забыл ни вас, ни того, чем он вам обязан. Он боялся великих и ужасных вещей, с которыми не может справиться ни один смертный. ’Я действительно думаю, что дорогая душа подумала, что я мог бы ревновать, если бы мой бедный друг влюбился в какую-нибудь другую девушку. Мысль о том, что я ревную к Джонатану! И все же, моя дорогая, позволь мне прошептать, я почувствовал трепет радости, когда узнал, что никакая другая женщина не была причиной неприятностей. Сейчас я сижу у его постели, откуда я могу видеть его лицо, пока он спит. Он просыпается!...

“Когда он проснулся, то попросил у меня свое пальто, так как хотел достать что-нибудь из кармана; я попросила сестру Агату, и она принесла все его вещи. Я увидела, что среди них была его записная книжка, и собиралась попросить его позволить мне взглянуть на нее — потому что тогда я поняла, что могу найти какой—то ключ к разгадке его беды, - но, полагаю, он, должно быть, прочитал мое желание в моих глазах, потому что отослал меня к окну, сказав, что хочет побыть минутку совсем одна. Потом он позвал меня обратно, и когда я пришел, он держал руку над записной книжкой и сказал мне очень торжественно:

“ Вильгельмина, — тут я поняла, что он говорит совершенно серьезно, потому что он никогда не называл меня этим именем с тех пор, как сделал мне предложение, — ты знаешь, дорогая, мои представления о доверии между мужем и женой: не должно быть никаких секретов, ничего утаивать. Я пережил сильное потрясение, и когда я пытаюсь подумать о том, что это такое, я чувствую, как у меня кружится голова, и я не знаю, было ли все это реальностью или сном сумасшедшего. Ты знаешь, что у меня была мозговая горячка, а это значит сойти с ума. Секрет здесь, и я не хочу его знать. Я хочу продолжить свою жизнь здесь, в нашем браке.’ Потому что, моя дорогая, мы решили пожениться, как только будут завершены все формальности. "Готова ли ты, Вильгельмина, разделить мою гордость? Вот эта книга. Возьми это и сохрани, прочти, если хочешь, но никогда не давай мне знать; если, конечно, на меня не ляжет какой-нибудь священный долг вернуться к горьким часам, спящим или бодрствующим, в здравом уме или безумии, описанным здесь. ’ Он в изнеможении откинулся на спинку стула, а я положила книгу ему под подушку и поцеловала его. Я попросил сестру Агату упросить настоятельницу разрешить нашу свадьбу сегодня днем и жду ее ответа....

“ Она пришла и сказала мне, что послали за капелланом церкви английской миссии. Мы должны пожениться через час или сразу после того, как Джонатан проснется....

“Люси, время пришло и ушло. Я чувствую себя очень торжественно, но очень, очень счастливой. Джонатан проснулся чуть позже часа, все было готово, и он сел в постели, обложившись подушками. Он ответил на свое "Я сделаю’ твердо и непреклонно. Я едва могла говорить; мое сердце было так переполнено, что даже эти слова, казалось, душили меня. Дорогие сестры были так добры. С Божьей помощью, я никогда, никогда не забуду их, как и ту серьезную и приятную ответственность, которую я взяла на себя. Я должна рассказать вам о моем свадебном подарке. Когда священник и сестры оставили меня наедине с моим мужем — о, Люси, это первый раз, когда я пишу слова "мой муж", — оставили меня наедине с моим мужем, я достала книгу из-под его подушки, завернула ее в белую бумагу, перевязала кусочком бледно-голубой ленточки, которая была у меня на шее, и запечатала узел сургучом, а в качестве печати использовала обручальное кольцо. Затем я поцеловала его и показала своему мужу, сказав ему, что сохраню его таким, и тогда это будет внешним и зримым знаком для нас на всю нашу жизнь, что мы доверяем друг другу; что я никогда не открою его, если только это не будет ради него самого или ради выполнения какого-нибудь сурового долга. Потом он взял мою руку в свою, и о, Люси, это был первый раз, когда он взял рукусвоей жены, и сказал, что это самое дорогое, что есть на всем белом свете, и что он снова пройдет через все прошлое, чтобы завоевать ее, если понадобится. Бедняга хотел сказать "часть прошлого", но он пока не может вспомнить время, и я не удивлюсь, если сначала он перепутает не только месяц, но и год.

“ Ну, моя дорогая, что я мог сказать? Я могла только сказать ему, что я самая счастливая женщина на всем белом свете, и что мне нечего ему дать, кроме себя, своей жизни и своего доверия, и что вместе с ними ушли моя любовь и долг на все дни моей жизни. И, моя дорогая, когда он поцеловал меня и привлек к себе своими бедными слабыми руками, это было как очень торжественное обещание между нами....

“Люси, дорогая, ты знаешь, почему я тебе все это рассказываю? Это не только потому, что мне все это приятно, но и потому, что ты был и остаешься мне очень дорог. Для меня было честью быть твоим другом и наставником, когда ты выходил из классной комнаты, чтобы подготовиться к жизни в мире живых. Я хочу, чтобы ты увидела сейчас, глазами очень счастливой жены, куда привел меня долг; чтобы и в твоей собственной супружеской жизни ты была так же счастлива, как я. Моя дорогая, пожалуйста, Всемогущий Бог, пусть твоя жизнь будет такой, какую она обещает: долгим солнечным днем, без резкого ветра, без забвения долга, без недоверия. Я не должен желать тебе боли, потому что этого никогда не может быть; но я очень надеюсь, что ты будешьвсегда так же счастлива, как я сейчас. До свидания, моя дорогая. Я немедленно отправлю это и, возможно, очень скоро напишу тебе снова. Я должна остановиться, потому что Джонатан просыпается — я должна позаботиться о своем муже!

“Твой вечно любящий

“Мина Харкер”.

Письмо Люси Вестенра Мине Харкер.

“Уитби, 30 августа.

“Моя дорогая Мина, —

“Океаны любви и миллионы поцелуев, и пусть ты скоро окажешься в своем собственном доме со своим мужем. Я бы хотел, чтобы ты поскорее вернулась домой и осталась здесь с нами. Свежий воздух скоро восстановит силы Джонатана; он полностью восстановил силы и меня. У меня аппетит, как у баклана, я полон жизни и хорошо сплю. Вам будет приятно узнать, что я совсем перестал ходить во сне. По-моему, я не вставал с постели целую неделю, то есть когда однажды забрался в нее ночью. Артур говорит, что я толстею. Кстати, я забыла сказать тебе, что Артур здесь. Мы вместе совершаем такие прогулки, катаемся верхом, занимаемся греблей, теннисом и рыбной ловлей; и я люблю его больше, чем когда-либо. Он говорит мне, что любит меня больше, но я сомневаюсь в этом, потому что сначала он сказал мне, что не может любить меня больше, чем тогда. Но это чепуха. Вот он, зовет меня. Так что больше не только сейчас от твоей любящей

-Люси.

P. S. —Мама передает тебе привет. Кажется, ей лучше, бедняжка.

“P. P. S. — Мы поженимся 28 сентября”.

Дневник доктора Сьюарда.

20 августа.—Дело Ренфилда становится еще более интересным. Сейчас он настолько успокоился, что случаются периоды прекращения его страсти. В течение первой недели после нападения он был постоянно агрессивен. И вот однажды ночью, как раз когда взошла луна, он притих и продолжал бормотать себе под нос: “Теперь я могу ждать, теперь я могу ждать”. Дежурный пришел сообщить мне об этом, и я сразу же побежал вниз, чтобы взглянуть на него. Он все еще был в смирительной рубашке и в комнате с обитыми войлоком стенами, но страдальческоевыражение исчезло с его лица, и в глазах появилось что—то от их прежней умоляющей - я бы даже сказал, “раболепствующей” — мягкости. Я был удовлетворен его нынешним состоянием и распорядился, чтобы его сменили. Служители колебались, но в конце концов выполнили мое пожелание без возражений. Странно, что у пациента хватило юмора заметить их недоверие, потому что, подойдя ко мне вплотную, он сказал шепотом, все время украдкой поглядывая на них:

“ Они думают, что я могу причинить тебе боль! Представь, что я причиняю you! Дураки!”

То, что я оказался отделенным даже в сознании этого бедного сумасшедшего от остальных, каким-то образом успокаивало мои чувства; но все равно я не улавливаю его мысли. Должен ли я считать, что у меня с ним есть что-то общее, так что мы, так сказать, должны стоять вместе; или он должен получить от меня какое-то благо, настолько огромное, что мое благополучие необходимо ему? Я должен выяснить это позже. Сегодня вечером он не заговорит. Даже предложение котенка или даже взрослой кошки не соблазнит его. Он только скажет: “Я не придаю значения кошкам. Сейчас мне нужно подумать о большем, и я могу подождать; я могу подождать”.

Через некоторое время я ушел от него. Дежурный сказал мне, что он был спокоен незадолго до рассвета, а затем начал беспокоиться и, наконец, впал в ярость, пока, наконец, не впал в пароксизм, который истощил его настолько, что он впал в нечто вроде комы.

... Три ночи подряд происходило одно и то же — буйство весь день, затем тишина от восхода луны до восхода солнца. Хотел бы я получить какой-нибудь ключ к разгадке причины. Может показаться, что было какое-то влияние, которое пришло и ушло. Удачная мысль! Сегодня вечером мы поиграем в здравом уме против безумцев. Он сбежал раньше без нашей помощи; сегодня ночью он сбежит с ней. Мы дадим ему шанс и приготовим людей последовать за ним, если они понадобятся....

23 августа.— “Неожиданное случается всегда”. Как хорошо Дизраэли знал жизнь. Наша птичка, обнаружив, что клетка открыта, не захотела летать, так что все наши хитроумные приготовления оказались напрасными. Во всяком случае, мы доказали одну вещь: периоды тишины длятся разумное время. В будущем мы сможем ослаблять его оковы на несколько часов каждый день. Я отдал приказ ночному дежурному просто запереть его в обитой войлоком комнате, когда он успокоится, до часа перед восходом солнца. Тело бедняги насладится облегчением, даже если его разум не сможет оценить его. Слушайте! Снова неожиданное! Меня вызывают; пациент снова сбежал.

Позже.—Еще одноночное приключение. Ренфилд искусно дождался, пока служащий войдет в комнату, чтобы осмотреть ее. Затем он выскочил мимо него и помчался по коридору. Я приказал служащим следовать за мной. Он снова вошел на территорию заброшенного дома, и мы нашли его на том же месте, прижатым к старой двери часовни. Когда он увидел меня, он пришел в ярость, и если бы слуги вовремя не схватили его, он попытался бы убить меня. Пока мы держали его, произошла странная вещь. Внезапно он удвоил усилия, а затем так же внезапно успокоился. Я инстинктивно огляделся, но ничего не увидел. Затем я поймал взгляд пациента и проследил за ним, но ничего не смог разглядеть, когда он смотрел в залитое лунным светом небо, кроме большой летучей мыши, которая, взмахивая крыльями, бесшумно и призрачно летела на запад. Обычно летучие мыши кружат и порхают вокруг, но эта, казалось, летела прямо, как будто знала, куда направляется, или имела какие-то собственные намерения. Пациент с каждым мгновением становился все спокойнее и вскоре сказал:

“ Тебе не нужно меня связывать, я пойду тихо! Мы без проблем вернулись в дом. Я чувствую, что в его спокойствии есть что-то зловещее, и никогда не забуду эту ночь....

Дневник Люси Вестенра

Хиллингем, 24 августа.—Я должна подражать Мине и продолжать записывать. Тогда мы сможем подолгу беседовать, когда встретимся. Интересно, когда это будет. Я бы хотел, чтобы она снова была со мной, потому что я чувствую себя таким несчастным. Прошлой ночью мне показалось, что я снова вижу сон, точно такой, каким был в Уитби. Возможно, это из-за перемены обстановки или возвращения домой. Для меня все это темно и ужасно, потому что я ничего не могу вспомнить; но я полон смутного страха и чувствую себя таким слабым и измученным. Когда Артур пришел на ленч, он выглядел совершенно опечаленным, когда увидел меня, а у меня не хватило духу даже попытаться быть веселой. Интересно, смогу ли я сегодня переночевать в маминой комнате? Я придумаю предлог и попробую.

25 августа.— Еще одна плохая ночь. Мама, похоже, не приняла мое предложение. Она сама, кажется, не слишком здорова и, несомненно, боится меня потревожить. Я пытался не засыпать, и какое-то время мне это удавалось; но когда часы пробили двенадцать, это пробудило меня от дремоты, так что я, должно быть, засыпал. За окном послышалось какое-то царапанье или хлопанье крыльев, но я не обратил на это внимания, и поскольку больше ничего не помню, полагаю, что после этого я, должно быть, уснул. Снова плохие сны. Хотел бы я вспомнить их. Этим утром я ужасно слаб. Мое лицо мертвенно-бледное, и у меня болит горло. Должно быть, что-то не так с моими легкими, потому что мне, кажется, никогда не хватает воздуха. Я постараюсь приободриться, когда приедет Артур, иначе, я знаю, ему будет неприятно видеть меня такой.

Письмо Артура Холмвуда доктору Сьюарду.

“Отель "Альбемарль", 31 августа.

“Мой дорогой Джек, —

“Я хочу, чтобы вы оказали мне услугу. Люси больна; то есть у нее нет никакой особой болезни, но она выглядит ужасно, и ей становится хуже с каждым днем. Я спросил ее, есть ли какая-нибудь причина; я не осмеливаюсь спросить ее мать, потому что тревожить бедную леди мыслями о дочери в ее нынешнем состоянии здоровья было бы фатально. миссис Вестенра призналась мне, что ее судьба предрешена — болезнь сердца, — хотя бедняжка Люси еще не знает этого. Я уверен, что что-то не дает покоя моей дорогой девочке. Я почти теряюсь, когда думаю о ней; один взгляд на нее причиняет мне острую боль. Я сказал ей, что должен попросить тебя встретиться с ней, и хотя поначалу она возражала — я знаю почему, старина, — в конце концов она согласилась. Я знаю, это будет болезненная задача для тебя, старый друг, но это делается ради нее, и я должен без колебаний просить, а ты - действовать. Вы должны прийти на ленч в Хиллингем завтра в два часа, чтобы не вызвать никаких подозрений у миссис Вестенра, а после ленча Люси воспользуется возможностью побыть с вами наедине. Я зайду выпить чаю, и мы сможем уйти вместе; я полон беспокойства и хочу посоветоваться с вами наедине, как только смогу, после того как вы ее увидите. Не подведи!

“Артур”.

Телеграмма Артура Холмвуда Сьюарду.

“1 сентября.

“Меня вызвали повидать моего отца, которому стало хуже. Я пишу. Напиши мне полностью с сегодняшней вечерней почтой, чтобы позвонить. Пришлите мне телеграмму, если потребуется”.

Письмо доктора Сьюарда Артуру Холмвуду.

“2 сентября.

“Мой дорогой старина,

Что касается здоровья мисс Вестенра, спешу сразу сообщить вам, что, по моему мнению, у нее нет никаких функциональных нарушений или каких-либо заболеваний, о которых я знаю. В то же время я ни в коей мере не доволен ее внешностью; она разительно отличается от той, какой была, когда я видел ее в последний раз. Конечно, вы должны иметь в виду, что у меня не было полной возможности обследоваться так, как я хотел бы; сама наша дружба создает небольшую трудность, преодолеть которую не могут даже медицинская наука или обычай. Я лучше расскажу вам точно, что произошло, предоставив вам делать, в какой-то мере, свои собственные выводы. Затем я скажу, что я сделал и предлагаю сделать.

“Я нашел мисс Вестенра, по-видимому, в веселом расположении духа. Ее мать присутствовала, и через несколько секунд я пришел к выводу, что она использовала все, что знала, чтобы ввести свою мать в заблуждение и уберечь ее от беспокойства. Я не сомневаюсь, что она догадывается, если не знает, о необходимости осторожности. Мы пообедали в одиночестве, и поскольку все мы старались быть веселыми, то получили, в качестве своего рода награды за наши труды, настоящую жизнерадостность среди нас. Потом миссис Вестенра пошла прилечь, а Люси осталась со мной. Мы прошли в ее будуар, и пока мы не добрались туда, она оставалась веселой, потому что слуги приходили и уходили. Однако, как только дверь закрылась, маска упала с ее лица, она с глубоким вздохом опустилась в кресло и прикрыла глаза рукой. Когда я увидел, что ее приподнятое настроение испарилось, я сразу же воспользовался ее реакцией, чтобы поставить диагноз. Она сказала мне очень мило: —

-"Я не могу передать вам, как я ненавижу говорить о себе’. Я напомнил ей, чтодоверие к врачу свято, но что вы очень беспокоитесь о ней. Она сразу поняла, что я имею в виду, и решила этот вопрос одним словом. ‘Говори Артуру все, что пожелаешь. Я забочусь не о себе, а только о нем!" Так что я совершенно свободна.

“Я мог легко заметить, что у нее нет крови, но я не заметил обычных признаков анемии, и случайно я действительно смог проверить качество ее крови, потому что при открывании окна, которое было жестким, лопнула веревка, и она слегка порезала руку осколками стекла. Само по себе это было незначительно, но это дало мне очевидный шанс, и я взял несколько капель крови и проанализировал их. Качественный анализ показывает вполне нормальное состояние и показывает, я должен сделать вывод, само по себе бодрое состояние здоровья. В других физических вопросах я был вполне удовлетворен тем, что нет необходимости беспокоиться; но поскольку где-то должна быть причина, я пришел к выводу, что это должно быть что-то ментальное. Временами она жалуется на затрудненное дыхание и на тяжелый, летаргический сон со сновидениями, которые ее пугают, но о которых она ничего не может вспомнить. Она говорит, что в детстве она ходила во сне, и что в Уитби эта привычка вернулась, и что однажды она вышла ночью и отправилась в Ист-Клифф, где ее нашла мисс Мюррей; но она уверяет меня, что в последнее время эта привычка не вернулась. Я сомневаюсь и поэтому сделал лучшее, что мне известно; я написал своему старому другу и учителю, профессору Ван Хельсингу из Амстердама, который знает о малоизвестных болезнях столько же, сколько кто-либо в мире. Я попросил его приехать, и поскольку вы сказали мне, что все будет в вашем ведении, я упомянул ему, кто вы такой и в каком вы отношении к мисс Вестенра. Это, мой дорогой друг, повинуется вашим желаниям, ибо я слишком горд и счастлив сделать для нее все, что в моих силах. Я знаю, Ван Хельсинг сделал бы для меня все, что угодно, по личным причинам, поэтому, независимо от того, на каком основании он пришел, мы должны принять его пожелания. Он, казалось бы, произвольный человек, но это потому, что он знает, о чем говорит, лучше, чем кто-либо другой. Он философ и метафизик, один из самых передовых ученых своего времени; и я верю, что у него абсолютно открытый ум. Это, с железными нервами, характером ледяного ручья, неукротимой решимостью, самообладанием и терпимостью, возведенными из добродетелей в благословения, и самым добрым и искренним сердцем, которое бьется, — все это составляет его снаряжение для благородной работы, которую он делает для человечества, — работы как в теории, так и на практике, ибо его взгляды столь же широки, как и его всеобъемлющее сочувствие. Я рассказываю вам эти факты, чтобывы, возможно, знали, почему я ему так доверяю. Я попросил его приехать немедленно. Завтра я снова увижусь с мисс Вестенра. Она должна встретиться со мной в Магазине, чтобы я не встревожил ее мать слишком ранним повторением своего визита.

“Всегдатвой,

“Джон Сьюард”.

Письмо Абрахама Ван Хельсинга, доктора медицины, доктора философии, доктора литературы и т.д. и т.п., доктору Сьюарду.

“2 сентября.

“Мой хороший Друг, —

“Получив твое письмо, я уже еду к тебе. По счастливой случайности я могу уехать прямо сейчас, не причинив вреда никому из тех, кто мне доверял. Если бы судьба была другой, то это было бы плохо для тех, кто доверился, потому что я прихожу к своему другу, когда он зовет меня помочь тем, кто ему дорог. Скажи своему другу, что когда в тот раз ты так быстро высосал из моей раны яд гангрены с того ножа, который проговорился другому нашему другу, слишком нервничавшему, ты сделал для него больше, когда ему понадобилась моя помощь, и ты обратился за ней, чем могло бы сделать все его огромное состояние. Но мне доставляет дополнительное удовольствие делать что-то для него, твоего друга; я пришел именно к тебе. Тогда приготовьте для меня комнаты в отеле "Грейт Истерн", чтобы я мог быть под рукой, и, пожалуйста, устройте так, чтобы мы могли увидеться с юной леди завтра не слишком поздно, поскольку вполне вероятно, что мне придется вернуться сюда той же ночью. Но если понадобится, я приеду снова через три дня и останусь дольше, если потребуется. До тех пор прощай, мой друг Джон.

“Ван Хельсинг”.

Письмо доктора Сьюарда достопочтенному. Артуру Холмвуду.

“3 сентября.

“Мой дорогой Арт, —

“Ван Хельсинг пришел и ушел. Он поехал со мной в Хиллингем и обнаружил, что, по усмотрению Люси, ее мать обедала вне дома, так что мы были с ней наедине. Ван Хельсинг очень тщательно обследовал пациентку. Он должен доложить мне, а я дам вам совет, поскольку, конечно, присутствовал при этом не все время. Боюсь, он очень обеспокоен, но говорит, что должен подумать. Когда я рассказала ему о нашей дружбе и о том, что ты доверяешь мне в этом вопросе, он сказал: "Ты должна сказать ему все, что ты думаешь. Скажи ему, что я думаю, если ты можешь догадаться об этом, если хочешь. Нет, я не шучу. Это не шутка, а вопрос жизни и смерти, возможно, нечто большее. Я спросил, что он имеет в виду, потому что он был очень серьезен. Это было, когда мы вернулись в город, и онвыпил чашечку чая, прежде чем отправиться в обратный путь в Амстердам. Он не дал мне никаких дальнейших подсказок. Ты не должен сердиться на меня, Арт, потому что сама его сдержанность означает, что все его мозги работают на ее благо. Он будет говорить достаточно прямо, когда придет время, будь уверен. Поэтому я сказал ему, что просто напишу отчет о нашем визите, как если бы я делал описательную специальную статью дляThe Daily Telegraph. Он, казалось, ничего не заметил, но заметил, что дела в Лондоне обстоят не так плохо, как раньше, когда он был здесь студентом. Я должен получить его отчет завтра, если он, возможно, сможет прийти. В любом случае я должен получить письмо.

“ Ну, что касается визита. Люси была веселее, чем в тот день, когда я впервые увидел ее, и, конечно, выглядела лучше. Она утратила что-то из того жуткого вида, который так расстраивал вас, и ее дыхание стало нормальным. Она была очень мила с профессором (как всегда) и старалась, чтобы он чувствовал себя непринужденно, хотя я видел, что бедняжке это дается с трудом. Я думаю, Ван Хельсинг тоже это заметил, потому что я заметил знакомый мне с давних пор быстрый взгляд из-под его кустистых бровей.n он начал болтать обо всем, кроме нас самих и болезней, причем с такой бесконечной сердечностью, что я увидел, как притворное оживление бедняжки Люси сливается с реальностью. Затем, без каких—либо видимых изменений, он мягко перевел разговор на свой визит и учтиво сказал: -

“Моя дорогая юная мисс, я испытываю огромное удовольствие, потому что вы так горячо любимы. Это очень много, моя дорогая, когда-либо было то, чего я не вижу. Они сказали мне, что вы были не в духе и что вы были страшно бледны. Я говорю им: “Пуф!” - А он щелкнул мне пальцами и продолжил: ‘Но мы с тобой покажем им, насколько они неправы. Как он может, — и он указал на меня тем же взглядом и жестом, которым однажды указал на меня своему классу, во время или, скорее, после особого случая, о котором он никогда не упускает случая напомнить мне, — знать что-нибудь о юных леди? У него есть свои дамы, с которыми он может поиграть, вернуть им счастье и тех, кто их любит. Это большая работа, и, о, но есть награда в том, что мы можем даровать такое счастье. Но юные леди! У него нет ни жены, ни дочери, а молодые рассказывают о себе не молодым, а старым, таким, как я, которые познали так много печалей и их причины. Так что, моя дорогая, мы отправим его выкурить сигарету в сад, пока мы с тобой немного поболтаем сами с собой. Я понял намек и прошелся по комнате, и вскоре профессор подошел к окну и позвал меня войти. Он выглядел серьезным, но сказал: ‘Я провел тщательное обследование, но функциональной причины нет. Свами я согласен, что было потеряно много крови; она была, но ее нет. Но состояние ее ни в коей мере не анемичное. Я попросил ее прислать ко мне свою горничную, чтобы я мог задать всего один-два вопроса и ничего не упустить. Я хорошо знаю, что она скажет. И все же есть причина; для всего всегда есть причина. Я должен вернуться домой и подумать. Вы должны посылать мне телеграммы каждый день; и если будет причина, я приду снова. Болезнь — ибо не все в порядке — это болезнь - интересует меня, и милая юная особа, она тоже меня интересует. Она очаровывает меня, и ради нее, если не ради тебя или болезни, я прихожу.

“ Как я уже говорил тебе, он не сказал больше ни слова, даже когда мы были одни. И теперь, Арт, ты знаешь все, что знаю я. Я буду строго следить. Я верю, что твой бедный отец приходит в себя. Должно быть, для тебя это ужасно, мой дорогой старина, оказаться в таком положении между двумя людьми, которые тебе так дороги. Я знаю твое представление о долге по отношению к отцу, и ты права, что придерживаешься его; но, если понадобится, я дам тебе знать, чтобы ты немедленно приехала к Люси; так что не слишком волнуйся, пока не получишь известий от меня.

Дневник доктора Сьюарда.

4 сентября.—Пациент-зоофаг по-прежнему поддерживает наш интерес к нему. У него была только одна вспышка гнева, и это было вчера в необычное время. Незадолго до полудня он начал проявлять беспокойство. Дежурный знал о симптомах и сразу вызвал помощь. К счастью, мужчины прибежали бегом и подоспели как раз вовремя, потому что около полудня он пришел в такую ярость, что им потребовались все их силы, чтобы удержать его. Однако минут через пять он начал становиться все более и более тихим и, наконец, погрузился в своего рода меланхолию, в каком состоянии пребывает до сих пор. Санитар говорит мне, что его крики во время пароксизма были действительно ужасающими; когда я вошел, у меня было полно дел, я ухаживал за некоторыми другими пациентами, которые были напуганы им. Действительно, я вполне могу понять этот эффект, потому что звуки беспокоили даже меня, хотя я находился на некотором расстоянии. Сейчас в приюте уже закончился обеденный перерыв, а мой пациент все еще сидит в углу задумчивый, с унылым, угрюмым, убитым горем выражением лица, которое, кажется, скорее указывает, чем показывает что-то прямо. Я не совсем понимаю этого.

Позже.— Еще одно изменение в моем пациенте. В пять часов я заглянул к нему и обнаружил, что он выглядит таким же счастливым и довольным, как и раньше. Он ловил мух и ел их, а также отмечал свою поимку, делая отметины ногтями на краю двери между выступами обивки. Увидев меня, он подошел и извинился за свое плохое поведение, а также очень смиренно, заискивающе попросил меня отвести его обратно в его комнату и снова взять его записную книжку. Я подумал, что неплохо было бы подшутить над ним: и вот он вернулся в свою комнату с открытым окном. У него на подоконнике рассыпан сахар из чая, и он собирает неплохой урожай мух. Сейчас он их не ест, а складывает в коробку, как в старые добрые времена, и уже обследует углы своей комнаты в поисках паука. Я попытался разговорить его о последних нескольких днях, потому что любой ключ к разгадке его мыслей оказал бы мне огромную помощь, но он не вставал. Минуту или две он выглядел очень печальным и сказал каким-то отстраненным голосом, как будто говорил это скорее самому себе, чем мне:

“Все кончено! все кончено! Он бросил меня. Теперь у меня нет надежды, если я не сделаю это для себя!” Затем, внезапно решительно повернувшись ко мне, он сказал: “Доктор, не могли бы вы быть очень добры ко мне и дать мне еще немного сахара? Я думаю, это было бы хорошо для меня”.

“ А мухи? - Спросил я.

“Да! Мухам это тоже нравится, и мне нравятся мухи; следовательно, мне это нравится ”. И есть люди, которые знают так мало, что думают, что сумасшедшие не спорят. Я раздобыл ему двойную порцию и оставил его таким счастливым человеком, какого, я полагаю, нет ни у кого в мире. Хотел бы я понять, что у него на уме.

Полночь.—Еще одна перемена в нем. Я был у мисс Вестенра, которой стало гораздо лучше, и только что вернулся, и стоял у наших собственных ворот, любуясь закатом, когда снова услышал его крики. Поскольку его комната находится в этой части дома, я мог слышать его лучше, чем утром. Для меня было потрясением отвернуться от чудесной дымчатой красоты заката над Лондоном, с его зловещими огнями, чернильными тенями и всеми чудесными оттенками, которые появляются на грязных облаках, как на грязной воде, и осознать всю мрачную суровость моего собственного холодного каменного здания, с его богатством дышащего страданием, и мое собственное опустошенное сердце, вынужденное терпеть все это. Я добрался до него как раз на закате и из его окна увидел, как опускается красный диск. По мере того как она погружалась, он становился все менее и менее взбешенным; и как только она погрузилась, он выскользнул из рук, которые держали его, инертной массой на пол. Удивительно, однако, какой интеллектуальной силой для восстановления сил обладают сумасшедшие, ибо через несколько минут он совершенно спокойно встал и огляделся вокруг. Я сделал знак слугам не удерживать его, так как мне не терпелось посмотреть, что он будет делать. Он сразу подошел к окну и смахнул сахарные крошки; затем взял свою коробку от мух, высыпал ее наружу и выбросил коробку; затем закрыл окно и, подойдя к кровати, сел на нее. Все это удивило меня, поэтому я спросил его: “Ты больше не собираешься разводить мух?”

“Нет, - сказал он, - меня тошнит от всего этого вздора!” Он, конечно, удивительно интересное исследование. Хотел бы я иметь хоть какое-то представление о его уме или о причине его внезапной страсти. Стоп; возможно, в конце концов, есть ключ к разгадке, если мы сможем выяснить, почему сегодня его пароксизмы приходили в полдень и на закате. Может ли быть так, что в определенные периоды существует пагубное влияние солнца, которое воздействует на определенные натуры, как иногда луна воздействует на другие? Мы увидим.

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

“4 сентября.— Сегодня пациенту все еще лучше”.

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

“5 сентября.—Пациенту значительно стало лучше. Хороший аппетит; естественный сон; хорошее настроение; возвращается цвет лица”.

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

“6 сентября.—Ужасная перемена к худшему. Приезжайте немедленно, не теряйте ни часа. Я держу у себя телеграмму в Холмвуд, пока не увижу вас”.

ГЛАВА X

Письмо доктора Сьюарда достопочтенному. Артуру Холмвуду.

“6 сентября.

“Мой дорогой Арт, —

-У меня сегодня не очень-то с news. Люси этим утром немного отошла от дел. Однако из этого вытекла одна хорошая вещь: миссис Вестенра, естественно, беспокоилась за Люси и профессионально консультировалась со мной по поводу нее. Я воспользовался случаем и сказал ей, что мой старый учитель Ван Хельсинг, великий специалист, приезжает погостить у меня, и что я поручу ее его попечению вместе со мной; так что теперь мы можем приходить и уходить, не беспокоя ее чрезмерно, потому что шок для нее означал бы внезапную смерть, а это, учитывая слабое состояние Люси, может быть катастрофическим для нее. Мы окружены трудностями, все мы, мой бедный старина; но, с Божьей помощью, мы справимся с ними. Если возникнет необходимость, я напишу, так что, если вы не получите от меня известий, считайте само собой разумеющимся, что я просто жду новостей. В спешке

Всегда твой,

“Джон Сьюард”.

Дневник доктора Сьюарда.

7 сентября.—Первое, что сказал мне Ван Хельсинг, когда мы встретились на Ливерпуль—стрит, было:-

- Ты что-нибудь говорил нашему юному другу, ее любовнику?

“Нет”, - сказал я. “Я ждал, пока не увижу вас, как и написал в своей телеграмме. Я написал ему письмо, в котором просто сообщил, что вы приедете, поскольку мисс Вестенра не очень хорошо себя чувствует, и что я должен сообщить ему, если понадобится.

“Верно, друг мой, - сказал он, “ совершенно верно! Лучше ему пока не знать; возможно, он никогда не узнает. Я молюсь об этом; но если это будет необходимо, тогда он узнает все. И, мой добрый друг Джон, позволь мне предостеречь тебя. Ты имеешь дело с сумасшедшими. Все люди в той или иной степени безумны; и поскольку вы ведете себя осмотрительно со своими безумцами, так поступайте и с безумцами Бога - со всем остальным миром. Вы не говорите своим сумасшедшим, что вы делаете и почему вы это делаете; вы не говорите им, что вы думаете. Поэтому вы должны хранить знание на его месте, где оно может покоиться — где оно может собирать вокруг себя себе подобных и размножаться. Мы с тобой пока сохраним то, что мызнаем здесь и далее. Он коснулся моего сердца и лба, а затем точно так же коснулся себя. “В настоящее время у меня есть кое-какие мысли для себя. Позже я расскажу вам”.

“Почему не сейчас?” Я спросил. “Это может принести какую-то пользу; возможно, мы придем к какому-то решению”. Он остановился, посмотрел на меня и сказал: —

Друг мой Джон, когда кукуруза взошла, еще до того, как она созрела, пока в ней есть молоко матери-земли, а солнечный свет еще не начал окрашивать ее золотом, земледелец срывает колос, растирает его своими грубыми руками, сдувает зеленую мякину и говорит тебе: ‘Смотри! это хорошая кукуруза; когда придет время, она даст хороший урожай".

“Я не видел заявления и сказал ему об этом. Вместо ответа он протянул руку, взял меня за ухо и игриво потянул за него, как когда-то делал на лекциях, и сказал: “Хороший земледелец говорит тебе это тогда, потому что он знает, но не раньше. Но вы не увидите, чтобы хороший земледелец выкапывал посаженную им кукурузу, чтобы посмотреть, вырастет ли она; это для детей, которые играют в земледелие, а не для тех, кто воспринимает это как дело всей своей жизни. Теперь я вижу тебя, друг Джон? Я посеял свою кукурузу, и природе предстоит проделать свою работу, чтобы она проросла; если она вообще прорастет, это сулит какие-то перспективы; и я жду, пока початок не начнет набухать ”. Он замолчал, так как, очевидно, увидел, что я понял. Затем он продолжил, и очень серьезно: —

“ Ты всегда был прилежным учеником, и твоя тетрадь всегда была полнее, чем у остальных. Тогда ты был всего лишь учеником; теперь ты мастер, и я верю, что хорошая привычка не подвела. Помни, мой друг, что знание сильнее памяти, и мы не должны доверять более слабым. Даже если вы не придерживались хорошей практики, позвольте мне сказать вам, что этот случай с нашей дорогой мисс может быть — заметьте, я говорю, может быть— настолько интересен для нас и других, что все остальное может и не заставить его пнуть палку, как говорят ваши люди. Тогда хорошенько запомните это. Нет ничего мелкого. Я советую вам, зафиксируйте даже свои сомнения и догадки. В дальнейшем вам может быть интересно посмотреть, насколько верны ваши догадки. Мы учимся на неудачах, а не на успехе!”

Когда я описал симптомы Люси — те же, что и раньше, но гораздо более выраженные, — он выглядел очень серьезным, но ничего не сказал. Он взял с собой сумку, в которой было множество инструментов и лекарств, “ужасных принадлежностей нашего выгодного ремесла”, как он однажды назвал в одной из своих лекций снаряжение профессора целительского дела. Когда нас проводили внутрь, нас встретила миссис Вестенра. Она была встревожена, но далеко не так сильно, как я ожидал ее увидеть. Природа в одном из своих благодетельных настроений распорядилась так, что даже у смерти есть какое-то противоядие от ее собственных ужасов. Здесь, в случае, когда любое потрясение может оказаться фатальным, все устроено так, что по той или иной причине вещи, не являющиеся личными, — даже ужасная перемена в ее дочери, к которой она так привязана, — кажется, не доходят до нее. Это что-то вроде того, как госпожа Природа создает вокруг инородного тела оболочку из какой-то нечувствительной ткани, которая может защитить от зла то, чему в противном случае она причинила бы вред при контакте. Если это упорядоченный эгоизм, то нам следует остановиться, прежде чем осуждать кого-либо за порок эгоизма, поскольку его причины могут иметь более глубокие корни, чем мы знаем.

Я использовал свои знания об этой фазе духовной патологии и установил правило, согласно которому она не должна находиться рядом с Люси или думать о ее болезни больше, чем это абсолютно необходимо. Она с готовностью согласилась, настолько с готовностью, что я снова увидел, как Природа борется за жизнь. Нас с Ван Хельсингом проводили в комнату Люси. Если я был шокирован, когда увидел ее вчера, то пришел в ужас, когда увидел ее сегодня. Она была мертвенно-бледной, как мел; краснота, казалось, сошла даже с ее губ и десен, и кости лица отчетливо выделялись; на ее дыхание было больно смотреть или слышать. Лицо Ван Хельсинга стало каменным, как мрамор, а брови сошлись так, что почти соприкоснулись над переносицей. Люси лежала неподвижно, и, казалось, у нее не было сил говорить, поэтому некоторое время мы все молчали. Затем Ван Хельсинг поманил меня, и мы осторожно вышли из комнаты. Как только мы закрыли дверь, он быстро прошел по коридору к следующей двери, которая была открыта. Затем он быстро втащил меня за собой и закрыл дверь. “Боже мой!” - сказал он. “Это ужасно. Нельзя терять времени. Она умрет из-за нехватки крови, чтобы поддерживать работу сердца в норме. Необходимо немедленно произвести переливание крови. Это ты или я?”

“ Я моложе и сильнее, профессор. Должно быть, это я.

“ Тогда собирайся немедленно. Я принесу свою сумку. Я готова.

Я спустился с ним вниз, и, когда мы уже собирались уходить, раздался стук в дверь холла. Когда мы добрались до холла, горничная как раз открыла дверь, и в комнату быстро вошел Артур. Он бросился ко мне, говоря нетерпеливым шепотом: —

“Джек, я так волновалась. Я читала между строк твоего письма и была в агонии. Отцу стало лучше, поэтому я побежала сюда, чтобы убедиться самой. Этот джентльмен не доктор Ван Хельсинг? Я так благодарна вам, сэр, за то, что вы пришли. ” Когда взгляд профессора впервые упал на него, он был разгневан тем, что его прервали в такое время; но теперь, когда он оценил его рослые пропорции и осознал сильную молодую мужественность, которая, казалось, исходила от него, его глаза заблестели. Без паузы он серьезно сказал ему, протягивая руку:

“Сэр, вы пришли вовремя. Вы любовник нашей дорогой мисс. Она плохая, очень, очень плохая. Нет, дитя мое, не уходи так. - Он внезапно побледнел и опустился на стул, почти теряя сознание. “ Ты должен помочь ей. Ты можешь сделать больше, чем кто-либо из живущих, и твое мужество - твой лучший помощник”.

“ Что я могу сделать? ” хрипло спросил Артур. “ Скажи мне, и я сделаю это. Моя жизнь принадлежит ей, и я бы отдал за нее последнюю каплю крови в своем теле”. У профессора есть сильная юмористическая сторона, и я мог бы, исходя из старых знаний, обнаружить следы ее происхождения в его ответе: —

— Мой юный сэр, я прошу не столько об этом, сколько о последнем!

“ Что мне делать? В его глазах горел огонь, а открытые ноздри напряженно подрагивали.

Ван Хельсинг хлопнул его по плечу.

“Пойдем!” - сказал он. “Ты мужчина, и нам нужен именно такой мужчина. Ты лучше меня, лучше моего друга Джона”. Артур выглядел сбитым с толку, и профессор продолжил, любезно объясняя: —

“Юная мисс плоха, очень плоха. Она хочет крови, и кровь она должна получить, иначе умрет. Мы с моим другом Джоном проконсультировались; и мы собираемся выполнить то, что мы называем переливанием крови — перелить кровь из полных вен человека в пустые вены, которые тоскуют по нему. Джон должен был отдать свою кровь, потому что он более молод и силен, чем я, — тут Артур молча взял мою руку и сильно сжал ее, — но теперь, когда ты здесь, ты более хорош, чем мы, старые или молодые, которые много трудятся в мире мысли. Наши нервы не так спокойны, а кровь у нас не такая яркая” как у тебя! Артур повернулся к нему и сказал: —

- Если бы ты только знал, с какой радостью я бы умер за нее, ты бы понял...

Он остановился с каким-то придыханием в голосе.

“Хороший мальчик!” - сказал Ван Хельсинг. “В недалеком будущем ты будешь счастлив оттого, что сделал все для той, кого любишь. Подойди и помолчи. Ты поцелуешь ее один раз, прежде чем это будет сделано, но потом ты должен уйти; и ты должен уйти по моему знаку. Не говори ни слова мадам; ты знаешь, каково это с ней! Не должно быть потрясения; любое знание об этом было бы потрясением. Приди!”

Мы все поднялись в комнату Люси. Артур по указанию остался снаружи. Люси повернула голову и посмотрела на нас, но ничего не сказала. Она не спала, но была просто слишком слаба, чтобы сделать усилие. Ее глаза говорили с нами, вот и все. Ван Хельсинг достал из своей сумки кое-какие вещи и положил их на маленький столик, подальше от посторонних глаз. Затем он смешал наркотик и, подойдя к кровати, весело сказал: —

- А теперь, маленькая мисс, вот ваше лекарство. Выпейте его, как послушный ребенок. Смотрите, я приподнимаю вас, чтобы вам было легко глотать. Да. Она предприняла эти усилия с успехом.

Меня поразило, как долго действовало лекарство. Фактически, это свидетельствовало о степени ее слабости. Время казалось бесконечным, пока сон не начал подергивать ее веки. Наконец, однако, наркотик начал проявлять свою силу; и она погрузилась в глубокий сон. Когда профессор был удовлетворен, он позвал Артура в комнату и велел ему снять пальто. Затем он добавил: “Вы можете принять этот маленький поцелуй, когда я подношу его через стол. Друг Джон, помоги мне! Поэтому никто из нас не смотрел, когда он склонился над ней.

Ван Хельсинг, повернувшись ко мне, сказал:

- Он такой молодой и сильный, а кровь у него такая чистая, что нам не нужно ее дефибринировать.

Затем Ван Хельсинг быстро, но с абсолютной методичностью выполнил операцию. По мере того как продолжалось переливание крови, что-то похожее на жизнь, казалось, возвращалось к щекам бедняжки Люси, и сквозь растущую бледность Артура радость на его лице, казалось, просто сияла. Через некоторое время я начал беспокоиться, потому что потеря крови сказывалась на Артуре, каким бы сильным человеком он ни был. Это дало мне представление о том, какому ужасному напряжению, должно быть, подвергся организм Люси, если то, что ослабило Артура, лишь частично восстановило ее. Но лицо профессора было невозмутимым, и он стоял с часами в руке, устремив взгляд то на пациента, то на Артура. Я слышал, как бьется мое собственное сердце. Наконец он сказал мягким голосом: “Не шевелись ни минуты. Этого достаточно. Ты займись им; я присмотрю за ней”. Когда все закончилось, я увидел, насколько Артур ослаб. Я перевязал рану и взял его за руку, чтобы увести, когда Ван Хельсинг заговорил, не оборачиваясь — кажется, у этого человека глаза на затылке: —

“ Я думаю, храбрый любовник заслуживает еще одного поцелуя, который он получит сейчас. Закончив операцию, он подложил под голову пациента подушку. При этом узкая черная бархатная лента, которую она, кажется, всегда носит на шее, застегнутая старинной бриллиантовой пряжкой, подаренной ей любовником, немного задралась, и стало видно красное пятно у нее на шее. Артур этого не заметил, но я услышал глубокое шипение при задержке дыхания, которое является одним из способов Ван Хельсинга выдать свои эмоции. В тот момент он ничего не сказал, но повернулся ко мне, сказавнг: “А теперь отведи вниз нашего храброго юного любовника, дай ему портвейна, и пусть он немного полежит. Затем он должен пойти домой и отдохнуть, много спать и много есть, чтобы он мог пополнить то, что он так много отдал своей любви. Он не должен оставаться здесь. Подождите! мгновение. Я могу предположить, сэр, что вы озабочены результатом. Тогда имейте в виду, что операция прошла успешно во всех отношениях. На этот раз ты спас ей жизнь, и ты можешь идти домой и быть спокойным, думая, что все, что может быть, так и есть. Я расскажу ей все, когда она поправится; она все равно будет любить тебя меньше за то, что ты сделал. До свидания.

Когда Артур ушел, я вернулся в комнату. Люси спала спокойно, но ее дыхание участилось; я видел, как колышется одеяло, когда вздымается ее грудь. У кровати сидел Ван Хельсинг, пристально глядя на нее. Бархатная лента снова прикрыла красную отметину. Я шепотом спросил профессора: —

- Что вы думаете об этой отметине у нее на горле?

-Что вы об этом думаете?

“Я его еще не осматривал”, - ответил я и тут же принялся развязывать ленту. Прямо над наружной яремной веной были два прокола, не больших, но и не здоровых на вид. Не было никаких признаков болезни, но края были белыми и выглядели истертыми, словно в результате какого-то растирания. Мне сразу пришло в голову, что эта рана, или что бы это ни было, могло быть причиной такой явной потери крови; но я отбросил эту мысль, как только она сформировалась, потому что такого быть не могло. Вся кровать была бы залита до алого цвета кровью, которую, должно быть, потеряла девочка, чтобы оставить такую бледность, какая была у нее до переливания.

-Ну? - спросил Ван Хельсинг.

“Ну, ” сказал я, “ я ничего не могу с этим поделать”. Профессор встал. “Я должен вернуться в Амстердам сегодня вечером”, - сказал он. “ Там есть книги и вещи, которые мне нужны. Ты должен остаться здесь на всю ночь и не спускать с нее глаз.

“ Мне позвать сиделку? - Спросила я.

“ Мы с тобой лучшие сиделки. Ты будешь дежурить всю ночь; проследи, чтобы ее хорошо кормили и чтобы ее ничто не беспокоило. Ты не должна спать всю ночь. Позже мы сможем поспать, ты и я. Я вернусь как можно скорее. И тогда мы сможем начать.

“ Может начаться? - Спросил я. - Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

“ Посмотрим! ” ответил он и поспешил к выходу. Через мгновение он вернулся, просунул голову в дверь и сказал, предупреждающе подняв палец: —

“ Помни, она твоя подопечная. Если ты оставишь ее и случится беда, тебе не удастся спать спокойно после этого!

Дневник доктора Сьюарда —продолжение.

8 сентября.—Я всю ночь просидел с Люси. К сумеркам действие опиата подействовало само собой, и она проснулась естественным путем; она выглядела совсем не такой, какой была до операции. У нее даже было хорошее настроение, и она была полна счастливой жизнерадостности, но я мог видеть свидетельства абсолютной прострации, которой она подверглась. Когда я сказал миссис Вестенра, что доктор Ван Хельсинг велел мне посидеть с ней, она почти отмахнулась от этой идеи, отметив, что ее дочь набралась сил и находится в отличном расположении духа. Однако я был тверд и приготовился к своему долгому бдению. Когда ее служанка приготовила ее ко сну, я вошел, поужинав, и сел у кровати. Она ни в коей мере не возражала, но с благодарностью смотрела на меня всякий раз, когда я ловил ее взгляд. После долгого перерыва она, казалось, погрузилась в сон, но с усилием взяла себя в руки и стряхнула его. Это повторялось несколько раз, с большим усилием и с более короткими паузами по мере того, как шло время. Было очевидно, что она не хочет спать, поэтому я сразу перешел к этой теме: —

- Ты не хочешь идти спать?

- Нет, я боюсь.

“Боюсь ложиться спать! Почему так? Это благо, которого мы все жаждем”.

— Ах, нет, если бы ты был таким, как я, если бы сон был для тебя предзнаменованием ужаса!

“ Предзнаменование ужаса! Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

“ Я не знаю, о, я не знаю. И это самое ужасное. Вся эта слабость приходит ко мне во сне, пока я не начинаю бояться самой мысли об этом”.

“ Но, моя дорогая девочка, сегодня ты можешь спать спокойно. Я здесь, наблюдаю за тобой, и могу обещать, что ничего не случится.

“ Ах, я могу тебе доверять! Я воспользовался случаем и сказал: “Я обещаю тебе, что, если яувижу какие-либо признаки дурных снов, я немедленно разбужу тебя”.

“ Ты будешь? О, ты правда будешь? Как ты добр ко мне. Тогда я буду спать! И почти при этих словах она глубоко вздохнула с облегчением, откинулась на спинку стула и заснула.

Всю ночь напролет я наблюдал за ней. Она ни разу не пошевелилась, но все спала и спала глубоким, спокойным, животворящим, дарующим здоровье сном. Ее губы были слегка приоткрыты, а грудь поднималась и опускалась с регулярностью маятника. На ее лице играла улыбка, и было очевидно, что никакие дурные сны не потревожили ее душевного покоя.

In Рано утром пришла ее горничная, и я оставил ее на ее попечение, а сам вернулся домой, потому что меня многое беспокоило. Я отправил короткую телеграмму Ван Хельсингу и Артуру, сообщив им о превосходном результате операции. Моя собственная работа с ее многочисленными задолженностями заняла у меня целый день; было темно, когда я смог расспросить о моем пациенте-зоофаге. Отчет был хорошим; последние день и ночь он вел себя довольно тихо. Пока я ужинал, от Ван Хельсинга из Амстердама пришла телеграмма, в которой он предлагал мне быть в Хиллингеме сегодня вечером, поскольку было бы неплохо оказаться под рукой, и сообщал, что он уезжает с ночной почтой и присоединится ко мне рано утром.

9 сентября.—Я был изрядно утомлен, когда добрался до Хиллингема. В течение двух ночей я почти не сомкнул глаз, и мой мозг начал ощущать то оцепенение, которое свидетельствует о мозговом истощении. Люси была на ногах и в веселом расположении духа. Пожимая мне руку, она пристально посмотрела мне в лицо и сказала: —

“ Сегодня тебе не придется сидеть до утра. Ты устал. Я снова совершенно здоров; действительно, так оно и есть; и если кому-то и нужно будет посидеть, то это я буду сидеть с вами ”. Я не стал бы спорить по этому поводу, но пошел и поужинал. Люси пошла со мной, и, воодушевленный ее очаровательным присутствием, я приготовил превосходный ужин и выпил пару бокалов более чем превосходного портвейна. Затем Люси повела меня наверх и показала комнату рядом с ее комнатой, где уютно горел камин. “Теперь, “ сказала она, - ты должна остаться здесь. Я оставлю эту дверь открытой, и свою дверь тоже. Вы можете лечь на диван, потому что я знаю, что ничто не заставит никого из вас, врачей, лечь в постель, пока на горизонте маячит пациент. Если мне что-нибудь понадобится, я позову, и ты сразу же придешь ко мне. Я не мог не согласиться, потому что “устал как собака” и не смог бы сесть, даже если бы попытался. Итак, когда она повторила свое обещание позвонить мне, если ей что-нибудь понадобится, я лег на диван и забыл обо всем на свете.

Дневник Люси Вестенра.

9 сентября.—Я чувствую себя такой счастливой сегодня вечером. Я была так ужасно слаба, что иметь возможность думать и передвигаться - все равно что ощущать солнечный свет после долгого периода восточного ветра со стального неба. Каким-то образом Артур кажется мне очень, очень близким. Кажется, я чувствую тепло его присутствия вокруг себя. Я полагаю, что болезнь и слабость - это эгоистичные явления, которые обращают наш внутренний взор и сочувствие на самих себя, в то время как здоровье и силадают Любви волю, и в мыслях и чувствах она может блуждать, где пожелает. Я знаю, где мои мысли. Если бы Артур только знал! Моя дорогая, должно быть, у тебя покалывает в ушах, когда ты спишь, как у меня, когда я просыпаюсь. О, блаженный покой прошлой ночи! Как я спала под присмотром этого милого, доброго доктора Сьюарда. И сегодня ночью я не буду бояться заснуть, потому что он рядом и может позвонить. Спасибо всем за то, что были так добры ко мне! Слава Богу! Спокойной ночи, Артур.

Дневник доктора Сьюарда.

10 сентября.—Я почувствовал руку профессора на своей голове и мгновенно проснулся. Во всяком случае, это одна из тех вещей, которым мы учимся в психиатрической лечебнице.

- А как поживает наш пациент?

“Ну, когда я ушел от нее, или, вернее, когда она ушла от меня”, - ответил я.

“Пойдем, посмотрим”, - сказал он. И мы вместе вошли в комнату.

Штора была опущена, и я подошел, чтобы осторожно поднять ее, в то время как Ван Хельсинг своей мягкой, кошачьей поступью подошел к кровати.

Когда я поднял штору и утренний солнечный свет залил комнату, я услышал низкое шипение Профессора, выражающее вдохновение, и, зная о его редкости, смертельный страх пронзил мое сердце. Когда я проходил мимо, он попятился, и его полное ужаса восклицание “Gott in Himmel!” не нуждалось в подкреплении на его искаженном мукой лице. Он поднял руку и указал на кровать, и его железное лицо было осунувшимся и пепельно-белым. Я почувствовал, как у меня задрожали колени.

Там, на кровати, казалось, в обмороке, лежала бедняжка Люси, еще более ужасно бледная и изможденная, чем когда-либо. Даже губы были белыми, а десны, казалось, отвалились от зубов, как мы иногда видим у трупа после продолжительной болезни. Ван Хельсинг занес ногу, чтобы топнуть в гневе, но инстинкт всей его жизни и многолетняя привычка не подвели его, и он мягко опустил ее обратно. “Быстрее!” - сказал он. “ Принеси бренди. Я сбегал в столовую и вернулся с графином. Он смочил им бедные белые губы, и мы вместе растерли ладонь, запястье и сердце. Он пощупал ее сердце и после нескольких мгновений мучительного ожидания сказал:

“Еще не слишком поздно. Оно бьется, хотя и слабо. Вся наша работа закончена; мы должны начать сначала. Сейчас здесь нет юного Артура; на этот раз я должен обратиться к тебе самому, друг Джон. Говоря это, он рылся в своей сумке и доставал инструменты для переливания крови; я снял пальто и закатал рукав рубашки. В настоящее время не было возможности использовать just с опиатами, да и необходимости в нем не было; и поэтому, не медля ни минуты, мы приступили к операции. Через некоторое время — оно тоже не показалось мне коротким, потому что высасывание чьей-либо крови, независимо от того, насколько охотно она была отдана, — ужасное чувство - Ван Хельсинг предостерегающе поднял палец. “Не шевелись, ” сказал он, - но я боюсь, что с возрастанием сил она может проснуться; и это создаст опасность, о, очень большую опасность. Но я приму меры предосторожности. Я сделаю подкожную инъекцию морфия”. Затем он быстро и ловко приступил к осуществлению своего намерения. Эффект на Люси был неплохим, потому что обморок, казалось, незаметно переходил в наркотический сон. С чувством личной гордости я увидел, как слабый оттенок румянца возвращается на бледные щеки и губы. Ни один мужчина не знает, пока не испытает это на себе, что значит чувствовать, как кровь его собственной жизни утекает в вены женщины, которую он любит.

Профессор критически посмотрел на меня. - Хватит, - сказал он.

“ Уже? - возмутился я. - Ты взял от искусства гораздо больше.

На что он улыбнулся какой—то грустной улыбкой и ответил: -

- Он ее любовник, ее жених. У тебя есть работа, много работы, которую нужно сделать для нее и для других; и настоящего будет достаточно”.

Когда мы прекратили операцию, он занялся Люси, пока я надавливала пальцами на свой собственный разрез. Я прилег, ожидая, когда он сможет уделить мне внимание, потому что чувствовал слабость и легкую тошноту. Мало-помалу он перевязал мою рану и отправил меня вниз выпить бокал вина для себя. Когда я выходил из комнаты, он подошел ко мне и полушепотом сказал: —

“ Имейте в виду, об этом не должно быть никаких разговоров. Если наш юный любовник объявится неожиданно, как и раньше, ни слова ему. Это одновременно напугало бы его и возмутило. Их не должно быть. Итак!”

Когда я вернулся, он внимательно посмотрел на меня, а потом сказал: —

“ Ты не намного хуже. Иди в комнату, ляг на диван и отдохни немного; потом плотно позавтракай и приходи сюда, ко мне”.

Я выполнил его приказ, ибо знал, насколько они были правильными и мудрыми. Я выполнил свою часть, и теперь моей следующей обязанностью было набраться сил. Я чувствовал себя очень слабым, и в этой слабости отчасти утратилось изумление по поводу того, что произошло. Однако я заснул на диване, снова и снова задаваясь вопросом, как Люси смогла сделать такое ретроградное движение и как из нее могли выкачать столько крови без каких-либо признаков этого. Должно быть, я продолжал удивляться этому во сне, потому что во сне и наяву мои мысли всегда возвращались к маленьким проколам на ее горле и неровному, измученному виду их краев, какими бы жестянымиони ни были.

Люси хорошо проспала весь день, и когда она проснулась, то чувствовала себя довольно здоровой и окрепшей, хотя и далеко не так сильно, как накануне. Когда Ван Хельсинг увидел ее, он вышел прогуляться, оставив меня за главного, со строгим наказом не оставлять ее ни на минуту. Я слышал его голос в холле, он спрашивал дорогу к ближайшему телеграфу.

Люси непринужденно болтала со мной и, казалось, совершенно не осознавала, что что-то произошло. Я старался развеселить ее и заинтересовать. Когда ее мать подошла навестить ее, она, казалось, не заметила никакой перемены, но сказала мне с благодарностью: —

“Мы в большом долгу перед вами, доктор Сьюард, за все, что вы сделали, но вам действительно следует позаботиться о том, чтобы не переутомляться. Вы сами выглядите бледным. Ты хочешь, чтобы жена нянчилась с тобой и немного заботилась о тебе; ты это делаешь!” Пока она говорила, Люси побагровела, хотя это было лишь на мгновение, потому что ее бедные истощенные вены не могли долго выдерживать такого непривычного притока крови к голове. Реакция проявилась в чрезмерной бледности, когда она обратила на меня умоляющий взгляд. Я улыбнулся, кивнул и приложил палец к губам; она со вздохом откинулась на подушки.

Ван Хельсинг вернулся через пару часов и вскоре сказал мне: “Теперь иди домой, много ешь и напивайся. Наберись сил. Я остаюсь здесь на ночь и сам посижу с маленькой мисс. Мы с тобой должны следить за этим делом, и никто другой не должен знать. У меня есть серьезные причины. Нет, не спрашивай их; думай, что хочешь. Не бойся думать даже о самом маловероятном. Спокойной ночи.

В холле ко мне подошли две горничные и спросили, не могут ли они или кто-нибудь из них посидеть с мисс Люси. Они умоляли меня позволить им; и когда я сказал, что доктор Ван Хельсинг желает, чтобы либо он, либо я сели, они довольно жалобно попросили меня заступиться за "иностранного джентльмена”. Я был очень тронут их добротой. Возможно, это потому, что я сейчас слаб, а возможно, потому, что именно из-за Люси проявилась их преданность; ибо снова и снова я видел подобные примеры женской доброты. Я вернулся сюда как раз к позднему ужину; совершил обход — все хорошо; и отложил это, ожидая сна. Он приближается.

11 сентября.—Сегодня днем я съездил в Хиллингем. Нашел Ван Хельсинга в отличном расположении духа, а Люси - намного лучше. Вскоре после моего приезда профессору пришла большая посылка из-за границы. Он вскрыл ее с большим впечатлением — притворным, конечно, — и показал огромный букет белых цветов.

- Это для вас, мисс Люси, - сказал он.

- Вы заменя? О, доктор Ван Хельсинг!

“ Да, моя дорогая, но не для твоих игр. Это лекарства. Тут Люси скорчила гримасу. “ Нет, но их нельзя принимать в виде отвара или в тошнотворной форме, так что тебе не нужно задирать свой очаровательный носик, иначе я укажу моему другу Артуру, какие неприятности ему, возможно, придется вынести, увидев, как искажается столько красоты, которую он так любит. Ага, моя прелестная мисс, ты снова выпрямляешь свой такой красивый носик. Это лекарство, но ты не знаешь, как. Я вывешиваю его у тебя на окне, делаю красивый венок и вешаю тебе на шею, чтобы ты хорошо спала. О да! они, как цветок лотоса, помогают забыть о твоих проблемах. Он пахнет так похоже на воды Леты и того источника молодости, который конкистадоры искали во Флориде, но нашли слишком поздно”.

Пока он говорил, Люси рассматривала цветы и нюхала их. Теперь она отбросила их, сказав наполовину со смехом, наполовину с отвращением: -

“О, профессор, я думаю, вы просто подшучиваете надо мной. Да ведь эти цветы - всего лишь обычный чеснок”.

К моему удивлению, Ван Хельсинг встал и сказал со всей своей суровостью, стиснув железную челюсть и сдвинув кустистые брови: —

“Не шути со мной! Я никогда не шучу! Во всем, что я делаю, есть мрачная цель; и я предупреждаю тебя, чтобы ты не мешал мне. Берегите себя, если не ради себя самой, то ради других”. Затем, увидев, что бедняжка Люси напугана, как это вполне могло быть, он продолжил более мягко: “О, маленькая мисс, моя дорогая, не бойтесь меня. Я делаю это только для твоего блага; но в этих столь обычных цветах для тебя много добродетели. Видишь, я сама ставлю их в твоей комнате. Я сама делаю венок, который ты будешь носить. Но тише! не говорите об этом тем, кто задает такие любопытные вопросы. Мы должны повиноваться, и молчание - это часть повиновения; а повиновение должно привести вас сильными и здоровыми в любящие руки, которые ждут вас. А теперь посиди немного спокойно. Пойдем со мной, друг Джон, и ты поможешь мне украсить комнату моим чесноком, который привезен из самого Харлема, где мой друг Вандерпул круглый год выращивает траву в своих теплицах. Мне пришлось телеграфировать вчера, иначе их бы здесь не было.

Мы вошли в комнату, прихватив с собой цветы. Действия профессора были, конечно, странными и не упоминались ни в одной фармакопее, о которой я когда-либо слышал. Сначала он закрыл окна и надежно запер их на задвижки; затем, взяв пригоршню цветов, растер ими все оконные рамы, как бы для того, чтобы каждое дуновение воздуха, которое могло проникнуть внутрь, было пропитано чесночным запахом. Затем пучком он натираетпостелью весь дверной косяк, сверху, снизу и с каждой стороны, а также вокруг камина таким же образом. Все это показалось мне гротескным, и вскоре я сказал:

“Что ж, профессор, я знаю, у вас всегда есть причина для того, что вы делаете, но это определенно озадачивает меня. Хорошо, что у нас здесь нет скептиков, иначе он сказал бы, что ты творишь какое-то заклинание, чтобы отогнать злого духа.

- Может быть, и так! - тихо ответил он, начиная плести венок, который Люси должна была надеть на шею.

Затем мы подождали, пока Люси приведет себя в порядок перед сном, и, когда она легла в постель, он пришел и сам повязал ей на шею венок из чеснока. Последними словами, которые он сказал ей, были:—

“Позаботьтесь о том, чтобы не потревожить его; и даже если в комнате будет душно, не открывайте сегодня ночью окно или дверь”.

“ Обещаю, ” сказала Люси, - и тысячу раз благодарю вас обоих за вашу доброту ко мне! О, что я сделал, чтобы быть благословленным такими друзьями?”

Когда мы выезжали из дома на моей ширинке, которая ждала нас, Ван Хельсинг сказал: —

“Сегодня ночью я могу спать спокойно, и спать я хочу — две ночи в пути, много чтения в промежутке между ними и много тревог в следующий день, и ночь, когда я не могу сомкнуть глаз. Завтра рано утром ты зайдешь за мной, и мы придем вместе, чтобы увидеть нашу хорошенькую мисс, которая намного сильнее моего "заклинания", над которым я работаю. Хо! хо!”

Он казался таким уверенным, что я, вспомнив свою собственную уверенность двумя ночами ранее и печальный результат, почувствовал благоговейный трепет и смутный ужас. Должно быть, это была моя слабость, из-за которой я не решался рассказать об этом своему другу, но я чувствовал это еще сильнее, как непролитые слезы.

ГЛАВА XI

Дневник Люси Вестенра.

12 сентября.—Как они все добры ко мне. Я очень люблю этого дорогого доктора Ван Хельсинга. Интересно, почему он так беспокоился об этих цветах. Он положительно напугал меня, он был таким свирепым. И все же он, должно быть, был прав, потому что я уже чувствую утешение от них. Почему-то я не боюсь остаться сегодня ночью одна и могу заснуть без страха. Я не буду обращатьвнимания на хлопанье крыльев за окном. О, ужасная борьба, которую я так часто вел со сном в последнее время; боль от бессонницы или боль от страха перед сном, с такими неведомыми ужасами, какими это обернулось для меня! Как благословенны некоторые люди, в чьей жизни нет ни страхов, ни трепета; для кого сон - это благословение, которое приходит каждую ночь и не приносит ничего, кроме сладких снов. Ну, вот я и здесь сегодня вечером, надеюсь уснуть и лежу, как Офелия в пьесе, с “девственными отверстиями и девичьими пометками”. Я никогда раньше не любила чеснок, но сегодня вечером он восхитителен! В его запахе ощущается умиротворение; я чувствую, что меня уже клонит ко сну. Всем спокойной ночи.

Дневник доктора Сьюарда.

13 сентября.— Зашел в "Беркли" и застал Ван Хельсинга, как обычно, на месте. Карета, заказанная в отеле, ждала. Профессор взял свою сумку, которую теперь всегда носит с собой.

Давайте все запишем точно. Мы с Ван Хельсингом прибыли в Хиллингем в восемь часов. Это было чудесное утро; яркое солнце и свежесть ранней осени казались завершением годовой работы природы. Листья приобретали всевозможные красивые цвета, но еще не начали опадать с деревьев. Когда мы вошли, то встретили миссис Вестенра, выходящую из утренней гостиной. Она всегда рано встает. Она тепло поприветствовала нас и сказала:—

Тебе будет приятно узнать, что Люси лучше. Дорогое дитя все еще спит. Я заглянул в ее комнату и увидел ее, но не стал заходить, чтобы не потревожить ее. Профессор улыбнулся и выглядел весьма ликующим. Он потер руки и сказал: —

“Ага! Я думала, что поставила диагноз. Мое лечение работает”, на что она ответила: —

“ Вы не должны приписывать всю заслугу себе, доктор. В состоянии Люси сегодня утром частично виноват я.

- Что вы имеете в виду, мэм? - спросил профессор.

“ Ну, ночью я беспокоился за дорогое дитя и зашел в ее комнату. Она крепко спала — так крепко, что даже мой приход не поколебал ее. Но в комнате было ужасно душно. Повсюду было много этих ужасных, сильно пахнущих цветов, и на самом деле у нее на шее висел целый букет. Я боялась, что тяжелый запах будет слишком сильным для дорогого ребенка в ее слабом состоянии, поэтому я убрала все это и приоткрыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Я уверен, она вам понравится.

Она удалилась в свой будуар, где обычно рано завтракала. Пока она говорила, я наблюдал за лицом профессора и увидел, что оно стало пепельно-серым. Ему удавалось сохранять самообладание в присутствии бедной леди, потому что он знал ее состояние и то, каким пагубным было бы потрясение; он действительно улыбнулся ей, придерживая дверь, чтобы она прошла в свою комнату. Но как только она исчезла, он внезапно и с силой втащил меня в столовую и закрыл дверь.

Тогда, впервые в своей жизни, я увидел, как Ван Хельсинг сломался. Он поднял руки над головой в каком-то немом отчаянии, а затем беспомощно хлопнул ладонями; наконец он сел на стул и, закрыв лицо руками, начал рыдать, громкими, сухими рыданиями, которые, казалось, исходили из самого его бьющегося сердца. Затем он снова воздел руки, как бы взывая ко всей вселенной. “Боже! Боже! Боже!” - сказал он. “Что мы наделали, что натворила эта бедняжка, что мы так огорчены? Есть ли среди нас еще судьба, ниспосланная из древнего языческого мира, что так должно быть и именно таким образом? Эта бедная мать, ничего не подозревающая и все к лучшему, как она думает, делает такое, что теряет свою дочь телом и душой; и мы не должны говорить ей, мы даже не должны предупреждать ее, иначе она умрет, а потом умрут оба. О, как мы окружены! Как вся сила дьяволов против нас! Внезапно он вскочил на ноги. “Пойдем, - сказал он, - пойдем, мы должны увидеть и действовать. Дьяволы или не дьяволы, или все дьяволы сразу, это не имеет значения; мы все равно сражаемся с ним ”. Он вышел в холл за своей сумкой, и мы вместе поднялись в комнату Люси.

Я снова поднял штору, в то время как Ван Хельсинг направился к кровати. На этот раз он не вздрогнул, когда взглянул на бедное лицо с той же ужасной восковой бледностью, что и раньше. На его лице читались суровая печаль и бесконечная жалость.

“Как я и ожидал”, - пробормотал он с тем своим шипящим вдохновением, которое так много значило. Не говоря ни слова, он вышел и запер дверь, а затем начал раскладывать на маленьком столике инструменты для еще одной операции по переливанию крови. Я давно осознал необходимость и начал сниматьпальто, но он остановил меня предупреждающим жестом руки. “Нет!” - сказал он. “Сегодня вам предстоит операция. Я обеспечу вас всем необходимым. Вы уже ослабли”. Говоря это, он снял пальто и закатал рукав рубашки.

Снова операция; снова наркотик; снова некоторый румянец на пепельных щеках и ровное дыхание здорового сна. На этот раз я наблюдал, как Ван Хельсинг набирался сил и отдыхал.

Вскоре он воспользовался случаем и сказал миссис Вестенра, что она не должна ничего выносить из комнаты Люси, не посоветовавшись с ним; что цветы имеют лекарственную ценность и что вдыхание их запаха является частью системы лечения. Затем он сам взялся за это дело, сказав, что будет дежурить эту ночь и следующую и сообщит мне, когда прийти.

Еще через час Люси пробудилась ото сна, свежая и бодрая, и, казалось, ей не стало намного хуже после пережитого ужасного испытания.

Что все это значит? Я начинаю задаваться вопросом, не сказывается ли моя долгая привычка к жизни среди сумасшедших на моем собственном мозгу.

Дневник Люси Вестенра.

17 сентября.—Четыре мирных дня и ночи. Я снова становлюсь настолько сильным, что едва узнаю себя. Это как если бы я пережил какой-то долгий кошмар и только что проснулся, чтобы увидеть прекрасное солнечное сияние и ощутить вокруг себя свежий утренний воздух. У меня сохранилось смутное полувоспоминание о долгих, тревожных временах ожидания и страха; темнота, в которой не было даже боли надежды, способной сделать нынешнее горе более острым; а затем долгие периоды забвения и возвращение к жизни, как ныряльщик, выныривающий из огромного напора воды. Однако с тех пор, как доктор Ван Хельсинг был со мной, все эти дурные сны, кажется, прошли; шумы, которые раньше пугали меня до полусмерти — хлопанье по окнам, отдаленные голоса, которые казались мне такими близкими, резкие звуки, которые доносились неизвестно откуда и приказывали мне делать неизвестно что, — все прекратилось. Теперь я ложусь спать без всякого страха заснуть. Я даже не пытаюсь бодрствовать. Я очень полюбил чеснок, и мне каждый день привозят полную коробку из Харлема. Сегодня вечером доктор Ван Хельсинг уезжает, так как ему предстоит провести день в Амстердаме. Но за мной не нужно присматривать; я достаточно здоров, чтобы меня оставили в покое. Благодарю Бога за маму, за дорогого Артура и за всех наших друзей, которые были так добры! Я даже не почувствую перемены, потому что прошлой ночью доктор Ван Хельсинг большую часть времени спал в своем кресле. Я дважды заставал его спящим, когда просыпался; но я не боялся заснуть снова, хотя ветви, или летучие мыши, или что-то еще почти сердито стучало в оконные стекла.

“Пэлл Мэлл Газетт”, 18 сентября.

СБЕЖАВШИЙ ВОЛК.

ОПАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ НАШЕГО ИНТЕРВЬЮЕРА.

Интервью с Смотрителем Зоологического сада.

После многих запросов и почти такого же количества отказов, постоянно используя слова “Pall Mall Gazette” как своего рода талисман, мне удалось найти смотрителя секции Зоологических садов, в которую входит отдел волков. Томас Билдер живет в одном из коттеджей в загоне за слоновником и как раз садился пить чай, когда я нашел его. Томас и его жена - гостеприимные люди, пожилые и бездетные, и если образец, которым я пользовался их гостеприимством, относится к среднему типу, то их жизнь должна быть довольно комфортной. Смотритель не хотел переходить к тому, что он называл “делом”, пока ужин не закончился, и мы все не остались довольны. Потом, когда со стола было убрано и он раскурил трубку, он сказал:

“ Теперь, сэр, вы можете продолжать и спрашивать меня, что хотите. Вы освобождаете меня от необходимости говорить на профессиональные темы перед едой. Я угощаю волков, шакалов и гиен во всем нашем отделе чаем, прежде чем начну задавать им вопросы”.

- Что значит “задавать им вопросы”? - Поинтересовался я, желая разговорить его.

“Стукнуть их по голове шестом - это один способ; почесать им уши - другой, когда такие джентльмены, как флаш, хотят немного покрасоваться перед своими девушками. Я не так уж сильно возражаю против того, чтобы порезвиться с шестом, прежде чем я подам им обед; но я жду, так сказать, пока они не подадут свой херес и каффи, прежде чем примеряться к почесыванию ушей. Имейте в виду, ” философски добавил он, - в нас есть многое от той же природы, что и в них, в животных. Вот ты приходишь и засыпаешь меня вопросами о моем бизнесе, а я такой ворчун, что только за твою чертову задницу я бы ’увидел, как ты взорвался’, прежде чем отвечать. Даже когда ты саркастически спросил меня, не хочу ли я, чтобы ты спросил суперинтенданта, можешь ли ты задать мне вопросы. Не обиделся ли я, чторазрешил тебе пойти в колледж?

- Ты это сделал.

“И когда вы сказали, что подадите на меня в суд за использование нецензурных выражений, это было слишком грубо с моей стороны; но судья все уладил. Я не собирался драться, поэтому дождался еды и поступил со своей совой так, как поступают волки, львы и тигры. Но, мне нравится твое искусство, теперь, когда старая баба засунула в меня кусок своего чайного торта и ополоснула меня своим старым цветущим чайником, а я зажег огонь, ты можешь чесать мне уши изо всех сил, но от меня не добьешься даже рычания. Езжай со своими вопросами. Я знаю, к чему ты клонишь, к этому сбежавшему волку.

“ Совершенно верно. Я хочу, чтобы вы изложили мне свой взгляд на это. Просто расскажите мне, как это произошло, и когда я узнаю факты, я заставлю вас сказать, что, по вашему мнению, стало причиной этого и как, по вашему мнению, все это закончится ”.

“ Хорошо, шеф. Это по поводу старой истории. Этот волк, которого мы назвали Берсикер, был одним из трех серых, которые прибыли к Джамраху из Норвегии и которых мы выкупили у него четыре года назад. Он был милым, хорошо воспитанным волком, о котором никогда не было неприятностей поговорить. Я больше удивлен тем, что он захотел выйти, как и любое другое животное в этом месте. Но здесь ты больше не можешь доверять ни волкам, ни женщинам.

“ Не обращайте на него внимания, сэр! ” вмешалась миссис Том с веселым смехом. “ Он так долго присматривает за животными, что будь он проклят, если сам не похож на старого волка! Но в нем нет никакой ”руки".

“Ну, сэр, вчера было примерно через два часа после кормления, когда я впервые услышал, что меня беспокоят. Я готовил подстилку в обезьяннике для молодой пумы, которая заболела; но когда я услышал тявканье и ’совиное уханье’, я сразу же убежал. Там был Берсикер, который как сумасшедший рвался к решетке, как будто хотел выбраться наружу. В тот день народу было немного, и поблизости был только один человек, высокий, худощавый парень с крючковатым носом и остроконечной бородкой, в которой пробивалось несколько седых волосков. У него был суровый, холодный взгляд и красные глаза, и я испытывал к нему своего рода неприязнь, потому что казалось, что именно на него они злились. Он был в белых лайковых перчатках, указал мне на животных и сказал: "Хранитель, эти волки, кажется, чем-то расстроены".

“Может быть, это ты", - говорю я, потому что мне не понравился его вид. Он не рассердился, как я предполагал, но улыбнулся какой-то дерзкой улыбкой, обнажив рот, полный белых острых зубов. "О нет, я бы им не понравился", - говорит э.

“О да, они бы так и сделали", - говорю я, подражая ему. - Они всегда любят косточку или две, чтобы почистить зубы перед чаепитием, которых у тебя "целый мешок".

“Ну, это было странно, но когда животные увидели, что мы разговариваем, они улеглись, и когда я подошел к Берсикеру, он, как всегда, позволил мне погладить его за ушами. Тот человек подошел и был благословен, но если бы он тоже не протянул руку и не погладил старого волка за уши!

“Осторожнее с малышами", - говорю я. "Берсикер быстр".

“Неважно", - говорит он. "Я к ним привык!"

“А вы сами занимаетесь этим бизнесом? - Сказал я, отрываясь от своего занятия, - для человека, который промышляет волками, предок, хороший друг хранителям.

“Нет, - говорит он, ‘ не совсем в этом бизнесе, но из нескольких я сделал домашних животных’. И с этими словами он поднимает голову, как подобает лорду, и уходит. Старый Берсикер смотрел на него, пока он не скрылся из виду, а потом пошел и лег в углу и не хотел выходить до самого вечера. Ну, прошлой ночью, как только взошла луна, все здешние волки начали ухать. Им не на что было ухать. Поблизости никого не было, кроме кого-то, кто, очевидно, звал собаку где-то за садами на Парк-роуд. Раз или два я выходил посмотреть, все ли в порядке, и так оно и было, а потом пение прекратилось. Незадолго до двенадцати часов я просто огляделся, прежде чем лечь спать, и арестуйте меня, но когда я оказываюсь напротив клетки старого Берсикера, я вижу, что перила сломаны и перекручены, а клетка пуста. И это все, что я знаю наверняка”.

- Кто-нибудь еще что-нибудь видел?

Примерно в это время один из наших садовников возвращался домой из оружейной, когда увидел большую серую собаку, выходящую из-за ограды. По крайней мере, так он говорит, но я сам не придаю этому большого значения, потому что, если это и было так, он ни словом не обмолвился об этом своей хозяйке, когда вернулся домой, и только после того, как стало известно о побеге волка, и мы всю ночь охотились в Парке за Берсикером, он вспомнил, что вообще что-то видел. Я лично был уверен, что реклама ”armony " попала ему в голову ".

- Итак, мистер Билдер, можете ли вы как-нибудь объяснить побег волка?

“Что ж, сэр, - сказал он с подозрительной скромностью, - думаю, что смогу; но я не знаю, удовлетворит ли вас эта теория”.

“ Конечно, я так и сделаю. Если такой человек, как вы, который знает животных по опыту, во всяком случае, не может рискнуть сделать верное предположение, то кто же тогда вообще попытается?

“Что ж, сэр, я объясняю это так: мне кажется, что волк сбежал — просто потому, что хотел выбраться”.

По тому, как искренне Томас и его жена рассмеялись этой шутке, я понял, что она уже оказывала услугу раньше, и что все объяснение было просто тщательно продуманным надувательством. Я не мог совладать с достойным Томасом, но мне показалось, что я знаю более надежный путь к его сердцу, поэтому я сказал: —

“Теперь, мистер Билдер, мы будем считать, что первый полсоверен отработан, и этот его брат ожидает предъявления претензий, когда вы скажете мне, что, по вашему мнению, произойдет”.

“ Вы правы, сэр, ” отрывисто сказал он. - Я знаю, вы извините меня за то, что я над вами подшучиваю, но эта пожилая женщина подмигнула мне, что означало, что я должен продолжать.

“Ну, я никогда!” - сказала пожилая леди.

“ Мое мнение таково: этот волк... я думаю, где-то здесь. Садовник, который не помнил, сказал, что он скакал на север быстрее, чем могла бы скакать лошадь; но я ему не верю, потому что, видите ли, сэр, волки больше не скачут галопом, как и собаки, они не так устроены. Волки - прекрасные персонажи в сборнике рассказов, и я думаю, что когда они сбиваются в стаи и действительно хотят чего-то, чего боятся больше, чем они сами, они могут поднять дьявольский шум и разрубить это на куски, что бы это ни было. Но, да благословит вас господь, в реальной жизни волк - всего лишь низкое существо, и вполовину не такое умное или смелое, как хорошая собака; и в нем и вполовину не так много драк. Этот человек не привык ни драться, ни даже обеспечивать себя сам, и больше похоже, что он где-то в Парке, идущий и дрожащий от холода, и, если он вообще думает, то гадает, где ему раздобыть себе завтрак; или, может быть, он забрался куда-нибудь вглубь и находится в угольном погребе. Боже мой, неужели какая-нибудь повариха не вздрогнет, когда увидит, как его зеленые глаза сияют на нее из темноты? Если он не может раздобыть еду, он обязан искать ее, и, возможно, ему удастся вовремя наткнуться на мясную лавку. Если он этого не сделает, и какая-нибудь нянька отправится гулять с солдатом, оставив ребенка в коляске, — что ж, тогда я не удивлюсь, если в переписи станет на одного ребенка меньше. Вот и все.

Я протягивал ему полсоверена, когда что-то подпрыгнуло у окна, и лицо мистера Билдера от удивления удвоилось.

“ Благослови меня Бог! - сказал он. - Если старина Берсикер сам не вернется!

Он подошел к двери и открыл ее; мне это показалось совершенно ненужным. Я всегда думал, что дикое животное никогда не выглядит так хорошо, как тогда, когда между нами находится какое-то непреодолимое препятствие; личный опыт скорее усилил, чем уменьшил эту идею.

Однако, в конце концов, нет ничего лучше обычая, потому что ни Билдер, ни его жена думали о волке не больше, чем я думал бы о собаке. Само животное было таким же мирным и послушным, как отец всех волков с картинки - давний друг Красной Шапочки, вселявший в нее уверенность в маскараде.

Вся сцена представляла собой невыразимую смесь комедии и пафоса. Злой волк, который на полдня парализовал Лондон и заставил всех городских детей дрожать от страха, был там в каком-то покаянном настроении, и его приняли и приласкали, как своего рода лисьего блудного сына. Старый Билдер осмотрел его с самой нежной заботой и, закончив со своим кающимся, сказал:

“Ну вот, я знал, что у бедняги будут какие-нибудь неприятности; разве я не говорил этого с самого начала? Вот его голова, вся изрезанная и полная битого стекла. Он перелезал через какую-то цветущую стену или что-то в этом роде. Это стыд, что людям позволено украшать свои стены битыми бутылками. Вот что из этого получается. Пойдем, Берсикер.

Он взял волка, запер его в клетке с куском мяса, которое по количеству, во всяком случае, соответствовало элементарным условиям откормленного теленка, и отправился докладывать.

Я тоже прервался, чтобы сообщить единственную на сегодняшний день эксклюзивную информацию о странной выходке в зоопарке.

Дневник доктора Сьюарда.

17 Сентября.После обеда я был занят в своем кабинете, раскладывая книги, которые, к сожалению, из-за нехватки другой работы и многочисленных визитов к Люси закончились. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался мой пациент с искаженным от страсти лицом. Я был поражен, потому что такая вещь, как то, что пациент по собственной воле попадает в кабинет суперинтенданта, почти неизвестна. Не раздумывая ни секунды, он направился прямо ко мне. В руке у него был столовый нож, и, поскольку я видел, что он опасен, я постарался, чтобы стол разделял нас. Однако он был слишком быстр и силен для меня, потому что прежде чем я смог восстановить равновесие, он ударил меня и довольно сильно порезал мое левое запястье. Однако, прежде чем он успел ударить снова, я ударил правой, и он растянулся на спине на полу. Из моего запястья потекла кровь, и на ковер натекла совсем небольшая лужица. Я видел, что мой друг не намерен предпринимать дальнейших усилий, и занялся тем, что перевязывал мне запястье, все время настороженно поглядывая на распростертую фигуру. Когда в комнату вбежали служащие и мы обратили на него наше внимание, его работа вызвала у меня отвращение. Он лежална животе на полу, слизывая, как собака, кровь, стекавшую с моего раненого запястья. Его легко заполучили, и, к моему удивлению, он пошел со служителями совершенно спокойно, просто повторяя снова и снова: “Кровь - это жизнь! Кровь - это жизнь!”

Я не могу позволить себе терять кровь прямо сейчас; в последнее время я потеряла слишком много крови для своего физического здоровья, а затем длительное напряжение болезни Люси и ее ужасные фазы сказываются на мне. Я перевозбужден и устал, и мне нужен отдых, отдых, отдых. К счастью, Ван Хельсинг не вызвал меня, так что мне нет нужды отказываться от сна; сегодня ночью я не смог бы без него обойтись.

Телеграмма, Ван Хельсинг, Антверпен, Сьюарду, Карфакс.

(Отправлено в Карфакс, Сассекс, округ не указан; доставлено с опозданием на двадцать два часа.)

“17 сентября.—Обязательно будь сегодня вечером в Хиллингеме. Если вы не следите постоянно, заходите и следите за тем, чтобы цветы были расставлены должным образом; очень важно; не подведите. Буду у вас как можно скорее по прибытии.”

Дневник доктора Сьюарда.

18 сентября.— Только что сел на поезд в Лондон. Получение телеграммы Ван Хельсинга наполнило меня тревогой. Потеряна целая ночь, и я по горькому опыту знаю, что может случиться за одну ночь. Конечно, возможно, что все будет хорошо, но что могло произойти? Несомненно, над нами нависла какая-то ужасная участь, что любая возможная случайность должна помешать нам во всем, что мы пытаемся сделать. Я возьму этот цилиндр с собой, и тогда смогу закончить запись на фонографе Люси.

Записка, оставленная Люси Вестенра.

17 сентября. Ночь.—Я пишу это и оставляю на всеобщее обозрение, чтобы никто случайно не попал из-за меня в беду. Это точная запись того, что произошло сегодня ночью. Я чувствую, что умираю от слабости, и у меня едва хватает сил писать, но это должно быть сделано, если я умру при этом.

Я легла спать, как обычно, позаботившись о том, чтобы цветы были расставлены в соответствии с указаниями доктора Ван Хельсинга, и вскоре заснула.

Меня разбудило хлопанье за окном, которое началось после того, как Мина спасла меня во сне на утесе в Уитби, и которое теперь я так хорошо знаю. Я не боялся, но мне очень хотелось, чтобы доктор Сьюард был в соседней комнате — как и сказал доктор Ван Хельсинг, — чтобы я могуспокоить его. Я попытался заснуть, но не смог. Потом ко мне вернулся старый страх перед сном, и я решил не спать. Упрямым образом сон пытался прийти именно тогда, когда я этого не хотел; поэтому, поскольку я боялся оставаться один, я открыл дверь и позвал: “Там кто-нибудь есть?” Ответа не последовало. Я боялся разбудить маму и поэтому снова закрыл дверь. Потом снаружи, в кустах, я услышал что-то вроде собачьего воя, но более свирепого и глубокого. Я подошел к окну и выглянул наружу, но ничего не увидел, кроме большой летучей мыши, которая, очевидно, била крыльями по окну. Итак, я снова лег в постель, но твердо решил не засыпать. Вскоре дверь открылась, и заглянула мама; увидев по моим движениям, что я не сплю, вошла и села рядом со мной. Она сказала мне еще нежнее, чем обычно:

- Я беспокоился за тебя, дорогая, и зашел убедиться, что с тобой все в порядке.

Я испугался, что она может простудиться, сидя там, и попросил ее войти и поспать со мной, поэтому она вошла в постель и легла рядом со мной; она не сняла халат, потому что сказала, что побудет здесь совсем недолго, а потом вернется в свою постель. Пока она лежала в моих объятиях, а я в ее, хлопанье крыльев и удары снова донеслись до окна. Она вздрогнула и немного испугалась и вскрикнула: “Что это?” Я пытался успокоить ее, и наконец мне это удалось, и она лежала тихо, но я слышал, как ее бедное дорогое сердечко все еще ужасно колотилось. Через некоторое время в кустарнике снова раздался низкий вой, а вскоре после этого раздался грохот в окно, и на пол посыпалось много битого стекла. Ворвавшийся ветер откинул оконную штору, и в проеме разбитого стекла показалась голова огромного тощего серого волка. Мать испуганно вскрикнула, с трудом приняла сидячее положение и дико вцепилась во все, что могло ей помочь. Среди прочего, она схватила венок из цветов, который доктор Ван Хельсинг настоял, чтобы я надел его на шею, и сорвала его с меня. Секунду или две она сидела, указывая на волка, и в ее горле раздавалось странное и ужасное бульканье; затем она упала, словно пораженная молнией, и ее голова ударилась о мой лоб, отчего у меня на мгновение или два закружилась голова. Комната и все вокруг, казалось, закружились. Я не сводил глаз с окна, но волк откинул голову назад, и мне показалось, что мириады маленьких пылинок влетели ветром в разбитое окно, кружась вокруг, как столб пыли, который, по описаниям путешественников, бывает в пустыне во время луны. Я попыталась пошевелиться, но на мне были какие—то чары, и бедное тело дорогой мамы, которое, казалось, уже остыло, потому что ее дорогое сердце перестало биться, придавило меня; и некоторое время я ничего больше не помнила.

Это время не показалось мне долгим, но очень, очень ужасным, пока я снова не пришел в сознание. Где-то рядом звенел проезжающий мимо колокольчик; по всей округе выли собаки; а в нашем кустарнике, казалось, совсем рядом, пел соловей. Я был ошеломлен и отупел от боли, ужаса и слабости, но пение соловья казалось голосом моей умершей матери, вернувшейся, чтобы утешить меня. Эти звуки, казалось, разбудили и служанок, потому что я слышала топот их босых ног за моей дверью. Я позвал их, и они вошли, и когда они увидели, что произошло, и что это было, лежащее поверх меня на кровати, они закричали. Ветер ворвался в разбитое окно, и дверь захлопнулась. После того, как я встал, они подняли тело моей дорогой матери и положили ее, укрытую простыней, на кровать. Все они были так напуганы и нервничали, что я велел им пройти в столовую и выпить каждому по бокалу вина. Дверь на мгновение распахнулась и снова закрылась. Служанки взвизгнули и всей толпой направились в столовую, а я возложила все цветы, какие у меня были, к груди моей дорогой матушки. Когда они были там, я вспомнила, что сказал мне доктор Ван Хельсинг, но мне не хотелось их убирать, и, кроме того, сейчас со мной посидел бы кто-нибудь из слуг. Я был удивлен, что горничные не вернулись. Я позвал их, но никто не ответил, и я пошел в столовую искать их.

Мое сердце упало, когда я увидел, что произошло. Они все четверо беспомощно лежали на полу, тяжело дыша. Графин с хересом стоял на столе наполовину пустой, но от него исходил странный, едкий запах. У меня возникли подозрения, и я осмотрел графин. Пахло настойкой опия, и, заглянув в буфет, я обнаружила, что бутылочка, которую мамин врач использует для нее — о! действительно использовал — была пуста. Что мне делать? что мне делать? Я снова в комнате с матерью. Я не могу оставить ее, и я одна, если не считать спящих слуг, которых кто-то накачал наркотиками. Наедине с мертвецами! Я не осмеливаюсь выйти, потому что слышу низкий волчий вой через разбитое окно.

Кажется, что воздух полон пылинок, парящих и кружащих на сквозняке из окна, а свет горит синим и тусклым. Что мне делать? Да хранит господь меняот беды этой ночью! Я спрячу этот листок у себя на груди, где они найдут его, когда придут, чтобы похоронить меня. Моя дорогая мама ушла! Мне тоже пора уходить. Прощай, дорогой Артур, если я не переживу эту ночь. Храни тебя Бог, дорогой, и помоги мне!

ГЛАВА XII

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

18 сентября.—Я сразу поехал в Хиллингем и приехал рано.Остановив такси у ворот, я в одиночестве отправился вверх по аллее. Я осторожно постучал и позвонил как можно тише, потому что боялся потревожить Люси или ее мать и надеялся привести к двери только слугу. Через некоторое время, не найдя ответа, я постучал и позвонил снова; ответа по-прежнему не было. Я проклял лень слуг, заставившую их лежать в постели в такой поздний час — ведь было уже десять часов, — и поэтому позвонил и постучал снова, но уже более нетерпеливо, но по-прежнему без ответа. До сих пор я винил только слуг, но теперь мной начал овладевать ужасный страх. Было ли это опустошение всего лишь еще одним звеном в цепи рока, которая, казалось, туго затягивалась вокруг нас? Действительно ли это был дом смерти, в который я пришел слишком поздно? Я знал, что минуты, даже секунды промедления могут означать часы опасности для Люси, если у нее снова случится один из этих ужасных рецидивов; и я обошел дом, чтобы попытаться случайно найти где-нибудь вход.

Я не мог найти способа проникнуть внутрь. Все окна и двери были заперты, и я в замешательстве вернулся на крыльцо. В этот момент я услышал быстрый топот копыт быстро мчащейся лошади. Они остановились у ворот, и несколько секунд спустя я встретил Ван Хельсинга, бегущего вверх по аллее. Увидев меня, он выдохнул: —

“ Значит, это были вы, и вы только что приехали. Как она? Мы не опоздали? Вы не получили мою телеграмму?

Я ответила так быстро и связно, как только могла, что получила его телеграмму только ранним утром и, не теряя ни минуты, приехала сюда, и что я не могла допустить, чтобы кто-нибудь в доме меня услышал. Он сделал паузу, приподнял шляпу и торжественно произнес:

“ Тогда, боюсь, мы опоздали. Да свершится воля Божья! Со своей обычной восстанавливающей силы энергией он продолжил: “Пойдем. Если нет открытого пути, чтобы попасть внутрь, мы должны его найти. Время сейчас для нас важнее всего ”.

Мы обошли дом с тыльной стороны, где было кухонное окно. Профессор достал из своего чемоданчика маленькую хирургическую пилу и, протянув ее мне, указал на железные прутья, ограждавшие окно. Я сразу же набросился на них и очень скоро перерезал три из них. Затем длинным тонким ножом мы отодвинули крепления на створках и открыли окно. Я помог профессору забраться внутрь и последовал за ним. Ни на кухне, ни в комнатах для прислуги, которые находились совсем рядом, никого не было. По пути мы заглянули во все комнаты и в столовой, тускло освещенной лучами света, пробивающимися сквозь ставни, обнаружили четырех служанок, лежащих на полу. Не было никакой необходимости считать их мертвыми, так как их прерывистое дыхание и едкий запах настойки опия в комнате не оставляли сомнений в их состоянии. Мы с Ван Хельсингом посмотрели друг на друга, и когда мы отошли, он сказал: “Мы можем заняться ими позже”.

Затем мы поднялись в комнату Люси. На секунду или две мы остановились у двери, прислушиваясь, но оттуда не доносилось ни звука. С побелевшими лицами и дрожащими руками мы осторожно открыли дверь и вошли в комнату.

Как мне описать то, что мы увидели? На кровати лежали две женщины, Люси и ее мать. Последняя лежала дальше всех, и она была накрыта белой простыней, край которой был откинут сквозняком через разбитое окно, открывая осунувшееся белое лицо с застывшим на нем выражением ужаса. Рядом с ней лежала Люси с побелевшим и еще более осунувшимся лицом. Цветы, которые были у нее на шее, мы нашли на груди ее матери, а ее горло было обнажено, на нем виднелись две маленькие ранки, которые мы заметили раньше, но выглядели ужасно белыми и изуродованными. Не говоря ни слова, профессор склонился над кроватью, его голова почти касалась груди бедняжки Люси; затем он быстро повернул голову, как человек, который прислушивается, и, вскочив на ноги, крикнул мне:

“ Еще не поздно! Быстрее! быстрее! Принесите бренди!

Я слетал вниз и вернулся с ним, стараясь понюхать и попробовать его на вкус, чтобы в нем тоже не было наркотика, как в графине с хересом, который я нашел на столе. Служанки все еще дышали, но более беспокойно, и мне показалось, что действие наркотика заканчивается. Я не стал задерживаться, чтобы убедиться, а вернулся к Ван Хельсингу. Он растер бренди, как и в другой раз, по ее губам и деснам, запястьям и ладоням. Он сказал мне: —

“ Я могу сделать это, все, что возможно в настоящее время. Пойди разбуди этих служанок. Вымокни им в лицо мокрым полотенцем, и сильно. Пусть им принесут тепло, огонь и теплую ванну. Эта бедняжка почти такая же холодная, как и та, что рядом с ней. Ее нужно согреть, прежде чем мы сможем сделать что-нибудь еще.

Я сразу же отправился туда и без особого труда разбудил трех женщин. Четвертой была всего лишь молодая девушка, и наркотик, очевидно, подействовал на нее сильнее, поэтому я положил ее на диван и дал ей поспать. Остальные сначала были ошеломлены, но когда к ним вернулись воспоминания, они плакали и рыдали в истерике. Однако я был строг с ними и не позволил им говорить. Я сказал им, что потерять одну жизнь - это достаточно плохо, и что если они будут медлить, то пожертвуют мисс Люси. Итак, рыдая и причитая, они пошли своей дорогой, полуодетые, как были, и приготовили огонь и воду. К счастью, на кухне и в бойлере все еще горел огонь, и недостатка в горячей воде не было. Мы набрали ванну, вынесли Люси в таком виде и положили в нее. Пока мы растирали ее конечности, в дверь холла постучали. Одна из горничных убежала, наскоро натянула еще какую-то одежду и открыла ее. Затем она вернулась и прошептала нам, что пришел джентльмен с сообщением от мистера Холмвуда. Я попросил ее просто сказать ему, что он должен подождать, потому что сейчас мы никого не можем принять. Она ушла с сообщением, и, поглощенная нашей работой, я начисто забыла о нем.

За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы Профессор работал с такой убийственной серьезностью. Я знал — как и он знал, — что это была стойкая борьба со смертью, и в паузе сказал ему об этом. Он ответил мне так, что я не понял, но с самым суровым выражением, на какое только было способно его лицо: —

“Если бы это было все, я бы остановился здесь, где мы сейчас находимся, и позволил ей уйти с миром, потому что я не вижу света в жизни на ее горизонте”. Он продолжал свою работу, по возможности, с удвоенной и еще более неистовой энергией.

Вскоре мы оба начали осознавать, что жара начинает оказывать какое-то действие. Сердце Люси забилось чуть слышнее, чем в стетоскоп, а в легких появилось заметное движение. Лицо Ван Хельсинга почти сияло, и когда мы вытащили ее из ванны и завернули в горячую простыню, чтобы высушить, он сказал мне:

“Первый выигрыш за нами! Шах королю!”

Мы отвели Люси в другую комнату, которая к этому времени была уже подготовлена, уложили ее в постель и влили ей в горло несколько капель бренди. Я заметил, что Ван Хельсинг повязал ей на шею мягкий шелковый носовой платок. Она все еще была без сознания, и ей было так плохо, как мы никогда ее не видели, если не хуже.

Ван Хельсинг позвал одну из женщин и сказал ей оставаться с ней и не спускать с нее глаз, пока мы не вернемся, а затем поманил меня из комнаты.

“ Мы должны посоветоваться, что делать дальше, - сказал он, когда мы спускались по лестнице. В холле он открыл дверь столовой, и мы вошли, он осторожно прикрыл за собой дверь. Ставни были открыты, но жалюзи уже были опущены, с тем послушанием этикету смерти, который всегда строго соблюдают британские женщины из низших слоев общества. Поэтому в комнате царил полумрак. Однако для наших целей он был достаточно легким. Суровость Ван Хельсинга несколько смягчилась выражением недоумения на его лице. Он, очевидно, о чем—то размышлял, поэтому я подождал мгновение, и он заговорил: -

Что нам теперь делать? Куда нам обратиться за помощью? Нам нужно сделать еще одно переливание крови, и как можно скорее, иначе жизнь этой бедной девочки не будет стоить и часа, который мы потратим напокупку. Ты уже измотан; я тоже измотан. Я боюсь доверять этим женщинам, даже если у них хватит мужества подчиниться. Что мы можем сделать для того, кто вскроет себе вены ради нее?”

- В любом случае, что со мной такое?

Голос раздался с дивана в другом конце комнаты, и его интонации наполнили мое сердце облегчением и радостью, потому что это был голос Квинси Морриса. Ван Хельсинг сердито вздрогнул при первом звуке, но его лицо смягчилось, и в глазах появилось радостное выражение, когда я закричал: “Квинси Моррис!” - и бросился к нему с протянутыми руками.

“ Что привело тебя сюда? - Воскликнула я, когда наши руки встретились.

“Я думаю, что причина - искусство”.

Он протянул мне телеграмму:

“Уже три дня нет вестей от Сьюарда, и я ужасно встревожен. Не могу уехать. Отец все в том же состоянии. Сообщи мне, как там Люси. Не откладывай.— Холмвуд”.

“ Думаю, я пришел как раз вовремя. Ты же знаешь, тебе нужно только сказать мне, что делать.

Ван Хельсинг шагнул вперед, взял его за руку и, глядя прямо в глаза, сказал: —

Кровь храброго мужчины - лучшее, что есть на этой земле, когда женщина в беде. Ты мужчина, и в этом нет ошибки. Что ж, дьявол может работать против нас изо всех сил, но Бог посылает нам людей, когда мы в них нуждаемся ”.

Мы снова прошли через ту ужасную операцию. У меня не хватает духу вдаваться в подробности. Люси пережила ужасный шок, и это сказалось на ней сильнее, чем раньше, потому что, хотя в ее вены поступило много крови, ее тело реагировало на лечение не так хорошо, как в других случаях. На ее возвращение к жизни было страшно смотреть и слышать. Однако работа сердца и легких улучшилась, и Ван Хельсинг, как и прежде, сделал подкожную инъекцию морфия с хорошим эффектом. Ее обморок перешел в глубокий сон. Профессор наблюдал, как я спускался вниз с Квинси Моррисом, и послал одну из горничных расплатиться с одним из ожидавших меня кэбменов. Я оставил Квинси лежать, выпив бокал вина, и велел повару приготовить хороший завтрак. Затем меня осенила мысль, и я вернулся в комнату, где сейчас находилась Люси. Когда я тихонько вошел, то увидел Ван Хельсинга с одним или двумя листами почтовой бумаги в руке. Он, очевидно, прочитал это и обдумывал, сидя, прижав руку ко лбу. На его лице было выражение мрачного удовлетворения, как у человека, разрешившего сомнение. Он протянул мне бумажку, сказав только: “Она выпалаиз груди Люси, когда мы несли ее в ванну”.

Прочитав это, я встал, глядя на Профессора, и после паузы спросил его: “Во имя Бога, что все это значит? Была ли она или остается сумасшедшей; или что это за ужасная опасность? Я был настолько сбит с толку, что не знал, что еще сказать. Ван Хельсинг протянул руку и взял листок, сказав: —

Не беспокойся об этом сейчас. Забудь об этом пока. Ты узнаешь и поймешь все это в свое время; но это будет позже. А теперь, что ты пришел мне сказать? Это вернуло меня к действительности, и я снова стал самим собой.

Я пришел поговорить о свидетельстве о смерти. Если мы не будем действовать должным образом и мудро, может начаться расследование, и этот документ придется предъявить. Я надеюсь, что нам не понадобится проводить расследование, потому что, если бы мы его провели, это наверняка убило бы бедняжку Люси, если бы не случилось ничего другого. Я знаю, и вы знаете, и другой врач, который ее лечил, знает, что у миссис Вестенра было заболевание сердца, и мы можем подтвердить, что она умерла от этого. Давайте немедленно заполним свидетельство, и я сам отнесу его в регистратуру, а затем отправлюсь к владельцу похоронного бюро”.

“Отлично, о, мой друг Джон! Отличная мысль! Поистине, мисс Люси, если ей грустно из-за врагов, которые ее окружают, то, по крайней мере, она счастлива из-за друзей, которые ее любят. Раз, два, три - все вскрывают себе вены ради нее, кроме одного старика. Ах, да, я знаю, друг Джон, я не слепой! За это я люблю тебя еще больше! А теперь иди.

В холле я встретил Квинси Морриса с телеграммой для Артура, в которой говорилось, что миссис Вестенра умерла; что Люси тоже была больна, но сейчас ей лучше; и что мы с Ван Хельсингом находимся рядом с ней. Я сказал ему, куда иду, и он поторопил меня выйти, но, когда я уже уходил, сказал: —

“ Когда ты вернешься, Джек, могу я перекинуться с тобой парой слов наедине? Я кивнул в ответ и вышел. Я не столкнулся с трудностями с регистрацией и договорился с местным гробовщиком, что тот приедет вечером, чтобы снять мерки для гроба и сделать необходимые приготовления.

Когда я вернулся, Квинси уже ждал меня. Я сказал ему, что увижусь с ним, как только узнаю о Люси, и поднялся в ее комнату. Она все еще спала, и профессор, по-видимому, не сдвинулся со своего места рядом с ней. По тому, как он приложил палец к губам, я понял, что он ожидал, что она скоро проснется, и боялся опередить природу. Итак, я спустился к Квинси и отвел его в комнату для завтрака, где шторы не были опущены и которая была немного более веселой или, скорее, менее унылой, чем другие комнаты. Когда мы остались одни, он сказал мне: —

“Джек Сьюард, я не хочу скрываться там, где я не имею права находиться; но это необычный случай. Ты знаешь, я любил эту девушку и хотел жениться на ней; но, хотя все это в прошлом, я все равно не могу избавиться от чувства тревоги за нее. Что с ней не так? Голландец — а он прекрасный старик, я это вижу — сказал, что в тот раз, когда вы двое вошли в комнату, вам нужно сделать еще переливание крови, и что и вы, и он были истощены. Теперь я хорошо знаю, что вы, врачи, говорите при закрытых дверях, и что мужчина не должен ожидать, что узнает, о чем они консультируются наедине. Но это не обычное дело, и, что бы это ни было, я внес свой вклад. Не так ли?”

“Это так”, — сказал я, и он продолжил: -

“ Я так понимаю, что и вы, и Ван Хельсинг уже сделали то, что я сделал сегодня. Разве это не так?

- Это так.

“ И я думаю, Арт тоже был в этом замешан. Когда я увидел его четыре дня назад у него дома, он выглядел странно. Я не видел, чтобы что-нибудь сносило так быстро с тех пор, как я был в Пампасах и у меня была кобыла, которая мне нравилась, которая за ночь превратилась в траву. Одна из тех больших летучих мышей, которых они называют вампирами, напала на нее ночью, и из-за его ущелья и вскрытой вены в ней было недостаточно крови, чтобы она могла встать, и мне пришлось всадить в нее пулю, пока она лежала. Джек, если ты можешь сказать мне, не выдавая своей уверенности, Артур был первым, не так ли? Пока он говорил, бедняга выглядел ужасно встревоженным. Он испытывал пытку неизвестности относительно женщины, которую любил, и его полное незнание ужасной тайны, которая, казалось, окружала ее, усиливало его боль. Само его сердце обливалось кровью, и потребовалось все его мужество — а его тоже было по—королевски много, - чтобы не сломаться. Я помолчал, прежде чем ответить, так как чувствовал, что не должен выдавать ничего, что профессор хотел бы сохранить в секрете; но он уже так много знал и так о многом догадывался, что не могло быть причин не отвечать, поэтому я ответил той же фразой: “Это так”.

- И как долго это продолжается? - спросил я.

- Около десяти дней.

“ Десять дней! Тогда я полагаю, Джек Сьюард, что это бедное прелестное создание, которое мы все любим, за это время влило в свои вены кровь четырех сильных мужчин. Мужчина жив, все ее тело не выдержало бы этого”. Затем, подойдя ко мне вплотную, он заговорил свирепым полушепотом: “Что его вытащило?”

Я покачал головой. “В этом, - сказал я, - суть”. Ван Хельсинг просто в бешенстве из-за этого, и я в растерянности. Я не могу даже рискнуть предположить. Произошел ряд мелких обстоятельств, которые перечеркнули все наши расчеты относительно надлежащего наблюдения за Люси. Но это больше не повторится. Здесь мы останемся до тех пор, пока все не поправятся — или не заболеют. Квинси протянул руку. “Рассчитывайте на меня”, - сказал он. “Вы с голландцем скажете мне, что делать, и я это сделаю”.

Проснувшись поздно вечером, Люси первым делом пощупала у себя за грудью и, к моему удивлению, достала бумагу, которую Ван Хельсинг дал мне почитать. Заботливый профессор положил его туда, откуда взял, чтобы, проснувшись, она не встревожилась. Затем ее взгляд остановился на Ван Хельсинге, а также на мне, и он обрадовался. Затем она оглядела комнату и, увидев, где находится, вздрогнула; она громко вскрикнула и закрыла своими бедными худыми руками бледное лицо. Мы оба понимали, что это означало — что она в полной мере осознала смерть своей матери; поэтому мы делали все, что могли, чтобы утешить ее. Несомненно, сочувствие несколько успокоило ее, но она была очень подавлена мыслями и духом и долго плакала тихо и слабо. Мы сказали ей, что один из нас или мы оба теперь будем все время с ней, и это, казалось, успокоило ее. Ближе к сумеркам она задремала. Тут произошла очень странная вещь. Все еще спя, она сняла с груди бумагу и разорвала ее пополам. Ван Хельсинг подошел и забрал у нее клочки. Тем не менее, однако, она продолжала рвать материал, как будто он все еще был у нее в руках; наконец она подняла руки и раскрыла их, как бы разбрасывая осколки. Ван Хельсинг, казалось, удивился, и его брови нахмурились, словно в раздумье, но он ничего не сказал.

19 сентября.—Всю прошлую ночь она спала урывками, потому что всегда боялась заснуть, а когда просыпалась, то становилась еще слабее. Мы с профессором наблюдали за ней по очереди и ни на минуту не оставляли ее без присмотра. Квинси Моррис ничего не сказал о своем намерении, но я знал, что всю ночь напролет он обходил дом кругом.

Когда наступил день, его ищущий свет показал, насколько истощены силы бедняжки Люси. Она едва могла повернуть голову, и то немногое, что она могла принять, казалось, не приносило ей никакой пользы. Временами она засыпала, и мы с Ван Хельсингом заметили в ней разницу между сном и бодрствованием. Во сне она выглядела окрепшей, хотя и более изможденной, и ее дыхание было тише; ее открытый рот обнажал бледные десны, обнажавшие зубы, которые, таким образом, выглядели определенно длиннее и острее, чем обычно; когда она проснулась, мягкийвзгляд ее глаз, очевидно, изменил выражение, потому что она выглядела такой же, как и раньше, хотя и умирающей. Днем она попросила позвать Артура, и мы отправили ему телеграмму. Квинси поехал встречать его на станцию.

Когда он приехал, было почти шесть часов, солнце садилось ярко и пригревало, и красный свет, струившийся в окно, придавал больше румянца бледным щекам. Когда Артур увидел ее, он просто задыхался от эмоций, и никто из нас не мог вымолвить ни слова. За прошедшие часы приступы сна или коматозное состояние, которое выдавалось за него, участились, так что паузы, когда был возможен разговор, сократились. Присутствие Артура, однако, казалось, подействовало как стимулятор; она немного пришла в себя и разговаривала с ним более оживленно, чем когда-либо с тех пор, как мы приехали. Он тоже взял себя в руки и говорил так весело, как только мог, чтобы из всего вышло самое лучшее.

Был уже почти час дня, и они с Ван Хельсингом сидели с ней. Я должен сменить их через четверть часа и записываю это на фонограф Люси. До шести часов они должны постараться отдохнуть. Боюсь, что завтра наше наблюдение закончится, потому что потрясение было слишком велико; бедное дитя не может прийти в себя. Да поможет нам всем Бог.

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

(Ею не вскрытое.)

“17 сентября.

“Моя дорогая Люси, —

“Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я получал от тебя весточки или, точнее, с тех пор, как я писал. Я знаю, вы простите меня за все мои провинности, когда прочтете всю мою подборку новостей. Что ж, я благополучно вернула своего мужа; когда мы прибыли в Эксетер, нас ждал экипаж, а в нем, хотя у него и был приступ подагры, мистер Хокинс. Он отвез нас в свой дом, где для всех нас были приготовлены красивые и удобные комнаты, и мы вместе поужинали. После ужина мистер Хокинс сказал: —

“Мои дорогие, я хочу выпить за ваше здоровье и процветание, и пусть все благословения сопутствуют вам обоим. Я знаю вас обоих с детства и с любовью и гордостью наблюдал, как вы взрослеете. Теперь я хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома здесь, со мной. Я не оставила себе ни цыпленка, ни ребенка; все ушли, и в своем завещании я оставляю тебе все’. Я плакала, Люси, дорогая, когда Джонатан и старик пожали друг другу руки. Наш вечер был очень, очень счастливым.

И вот мы здесь, поселились в этом прекрасном старом доме, и из моей спальни и гостиной я вижу огромные вязывозле собора, их огромные черные стволы выделяются на фоне старого желтого камня собора, и я слышу, как грачи над головой весь день каркают, щебечут и сплетничают, на манер грачей — и людей. Нет нужды говорить вам, что я занята организацией дел и ведением домашнего хозяйства. Джонатан и мистер Хокинс заняты весь день, потому что теперь, когда Джонатан стал партнером, мистер Хокинс хочет рассказать ему все о клиентах.

“Как поживает твоя дорогая матушка? Я бы хотела съездить в город на денек-другой, чтобы повидаться с тобой, дорогая, но я пока не осмеливаюсь ехать, на моих плечах так много всего; а Джонатан все еще нуждается в присмотре. Его кости снова начинают обрастать плотью, но он был ужасно ослаблен долгой болезнью; даже сейчас он иногда внезапно просыпается и весь дрожит, пока мне не удается уговорить его вернуться к своему обычному спокойствию. Однако, слава Богу, с течением времени такие случаи становятся все реже, и я надеюсь, что со временем они совсем исчезнут. А теперь, когда я сообщил вам свои новости, позвольте спросить ваши. Когда вы собираетесь пожениться, и где, и кто будет проводить церемонию, и что вы наденете, и будет ли это публичная или частная свадьба? Расскажи мне все об этом, дорогая; расскажи мне все обо всем, потому что нет ничего, что интересовало бы тебя и что не было бы дорого мне. Джонатан просит меня передать его ‘почтительный долг’, но я не думаю, что этого достаточно от младшего партнера важной фирмы Hawkins & Harker; и поэтому, поскольку вы любите меня, и он любит меня, и я люблю вас со всеми наклонениями и временами глагола, я посылаю вам вместо этого просто его ‘привет’. До свидания, моя дорогая Люси, и всяческих благословений тебе.

Суважением,

“Мина Харкер”.

Отчет Патрика Хеннесси, доктора медицины, M. R. C. S. L. K. Q. C. P. I. и т.д. и т.п. Джону Сьюарду, доктору медицины

“20 сентября.

“Мой дорогой сэр,

“В соответствии с вашими пожеланиями прилагаю отчет о состоянии всего, что осталось на моем попечении.… Что касается пациента Ренфилда, то есть еще кое-что сказать. У него была еще одна вспышка, которая могла бы иметь ужасный конец, но, к счастью, обошлась без каких-либо печальных результатов. Сегодня днем тележка носильщика с двумя мужчинами заехала в пустой дом, территория которого примыкает к нашему, — дом, в который, как вы помните, дважды убегал пациент. Мужчины остановились у наших ворот, чтобы спросить дорогу у привратника, поскольку они были незнакомы. Я сам выглянул из окна кабинета, покуривая после обеда, и увидел, как один из них подходит к дому. Когда он проходил мимо окна палаты Ренфилда, пациент начал оценивать его изнутри, и обзывал всеми нецензурными словами, какие только мог произнести язык. Мужчина, который казался достаточно порядочным парнем, удовлетворился тем, что велел ему “заткнуться для сквернословящего попрошайки”, после чего наш человек обвинил его в ограблении и желании убить и сказал, что помешал бы ему, если бы тот замахнулся на это. Я открыл окно и знаком велел мужчине не обращать внимания, так что он удовлетворился тем, что осмотрел помещение и составил свое мнение о том, в какое заведение он попал, сказав: "Да благословит вас господь, сэр, я бы не возражал против того, что мне сказали в цветущем сумасшедшем доме. Мне жаль вас с хозяином, что вам приходится жить в доме с таким диким зверем. ’Затем он довольно вежливо спросил дорогу, и я сказал ему, где находятся ворота пустого дома; он ушел, сопровождаемый угрозами, проклятиями и поношениями от нашего человека. Я спустился вниз, чтобы посмотреть, смогу ли я найти какую-нибудь причину его гнева, поскольку обычно он такой хорошо воспитанный человек, и, кроме его буйных припадков, ничего подобного никогда не происходило. К своему удивлению, я обнаружил, что он совершенно спокоен и ведет себя очень добродушно. Я попытался разговорить его об этом инциденте, но он вежливо задавал мне вопросы относительно того, что я имел в виду, и заставил меня поверить, что он совершенно не подозревал об этом деле. Однако, к сожалению, это был лишь еще один пример его хитрости, поскольку через полчаса я снова услышал о нем. На этот раз он выбрался через окно своей комнаты и побежал по аллее. Я крикнул слугам, чтобы они следовали за мной, и побежал за ним, так как боялся, что он замышляет какую-нибудь пакость. Мой страх оправдался, когда я увидел ту же самую повозку, которая проехала по дороге перед тем, как спуститься вниз, с несколькими большими деревянными ящиками на ней. Мужчины вытирали лбы, и их лица раскраснелись, как будто после интенсивных физических упражнений. Прежде чем я успел подойти к нему, пациент бросился к ним и, стащив одного из них с тележки, начал бить его головой о землю. Если бы я не схватил его в тот момент, я думаю, он убил бы этого человека на месте. Другой парень спрыгнул вниз и ударил его по голове рукоятью своего тяжелого кнута. Это был ужасный удар, но он, казалось, не обратил на это внимания, а тоже схватил его и боролся с нами троими, таская нас туда-сюда, как котят. Вы знаете, что я не из легких, а остальные оба были крепкими мужчинами. Сначала он сражался молча, но когда мы начали овладевать им, а санитары надевали на него смирительную рубашку, он начал кричать: ‘Я разобью их! Они не ограбят меня! они не убьют меня по частям! Я буду сражаться за моего Господина и Повелителя!’ и тому подобный бессвязный бред. С большим трудом они доставили его обратно в дом и поместили в комнату с обитыми войлоком стенами. У одного из санитаров, Харди, был сломан палец. Однако я все уладил, и у него все идет хорошо.

“Сначала два перевозчика громко угрожали подать иск о возмещении ущерба и пообещали обрушить на нас все предусмотренные законом санкции. Их угрозы, однако, были смешаны с каким-то косвенным извинением за поражение их двоих от слабоумного. Они сказали, что если бы не то, как они тратили силы на переноску и подъем тяжелых ящиков на тележку, они бы быстро расправились с ним. В качестве другой причины своего поражения они назвали чрезвычайную засуху, до которой их довел пыльный характер их занятий и предосудительное расстояние от места их трудов до любого места общественного увеселения. Я вполне понял их замысел, и после крепкого стакана грога, или, скорее, еще большего количества того же, и с совереном у каждого в руке, они отнеслись к нападению легкомысленно и поклялись, что в любой день встретят безумца похуже, ради удовольствия познакомиться с таким "цветущим" хорошим парнем", как ваш корреспондент. Я записал их имена и адреса на случай, если они могут понадобиться. Это следующие: Джек Смоллет из Dudding's Rents, Кинг-Джордж-роуд, Грейт-Уолворт, и Томас Снеллинг из Peter Farley's Row, Гайд-корт, Бетнал-Грин. Они оба работают в Harris & Sons, транспортной компании, Orange Master's Yard, Сохо.

“Я буду сообщать вам обо всех интересных событиях, происходящих здесь, и немедленно телеграфирую вам, если будет что-то важное.

“Поверьте мне, дорогой сэр,

Искренне ваш,

“Патрик Хеннесси”.

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

(Ею не вскрытое.)

“18 сентября.

“Моя дорогая Люси, —

“Нас постиг такой печальный удар: мистер Хокинс скончался очень внезапно. Кому-то, возможно, это не покажется таким уж печальным для нас, но мы оба так полюбили его, что нам действительно кажется, будто мы потеряли отца. Я никогда не знал ни отца, ни матери, так что смерть дорогого старика стала для меня настоящим ударом. Джонатан очень огорчен. Дело не только в том, что он испытывает скорбь, глубокую скорбь по дорогому, хорошему человеку, который дружил с ним всю его жизнь, а теперь, в конце концов, относился к нему как к собственному сыну и оставил ему состояние, о котором люди нашего скромного воспитания и мечтать не могут, но Джонатан испытывает это по другой причине. Он говорит, что объем ответственности, которую это возлагает на него, заставляет его нервничать. Он начинает сомневаться в себе. Я стараюсь подбодрить его, и моя вера в негопомогает ему поверить в себя. Но именно здесь тяжелое потрясение, которое он испытал, сказывается на нем больше всего. О, это слишком тяжело, что такая милая, простая, благородная, сильная натура, как у него, — натура, которая позволила ему с помощью нашего дорогого, хорошего друга за несколько лет подняться от клерка до мастера, — должна быть настолько травмирована, что сама сущность ее силы исчезла. Прости меня, дорогая, если я беспокою тебя своими неприятностями посреди твоего собственного счастья; но, Люси, дорогая, я должна кому-нибудь рассказать, потому что необходимость сохранять храбрый и жизнерадостный вид перед Джонатаном изматывает меня, а здесь у меня нет никого, кому я могла бы довериться. Я боюсь приезжать в Лондон, так как нам предстоит это сделать послезавтра, потому что бедный мистер Хокинс оставил в своем завещании, что он должен быть похоронен в могиле вместе со своим отцом. Поскольку родственников вообще нет, Джонатану придется быть главным скорбящим. Я постараюсь забежать к тебе, дорогая, хотя бы на несколько минут. Прости, что беспокою тебя. Со всеми благословениями,

“Твоя любящая

“Мина Харкер”.

Дневник доктора Сьюарда.

20 сентября.—Только решимость и привычка могут позволить мне сделать запись сегодня вечером. Я слишком несчастен, слишком пал духом, слишком устал от мира и всего в нем, включая саму жизнь, что мне было бы все равно, если бы в этот момент я услышал хлопанье крыльев ангела смерти. И в последнее время он взмахивал этими мрачными крыльями ради какой—то цели - мать Люси и отец Артура, а теперь.… Позвольте мне продолжить мою работу.

Я должным образом сменил Ван Хельсинга на его попечении о Люси. Мы хотели, чтобы Артур тоже отправился отдыхать, но сначала он отказался. Только когда я сказал ему, что мы хотели бы, чтобы он помогал нам в течение дня и что мы все не должны срываться из-за недостатка отдыха, иначе пострадает Люси, он согласился пойти. Ван Хельсинг был очень добр к нему. “Пойдем, дитя мое, - сказал он, - пойдем со мной. Вы больны и слабы, и у вас было много горя и душевной боли, а также то испытание на вашу силу, о котором мы знаем. Вы не должны быть одиноки;или быть одиноким - значит быть полным страхов и тревог. Проходите в гостиную, где горит большой камин и стоят два дивана. Ты ляжешь на одну, а я на другую, и наша симпатия будет утешением друг для друга, даже если мы не будем разговаривать и даже если будем спать. Артур ушел вместе с ним, бросив тоскующий взгляд на лицо Люси, которое лежало на подушке и было почти белее лужайки. Она лежала совершенно неподвижно, и я оглядел комнату, чтобы убедиться, что все было так, как и должно быть. Я видел, что профессор выполнил в этой комнате, как и в другой, свое намерение использовать чеснок; все оконные переплеты провоняли им, а на шее Люси, поверх шелкового носового платка, который Ван Хельсинг заставил ее не снимать, красовался грубый венок из тех же пахучих цветов. Люси дышала несколько прерывисто, и ее лицо выглядело хуже некуда, потому что из открытого рта были видны бледные десны. В тусклом, неуверенном свете ее зубы казались длиннее и острее, чем утром. В частности, из-за какой-то игры света клыки выглядели длиннее и острее остальных. Я сел рядом с ней, и вскоре она беспокойно заерзала. В тот же момент раздалось что-то вроде глухого хлопанья или ударов по окну. Я тихонько подошел к нему и выглянул из-за угла жалюзи. Была полная луна, и я мог видеть, что шум производила огромная летучая мышь, которая кружила вокруг — несомненно, привлеченная светом, хотя и таким тусклым, — и время от времени ударяла крыльями в окно. Когда я вернулся на свое место, то обнаружил, что Люси слегка пошевелилась и оторвала цветки чеснока от своего горла. Я заменил их, как мог, и сидел, наблюдая за ней.

Вскоре она проснулась, и я дал ей поесть, как предписал Ван Хельсинг. Она съела совсем немного, да и то вяло. Казалось, теперь с ней не было той бессознательной борьбы за жизнь и силу, которая до сих пор была столь характерна для ее болезни. Мне показалось любопытным, что в тот момент, когда она пришла в сознание, она прижала к себе цветки чеснока. Конечно, было странно, что всякий раз, когда она впадала в это летаргическое состояние с прерывистым дыханием, она откладывала цветы в сторону; но когда она просыпалась, то крепко сжимала их в руках. В этом не было никакой возможности ошибиться, потому что в последующие долгие часы у нее было много приступов сна и бодрствования, и она повторяла оба действия много раз.

В шесть часов Ван Хельсинг пришел сменить меня. К тому времени Артур задремал, и он милостиво позволил ему поспать дальше. Когда он увидел лицо Люси, я услышал свистящееего дыхание, и он сказал мне резким шепотом: “Подними штору, мне нужен свет!” Затем он наклонился и, почти касаясь лицом лица Люси, внимательно осмотрел ее. Он убрал цветы и снял шелковый платок с ее шеи. Сделав это, он отшатнулся, и я услышал его восклицание “Майн Готт!”, которое застряло у него в горле. Я наклонился и тоже посмотрел, и когда заметил, какой-то странный холодок пробежал по мне.

Раны на горле полностью исчезли.

Целых пять минут Ван Хельсинг стоял, глядя на нее с самым суровым выражением лица. Потом он повернулся ко мне и спокойно сказал: —

“ Она умирает. Осталось недолго. Заметьте, будет большая разница, умрет она в сознании или во сне. Разбудите этого бедного мальчика, и пусть он придет и посмотрит напоследок; он доверяет нам, и мы ему обещали”.

Я пошел в столовую и разбудил его. На мгновение он был ошеломлен, но когда увидел солнечный свет, пробивающийся сквозь края ставен, он подумал, что опоздал, и выразил свой страх. Я заверил его, что Люси все еще спит, но сказал ему так мягко, как только мог, что и Ван Хельсинг, и я опасаемся, что конец близок. Он закрыл лицо руками и опустился на колени у дивана, где оставался, наверное, с минуту, опустив голову, молясь, в то время как плечи его сотрясались от горя. Я взял его за руку и поднял. “Ну же, - сказал я, - мой дорогой старина, собери всю свою силу духа: так будет лучше и легче для нее”.

Когда мы вошли в комнату Люси, я увидел, что Ван Хельсинг со своей обычной предусмотрительностью расставил все по местам и постарался, чтобы все выглядело как можно более приятным. Он даже расчесал волосы Люси, так что они лежали на подушке своей обычной солнечной волнистостью. Когда мы вошли в комнату, она открыла глаза и, увидев его, тихо прошептала:—

“ Артур! О, любовь моя, я так рад, что ты пришел! Он наклонился, чтобы поцеловать ее, когда Ван Хельсинг жестом остановил его. “ Нет, ” прошептал он, “ еще нет! Возьми ее за руку, это еще больше утешит ее.

Итак, Артур взял ее за руку и опустился рядом с ней на колени, и она выглядела как нельзя лучше, со всеми мягкими линиями, подчеркивающими ангельскую красоту ее глаз. Затем постепенно ее глаза закрылись, и она погрузилась в сон. Некоторое время ее грудь тихо вздымалась, а дыхание приходило и уходило, как у уставшего ребенка.

И тут незаметно произошла странная перемена, которую я заметил ночью. Ее дыхание стало прерывистым, рот открылся, и бледные десны оттянулись назад, из-за чего зубы казались длиннее и острее, чем когда-либо. Словно во сне-наяву, смутно, бессознательно она открыла глаза, которые теперь были одновременно тусклыми и жесткими, и сказала мягким, чувственным голосом, какого я никогда не слышал из ее уст:

“ Артур! О, любовь моя, я так рада, что ты пришел! Поцелуй меня! Артур нетерпеливо наклонился, чтобы поцеловать ее; но в этот момент Ван Хельсинг, который, как и я, был поражен ее голосом, набросился на него и, схватив обеими руками за шею, оттащил назад с такой яростью, какой я никогда не думал, что он может обладать, и фактически отшвырнул его почти через всю комнату.

“Не ради твоей жизни!” - сказал он. "Не ради твоей живой души и ее!” И он встал между ними, как загнанный в угол лев.

Артур был настолько ошеломлен, что на мгновение растерялся, не зная, что делать или говорить; и прежде чем им мог овладеть какой-либо порыв насилия, он осознал место и повод и замер в молчании, ожидая.

Я не сводил глаз с Люси, как и Ван Хельсинг, и мы увидели, как по ее лицу тенью пробежала гримаса ярости; острые зубы клацнули друг о друга. Затем ее глаза закрылись, и она тяжело задышала.

Очень скоро после этого она открыла глаза во всей их мягкости и, протянув свою бедную, бледную, худую руку, взяла большую смуглую руку Ван Хельсинга; притянув ее к себе, она поцеловала. “ Мой настоящий друг, ” сказала она слабым голосом, но с непередаваемым пафосом, “ Мой настоящий друг и его! О, храни его и дай мне покой!”

“ Я клянусь в этом! ” торжественно произнес он, опускаясь на колени рядом с ней и поднимая руку, как человек, принимающий присягу. Затем он повернулся к Артуру и сказал ему: “Подойди, дитя мое, возьми ее за руку и поцелуй в лоб, и только один раз”.

Их глаза встретились вместо губ, и так они расстались.

Глаза Люси закрылись, и Ван Хельсинг, внимательно наблюдавший за происходящим, взял Артура за руку и отвел его в сторону.

А потом дыхание Люси снова стало прерывистым и сразу прекратилось.

“Все кончено”, - сказал Ван Хельсинг. “Она мертва!”

Я взяла Артура за руку и увела его в гостиную, где он сел и закрыл лицо руками, рыдая так, что я чуть не сломалась, увидев это.

Я вернулся в комнату и обнаружил, что Ван Хельсинг смотрит на бедняжку Люси, и лицо его было суровее, чем когда-либо. В ее теле произошла какая-то перемена. Смерть вернула часть ее красоты, потому что ее лоб и щеки обрели некоторые из своих плавных линий; даже губы утратили свою смертельную бледность. Это было так, как если бы кровь, больше не необходимая для работы сердца, ушла, чтобы сделать суровость смерти как можно менее грубой.

- Мы думали, что она умерла, пока спала,

И спал, когда она умерла.

Я встал рядом с Ван Хельсингом и сказал:

“Ну что ж, бедняжка, наконец-то для нее наступил покой. Это конец!”

Он повернулся ко мне и сказал с серьезной торжественностью:

“ Увы, это не так! это не так. Это только начало!

Когда я спросил его, что он имеет в виду, он только покачал головой и ответил: —

“ Пока мы ничего не можем сделать. Подожди и увидишь.

ГЛАВА XIII

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА —продолжение.

Похороны были назначены на следующий день, чтобы Люси и ее мать могли быть похоронены вместе. Я выполнил все ужасные формальности, и вежливый гробовщик доказал, что его сотрудники были поражены — или благословлены — чем-то от его собственной подобострастной обходительности. Даже женщина, совершавшая последние обряды над умершими, заметила мне конфиденциально, по-братски, когда вышла из комнаты смерти:

“ Из нее получается очень красивый труп, сэр. Для меня большая честь ухаживать за ней. Не будет преувеличением сказать, что она сделает честь нашему заведению!”

Я заметил, что Ван Хельсинг никогда не уходил далеко. Это было возможно из-за беспорядочного положения вещей в доме. Родственников поблизости не было, а поскольку Артур должен был вернуться на следующий день, чтобы присутствовать на похоронах своего отца, мы не смогли уведомить никого, кого следовало пригласить. В сложившихся обстоятельствах мы с Ван Хельсингом взяли на себя проверку бумаг и т.д. Он настоял на том, чтобы самому просмотреть бумаги Люси. Я спросил его почему, поскольку опасался, что он, будучи иностранцем, может быть не совсем осведомлен о требованиях английского законодательства и поэтому по незнанию может создать какие-нибудь ненужные проблемы. Он ответил мне: —

“ Я знаю, я знаю. Ты забываешь, что я не только врач, но и юрист. Но это не совсем закон. Вы знали это, когда избегали встречи с коронером. Мне нужно избегать не только его. Могут быть и другие бумаги — такие, как эта.

С этими словами он достал из записной книжки записку, которая лежала у Люси на груди и которую она разорвала во сне.

“Когда вы найдете что-нибудь о поверенном, который работает на покойную миссис Вестенра, запечатайте все ее бумаги и напишите ему сегодня вечером. Что касается меня, то я всю ночь дежурю здесь, в комнате, и в старой комнате мисс Люси, и я сам ищу то, что может быть. Нехорошо, что сами ее мысли попадают в руки незнакомцев.

Я продолжил свою часть работы и еще через полчаса нашел имя и адрес поверенного миссис Вестенра и написал ему. Все бумаги бедной леди были в порядке; были даны четкие указания относительно места захоронения. Едва я успел запечатать письмо, как, к моему удивлению, в комнату вошел Ван Хельсинг со словами:

“ Могу ли я помочь тебе, друг Джон? Я свободен, и, если позволите, я служу вам.

“Ты нашел то, что искал?” Я спросил, на что он ответил: —

“Я не искал ничего конкретного. Я только надеялся найти, и нахожу, что у меня есть, все, что там было, — только несколько писем, несколько записных книжек и заново начатый дневник. Но они у меня здесь, и мы пока ничего не будем о них говорить. Я увижу этого беднягу завтра вечером и, с его позволения, воспользуюсь им.

Когда мы закончили свою работу, он сказал мне:—

“ А теперь, друг Джон, я думаю, мы можем отправляться спать. Мы оба хотим выспаться и отдохнуть, чтобы восстановить силы. Завтра у нас будет много дел, но сегодня в нас нет нужды. Увы!

Перед сном мы зашли взглянуть на бедняжку Люси. Гробовщик, безусловно, хорошо выполнил свою работу, потому чтоего комната была превращена в маленькую часовню арденте. Там была дикая местность, заросшая прекрасными белыми цветами, и смерть казалась настолько не отталкивающей, насколько это возможно. Конец покрывала был накрыт лицом; когда Профессор наклонился и осторожно откинул его, мы оба вздрогнули от открывшейся перед нами красоты: высокие восковые свечи давали достаточно света, чтобы хорошо разглядеть ее. Вся прелесть Люси вернулась к ней после смерти, и прошедшие часы, вместо того чтобы оставить следы “стирающих пальцев разложения”, лишь восстановили красоту жизни, пока я положительно не мог поверить своим глазам, что смотрю на труп.

Профессор выглядел сурово-серьезным. Он не любил ее так, как любил я, и в его глазах не было необходимости в слезах. Он сказал мне: “Останься, пока я не вернусь”, - и вышел из комнаты. Он вернулся с пригоршней дикого чеснока из коробки, стоявшей в прихожей, но не вскрытой, и положил цветы среди других на кровать и вокруг нее. Затем он снял с шеи, под воротником, маленькое золотое распятие и приложил его ко рту. Он вернул простыню на место, и мы ушли.

Я раздевался у себя в комнате, когда раздался предупредительный стук в дверь, он вошел и сразу же заговорил:

- Завтра я хочу, чтобы ты принес мне до наступления ночи набор ножей для вскрытия.

“ Обязательно ли нам делать вскрытие? - Спросил я.

“И да, и нет. Я хочу действовать, но не так, как вы думаете. Позвольте мне сказать вам сейчас, но ни слова другим. Я хочу отрезать ей голову и вынуть сердце. Ах! вы хирург и так потрясены! Вы, у кого, как я видел, не дрогнули ни руки, ни сердце, совершаете операции, связанные с жизнью и смертью, которые заставляют содрогаться остальных. О, но я не должен забывать, мой дорогой друг Джон, что ты любил ее; и я не забыл этого, потому что оперировать буду я, а ты должен только помогать. Я бы хотела сделать это сегодня вечером, но ради Артура я не должна; завтра после похорон отца он будет свободен и захочет увидеть ее - увидеть это. Потом, когда ее похоронят к следующему дню, мы с тобой придем, когда все уснут. Мы отвинтим крышку гроба и проделаем нашу операцию, а затем заменим все, чтобы никто не знал, кроме нас одних”.

“ Но зачем вообще это делать? Девушка мертва. Зачем без необходимости калечить ее бедное тело? И если нет необходимости в вскрытии и от этого ничего не выиграешь — никакой пользы для нее, для нас, для науки, для человеческих знаний, — зачем это делать? Без этого это чудовищно”.

Вместо ответа он положил руку мне на плечо и сказал с бесконечной нежностью:

“Друг Джон, мне жаль твое бедное кровоточащее сердце; и я люблю тебя еще больше, потому что оно действительно так кровоточит. Если бы я мог, я бы взял на себя бремя, которое несете вы. Но есть вещи, о которых вы не знаете, но которые вы узнаете, и благослови меня за то, что я знаю, хотя они и не из приятных. Джон, дитя мое, ты был моим другом уже много лет, и все же, видел ли ты когда-нибудь, чтобы я делал что-нибудь без уважительной причины? Я могу ошибаться — я всего лишь человек; но я верю во все, что делаю. Разве не по этим причинам вы послали за мной, когда пришла великая беда? Да! Разве вы не были поражены, нет, в ужасе, когда я не позволил Артуру поцеловать свою любовь — хотя она умирала — и вырвал его изо всех сил? Да! И все же ты видел, как она благодарила меня, с такими прекрасными умирающими глазами, с таким слабым голосом, и она поцеловала мою грубую старую руку и благословила меня? Да! И разве ты не слышал, как я клятвенно обещал ей, что она с благодарностью закроет глаза? Да!

“ Что ж, теперь у меня есть веские причины для всего, что я хочу сделать. Ты доверял мне много лет; ты верил мне недели назад, когда происходили вещи настолько странные, что у тебя могли возникнуть серьезные сомнения. Поверь мне еще немного, друг Джон. Если вы мне не доверяете, тогда я должен сказать, что я думаю, а это, возможно, нехорошо. И если я работаю — а я буду работать, независимо от того, доверяю я или нет, — без доверия моего друга ко мне, я работаю с тяжелым сердцем и чувствую, о! так одиноко, когда мне нужна любая помощь и мужество, какие только могут быть! Он немного помолчал и торжественно продолжил: “Друг Джон, впереди нас ждут странные и ужасные дни. Давайте будем не вдвоем, а одним целым, чтобы таким образом стремиться к благой цели. Неужели вы не верите в меня?”

Я взяла его за руку и пообещала ему. Я держала дверь открытой, когда он уходил, и смотрела, как он зашел в свою комнату и закрыл дверь. Пока я стоял неподвижно, я увидел, как одна из служанок тихо прошла по коридору — она стояла ко мне спиной, поэтому не видела меня — и вошла в комнату, где лежала Люси. Это зрелище тронуло меня. Преданность - это такая редкость, и мы так благодарны тем, кто без всякой просьбы проявляет ее к тем, кого мы любим. Здесь была бедная девушка, отбросившая страх смерти, который, естественно, у нее был, и отправившаяся одна дежурить у гроба госпожи, которую она любила, чтобы бедный клэй не был одинок, пока не упокоится на вечном покой....

Должно быть, я спал долго и крепко, потому что было уже совсем светло, когда Ван Хельсинг разбудил меня, войдя в мою комнату. Он подошел к моей кровати и сказал: —

- Вам не нужно беспокоиться о ножах, мы этого делать не будем.

“Почему нет?” - Спросила я. Потому что его торжественность прошлой ночью произвела на меня большое впечатление.

“Потому что, ” сказал он сурово, “ уже слишком поздно - или слишком рано. Смотри!” Тут он поднял маленькое золотое распятие. “Это было украдено ночью”.

“Как, украли”, - удивленно спросил я, - “раз оно у тебя сейчас?”

“ Потому что я получаю его обратно от никчемного негодяя, который его украл, от женщины, которая грабила мертвых и живых. Ее наказание, несомненно, придет, но не через меня; она не совсем понимала, что натворила, и, сама того не ведая, всего лишь украла. Теперь мы должны ждать”.

На этом слове он ушел, оставив меня с новой загадкой, над которой нужно было подумать, с новой головоломкой, с которой нужно было разобраться.

Утро выдалось унылым, но в полдень пришел поверенный: мистер Маркуанд из "Уоулман, сыновья, Маркуанд и Лиддердейл". Он был очень добродушен и высоко оценил то, что мы сделали, и снял с наших плеч все заботы о деталях. За обедом он рассказал нам, что миссис Вестенра в течение некоторого времени ожидала внезапной смерти по велению сердца и привела свои дела в абсолютный порядок; он сообщил нам, что, за исключением определенного наследственного имущества отца Люси, которое теперь, за неимением прямого наследника, перешло к дальней ветви семьи, все имущество, реальное и движимое, было полностью оставлено Артуру Холмвуду. Рассказав нам так много, он продолжал: —

“Честно говоря, мы сделали все возможное, чтобы предотвратить подобное решение по завещанию, и указали на определенные непредвиденные обстоятельства, которые могут оставить ее дочь либо без гроша в кармане, либо не настолько свободной, насколько ей следовало бы действовать в отношении супружеского союза. На самом деле, мы зашли так далеко, что чуть не столкнулись, поскольку она спросила нас, готовы ли мы выполнить ее пожелания. Конечно, тогда у нас не было другого выбора, кроме как согласиться. Мы были правы в принципе, и в девяноста девяти случаях из ста нам следовало бы доказать, по логике событий, точность нашего суждения. Однако, откровенно говоря, я должен признать, что в данном случае любая другая форма распоряжения сделала бы невозможным выполнение ее желаний. Поскольку она умерла раньше своей дочери, последняя вступила бы во владение имуществом, и даже если бы она пережила свою мать всего на пять минут, ее имущество, в случае отсутствия завещания — а завещание в таком случае практически невозможно — рассматривалось бы при ее смерти как находящееся при отсутствии завещания. В этом случае лорд Годалминг, хотя и был таким дорогим другом, не имел бы никаких прав ни на что в мире; а наследники, будучи отдаленными, вряд ли отказались бы от своих справедливых прав из сентиментальных соображений по отношению к совершенно незнакомому человеку. Уверяю вас, мои дорогие сэры, я рад результату, совершенно рад”.

Он был хорошим парнем, но его радость по поводу одной маленькой роли — в которой он был официально заинтересован — в столь великой трагедии стала наглядным уроком ограниченности сочувственного понимания.

Он пробыл там недолго, но сказал, что заглянет позже в тот же день и повидается с лордом Годалмингом. Его приезд, однако, был для нас определенным утешением, поскольку он заверил нас, что нам не придется опасаться враждебной критики в отношении любого из наших поступков. Артура ожидали в пять часов, поэтому незадолго до этого времени мы посетили комнату смерти. Так оно и было на самом деле, потому что сейчас в ней лежали и мать, и дочь. Гробовщик, верный своему ремеслу, выставил свои товары как можно лучше, и в этом месте царила атмосфера морга, которая сразу же понизила наше настроение. Ван Хельсинг распорядился придерживаться прежнего порядка, объяснив, что, поскольку лорд Годалминг приезжает очень скоро, для него будет менее мучительно увидеть все, что осталось от его невесты в полном одиночестве. Гробовщик, казалось, был шокирован собственной глупостью и приложил все усилия, чтобы привести вещи в то состояние, в котором мы оставили их накануне вечером, так что, когда Артур приехал, мы избежали таких потрясений для его чувств, которых могли избежать только мы.

Бедняга! Он выглядел отчаянно печальным и сломленным; даже его крепкое мужское достоинство, казалось, несколько съежилось под натиском испытанных эмоций. Я знал, что он был очень искренне и преданно привязан к своему отцу, и потерять его, да еще в такое время, было для него горьким ударом. Со мной он был теплым, как всегда, и с Ван Хельсингом был очаровательно вежлив; но я не мог не заметить, что в нем чувствовалась некоторая скованность. Профессор тоже это заметил и жестом пригласил меня отвести его наверх. Я так и сделал и оставил его у двери комнаты, так как чувствовал, что ему хотелось бы побыть с ней наедине, но он взял меня за руку и повел внутрь, хрипло сказав:

“ Ты тоже любил ее, старина; она мне все об этом рассказала, и не было друга, который занимал бы более близкое место в ее сердце, чем ты. Я не знаю, как отблагодарить вас за все, что вы для нее сделали. Я пока не могу придумать....”

Тут он вдруг не выдержал, обнял меня за плечи и, положив голову мне на грудь, воскликнул: —

“ О, Джек! Джек! Что мне делать? Кажется, вся жизнь ушла от меня в одночасье, и в целом мире мне не для чего жить”.

Я утешала его, как могла. В таких случаях мужчинам не нужно много выражаться. Пожатие руки, сжатие объятий на плече, рыдание в унисон - это выражения сочувствия, дорогие сердцу мужчины. Я стояла неподвижно и молчала, пока его рыдания не стихли, а потом тихо сказала ему:

- Подойди и посмотри на нее.

Мы вместе подошли к кровати, и я убрал маску с ее лица. Боже! как она была прекрасна. Казалось, каждый час усиливал ее привлекательность. Это несколько напугало и изумило меня; а что касается Артура, то он весь задрожал и в конце концов был охвачен сомнением, как лихорадкой. Наконец, после долгой паузы, он сказал мне слабым шепотом:

- Джек, она действительно мертва?

Я печально заверил его, что это так, и продолжил предположение — поскольку я чувствовал, что такое ужасное сомнение не должно длиться ни мгновения дольше, чем я мог бы помочь, — что часто случается, что после смерти лица смягчаются и даже обретают свою юношескую красоту; что это особенно верно, когда смерти предшествовали какие-либо острые или продолжительные страдания. Казалось, это полностью развеяло все сомнения, и, немного постояв на коленях рядом с диваном и долго и с любовью глядя на нее, он отвернулся. Я сказал ему, что это должно быть прощание, так как гроб должен быть подготовлен; поэтому он вернулся, взял ее мертвую руку в свою и поцеловал ее, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он ушел, с любовью оглядываясь на нее через плечо, когда подходил.

Я оставил его в гостиной и сказал Ван Хельсингу, что он попрощался; тогда последний пошел на кухню сказать людям из похоронного бюро, чтобы они продолжали приготовления и завинтили гроб. Когда он снова вышел из комнаты, я передал ему вопрос Артура, и он ответил: —

“ Я не удивлен. Только что я сам на мгновение усомнился!

Мы ужинали все вместе, и я видел, что бедняга Арт пытался извлечь максимум пользы из происходящего. Ван Хельсинг молчал весь ужин, но когда мы закурили сигары, он сказал:

“Господин...”; но Артур перебил его:

“ Нет, нет, только не это, ради Бога! во всяком случае, пока. Простите меня, сэр: я не хотел говорить оскорбительно; это только потому, что моя утрата произошла так недавно.

Профессор ответил очень мило:—

“Я использовал это имя только потому, что сомневался. Я не должна называть тебя ”мистер", и я полюбила тебя — да, мой дорогой мальчик, полюбила тебя — как Артура.

Артур протянул руку и тепло пожал руку старика.

“Называй меня как хочешь”, - сказал он. “Я надеюсь, что у меня всегда будет титул друга. И позвольте мне сказать, что я не нахожу слов, чтобы поблагодарить вас за вашу доброту к моей бедной дорогой. Он немного помолчал и продолжил: “Я знаю, что она понимала вашу доброту даже лучше, чем я; и если я был груб или в чем—то неуместен в то время, вы вели себя так — вы помните, — профессор кивнул, - вы должны простить меня”.

Он ответил с серьезной добротой: —

“Я знаю, тебе было трудно полностью доверять мне тогда, потому что для того, чтобы доверять такому насилию, нужно понимать; и я понимаю, что ты не доверяешь — что ты не можешь — доверять мне сейчас, потому что ты еще не понимаешь. И, возможно, будут еще времена, когда я захочу, чтобы ты доверял, когда ты не можешь — и не можешь не понимать — и не должен пока понимать. Но придет время, когда ваше доверие ко мне будет цельным и безраздельным, и когда вы поймете это так, как если бы сквозь него просвечивал сам солнечный свет. Тогда ты должен благословлять меня от начала до конца ради себя самого, ради других и ради той дорогой женщины, которую я поклялся защищать”.

“ И в самом деле, в самом деле, сэр, ” тепло сказал Артур, “ я буду вам во всем доверять. Я знаю и верю, что у тебя очень благородное сердце, и ты друг Джека, и ты был ее другом. Ты будешь делать то, что захочешь.

Профессор пару раз откашлялся, словно собираясь заговорить, и наконец произнес: —

- Могу я теперь спросить тебя кое о чем?

-Разумеется.

- Вы знаете, что миссис Вестенра оставила вам все свое имущество?

- Нет, бедняжка, я никогда об этом не думал.

“ И поскольку все это ваше, вы имеете право поступать с этим так, как вам заблагорассудится. Я хочу, чтобы вы разрешили мне прочитать все бумаги и письма мисс Люси. Поверьте мне, это не праздное любопытство. У меня есть мотив, который, будьте уверены, она одобрила бы. Они все у меня здесь. Я забрал их до того, как мы узнали, что все принадлежит тебе, чтобы ни одна чужая рука не могла прикоснуться к ним, ни один чужой глаз не заглянул через слова в ее душу. Я сохраню их, если позволите; возможно, даже вы их пока не увидите, но я сохраню их в целости. Ни одно слово не будет потеряно; и в свое время я верну их вам. Я прошу о трудной вещи, но ты сделаешь это, не так ли, ради Люси?

Артур заговорил сердечно, как прежде: —

“Доктор Ван Хельсинг, вы можете делать все, что пожелаете. Я чувствую, что, говоря это, я делаю то, что одобрил бы мой дорогой человек. Я не буду беспокоить вас вопросами, пока не придет время.

Старый профессор встал и торжественно произнес:—

И ты прав. Нам всем будет больно; но это будет не вся боль, и эта боль не будет последней. Нам и тебе тоже — тебе в первую очередь, мой дорогой мальчик, — придется пройти через горькую воду, прежде чем мы достигнем сладкой. Но мы должны быть храбрыми сердцем и бескорыстными, выполнять свой долг, и все будет хорошо!”

Той ночью я спал на диване в комнате Артура. Ван Хельсинг вообще не ложился спать. Он ходил взад и вперед, словно патрулируя дом, и никогда не упускал из виду комнату, где Люси лежала в гробу, усыпанную цветами дикого чеснока, от которых в ночи, сквозь аромат лилий и роз, исходил тяжелый, всепоглощающий запах.

Дневник Мины Харкер.

22 сентября.—В поезде на Эксетер. Джонатан спит.

Кажется, только вчера была сделана последняя запись, и все же сколько времени прошло с тех пор, в Уитби и во всем мире до меня, Джонатан в отъезде, и никаких вестей о нем; и вот теперь я замужем за Джонатаном, Джонатан юрист, партнер, богат, мастер своего дела, мистер Хокинс мертв и похоронен, а у Джонатана еще один приступ, который может навредить ему. Когда-нибудь он, возможно, спросит меня об этом. Все идет своим чередом. Я подзабыл свою стенографию — посмотрите, что делает с нами неожиданное процветание, — так что, возможно, было бы неплохо освежить ее в любом случае с помощью упражнения ....

Служба была очень простой и очень торжественной. Там были только мы и слуги, один или два его старых друга из Эксетера, его лондонский агент и джентльмен, представляющий сэра Джона Пакстона, президента Объединенного юридического общества. Джонатан и я стояли, держась за руки, и чувствовали, что наш лучший и дражайший друг ушел от нас....

Мы спокойно вернулись в город, сев на автобус до Гайд-парк-Корнер. Джонатан подумал, что мне было бы интересно ненадолго зайти в этот Ряд, поэтому мы сели; но там было очень мало людей, и было грустно видеть так много пустых стульев. Это напомнило нам о пустом кресле дома; поэтому мы встали и пошли по Пиккадилли. Джонатан держал меня за руку, как раньше, до того, как я пошла в школу. Я чувствовала, что это очень неприлично, потому что нельзя несколько лет преподавать этикет и приличия другим девушкам без того, чтобы педантизм этого немного не укусил саму себя; но это был Джонатан, и он был моим мужем, и мы не знали никого, кто видел бы нас — и нам было все равно, видели ли они нас, — так что мы пошли дальше. Я смотрел на очень красивую девушку в широкополой шляпе, сидевшую в "Виктории" возле магазина Гильяно, когда почувствовал, как Джонатан так крепко сжал мою руку, что мне стало больно, и прошептал себе под нос: “Боже мой!” Я всегда беспокоюсь о Джонатане, потому что боюсь, что какой-нибудь нервный припадок может снова расстроить его; поэтому я быстро повернулась к нему и спросила, что его так встревожило.

Он был очень бледен, и его глаза казались выпученными, когда он наполовину в ужасе, наполовину в изумлении смотрел на высокого худощавого мужчину с крючковатым носом, черными усами и остроконечной бородкой, который тоже наблюдал за хорошенькой девушкой. Он смотрел на нее так пристально, что не видел никого из нас, и поэтому я хорошо его разглядел. Его лицо не было добрым; оно было жестким, жестоким и чувственным, а его крупные белые зубы, которые казались еще белее из-за того, что его губы были такими красными, были заострены, как у животного. Джонатан продолжал пялиться на него, пока я не испугалась, что он заметит. Я боялась, что он может обидеться, он выглядел таким свирепым и противным. Я спросил Джонатана, почему он встревожен, и он ответил, очевидно, думая, что я знаю об этом столько же, сколько и он: “Ты видишь, кто это?”

“Нет, дорогая, ” сказал я, “ я его не знаю; кто это?” Его ответ, казалось, потряс меня, потому что это было сказано так, как будто он не знал, что обращается ко мне, Мине: —

- Это сам человек! - воскликнул

Бедняга, очевидно, был чем—то напуган - очень сильно напуган; я уверен, что, если бы у него не было меня, на которую можно было опереться и поддержать его, он бы упал. Он продолжал смотреть; из магазина вышел мужчина с небольшим свертком и отдал его даме, которая затем уехала. Смуглый мужчина не сводил с нее глаз, и когда экипаж двинулся по Пиккадилли, он последовал в том же направлении и остановил кеб. Джонатан продолжал смотреть ему вслед и сказал, как бы про себя:

“ Я думаю, это граф, но он помолодел. Боже мой, если это так! О, Боже мой! Боже мой! Если бы я только знал! если бы я только знал! Он был так расстроен, что я боялся отвлекать его от этой темы, задавая ему какие-либо вопросы, поэтому промолчал. Я тихонько отвела его в сторону, и он, держа меня за руку, легко подошел. Мы прошли еще немного, а затем вошли и немного посидели в Грин-парке. День был жаркий для осени, и в тенистом месте нашлось удобное место. Через несколько минут, когда Джонатан смотрел в никуда, глаза его закрылись, и он тихо заснул, положив голову мне на плечо. Я подумал, что так будет лучше длянего, поэтому не стал его беспокоить. Минут через двадцать он проснулся и сказал мне довольно бодро:

“ Мина, я что, заснул? О, прости меня за грубость. Пойдем, выпьем где-нибудь чашечку чая. Очевидно, он совсем забыл о темноволосом незнакомце, как во время своей болезни забыл все, о чем напомнил ему этот эпизод. Мне не нравится такое впадение в забывчивость; это может привести к какой-либо травме мозга или продолжить ее. Я не должен спрашивать его, опасаясь, что принесу больше вреда, чем пользы; но я должен каким-то образом узнать факты о его поездке за границу. Боюсь, пришло время, когда я должен вскрыть эту посылку и узнать, что там написано. О, Джонатан, я знаю, ты простишь меня, если я поступлю неправильно, но это ради твоего же блага.

Позже.Возвращение домой печально во всех отношениях — в доме нет дорогой души, которая была так добра к нам; Джонатан все еще бледен и у него кружится голова из-за небольшого рецидива болезни; а теперь телеграмма от Ван Хельсинга, кем бы он ни был:

“Вы будете огорчены, узнав, что миссис Вестенра скончалась пять дней назад, а Люси - позавчера. Их обоих похоронили сегодня.

О, сколько горя в нескольких словах! Бедная миссис Вестенра! бедная Люси! Ушла, ушла, чтобы никогда к нам не вернуться! И бедный, бедный Артур, лишившийся такой прелести в своей жизни! Боже, помоги нам всем справиться с нашими невзгодами.

Дневник доктора Сьюарда.

22 сентября.—Все кончено. Артур вернулся на Ринг и забрал с собой Квинси Морриса. Какой замечательный парень Квинси! В глубине души я верю, что он так же сильно страдал из-за смерти Люси, как и любой из нас; но он выдержал это как высоконравственный викинг. Если Америка сможет и дальше разводить таких людей, она действительно станет мировой державой. Ван Хельсинг лежит, отдыхает, готовясь к своему путешествию. Он уезжает в Амстердам сегодня вечером, но говорит, что вернется завтра вечером; что он только хочет сделать кое-какие приготовления, которые могут быть сделаны только лично. Тогда он должен остановиться у меня, если сможет; он говорит, что у него есть работа в Лондоне, которая может занять у него некоторое время. Бедный старина! Боюсь, напряжение прошедшей недели подорвало даже его железную силу. Я видел, что все время похорон он ужасно сдерживал себя. Когда все закончилось, мы стояли рядом с Артуром, который, бедняга, рассказывал о своей роли в операции, когда его кровь была перелита в вены Люси; я видел, как лицо Ван Хельсинга поочередно белело и багровело. Артурговорил, что с тех пор ему казалось, что они двое действительно женаты и что она была его женой в глазах Бога. Никто из нас не сказал ни слова о других операциях, и никто из нас никогда не скажет. Артур и Квинси вместе отправились в участок, а мы с Ван Хельсингом приехали сюда. Как только мы остались одни в вагоне, с ним случился обычный приступ истерики. С тех пор он отрицал, что это была истерика, и настаивал, что это всего лишь его чувство юмора, проявившееся в очень ужасных условиях. Он смеялся до слез, и мне пришлось опустить шторы, чтобы кто-нибудь не увидел нас и не ошибся в суждении; а потом он плакал, пока снова не засмеялся; и смеялся, и плакал вместе, совсем как женщина. Я пытался быть с ним суровым, как и подобает женщине в данных обстоятельствах, но это не возымело никакого эффекта. Мужчины и женщины так различаются в проявлениях нервной силы или слабости! Затем, когда его лицо снова стало серьезным, я спросил его, почему он так весел и почему в такое время. Его ответ был в некотором роде характерен для него, поскольку был логичным, убедительным и загадочным. Он сказал:—

“ Ах, ты не понимаешь, друг Джон. Не думай, что мне не грустно, хотя я и смеюсь. Видишь, я плакала, даже когда смех душил меня. Но больше не думай, что я сожалею, когда плачу, потому что смех все равно приходит. Помните всегда, что смех того, кто стучит в вашу дверь и спрашивает: ‘Могу я войти?’ - это не настоящий смех. Нет! он король, и он приходит, когда и как ему заблагорассудится. Он никого не спрашивает; он не выбирает подходящего времени. Он говорит: ‘Я здесь’. Смотрите, например, я всем сердцем скорблю об этой такой милой юной девушке; я отдаю за нее свою кровь, хотя я стар и измучен; я отдаю свое время, свои умения, свой сон; я позволяю другим моим страдальцам хотеть этого, чтобы у нее было все. И все же я могу смеяться над ее могилой - смеяться, когда глина с лопаты могильщика падает на ее гроб со словами ‘Бум! глухой удар!’ - в мое сердце, пока кровь не отхлынет от моей щеки. Мое сердце обливается кровью за этого бедного мальчика — этого дорогого мальчика, такого же возраста, как мой собственный мальчик, если бы мне посчастливилось, что он жив, и у него такие же волосы и глаза. Ну вот, теперь ты знаешь, почему я его так люблю. И все же, когда он говорит вещи, которые задевают за живое сердце моего мужа и заставляют мое отцовское сердце тянуться к нему, как ни к какому другому мужчине — даже к тебе, друг Джон, потому что у нас более высокий уровень опыта, чем у отца и сына, — и все же даже в такой момент Кинг Смеется, он подходит ко мне и кричит мне на ухо: ‘Вот я! вот и я!", пока кровь не начнет танцевать снова и не принесет немного солнечногосияния, которое он носит с собой, на мою щеку. О, друг Джон, это странный мир, печальный мир, мир, полный страданий, горестей и неприятностей; и все же, когда приходит король Смех, он заставляет их всех танцевать под мелодию, которую он играет. Истекающие кровью сердца, и сухие кости на церковном кладбище, и слезы, которые обжигают, когда они падают, — все танцует вместе под музыку, которую он создает своим безмолвным ртом. И поверь мне, друг Джон, что он рад прийти и добр. Ах, мы, мужчины и женщины, подобны веревкам, туго натянутым от напряжения, которые тянут нас в разные стороны. Затем приходят слезы; и, подобно дождю на веревках, они скрепляют нас, пока, возможно, напряжение не станет слишком велико, и мы не сломаемся. Но король Смех пришел, как солнечный луч, и снова снял напряжение, и мы готовы продолжать наш труд, каким бы он ни был ”.

Мне не хотелось обижать его, притворяясь, что я не понимаю его мысли; но, поскольку я еще не понимал причины его смеха, я спросил его. Когда он ответил мне, его лицо стало суровым, и он сказал совсем другим тоном:

“О, в этом была мрачная ирония всего этого — эта такая прекрасная леди, увешанная цветами, которая выглядела такой прекрасной, как при жизни, что один за другим мы задавались вопросом, действительно ли она мертва; она лежала в том прекрасном мраморном доме на том уединенном церковном дворе, где покоятся так много ее родственников, лежала там с матерью, которая любила ее и которую любила она; и этот священный колокол звонил! плата за проезд! пошлина!’ - так печально и медленно; и эти святые люди в белых ангельских одеждах притворяются, что читают книги, но все это время их глаза ни разу не отрываются от страницы; и все мы со склоненной головой. И все ради чего? Она мертва; итак! Не так ли?”

“Ну, хоть убейте, профессор, ” сказал я, “ я не вижу во всем этом ничего смешного. Почему, ваше объяснение делает это головоломкой посложнее, чем раньше. Но даже если отпевание было комичным, как насчет бедняги Арта и его проблем? Ведь его сердце просто разрывалось ”.

“ Именно так. Разве он не сказал, что переливание его крови в ее вены сделало ее настоящей его невестой?

- Да, и для него это была приятная и утешительная идея.

“ Совершенно верно. Но тут возникла трудность, друг Джон. Если это так, то как насчет остальных? Хо-хо! Тогда эта такая милая девушка — полиандристка, а я, с моей бедной женой, умершей для меня, но живой по закону Церкви, хотя и без ума, весь ушедший - даже я, верный муж этой, теперь уже без жены, двоеженец ”.

“Я тоже не понимаю, в чем тут шутка!” Сказал я; и мне было не особенно приятно, что он говорит такие вещи. Он положил руку мне на плечо и сказал:

“Друг Джон, прости меня, если я причиняю боль. Я показывал свои чувства не другим, когда это могло ранить, а только тебе, моему старому другу, которому я могу доверять. Если бы ты могзаглянуть в самое мое сердце тогда, когда мне захотелось посмеяться; если бы ты мог сделать это, когда раздался смех; если бы ты мог сделать это сейчас, когда король Смех собрал свою корону и все, что ему принадлежит, — потому что он ушел далеко—далеко от меня и на долгое-долгое время, - может быть, ты пожалел бы меня больше всего ”.

Я был тронут нежностью его тона и спросил почему.

“Потому что я знаю!”

И теперь мы все рассеяны; и еще много долгих дней одиночество будет сидеть над нашими крышами, расправив крылья. Люси покоится в могиле своих родственников, роскошном доме престарелых на уединенном церковном кладбище, вдали от многолюдного Лондона, где воздух свеж, а солнце встает над Хэмпстед-Хилл, и где дикие цветы растут сами по себе.

Так что я могу закончить этот дневник; и одному Богу известно, начну ли я когда-нибудь другой. Если я это сделаю или даже открою это снова, то только для того, чтобы иметь дело с разными людьми и разными темами; ибо здесь, в конце, где рассказывается роман моей жизни, прежде чем я вернусь к делу своей жизни, я говорю печально и без надежды:

“КОНЕЦ”.

“Вестминстер газетт”, 25 сентября.

ТАЙНА ХЭМПСТЕДА.

В окрестностях Хэмпстеда в настоящее время происходит серия событий, которые, по-видимому, проходят параллельно событиям, известным авторам заголовков как “Кенсингтонский ужас”, или “Женщина с ножевым ранением”, или “Женщина в черном". За последние два-три дня произошло несколько случаев, когда маленькие дети уходили из дома или не возвращались после игр на пустоши. Во всех этих случаях дети были слишком малы, чтобы дать какой-либо достаточно вразумительный отчет о себе, но все их оправдания сводятся к тому, что они были с “кровожадной леди”. Их всегда хватались поздно вечером, и в двух случаях детей находили только ранним утром следующего дня. В округе принято считать, что, поскольку первый пропавший ребенок назвал в качестве причины своего отсутствия то, что “кровавая леди” пригласила его пойти погулять, остальные подхватили эту фразу и использовали ее при случае. Это тем более естественно, что любимая игра малышей в настоящее время - заманивать друг друга хитростью. Корреспондент пишет нам, что видеть, как некоторые из крошечных малышей притворяются "леди-кровопийцей”, в высшей степени забавно. Некоторые из наших карикатуристов могли бы, по его словам, извлечь урок из иронии гротеска, сравнив реальность и картинку. Только в соответствии с общими принципами человеческой природы “кровавая леди” должна быть популярной ролью на этих выступлениях на открытом воздухе. Наш корреспондент наивно утверждает, что даже Эллен Терри не могла бы быть столь обаятельно привлекательной, какой притворяются - и даже воображают себя — некоторые из этих маленьких детей с чумазыми лицами.

Однако, возможно, у этого вопроса есть серьезная сторона, поскольку некоторые дети, да и все, кого хватились ночью, были слегка разорваны или ранены в горло. Раны кажутся такими, какие могли бы быть нанесены крысой или маленькой собачкой, и, хотя сами по себе они не имеют большого значения, имеют тенденцию показывать, что любое животное, наносящее их, имеет свою собственную систему или метод. Полиция округа была проинструктирована внимательно следить за бродячими детьми, особенно очень маленькими, в Хэмпстед-Хит и его окрестностях, а также за любой бродячей собакой, которая может оказаться поблизости.

“Вестминстер газетт”, 25 сентября.

Особенный.

УЖАС В ХЭМПСТЕДЕ.

ЕЩЕ ОДИН РЕБЕНОК РАНЕН.

“Кровавая леди”.

Мы только что получили информацию о том, что еще один ребенок, пропавший прошлой ночью, был обнаружен только поздно утром под кустом дрока на склоне Шутерс-Хилл в Хэмпстед-Хит, который, возможно, менее посещаем, чем другие районы. У него такая же крошечная ранка на горле, как и в других случаях. Он был ужасно слаб и выглядел совершенно истощенным. Он тоже, когда был частично отреставрирован, рассказывал обычную историю о том, как его заманила “кровавая леди”.

ГЛАВА XIV

ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР

23 сентября.—Джонатану стало лучше после тяжелой ночи. Я так рада, что у него много работы, потому что это отвлекает его от ужасных мыслей; и, о, я рада, что сейчас он не отягощен ответственностью своего нового положения. Я знала, что он будет верен себе, и теперь я так горжусь тем, что вижу, как мой Джонатан поднимается на вершину своего развития и во всех отношениях справляется с возложенными на него обязанностями. Его не будет весь день допоздна, потому что он сказал, что не сможет пообедать дома. Моя домашняя работа закончена, так что я возьму его иностранный журнал, запрусь в своей комнате и почитаю его....

24 Сентября.—У меня не хватило духу написать вчера вечером; эта ужаснаязапись Джонатана меня так расстроила. Бедняжка! Как он, должно быть, страдал, было ли это правдой или только воображением. Интересно, есть ли в этом вообще хоть капля правды. Заболел ли он мозговой лихорадкой, а потом написал все эти ужасные вещи, или у него была какая-то причина для всего этого? Полагаю, я никогда не узнаю, потому что не осмеливаюсь открыть ему эту тему .... И все же тот человек, которого мы видели вчера! Он казался совершенно уверенным в нем .... Бедняга! Я полагаю, что похороны расстроили его и заставили вернуться к какому-то ходу мыслей.… Он сам во все это верит. Я помню, как в день нашей свадьбы он сказал: “Если только на меня не снизойдет какая-нибудь серьезнаянеобходимость вернуться к горьким часам, спящим или бодрствующим, безумным или в здравом уме”. Кажется, через все это проходит какая-то нить преемственности.… Этот страшный граф приезжал в Лондон.… Если так и должно было быть, и он приехал в Лондон со своими кишащими миллионами.… Это может быть священный долг; и если он настанет, мы не должны уклоняться от него .... Я буду готов. Я возьму свою пишущую машинку сию же минуту и начну переписывать. Тогда мы будем готовы к появлению других глаз, если потребуется. И если этого захочется, тогда, возможно, если я буду готова, бедный Джонатан не будет расстроен, потому что я могу говорить за него и вообще никогда не позволю ему беспокоиться по этому поводу. Если когда-нибудь Джонатан совсем оправится от нервозности, он, возможно, захочет рассказать мне обо всем, и я смогу задать ему вопросы, кое-что выяснить и посмотреть, как я смогу его утешить.

Письмо Ван Хельсинга миссис Харкер.

“24 сентября.

(Уверенность)

“Дорогая мадам,

“Прошу вас простить мое письмо, поскольку я настолько ваш друг, что отправил вам печальное известие о смерти мисс Люси Вестенра. По доброте лорда Годалминга я уполномочен прочесть ее письма и бумаги, поскольку глубоко обеспокоен некоторыми жизненно важными вопросами. В них я нахожу несколько ваших писем, которые показывают, какими большими друзьями вы были и как вы любите ее. О, мадам Мина, этой любовью я умоляю вас, помогите мне. Я прошу об этом для блага других — исправить великую несправедливость и развеять множество ужасных бед, которые, возможно, больше, чем вы можете себе представить. Может быть, я вижу вас? Вы можете доверять мне. Я друг доктора Джона Сьюарда и лорда Годалминга (это был Артур из "Мисс Люси"). Пока я должен сохранить это в тайне от всех. Я немедленно приеду в Эксетер, чтобы повидаться с вами, если вы скажете, что для меня большая честь приехать, где и когда. Прошу прощения, мадам. Я читала ваши письма бедняжке Люси и знаю, какая вы добрая и как страдает ваш муж; поэтому я прошу вас, если это возможно, не просвещайте его, чтобы это не повредило. Еще раз прошу прощения, и простите меня.

“Ван Хельсинг”.

Телеграмма миссис Харкер Ван Хельсингу.

“25 сентября.— Приезжайте сегодня поездом в четверть одиннадцатого, если сможете на него успеть. Могу принять вас в любое время, когда вы позвоните.

“Вильгельмина Харкер.”

ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР.

25 сентября.Я не могу не испытывать ужасного волнения по мере приближения визита доктора Ван Хельсинга, поскольку почему-то ожидаю, что это прольет некоторый свет на печальный опыт Джонатана; и поскольку он ухаживал за бедной дорогой Люси во время ее последней болезни, он может рассказать мне все о ней. В этом причина его приезда; это касается Люси и ее хождения во сне, а не Джонатана. Значит, теперь я никогда не узнаю настоящей правды! Какая я глупая. Этот ужасный дневник захватывает мое воображение и окрашивает все в свои цвета. Конечно, это о Люси. Эта привычка вернулась к бедняжке, и та ужасная ночь на утесе, должно быть, довела ее до болезни. За своими делами я почти забыл, насколько плохо ей было потом. Шейлс? Она рассказала ему о своем приключении во сне на утесе и о том, что я все об этом знала; и теперь он хочет, чтобы я рассказала ему то, что знает она, чтобы он мог понять. Надеюсь, я поступил правильно, ничего не сказав об этом миссис Вестенра; я бы никогда не простил себе, если бы какой-нибудь мой поступок, будь он даже негативным, причинил вред бедной дорогой Люси. Я также надеюсь, что доктор Ван Хельсинг не будет винить меня; в последнее время у меня было так много неприятностей и тревог, что сейчас я чувствую, что не могу вынести большего.

Я полагаю, что крик иногда приносит пользу всем нам — очищает воздух, как это делает обычный дождь. Возможно, меня расстроило вчерашнее чтение дневника, а потом Джонатан уехал сегодня утром, чтобы держаться подальше от меня целый день и ночь, впервые с тех пор, как мы поженились. Я очень надеюсь, что этот милый человек позаботится о себе и не произойдет ничего такого, что могло бы его расстроить. Уже два часа, и доктор скоро будет здесь. Я ничего не скажу о дневнике Джонатана, пока он меня не спросит. Я так рада, что переписала свой собственный дневник на машинке, чтобы, если он спросит о Люси, я могла передать его ему; это избавит меня от долгих расспросов.

Позже.—Он пришел и ушел. О, какая странная встреча, и как от всего этого у меня кружится голова! Я чувствую себя как во сне. Возможно ли все это, илитолько часть этого? Если бы я сначала не прочитала дневник Джонатана, я бы никогда не допустила даже такой возможности. Бедный, бедный, дорогой Джонатан! Как он, должно быть, страдал. Пожалуйста, Боже милосердный, пусть все это больше не расстраивает его. Я постараюсь спасти его от этого; но, может быть, для него будет даже утешением и помощью — каким бы ужасным это ни было и какими бы ужасными ни были его последствия — знать наверняка, что его глаза, уши и мозг не обманули его, и что все это правда. Возможно, его преследует сомнение; что, когда сомнение будет устранено, независимо от того, что — бодрствование или сновидение — может оказаться правдой, он будет более удовлетворен и сможет лучше перенести потрясение. Доктор Ван Хельсинг, должно быть, не только умный, но и хороший человек, если он друг Артура и доктора Сьюарда и если они привезли его из Голландии, чтобы ухаживать за Люси. Увидев его, я почувствовал, что он is добр и обладает благородной натурой. Когда он придет завтра, я спрошу его о Джонатане, и тогда, с Божьей помощью, все эти печали и тревоги могут привести к хорошему концу. Раньше я думал, что хотел бы попрактиковаться в интервьюировании; друг Джонатана из "Эксетер Ньюс” сказал ему, что память — это все в такой работе, что вы должны уметь точно записывать почти каждое произнесенное слово, даже если впоследствии вам придется кое-что уточнить. Это было редкое интервью; я постараюсь записать его дословно.

Было половина третьего, когда раздался стук в дверь. Я набрался храбрости на двоих и стал ждать. Через несколько минут Мэри открыла дверь и объявила: “Доктор Ван Хельсинг”.

Я встал и поклонился, и он направился ко мне; мужчина среднего веса, крепкого телосложения, с расправленными плечами на широкой, глубокой груди и шеей, хорошо сбалансированной на туловище, как голова на шее. Осанка головы сразу бросается в глаза как свидетельство мысли и силы; голова благородная, хорошего размера, широкая и крупная за ушами. Лицо чисто выбритое, с твердым квадратным подбородком, большим, решительным, подвижным ртом, крупным носом, довольно прямым, но с быстрыми, чувствительными ноздрями, которые, кажется, расширяются, когда опускаются большие кустистые брови и сжимается рот. Лоб широкий и изящный, поднимающийся сначала почти прямо, а затем скошенный назад над двумя широко отстоящими друг от друга бугорками; лоб такой, что рыжеватые волосы на нем не могут ниспадать, а естественным образом ниспадают назад и по бокам. Большие темно-синие глаза широко расставлены и становятся быстрыми, нежными или строгими в зависимости от настроения мужчины. Он сказал мне: —

“ Миссис Харкер, не так ли? Я поклонился в знак согласия.

“ Это была мисс Мина Мюррей? Я снова согласился.

“Я пришелповидаться с Миной Мюррей, которая была подругой этого бедного дорогого ребенка Люси Вестенра. Мадам Мина, я пришел именно из-за мертвых.

“Сэр, - сказал я, - вы не могли бы предъявить мне большего права, чем то, что вы были другом и помощницей Люси Вестенра”. И я протянул руку. Он взял его и нежно сказал: —

“О, мадам Мина, я знал, что подруга этой бедняжки Лили должна быть хорошей, но мне еще предстояло научиться...” Он закончил свою речь вежливым поклоном. Я спросил его, по какому поводу он хотел меня видеть, и он сразу начал: —

“Я прочел ваши письма мисс Люси. Простите меня, но я должен был с чего-то начать, а спросить было не у кого. Я знаю, что ты был с ней в Уитби. Иногда она вела дневник — вы не должны удивляться, мадам Мина; он был начат после вашего ухода и был подражанием вам, — и в этом дневнике она выводит определенные вещи из хождения во сне, в котором она пишет, что вы спасли ее. В великом замешательстве я прихожу к вам и прошу вас по вашей огромной доброте рассказать мне все, что вы можете вспомнить”.

- Думаю, доктор Ван Хельсинг, я могу рассказать вам об этом все.

“ Ах, значит, у вас хорошая память на факты, на детали? С молодыми леди это не всегда так.

“Нет, доктор, но я тогда все это записал. Если хотите, могу вам показать”.

“ О, мадам Мина, я буду вам очень признателен, вы окажете мне большую услугу. Я не смог устоять перед искушением немного озадачить его — полагаю, отчасти вкус настоящего яблока все еще остается у нас во рту, — поэтому протянул ему стенографический дневник. Он взял его с благодарным поклоном и сказал:

- Могу я это прочесть?

“ Как пожелаете, - ответила я так скромно, как только могла. Он открыл конверт, и на мгновение его лицо вытянулось. Затем он встал и поклонился.

“О, вы такая умная женщина!” - сказал он. “Я давно знал, что мистер Джонатан очень благодарный человек; но, видите ли, у его жены есть все самое лучшее. И не окажете ли вы мне такую честь и не поможете ли мне прочесть это для меня? Увы! Я не знаю стенографии.” К этому времени моя маленькая шутка закончилась, и мне стало почти стыдно; поэтому я достал машинописный экземпляр из своей рабочей корзины и протянул ему.

— Простите меня, — сказал я. - Я ничего не мог с собой поделать, но я подумал, что вы хотели спросить о дорогой Люси, и чтобы у вас не было времени ждать - не из-за меня, а потому, что я знаю, как дорого ваше время, - я переписал это на пишущей машинке для вас.

Он взял его, и его глаза заблестели. “Вы так добры”, - сказал он. “Могу я прочитать это сейчас?" Возможно, я захочу спросить вас о некоторых вещах, когда прочитаю.

“Конечно, - сказал я, - прочтите это, пока я заказываю ленч; а потом вы сможете задавать мне вопросы, пока мы едим”. Он поклонился, устроился в кресле спиной к свету и углубился в бумаги, в то время как я пошел посмотреть после ленча, главным образом для того, чтобы его не беспокоили. Когда я вернулась, то обнаружила, что он торопливо ходит взад и вперед по комнате, его лицо пылало от возбуждения. Он подбежал ко мне и взял за обе руки.

“О, мадам Мина, ” сказал он, - как мне сказать, чем я вам обязан? Эта бумага подобна солнечному свету. Она открывает мне ворота. Я ошеломлен, я ослеплен таким количеством света, и все же за светом каждый раз сгущаются облака. Но этого ты не понимаешь, не можешь понять. О, но я благодарен вам, вы такая умная женщина. Мадам, — он произнес это очень торжественно, — если когда-нибудь Абрахам Ван Хельсинг сможет что-нибудь сделать для вас или ваших близких, я надеюсь, вы дадите мне знать. Для меня будет удовольствием служить вам как другу; как другу, но все, чему я когда-либо научился, все, что я когда-либо смогу сделать, будет сделано для вас и тех, кого вы любите. В жизни есть темнота, и есть свет; ты - один из огней. У тебя будет счастливая жизнь, и твой муж будет благословлен в тебе”.

— Но, доктор, вы слишком много меня хвалите и... и вы меня не знаете.

“Не знаю вас — я, который стар и всю свою жизнь изучал мужчин и женщин; я, который сделал своей специальностью мозг и все, что ему принадлежит, и все, что из него вытекает! И я прочитал твой дневник, который ты так хорошо написала для меня и который дышит правдой в каждой строчке. Я, прочитавшая твое такое милое письмо бедняжке Люси о твоем браке и твоем доверии, не узнаю тебя! О, мадам Мина, добрые женщины всю свою жизнь, днем, часом и минутой, рассказывают о таких вещах, которые ангелы могут прочесть; а у нас, мужчин, которые хотят знать, есть что-то от ангельских глаз. Ваш муж - благородная натура, и вы тоже благородны, потому что доверяете, а доверия не может быть там, где есть подлая натура. А ваш муж — расскажите мне о нем. С ним все в порядке? Лихорадка прошла, и он здоров?” Я увидел здесь возможность спросить его о Джонатане, поэтому сказал: —

“ Он почти поправился, но был очень расстроен смертью мистера Хокинса. Он перебил: —

“О да, я знаю, знаю. Я прочел два твоих последних письма”. Я продолжал: —

- Полагаю, это его расстроило, потому что, когда мы были в городе в прошлый четверг, у него был своего рода шок.

“Шок, и так быстро после мозговой горячки! Это было нехорошо. Что это был за шок?”

“Ему показалось, что он увидел кого-то, кто вспомнил что-то ужасное, что-то, что привело к его мозговой горячке”. И тут все это, казалось, захлестнуло меня с головой. Жалость к Джонатану, ужас, который он испытал, вся страшная тайна его дневника и страх, который с тех пор терзал меня, - все это нахлынуло вихрем. Наверное, у меня была истерика, потому что я бросилась на колени, протянула к нему руки и умоляла его сделать так, чтобы мой муж снова выздоровел. Он взял меня за руки, поднял, усадил на диван и сел рядом; он держал мою руку в своей и сказал мне с такой бесконечной нежностью:

“Моя жизнь бесплодна и одинока и так полна работы, что у меня не было много времени на дружбу; но с тех пор, как мой друг Джон Сьюард призвал меня сюда, я узнал так много хороших людей и увидел такое благородство, что я чувствую больше, чем когда—либо, — и это растетс годами - одиночество моей жизни. Тогда поверьте мне, что я пришел сюда, полный уважения к вам, и вы дали мне надежду — надежду не на то, чего я ищу, но на то, что еще остались хорошие женщины, способные сделать жизнь счастливой, — хорошие женщины, чья жизнь и чьи истины могут стать хорошим уроком для будущих детей. Я рад, очень рад, что могу здесь быть вам чем-то полезен; ибо если ваш муж страдает, то он страдает в пределах моего изучения и опыта. Я обещаю тебе, что с радостью сделаю для него все, что смогу, — все, чтобы сделать его жизнь сильной и мужественной, а твою жизнь счастливой. Теперь ты должна поесть. Ты переутомлена и, возможно, чересчур встревожена. Мужу Джонатану не понравилось бы видеть тебя такой бледной; а то, что ему нравится не там, где он любит, не идет ему на пользу. Поэтому ради него ты должна есть и улыбаться. Ты рассказала мне все о Люси, и поэтому сейчас мы не будем говорить об этом, чтобы не расстраивать. Я останусь в Эксетере на ночь, потому что хочу хорошенько подумать над тем, что вы мне рассказали, и когда я подумаю, то, если позволите, задам вам вопросы. И тогда ты также расскажешь мне о беде мужа Джонатана, насколько сможешь, но не сейчас. Сейчас ты должен поесть; потом ты мне все расскажешь.

После обеда, когда мы вернулись в гостиную, он сказал мне:

“А теперь расскажи мне все о нем”. Когда дошло до разговора с этим великим ученым человеком, я начала опасаться, что он сочтет меня слабой дурочкой, а Джонатана сумасшедшим - все в этом дневнике так странно, — и я не решалась продолжать. Но он был таким милым и добрым, и он обещал помочь, и я доверяла ему, поэтому сказала: —

“Доктор Ван Хельсинг, то, что я должна вам сказать, настолько странно, что вы не должны смеяться ни надо мной, ни над моим мужем. Со вчерашнего дня я нахожусь в какой-то лихорадке сомнений; вы должны быть добры ко мне и не считать меня глупой из-за того, что я хотя бы наполовину поверила в некоторые очень странные вещи ”. Он успокоил меня как своим поведением, так и своими словами, когда сказал: —

“О, моя дорогая, если бы ты только знала, насколько странен вопрос, по поводу которого я здесь, это ты бы рассмеялась. Я научился не придавать значения ничьей вере, какой бы странной она ни была. Я старался сохранять непредубежденный разум; и не обычные жизненные обстоятельства могли закрыть его, а странные, экстраординарные вещи, вещи, которые заставляют сомневаться в том, сумасшедший они или вменяемый ”.

“Спасибо вам, тысячу раз спасибо! Вы сняли тяжесть с моих плеч. Если вы позволите, я дам вам почитать статью. Это длинное письмо, но я перепечатала его на машинке. В нем рассказывается о моей беде и бедах Джонатана. Это копия его дневника пребывания за границей и обо всем, что произошло. Я не смею ничего говорить об этом; вы прочтете сами и сами посудите. А потом, когда я увижу вас, возможно, вы будете очень добры и скажете мне, что вы думаете”.

“Обещаю, - сказал он, когда я отдала ему бумаги, - я приду утром, как только смогу, повидаться с вами и вашим мужем, если позволите”.

“ Джонатан будет здесь в половине двенадцатого, и вы должны прийти к нам на ленч и повидаться с ним; вы могли бы успеть на скорый поезд в 3:34, который отправит вас в Паддингтон до восьми. Он был удивлен тем, что я сразу узнал о поездах, но он не знает, что я составил расписание всех поездов в Эксетер и обратно, чтобы помочь Джонатану, если он будет спешить.

Итак, он забрал бумаги с собой и ушел, а я сижу здесь и думаю — думаю сам не знаю о чем.

Письмо (от руки) Ван Хельсинга миссис Харкер.

“25 сентября, 6 часов.

“Дорогая мадам Мина, —

“Я прочитал такой замечательный дневник вашего мужа. Вы можете спать спокойно. Как бы странно и ужасно это ни было, это правда! Я готов поручиться за это своей жизнью. Для других это может быть хуже, но для него и для вас страха нет. Он благородный малый; и позвольте мне сказать вам по опыту общения с людьми, что тот, кто поступил бы так же, как он, спустившись по той стене в ту комнату — да, и спустившись во второй раз, — не из тех, кто навсегда пострадал от потрясения. С его мозгами и сердцем все в порядке; в этом я клянусь еще до того, как увидел его; так что будь спокоен. У меня будет о чем спросить его и о других вещах. Мне повезло, что сегодня я пришел повидаться с вами, потому что я сразу узнал так много, что снова ослеплен - ослеплен больше, чем когда—либо, и мне нужно подумать.

“Твой самый верный,

“Абрахам Ван Хельсинг”.

Письмо миссис Харкер Ван Хельсингу.

“25 сентября, 6:30 вечера

“Мой дорогой доктор Ван Хельсинг,

“Тысяча благодарностей за ваше любезное письмо, которое сняло тяжесть с моих плеч. И все же, если это правда, какие ужасные вещи творятся в мире, и как ужасно, если этот человек, это чудовище, действительно находится в Лондоне! Я боюсь подумать. В этот момент, пока я писал, я получил телеграмму от Джонатана, в которой говорилось, что он выезжает в 6:25 вечера из Лонсестона и будетздесь в 10:18, так что сегодня вечером я ничего не буду бояться. Поэтому, не могли бы вы, вместо того чтобы обедать снами, пожалуйста, прийти на завтрак в восемь часов, если это не слишком рано для вас? Если вы торопитесь, вы можете уехать поездом в 10:30, который доставит вас в Паддингтон в 2:35. Не отвечайте на это, поскольку я буду считать, что, если я не услышу, вы придете завтракать.

“Поверь мне,

“Твой верный и благодарный друг,

“Мина Харкер”.

Дневник Джонатана Харкера.

26 сентября.—Я думал, что больше никогда не буду писать в этом дневнике, но время пришло. Когда я вернулся домой вчера вечером, у Мины был готов ужин, и когда мы поужинали, она рассказала мне о визите Ван Хельсинга, о том, что она отдала ему два переписанных дневника и о том, как она беспокоилась обо мне. Она показала мне в письме доктора, что все, что я написал, было правдой. Кажется, это сделало из меня нового человека. Именно сомнение в реальности всего этого сбило меня с толку. Я чувствовал себя бессильным, в темноте и недоверчивым. Но теперь, когда я знаю, я не боюсь даже графа. Значит, ему все-таки удалось осуществить свой план и добраться до Лондона, и я видел именно его. Он помолодел, и каким образом? Ван Хельсинг - тот человек, который разоблачит его и выследит, если он хоть немного похож на того, о ком говорит Мина. Мы засиделись допоздна и все обсудили. Мина одевается, а я через несколько минут заеду в отельи приведу его сюда....

Я думаю, он был удивлен, увидев меня. Когда я вошел в комнату, где он находился, и представился, он взял меня за плечо, повернул мое лицо к свету и сказал после пристального изучения:

“ Но мадам Мина сказала мне, что вы были больны, что у вас был шок. Было так забавно слышать, как мою жену называет “мадам Мина” этот добрый старик с волевым лицом. Я улыбнулся и сказал: —

“Я был болен, у меня был шок, но вы меня уже вылечили”.

-И каким образом?

“Из твоего письма Мине прошлой ночью. Я сомневался, а потом все приобрело оттенок нереальности, и я не знал, чему доверять, даже свидетельствам моих собственных органов чувств. Не зная, чему доверять, я не знал, что делать; и поэтому мне оставалось только продолжать работать в том русле, которое до сих пор было смыслом моей жизни. Ритм перестал мне помогать, и я перестал доверять самому себе. Доктор, вы не знаете, что значит сомневаться во всем, даже в себе. Нет, ты не понимаешь; ты не смогла бы с такими бровями, как у тебя. Он казался довольным и, рассмеявшись, сказал: —

“Итак! Вы физиономист. С каждым часом я узнаю здесь все больше. Я с таким удовольствием прихожу к вам позавтракать; и, о, сэр, вы простите похвалу от пожилого человека, но вы благословлены своей женой ”. Я бы целый день слушала, как он продолжает восхвалять Мину, поэтому просто кивнула и стояла молча.

“Она - одна из женщин Бога, созданная Его собственной рукой, чтобы показать нам, мужчинам, и другим женщинам, что есть небеса, куда мы можем попасть, и что их свет может быть здесь, на земле. Такой верный, такой милый, такой благородный, так мало эгоистичный — а это, позвольте мне вам сказать, очень много в наш век, такой скептический и эгоистичный. А вы, сэр, я прочел все письма бедной мисс Люси, и в некоторых из них говорится о вас, так что я знаю вас уже несколько дней по рассказам других; но я увидел вас настоящего со вчерашнего вечера. Ты подашь мне руку, не так ли? И давай останемся друзьями на всю жизнь.

Мы пожали друг другу руки, и он был так серьезен и добр, что у меня перехватило дыхание.

“А теперь, - сказал он, - могу я попросить вас еще о помощи? Мне предстоит выполнить великую задачу, и в начале она заключается в том, чтобы знать. Вы можете помочь мне здесь. Не могли бы вы рассказать мне, что было до вашего отъезда в Трансильванию? Позже я, возможно, попрошу о большей помощи, и другого рода; но на первых порах этого будет достаточно”.

“Послушайте, сэр, - сказал я, - то, что вы должны сделать, касается графа?”

- Имеет, - торжественно сказал он.

Тогда я с вами сердцем и душой. Когда вы отправитесь поездом в 10:30, у вас не будет времени прочитать их; но я возьму пачку бумаг. Ты можешь взять их с собой и почитать в поезде”.

После завтрака я проводил его на вокзал. При расставании он сказал: —

- Возможно, вы приедете в город, если я пришлю за вами, и заберете с собой мадам Мину.

- Мы оба придем, когда ты захочешь, - сказал я.

Я принес ему утренние и лондонские газеты за вчерашний вечер, и пока мы разговаривали у окна вагона, ожидая отправления поезда, он просматривал их. Внезапно его взгляд, казалось, уловил что-то в одной из них, "Вестминстер газетт”, — я узнал это по цвету, — и он совершенно побледнел. Он что-то сосредоточенно читал, ворча про себя: “Майн Готт! Mein Gott! Так скоро! так скоро! Не думаю, что он вспомнил меня в тот момент. В этот момент раздался свисток, и поезд тронулся. Это привело его в себя, и он высунулся из окна, помахал рукой и крикнул: “Передавайте привет мадам Мине; я напишу, как только смогу”.

Дневник доктора Сьюарда.

26 сентября.— На самом деле такой вещи, как окончательность, не существует. Не прошло и недели с тех пор, как я сказал “Finis”, и все же я начинаю все сначала, или, скорее, продолжаю с той же пластинкой. До сегодняшнего дня у меня не было причин думать о том, что сделано. Ренфилд стал, во всех отношениях, таким же здравомыслящим, каким он когда-либо был. Он уже далеко продвинулся в своем бизнесе с мухами; и он тоже только начал заниматься паутинным бизнесом; так что он не доставил мне никаких хлопот. Я получил письмо от Артура, написанное в воскресенье, и из него я заключил, что он чувствует себя на удивление хорошо. С ним Квинси Моррис, и это большое подспорье, потому что он сам - бурлящий источник хорошего настроения. Квинси тоже написал мне строчку, и от него я услышал, что к Артуру начинает возвращаться часть его былой жизнерадостности; так что благодаря им всем мой разум спокоен. Что касается меня, то я принялся за свою работу с прежним энтузиазмом, так что я мог бы с полным основанием сказать, что рана, которую оставила мне бедняжка Люси, зарубцевалась. Однако теперь все снова открыто; и каким будет конец, одному Богу известно. У меня есть предположение, что Ван Хельсинг тоже думает, что знает, но за раз он скажет ровно столько, чтобы возбудить любопытство. Вчера он поехал в Эксетер и пробыл там всю ночь. Сегодня он вернулся и почти вприпрыжку влетел в комнату около половины шестого и сунул мне в руки вчерашнюю “Вестминстер газетт”.

- Что ты об этом думаешь? - спросил он, отступив назад и скрестив руки на груди.

Я просмотрел газету, потому что действительно не понял, что он имел в виду; но он взял ее у меня и указал на абзац о детях, которых заманивают в Хэмпстед. Это мало что мне говорило, пока я не дошел до отрывка, где описывались небольшие колотые раны на их горлах. Меня осенила идея, и я поднял глаза. - Ну? - спросил он.

- Совсем как у бедняжки Люси.

- И что вы об этом думаете?

“ Просто у нас есть какая-то общая причина. Что бы ни причинило боль ей, оно причинило боль им. Я не совсем понял его ответ: —

- Косвенно это верно, но не прямо.

“ Что вы имеете в виду, профессор? - Спросил я. Я был немного склонен легкомысленно отнестись к его серьезности — в конце концов, четыре дня отдыха и свобода от жгучей, изматывающей тревоги действительно помогают восстановить силы, — но когда я увидел его лицо, это отрезвило меня. Никогда, даже в разгар нашего отчаяния из-за бедняжки Люси, он не выглядел таким суровым.

“ Расскажи мне! - Попросил я. “ Я не могу высказать своего мнения. Я не знаю, что и думать, и у меня нет данных, на основе которых можно было бы выдвинуть гипотезу”.

- Ты хочешь сказать, друг Джон, что у тебя нет никаких подозрений относительно того, от чего умерла бедняжка Люси, после всех намеков, данных не только событиями, но и мной?

“Нервного истощения, следующего за большой потерей или растратой крови”.

“А как терялась кровь или отходили отходы?” Я покачал головой. Он подошел, сел рядом со мной и продолжил: —

“ Ты умный человек, друг Джон; ты здраво рассуждаешь, и твое остроумие бесстрашно; но ты слишком предубежден. Вы не позволяете своим глазам видеть, а ушам слышать, и то, что находится за пределами вашей повседневной жизни, не имеет для вас значения. Вам не кажется, что есть вещи, которые вы не можете понять, и все же они есть; что некоторые люди видят то, чего не видят другие? Но есть вещи старые и новые, которые не должны попадаться на глаза людям, потому что они знают — или думают, что знают, — некоторые вещи, которые им рассказали другие люди. Ах, вина нашей науки в том, что она хочет объяснить все; а если она не объясняет, то говорит, что объяснять нечего. Но все же мы каждый день видим вокруг себя рост новых верований, которые считают себя новыми; и которые на самом деле всего лишь старые, которые притворяются молодыми — как прекрасные дамы в опере. Полагаю, теперь вы не верите в телесный перенос. Нет? Ни в материализацию. Нет? Ни в астральные тела. Нет? Ни в чтение мыслей. Нет? Ни в гипнозе...”

“Да”, - сказал я. “Шарко доказал это довольно хорошо”. Он улыбнулся и продолжил: “Тогда вы удовлетворены этим. Да? И, конечно, тогда вы понимаете, как это действует, и можете следовать за умом великого Шарко — увы, его больше нет! — в саму душу пациента, на которого он влияет. Нет? Тогда, друг Джон, должен ли я понимать это так, что ты просто принимаешь факт и довольствуешься тем, что пропускаешь все от посылки до заключения? Нет? Тогда скажите мне — ибо я изучаю мозг, — как вы принимаете гипноз и отвергаете чтение мыслей. Позволь мне сказать тебе, мой друг, что сегодня в науке об электричестве совершаются вещи, которые были бы сочтены нечестивыми теми самыми людьми, которые открыли электричество, — которые сами не так давно были бы сожжены как волшебники. В жизни всегда есть тайны. Почему так получилось, что Мафусаил прожил девятьсот лет, а ‘Старина Парр’ - сто шестьдесят девять, и все же бедняжка Люси, в жилах которой текла кровь четырех мужчин, не смогла прожить и одного дня? Ибо, проживи она еще один день, мы могли бы спасти ее. Знаешь ли ты всю тайну жизни и смерти? Знаете ли вы в целом сравнительную анатомию и можете ли сказать, почему качества животных есть у одних людей, а у других нет? Можете ли вы сказать мне, почему, в то время как другие пауки умирают маленькими и скорыми, этот огромный паук веками жил на башне старой испанской церкви и рос и рос, пока, спустившись, не смог выпить масло из всех церковных лампад? Можете ли вы сказать мне, почему в Пампасах, да и в других местах, есть летучие мыши, которые прилетают ночью и вскрывают вены рогатому скоту и лошадям и высасывают их досуха; как на некоторых островах Западных морей есть летучие мыши, которые весь день висят на деревьях, и те, кто видел, описывают их как гигантские орехи или стручки, и что, когда матросы спят на палубе, потому что там жарко, они слетают на них, а потом... а потом утром находят мертвецов, белых, как даже мисс Люси?

“ Боже мой, профессор! - Воскликнул я, вскакивая. “ Вы хотите сказать мне, что Люси укусила такая летучая мышь и что подобное происходит здесь, в Лондоне, в девятнадцатом веке? Он махнул рукой, призывая к тишине, и продолжал: —

“ Можете ли вы сказать мне, почему черепаха живет дольше, чем поколения людей; почему слон живет все дальше и дальше, пока не сменит династии; и почему попугай никогда не умирает только от укуса кошки или собаки или от других жалоб? Можете ли вы сказать мне, почему люди во все времена и в разных местах верят, что есть несколько человек, которые живут всегда, если им позволят; что есть мужчины и женщины, которые не могут умереть? Мы все знаем — потому что наука подтвердила этот факт, — что жабы были заперты в камнях на тысячи лет, заперты в одной такой маленькой норе, которая удерживала их только со времен юности мира. Можете ли вы сказать мне, как индийский факир может заставить себя умереть и быть похороненным, и его могила запечатана, и на ней посеяна кукуруза, и кукуруза собрана, и ее срезают, и сеют, и жнут, и снова срезают, а потом приходят люди и снимают несломанную печать, и оказывается, что индийский факир лежит не мертвый, а воскресший и ходящий среди них, как прежде?” Тут я перебил его. Я был сбит с толку; он так наполнил мой разум своим списком чудачеств природы и возможных невозможностей, что мое воображение разгорелось. У меня была смутная мысль, что он преподает мне какой-то урок, как давным-давно он обычно делал в своем кабинете в Амстердаме; но тогда он обычно рассказывал мне об этом, чтобы я мог все время иметь в виду объект своих мыслей. Но теперь я был без этой помощи, и все же мне хотелось последовать за ним, поэтому я сказал: —

“Prпрофессор, позвольте мне снова стать вашим любимым учеником. Расскажите мне тезис, чтобы я мог применить ваши знания по ходу работы. В настоящее время я иду в своем уме от пункта к пункту, как сумасшедший, а не находящийся в здравом уме человек, следующий за идеей. Я чувствую себя новичком, бредущим по болоту в тумане, перепрыгивающим с одной кочки на другую в простой слепой попытке двигаться дальше, не зная, куда иду ”.

“Это хороший образ”, - сказал он. “Хорошо, я расскажу вам. Мой тезис таков: я хочу, чтобы вы поверили”.

- Верить во что?

“ Верить в то, во что ты не можешь. Позволь мне проиллюстрировать. Однажды я слышал об американце, который так определил веру: ‘это способность, которая позволяет нам верить в то, что, как мы знаем, не соответствует действительности’. Во-первых, я слежу за этим человеком. Он имел в виду, что мы должны быть непредубежденными и не позволять маленькой частичке правды сдерживать напор большой правды, как маленький камешек тормозит железнодорожную тележку. Сначала мы узнаем маленькую правду. Хорошо! Мы храним его и ценим, но все равно мы не должны позволять ему считать себя всей правдой во вселенной”.

“ Значит, вы хотите, чтобы я не позволил какому-то предыдущему убеждению повлиять на восприимчивость моего разума к каким-то странным вещам. Я правильно понял ваш урок?”

“Ах, ты по-прежнему мой любимый ученик. Тебя стоит научить. Теперь, когда ты готов понять, ты сделал первый шаг к пониманию. Значит, вы думаете, что эти такие маленькие дырочки в горле детей были сделаны тем же самым человеком, который проделал дырочку в мисс Люси?

— Полагаю, что так. - Он встал и торжественно произнес: -

“ Тогда ты ошибаешься. О, если бы это было так! но, увы! нет. Все хуже, намного, намного хуже.

“ Ради Бога, профессор Ван Хельсинг, что вы имеете в виду? - Воскликнул я.

Жестом отчаяния он бросился в кресло, поставил локти на стол и, закрыв лицо руками, проговорил:

“Их сделала мисс Люси!”

ГЛАВА XV

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА —продолжение.

На какое-то время мной овладел чистый гнев; это было так, как если бы он при ее жизни ударил Люси по лицу. Я сильно ударил кулаком по столу и, поднявшись, сказал ему:

- Доктор Ван Хельсинг, вы с ума сошли?Он поднял голову и посмотрел на меня, и каким-то образом нежность его лица сразу успокоила меня. “Хотел бы я!” - сказал он. “Безумие было легко вынести по сравнению с такой правдой, как эта. О, друг мой, как ты думаешь, почему я зашел так далеко, почему потратил так много времени, чтобы сказать тебе такую простую вещь? Было ли это потому, что я ненавижу тебя и ненавидел всю свою жизнь? Было ли это потому, что я хотел причинить тебе боль? Было ли это из-за того, что я хотел, теперь уже так поздно, отомстить за то время, когда ты спас мою жизнь, и от страшной смерти? Ах, нет!”

“ Простите меня, ” сказал я. Он продолжал: —

“Мой друг, это было потому, что я хотел быть нежным, расставаясь с тобой, потому что я знаю, что ты любил эту милую леди. Но даже сейчас я не ожидаю, что вы поверите. Так трудно сразу принять какую-либо абстрактную истину, что мы можем усомниться в ее возможности, когда мы всегда верили в ее ‘нет’; еще труднее принять столь печальную конкретную истину, да еще о такой, как мисс Люси. Сегодня вечером я собираюсь это доказать. Осмелишься ли ты пойти со мной?

Это ошеломило меня. Мужчина не любит доказывать подобную истину; Байрон исключил из этой категории ревность.

- И доказать ту самую правду, которую он больше всего ненавидел.

Он заметил мою нерешительность и заговорил: —

“ Логика проста, на этот раз не логика сумасшедшего, прыгающего с кочки на кочку в туманном болоте. Если это неправда, то доказательство принесет облегчение; в худшем случае это не повредит. Если это правда! Ах, вот и страх; и все же даже страх должен помочь моему делу, ибо в него нужно верить. Послушайте, я скажу вам, что я предлагаю: во-первых, мы сейчас же поедем и навестим этого ребенка в больнице. Доктор Винсент из Северной больницы, где, как пишут газеты, находится этот ребенок, мой друг, и я думаю о вашем с тех пор, как вы учились в Амстердаме. Он позволит двумученым ознакомиться с его делом, если не позволит двум друзьям. Мы ничего не скажем ему, но только то, что хотим узнать. А потом...

“ А потом? Он достал из кармана ключ и показал его мне. “ А потом мы проведем ночь, ты и я, на церковном дворе, где лежит Люси. Это ключ, запирающий гробницу. Я взял его у гробовщика, чтобы передать Артуру. ”У меня упало сердце, потому что я почувствовал, что нам предстоит какое-то страшное испытание. Однако я ничего не мог поделать, поэтому собрался с духом, насколько мог, и сказал, что нам лучше поторопиться, так как день клонился к вечеру....

Мы нашли ребенка бодрствующим. Он выспался, немного поел и в целом чувствовал себя хорошо. Доктор Винсент снял повязку с его горла и показал нам проколы. Сходство с теми, что были на шее Люси, не вызывало сомнений. Они были меньше, а края выглядели свежее; вот и все. Мы спросили Винсента, чему он их приписывает, и он ответил, что это, должно быть, был укус какого-то животного, возможно, крысы; но, со своей стороны, он был склонен думать, что это была одна из летучих мышей, которых так много на северных высотах ЛОндона. “Среди такого количества безобидных, ” сказал он, - может оказаться какой-нибудь дикий экземпляр с Юга более вредоносного вида. Какой-нибудь моряк, возможно, принес одну из них домой, и ей удалось сбежать; или даже из Зоологического сада могла вырваться молодая особь, или она была выведена там от вампира. Такие вещи, знаете ли, случаются. Всего десять дней назад волк выбрался наружу, и, я полагаю, его выследили в этом направлении. Целую неделю после этого дети играли в "ничего, кроме Красной Шапочки" на Вересковой Пустоши и во всех переулках этого места, пока не появилась эта страшилка про "кровавую леди", с тех пор у них было настоящее праздничное времяпрепровождение. Даже этот бедный маленький кроха, проснувшись сегодня, спросил медсестру, может ли он уйти. Когда она спросила его, почему он хочет пойти, он сказал, что хочет поиграть с ”кровавой леди".

“Я надеюсь, - сказал Ван Хельсинг, - что, отправляя ребенка домой, вы предупредите его родителей, чтобы они строго следили за ним. Эти странствия наиболее опасны, и если бы ребенок остался на улице еще на одну ночь, это, вероятно, привело бы к летальному исходу. Но в любом случае, я полагаю, вы не забудете об этом еще несколько дней?

- Конечно, нет, по крайней мере, в течение недели; дольше, если рана не заживет.

Наш визит в больницу занял больше времени, чем мы рассчитывали, и солнце село прежде, чем мы вышли. Когда Ван Хельсинг увидел, как стемнело, он сказал: —

“ Спешить некуда. Уже более поздно, чем я думал. Пойдем, поищем где-нибудь, где мы могли бы поесть, а потом продолжим наш путь”.

Мы пообедали в “Замке Джека Строу” вместе с небольшой группой велосипедистов и других добродушно шумных людей. Около десяти часов мы выехали из гостиницы. Тогда было очень темно, и рассеянные лампы усиливали темноту, когда мы оказывались за пределами их индивидуального радиуса действия. Профессор, очевидно, запомнил дорогу, по которой нам предстояло идти, потому что без колебаний двинулся дальше; но что касается меня, то я совершенно запутался в местности. По мере того как мы ехали дальше, нам встречалось все меньше и меньше людей, пока, наконец, мы не были несколько удивлены, когда встретили даже патруль конной полиции, совершавший свой обычный пригородный обход. Наконец мы достигли стены церковного двора, через которую перелезли. С некоторым трудом — потому что было очень темно, и все это место показалось нам таким странным — мы нашли гробницу Вестенра. Профессор взял ключ, открыл скрипучую дверь и, отступив назад, вежливо, но совершенно бессознательно сделал мне знак следовать за ним. В этом предложении была восхитительная ирония, в вежливости отдать предпочтение в таком ужасном случае. Мой спутник быстро последовал за мной и осторожно потянул дверь на себя, предварительно тщательно убедившись, что замок был падающим, а не пружинящим. В последнем случае мы оказались бы в плачевном положении. Затем он порылся в своей сумке и, достав спичечный коробок и огарок свечи, принялся разжигать огонь. Могила днем, когда она была увита свежими цветами, выглядела достаточно мрачно; но теперь, несколько дней спустя, когда цветы поникли, их белизна стала ржавой, а зелень - коричневой; когда паук и жук вернулись к своему обычному господству; когда обесцвеченный временем камень, и покрытый пылью известковый раствор, и ржавое, сырое железо, и потускневшая медь, и потускневшее серебрение вернули слабый отблеск свечи, впечатление было более жалким и убогим, чем когда-либо. это можно было вообразить. Это неотразимо передавало идею о том, что жизнь — животная жизнь — не единственное, что может исчезнуть.

Ван Хельсинг систематически занимался своей работой. Держа свечу так, чтобы можно было прочитать надписи на гробу, и так, чтобы сперма капала белыми пятнами, которые застывали при соприкосновении с металлом, он убедился, что гроб Люси в порядке. Еще раз покопавшись в своей сумке, он достал отвертку.

“ Что ты собираешься делать? - Спросил я.

“ Чтобы открыть гроб. Ты еще убедишься. Он сразу же начал вынимать винты и, наконец, поднял крышку, показав свинцовую оболочку под ней. Это зрелище было почти невыносимо для меня. Это казалось таким же оскорблением для мертвой, каким было бы, если бы она сняла с себя одежду во сне при жизни; я даже схватила его за руку, чтобы остановить. Он только сказал: “Ты увидишь”, - и, снова порывшись в своей сумке, достал крошечную лобзик. Пробив поворотный винт быстрым движением вниз, от которого я поморщился, он проделал небольшое отверстие, которое, однако, было достаточно большим, чтобы пропустить острие пилы. Я ожидал выброса газов из трупа недельной давности. Мы, врачи, которым пришлось изучить наши опасности, должны привыкнуть к подобным вещам, и я попятился к двери. Но Профессор не останавливался ни на мгновение; он пропилил пару футов вдоль одной стороны свинцового гроба, а затем поперек и вниз по другой стороне. Взявшись за край незакрепленной стенки, он отогнул ее к изножью гроба и, вставив свечу в отверстие, жестом предложил мне посмотреть.

Я подошел поближе и посмотрел. Гроб был пуст.

Это, конечно, было для меня неожиданностью и сильно потрясло, но Ван Хельсинг остался непоколебим. Теперь он был более чем когда-либо уверен в своей правоте и поэтому осмелел, чтобы приступить к выполнению своей задачи. “Теперь ты доволен, друг Джон?” спросил он.

Я почувствовал, как во мне проснулась вся упрямая аргументированность моей натуры, когда я ответил ему: —

- Я уверен, что тела Люси в том гробу нет, но это доказывает только одно.

- И что же это такое, друг Джон?

- Что его там нет.

“Это хорошая логика, - сказал он, - насколько это возможно. Но как вы — как вы можете — объяснить, что его там нет?

“ Возможно, похититель тел, ” предположил я. “Возможно, кто-то из людей владельца похоронного бюро украл его”. Я чувствовал, что говорю глупости, и все же это была единственная реальная причина, которую я мог предположить. Профессор вздохнул. “Ну что ж! ” сказал он. - Нам нужно больше доказательств. Пойдем со мной”.

Он снова опустил крышку гроба, собрал все свои вещи и положил их в сумку, задул лампу и тоже положил свечу в сумку. Мы открыли дверь и вышли. Он закрыл за нами дверь и запер ее. Он вручил мне ключ, сказав: “Ты оставишь его себе? Тебе лучше быть уверенным”. Я рассмеялся — должен сказать, это был не очень веселый смех, — жестом велев ему оставить его при себе. “Ключ - это ничто, - сказал я. “ Могут быть дубликаты, и в любом случае взломать такой замок нетрудно”. Он ничего не сказал, но положил ключ в карман. Затем он велел мне наблюдать за одной стороной церковного двора, в то время как он будет наблюдать за другой. Я занял свое место за тисом и видел, как двигалась его темная фигура, пока надгробия и деревья не скрыли ее из виду.

Это было одинокое бдение. Сразу после того, как я занял свое место, я услышал, как вдалеке часы пробили двенадцать, а затем пробили час и два. Я продрогла и нервничала, злилась на Профессора за то, что он взял меня с таким поручением, и на саму себя за то, что пришла. Я был слишком замерзшим и слишком сонным, чтобы быть остро наблюдательным, и недостаточно сонным, чтобыпредать мое доверие, так что в целом я провел тоскливое, несчастное время.

Внезапно, когда я обернулся, мне показалось, что я увидел что-то похожее на белую полоску, движущуюся между двумя темными тисами на самой дальней от могилы стороне церковного двора; в то же время со стороны Профессора от земли отделилась темная масса и поспешно направилась к ней. Тогда я тоже двинулся; но мне пришлось обходить надгробия и огражденные надгробия, и я спотыкался о могилы. Небо было затянуто тучами, и где-то вдалеке прокричал ранний петух. Немного поодаль, за линией разбросанных можжевеловых деревьев, которые отмечали дорожку к церкви, белая, смутная фигура промелькнула в направлении могилы. Сама гробница была скрыта деревьями, и я не мог видеть, куда исчезла фигура. Я услышал шорох реального движения там, где впервые увидел белую фигуру, и, подойдя, увидел Профессора, держащего на руках крошечного ребенка. Увидев меня, он протянул его мне и сказал:

- Теперь ты удовлетворен?

“Нет”, - сказал я, как мне показалось, агрессивно.

- Ты что, не видишь ребенка?

“Да, это ребенок, но кто принес его сюда? И он ранен?” - Спросил я.

“Посмотрим”, - сказал Профессор, и, повинуясь единому порыву, мы направились прочь с церковного двора, он нес спящего ребенка.

Отойдя на некоторое расстояние, мы зашли в рощицу, чиркнули спичкой и посмотрели на горло ребенка. На нем не было ни царапины, ни шрама какого-либо рода.

“ Я был прав? - торжествующе спросил я.

- Мы подоспели как раз вовремя, - с благодарностью сказал профессор.

Теперь нам предстояло решить, что нам делать с ребенком, и мы посоветовались по этому поводу. Если бы мы хотели доставить его в полицейский участок, нам пришлось бы дать какой-то отчет о наших передвижениях ночью; по крайней мере, нам пришлось бы сделать какое-то заявление о том, как мы нашли ребенка. Итак, в конце концов мы решили, что отнесем его на Пустошь и, когда услышим приближение полицейского, оставим там, где он не мог его не найти; затем мы будем искать дорогу домой так быстро, как только сможем. Все сложилось удачно. На окраине Хэмпстед-Хит мы услышали тяжелые шаги полицейского и, положив ребенка на дорожку, стали ждать и наблюдать, пока он не увидел это, поводя фонарем туда-сюда. Мы услышали его изумленный возглас и молча ушли. По счастливой случайности мы поймали такси недалеко от “Испанцев” и поехали в город.

Я не могу уснуть, поэтому делаю эту запись. Но я должен попытаться поспать несколько часов, так как Ван Хельсинг должен заехать за мной в полдень. Он настаивает, чтобы я отправился с ним в другую экспедицию.

27 сентября.—Было два часа дня, прежде чем мы нашли подходящую возможность для нашей попытки. Похороны, назначенные на полдень, были закончены, и последние отставшие от скорбящих лениво расходились, когда, осторожно выглянув из-за ольховой рощи, мы увидели, как могильщик запирает за собой калитку. Тогда мы знали, что можем оставаться в безопасности до утра, если захотим; но Профессор сказал мне, что нам потребуется не больше часа, самое большее. Я снова ощутил то ужасное ощущение реальности вещей, при котором любое усилие воображения казалось неуместным; и я отчетливо осознал опасности закона, которым мы подвергались в нашей нечестивой работе. Кроме того, я чувствовала, что все это было так бесполезно. Каким бы возмутительным ни было вскрывать свинцовый гроб, чтобы убедиться, что женщина, умершая почти неделю назад, действительно мертва, теперь казалось верхом безумия снова вскрывать гробницу, когда мы знали по собственному зрению, что гроб пуст. Однако я пожал плечами и промолчал, потому что Ван Хельсинг умел идти своим путем, кто бы ни возражал. Он взял ключ, открыл сейф и снова вежливо пригласил меня пройти вперед. Место было не таким ужасным, как прошлой ночью, но, о, каким невыразимо зловещим выглядело, когда внутрь лился солнечный свет. Ван Хельсинг подошел к гробу Люси, и я последовал за ним. Он наклонился и снова отодвинул свинцовый выступ; и тут меня пронзил шок удивления и смятения.

Там лежала Люси, выглядевшая точно так же, как мы видели ее в ночь перед похоронами. Она была, если это возможно, ослепительно красива, как никогда; и я не мог поверить, что она мертва. Губы были красными, нет, еще краснее, чем раньше, а на щеках играл нежный румянец.

“Это жонглирование?” - Спросил я его.

“Теперь вы убеждены?” - спросил профессор в ответ, и, говоря это, он протянул руку и так, что я вздрогнул, раздвинул мертвые губы и показал белые зубы.

“Видишь, - продолжал он, - видишь, они стали еще острее, чем раньше. Этим и этим” — и он коснулся одного из клыков и того, что под ним, — маленьких детей можно кусать. Теперь ты веришь, друг Джон? Во мне снова проснулась спорная враждебность. Я не мог согласиться с такой ошеломляющей идеей, какую он предложил; поэтому, предприняв попытку возразить, которой мне даже в тот момент было стыдно, я сказал: —

- Возможно, она находилась здесь со вчерашнего вечера.

“ В самом деле? Это так, и кем?

“ Я не знаю. Кто-то это сделал.

“И все же она мертва уже неделю. Большинство людей в то время так не выглядели”. У меня не было ответа на это, поэтому я промолчал. Ван Хельсинг, казалось, не заметил моего молчания; во всяком случае, он не выказал ни огорчения, ни триумфа. Он пристально вглядывался в лицо мертвой женщины, приподнимая веки и заглядывая в глаза, и еще раз приоткрывая губы и осматривая зубы. Потом он повернулся ко мне и сказал: —

“Здесь есть одна вещь, которая отличается от всего записанного; здесь какая-то двойная жизнь, которая не такая обычная. Ее укусил вампир, когда она была в трансе, ходила во сне - о, ты начинаешь; ты этого не знаешь, друг Джон, но ты узнаешь все это позже — и в трансе ему лучше всего было бы прийти, чтобы взять еще крови. В трансе она умерла, и в трансе она тоже Не Мертва. Так что она отличается от всех остальных. Обычно, когда Не-Мертвые спят дома, — говоря это, он сделал широкий взмах рукой, обозначая то, что для вампира было ”домом“, — их лица показывают, кто они такие, но это так мило, что когда она не была Не-Мертвой, она возвращалась к ничтожеству обычных мертвецов. Видишь ли, в этом нет ничего дурного, и поэтому мне очень трудно убить ее во сне. От этого у меня похолодела кровь, и до меня начало доходить, что я принимаю теории Ван Хельсинга; но если она действительно была мертва, что ужасного было в мысли убить ее? Он поднял на меня глаза и, очевидно, заметил перемену в моем лице, потому что сказал почти радостно:

- Ах, теперь ты веришь?

Я ответил: “Не давите на меня слишком сильно сразу. Я готов согласиться. Как вы собираетесь выполнять эту кровавую работу?”

“ Я отрублю ей голову, набью рот чесноком и воткну кол в ее тело. Я содрогнулся при мысли о том, что так изуродовали тело женщины, которую я любил. И все же чувство было не таким сильным, как я ожидал. На самом деле я начинал содрогаться от присутствия этого существа, этого Не-Мертвого, как называл его Ван Хельсинг, и испытывать к нему отвращение. Возможно ли, что любовь полностью субъективна или полностью объективна?

Я довольно долго ждал, когда Ван Хельсинг начнет, но он стоял, словно погруженный в раздумья. Вскоре он со щелчком закрыл защелку своей сумки и сказал:

“ Я тут подумал и принял решение относительно того, что будет лучше. Если бы я просто следовал своей склонности, я бы сделал сейчас, в этот момент, то, что должно быть сделано; но есть и другие вещи, которым нужно следовать, и вещи, которые в тысячу раз сложнее из-за того, что мы их не знаем. Это просто. У нее еще никто не отнял жизнь, хотя это зависит от времени; и действовать сейчас означало бы навсегда отвести от себя опасность. Но тогда нам, возможно, придется захотеть Артура, и как мы скажем ему об этом? Если вы, кто видел раны на шее Люси и видел раны, так похожие на раны ребенка в больнице; если вы, кто видел пустой гроб прошлой ночью и полный сегодня женщиной, которая не изменилась только для того, чтобы стать еще розовее и красивее за целую неделю после своей смерти, — если вы знаете об этом и знаете о белой фигуре прошлой ночью, которая принесла ребенка на кладбище, и все же своим собственным чувствам вы не поверили, как же тогда я могу ожидать, что Артур, который ничего этого не знает, поверит? Он сомневался во мне, когда я оторвал его от ее поцелуя, когда она умирала. Я знаю, что он простил меня, потому что в каком-то ошибочном представлении я совершила поступки, которые помешали ему попрощаться должным образом; и он может подумать, что в каком-то еще более ошибочном представлении эта женщина была похоронена заживо; и что по самой большой ошибке из всех мы убили ее. Тогда он будет возражать, что это мы, заблуждающиеся, убили ее своими идеями; и поэтому он всегда будет очень несчастен. И все же он никогда не может быть уверен; и это хуже всего. И иногда он будет думать, что та, кого он любил, была похоронена заживо, и это будет расписывать его сны ужасами того, что она, должно быть, перенесла; и снова он будет думать, что мы, возможно, правы, и что его столь любимая была, в конце концов, Не Мертвой. Нет! Я сказал ему однажды, и с тех пор я многому научился. Теперь, когда я знаю, что все это правда, в сто тысяч раз больше я знаю, что он должен пройти через горькие воды, чтобы достичь сладкого. У него, бедняги, должен быть один час, когда само лицо небес почернеет для него; тогда мы сможем действовать во благо всех вокруг и послать ему мир. Я принял решение. Пойдем. Возвращайся на ночь домой, в свой приют, и проследи, чтобы все было хорошо. Что касается меня, я проведу ночь здесь, на этом кладбище, по-своему. Завтра вечером ты придешь ко мне в отель "Беркли" в десять часов. Я пошлю за Артуром, чтобы он тоже приехал, а также за тем прекрасным молодым человеком из Америки, который сдал свою кровь. Позже у нас у всех будет работа. Я провожу вас до Пикадилли и там пообедаю, потому что должен вернуться сюда до захода солнца.

Итак, мы заперли гробницу и ушли, перелезли через стену церковного двора, что оказалось не такой уж сложной задачей, и поехали обратно на Пикадилли.

Записка, оставленная Ван Хельсингом в его чемодане в отеле в Беркли, адресована Джону Сьюарду, доктору медицины

(Не доставлено.)

“27 сентября.

“Друг Джон, —

“Я пишу это на случай, если что-нибудь случится. Я хожу один смотреть на кладбище. Мне приятно, что Не-Мертвая мисс Люси не уйдет сегодня вечером, чтобы завтра вечером она была более нетерпеливой. Поэтому я приготовлю кое-что, что ей не понравится, — чеснок и распятие, — и таким образом запечатаю дверь гробницы. Она молода, как Не-Мертвая, и прислушается. Более того, они предназначены только для того, чтобы помешать ей выйти; они могут и не переубедить ее в желании войти; ибо тогда Не-Мертвый в отчаянии и должен найти линию наименьшего сопротивления, какой бы она ни была. Я буду рядом всю ночь, от заката до рассвета, и если есть что-то, чему можно научиться, я узнаю это. За мисс Люси или от нее я не боюсь; но тот другой, для кого она не Умерла, теперь у него есть сила искать ее могилу и найти убежище. Он хитер, как я знаю от мистера Джонатана и по тому, как он все это время дурачил нас, когда играл с нами за жизнь мисс Люси, и мы проиграли; и во многих отношениях Не-Мертвые сильны. В его руках всегда сила двадцати человек; даже для нас четверых, которые отдали свою силу мисс Люси, это все для него. Кроме того, он может призвать своего волка и я не знаю что еще. Так что, если случится так, что он придет туда этой ночью, он найдет меня; но никто другой не найдет — пока не станет слишком поздно. Но может случиться так, что он и не попытается проникнуть в это место. Для этого нет причин; в его охотничьих угодьях больше дичи, чем на церковном дворе, где спит Не Умершая женщина и сторожит единственный старик.

“Поэтому я пишу это на всякий случай.… Возьмите бумаги, которые прилагаются к этому, дневники Харкера и остальных, и прочтите их, а затем найдите этого великого Не-Мертвеца, отрубите ему голову и сожгите его сердце или воткните в него кол, чтобы мир мог отдохнуть от него.

“Если это так, прощай.

“Ван Хельсинг”.

Дневник доктора Сьюарда.

28 сентября.—Замечательно, что хороший ночной сон может сделать для человека. Вчера я был почти готов принять чудовищные идеи Ван Хельсинга; но теперь они, кажется, предстают передо мной во всей красе как надругательство над здравым смыслом. Я не сомневаюсь, что он верит во все это. Интересно, мог ли его разум каким-либо образом повредиться? Наверняка должно быть какое-торациональное объяснение всем этимзагадочным вещам. Возможно ли, что Профессор мог сделать это сам? Он настолько ненормально умен, что, если бы он сошел с ума, он бы чудесным образом осуществил свое намерение в отношении какой-нибудь фиксированной идеи. Мне неприятно об этом думать, и действительно, было бы почти таким же большим чудом, как и первое, обнаружить, что Ван Хельсинг сошел с ума; но в любом случае я буду внимательно наблюдать за ним. Возможно, я пролью некоторый свет на эту тайну.

29 сентября, утро.… Прошлой ночью, незадолго до десяти часов, Артур и Квинси вошли в комнату Ван Хельсинга; он сказал нам все, что хотел, чтобы мы сделали, но особенно обращаясь к Артуру, как будто вся наша воля была сосредоточена в его руках. Он начал с того, что выразил надежду, что мы все тоже поедем с ним, “поскольку, - сказал он, - там нужно выполнить серьезный долг. Вы, несомненно, были удивлены моим письмом?” Этот вопрос был адресован непосредственно лорду Годалмингу.

“ Да. Это меня немного расстроило. В последнее время в моем доме было так много неприятностей, что я мог бы обойтись без новых. Мне тоже было любопытно, что вы имеете в виду. Мы с Квинси обсудили это; но чем больше мы говорили, тем больше приходили в замешательство, и до сих пор я могу сказать за себя, что я нахожусь в тупике относительно какого-либо смысла чего бы то ни было ”.

- Я тоже, - лаконично отозвался Квинси Моррис.

“О, - сказал Профессор, - тогда вы оба ближе к началу, чем друг Джон, которому приходится пройти долгий путь назад, прежде чем он сможет зайти так далеко, чтобы начать”.

Было очевидно, что он заметил мое возвращение к прежнему сомневающемуся настроению, не сказав ни слова. Затем, повернувшись к двум другим, он сказал с подчеркнутой серьезностью: —

“Я хочу твоего разрешения делать то, что я считаю хорошим этой ночью. Я знаю, что прошу о многом; и когда вы узнаете, что я предлагаю сделать, вы поймете, и только тогда, насколько. Поэтому могу я попросить вас пообещать мне в темноте, что впоследствии, хотя вы и можете какое—то время сердиться на меня — я не должен скрывать от себя возможность того, что такое может быть, - вы ни в чем не будете винить себя”.

“ Во всяком случае, это Фрэнк, ” вмешался Квинси. “ Я отвечу за профессора. Я не совсем понимаю, к чему он клонит, но клянусь, он честен, и для меня этого достаточно ”.

“ Благодарю вас, сэр, ” гордо сказал Ван Хельсинг. - Я оказал себе честь считать вас своим верным другом, и такая поддержка мне дорога. Он протянул руку, которую Квинси пожал.

Затем заговорил Артур:—

“Доктор Ван Хельсинг, мне не очень нравится "покупать кота в мешке", как говорят в Шотландии, и если это касается моей чести как джентльмена или моей веры как христианина, я не могу дать такого обещания. Если вы можете заверить меня, что ваши намерения не нарушают ни того, ни другого, тогда я немедленно даю свое согласие; хотя, хоть убейте, я не могу понять, к чему вы клоните.

“Я принимаю ваши ограничения, - сказал Ван Хельсинг, - и все, о чем я прошу вас, - это если вы сочтете необходимым осудить какой-либо мой поступок, вы сначала хорошенько обдумаете его и убедитесь, что он не нарушает ваших оговорок”.

“ Согласен! ” сказал Артур. “ Это только справедливо. А теперь, когда переговоры закончились, могу я спросить, что мы должны делать?

- Я хочу, чтобы ты пошел со мной, и тайно, на кладбище в Кингстеде.

Лицо Артура вытянулось, когда он сказал с видом удивленного человека: —

“ Где похоронена бедняжка Люси? Профессор поклонился. Артур продолжил: “И когда там?”

-Войти в гробницу! - Артур встал.

“ Профессор, вы серьезно, или это какая-то чудовищная шутка? Простите, я вижу, вы говорите серьезно. Он снова сел, но я видел, что он сидел твердо и гордо, как человек, уважающий свое достоинство. Наступило молчание, пока он не спросил снова: —

-А когда в гробнице?

-Чтобы открыть гроб.

“ Это уж слишком! ” сказал он, сердито поднимаясь снова. “Я готов быть терпеливым во всем, что разумно; но в этом ... в этом осквернении могилы — того, кто ...” Он буквально задохнулся от негодования. Профессор с жалостью посмотрел на него.

“ Если бы я мог избавить тебя хоть от одной боли, мой бедный друг, - сказал он, - видит Бог, я бы это сделал. Но этой ночью наши ноги должны пройти тернистыми тропами; или позже, и навсегда, ноги, которые ты любишь, должны будут пройти по тропам пламени!”

Артур поднял голову с застывшим белым лицом и сказал: —

- Берегите себя, сэр, берегите!

“ Не было бы неплохо послушать, что я хочу сказать? ” спросил Ван Хельсинг. “ И тогда вы, по крайней мере, узнаете пределы моей цели. Мне продолжать?”

- Это достаточно справедливо, - вмешался Моррис.

После паузы Ван Хельсинг продолжил, явно с усилием: —

“ Мисс Люси мертва, не так ли? Да! Тогда с ней не может быть ничего плохого. Но если она не умерла...

Артур вскочил на ноги.

“ Боже мой! ” воскликнул он. “ Что вы имеете в виду? Произошла какая-то ошибка; ее похоронили заживо? Он застонал от боли, которую не могла смягчить даже надежда.

“ Я не говорил, что она жива, дитя мое; я так не думал. Я не иду дальше того, что могу сказать, что она, возможно, не Умерла.

“ Не-мертвый! Не живой! Что ты имеешь в виду? Это все кошмар, или что это?

“Есть тайны, о которых люди могут только догадываться, которые с каждым годом они могут разгадывать лишь частично. Поверьте мне, сейчас мы стоим на пороге одной из них. Но я еще не закончил. Можно мне отрубить голову мертвой мисс Люси?

“ Боже мой, нет! ” воскликнул Артур в порыве гнева. “Ни за что на свете я не соглашусь на какие-либо увечья над ее мертвым телом. Доктор Ван Хельсинг, вы испытываете меня слишком сильно. Что я вам такого сделал, что вы меня так мучаете? Что сделала эта бедная, милая девушка, что вы хотите так опозорить ее могилу? Вы с ума сошли, говоря такие вещи, или я сошел с ума, слушая их? Не смейте больше думать о подобном осквернении; я не дам своего согласия ни на что из того, что вы сделаете. Мой долг - защитить ее могилу от надругательства, и, клянусь Богом, я это сделаю!”

Ван Хельсинг поднялся с того места, где он все это время сидел, и сказал серьезно и сурово:

“ Милорд Годалминг, у меня тоже есть долг, который я должен выполнить, долг перед другими, долг перед вами, долг перед мертвыми; и, клянусь Богом, я его выполню! Все, о чем я прошу вас сейчас, - это пойти со мной, посмотреть и послушать; и если позже, когда я обращусь к вам с той же просьбой, вы не будете стремиться к ее исполнению даже больше, чем я, тогда — тогда я выполню свой долг, каким бы он мне ни казался. А затем, следуя желанию вашей светлости, я буду в вашем распоряжении, чтобы предоставить вам отчет, когда и где вы пожелаете. Его голос немного дрогнул, и он продолжил голосом, полным жалости: —

“ Но, умоляю тебя, не гневайся на меня. За долгую жизнь, полную поступков, которые часто было совершать неприятно и которые иногда сжимали мое сердце, у меня никогда не было такой тяжелой задачи, как сейчас. Поверь мне, что если придет время изменить свое мнение по отношению ко мне, один твой взгляд сотрет весь этот печальный час, потому что я сделаю все, что может мужчина, чтобы избавить тебя от печали. Просто подумай. Ибо почему я должен посвящать себе так много труда и так много печали? Я приехал сюда из своей страны, чтобы сделать все, что в моих силах, для добра; сначала порадовать моего друга Джона, а затем помочь милой молодой леди, которую я тоже полюбил. Ради нее — мне стыдно говорить так много, но я говорю это по доброте душевной — я отдал то, что отдали вы; кровь в моих жилах; я отдал ее, я, который не был, как вы, еелюбовником, а только ее врачом и другом. Я отдал ей свои ночи и дни — до смерти, после смерти; и если моя смерть может принести ей пользу даже сейчас, когда она мертва - Не-Мертва, она получит это даром ”. Он сказал это с очень серьезной, милой гордостью, и Артур был очень тронут этим. Он взял старика за руку и сказал прерывающимся голосом: —

“О, об этом трудно думать, и я не могу понять; но, по крайней мере, я пойду с тобой и подожду”.

ГЛАВА XVI

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА —продолжение

Было без четверти двенадцать, когда мы перелезли через низкую ограду церковного двора. Ночь была темной, лишь изредка лунный свет пробивался сквозь разрывы тяжелых облаков, которые неслись по небу. Мы все держались как-то близко друг к другу, с Ван Хельсингом, который шел чуть впереди, прокладывая путь. Когда мы подошли вплотную к могиле, я внимательно посмотрел на Артура, так как опасался, что близость к месту, отягощенному столь печальными воспоминаниями, расстроит его; но он держался молодцом. Я так понял, что сама таинственность происходящего была в некотором роде противовесом его горю. Профессор отпер дверь и, видя естественное колебание среди нас по разным причинам, решил проблему, войдя первым сам. Остальные последовали за ним, и он закрыл дверь. Затем он зажег потайной фонарь и указал на гроб. Артур нерешительно шагнул вперед; Ван Хельсинг сказал мне: —

“ Вы были со мной здесь вчера. В том гробу было тело мисс Люси?

“ Так и было. Профессор повернулся к остальным, сказав: —

“Ты слышишь; и все же нет никого, кто не верил бы вместе со мной”. Он взял отвертку и снова снял крышку гроба. Артур смотрел, очень бледный, но молчаливый; когда крышку сняли, он шагнул вперед. Он, очевидно, не знал, что там был свинцовый гроб, или, во всяком случае, не подумал об этом. Когда он увидел дыру в поводке, кровь на мгновение прилила к его лицу, но так же быстро отхлынула снова, так что он оставался мертвенно-бледным; он по-прежнему молчал. Ван Хельсинг отодвинул свинцовый бортик, и мы все заглянули внутрь и отшатнулись.

Гроб был пуст!

Несколько минут никто не произносил ни слова. Тишину нарушил Квинси Моррис:—

“Профессор, я ответил за вас. Ваше слово - все, что мне нужно. Обычно я бы не стал спрашивать о таких вещах — я бы не стал настолько бесчестить вас, чтобы вызвать сомнение; но это тайна, которая выходит за рамки любой чести или бесчестья. Это твоих рук дело?”

“ Я клянусь тебе всем, что для меня свято, что я не уводил ее и не прикасался к ней. Случилось вот что: два дня назад мы с моим другом Сьюардом пришли сюда — с благой целью, поверьте мне. Я открыл тот гроб, который тогда был запечатан, и мы обнаружили, что он, как и сейчас, пуст. Затем мы подождали и увидели, как что-то белое показалось из-за деревьев. На следующий день мы пришли сюда днем, и она лежала там. Не так ли, друг Джон?”

-Да.

В ту ночь мы подоспели как раз вовремя. Пропал еще один такой маленький ребенок, и мы находим его, слава Богу, невредимым среди могил. Вчера я пришел сюда перед заходом солнца, потому что на закатеНе-Мертвые могут двигаться. Я ждал здесь всю ночь, пока не взошло солнце, но ничего не увидел. Наиболее вероятно, что это произошло из-за того, что я обложил скобы этих дверей чесноком, который Не-мертвые терпеть не могут, и другими вещами, которых они избегают. Прошлой ночью массового исхода не было, поэтому сегодня вечером перед заходом солнца я забрал свой чеснок и другие вещи. И вот мы находим этот гроб пустым. Но потерпите. Пока здесь много странного. Подожди меня снаружи, невидимый и неслышимый, и многое еще более странное будет впереди. Итак, — тут он закрыл темную задвижку своего фонаря, — теперь наружу.

Он открыл дверь, и мы вышли, он вышел последним и запер за собой дверь.

О! но ночной воздух казался свежим и чистым после ужаса того склепа. Как сладко было видеть, как проносятся облака и мимолетные отблески лунного света между несущимися облаками, пересекающимися и проплывающими мимо — словно радость и печаль человеческой жизни; как сладко было вдыхать свежий воздух, в котором не было привкуса смерти и разложения; как очеловечивающе видеть красное зарево неба за холмом и слышать вдали приглушенный рев, отмечающий жизнь большого города. Каждый по-своему был серьезен и взволнован. Артур молчал и, как я мог видеть, пытался постичь цель и внутренний смысл этой тайны. Я сам был достаточно терпелив и снова наполовину склонялся к тому, чтобы отбросить сомнения и принять выводы Ван Хельсинга. Квинси Моррис был флегматичен, как человек, который принимает все, и принимает это в духе хладнокровной храбрости, рискуя всем, что у него есть на кону. Не имея возможности курить, он отрезал себе изрядную порцию табака и начал жевать. Что касается Ван Хельсинга, то он был занят определенным образом. Сначала он достал из своей сумки массу, похожую на тонкое, похожее на вафлю печенье, которое было тщательно завернуто в белую салфетку; затем он достал двойную горсть какого-то беловатого вещества, похожего на тесто или замазку. Он мелко раскрошил вафлю и размял ее в массу между ладонями. Затем он взял это и, раскатав на тонкие полоски, начал закладывать их в щели между дверью и ее оправой в гробнице. Я был несколько озадачен этим и, оказавшись рядом, спросил его, что это он делает. Артур и Квинси тоже подошли поближе, поскольку им тоже было любопытно. Он ответил:—

“Я закрываю гробницу, чтобы Не-мертвые не могли войти”.

“И то, что ты туда положил, поможет?” - спросил Квинси. “Здорово, Скотт! Это игра?”

-Так и есть.

“Что это такое, чем ты пользуешься?” На этот раз вопрос задал Артур. Ван Хельсинг благоговейно приподнял шляпу и ответил: —

“ Хозяин. Я привезэто из Амстердама. У меня есть индульгенция. Это был ответ, который потряс самых скептически настроенных из нас, и мы все почувствовали, что при наличии такой серьезной цели, как у Профессора, цели, которая могла таким образом использовать самое святое для него, было невозможно не доверять. В почтительном молчании мы заняли отведенные нам места рядом с могилой, но скрытые от посторонних глаз. Мне было жаль остальных, особенно Артура. Мои прежние визиты к этому наблюдающему ужасу приучили меня самого; и все же я, еще час назад отвергавший доказательства, почувствовал, как у меня упало сердце. Никогда могилы не выглядели такими мертвенно-белыми; никогда кипарис, или тис, или можжевельник не казались таким воплощением похоронного мрака; никогда дерево или трава не колыхались и не шелестели так зловеще; никогда ветви не скрипели так таинственно; и никогда далекий собачий вой не был таким печальным предзнаменованием в ночи.

Последовало долгое молчание, огромная, щемящая пустота, а затем от Профессора донеслось пронзительное “С-с-с-с!” Он указал; и далеко по тисовой аллее мы увидели приближающуюся белую фигуру — смутно различимую белую фигуру, которая прижимала к груди что-то темное. Фигура остановилась, и в этот момент луч лунного света упал на массу несущихся облаков и с поразительной отчетливостью высветил темноволосую женщину, облаченную в могильные одежды. Мы не могли разглядеть лица, потому что оно было склонено над тем, что мы приняли за светловолосого ребенка. Последовала пауза и короткий резкий вскрик, какой издает ребенок во сне или собака, когда она лежит у камина и видит сны. Мы двинулись было вперед, но предупреждающая рука профессора, замеченная нами, когда он стоял за тисовым деревом, удержала нас; а затем, пока мы смотрели, белая фигура снова двинулась вперед. Теперь это было достаточно близко, чтобы мы могли ясно видеть, и лунный свет все еще не рассеивался. Мое собственное сердце похолодело как лед, и я услышала вздох Артура, когда мы узнали черты Люси Вестенра. Люси Вестенра, но все же как изменилась. Нежность сменилась несокрушимой жестокостью, а чистота - сладострастной распущенностью. Ван Хельсинг вышел, и, повинуясь его жесту, мы все тоже двинулись вперед; мы вчетвером выстроились в шеренгу перед дверью гробницы. Ван Хельсинг поднял фонарь и передернул затвор; в концентрированном свете, падавшем на лицо Люси, мы увидели, что губы у нее были алыми от свежей крови, и что струйка стекала по подбородку и пачкала чистоту ее посмертной мантии.

Мы содрогнулись от ужаса. В яркомсвете я увидел, что даже железные нервы Ван Хельсинга не выдержали. Артур был рядом со мной, и если бы я не схватил его за руку и не поддержал, он бы упал.

Когда Люси — я называю то, что было перед нами, Люси, потому что оно имело ее очертания, — увидела нас, она отпрянула с сердитым рычанием, каким издает кошка, когда ее застают врасплох; затем ее взгляд скользнул по нам. Глаза Люси по форме и цвету; но глаза Люси нечистые и полные адского огня, вместо чистых, нежных глаз, которые мы знали. В этот момент остатки моей любви перешли в ненависть и отвращение; если бы тогда ее убили, я мог бы сделать это с диким наслаждением. Когда она посмотрела, ее глаза вспыхнули нечестивым светом, а лицо озарила сладострастная улыбка. О Боже, как это заставило меня содрогнуться, увидев это! Небрежным движением она швырнула на землю бессердечного, как дьявол, ребенка, которого до сих пор крепко прижимала к груди, рыча на него, как собака рычит на кость. Ребенок пронзительно вскрикнул и остался лежать, постанывая. В этом действии было такое хладнокровие, что у Артура вырвался стон; когда она подошла к нему с протянутыми руками и распутной улыбкой, он отшатнулся и закрыл лицо руками.

Однако она все же приблизилась и с томной, сладострастной грацией произнесла: —

“ Иди ко мне, Артур. Оставь этих других и иди ко мне. Мои руки жаждут тебя. Иди, и мы сможем отдохнуть вместе. Иди сюда, муж мой, иди!”

В ее голосе было что—то дьявольски сладкое — что-то от звона стекла при ударе, - которое отдавалось в мозгах даже у нас, слышавших слова, адресованные другому. Что касается Артура, то он, казалось, был околдован; убрав руки от лица, он широко развел их в стороны. Она бросилась к ним, когда Ван Хельсинг прыгнул вперед и зажал между ними свое маленькое золотое распятие. Она отшатнулась от него и с внезапно исказившимся от ярости лицом бросилась мимо него, словно собираясь войти в гробницу.

Однако, оказавшись в футе или двух от двери, она остановилась, словно остановленная какой-то непреодолимой силой. Затем она повернулась, и ее лицо осветила яркая вспышка лунного света и лампа, которая теперь не дрожала от железных нервов Ван Хельсинга. Никогда я не видел такой озадаченной злобы на чьем-либо лице; и никогда, я надеюсь, глаза смертных больше не увидят такого. Прекрасный цвет лица стал багровым, глаза, казалось, выбрасывали искры адского пламени, брови сморщились, как будто складки плоти были кольцами змей Медузы, а прекрасный, окровавленный рот превратился в открытый квадрат, как на масках страсти греков и японцев. Если когда—либо лицо означало смерть — если взгляды могли убивать, - мы увидели это в тот момент.

И так целых полминуты, показавшиеся ей вечностью, она оставалась между поднятым распятием и священным закрытием своего входа. Ван Хельсинг нарушил молчание, спросив Артура: —

“ Ответь мне, о мой друг! Должен ли я продолжать свою работу?

Артур бросился на колени и, закрыв лицо руками, ответил:

“Делай, что хочешь, друг; делай, что хочешь. Такого ужаса, как этот, больше быть не может”, - и он мысленно застонал. Мы с Квинси одновременно подошли к нему и взяли его за руки. Мы услышали щелчок закрывающегося фонаря, когда Ван Хельсинг опустил его; подойдя вплотную к гробнице, он начал вынимать из щелей часть священной эмблемы, которую он туда поместил. Мы все смотрели в ужасе и изумлении, когда увидели, как, когда он отступил назад, женщина с телесным телом, таким же реальным в тот момент, как и наше собственное, вошла в щель, куда едва ли могло пройти лезвие ножа. Мы все испытали радостное чувство облегчения, когда увидели, как профессор спокойно приклеивает ниточки шпаклевки к краям двери.

Когда это было сделано, он поднял ребенка и сказал:

“ Пойдемте, друзья мои, до завтра мы больше ничего не сможем сделать. В полдень состоятся похороны, так что вскоре мы все придем сюда. К двум часам все друзья умершего уйдут, а когда могильщик закроет ворота, мы останемся. Тогда предстоит еще кое-что сделать, но не так, как сегодня вечером. Что касается этого малыша, то он не представляет большого вреда, и к завтрашнему вечеру он будет здоров. Мы оставим его там, где его найдет полиция, как и в ту ночь; а потом отправимся домой ”. Подойдя вплотную к Артуру, он сказал: —

“Мой друг Артур, ты пережил тяжелое испытание; но позже, когда ты оглянешься назад, ты поймешь, насколько это было необходимо. Сейчас ты в горьких водах, дитя мое. Завтра к этому времени ты, с Божьей помощью, пройдешь их и испьешь сладкой воды; так что не скорби слишком сильно. До тех пор я не буду просить у тебя прощения.

Артур и Квинси поехали со мной домой, и по дороге мы пытались подбодрить друг друга. Мы оставили ребенка в безопасности и устали, поэтому все заснули более или менее реальным сном.

29 сентября, ночь.— Незадолго до двенадцати часов мы трое — Артур, Квинси Моррис и я — вызвали профессора. Было странно заметить, что по общему согласию мы все надели черную одежду. Конечно, Артур был одет в черное, потому что пребывал в глубоком трауре, но остальныесделали это инстинктивно. Мы добрались до церковного двора к половине второго и побродили по нему, стараясь не попадаться на глаза официальным наблюдателям, так что, когда могильщики закончили свою работу и могильщик, полагая, что все ушли, запер ворота, мы были в полном нашем распоряжении. У Ван Хельсинга вместо маленькой черной сумки была с собой длинная кожаная, чем-то похожая на сумку для игры в крикет; она явно была изрядного веса.

Когда мы остались одни и услышали, как затихли последние шаги на дороге, мы молча, словно по приказу, последовали за Профессором к могиле. Он отпер дверь, и мы вошли, закрыв ее за собой. Затем он достал из своего мешка фонарь, который зажег, а также две восковые свечи, которые, когда они были зажжены, он прикрепил, расплавив их концы, к другим гробам, чтобы они давали достаточно света для работы. Когда он снова поднял крышку с гроба Люси, мы все посмотрели — Артур дрожал, как осина, — и увидели, что тело лежит там во всей своей предсмертной красоте. Но в моем собственном сердце не было любви, ничего, кроме отвращения к мерзкой Твари, принявшей облик Люси без ее души. Я видел, как даже лицо Артура окаменело, когда он посмотрел на меня. Наконец он сказал Ван Хельсингу:

- Это действительно тело Люси или только демон в ее обличье?

“Это ее тело, и в то же время не оно. Но подождите немного, и вы все увидите ее такой, какой она была и есть”.

Она казалась кошмаром Люси, когда та лежала там; заостренные зубы, окровавленный, чувственный рот, при виде которого бросало в дрожь, — весь плотский и недуховный облик, казавшийся дьявольской насмешкой над сладостной чистотой Люси. Ван Хельсинг со своей обычной методичностью начал доставать различное содержимое из своей сумки и раскладывать его, готовое к использованию. Сначала он достал паяльник и немного сантехнического припоя, затем маленькую масляную лампу, которая, будучи зажженной в углу гробницы, давала газ, горевший при сильном нагреве синим пламенем; затем свои операционные ножи, которые он держал под рукой; и, наконец, круглый деревянный кол толщиной примерно в два с половиной или три дюйма и длиной около трех футов. Один его конец затвердел от обугливания на огне и был заточен до тонкости. К этому колу прилагался тяжелый молоток, который в домашних условиях используется в угольном погребе для разбивания кусков. Для меня подготовка врача к работе любого рода является стимулирующей и бодрящей, но эффект от всего этого и на Артура, и на Квинси заключался в том, что они испытывали своего рода ужас. Они оба, однако, сохранилисвое мужество и оставались молчаливыми и безмятежными.

Когда все было готово, Ван Хельсинг сказал: —

“Прежде чем мы что-либо предпримем, позвольте мне сказать вам вот что: это основано на знаниях и опыте древних и всех тех, кто изучал силы Не-Мертвых. Когда они становятся таковыми, с изменением приходит проклятие бессмертия; они не могут умереть, но должны жить век за веком, принося новые жертвы и умножая зло мира; ибо все, что умирает от охоты Не-Мертвых, само становится Не-Мертвым и становится добычей себе подобных. И так круг продолжает все расширяться, подобно ряби от брошенного в воду камня. Друг Артур, если бы ты встретил тот поцелуй, о котором ты знаешь, перед смертью бедняжки Люси; или еще раз, прошлой ночью, когда ты раскрыл ей свои объятия, ты бы со временем, после смерти, стал носферату, как это называют в Восточной Европе, и все время производил бы на свет еще больше тех Не-Умерших, которые так наводят на нас ужас. Карьера этой столь несчастной милой леди только начинается. Те дети, чью кровь она сосет, еще не настолько хуже; но если она продолжает жить, Не будучи Мертвой, они все больше и больше теряют свою кровь, и благодаря ее власти над ними они приходят к ней; и поэтому она пьет их кровь своим таким злым ртом. Но если она умрет по-настоящему, тогда все прекратится; крошечные ранки на горле исчезнут, и они вернутся к своим играм, даже не подозревая о том, что было. Но самое благословенное из всех - когда этот ныне Не Умерший будет похоронен как истинный покойник, тогда душа бедной леди, которую мы любим, снова станет свободной. Вместо того чтобы творить зло ночью и все больше деградировать, усваивая его днем, она займет свое место среди других Ангелов. Так что, мой друг, это будет благословенная рука для нее, которая нанесет удар, который освободит ее. Я готов к этому; но есть ли среди нас кто-нибудь, у кого больше прав? Разве не будет радостью думать о будущем в тишине ночи, когда не будет сна: ‘Это моя рука отправила ее к звездам; это была рука того, кто любил ее больше всех; рука, которую из всего, что она выбрала бы сама, если бы ей было позволено выбирать?’ Скажи мне, есть ли среди нас такой?”

Мы все посмотрели на Артура. Он также увидел то, что мы все сделали, — бесконечную доброту, которая предполагала, что именно его рука вернет нам Люси как святую, а не порочную память; он выступил вперед и храбро сказал, хотя его рука дрожала, а лицо было бледным как снег:

“Мой настоящий друг, от всего моего разбитого сердца я благодарю тебя. Скажи мне, что я должен делать, и я не дрогну!” Ван Хельсинг положил руку ему на плечо и сказал:

“ Храбрый парень! Мгновение храбрости, и дело сделано.В нее нужно вонзить кол. Это будет страшное испытание — не обманывайтесь в этом, — но оно продлится совсем недолго, и тогда вы возрадуетесь больше, чем была велика ваша боль; из этой мрачной могилы вы выйдете так, словно ступаете по воздуху. Но ты не должен колебаться, раз уж начал. Только подумай, что мы, твои настоящие друзья, рядом с тобой и что мы все время молимся за тебя”.

“ Продолжай, ” хрипло сказал Артур. - Скажи мне, что я должен делать.

“Возьми этот кол в левую руку, приготовься приставить острие к сердцу, а молоток - в правую. Затем, когда мы начнем нашу молитву за умершего — я прочитаю ему, у меня есть эта книга, и остальные последуют за мной, — ударьте во имя Бога, чтобы с умершими, которых мы любим, все было хорошо, и чтобы Не-Мертвые ушли ”.

Артур взял кол и молоток, и когда однажды его разум был настроен на действие, его руки никогда не дрожали и даже не дрогнули. Ван Хельсинг открыл свой молитвенник и начал читать, а мы с Квинси следили за ним, как могли. Артур приставил острие к сердцу, и, присмотревшись, я увидел вмятину в белой плоти. Затем он ударил изо всех сил.

Существо в гробу скорчилось, и отвратительный, леденящий кровь визг вырвался из раскрытых красных губ. Тело сотрясалось, трепетало и изгибалось в диких конвульсиях; острые белые зубы клацали друг о друга, пока губы не были рассечены, а рот не покрылся алой пеной. Но Артур не дрогнул. Он был похож на фигуру Тора, когда его недрогнувшая рука поднималась и опускалась, все глубже и глубже вонзая милосердный кол, в то время как кровь из пронзенного сердца хлестала вокруг него. Его лицо было суровым, и в нем, казалось, читался высокий долг; вид этого придал нам смелости, так что наши голоса, казалось, звенели в маленьком склепе.

А потом корчиться и дрожать тело стало меньше, и зубы, казалось, клацали, а лицо подрагивало. Наконец оно затихло. Ужасная задача была выполнена.

Молоток выпал из руки Артура. Он пошатнулся и упал бы, если бы мы его не подхватили. Крупные капли пота выступили у него на лбу, дыхание стало прерывистым. Это действительно было для него ужасным напряжением, и если бы его не вынудили к выполнению этой задачи более чем человеческие соображения, он никогда бы не справился с этим. Несколько минут мы были так увлечены им, что не смотрели в сторону гроба. Однако, когда мы это сделали, шепот удивления пробежал от одного к другому из нас. Мы смотрели так жадно, что Артподнялся, потому что он сидел на земле, и тоже подошел посмотреть; и тогда радостный, странный свет озарил его лицо и полностью рассеял мрак ужаса, лежавший на нем.

Там, в гробу, лежала уже не та мерзкая Тварь, которой мы так боялись и которую возненавидели, что работа по ее уничтожению была передана как привилегия тому, кто имел на это наибольшее право, а Люси, какой мы видели ее при жизни, с ее лицом несравненной нежности и чистоты. Верно, что там были следы заботы, боли и опустошения, какими мы видели их при жизни; но все это было дорого нам, ибо они свидетельствовали о ее правдивости по отношению к тому, что мы знали. Все мы чувствовали, что священное спокойствие, которое подобно солнечному свету озаряло изможденное лицо и фигуру, было лишь земным знаком и символом спокойствия, которому суждено было царить вечно.

Ван Хельсинг подошел, положил руку на плечо Артура и сказал ему:

- А теперь, Артур, друг мой, дорогой мальчик, разве я не прощен?

Реакция ужасного напряжения наступила, когда он взял руку старика в свою и, поднеся ее к губам, пожал и сказал:

“Прощен! Да благословит тебя Бог за то, что ты снова подарил моей дорогой душе ее душу, а мне покой”. Он положил руки на плечи Профессора и, склонив голову ему на грудь, некоторое время беззвучно плакал, пока мы стояли неподвижно. Когда он поднял голову, Ван Хельсинг сказал ему:

“ А теперь, дитя мое, ты можешь поцеловать ее. Поцелуй ее мертвые губы, если хочешь, так, как она хотела бы, чтобы ты это сделала, если она захочет. Ибо теперь она не ухмыляющийся дьявол - больше не мерзкая Тварь на всю вечность. Она больше не Не-Мертвая дьявола. Она - истинная Божья покойница, чья душа с Ним!”

Артур наклонился и поцеловал ее, а затем мы отослали его и Квинси из могилы; мы с профессором отпилили верхушку кола, оставив его острие в теле. Затем мы отрезали голову и набили рот чесноком. Мы запаяли свинцовый гроб, завинтили крышку и, собрав свои пожитки, ушли. Когда профессор запер дверь, он отдал ключ Артуру.

Снаружи воздух был сладким, светило солнце, пели птицы, и казалось, что вся природа настроена на другую тональность. Повсюду царили радость и умиротворение, потому что мы сами были спокойны по одной причине, и мы радовались, хотя и сдержанно.

Прежде чем мы отошли, Ван Хельсинг сказал: —

“Теперь, друзья мои, один этап нашей работы завершен, один из самых мучительных для нас самих. Но остается более важная задача: найти автора всего этого нашего горя и искоренить его. У меня есть подсказки, которым мы можемследовать; но это долгая и трудная задача, и в ней есть опасность и боль. Разве вы все не поможете мне? Мы научились верить, все мы — разве это не так? И раз так, разве мы не видим своего долга? Да! И разве мы не обещаем идти до победного конца?”

Каждый по очереди, мы взяли его за руку, и обещание было дано. Затем, когда мы уходили, Профессор сказал: —

“Через два дня ты встретишься со мной и поужинаешь вместе в семь часов с другом Джоном. Я попрошу двух других, двух, которых вы пока не знаете; и я буду готов показать всю нашу работу и раскрыть наши планы. Друг Джон, ты поедешь со мной домой, потому что мне нужно о многом посоветоваться, и ты можешь мне помочь. Сегодня вечером я уезжаю в Амстердам, но вернусь завтра вечером. И тогда начнется наш великий поиск. Но сначала мне нужно будет многое сказать, чтобы вы знали, что делать и чего бояться. Тогда мы снова дадим друг другу обещание, ибо перед нами стоит ужасная задача, и, как только наши ноги встанут на лемех плуга, мы не должны отступать”.

ГЛАВА XVII

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА —продолжение

Когда мы прибыли в отель "Беркли", Ван Хельсинга ждала телеграмма:

“ Я приезжаю поездом. Джонатан в Уитби. Важные новости. — Мина Харкер.

Профессор был в восторге. “Ах, эта замечательная мадам Мина, - сказал он, “ жемчужина среди женщин! Она приехала, но я не могу остаться. Она должна пойти к тебе домой, друг Джон. Ты должен встретить ее на вокзале. Телеграфируй ей по пути, чтобы она была готова”.

Когда телеграмма была отправлена, он выпил чашку чая; за ней он рассказал мне о дневнике, который Джонатан Харкер вел за границей, и дал мне его машинописную копию, а также дневник миссис Харкер в Уитби. “Возьми это, - говорит он, “ и хорошенько изучи. Когда я вернусь, ты будешь владеть всеми фактами, и тогда мы сможем лучше приступить к нашему расследованию. Храни их в безопасности, ибо в них много сокровищ. Вам понадобится вся ваша вера, даже вам, у кого был такой опыт, как сегодняшний. То, что здесь рассказано, ” с этими словами он тяжело и серьезно положил руку на пачку бумаг, “ может стать началом конца для вас, меня и многих других; или это может прозвучать как похоронный звон по Не-Мертвым, которые ходят по земле. Прошу вас, прочтите все непредвзято; и если вы можете что-либо добавить к рассказанной здесь истории, сделайте это, ибо это чрезвычайно важно. Ты вел дневник всех этих столь странных событий, не так ли? Да! Тогда мы пройдем через все это вместе, когда встретимся.” Затем он приготовился к отъезду и вскоре после этого выехал на Ливерпуль-стрит. Я направился в Паддингтон, куда прибыл за пятнадцать минут до отхода поезда.

Толпа расступилась в шумной манере, обычной для платформ прибытия; и я уже начал беспокоиться, как бы не пропустить своего гостя, когда ко мне подошла девушка с милым личиком и изящной внешностью и, бросив быстрый взгляд, сказала: “Доктор Сьюард, не так ли?”

“ А вы миссис Харкер! Я ответил не раздумывая, после чего она протянула руку.

- Я узнала вас по описанию бедняжки Люси, но... - Она внезапно замолчала, и быстрый румянец залил ее лицо.

Румянец, появившийся на моих собственных щеках, каким-то образом успокоил нас обоих, потому что это был молчаливый ответ на ее собственный. Я взял ее багаж, в том числе пишущую машинку, и мы поехали на метро на Фенчерч-стрит, предварительно я телеграфировал своей экономке, чтобы она немедленно приготовила гостиную и спальню для миссис Харкер.

В назначенное время мы прибыли. Она, конечно, знала, что это место - сумасшедший дом, но я видел, что она не смогла подавить дрожь, когда мы вошли.

Она сказала мне, что, если можно, она бы сейчас пришла ко мне в кабинет, так как ей есть что сказать. Поэтому онсказал, что я заканчиваю свою запись в своем фонографном дневнике, пока жду ее. У меня еще не было возможности взглянуть на бумаги, которые оставил мне Ван Хельсинг, хотя они лежат передо мной открытыми. Я должен чем-нибудь заинтересовать ее, чтобы у меня была возможность их прочитать. Она не знает, как дорого время и какая задача стоит перед нами. Я должен быть осторожен, чтобы не напугать ее. Вот она!

Дневник Мины Харкер.

29 сентября.—Приведя себя в порядок, я спустился в кабинет доктора Сьюарда. У двери я на мгновение остановился, так как мне показалось, что я слышал, как он с кем-то разговаривал. Однако, поскольку он настаивал на том, чтобы я поторопился, я постучал в дверь и, услышав его крик: “Войдите”, вошел.

К моему величайшему удивлению, с ним никого не было. Он был совершенно один, и на столе напротив него стояло то, что, как я сразу понял по описанию, было граммофоном. Я никогда не видел ни одного из них, и это меня очень заинтересовало.

- Надеюсь, я не заставил вас ждать, - сказал я, - но я стоял у двери, когда услышал ваш разговор, и подумал, что с вами кто-то есть.

“О, - ответил он с улыбкой, - я всего лишь делал записи в своем дневнике”.

“ Твой дневник? - Спросил я его с удивлением.

“Да”, - ответил он. “Я храню это здесь”. Говоря это, он положил руку на фонограф. Я был очень взволнован этим и выпалил: —

“Да ведь это лучше даже стенографии! Могу я услышать, как он что-нибудь скажет?”

“Конечно”, - с готовностью ответил он и встал, чтобы подготовиться к разговору. Затем он сделал паузу, и на его лице появилось озабоченное выражение.

“Дело в том, — неловко начал он, — что я веду там только свой дневник; и поскольку он полностью — почти полностью — посвящен моим делам, это может быть неловко ... то есть, я имею в виду...” Он замолчал, и я попытался вывести его из замешательства: -

“Вы помогли ухаживать за дорогой Люси в конце. Расскажите мне, как она умерла; за все, что я знаю о ней, я буду вам очень благодарен. Она была мне очень, очень дорога.

К моему удивлению, он ответил с выражением ужаса на лице: —

“ Рассказать тебе о ее смерти? Ни за что на свете!

“ Почему нет? - Спросила я, потому что какое-то тяжелое, ужасное чувство охватило меня. Он снова сделал паузу, и я увидела, что он пытается придумать оправдание. Наконец он, запинаясь, выдавил: —

- Видите ли, я не знаю, как выделить какую-точасть дневника. ” Пока он говорил, его осенила идея, и он сказал с бессознательной простотой, другим голосом и наивностью ребенка: “Это совершенно верно, клянусь честью. Честный индеец! Я не мог не улыбнуться, на что он скривился. “В тот раз я выдал себя!” - сказал он. “Но знаешь ли ты, что, хотя я вел дневник в течение нескольких месяцев, мне ни разу не приходило в голову, как я собираюсь найти какую-то конкретную его часть на случай, если захочу посмотреть?” К этому времени я уже решил, что дневник врача, который лечил Люси, может кое—что добавить к сумме наших знаний об этом ужасном Существе, и я смело сказал:

“ Тогда, доктор Сьюард, вам лучше позволить мне переписать это для вас на моей пишущей машинке. Он смертельно побледнел и сказал:

“ Нет! нет! нет! Ни за что на свете я не позволил бы тебе узнать эту ужасную историю!

Тогда это было ужасно; моя интуиция не подвела! На мгновение я задумался, и пока мои глаза блуждали по комнате, бессознательно выискивая что-нибудь или какую-нибудь возможность помочь мне, они наткнулись на большую пачку машинописи на столе. Его глаза поймали мой взгляд и, не задумываясь, последовали за ними. Когда они увидели посылку, он понял, что я имею в виду.

“Вы меня не знаете”, - сказала я. “Когда вы прочтете эти бумаги — мой собственный дневник, а также дневник моего мужа, который я напечатала, — вы узнаете меня лучше. Я без колебаний высказал все, что от меня зависело в этом деле; но, конечно, вы меня не знаете — пока; и я не должен ожидать, что вы будете доверять мне до сих пор ”.

Он, безусловно, человек благородной натуры; бедняжка Люси была права на его счет. Он встал, открыл большой ящик, в котором были разложены по порядку несколько металлических полых цилиндров, покрытых темным воском, и сказал:

“ Вы совершенно правы. Я не доверял вам, потому что не знал вас. Но теперь я знаю вас; и позвольте мне сказать, что я должен был узнать вас давным-давно. Я знаю, что Люси рассказала вам обо мне; она рассказала мне и о вас тоже. Могу ли я совершить единственное искупление, которое в моих силах? Возьмите цилиндры и послушайте их — первые полдюжины из них предназначены лично для меня, и они не приведут вас в ужас; тогда вы узнаете меня лучше. К тому времени ужин будет готов. Тем временем я перечитаю некоторые из этих документов и смогу лучше понять некоторые вещи ”. Он сам отнес фонограф в мою гостиную и настроил его для меня. Теперь я узнаю что-нибудь приятное, я уверен, потому что это откроет мне другую сторону настоящего любовного эпизода, одну сторону которого я уже знаю...

Дневник доктора Сьюарда.

29 Сентября.— Я был так поглощен этим замечательным дневником Джонатана Харкера и другим дневником его жены, что позволил времени течь незаметно. Миссис Харкер еще не спустилась, когда горничная пришла объявить об ужине, поэтому я сказал: “Возможно, она устала; пусть ужин подождет час”, - и продолжил свою работу. Я только что дочитал дневник миссис Харкер, когда она вошла. Она выглядела очень милой, но очень печальной, и ее глаза покраснели от слез. Почему-то это меня очень тронуло. Бог свидетель, в последнее время у меня были причины для слез! но мне было отказано в них; и теперь вид этих милых глаз, заблестевших от недавних слез, проник прямо в мое сердце. Поэтому я сказал так мягко, как только мог: —

- Я очень боюсь, что огорчил вас.

“О нет, это не огорчило меня, - ответила она, - но я была тронута вашим горем больше, чем могу выразить словами. Это замечательная машина, но она безжалостно правдива. В самом своем тоне она передала мне боль вашего сердца. Это было похоже на то, как душа взывает к Всемогущему Богу. Никто никогда больше не должен слышать, как они произносятся! Видишь, я пытался быть полезным. Я переписал эти слова на своей пишущей машинке, и теперь никому другому не нужно слышать, как бьется ваше сердце, как это сделал я”.

“Никто никогда не узнает и никогда не узнает”, - сказал я тихим голосом. Она положила свою руку на мою и сказала очень серьезно:

- Ах, но они должны!

“ Должен! Но почему? - Спросил я.

Потому что это часть ужасной истории, часть смерти бедняжки Люси и всего, что к ней привело; потому что в предстоящей нам борьбе за избавление земли от этого ужасного монстра мы должны обладать всеми знаниями и всей помощью, которую только можем получить. Я думаю, что цилиндры, которые вы мне дали, содержали больше, чем вы хотели, чтобы я знал; но я вижу, что в вашем послужном списке много источников света для этой мрачной тайны. Вы позволите мне помочь, не так ли? Я знаю все до определенного момента; и я уже вижу, хотя ваш дневник привел меня только к 7 сентября, как бедняжка Люси была огорчена и как приближалась ее ужасная судьба. Джонатан и я работали день и ночь с тех пор, как профессор Ван Хельсинг увидел нас. Он уехал в Уитби за дополнительной информацией и будет здесь завтра, чтобы помочь нам. У нас не должно быть секретов друг от друга; работая вместе и с абсолютным доверием, мы, несомненно, можем стать сильнее, чем если бы некоторые из нас оставались в неведении ”. Она посмотрела на меня так умоляющеи в то же время проявила такую смелость и решимость в своем поведении, что я сразу же уступил ее желанию. “Вы должны, - сказал я, - поступать в этом вопросе так, как вам нравится. Да простит меня Бог, если я поступаю неправильно! Мне еще предстоит узнать об ужасных вещах; но если вы так далеко зашли на пути к смерти бедняжки Люси, я знаю, вам не понравится оставаться в неведении. Нет, конец — самый конец - может дать вам проблеск умиротворения. Пойдемте, нас ждет ужин. Мы должны поддерживать друг друга в силе для того, что нам предстоит; перед нами стоит жестокая и ужасная задача. Когда поешь, узнаешь остальное, и я отвечу на любые твои вопросы, если будет что—то, чего ты не поймешь, хотя это было очевидно для нас, присутствующих.

Дневник Мины Харкер.

29 сентября.—После обеда мы с доктором Сьюардом прошли в его кабинет. Он принес из моей комнаты патефон, а я взял свою пишущую машинку. Он усадил меня в удобное кресло, поставил фонограф так, чтобы я мог дотронуться до него, не вставая, и показал, как его остановить на случай, если мне захочется сделать паузу. Затем он очень задумчиво сел на стул спиной ко мне, чтобы я был как можно свободнее, и начал читать. Я приложил раздвоенный металл к ушам и прислушался.

Когда ужасная история о смерти Люси и— и все, что за ней последовало, было рассказано, я бессильно откинулся на спинку стула. К счастью, я не склонен падать в обморок. Когда доктор Сьюард увидел меня, он вскочил с испуганным восклицанием и, поспешно достав из буфета бутылку, налил мне немного бренди, которое через несколько минут несколько привело меня в чувство. В голове у меня все перемешалось, и только то, что сквозь все это множество ужасов пробился святой луч света, что моя дорогая, ненаглядная Люси наконец обрела покой, не думаю, что я смогла бы вынести это, не устроив сцену. Все это настолько дико, таинственно и странно, что, если бы я не знала, что пережил Джонатан в Трансильвании, я бы ни за что не поверила. Как бы то ни было, я не знал, чему верить, и поэтому вышел из положения, обратив внимание на что-то другое. Я снял крышку со своей пишущей машинки и сказал доктору Сьюарду:

“Позвольте мне сейчас все это записать. Мы должны быть готовы к приходу доктора Ван Хельсинга. Я отправил Джонатану телеграмму с просьбой приехать сюда, когда он прибудет в Лондон из Уитби. В этом вопросе даты решают все, и я думаю, что если мы подготовим весь наш материал и расположим каждый пункт в хронологическом порядке, мы многое сделаем. Вы сказали мне, что лорд Годалминг и мистер Моррис тоже приедут. Давайте сможем сообщить ему, когда они придут.Когда? Соответственно, он установил фонограф на медленный темп, и я начал печатать на машинке с начала седьмого цилиндра. Я воспользовался manifold и поэтому сделал три копии дневника, точно так же, как поступил со всеми остальными. Было уже поздно, когда я закончил, но доктор Сьюард продолжил свою работу по обходу пациентов; закончив, он вернулся и сел рядом со мной, читая, чтобы я не чувствовал себя слишком одиноким во время работы. Какой он добрый и вдумчивый; кажется, мир полон хороших людей, даже если в нем есть монстры. Прежде чем уйти от него, я вспомнил, что Джонатан записал в свой дневник о возмущении профессора, прочитавшего что-то в вечерней газете на вокзале в Эксетере; поэтому, убедившись, что доктор Сьюард хранит свои газеты, я позаимствовал подшивки ”Вестминстер газетт" и “Пэлл Мэлл газетт”, и взял их к себе в комнату. Я помню, как “Дейлиграф” и “Уитби газетт”, из которых я сделал вырезки, помогли нам понять ужасные события в Уитби, когда высадился граф Дракула, поэтому с тех пор я буду просматривать вечерние газеты и, возможно, получу какой-то новый свет. Я не хочу спать, и работа поможет мне успокоиться.

Дневник доктора Сьюарда.

30 сентября.—Мистер Харкер приехал в девять часов. Он получил телеграмму жены перед самым отъездом. Он необычайно умен, если судить по его лицу, и полон энергии. Если этот дневник правдив — а судя по собственному замечательному опыту, так и должно быть, — он также человек с большими нервами. То, что он спустился в хранилище во второй раз, было замечательным проявлением смелости. Прочитав его рассказ об этом, я был готов встретить хороший образец мужественности, но вряд ли тот тихий, деловой джентльмен, который пришел сюда сегодня.

Позже.—После обеда Харкер и его жена вернулись в свою комнату, и, проходя мимо некоторое время назад, я услышал стук пишущей машинки. Они усердно работают. Миссис Харкер говорит, что они сопоставляют в хронологическом порядке все имеющиеся у них улики. Харкер передал письма между получателем ящиков в Уитби и перевозчиками в Лондоне, которые взяли их на себя. Сейчас он читает машинопись моего дневника, сделанную его женой. Интересно, что они из этого делают. Вот оно ....

Странно, что мне никогда не приходило в голову, что самый соседний дом может оказаться тайником графа! Бог свидетель, у нас было достаточно улик из поведения терпеливого Ренфилда! Пачка писем, связанных с покупкой дома, была с машинописным текстом. О, если бы мы получили их раньше, мы могли бы спасти бедняжку Люси! Остановитесь; в этом кроется безумие! Харкер вернулся и снова собирает свой материал. Он говорит, что к обеду они смогут показать целое связное повествование. Он считает, что тем временем мне следует повидаться с Ренфилдом, поскольку до сих пор он был своего рода указателем на приход и уход графа. Я пока этого почти не вижу, но когда доберусь до дат, думаю, узнаю. Как хорошо, что миссис Харкер напечатала мои цилиндры! Иначе мы никогда не смогли бы найти даты ...

Я нашел Ренфилда безмятежно сидящим в своей комнате, сложив руки на груди, и добродушно улыбающимся. В тот момент он казался таким же нормальным, как любой из тех, кого я когда-либо видел. Я сел и поговорил с ним на множество тем, ко всем из которых он относился естественно. Затем он по собственному желанию заговорил о возвращении домой, о чем, насколько мне известно, он никогда не упоминал за время своего пребывания здесь. Фактически, он довольно уверенно говорил о немедленном увольнении. Я полагаю, что, если бы я не побеседовал с Харкером и не прочитал письма и даты его вспышек гнева, я был бы готов расписаться за него после недолгого наблюдения. Как бы то ни было, я испытываю мрачные подозрения. Все эти вспышки были каким-то образом связаны с близостью Графа. Что же тогда означает это абсолютное содержание? Может ли быть так, что его инстинкт удовлетворен окончательным триумфом вампира? Останьтесь; он сам зоофаг, и в своем диком бреду за дверью часовни заброшенного дома он всегда говорил о “хозяине”. Все это, кажется, подтверждает нашу идею. Однако через некоторое время я ушел; просто мой друг в настоящее время слишком вменяем, чтобы было безопасно задавать ему слишком глубокие вопросы. Он может начать думать, и тогда —! Так что я ушел. Я не доверяю этому его спокойному настроению, поэтому я намекнул дежурному, чтобы он внимательно присматривал за ним и держал наготове смирительную рубашку на случай необходимости.

Дневник Джонатана Харкера.

29 сентября, в поезде до Лондона.Когда я получил вежливое послание мистера Биллингтона о том, что он предоставит мне любую информацию, которая в его силах, я подумал, что лучше всего отправиться в Уитби и на месте навести справки, какие я захочу. Теперь моей целью было проследить за тем ужасным грузом графа до его местонахождения в Лондоне. Возможно, позже мы сможем с этим разобраться. Биллингтон-младший, славный парень, встретил меня на вокзале и отвез в дом своего отца, где они решили, что я должен остаться на ночь. Они гостеприимны, с истинно йоркширским гостеприимством: дают гостю все и оставляют его вольным поступать так, как ему нравится. Все они знали, что я был занят и что мое пребывание здесь было коротким, а мистер Биллингтон приготовил в своем кабинете все бумаги, касающиеся отправки коробок. Меня чуть не передернуло, когда я увидел этов одном из писем, которые я видел на столе графа до того, как узнал о его дьявольских планах. Все было тщательно продумано и делалось систематически и с точностью. Казалось, он был готов ко всем препятствиям, которые могли случайно возникнуть на пути осуществления его намерений. Выражаясь американизмом, он “не рисковал”, и абсолютная точность, с которой были выполнены его инструкции, была просто логическим результатом его осторожности. Я увидел счет и принял его к сведению: “Пятьдесят ящиков обычной земли для использования в экспериментальных целях”. Также копия письма Картеру Патерсону и их ответ; копии обоих я получил. Это была вся информация, которую мистер Биллингтон мог мне дать, поэтому я отправился в порт и встретился с береговой охраной, таможенниками и начальником порта. Всем им было что сказать о странном появлении корабля, которое уже заняло свое место в местной традиции; но никто не мог добавить к простому описанию “Пятьдесят случаев обыкновенной земли”. Затем я встретился с начальником станции, который любезно связал меня с людьми, которые действительно получили коробки. Их подсчет точно соответствовал списку, и им нечего было добавить, кроме того, что коробки были “основными и смертельно тяжелыми”, и что переносить их было нелегкой работой. Один из них добавил, что трудно поверить, что не было ни одного джентльмена, “такого, как вы, сквайр”, который мог бы выразить какую-то признательность за их усилия в жидкой форме; другой добавил, что возникшая тогда жажда была такова, что даже прошедшее время не утолило ее полностью. Излишне добавлять, что перед отъездом я позаботился о том, чтобы навсегда и надлежащим образом избавиться от этого источника упреков.

30 Сентября.Начальник станции был настолько любезен, что соединил меня со своим старым компаньоном, начальником станции на Кингс-Кросс, так что, когда я прибыл туда утром, я смог спросить его о прибытии ящиков. Он также сразу же связал меня с соответствующими официальными лицами, и я убедился, что их расчеты соответствовали первоначальному счету. Возможности приобрести ненормальную жажду были здесь ограничены; однако они были благородно использованы, и снова я был вынужден иметь дело с результатом постфактум.

Оттуда я отправился в центральный офис Картера Патерсона, где меня встретили с предельной вежливостью. Они просмотрели информацию о сделке в своем ежедневнике и почтовой книжке и сразу же позвонили в свой офис на Кингс-Кросс для получения более подробной информации. По счастливой случайности, люди, составлявшие команду, ждалиработы, и чиновник сразу же отправил их, отправив также с одним из них накладную и все бумаги, связанные с доставкой коробок в Карфакс. И здесь я снова обнаружил точное совпадение цифр; люди из разносчиков смогли дополнить скудость написанных слов несколькими деталями. Вскоре я обнаружил, что это было связано почти исключительно с пыльным характером работы и, как следствие, с жаждой, возникшей у операторов. Когда я предоставил возможность с помощью валюты королевства смягчить в более поздний период это благотворное зло, один из мужчин заметил:

“ Вот этот дом, шеф, самый грязный, в котором я когда-либо был. Боже мой! но к нему не прикасались уже сто лет. В том месте было так густо запылено, что вы могли бы спать на нем, не замочив своих костей; и место было настолько запущенным, что вы могли бы почувствовать в нем запах старого Иерусалима. Но the ole chapel — вот это был удар, вот это да! Я и мой приятель, мы думали, что никогда не справимся достаточно быстро. Господи, я бы не стал тратить меньше ни копейки на то, чтобы оставаться там до темноты.

Побывав в палате представителей, я вполне мог ему поверить; но если бы он знал то, что знаю я, я думаю, он бы повысил свои условия.

В одном я теперь уверен: все коробки, прибывшие в Уитби из Варны на "Деметре", были благополучно доставлены в старую часовню в Карфаксе. Их там должно быть пятьдесят, если только ни один из них с тех пор не был удален — как, я боюсь, следует из дневника доктора Сьюарда.

Я попытаюсь встретиться с возчиком, который забрал коробки у Карфакса, когда Ренфилд напал на них. Следуя этой подсказке, мы можем многому научиться.

Позже.—Мы с Миной проработали весь день и привели в порядок все бумаги.

Дневник Мины Харкер

30 сентября.—Я так рад, что едва знаю, как сдерживаться. Я полагаю, это реакция на навязчивый страх, который меня преследовал: что это ужасное дело и вновь открывшаяся его старая рана могут пагубно подействовать на Джонатана. Я видел, как он уезжал в Уитби со всем мужеством, на какое был способен, но меня тошнило от дурных предчувствий. Однако эти усилия пошли ему на пользу. Он никогда не был таким решительным, никогда не был таким сильным, никогда не был так полон вулканической энергии, как сейчас. Все именно так, как сказал этот дорогой, добрый профессор Ван Хельсинг: у него настоящая выдержка, и он совершенствуется под напряжением, которое убило бы более слабую натуру. Он вернулся, полный жизни, надежды и решимости; у нас все готово к сегодняшнему вечеру. Я чувствую себя совершенно дикой от волнения. Я полагаю, что следует пожалеть такое затравленное существо, как граф. В том-то и дело, что это Существо не человек - даже не зверь. Достаточно прочитать рассказ доктора Сьюарда о смерти бедняжки Люси и о том, что за этим последовало, чтобы иссякли источники жалости в чьем-либо сердце.

Позже.—Лорд Годалминг и мистер Моррис прибыли раньше, чем мы ожидали. Доктор Сьюард уехал по делам и взял с собой Джонатана, так что мне пришлось повидаться с ними. Для меня это была болезненная встреча, потому что она вернула все надежды бедняжки Люси, которые были всего несколько месяцев назад. Конечно, они слышали, как Люси говорила обо мне, и, похоже, доктор Ван Хельсинг тоже “трубил в мою трубу”, как выразился мистер Моррис. Бедняги, ни один из них не подозревает, что я все знаю о предложениях, которые они делали Люси. Они не совсем знали, что сказать или сделать, поскольку были неосведомлены об объеме моих знаний; поэтому им приходилось придерживаться нейтральных тем. Однако я обдумал этот вопрос и пришел к выводу, что лучшее, что я мог бы сделать, - это опубликовать их в "Делах" в актуальном состоянии. Из дневника доктора Сьюарда я знала, что они присутствовали при смерти Люси — ее настоящей смерти — и что мне не нужно бояться выдать какую-либо тайну раньше времени. Поэтому я рассказала им, насколько могла, что прочитала все бумаги и дневники и что мы с мужем, перепечатав их на машинке, только что закончили приводить в порядок. Я дал каждому из них по экземпляру для чтения в библиотеке. Когда лорд Годалминг взял свой и перевернул его — стопка действительно получилась довольно приличной, — он сказал: —

- Вы все это написали, миссис Харкер?

Я кивнул, и он продолжил: —

“Я не совсем понимаю, к чему это ведет; но вы все такие хорошие и добросердечные, и работали так серьезно и энергично, что все, что я могу сделать, это принять ваши идеи с закрытыми глазами и попытаться помочь вам. Я уже получил один урок принятия фактов, которые должны сделать человека смиренным до последнего часа его жизни. Кроме того, я знаю, что ты любил мою бедную Люси...

Тут он отвернулся и закрыл лицо руками. Я услышал слезы в его голосе. Мистер Моррис с инстинктивной деликатностью просто на мгновение положил руку ему на плечо, а затем тихо вышел из комнаты. Я полагаю, что в природе женщины есть что-то такое, что позволяет мужчине свободно ломаться перед ней и выражать свои чувства с нежной или эмоциональной стороны, не чувствуя, что это унижает его мужественность; ибо, когда лорд Годалминг оказался со мной наедине, он сел на диван и полностью и открыто уступил. Я сел рядом с ним и взял его за руку. Я надеюсь, что он не думал обо мне заранее, и что если он когда-нибудь подумает об этом позже, ему никогда не придет в голову такая мысль. Тут я поступаю с ним несправедливо; я знаю что он никогда этого не сделает - он слишком настоящий джентльмен. Я сказал ему, так как видел, что его сердце разрывается:

“Я любил дорогую Люси и знаю, кем она была для тебя, и кем ты был для нее. Мы с ней были как сестры; и теперь, когда ее нет, неужели ты не позволишь мне быть тебе как сестра в твоей беде? Я знаю, какие горести у тебя были, хотя и не могу измерить их глубину. Если сочувствие и жалость могут помочь в вашем горе, не позволите ли вы мне оказать вам небольшую услугу — ради Люси?

В одно мгновение беднягу захлестнуло горе. Мне показалось, что все, от чего он в последнее время молча страдал, сразу нашло выход. Он впал в истерику и, подняв раскрытые ладони, хлопал ими друг о друга в совершенной агонии горя. Он встал, а затем снова сел, и слезы градом потекли по его щекам. Мне стало бесконечно жаль его, и я машинально раскрыл объятия. Всхлипнув, он положил голову мне на плечо и заплакал, как усталый ребенок, дрожа от волнения.

В нас, женщинах, есть что-то от матери, что заставляет нас подниматься над мелкими делами, когда вызывается дух матери; Я почувствовала, как голова этого большого скорбящего мужчины покоится на мне, как будто это голова младенца, который однажды может лечь мне на грудь, и я погладила его по волосам, как будто он был моим собственным ребенком. В то время я никогда не задумывался, насколько все это было странно.

Через некоторое время его рыдания прекратились, и он поднялся с извинениями, хотя и не скрывал своих эмоций. Он рассказал мне, что в течение прошедших дней и ночей — утомительных дней и бессонных ночей — он не мог ни с кем поговорить, как должен говорить человек в минуту скорби. Не было ни одной женщины, которой он мог бы посочувствовать или с которой, из-за ужасных обстоятельств, которыми было окружено его горе, он мог бы говорить свободно. “Теперь я знаю, как я страдал, - сказал он, вытирая глаза, - но я еще не знаю — и никто другой никогда не узнает, — насколько велико было для меня сегодня ваше искреннее сочувствие. Со временем я пойму лучше; и поверьте мне, что, хотя сейчас я не неблагодарен, моя благодарность будет расти вместе с моим пониманием. Ты позволишь мне быть тебе как брату, не так ли, всю нашу жизнь — ради дорогой Люси?

“ Ради дорогой Люси, - сказал я, когда мы пожали друг другу руки. “ Да, и ради вашего же блага, ” добавил он, - ибо если уважение и благодарность человека когда-либо стоят того, чтобы их завоевать, то сегодня вы завоевали мои. Если когда-нибудь в будущем вам понадобится мужская помощь, поверьте мне, вы будете звать не напрасно. Дай Бог, чтобы у тебя никогда не наступило такоговремени, которое нарушило бы сияние твоей жизни; но если оно когда-нибудь наступит, обещай мне, что дашь мне знать ”. Он был так серьезен, и его печаль была так свежа, что я почувствовала, что это утешит его, поэтому сказала:

- Я обещаю.

Проходя по коридору, я увидел мистера Морриса, выглядывающего из окна. Услышав мои шаги, он обернулся. “Как поживает искусство?” - спросил он. Затем, заметив мои покрасневшие глаза, он продолжил: “Ах, я вижу, ты утешал его. Бедный старина! он нуждается в этом. Никто, кроме женщины, не может помочь мужчине, когда у него проблемы с сердцем, а у него не было никого, кто мог бы его утешить”.

Он так мужественно переносил свою беду, что мое сердце обливалось кровью за него. Я увидел рукопись в его руке и понял, что, когда он прочтет ее, то поймет, как много я знаю; поэтому я сказал ему:

“Я хотел бы утешить всех, кто страдает от всего сердца. Ты позволишь мне быть твоим другом и придешь ко мне за утешением, если оно тебе понадобится?" Позже ты узнаешь, почему я это говорю. Он увидел, что я говорю серьезно, наклонился, взял мою руку и, поднеся ее к своим губам, поцеловал. Это казалось слабым утешением для такой храброй и бескорыстной души, и я импульсивно наклонилась и поцеловала его. Слезы навернулись ему на глаза, и на мгновение у него перехватило горло; он сказал совершенно спокойно:

“Малышка, ты никогда не пожалеешь об этой искренней доброте, пока жива!” Затем он прошел в кабинет к своему другу.

“Малышка!” — те самые слова, которые он использовал по отношению к Люси, и, о, но он показал себя настоящим другом!

ГЛАВА XVIII

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

30 Сентября.Я вернулся домой в пять часов и обнаружил, что Годалминг и Моррис не только приехали, но и уже изучили расшифровку различных дневников и писем, которые составили и упорядочили Харкер и его замечательная жена. Харкер еще не вернулся после визита к носильщикам, о которых мне написал доктор Хеннесси. Миссис Харкер угостила нас чаем, и я могу честно сказать, что впервые с тех пор, как я в нем живу, этот старый дом показался мне домом. Когда мы закончили, миссис Харкер сказала:

“Доктор Сьюард, могу я попросить вас об одолжении? Я хочу увидеть вашего пациента, мистера Ренфилда. Позвольте мне увидеть его. То, что ты написала о нем в своем дневнике, меня очень интересует!” Она выглядела такой привлекательной и хорошенькой, что я не мог ей отказать, да и не было никаких причин, почему я должен был; поэтому я взял ее с собой. Войдя в комнату, я сказала мужчине, что его хотела бы видеть дама, на что он просто ответил: “Почему?”

“ Она обходит дом и хочет осмотреть каждого в нем, ” ответил я. “О, очень хорошо, - сказал он, - пусть она войдет, во что бы то ни стало; но только подождите минутку, пока я приведу здесь в порядок”. Его метод уборки был своеобразным: он просто проглотил всех мух и пауков в коробках, прежде чем я успел его остановить. Было совершенно очевидно, что он боялся или завидовал какому-то вмешательству. Покончив со своим отвратительным занятием, он весело сказал: “Пусть леди войдет”, - и сел на край своей кровати, опустив голову, но приоткрыв веки, чтобы видеть ее, когда она войдет. На мгновение мне показалось, что у него могли быть какие-то убийственные намерения; я вспомнил, каким тихим он был незадолго до того, как напал на меня в моем собственном кабинете, и постарался встать так, чтобы сразу же схватить его, если бы он попытался прыгнуть на нее. Она вошла в комнату с непринужденной грацией, которая сразу же вызвала бы уважение любого сумасшедшего, ибо непринужденность - одно из качеств, которые безумцы больше всего уважают. Она подошла к нему, приятно улыбаясь, и протянула руку.

“ Добрый вечер, мистер Ренфилд, ” поздоровалась она. “ Видите ли, я знаю вас, потому что доктор Сьюард рассказывал мне о вас. ” Он не сразу ответил, но внимательно оглядел ее с головы до ног, нахмурившись. Этот взгляд сменился удивлением, которое перешло в сомнение; затем, к моему крайнему изумлению, он сказал:

“ Ты ведь не та девушка, на которой доктор хотел жениться, не так ли? Ты же знаешь, этого не может быть, потому что она умерла. Миссис Харкер мило улыбнулась и ответила: —

“ О нет! У меня есть собственный муж, за которого я была замужем еще до того, как увидела доктора Сьюарда, или он меня. Я миссис Харкер.

- Тогда что ты здесь делаешь?

- Мы с мужем остаемся навестить доктора Сьюарда.

- Тогда не оставайся.

“ Но почему бы и нет? - спросил я. Я подумал, что такой стиль разговора может быть неприятен миссис Харкер не больше, чем мне, поэтому я присоединился:

“ Откуда ты узнал, что я хочу на ком-то жениться? Его ответ был просто презрительным и прозвучал после паузы, во время которой он перевел взгляд с миссис Харкер на меня, тут же снова переведя его обратно:

“Что за идиотский вопрос!”

“ Я этого совсем не понимаю, мистер Ренфилд, ” сказала миссис Харкер, сразу вступившись за меня. Он ответил ей с такой же вежливостью и уважением, с какимотносился ко мне с презрением: —

“ Вы, конечно, понимаете, миссис Харкер, что, когда человека так любят и почитают, как нашего хозяина, все, что касается его, представляет интерес для нашего маленького сообщества. Доктора Сьюарда любят не только его домашние и друзья, но даже его пациенты, которые, поскольку некоторые из них едва ли находятся в душевном равновесии, склонны искажать причины и следствия. Поскольку я сам был заключенным сумасшедшего дома, я не могу не заметить, что софистические наклонности некоторых из его обитателей склоняются к ошибкам non causa и ignoratio elenchi”. Я положительно открыл глаза на это новое развитие событий. Передо мной был мой собственный ручной сумасшедший — наиболее ярко выраженный представитель своего типа, с которым я когда—либо встречался, - рассуждающий о элементарной философии с манерами изысканного джентльмена. Интересно, не затронуло ли присутствие миссис Харкер какую-то струнку в его памяти? Если эта новая фаза была спонтанной или каким-либо образом вызвана ее бессознательным влиянием, она должна обладать каким-то редким даром или силой.

Мы продолжали беседовать еще некоторое время; и, видя, что он, по-видимому, ведет себя вполне разумно, она отважилась, вопросительно посмотрев на меня, перевести разговор на его любимую тему. Я снова был поражен, ибо он отнесся к этому вопросу с беспристрастием полнейшего здравомыслия; он даже приводил себя в пример, когда упоминал некоторые вещи.

“Ну, я сам являюсь примером человека, у которого была странная вера. Действительно, неудивительно, что мои друзья были встревожены и настаивали на том, чтобы меня взяли под контроль. Раньше я воображал, что жизнь - это позитивная и вечная сущность, и что, потребляя множество живых существ, независимо от того, насколько низко они стоят в масштабе творения, можно бесконечно продлевать жизнь. Временами я так сильно верил в это, что действительно пытался лишить человека жизни. Присутствующий здесь врач подтвердит мне, что однажды я пытался убить его с целью укрепления своих жизненных сил путем ассимиляции моим собственным телом его жизни через посредство его крови — полагаясь, конечно, на фразу из Священного Писания: ‘Ибо кровь есть жизнь’. Хотя, на самом деле, продавец определенного средства опошлил прописную истину до уровня презрения. Не правда ли, доктор? Я кивнул в знак согласия, потому что был так поражен, что едва знал, что думать или говорить; трудно было представить, что я видел, как он всего пять минут назад доедал свои спичкии мухи. Посмотрев на часы, я увидел, что мне нужно идти на вокзал встречать Ван Хельсинга, поэтому сказал миссис Харкер, что пора уходить. Она сразу же пришла, любезно сказав мистеру Ренфилду: “До свидания, и я надеюсь, что смогу часто видеться с вами под более приятными для вас предлогами”, на что, к моему удивлению, он ответил: "

“До свидания, моя дорогая. Я молю Бога, чтобы я никогда больше не увидел твоего милого лица. Пусть Он благословит и сохранит тебя!”

Когда я пошел на вокзал встречать Ван Хельсинга, я оставил мальчиков позади себя. Бедняга Арт казался более жизнерадостным, чем когда-либо с тех пор, как заболела Люси, а Квинси стал таким же жизнерадостным, каким не был уже много долгих дней.

Ван Хельсинг вышел из экипажа с проворством нетерпеливого мальчишки. Он сразу увидел меня и бросился ко мне со словами:

“А, друг Джон, как дела? Ну? Итак! Я был занят, потому что приехал сюда, чтобы остаться, если понадобится. Все дела улажены, и мне есть что рассказать. Мадам Мина с вами? ДА. А ее такой замечательный муж? А Артур и мой друг Квинси, они тоже с тобой? Хорошо!”

По дороге к дому я рассказал ему о том, что произошло, и о том, как по предложению миссис Харкер мой собственный дневник оказался в какой—то степени полезным; на что профессор прервал меня:

“ Ах, эта замечательная мадам Мина! У нее мужской ум — мозг, которым должен обладать мужчина, будь он очень одаренным, - и женское сердце. Добрый Бог создал ее с определенной целью, поверьте мне, когда Он создал это столь удачное сочетание. Друг Джон, до сих пор судьба помогала нам с этой женщиной; после сегодняшней ночи она не должна иметь отношения к этому ужасному делу. Нехорошо, что она подвергает себя такому большому риску. Мы, мужчины, полны решимости — нет, разве мы не поклялись? — уничтожить это чудовище; но это не дело женщины. Даже если ей не причинят вреда, ее сердце может подвести ее из-за стольких ужасов; и впоследствии она может страдать — как наяву, из-за своих нервов, так и во сне, из-за своих сновидений. И, кроме того, она молодая женщина и не так давно замужем; возможно, когда-нибудь найдутся другие вещи, о которых стоит подумать, если не сейчас. Вы говорите мне, что она все написала, тогда она должна посоветоваться с нами; но завтра она прощается с этой работой, и мы уходим одни. Я от души согласился с ним, а затем рассказал ему, что мы обнаружили в его отсутствие: дом, который купил Дракула, был совсем рядом с моим собственным. Он был поражен, и, казалось, им овладело сильное беспокойство. “О, если бы мы знали это раньше!” - сказал он, “потому что тогда мы могли бы добраться до него вовремя, чтобы спасти бедняжку Люси. Однако, как ты говоришь, "пролитое молоко потом не плачет". Мы не будем думать об этом, а продолжим наш путь до конца ”. Затем он погрузился в молчание, которое длилось до тех пор, пока мы не вошли в мои собственные ворота. Прежде чем мы отправились готовиться к обеду, он сказал миссис Харкер: —

- Мой друг Джон сказал мне, мадам Мина, что вы и ваш муж привели в точный порядок все, что было до этого момента.

- Не до этого момента, профессор, - импульсивно ответила она, - но до сегодняшнего утра.

“ Но почему не до сих пор? До сих пор мы видели, как хорошо освещаются все эти мелочи. Мы раскрыли наши секреты, и все же никому из тех, кто рассказал, от этого не стало хуже”.

Миссис Харкер начала краснеть и, достав из кармана листок бумаги, сказала:

“Доктор Ван Хельсинг, прочтите это, пожалуйста, и скажите мне, нужно ли это отправлять. Это мой отчет за сегодняшний день. Я тоже видел необходимость изложить в настоящее время все, каким бы тривиальным оно ни было; но в этом мало что есть, кроме личного. Это должно войти?” Профессор с серьезным видом перечитал его и вернул со словами:

“Это не обязательно делать, если ты этого не хочешь; но я молюсь, чтобы это произошло. Это может лишь заставить вашего мужа любить вас еще больше, а всех нас, ваших друзей, больше уважать вас, а также больше уважать и любить ”. Она взяла свои слова обратно, снова покраснев и ослепительно улыбнувшись.

И вот теперь, вплоть до этого самого часа, все имеющиеся у нас записи полны и находятся в порядке. Профессор забрал один экземпляр для изучения после обеда и перед нашей встречей, которая назначена на девять часов. Остальные из нас уже все прочитали, так что, когда мы встретимся в кабинете, мы все будем проинформированы о фактах и сможем составить наш план борьбы с этим ужасным и таинственным врагом.

Дневник Мины Харкер.

30 Сентября.Когда мы встретились в кабинете доктора Сьюарда через два часа после ужина, который был в шесть часов, мы бессознательно образовали что-то вроде правления или комитета. Профессор Ван Хельсинг занял место во главе стола, на что доктор Сьюард указал ему, когда тот вошел в комнату. Он усадил меня рядом с собой справа от себя и попросил выступить в роли секретаря; Джонатан сел рядом со мной. Напротив нас сидели лорд Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис — лорд Годалминг был следующим за профессором, а доктор Сьюард в центре. Профессор сказал: —

“ Полагаю, я могу считать, что мы все знакомы с фактами, содержащимися в этих бумагах. Мы все выразили согласие, и он продолжал: —

“ Тогда, я думаю, было бы неплохо рассказать вам кое-что о враге, с которым нам приходится иметь дело. Затем я расскажу вам кое-что из истории этого человека, которая была выяснена для меня. Таким образом, мы можем обсудить, как нам следует действовать, и принять соответствующие меры.

“Есть такие существа, как вампиры; у некоторых из нас есть доказательства того, что они существуют. Даже если бы у нас не было доказательств из нашего собственного несчастливого опыта, учения и записи прошлого дают достаточно доказательств для здравомыслящих людей. Я признаю, что сначала я был настроен скептически. Если бы за долгие годы я не приучил себя сохранять непредвзятость, я бы не смог поверить до тех пор, пока этот факт не прогремел бы у меня над ухом. ‘Смотрите! смотрите! Я доказываю, я доказываю’. Увы! Если бы я с самого начала знал то, что знаю сейчас, — нет, если бы я даже догадывался о нем, — одна столь драгоценная жизнь была бы сохранена многим из нас, кто действительно любил ее. Но это ушло; и мы должны работать так, чтобы другие бедные души не погибли, пока мы можем спасать. Носферату не умирают, как пчела, ужалившая один раз. Он только сильнее; а будучи сильнее, имеет еще больше силы творить зло. Этот вампир, который находится среди нас, сам по себе так же силен, как двадцать человек; он хитрее смертного, ибо хитрость его с возрастом растет; у него все еще есть средства некромантии, которая, как следует из его этимологии, является гаданием по мертвым, и все мертвецы, к которым он может приблизиться, находятся в его распоряжении; он груб, и больше, чем груб; он дьявол в бессердечии, и сердце у него нет; он может, в пределах ограничений, появляться по желанию, когда и где, и в любой из форм, которые доступны. для него; он может, в пределах своей досягаемости, управлять стихиями; бурей, туманом, громом; он может повелевать всеми самыми подлыми существами: крысой, совой, летучей мышью, мотыльком, лисой и волком; он может расти и становиться маленьким; и он может временами исчезать и приходить неизвестным. Как же тогда нам начать наш удар, чтобы уничтожить его? Как мы найдем его, где; и найдя это, как мы можем уничтожить? Друзья мои, это уже слишком; мы беремся за ужасную задачу, и последствия могут заставить отважных содрогнуться. Ибо, если мы потерпим неудачу в этой нашей битве, он обязательно победит; и тогда где наш конец? Жизнь - ничто; Я не обращаю на него внимания. Но потерпеть неудачу здесь - это не просто жизнь или смерть. Дело в том, что мы становимся такими же, как он; что отныне мы становимся такими же ночными тварями, как он, — без сердца и совести, охотящимися на тела и души тех, кого мы любим больше всего. Для нас навеки закрыты небесные врата; ибо кто откроет их нам снова? Мы всегда будем вызывать всеобщее отвращение; пятно на лике солнечного света Божьего; стрела в боку Того, кто умер за людей. Но мы стоим лицом к лицу с долгом; и в таком случае должны ли мы отступать? Лично я говорю, что нет; но ведь я стар, а жизнь с ее солнечным светом, прекрасными местами, пением птиц, музыкой и любовью осталась далеко позади. Вы, другие, молоды. Некоторые познали горе, но впереди еще много прекрасных дней. Что скажете вы?”

Пока он говорил, Джонатан взял меня за руку. Я испугался, о, как сильно, что ужасающая природа нашей опасности одолевает его, когда я увидел, как он протягивает руку; но для меня было жизнью ощутить его прикосновение — такое сильное, такое уверенное в себе, такое решительное. Рука храброго мужчины может говорить сама за себя; ему даже не нужна любовь женщины, чтобы услышать его музыку.

Когда профессор закончил говорить, мой муж посмотрел мне в глаза, а я - ему; между нами не было необходимости разговаривать.

“Я отвечаю за Мину и за себя”, - сказал он.

- Рассчитывайте на меня, профессор, - сказал мистер Квинси Моррис, как обычно лаконично.

- Я с вами, - сказал лорд Годалминг, - хотя бы ради Люси, если не по какой-либо другой причине.

Доктор Сьюард просто кивнул. Профессор встал и, положив свое золотое распятие на стол, протянул руки по обе стороны от него. Я взяла его за правую руку, а лорд Годалминг - за левую; Джонатан взял мою правую руку своей левой и протянул мистеру Моррису. Итак, когда мы все взялись за руки, был заключен наш торжественный договор. Я почувствовал, как мое сердце похолодело, но мне даже в голову не пришло отступить. Мы вернулись на свои места, и доктор Ван Хельсинг продолжил с какой-то бодростью, которая свидетельствовала о том, что началась серьезная работа. К этому следовало отнестись так же серьезно и по—деловому, как к любой другой жизненной сделке:

“ Ну, вы знаете, с чем нам приходится бороться, но мы тоже не лишены сил. На нашей стороне сила объединения — сила, недоступная вампирам; у нас есть научные источники; мы свободны действовать и думать; и часы дня и ночи принадлежат нам в равной степени. Фактически, насколько простираются наши полномочия, они ничем не ограничены, и мы вольны их использовать. У нас есть самоотверженность в деле и цель, достижение которой не является эгоистичным. Таких вещей очень много.

Теперь давайте посмотрим, насколько ограничены общие силы, направленные против нас, и насколько индивидуум не может этого сделать. В конце концов, давайте рассмотрим ограничения вампира в целом и этого в частности.

“Все, на что нам приходится опираться, - это традиции и суеверия. На первый взгляд, это не так уж много, когда речь идет о жизни и смерти — нет, о чем-то большем, чем жизнь или смерть. И все же мы должны быть удовлетворены; во—первых, потому, что мы должны быть удовлетворены — никакие другие средства не находятся в нашей власти, - а во-вторых,потому, что, в конце концов, эти вещи — традиции и суеверия — это все. Разве вера в вампиров не основывается для других — хотя, увы, не на них! для нас — на них? Год назад кто из нас получил бы такую возможность в разгар нашего научного, скептического, прозаичного девятнадцатого века? Мы даже исследовали веру, которая, как нам казалось, оправдывалась у нас на глазах. Тогда предположим, что вампир и вера в его ограниченность и его исцеление на данный момент покоятся на одной и той же основе. Ибо, позвольте мне сказать вам, он известен везде, где побывали люди. В древней Греции, в старом Риме; он процветал повсюду в Германии, во Франции, в Индии, даже в Черноземье; и в Китае, таком далеком от нас во всех отношениях, он даже есть, и народы боятся его по сей день. Он шел по следам исландца-берсерка, гунна, порожденного дьяволом, славянина, сакса, мадьяра. Итак, пока у нас есть все, на основании чего мы можем действовать; и позвольте мне сказать вам, что очень многое из наших убеждений оправдано тем, что мы видели на нашем собственном столь печальном опыте. Вампир продолжает жить и не может умереть просто по прошествии времени; он может процветать, когда ему удается откормиться на крови живых. Более того, мы видели среди нас, что он может даже становиться моложе; что его жизненные способности становятся напряженными и, кажется, как будто они освежаются, когда его особых забав предостаточно. Но он не может процветать без этой диеты; он ест не так, как другие. Даже друг Джонатан, который прожил с ним несколько недель, никогда не видел, чтобы он ел, никогда! Он не отбрасывает тени; он не отражается в зеркале, как снова заметил Джонатан. У него такая же сила, как у многих его соплеменников, — засвидетельствуйте еще раз, Джонатан, когда он закрывал дверь перед волками, и когда он помогал ему также из "дилижанса". Он может превращаться в волка, как мы поняли из прибытия корабля в Уитби, когда он растерзал собаку; он может быть летучей мышью, как мадам Мина видела его в окне в Уитби, и как друг Джон видел, как он вылетал из этого столь близкого дома, и как мой друг Квинси видел его в окне мисс Люси. Он может прийти в тумане, который сам создает, — капитан этого благородного корабля доказал ему это; но, насколько нам известно, расстояние, на котором он может создать этот туман, ограничено, и он может быть только вокруг него самого. Он появился в лучах лунного света в виде элементальной пыли — так Джонатан снова увидел тех сестер в замке Дракулы. Он стал таким маленьким — мы сами видели, как мисс Люси, прежде чем обрести покой, проскользнула на волосок от двери гробницы. Он может, когда однажды найдет свой путь, выйти из чего угодно или во что угодно, независимо от того, насколько тесно это связано или даже сплавлено огнеупорным припоем, как вы это называете. Он может видеть в темноте —как это мало в мире, наполовину закрытом от света. Ах, но выслушай меня до конца. Он может делать все это, и все же он не свободен. Нет; он даже больший пленник, чем раб на галере, чем безумец в своей камере. Он не может идти туда, куда хочет; тот, кто не от природы, должен еще подчиняться некоторым законам природы — почему, мы не знаем. Сначала он не может никуда входить, если только кто-нибудь из домочадцев не прикажет ему прийти; хотя впоследствии он может приходить, когда ему заблагорассудится. Его власть прекращается, как и власть всего злого, с наступлением дня. Только в определенное время у него может быть ограниченная свобода. Если его нет в том месте, куда он направляется, он может измениться только в полдень или точно на восходе или закате солнца. Мы рассказали об этом, и в этой нашей записи у нас есть доказательство путем умозаключения. Таким образом, в то время как он может делать все, что пожелает, в пределах своих возможностей, когда у него есть свой земной дом, свой дом-гроб, свой дом-ад, место неосвященное, как мы видели, когда он ходил на могилу самоубийцы в Уитби; все же в другое время он может измениться только тогда, когда придет время. Говорят также, что он может пройти проточную воду только во время спада или прилива. Кроме того, есть вещи, которые так огорчают его, что у него нет силы, например, чеснок, о котором мы знаем; а что касается священных вещей, таких как этот символ, мое распятие, которое было среди нас даже сейчас, когда мы приняли решение, для них он ничто, но в их присутствии он занимает свое место вдали и молчит с уважением. Есть и другие, о которых я расскажу вам, чтобы в наших поисках они нам не понадобились. Ветка дикой розы на его гробу хранит его, чтобы он не отходил от нее; священная пуля, выпущенная в гроб, убивает его, так что он по-настоящему мертв; а что касается кола, проткнувшего его насквозь, мы уже знаем о его спокойствии; или отрубленной головы, дающей покой. Мы видели это своими глазами.

Таким образом, когда мы найдем жилище этого человека-который-был, мы сможем заточить его в гроб и уничтожить, если будем подчиняться тому, что нам известно. Но он умен. Я попросил моего друга Арминия из Будапестского университета записать его биографию; и, используя все имеющиеся средства, он рассказал мне о том, кем он был. Должно быть, он действительно был тем воеводой Дракулой, который завоевал свое имя у турок за великой рекой на самой границе турецкой земли. Если это так, то он не был обычным человеком, ибо в то время и на протяжении веков после о нем говорили как о самом умном и хитроумном, а также храбрейшем из сынов "земли за лесом’. Этот могучий ум и эта железная решимость ушли вместе с ним в могилу и даже сейчас ополчились против нас. Дракулы были, говорит Арминий, великой и благородной расой, хотя время от времени попадались отпрыски, которых их ровесники обвиняли в связях с Дьяволом. Они узнали его секреты в Схоломансе, среди гор над озером Херманштадт, где дьявол считает десятого ученого своим должником. В записях есть такие слова, как "stregoica" — ведьма, ‘ordog" и "pokol" — сатана и ад; а в одной рукописи этот самый Дракула упоминается как ‘вампир", что мы все слишком хорошо понимаем. Из чресел этого самого единого произошли великие мужчины и добрые женщины, и их могилы делают священной землю, где только и может обитать эта мерзость. Ибо не в последнюю очередь ужасает то, что это зло глубоко укоренилось во всем добром; на почве, лишенной святых воспоминаний, оно не может успокоиться”.

Пока они разговаривали, мистер Моррис неотрывно смотрел в окно, а теперь тихо встал и вышел из комнаты. Последовала небольшая пауза, а затем профессор продолжил: —

“А теперь мы должны решить, что нам делать. У нас здесь много данных, и мы должны приступить к разработке нашей кампании. Из запроса Джонатана мы знаем, что из замка в Уитби прибыло пятьдесят ящиков земли, все они были доставлены в Карфакс; мы также знаем, что по крайней мере некоторые из этих ящиков были вывезены. Мне кажется, что нашим первым шагом должно быть выяснение, все ли остальное осталось в доме за той стеной, куда мы смотрим сегодня, или же что-то еще было убрано. Если последнее, мы должны проследить...

Здесь нас прервали самым неожиданным образом. Снаружи дома раздался звук пистолетного выстрела; оконное стекло было разбито пулей, которая, срикошетив от верхней части амбразуры, ударилась в дальнюю стену комнаты. Боюсь, в душе я трус, потому что закричал. Все мужчины вскочили на ноги; лорд Годалминг подлетел к окну и распахнул раму. Когда он это сделал, мы услышали снаружи голос мистера Морриса:

“ Извините! Боюсь, я вас встревожил. Я зайду и расскажу вам об этом”. Через минуту он вошел и сказал: —

“ Это был идиотский поступок с моей стороны, и я искренне прошу у вас прощения, миссис Харкер; боюсь, я, должно быть, ужасно напугал вас. Но дело в том, что пока профессор говорил, прилетела большая летучая мышь и села на подоконник. Последние события внушили мне такой ужас перед этими проклятыми тварями, что я их терпеть не могу, и я вышел выпить, как делал поздно вечером всякий раз, когда видел кого-нибудь из них. Тогда ты смеялся надо мной за это, Арт.

“Вы попали в цель?” - спросил доктор Ван Хельсинг.

“ Я не знаю; думаю, что нет, потому что он улетел в лес. Не сказав больше ни слова, он занял свое место, и профессор возобновил свое выступление:

Мы должны проследить за каждым из этих ящиков; и когда мы будем готовы, мы должны либо поймать, либо убить этого монстра в его логове; или мы должны, так сказать, стерилизовать землю, чтобы он больше не мог искать в ней безопасности. Таким образом, в конце концов, мы можем найти его в облике человека между полуднем и заходом солнца и таким образом вступить с ним в бой, когда он наиболее слаб.

А теперь для вас, мадам Мина, эта ночь - конец, пока все не наладится. Вы слишком дороги нам, чтобы так рисковать. Когда мы расстанемся сегодня вечером, ты больше не должен задавать вопросов. Мы расскажем тебе все в свое время. Мы мужчины и способны вынести это; но вы должны быть нашей звездой и нашей надеждой, и мы будем действовать тем свободнее, что вам, как и нам, ничего не угрожает”.

Все мужчины, даже Джонатан, казалось, вздохнули с облегчением; но мне показалось нехорошим, что они отваживаются на опасность и, возможно, заботой обо мне снижают свою безопасность — сила — лучшая защита - но их решения были приняты, и, хотя для меня это была горькая пилюля, я ничего не мог сказать, кроме как принять их рыцарскую заботу обо мне.

Мистер Моррис возобновил дискуссию:—

“Поскольку нельзя терять времени, я голосую за то, чтобы мы осмотрели его дом прямо сейчас. Время для него - все, и быстрые действия с нашей стороны могут спасти еще одну жертву”.

Я признаю, что мое сердце начало подводить меня, когда так близко подошло время действовать, но я ничего не сказал, потому что еще больше опасался, что, если я стану помехой их работе, они могут вообще исключить меня из своих советов. Сейчас они отправились в Карфакс, чтобы найти способ проникнуть в дом.

По-мужски они сказали мне лечь в постель и уснуть; как будто женщина может спать, когда те, кого она любит, в опасности! Я лягу и притворись спящей, чтобы Джонатан не стал еще больше беспокоиться обо мне, когда вернется.

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября, 4 часа утра— Как раз в тот момент, когда мы собирались выходить из дома, мне принесли срочное сообщение от Ренфилда с вопросом, смогу ли я немедленно с ним встретиться, поскольку он хочет сказать мне нечто чрезвычайно важное. Я попросил посыльного передать, что выполню его пожелания утром; как раз в данный момент я был занят. Посыльный добавил: —

“ Он кажется очень назойливым, сэр. Я никогда не видел его таким нетерпеливым. Я не знаю, но что, если ты не увидишь его в ближайшее время, с ним случится один из его буйных припадков ”. Я знал, что этот человек не сказал бы этого без какой-либо причины, поэтому я сказал: “Хорошо, я сейчас пойду”; и попросил остальных подождать меня несколько минут, так как мне нужно было навестить моего “пациента”.

“ Возьми меня с собой, друг Джон, ” сказал Профессор. “Его случай в вашем дневнике меня очень заинтересовал, и время от времени это также имело отношение к нашему делу. Я бы очень хотел увидеть его, особенно когда у него помутился рассудок.

- Могу я тоже пойти? - спросил лорд Годалминг.

“ Я тоже? ” спросил Квинси Моррис. “ Можно мне пойти? ” спросил Харкер. Я кивнул, и мы все вместе пошли по коридору.

Мы нашли его в состоянии сильного возбуждения, но гораздо более рациональным в его речи и манерах, чем я когда-либо видел его. У него было необычное понимание самого себя, непохожее ни на что, с чем я когда-либо встречался у сумасшедших; и он считал само собой разумеющимся, что его доводы будут преобладать над другими, совершенно здравомыслящими. Мы все четверо вошли в комнату, но никто из остальных сначала ничего не сказал. Его просьба заключалась в том, чтобы я немедленно освободил его из психушки и отправил домой. Это он подкрепил аргументами о своем полном выздоровлении и сослался на свою вменяемость. “Я обращаюсь к вашим друзьям, - сказал он, - возможно, они не будут возражать присутствовать при рассмотрении моего дела. Кстати, вы меня не представили.” Я был так сильно поражен, что странность представления сумасшедшего в сумасшедшем доме в тот момент не поразила меня; и, кроме того, в манерах этого человека было определенное достоинство, такая привычка к равенству, что я сразу же представил его: “Лорд Годалминг; профессор Ван Хельсинг; мистер Квинси Моррис из Техаса; мистер Ренфилд”. Он пожал руку каждому из них, сказав по очереди: —

“Лорд Годалминг, я имел честь сопровождать вашего отца в Уиндхэме; я с прискорбием узнаю, что, поскольку вы носите титул, его больше нет. Он был человеком, которого любили и почитали все, кто его знал; а в молодости, как я слышал, изобрел пунш с обжаренным ромом, пользовавшийся всеобщим покровительством в ночь Дерби. Мистер Моррис, вы должны гордиться своим великим положением. Его принятие в Союз стало прецедентом, который может иметь далеко идущие последствия в будущем, когда Полюс и Тропики могут заключить Звездно-Полосатый союз. Сила международных договоров еще может оказаться мощным двигателем расширения, когда доктрина Монро займет свое истинное место в качестве политической басни. Что скажет любой человек о своем удовольствии от встречи с Ван Хельсингом? Сэр, я не приношу извинений за то, что отказался от всех форм общепринятых приставок. Когда индивид произвел революцию в терапии своим открытием непрерывной эволюции мозгового вещества, традиционные формы не подходят, поскольку они, по-видимому, ограничивают его принадлежностью к одномуклассу. Вас, джентльмены, которые по национальности, по наследственности или благодаря природным дарованиям подходят для того, чтобы занимать свои соответствующие места в движущемся мире, я беру в свидетели, что я в таком же здравом уме, как, по крайней мере, большинство людей, которые полностью владеют своими свободами. И я уверен, что вы, доктор Сьюард, гуманист и медико-юрист, а также ученый, сочтете моральным долгом обращаться со мной как с человеком, с которым следует считаться в исключительных обстоятельствах ”. Он произнес это последнее обращение с придворной убежденностью, которая была не лишена своего очарования.

Я думаю, мы все были ошеломлены. Что касается меня, то, несмотря на мое знание характера и истории этого человека, я был убежден, что его рассудок восстановился; и я испытывал сильное побуждение сказать ему, что я убежден в его вменяемости и прослежу за необходимыми формальностями для его освобождения утром. Однако я подумал, что лучше подождать, прежде чем делать столь серьезное заявление, поскольку давно знал, каким внезапным изменениям подвержен этот конкретный пациент. Поэтому я удовлетворился общим заявлением о том, что ему, по-видимому, очень быстро становится лучше; что я подольше побеседую с ним утром, а затем посмотрю, что я мог бы сделать для удовлетворения его пожеланий. Это его нисколько не удовлетворило, потому что он быстро сказал: —

“ Но я боюсь, доктор Сьюард, что вы вряд ли понимаете мое желание. Я хочу уйти немедленно — здесь—сейчас — в этот самый час - в этот самый момент, если позволите. Время поджимает, и по нашему подразумеваемому соглашению со старым косарем это составляет суть контракта. Я уверен, что необходимо всего лишь высказать такому замечательному практикующему врачу, как доктор Сьюард, столь простое, но столь важное желание, чтобы обеспечить его исполнение ”. Он пристально посмотрел на меня и, увидев отрицание на моем лице, повернулся к остальным и внимательно их изучил. Не встретив никакого достаточного ответа, он продолжил: —

- Возможно ли, что я ошибся в своем предположении?

“ Так и есть, ” сказал я откровенно, но в то же время, как мне показалось, жестоко. Последовала значительная пауза, а затем он медленно произнес: —

“ Тогда, полагаю, я должен лишь изменить причину своей просьбы. Позвольте мне попросить вас об этой уступке — благе, привилегии, о чем пожелаете. Я готов умолять в таком случае не по личным мотивам, а ради других. Я не вправе излагать вам все свои доводы; но вы можете, уверяю вас, поверить мне, что они хороши, здравы и бескорыстны и проистекают из высочайшего чувства долга. Если бы вы могли заглянуть, сэр, в мое сердце, вы бы в полной мере одобрили чувства, которыеобуревают меня. Более того, вы бы считали меня одним из лучших и вернейших своих друзей. Он снова пристально посмотрел на всех нас. У меня росло убеждение, что это внезапное изменение всего его интеллектуального метода было всего лишь еще одной формой или фазой его безумия, и поэтому я решил позволить ему продержаться еще немного, зная по опыту, что он, как и все сумасшедшие, в конце концов выдаст себя. Ван Хельсинг пристально смотрел на него, его кустистые брови почти соприкасались с неподвижной сосредоточенностью его взгляда. Он сказал Ренфилду тоном, который не удивил меня тогда, но только когда я вспомнил об этом впоследствии, потому что это было так, как если бы человек обращался к равному:

“ Не могли бы вы откровенно рассказать о своей настоящей причине, по которой вы хотите быть свободны сегодня вечером? Я возьмусь за это, если вы удовлетворите даже меня — незнакомца, без предрассудков и с привычкой сохранять непредвзятость — доктора Сьюард предоставит вам, на свой страх и риск и под свою ответственность, привилегию, которую вы ищете. Он печально покачал головой с выражением острого сожаления на лице. Профессор продолжал: —

“ Ну же, сэр, одумайтесь. Вы претендуете на привилегию разума в высшей степени, поскольку стремитесь произвести на нас впечатление своей полной разумностью. Это делаете вы, в чьем здравомыслии у нас есть основания сомневаться, поскольку вы еще не закончили лечение по поводу этого самого дефекта. Если вы не поможете нам в наших усилиях выбрать наиболее мудрый курс, как мы сможем выполнить долг, который вы сами возложили на нас? Будь мудр и помоги нам; и если мы сможем, мы поможем тебе осуществить твое желание. Он все еще качал головой, когда сказал: —

“Доктор Ван Хельсинг, мне нечего сказать. Ваши аргументы исчерпывающи, и если бы я был волен высказаться, я бы не колебался ни минуты; но я сам себе не хозяин в этом вопросе. Я могу только попросить вас довериться мне. Если мне откажут, ответственность ляжет не на меня”. Я подумал, что пора заканчивать сцену, которая становилась слишком комично серьезной, поэтому направился к двери, просто сказав: —

“ Пойдемте, друзья мои, нам нужно поработать. Спокойной ночи.

Однако, когда я приблизился к двери, с пациентом произошла новая перемена. Он двинулся ко мне так быстро, что на мгновение я испугался, что он собирается совершить еще одно смертоносное нападение. Мои опасения, однако, были беспочвенны, потому что он умоляюще поднял обе руки и в трогательной манере изложил свою просьбу. Когда он увидел, что сам избыток его эмоций действует против него, возвращая нас к нашим старым отношениям, он стал еще более демонстративным. Я взглянул на Ван Хельсинга и увидел, что моя убежденность отразилась в его глазах; поэтому я стал немногоболее сдержанным в своих манерах, если не сказать более суровым, и жестом показал ему, что его усилия напрасны. Я и раньше замечал нечто вроде такого же постоянно растущего возбуждения в нем, когда ему приходилось обращаться с какой-нибудь просьбой, о которой в то время он много думал, например, когда он хотел кошку; и я был готов увидеть, как он впадет в такое же угрюмое молчаливое согласие в этом случае. Мои ожидания не оправдались, потому что, когда он обнаружил, что его апелляция не увенчается успехом, он пришел в совершенно неистовое состояние. Он бросился на колени и воздел руки, заламывая их в жалобной мольбе, и излил поток мольбы, слезы катились по его щекам, и все его лицо и фигура выражали глубочайшее волнение:

“Позвольте мне умолять вас, доктор Сьюард, о, позвольте мне умолять вас, немедленно выпустите меня из этого дома. Отправляйте меня, как хотите и куда хотите; пошлите со мной надзирателей с кнутами и цепями; пусть они отведут меня в смирительной рубашке, в наручниках и с закованными в кандалы ногами даже в тюрьму; но позвольте мне выбраться отсюда. Ты не знаешь, что делаешь, удерживая меня здесь. Я говорю из глубины своего сердца — из самой своей души. Ты не знаешь, кому ты причинил зло и как; и я не могу сказать. Горе мне! Я не могу сказать. Ради всего, что ты считаешь священным, ради всего, что тебе дорого, ради твоей потерянной любви, ради твоей живой надежды, ради Всемогущего, вытащи меня из этого и спаси мою душу от чувства вины! Ты что, не слышишь меня, чувак? Неужели ты не понимаешь? Неужели ты никогда не научишься? Разве ты не знаешь, что я теперь в здравом уме и серьезен; что я не сумасшедший в припадке безумия, а нормальный человек, борющийся за свою душу? О, услышь меня! услышь меня! Отпусти меня! отпусти меня! отпусти меня!”

Я подумал, что чем дольше это будет продолжаться, тем более диким он станет и, следовательно, вызовет припадок; поэтому я взял его за руку и поднял.

“ Ну же, ” строго сказал я, - хватит об этом, с нас уже довольно. Отправляйся в свою постель и постарайся вести себя более сдержанно.

Он внезапно остановился и несколько мгновений пристально смотрел на меня. Затем, не говоря ни слова, встал и, подойдя, сел на край кровати. Крах наступил, как и в прошлый раз, именно так, как я и ожидал.

Когда я выходил из комнаты последним из нашей компании, он сказал мне тихим, благовоспитанным голосом: -

- Я надеюсь, доктор Сьюард, вы окажете мне честь и будете помнить позже, что я сделал все, что мог, чтобы убедить вас сегодня вечером.

ГЛАВА XIX

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

1 октября, 5 утра— Я отправился с группой на поиски с легким сердцем, потому что, думаю, никогда не видел Мину такой абсолютно сильной и здоровой. Я так рад, что она согласилась воздержаться и позволить нам, мужчинам, сделать эту работу. Почему-то мне было страшно, что она вообще оказалась замешана в этом ужасном деле; но теперь, когда ее работа выполнена и что именно благодаря ее энергии, уму и дальновидности вся история составлена таким образом, что каждый пункт говорит сам за себя, она вполне может почувствовать, что ее роль закончена, и что отныне она может предоставить остальное нам. Я думаю, мы все были немного расстроены сценой с мистером Ренфилдом. Выйдя из его комнаты, мы молчали до тех пор, пока не вернулись в кабинет. Затем мистер Моррис сказал доктору Сьюарду:

“ Послушай, Джек, если этот человек не пытался блефовать, то он самый здравомыслящий псих, которого я когда-либо видел. Я не уверен, но я верю, что у него была какая-то серьезная цель, а если и была, то с его стороны было довольно грубо упустить шанс ”. Мы с лордом Годалмингом промолчали, но доктор Ван Хельсинг добавил: —

- Друг Джон, ты знаешь о сумасшедших больше, чем я, и я рад этому, потому что боюсь, что, если бы мне предстояло принять решение, я бы еще до этого последнего приступа истерикиосвободил его. Но мы живем и учимся, и в нашей нынешней задаче мы не должны рисковать, как сказал бы мой друг Квинси. Все лучше такими, какие они есть”. Доктор Сьюард, казалось, мечтательно ответил им обоим: —

“Я не знаю, но я согласен с вами. Если бы этот человек был обычным сумасшедшим, я бы воспользовался своим шансом довериться ему; но он, кажется, так тесно связан с графом, что я боюсь сделать что-нибудь не так, помогая его причудам. Я не могу забыть, как он почти с таким же рвением молился за кошку, а потом попытался перегрызть мне горло зубами. Кроме того, он назвал графа ‘господином и повелительницей’, и тот, возможно, захочет выйти, чтобы помочь ему каким-нибудь дьявольским способом. У этой ужасной твари есть волки, крысы и ему подобные, которые помогают ему, так что, я полагаю, он не прочь использовать респектабельного сумасшедшего. Хотя он определенно казался серьезным. Я только надеюсь, что мы сделали все, что в наших силах. Все это в сочетании с той дикой работой, которой мы занимаемся, помогает нервировать человека ”. Профессор подошел и, положив руку ему на плечо, сказал в своей серьезной, доброжелательной манере:

“Друг Джон, не бойся. Мы пытаемся выполнить свой долг в очень печальном и ужасном деле; мы можем поступать только так, как считаем нужным. На что еще нам надеяться, кроме милосердия доброго Бога? Лорд Годалминг ускользнул на несколько минут, но теперь вернулся. Он поднял маленький серебряный свисток и заметил:

“ В этом старом доме может быть полно крыс, и если это так, у меня наготове противоядие. Миновав стену, мы направились к дому, стараясь держаться в тени деревьев на лужайке, когда на нее падал лунный свет. Когда мы подошли к крыльцу, профессор открыл свою сумку и достал оттуда кучу вещей, которые разложил на ступеньке, разделив их на четыре маленькие группы, очевидно, по одной для каждой. Затем он заговорил: —

“Друзья мои, мы подвергаемся страшной опасности, и нам нужно оружие многих видов. Наш враг не просто духовный. Помните, что он силен, как двадцать человек, и что, хотя наши шеи или трахеи обычного типа — и, следовательно, их можно сломать, — его шея не поддается простой силе. Более сильный человек или группа людей, более сильных во всем, чем он, могут в определенное время удержать его; но они не могут причинить ему боль, как мы можем пострадать от него. Поэтому мы должны остерегаться его прикосновений. Держи это у своего сердца, — с этими словами он поднял маленькое серебряное распятие и протянул его мне, так как я был ближе всех к нему, — надень эти цветы себе на шею, — тут он протянул мне венок из увядших цветов чеснока, — для других врагов, более приземленных, этот револьвер и этот нож; и для помощи во всем, эти такие маленькие электрические лампочки, которые ты можешь прикрепить к груди; и для всего, и, наконец, прежде всего, это, которое мы не должны осквернять без необходимости”. Это была часть Священной облатки, которую он положил в конверт и вручил мне. Все остальные были экипированы подобным образом. “Итак, ” сказал он, “ друг Джон, где отмычки? Если это так, чтобы мы могли открыть дверь, нам не нужно вламываться в дом через окно, как раньше у мисс Люси.

Доктор Сьюард попробовал одну или две отмычки, его механическая ловкость хирурга сослужила ему хорошую службу. Вскоре у него появился подходящий; после небольшого хода взад-вперед затвор поддался и с ржавым лязгом отскочил назад. Мы надавили на дверь, ржавые петли заскрипели, и она медленно открылась. Это было поразительно похоже на образ, переданный мне в дневнике доктора Сьюарда при вскрытии могилы мисс Вестенра; я полагаю, что та же мысль, казалось, пришла в голову и остальным, потому что они единодушно отпрянули назад. Профессор первым двинулся вперед и шагнул в открытую дверь.

“In manus tuas, Domine!”- сказал он, перекрестившись, переступая порог. Мы закрыли за собой дверь, чтобы, зажигая фонари, не привлечь внимания с дороги. Профессор осторожно попробовал замок, опасаясь, что мы не сможем открыть его изнутри, если будем спешить с выходом. Затем мы все зажгли лампы и продолжили наши поиски.

Свет от крошечных ламп падал в самых разных причудливых формах, когда лучи пересекались друг с другом, или непрозрачность наших тел отбрасывала огромные тени. Я всю жизнь не мог избавиться от ощущения, что среди нас есть кто-то еще. Я предполагаю, что это было воспоминание, которое так сильно вернулось ко мне из-за мрачной обстановки, о том ужасном опыте в Трансильвании. Я думаю, что это чувство было общим для всех нас, потому что я заметил, что остальные продолжали оглядываться через плечо на каждый звук и каждую новую тень, точно так же, как это делал я.

Все помещение было покрыто толстым слоем пыли. Пол, казалось, был глубиной в несколько дюймов, за исключением тех мест, где недавно были следы шагов, на которых, когда я держал лампу, я мог разглядеть следы отгвоздей там, где пыль была потрескавшейся. Стены были пушистыми и тяжелыми от пыли, а в углах виднелись скопления паутины, на которой скопилась пыль, пока они не стали похожи на старые рваные тряпки, так как тяжесть частично разорвала их. На столе в холле лежала большая связка ключей с пожелтевшей от времени этикеткой на каждом. Ими пользовались несколько раз, потому что на столе было несколько похожих прорех в покрывале пыли, похожих на те, что открылись, когда профессор поднял их. Он повернулся ко мне и сказал: —

“ Ты знаешь это место, Джонатан. У тебя есть копии его карт, и ты знаешь его по крайней мере больше, чем мы. Как пройти к часовне? Я имел представление о его направлении, хотя во время моего предыдущего визита мне не удалось получить туда доступ; поэтому я пошел первым и после нескольких неверных поворотов оказался напротив низкой арочной дубовой двери, окованной железными полосами.

“Это то самое место”, - сказал профессор, освещая фонарем небольшую карту дома, скопированную из папки с моей первоначальной корреспонденцией по поводу покупки. С небольшим трудом мы нашли ключ на связке и открыли дверь. Мы были готовы к некоторым неприятностям, потому что, когда мы открывали дверь, казалось, что через щели выходит слабый, зловонный воздух, но никто из нас никогда не ожидал такого запаха, с которым мы столкнулись. Никто из остальных вообще не встречался с графом вблизи, и когда я увидел его, он находился либо на стадии голодания в своих комнатах, либо, когда радовался свежей крови, в разрушенном здании, открытом для свежего воздуха; но здесь заведение было маленьким и тесным, и долгое неиспользование сделало воздух застоявшимся и зловонным. В воздухе стоял землистый запах, как от каких-то сухих миазмов. Но что касается самого запаха, как мне его описать? Дело было не только в том, что оно состояло из всех смертных бед и острого запаха крови, но и в том, что казалось, будто разложение само стало разложившимся. Фу! мне противно думать об этом. Казалось, что каждый вздох, выдыхаемый этим монстром, прилипал к этому месту и усиливал его омерзительность.

При обычных обстоятельствах такой смрад привел бы наше предприятие к концу; но это был необычный случай, и высокая и ужасная цель, в которую мы были вовлечены, придала нам силы, которые возвышались над чисто физическими соображениями. Невольно съежившись от первого тошнотворного дуновения, мы все как один принялись за работу, как будто это отвратительное место было садом роз.

Мы тщательно обследовали это место, и профессор, когда мы начали, сказал: —

“Первое, что нужно сделать, - это посмотреть, сколько осталось коробок; затем мы должны исследовать каждое отверстие, угол и щель и посмотреть, не сможем ли мы получить какой-нибудь ключ к разгадке того, что стало с остальными”. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, сколько их осталось, потому что большие сундуки с землей были громоздкими, и ошибиться в них было невозможно.

Из пятидесяти осталось только двадцать девять! Однажды я испугалась, потому что, увидев, как лорд Годалминг внезапно обернулся и посмотрел из сводчатой двери в темный коридор за ней, я тоже посмотрела, и на мгновение мое сердце замерло. Где-то там, выглядывая из тени, я, казалось, видел яркие очертания злобного лица графа, горбинку носа, красные глаза, красные губы, ужасную бледность. Это длилось всего мгновение, потому что, как сказал лорд Годалминг, “Мне показалось, что я увидел лицо, но это были всего лишь тени”, и, продолжив его расспросы, я повернул лампу в указанном направлении и вышел в коридор. Не было никаких признаков чьего-либо присутствия; а поскольку не было ни углов, ни дверей, ни какого-либо отверстия, а только сплошные стены коридора, то здесь не могло быть места, где можно было бы спрятаться даже для него. Я решил, что страх помог воображению, и ничего не сказал.

Через несколько минут я увидел, как Моррис внезапно отступил от угла, который он осматривал. Мы все следили глазами за его движениями, потому что, несомненно, некоторая нервозность росла в нас, и мы увидели целую массу фосфоресцирующих предметов, которые мерцали, как звезды. Мы все инстинктивно отпрянули назад. Все это место кишело крысами.

Минуту или две мы стояли в ужасе, все, кроме лорда Годалминга, который, казалось, был готов к такой чрезвычайной ситуации. Подбежав к огромной, окованной железом дубовой двери, которую доктор Сьюард описал снаружи и которую я видел сам, он повернул ключ в замке, отодвинул огромные засовы и распахнул дверь. Затем, достав из кармана свой маленький серебряный свисток, он издал низкий, пронзительный звук. В ответ из-за дома доктора Сьюарда донесся собачий лай, и примерно через минуту из-за угла дома выбежали три терьера. Бессознательно мы все двинулись к двери, и пока мы двигались, я заметил, что пыль была сильно потревожена: коробки, которые были вынуты, были принесены этим путем. Но даже за прошедшую минуту количество крыс значительно увеличилось. Казалось, они роились над этим местом все разом, пока свет лампы, освещавший их движущиеся темные тела и сверкающие, зловещие глаза, не сделал это место похожим на земляную насыпь, усеянную светлячками. Собаки бросились дальше, но у порога внезапно остановились и зарычали, а затем, одновременно задрав носы, завыли самым заунывным образом. Крысы размножались тысячами, и мы переехали.

Лорд Годалминг поднял одну из собак и, занеся ее внутрь, поставил на пол. Как только его ноги коснулись земли, он, казалось, собрался с духом и бросился на своих естественных врагов. Они бежали перед ним так быстро, что, прежде чем он успел выбить жизнь из десятка других собак, которых к этому времени подняли таким же образом, у других была лишь небольшая добыча, прежде чем вся масса исчезла.

С их уходом казалось, что какое-то злое присутствие исчезло, потому что собаки резвились вокруг и весело лаяли, внезапно бросаясь на своих поверженных врагов, переворачивая их снова и снова и подбрасывая в воздух со злобными толчками. Казалось, у всех нас поднялось настроение. Было ли это очищением от смертоносной атмосферы, когда открылась дверь часовни, или облегчением, которое мы испытали, оказавшись на открытом месте, я не знаю; но совершенно определенно, тень страха, казалось, соскользнула с нас, как мантия, и повод для нашего прихода отчасти утратил свое мрачное значение, хотя мы ни на йоту не ослабили своей решимости. Мы закрыли наружную дверь, заперли ее на засов и, взяв с собой собак, начали обыскивать дом. Повсюду мы не нашли ничего, кроме пыли в необычайных пропорциях, и все нетронутое, за исключением моих собственных следов, когда я посетил его в свой первый раз. Собаки ни разу не проявили никаких признаков беспокойства, и даже когда мы вернулись в часовню, они резвились вокруг, как будто охотились на кроликов в летнем лесу.

На востоке уже разгоралось утро, когда мы вышли с фронта. Доктор Ван Хельсинг взял ключ от входной двери из связки и запер дверь по общепринятому обычаю, положив ключ в карман, когда закончил.

“Пока, - сказал он, - наша ночь была в высшей степени успешной. Нам не причинили такого вреда, какого я опасался, и все же мы выяснили, сколько коробок пропало. Больше всего я радуюсь тому, что этот наш первый — и, возможно, самый трудный и опасный — шаг был сделан без того, чтобы сообщить об этом нашей милейшей мадам Мине или потревожить ее мысли наяву или во сне ужасными зрелищами, звуками и запахами, которые она, возможно, никогда не забудет. Один урок мы также усвоили, если позволительно говорить о частностях: что дикие звери, находящиеся в подчинении графа, сами по себе не поддаются его духовной силе; ибо посмотрите, эти крысы, которые пришли бы на его зов, точно так же, как с крыши своего замка он призывает волков на ваш зов и на крик той бедной матери, хотя они и приходят к нему, они сбегаются скопом от таких маленьких собачек моего друга Артура. У нас впереди другие дела, другие опасности, другие страхи; и это чудовище — он не воспользовался своей властью над грубым миром в единственный или последний раз за сегодняшнюю ночь. Да будет так, что он ушел в другое место. Хорошо! Это дало нам возможность в некотором смысле крикнуть ‘шах’ в этой шахматной партии, в которую мы играем на кон человеческих душ. А теперь пойдем домой. Близок рассвет, и у нас есть основания довольствоваться работой нашей первой ночи. Может быть, нам суждено провести еще много ночей и дней, если они будут полны опасностей; но мы должны идти дальше, и ни перед какой опасностью мы не уклонимся”.

Когда мы вернулись, в доме было тихо, если не считать криков какого-то бедняги в одной из дальних палат и тихих стонов из комнаты Ренфилда. Бедняга, несомненно, мучил себя, как умалишенный, ненужными мыслями о боли.

Я на цыпочках вошла в нашу комнату и обнаружила, что Мина спит, дыша так тихо, что мне пришлось приложить ухо, чтобы расслышать звук. Она выглядит бледнее, чем обычно. Я надеюсь, что сегодняшняя встреча не расстроила ее. Я искренне благодарен за то, что она не участвует в нашей будущей работе и даже в наших обсуждениях. Это слишком большое напряжение для женщины. Сначала я так не думал, но теперь я знаю лучше. Поэтому я рад, что все улажено. Могут быть вещи, которые она испугалась бы услышать; и все же скрывать их от нее может быть хуже, чем сказать ей, если она хоть раз заподозрит, что что-то скрывается. Отныне наша работа должна быть для нее запечатанной книгой, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем сказать ей, что все закончено и земля свободна от чудовища из нижнего мира. Осмелюсь предположить, что будет трудно начать хранить молчание после такого доверия, как наше; но я должен быть решительным, и завтра я сохраню в тайне события сегодняшней ночи и откажусь говорить о чем бы то ни было, что произошло. Я ложусь на диван, чтобы не беспокоить ее.

1 Октября, позже.— Я полагаю, было естественно, что мы все сами проспали, потому что день был напряженным, а ночь совсем без отдыха. Даже Мина, должно быть, почувствовала мое изнеможение, потому что, хотя я проспал до восхода солнца, я проснулся раньше нее, и мне пришлось позвать ее два или три раза, прежде чем она проснулась. Действительно, она так крепко спала, что несколько секунд не узнавала меня, но смотрела на меня с каким-то пустым ужасом, как смотрит человек, которого разбудили от дурного сна. Она немного пожаловалась на усталость, и я позволил ей отдохнуть до конца дня. Теперь нам известно о том, что была вывезена двадцать одна коробка, и если окажется, что при какой-либо из этих вывозок было похищено несколько, мы, возможно, сможем отследить их все. Это, конечно, чрезвычайно упростит нашу работу, и чем скорее мы займемся этим вопросом, тем лучше. Сегодня я разыщу Томаса Снеллинга.

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября.—Было около полудня, когда меня разбудил профессор, вошедший в мою комнату. Он был более весел, чем обычно, и совершенно очевидно, что работа прошлой ночью помогла ему снять часть тяжести с души. Пересказав ночное приключение, он вдруг сказал: —

“Ваш пациент меня очень интересует. Может быть, я навещу его сегодня утром вместе с вами? Или, если вы слишком заняты, я могу пойти один, если это возможно. Для меня это новый опыт - встретить сумасшедшего, который рассуждает философски и так здраво рассуждает ”. У меня была срочная работа, поэтому я сказал ему, что буду рад, если он пойдет один, так как тогда мне не придется заставлять его ждать; поэтому я вызвал дежурного и дал ему необходимые инструкции. Прежде чем профессор покинул комнату, я предостерег его от получения ложного впечатления от моего пациента. “Но, - ответил он, - я хочу, чтобы он рассказал о себе и о своей мании употребления живых существ. Он сказал мадам Мине, как я вижу из вашего вчерашнего дневника, что когда-то у него было такое убеждение. Почему вы улыбаетесь, друг Джон?”

“Извините, ” сказал я, “ но ответ здесь”. Я положил руку на напечатанный на машинке листок. “Когда наш здравомыслящий и образованный безумец сделал это самое заявление о том, как он употреблял в пищу жизнь, его на самом деле затошнило от мух и пауков, которых он съел как раз перед тем, как миссис Харкер вошла в комнату”. Ван Хельсинг улыбнулся в свою очередь. “Хорошо!” - сказал он. “Твоя память верна, друг Джон. Я должен был помнить. И все же именно эта косность мышления и памяти делает изучение психических заболеваний таким увлекательным. Возможно, я смогу извлечь больше знаний из глупости этого безумца, чем из учения самого мудрого. Кто знает? Я продолжал свою работу и вскоре был готов к ней. Казалось, что времени действительно оставалось очень мало, но Ван Хельсинг вернулся в кабинет. “ Я не помешаю? - вежливо спросил он, стоя в дверях.

“Вовсе нет”, - ответил я. “Входите. Моя работа закончена, и я свободен. Я могу пойти с тобой прямо сейчас, если хочешь.

- В этом нет необходимости; я видел его!

-Ну?-спросиля

“Боюсь, он недостаточно высоко оценивает меня. Наша беседа была короткой. Когда я вошел в его комнату, он сидел на табурете в центре, упершись локтями в колени, и лицо его выражало угрюмое недовольство. Я заговорил с ним так весело, как только мог, и с такой долей уважения, какую только мог предположить. Он вообще ничего не ответил. “Вы что, не узнаете меня?” Я спросил. Его ответ не был обнадеживающим: “Я знаю тебя достаточно хорошо; ты старый дурак Ван Хельсинг. Я бы хотел, чтобы ты забрал себя и свои идиотские теории о мозге куда-нибудь еще. Будь прокляты все тупоголовые голландцы! Больше он не сказал ни слова, а сидел в своей неумолимой угрюмости, такой безразличный ко мне, как будто меня вообще не было в комнате. Таким образом, на этот раз мой шанс многому научиться у этого столь умного сумасшедшего был упущен; поэтому я пойду, если позволите, и подбодрю себя несколькими радостными словами с этой милой душой мадам Миной. Друг Джон, я несказанно радуюсь, что ей больше не нужно причинять боль, не нужно беспокоиться о наших ужасных вещах. Хотя нам будет очень не хватать ее помощи, так будет лучше”.

“ Я согласен с вами всем сердцем, ” искренне ответил я, поскольку не хотел, чтобы он ослабевал в этом вопросе. “ Миссис Харкер лучше не вмешиваться. Дела и так достаточно плохи для нас, всех мужчин мира, которые побывали во многих трудных ситуациях в наше время; но это не место для женщины, и если бы она оставалась в курсе дела, это со временем безошибочно погубило бы ее ”.

Итак, Ван Хельсинг отправился совещаться с миссис Харкер и самим Харкером; Квинси и Арт ищут улики относительно ящиков с землей. Я закончу свою работу, и мы встретимся сегодня вечером.

Дневник Мины Харкер.

1 Октября.— Мне странно, что меня держат в таком неведении, как сегодня; после стольких лет полного доверия Джонатана, видеть, как он явно избегает некоторых вопросов, причем самых важных из всех. Этим утром я проспала допоздна после вчерашней усталости, и хотя Джонатан тоже опоздал, он пришел раньше. Он разговаривал со мной перед уходом, как никогда нежно и ласково, но ни словом не обмолвился о том, что произошло во время визита в дом графа. И все же он должен был знать, как я ужасно беспокоился. Бедняга! Полагаю, это огорчило его даже больше, чем меня. Все они согласились, что будет лучше, если я не буду больше втягиваться в эту ужасную работу, и я согласилась. Но подумать только, что он что-то скрывает от меня! И теперь я плачу, как последняя дура, когда знаю, что это происходит от огромной любви моего мужа и от добрых, добрых пожеланий других сильных мужчин.

Это пошло мне на пользу. Что ж, когда-нибудь Джонатан расскажет мне все; и чтобы он ни на минуту не заподозрил, что я что-то от него утаила, я по-прежнему веду свой дневник, как обычно. Тогда, если он усомнился в моем доверии, я покажу ему это, отложив в сторону каждую мысль моего сердца, чтобы его дорогие глаза могли ее прочесть. Сегодня я чувствую себя странно печальной и подавленной. Я полагаю, это реакция на ужасноеволнение.

Прошлой ночью я легла спать, когда мужчины ушли, просто потому, что они мне так сказали. Мне не хотелось спать, но я была полна всепоглощающего беспокойства. Я продолжала думать обо всем, что произошло с тех пор, как Джонатан приехал навестить меня в Лондоне, и все это кажется мне ужасной трагедией, когда судьба неумолимо ведет к какому-то предопределенному концу. Кажется, что все, что человек делает, каким бы правильным оно ни было, приводит к тому, о чем больше всего сожалеют. Если бы я не поехала в Уитби, возможно, бедняжка Люси была бы сейчас с нами. Она не ходила на церковное кладбище до моего прихода, и если бы она не пришла туда днем со мной, то не гуляла бы там во сне; и если бы она не пришла туда ночью и не уснула, это чудовище не смогло бы уничтожить ее так, как оно это сделало. О, зачем я вообще поехала в Уитби? И вот теперь снова плачу! Интересно, что на меня нашло сегодня? Я должна скрыть это от Джонатана, потому что, если бы он узнал, что я плакала дважды за одно утро — я, которая никогда не плакала по своей вине и которую он никогда не заставил пролить ни слезинки, — этот милый человек расстроился бы до глубины души. Я напущу на себя смелый вид, и если я действительно почувствую слезы, он никогда этого не увидит. Я полагаю, это один из уроков, которые мы, бедные женщины, должны усвоить ....

Я не могу точно вспомнить, как я заснул прошлой ночью. Я помню, как услышал внезапный лай собак и множество странных звуков, похожих на очень громкую молитву, из комнаты мистера Ренфилда, которая находится где-то под этой дверью. А потом вокруг воцарилась тишина, тишина настолько глубокая, что она поразила меня, и я встал и выглянул в окно. Все было темно и безмолвно, черные тени, отбрасываемые лунным светом, казались полными собственной безмолвной тайны. Ничего, казалось, помешивая, но все должно быть мрачным и фиксируется, как смерть, судьба, так что тонкая полоска белого тумана, что ЦПКиО -T с почти незаметным медлительность по траве к дому, казалось, чувствами и жизненной силой своего собственного. Я думаю, что отвлечение от моих мыслей, должно быть, пошло мне на пользу, потому что, вернувшись в постель, я обнаружил, что мной овладевает летаргия. Я полежал немного, но заснуть так и не смог, поэтому вылез и снова выглянул в окно. Туман рассеивался и теперь подобрался совсем близко к дому, так что я мог видеть, как он густо стелется по стене, как будто подбираясь к окнам. Бедняга говорил громче, чем когда-либо, и хотя я не мог разобрать ни слова из того, что он говорил, я каким-то образом распознал в его тоне какую-то страстную мольбу с его стороны. Затем послышались звуки борьбы, и я понял, что санитары имеют дело с ним. Я был так напуган, что забрался в постель и натянул одежду на голову, заткнув уши пальцами. Тогда мне ни капельки не хотелось спать, по крайней мере, мне так казалось; но, должно быть, я заснула, потому что, кроме снов, я ничего не помню до утра, когда Джонатан разбудил меня. Я думаю, что мне потребовалось усилие и немного времени, чтобы осознать, где я нахожусь, и что это Джонатан склонился надо мной. Мой сон был очень странным и был почти типичным для того, как мысли наяву сливаются со снами или продолжаются в них.

Я думала, что сплю и жду возвращения Джонатана. Я очень беспокоился о нем и был бессилен действовать; мои ноги, руки и мозг были отягощены, так что ничто не могло двигаться в обычном темпе. Итак, я спал беспокойно и думал. Затем до меня начало доходить, что воздух был тяжелым, сырым и холодным. Я откинул одежду с лица и, к своему удивлению, обнаружил, что вокруг все было тусклым. Газовый фонарь, который я оставила зажженным для Джонатана, но потушила, пробивался лишь крошечной красной искоркой сквозь туман, который, очевидно, стал гуще и хлынул в комнату. Затем мне пришло в голову, что я закрыл окно, прежде чем лечь спать. Я бы выбрался наружу, чтобы убедиться в этом, но какая-то свинцовая вялость, казалось, сковала мои конечности и даже волю. Я лежал неподвижно и терпел; вот и все. Я закрыл глаза, но все еще мог видеть сквозь веки. (Удивительно, какие фокусы разыгрывают наши сны и как удобно мы можем воображать.) Туман становился все гуще и гуще, и теперь я мог видеть, как он проникал внутрь, потому что я мог видеть его подобно дыму — или с белой энергией кипящей воды — вливающемуся внутрь, но не через окно, а через стыки двери. Он становился все гуще и гуще, пока не показалось, что он сконцентрировался в комнате в виде своего рода облачного столба, сквозь верхушку которого я мог видеть свет газа, сияющий, как красный глаз. Все начало кружиться в моем мозгу точно так же, как облачный столб теперь кружился в комнате, и сквозь все это донеслись слова Священного Писания: “столп облачный днем и огненный ночью”. Действительно ли это было какое-то такое духовное руководство, которое приходило ко мне во сне? Но столп состоял как из дневного, так и из ночного ориентира, ибо огонь был в красном глазу, который при этой мысли приобрел для меня новое очарование; пока, пока я смотрел, огонь не разделился и, казалось, светил на меня сквозь туман, как два красных глаза, о которых Люси рассказывала мне в своих кратковременных мысленных блужданиях, когда на утесе умирающий солнечный свет ударил в окна церкви Святой Марии. Внезапно меня охватил ужас оттого, что именно так Джонатан видел этих ужасных женщин, проявляющихся наяву сквозь клубящийся туман в лунном свете, и во сне я, должно быть, потеряла сознание, потому что все погрузилось в черную тьму. Последнее сознательное усилие, которое сделало воображение, было показать мне мертвенно-бледное лицо, склонившееся надо мной из тумана. Я должен быть осторожен с подобными снами, потому что они могут лишить человека рассудка, если их будет слишком много. Я бы попросил доктора Ван Хельсинга или доктора Сьюарда прописать мне что-нибудь, от чего я бы заснул, только я боюсь их потревожить. Такой сон в настоящее время стал бы частью их страхов за меня. Сегодня ночью я буду изо всех сил стараться заснуть естественным образом. Если я этого не сделаю, то завтра вечером попрошу их дать мне дозу хлорала; на этот раз это мне не повредит, и я смогу хорошо выспаться ночью. Прошлая ночь утомила меня больше, чем если бы я вообще не спал.

2 октября, 10 часов вечера—Прошлой ночью я спал, но мне ничего не снилось. Должно быть, я крепко спала, потому что Джонатан, подойдя к постели, не разбудил меня; но сон не освежил меня, потому что сегодня я чувствую себя ужасно слабой и лишенной духа. Весь вчерашний день я пыталась читать или лежала и дремала. После обеда мистер Ренфилд спросил, может ли он меня увидеть. Бедняга, он был очень нежен, и когда я уходила, он поцеловал мне руку и попросил Бога благословить меня. Каким-то образом это сильно повлияло на меня; я плачу, когда думаю о нем. Это новая слабость, с которой я должна быть осторожна. Джонатан был бы несчастен, если бы узнал, что я плакала. Его и остальных не было дома до обеда, и все они вернулись усталыми. Я сделал все, что мог, чтобы скрасить их, и, полагаю, эти усилия пошли мне на пользу, потому что я забыл, как устал. После ужина они отправили меня спать, а сами все вместе вышли покурить, как они сказали, но я знал, что они хотели рассказать друг другу о том, что произошло с каждым за день; по поведению Джонатана я понял, что ему нужно сообщить что-то важное. Мне не так хотелось спать, как следовало быраньше; поэтому перед тем, как они ушли, я попросил доктора Сьюарда дать мне немного какого-нибудь опиата, поскольку прошлой ночью я плохо спал. Он очень любезно приготовил мне снотворное, которое дал мне, сказав, что оно не причинит мне вреда, так как оно очень мягкое.… Я принял его и жду сна, который все еще держится в стороне. Надеюсь, я не поступил неправильно, потому что, когда сон начинает заигрывать со мной, приходит новый страх: что я, возможно, поступил глупо, лишив себя таким образом способности просыпаться. Возможно, я хочу этого. А вот и сон. Спокойной ночи.

ГЛАВА XX

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

1 октября, вечер.— Я нашел Томаса Снеллинга в его доме в Бетнал-Грин, но, к сожалению, он был не в том состоянии, чтобы что-либо помнить. Сама перспектива выпить пива, которую ему открыл мой ожидаемый приход, оказалась чересчур привлекательной, и он слишком рано приступил к своему ожидаемому разгулу. Однако я узнал от его жены, которая казалась порядочной бедняжкой, что он был всего лишь помощником Смоллета, который из двух помощников был ответственным лицом. Итак, я поехал в Уолворт и застал мистера Джозефа Смоллета дома, в рубашке без пиджака, пьющим поздний чай с блюдца. Он порядочный, умный парень, определенно хороший, надежный работник, и у него свой головной убор. Он вспомнил все об инциденте с коробками и из чудесной записной книжки с загнутыми углами, которую он извлек из какого-то таинственного вместилища под сиденьем своих брюк и в которой были иероглифические записи, сделанные толстым, наполовину стершимся карандашом, он сообщил мне места назначения коробок. По его словам, в тележке, которую он забрал в Карфаксе и оставил по адресу 197, Чиксэнд-стрит, Майл-Энд-Нью-Таун, было шесть вещей, и еще шесть он сдал на хранение на Ямайка-лейн, Бермондси. Если затем граф намеревался разбросать эти свои ужасные убежища по Лондону, то эти места были выбраны в качестве первых для доставки, чтобы позже он мог раздать больше fully. Систематический подход, с которым это делалось, навел меня на мысль, что он не мог иметь в виду ограничиваться двумя районами Лондона. Теперь он был зафиксирован на дальнем востоке северного берега, на востоке южного берега и на юге. Север и запад, конечно же, никогда не должны были оставаться вне его дьявольского плана— не говоря уже о самом Городе и самом сердце фешенебельного Лондона на юго-западе. Я вернулся к Смоллету и спросил его, не может ли он сказать нам, были ли взяты из Карфакса еще какие-нибудь коробки.

Он ответил:—

“ Что ж, хозяин, вы неплохо со мной обошлись, — я дал ему полсоверена, — и я расскажу вам все, что знаю. Я слышал, как человек по фамилии Блоксам сказал четыре дня назад в ’Are and ’Ounds" на Пинчерс-аллее, что ’он и его приятель’ получили редкую пыльную работу в старом доме в Перфекте. Здесь не так много таких работ, как эта, и я думаю, может быть, Сэм Блоксам мог бы вам кое-что рассказать. Я спросил, не может ли он сказать мне, где его найти. Я сказал ему, что, если он достанет мне адрес, это обойдется ему еще в полсоверена. Поэтому он залпом допил свой чай и встал, сказав, что собирается начать поиски прямо сейчас. У двери он остановился и сказал: —

“ Послушайте, шеф, мне нет никакого смысла держать вас здесь. Может быть, я скоро найду Сэма, а может быть, и нет; но в любом случае он не в состоянии рассказать тебе много сегодня вечером. Сэм - редкий тип, когда начинает пить. Если вы дадите мне конверт с маркой и напишете на нем свой адрес, я узнаю, где можно найти Сэма, и отправлю его вам сегодня вечером. Но тебе лучше поскорее встать за ним утром, иначе, может быть, ты его не увидишь; потому что Сэм обычно рано освобождается, не говоря уже о выпивке накануне вечером.

Все это было практично, поэтому один из детей ушел с пенни, чтобы купить конверт и лист бумаги, а сдачу оставить себе. Когда она вернулась, я надписал конверт и проштамповал его, и когда Смоллет снова честно пообещал отправить адрес, когда его найдут, я отправился домой. В любом случае, мы на верном пути. Я устал сегодня и хочу спать. Мина крепко спит и выглядит слишком бледной; ее глаза выглядят так, как будто она плакала. Бедняжка, я не сомневаюсь, что ее беспокоит то, что ее держат в неведении, и это может заставить ее вдвойне беспокоиться обо мне и остальных. Но так будет лучше всего. Лучше быть разочарованной и волноваться таким образом сейчас, чем допустить, чтобы у нее сдали нервы. Врачи были совершенно правы, настаивая на том, чтобы ее не впутывали в это ужасное дело. Я должен быть тверд, ибо на мне должно лежать это особое бремя молчания. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду обсуждать с ней эту тему. На самом деле, в конце концов, это может оказаться нетрудной задачей, потому что она сама стала сдержанной на этот счет и не говорила о графе или его деяниях с тех пор, как мы сообщили ей о нашем решении.

2 октября, вечер.— Долгий, трудный и волнующий день. С первой же почтой я получил адресованный мне конверт с вложенным в него грязным клочком бумаги, на котором размашистым почерком было написано плотницким карандашом:

“Сэм Блоксам, Коркранс, 4, Потерс Корт, Бартел-стрит, Уолворт. Арск для депайта”.

Я получил письмо в постели и встал, не разбудив Мину. Она выглядела тяжелой, сонной, бледной и совсем нездоровой. Я решил не будить ее, но что, когда вернусь с этих новых поисков, позабочусь о том, чтобы она вернулась в Эксетер. Я думаю, она была бы счастливее в нашем собственном доме, с ее повседневными делами, которые ее интересуют, чем здесь, среди нас, в неведении. Я видел доктора Сьюарда всего на мгновение и сказал ему, куда направляюсь, пообещав вернуться и рассказать остальное, как только что-нибудь выясню. Я поехал в Уолворт и с некоторым трудом нашел Potter's Court. Орфография мистера Смоллета ввела меня в заблуждение, поскольку я попросил Poter's Court вместо Potter's Court. Однако, когда я нашел корт, мне не составило труда найти жилье Коркорана. Когда я спросил мужчину, который подошел к двери, о “депите”, он покачал головой и сказал: “Я его не знаю. Здесь нет такого человека; я никогда не слышал о нем за все свои цветущие дни. Не верьте, что здесь или где-либо еще нет никого подобного.” Я достал письмо Смоллета, и когда я его читал, мне показалось, что урок написания названия суда может послужить мне руководством. “Кто вы?” - Спросил я.

“Я депутат”, - ответил он. Я сразу понял, что нахожусь на правильном пути; фонетическая орфография снова ввела меня в заблуждение. Чаевые в полкроны предоставили в мое распоряжение осведомленность помощника шерифа, и я узнал, что мистер Блоксем, который накануне вечером допил пиво у Коркорана, ушел на работу в Поплар в пять часовутра. Он не мог сказать мне, где находится его рабочее место, но у него было смутное представление, что это какой-то “новомодный магазин посуды”; и с этой слабой подсказкой я должен был отправиться в Поплар. Было двенадцать часов, прежде чем я получил какой-либо удовлетворительный намек на такое здание, и это я получил в кофейне, где обедали несколько рабочих. В одном из них говорилось, что на Кросс-Энджел-стрит возводится новое здание “холодильного склада”; и поскольку оно соответствовало состоянию “новомодного магазина посуды”, я сразу же поехал туда. Беседа с угрюмым привратником и еще более угрюмым бригадиром, которых успокоили монетами королевства, навела меня на след Блоксама; за ним послали, когда я предположил, что готов выплатить его дневное жалованье бригадиру за привилегию задать ему несколько вопросов по частному делу. Он был достаточно умным парнем, хотя и грубоват в речи и манерах. Когда я пообещал заплатить за его информацию и дал ему задаток, он рассказал мне, что совершил две поездки между Карфаксом и домом на Пиккадилли и перевез из этого дома в последний девять больших ящиков — “самых тяжелых” - на лошади и телеге, нанятой им для этой цели. Я спросил его, не может ли он сообщить мне номер дома на Пиккадилли, на что он ответил:

“ Ну, шеф, я забыл номер, но это было всего в нескольких дверях от большой белой церкви или чего-то в этом роде, построенной совсем недавно. Это тоже был старый пыльный дом, хотя и не идущий ни в какое сравнение с пыльным домом, из которого мы вытащили ящики с цветами.

- Как вы попали в дома, если они оба были пусты?

“ Там была старая компания, которая пригласила меня подождать в доме в Перфлите. Он помог мне поднять ящики и погрузить их в телегу. Будь я проклят, но он был самым сильным парнем, которого я когда-либо бил, и это был старый парень с седыми усами, такими тонкими, что можно было подумать, что он и тени не бросит.

Как эта фраза взволновала меня!

“Ну, ”он разобрал" - это конец коробок, как будто это фунты чая, а я пыхчу и выдуваю, прежде чем все равно успеваю опрокинуть свою - и я тоже не трус".

“ Как вы попали в дом на Пиккадилли? - Спросил я.

“ Он тоже был там. Должно быть, он отправился в путь и добрался туда раньше меня, потому что, когда я позвонила в колокольчик, он сам ”открыл дверь" и попросил меня отнести коробки во "все".

“ Все девять? - Спросил я.

“ Да, в первом грузе было пятеро, во втором - четверо. Это была основная сухая работа, и я не очень хорошо помню, как я ее выполнил. Я перебил его: —

- Коробки были оставлены в холле?

“Да, это было большое ”все", и больше в нем ничего не было". Я предпринял еще одну попытку развить тему: —

- У вас не было никакого ключа?

“ Никогда не пользовался ни ключом, ни чем-либо еще. Старый джентльмен, он сам открыл дверь и снова закрыл ее, когда я уходил. Я не помню, когда в последний раз, но это было из—за пива”.

- И вы не можете вспомнить номер дома?

“ Нет, сэр. Но у вас не должно возникнуть никаких трудностей по этому поводу. Это ’иг’ с каменным фасадом с бантиком на нем, и ’иг" подходит к двери. Я знаю эти шаги, когда по объявлению приходится таскать коробки наверх с тремя бездельниками, которые приходят заработать медяк. Старый джентльмен дал им шиллингов, и они, увидев, что у них так много денег, захотели еще; но он схватил одного из них за плечо и хотел сбросить его с лестницы, пока все они не ушли, ругаясь. Я подумал, что по этому описанию смогу найти нужный дом, поэтому, заплатив моему другу за информацию, я отправился на Пиккадилли. Я приобрел новый болезненный опыт; было очевидно, что граф мог сам управляться с ящиками с землей. Если это так, то время было драгоценно, поскольку теперь, когда он достиг определенного уровня распределения, он мог, выбрав свое собственное время, выполнить задачу незамеченным. На Пикадилли-Серкус я отпустил кэб и пошел пешком на запад; за Джуниор Конституционал я наткнулся на описанный дом и убедился, что это следующее логово, устроенное Дракулой. Дом выглядел так, словно в нем давно никто не жил. Окна были покрыты пылью, а ставни подняты. Весь каркас почернел от времени, а с железа почти вся краска облупилась. Было очевидно, что до недавнего времени перед балконом висела большая доска объявлений; однако ее грубо сорвали, а стойки, которые ее поддерживали, все еще сохранились. За перилами балкона я увидел несколько незакрепленных досок, необработанные края которых казались белыми. Я бы многое отдал, чтобы увидеть доску объявлений нетронутой, поскольку это, возможно, дало бы какой-то ключ к разгадке владельца дома. Я вспомнил свой опыт расследования и покупки Carfax и не мог отделаться от ощущения, что если бы я смог найти бывшего владельца, то мог бы найти какой-нибудь способ получить доступ в дом.

В настоящее время со стороны Пикадилли ничего нельзя было узнать, и ничего нельзя было поделать; поэтому я обошел дом сзади, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь узнать в этом квартале. Конюшни были активны, дома на Пиккадилли в основном были заняты. Я спросил одного или двух конюхов и помощников, которых видел поблизости, не могут ли онирассказать мне что-нибудь о пустом доме. Один из них сказал, что, как он слышал, его недавно забрали, но он не мог сказать, у кого. Однако он сказал мне, что до недавнего времени здесь висела доска объявлений “Продается” и что, возможно, "Митчелл, сыновья и Кэнди", агенты по продаже жилья, могли бы мне что-нибудь сказать, поскольку, как ему показалось, он помнил, что видел название этой фирмы на доске. Я не хотел показаться слишком нетерпеливым или позволить моему информатору узнать или догадаться слишком много, поэтому, поблагодарив его в обычной манере, я зашагал прочь. Уже сгущались сумерки, приближалась осенняя ночь, так что я не стал терять времени даром. Узнав адрес "Митчелл, сыновья и Кэнди" из справочника в Беркли, я вскоре был в их офисе на Саквилл-стрит.

Джентльмен, увидевший меня, был особенно учтив в обращении, но в равной степени необщителен. Однажды сказав мне, что дом на Пиккадилли, который на протяжении всего нашего интервью он называл “особняком”, продан, он счел мое дело завершенным. Когда я спросил, кто это купил, он чуть шире раскрыл глаза и помолчал несколько секунд, прежде чем ответить: —

- Он продан, сэр.

- Прошу прощения, - сказал я с той же вежливостью, - но у меня есть особая причина желать знать, кто это купил.

Он снова помолчал и еще больше поднял брови. “Продано, сэр”, - снова последовал его лаконичный ответ.

“Конечно, - сказал я, - вы не против сообщить мне так много”.

“Но я возражаю”, - ответил он. “Дела их клиентов в абсолютной безопасности в руках Mitchell, Sons, & Candy”. Это был явно педант высшей пробы, и спорить с ним было бесполезно. Я подумал, что мне лучше встретиться с ним на его собственной территории, поэтому сказал: —

“ Ваши клиенты, сэр, счастливы, что у них есть такой решительный защитник их доверия. Я сам профессионал. Тут я протянул ему свою визитку. “ В данном случае мной движет не любопытство; я действую от имени лорда Годалминга, который желает узнать что-нибудь о собственности, которая, как он понял, недавно была выставлена на продажу. Эти слова придают делу иной оттенок. Он сказал: —

“ Я хотел бы оказать вам услугу, если бы мог, мистер Харкер, и особенно мне хотелось бы оказать услугу его светлости. Однажды мы осуществили небольшое дело по аренде для него нескольких комнат, когда он был достопочтенным Артуром Холмвудом. Если вы дадите мне адрес его светлости, я проконсультируюсь с Палатой представителей по этому вопросу и, в любом случае, свяжусь с его светлостью сегодняшней почтой. Будет приятно, если мы сможем настолько отступить от наших правил, чтобы предоставить необходимую информацию его светлости.

Я хотел заполучить друга, а ненаживать врага, поэтому поблагодарил его, дал адрес доктора Сьюарда и ушел. Уже стемнело, я устал и проголодался. Я выпил чашку чая в "Аэрати Брейд Компани" и приехал в Перфлит следующим поездом.

Всех остальных я застал дома. Мина выглядела усталой и бледной, но она прилагала галантные усилия, чтобы быть веселой, и у меня защемило сердце при мысли, что мне пришлось что-то скрывать от нее, и это вызвало ее беспокойство. Слава Богу, это будет последний вечер, когда она будет присутствовать на наших конференциях и чувствовать боль от того, что мы не проявляем своей уверенности. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы придерживаться мудрого решения не впутывать ее в нашу мрачную задачу. Она кажется каким-то образом более примиренной; или же, кажется, сама тема разговора стала ей противна, потому что при любом случайном упоминании она действительно содрогается. Я рад, что мы вовремя приняли решение, потому что с таким чувством, как это, наше растущее знание было бы для нее пыткой.

Я не мог рассказать остальным о сегодняшнем открытии, пока мы не остались одни; поэтому после ужина, за которым последовала небольшая музыка для соблюдения приличий даже между нами, я отвел Мину в ее комнату и оставил ее ложиться спать. Милая девушка была со мной нежнее, чем когда-либо, и цеплялась за меня, как будто хотела удержать; но нам нужно было о многом поговорить, и я ушел. Слава Богу, то, что мы перестали рассказывать друг другу разные вещи, ничего не изменило между нами.

Когда я снова спустился вниз, то обнаружил, что все остальные собрались у камина в кабинете. В поезде я уже написал свой дневник и просто прочитал его им, как лучшее средство дать им возможность ознакомиться с моей собственной информацией; когда я закончил, Ван Хельсинг сказал:

“Это был отличный рабочий день, друг Джонатан. Несомненно, мы напали на след пропавших коробок. Если мы найдем их всех в том доме, то наша работа близка к завершению. Но если чего-то не хватает, мы должны искать, пока не найдем их. Тогда мы совершим наш последний перевороти выследим негодяя до его настоящей смерти. Некоторое время мы все сидели молча, и вдруг мистер Моррис заговорил: —

“ Слушай! как мы собираемся попасть в этот дом?

- Мы попали в другой, - быстро ответил лорд Годалминг.

“ Но, Арт, это другое дело. Мы сбежали из дома в Карфаксе, но нас защищали ночь и окруженный стеной парк. Совершить кражу со взломом на Пиккадилли - совсем другое дело, будь то днем или ночью. Признаюсь, я не представляю, как мы сможем попасть внутрь, если только эта утка из агентства не найдет для нас какой-нибудь ключ; возможно, мы узнаем, когда вы получите его письмо утром. Брови лорда Годалминга нахмурились, он встал и прошелся по комнате. Мало-помалу он остановился и сказал, переводя взгляд с одного из нас на другого: -

“Голова Квинси держится ровно. Это дело со взломом становится серьезным; однажды мы благополучно отделались, но теперь у нас под рукой редкая работа — если только мы не найдем корзинку с ключами графа.

Поскольку до утра ничего нельзя было сделать и поскольку было бы, по крайней мере, целесообразно дождаться, пока лорд Годалминг получит известие от Митчелла, мы решили не предпринимать никаких активных действий до завтрака. Довольно долго мы сидели и курили, обсуждая этот вопрос в различных ракурсах; я воспользовался случаем и привел этот дневник прямо к настоящему моменту. Я очень хочу спать и пойду спать ....

Всего лишь строчка. Мина спит крепко, и ее дыхание ровное. Ее лоб избороздили мелкие морщинки, как будто она думает, что еваспит. Она все еще слишком бледна, но уже не выглядит такой изможденной, как утром. Надеюсь, завтрашний день все исправит; она будет чувствовать себя как дома, в Эксетере. О, но я хочу спать!

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября.—Я снова озадачен Ренфилдом. Его настроения меняются так быстро, что мне трудно следить за ними, и поскольку они всегда означают нечто большее, чем его собственное благополучие, они представляют собой более чем интересное исследование. Этим утром, когда я пришел к нему после того, как он отверг Ван Хельсинга, его поведение было поведением человека, повелевающего судьбой. На самом деле, он был судьбой — субъективно. На самом деле его не заботило ничего из обычных земных вещей; он витал в облаках и смотрел свысока на все слабости и нужды нас, бедных смертных. Я подумал, что смогу улучшить ситуацию и чему—нибудь научиться, поэтому спросил его: -

-А как насчет мух на этот раз? - спросил я. Он улыбнулся мне с видом превосходства — такой улыбкой, которая подошла бы Мальволио, — и ответил мне:

“У мухи, мой дорогой сэр, есть одна поразительная особенность; ее крылья типичны для воздушной силы психических способностей. Древние преуспели, когда изобразили душу в виде бабочки!”

Я подумал, что смогу довести его аналогию до предела логичной, поэтому быстро сказал: —

“ О, так ты сейчас охотишься за душой, не так ли? Безумие затмило его рассудок, и озадаченное выражение появилось на его лице, когда, покачав головой с решимостью, которую я редко в нем замечал, он сказал:

“ О нет, о нет! Мне не нужны души. Жизнь - это все, чего я хочу. Тут он просиял: “В настоящее время мне это довольно безразлично. Жизнь прекрасна; у меня есть все, что я хочу. Вам нужно найти нового пациента, доктор, если вы хотите изучать зоофагию!”

Это меня немного озадачило, поэтому я привлек его внимание: —

“ Значит, ты повелеваешь жизнью; ты бог, я полагаю? Он улыбнулся с невыразимо мягким превосходством.

“О нет! Я далек от того, чтобы присваивать себе атрибуты Божества. Меня даже не интересуют Его сугубо духовные деяния. Если я могу сформулировать свою интеллектуальную позицию, я нахожусь, насколько это касается чисто земных вещей, в некоторой степени в положении, которое занимал Енох духовно!” Для меня это была задача. В тот момент я не мог вспомнить, кто такой Енох, поэтому мне пришлось задать простой вопрос, хотя я чувствовал, что тем самым роняю себя в глазах сумасшедшего:

-А почему с Енохом? - спросил я.

“Потому что он ходитс Богом”. Я не мог видеть аналогии, но не хотел признавать это; поэтому я вернулся к тому, что он отрицал: —

“ Значит, тебя не волнует жизнь, и тебе не нужны души. Почему бы и нет? Я задал свой вопрос быстро и несколько сурово, нарочно чтобы сбить его с толку. Попытка увенчалась успехом; на мгновение он бессознательно вернулся к своей прежней раболепной манере, низко склонился передо мной и, фактически заискивая передо мной, ответил:

“ Мне не нужны никакие души, в самом деле, в самом деле! Мне это не нужно. Я не смог бы ими воспользоваться, даже если бы они у меня были; они были бы мне ни к чему. Я не мог их есть или... - Он внезапно замолчал, и прежнее хитрое выражение появилось на его лице, как порыв ветра на поверхности воды. “ А что касается жизни, доктор, что она, в конце концов, такое? Когда у тебя есть все, что тебе нужно, и ты знаешь, что никогда не захочешь, вот и все. У меня есть друзья — хорошие друзья — вроде вас, доктор Сьюард”; это было сказано с непередаваемой хитростью. “Я знаю, что у меня никогда не будет недостатка в средствах к жизни!”

Я думаю, что сквозь пелену своего безумия он увидел во мне какой-то антагонизм, потому что сразу же прибегнул к последнему прибежищу таких, как он, — упорному молчанию. Через некоторое время я увидел, что пока говорить с ним бесполезно. Он был угрюм, и я ушел.

Позже в тот же день он послал за мной. Обычно я бы не пришел без особой причины, но именно сейчас он меня так интересует, что я бы с радостью приложил усилия. Кроме того, я рад, что у меня есть хоть что-то, что поможет скоротать время. Харкер отсутствует, ищет улики; так же как и лорд Годалминг и Квинси. Ван Хельсинг сидит в моем кабинете, внимательно изучая протокол, подготовленный Харкерами; похоже, он думает, что точное знание всех деталей приведет его к какой-то зацепке. Он не хочет, чтобы его отвлекали от работы без причины. Я бы взял его с собой, чтобы навестить пациента, но подумал, что после его последнего отказа он, возможно, не захочет идти снова. Была и еще одна причина: Ренфилд не мог говорить так свободно в присутствии третьего лица, как когда мы с ним были наедине.

Я нашел его сидящим посреди пола на своем табурете - поза, которая обычно указывает на некоторую умственную энергию с его стороны. Когда я вошел, он сразу сказал, как будто этот вопрос ждал у него на губах:

“ А как насчет душ? Тогда стало очевидно, что мое предположение было верным. Бессознательная работа мозга выполняла свою работу, даже у сумасшедшего. Я решил выяснить этот вопрос. “ А как насчет них самих? - Спросил я. Он с минуту не отвечал , но огляделся по сторонам, с ног до головы, как будто ожидал найти какое-то вдохновение для ответа.

“Мне не нужны никакие души!” сказал он слабым, извиняющимся тоном. Этот вопрос, казалось, не давал ему покоя, и я решил воспользоваться им — “быть жестоким только для того, чтобы быть добрым”. Поэтому я сказал: —

“Тебе нравится жизнь, и ты хочешь жить?”

“ О да! но все в порядке, тебе не о чем беспокоиться!

“Но, ” спросил я, - как мы можем получить жизнь, не получив также и душу?” Это, казалось, озадачило его, поэтому я продолжил: —

“Приятно будет провести время, когда ты полетишь туда, где души тысяч мух, пауков, птиц и кошек будут жужжать, щебетать и мяукать вокруг тебя. У тебя их жизни, ты знаешь, и ты должен смириться с их душами!” Казалось, что-то подействовало на его воображение, потому что он приложил пальцы к ушам и закрыл глаза, крепко зажмурив их, как это делает маленький мальчик, когда ему намыливают лицо. В этом было что-то трогательное, что тронуло меня; это также послужило мне уроком, потому что казалось, что передо мной был ребенок — всего лишь ребенок, хотя черты лица были изможденными, а щетина на подбородках побелела. Было очевидно, что он переживает какой-то процесс психического расстройства, и, зная, как его прошлые настроения интерпретировали вещи, казалось бы, чуждые ему, я подумал, что проникну в его сознание настолько хорошо, насколько смогу, и пойду с ним. Первым шагом было восстановить доверие, поэтому я спросил его, говоря довольно громко, чтобы он слышал меня сквозь закрытые уши: —

“ Не хотите ли немного сахару, чтобы мухи снова разогнались? Он, казалось, внезапно проснулся и покачал головой. Со смехом он ответил: —

“ Немного! в конце концов, мухи - бедняжки! Помолчав, он добавил: “Но я все равно не хочу, чтобы их души вертелись вокруг меня”.

“ Или пауки? Я продолжил.

“К черту пауков! Какая польза от пауков? В них нет ничего съедобного или... — Он внезапно замолчал, как будто вспомнил о запретной теме.

“Так, так!” Я подумал про себя: “Это уже второй раз, когда он внезапно останавливается на слове ‘выпить’; что это значит?” Ренфилд, казалось, и сам осознал, что допустил оплошность, потому что поспешил продолжить, как бы желая отвлечь мое внимание от этого: —

“ Я вообще не придаю значения подобным вопросам. ‘Крысы, мыши и такие маленькие олени’, как сказал Шекспир, "куриный корм из кладовой", их можно было бы назвать. Я в прошлом от всей этой чепухи. С таким же успехом вы могли бы попросить человека съесть молекулы парой палочек для еды, как пытаться заинтересовать меня малым карнивора, когда я знаю, что мне предстоит.

“Понятно”, - сказал я. “Тебе нужны большие вещи, в которых ты сможешь сцепить зубы? Как ты смотришь на то, чтобы позавтракать слоном?

“Что за нелепую чушь ты несешь!” Он слишком сильно просыпался, поэтому я решила надавить на него. “Интересно, - сказал я задумчиво, - на что похожа душа слона?”

Эффект, которого я желал, был достигнут, ибо он сразу же упал со своего высокого коня и снова стал ребенком.

“Мне не нужна душа слона, да и вообще никакая душа!” - сказал он. Несколько мгновений он сидел подавленный. Внезапно он вскочил на ноги, с горящими глазами и всеми признаками сильного мозгового возбуждения. “К черту вас и ваши души!” он закричал. “Почему вы изводите меня разговорами о душах? Неужели у меня и без того недостаточно забот, боли и отвлечений, не думая о душах! Он выглядел таким враждебным, что я подумала, что у него очередной приступ маньячества, поэтому я свистнула в свисток. Однако в тот момент, когда я это сделал, он успокоился и сказал извиняющимся тоном:

“ Простите меня, доктор, я забылся. Вам не нужна никакая помощь. Я так взволнован, что склонен быть раздражительным. Если бы вы только знали, с какой проблемой мне приходится сталкиваться, и что я работаю над решением, вы бы пожалели, и терпели, и простили меня. Прошу, не надевайте на меня смирительную рубашку. Я хочу думать, но я не могу думать свободно, когда мое тело ограничено. Я уверен, ты поймешь!” Он явно обладал самообладанием, поэтому, когда пришли слуги, я сказал им, чтобы они не обращали внимания, и они удалились. Ренфилд проводил их взглядом; когда дверь закрылась, он сказал с большим достоинством и любезностью:

“Доктор Сьюард, вы были очень внимательны ко мне. Поверьте, я вам очень, очень благодарен!” Я подумал, что лучше оставить его в таком настроении, и поэтому ушел. В состоянии этого человека определенно есть над чем поразмыслить. Несколько моментов, кажется, создают то, что американский интервьюер называет “историей”, если бы только можно было расположить их в надлежащем порядке. Вот они: —

Не буду упоминать “выпивку”.

Боится мысли о том, что может быть обременен “душой” чего-либо.

Не боится захотеть “жизни” в будущем.

Вообще презирает низшие формы жизни, хотя и боится, что их души будут преследовать его.

Логически все эти вещи указывают в одну сторону! у него есть какая-то уверенность в том, что он обретет некую высшую жизнь. Он боится последствий — бремени души. Значит, он рассчитывает на человеческую жизнь!

И уверенность...?

МилосердныйБоже! граф был у него, и там затевается какой-то новый план террора!

Позже.—После раунда я пошел к Ван Хельсингу и поделился с ним своими подозрениями. Он стал очень серьезен; и, немного поразмыслив, попросил меня отвезти его в Ренфилд. Я так и сделал. Подойдя к двери, мы услышали, как сумасшедший внутри весело поет, как он это делал в те времена, которые теперь кажутся такими давними. Войдя, мы с изумлением увидели, что он, как и прежде, разложил свой сахар; мухи, вялые с наступлением осени, с жужжанием влетели в комнату. Мы пытались разговорить его о предмете нашего предыдущего разговора, но он не захотел присутствовать. Он продолжал петь, как будто нас здесь не было. Он достал клочок бумаги и складывал его в блокнот. Мы должны были уйти такими же невежественными, какими вошли.

Это действительно любопытный случай; мы должны понаблюдать за ним сегодня вечером.

Письмо, Митчелл, сыновья и Кэнди лорду Годалмингу.

“1 октября.

“Мой господин,

“Мы всегда будем только рады удовлетворить ваши пожелания. В связи с желанием вашей светлости, выраженным мистером Харкером от вашего имени, мы просим вас предоставить следующую информацию, касающуюся продажи дома № 347 по Пикадилли. Первоначальные поставщики являются душеприказчиками покойного мистера Арчибальда Уинтер-Саффилда. Покупатель - иностранный дворянин, граф де Вилль, который сам совершил покупку, заплатив деньги за покупку банкнотами ‘без рецепта’, если ваша светлость простит нам столь вульгарное выражение. Кроме этого, мы вообще ничего о нем не знаем.

- Мы, мой господин,

“Покорные слуги Вашей светлости,

“Митчелл, сыновья и Кэнди”.

Дневник доктора Сьюарда.

2 Октября.— Прошлой ночью я поставил человека в коридоре и велел ему точно фиксировать любой звук, который он может услышать из комнаты Ренфилда, и дал ему инструкции, что в случае чего-нибудь странного он должен позвонить мне. После ужина, когда мы все собрались у камина в кабинете — миссис Харкер ушла спать, — мы обсудили попытки и открытия дня. Харкер был единственным, кто добился какого-либо результата, и мыочень надеемся, что его подсказка может оказаться важной.

Перед тем как лечь спать, я зашел в палату пациента и заглянул внутрь через смотровое окошко. Он крепко спал, и его сердце учащенно билось в такт дыханию.

Этим утром дежурный доложил мне, что вскоре после полуночи он стал беспокойным и продолжал несколько громко читать свои молитвы. Я спросил его, было ли это все; он ответил, что это все, что он слышал. В его поведении было что-то настолько подозрительное, что я прямо спросил его, спал ли он. Он отрицал, что спал, но признался, что “задремал” на некоторое время. Очень жаль, что мужчинам нельзя доверять, если за ними не наблюдают.

Сегодня Харкер отправился по своей подсказке, а Арт и Квинси присматривают за лошадьми. Годалминг считает, что было бы хорошо всегда иметь лошадей наготове, потому что, когда мы получим информацию, которую ищем, нельзя будет терять времени. Мы должны стерилизовать всю привезенную землю между восходом и заходом солнца; таким образом, мы застанем графа в самом слабом состоянии, без убежища, куда можно было бы улететь. Ван Хельсинг отправился в Британский музей в поисках авторитетных источников по древней медицине. Старые врачи принимали во внимание то, чего не принимают их последователи, и профессор ищет средства от ведьм и демонов, которые могут пригодиться нам позже.

Иногда мне кажется, что мы все, должно быть, сумасшедшие и что к здравому смыслу мы придем в смирительных жилетах.

Позже.—Мы снова встретились. Кажется, мы наконец-то на верном пути, и наша завтрашняя работа может стать началом конца. Интересно, имеет ли к этому отношение затишье Ренфилда? Его настроение настолько соответствовало действиям графа, что предстоящее уничтожение монстра может быть доведено до него каким-то незаметным образом. Если бы мы только могли получить какой-нибудь намек на то, что происходило у него на уме между моим сегодняшним спором с ним и его возобновлением ловли мух, это могло бы дать нам ценную подсказку. Теперь он, кажется, затих на какое-то время.… Правда? - Этот дикий вопль, казалось, доносился из его комнаты ....

Дежурный ворвался в мою комнату и сказал мне, что с Ренфилдом каким-то образом произошел несчастный случай. Он услышал, как тот кричал; и когда он подошел к нему, то обнаружил, что тот лежит ничком на полу, весь в крови. Я должен идти немедленно....

ГЛАВА XXI

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

3 октября.—Позвольте мне с точностью изложить все, что произошло, насколько я могу вспомнить, с момента моей последней записи. Ни одна деталь, которую я могу вспомнить, недолжнабыть забыта; я должен продолжать со всем спокойствием.

Когда я пришел в комнату Ренфилда, то обнаружил его лежащим на полу на левом боку в блестящей луже крови. Когда я подошел, чтобы перенести его, сразу стало очевидно, что он получил какие-то ужасные травмы; казалось, между частями тела не было того единства цели, которое отличает даже летаргическое здравомыслие. Когда лицо было открыто, я увидел, что оно покрыто ужасными синяками, как будто его били об пол — действительно, лужа крови образовалась из ран на лице. Санитар, стоявший на коленях рядом с телом, сказал мне, когда мы переворачивали его:

“ Я думаю, сэр, у него сломана спина. Видите, у него парализованы правая рука, нога и вся половина лица. Как такое могло случиться, служитель был безмерно озадачен. Он казался совершенно сбитым с толку, и его брови нахмурились, когда он сказал: —

“Я не могу понять этих двух вещей. Он мог оставить такую отметину на своем лице, ударившись головой об пол. Однажды я видел, как это сделала молодая женщина в лечебнице Эверсфилда, прежде чем кто-либо смог дотронуться до нее. И я полагаю, что он мог сломать себе шею, упав с кровати, если бы неловко изогнулся. Но, хоть убей, я не могу себе представить, как произошли эти две вещи. Если у него была сломана спина, он не мог биться головой; и если бы его лицо было таким до падения с кровати, на нем остались бы следы”. Я сказал ему: —

“ Идите к доктору Ван Хельсингу и попросите его любезно прибыть сюда немедленно. Он нужен мне без малейшего промедления. Мужчина убежал, и через несколько минут появился профессор в халате и тапочках. Увидев Ренфилда на земле, он пристально посмотрел на него, а затем повернулся ко мне. Я думаю, он прочитал мою мысль в моих глазах, потому что сказал очень тихо, явно для ушей дежурного:

“ Ах, печальный несчастный случай! За ним потребуется очень тщательный присмотр и много внимания. Я сам останусь с вами, но сначала оденусь. Если вы останетесь, я через несколько минут присоединюсь к вам.

Теперь пациент прерывисто дышал, и было легко понять, что он получил какую-то ужасную травму. Ван Хельсинг вернулся с необычайной быстротой, неся с собой хирургический чемоданчик. Он, очевидно, думал и принял решение, потому что, прежде чем взглянуть на пациента, он прошептал мне:

“ Отошлите санитара. Мы должны быть с ним наедине, когда он придет в сознание после операции. Поэтому я сказал: —

“ Думаю, теперь хватит, Симмонс. На данный момент мы сделали все, что могли. Вам лучше отправиться на осмотр, а доктор Ван Хельсинг будет оперировать. Немедленно дайте мне знать, если где-нибудь обнаружите что-нибудь необычное.

Мужчина удалился, и мы приступили к тщательному обследованию пациента. Раны на лице были поверхностными; настоящей травмой был вдавленный перелом черепа, проходящий прямо через двигательную область. Профессор немного подумал и сказал: —

“Мы должны снизить давление и вернуться к нормальным условиям, насколько это возможно; скорость кровоизлияния показывает ужасный характер его травмы. Похоже, поражена вся двигательная область. Приток крови к мозгу быстро увеличится, поэтому мы должны немедленно провести трепанацию, иначе может быть слишком поздно ”. Пока он говорил, раздался тихий стук в дверь. Я подошел, открыл ее и обнаружил в коридоре Артура и Квинси в пижамах и тапочках: первый заговорил: —

“ Я слышал, как ваш человек звонил доктору Ван Хельсингу и рассказал ему о несчастном случае. Поэтому я разбудил Квинси или, скорее, позвал его, поскольку он не спал. События развиваются слишком быстро и слишком странно, чтобы кто-либо из нас мог сейчас крепко спать. Я думал о том, что завтра ночью все будет не так, как раньше. Нам придется оглядываться назад — и вперед чуть чаще, чем мы это делали. Можно нам войти? Я кивнул и держал дверь открытой, пока они не вошли; затем я снова закрыл ее. Когда Квинси увидел позу и состояние пациента и заметил ужасную лужу на полу, он тихо сказал:

“ Боже мой! что с ним случилось? Бедняга! Я вкратце рассказал ему об этом и добавил, что мы ожидаем, что после операции он придет в сознание — во всяком случае, на короткое время. Он сразу же подошел и сел на край кровати, Годалминг был рядом с ним; мы все терпеливо наблюдали.

“Мы подождем, - сказал Ван Хельсинг, - ровно столько, чтобы определить лучшее место для трепанации, чтобы мы могли наиболее быстро и совершенно удалить сгусток крови; очевидно, что кровотечение усиливается”.

Минуты, в течение которых мы ждали, тянулись пугающе медленно. У менясжалось сердце от ужаса, и по лицу Ван Хельсинга я понял, что он испытывает некоторый страх или предчувствие того, что должно было произойти. Я боялся слов, которые мог произнести Ренфилд. Я положительно боялся думать; но убежденность в том, что грядет, овладела мной, как я читал о людях, которые слышали "дозор смерти". Дыхание бедняги стало прерывистым. Каждое мгновение ему казалось, что он вот-вот откроет глаза и заговорит; но затем следовал продолжительный прерывистый вдох, и он снова впадал в более стойкую бесчувственность. Я уже привык к постели больного и смерти, но это ожидание все росло и росло во мне. Я почти слышал биение собственного сердца; кровь, пульсирующая в висках, звучала как удары молотка. Молчание, наконец, стало мучительным. Я посмотрел на своих товарищей, одного за другим, и по их раскрасневшимся лицам и влажным бровям понял, что они терпят такую же пытку. Над всеми нами царило нервное напряжение, как будто над головой мог мощно прозвенеть какой-то страшный колокол, когда мы меньше всего этого ожидали.

Наконец наступил момент, когда стало очевидно, что пациент быстро умирает; он может умереть в любой момент. Я поднял глаза на профессора и поймал его взгляд, устремленный на меня. Лицо его было сурово, когда он заговорил: —

Нельзя терять времени. Его слова могут стоить многих жизней; я думал об этом, стоя здесь. Возможно, на карту поставлена душа! Мы будем оперировать прямо над ухом”.

Не говоря больше ни слова, он произвел операцию. Несколько мгновений дыхание оставалось прерывистым. Затем раздался такой протяжный вздох, что, казалось, он разорвет ему грудь. Внезапно его глаза открылись и уставились диким, беспомощным взглядом. Это продолжалось несколько мгновений, затем сменилось радостным удивлением, и с губ сорвался вздох облегчения. Он конвульсивно дернулся и при этом сказал:

“ Я буду вести себя тихо, доктор. Скажите им, чтобы сняли смирительную рубашку. Мне приснился ужасный сон, и я так ослабел, что не могу пошевелиться. Что не так с моим лицом? кажется, что оно все распухло и ужасно болит ”. Он попытался повернуть голову, но даже при таком усилии его глаза, казалось, снова остекленели, поэтому я осторожно опустил их обратно. Затем Ван Хельсинг сказал тихим серьезным тоном: —

“ Расскажите нам свой сон, мистер Ренфилд. Когда он услышал голос, его лицо просветлело, несмотря на свои увечья, и он сказал:

- Это доктор Ван Хельсинг. Как хорошо, что вы здесь. Дай мне немного воды, у меня пересохли губы, и я попытаюсь рассказать тебеоу. Мне приснилось... — Он замолчал и, казалось, терял сознание, я тихо позвала Квинси“ — Бренди— оно в моем кабинете— быстро! Он вылетел и вернулся со стаканом, графином бренди и графином воды. Мы смочили пересохшие губы, и пациент быстро пришел в себя. Казалось, однако, что его бедный поврежденный мозг работал в промежутке, потому что, придя в себя, он пристально посмотрел на меня с мучительным замешательством, которого я никогда не забуду, и сказал:

“Я не должен обманывать себя; это был не сон, а суровая реальность”.

Затем его глаза обежали комнату; когда они заметили две фигуры, терпеливо сидевшие на краю кровати, он продолжил:

“Если бы я еще не был уверен, я бы узнал от них”. На мгновение его глаза закрылись — не от боли или сна, а добровольно, как будто он приводил в действие все свои способности; когда он открыл их, то сказал поспешно и с большей энергией, чем когда—либо проявлял: -

“ Быстрее, доктор, быстрее. Я умираю! Я чувствую, что у меня есть всего несколько минут; а потом я должен вернуться к смерти — или к чему похуже! Снова смачиваю губы бренди. Я должен кое-что сказать перед смертью; или, во всяком случае, перед тем, как умрет мой бедный раздавленный мозг. Спасибо! Это было в ту ночь после того, как ты бросил меня, когда я умоляла тебя позволить мне уйти. Тогда я не мог говорить, потому что чувствовал, что мой язык заплетается; но тогда я был в таком же здравом уме, за исключением этого, как и сейчас. Я долго пребывал в агонии отчаяния после того, как ты ушла от меня; казалось, прошли часы. Затем на меня снизошел внезапный покой. Казалось, мой мозг снова остыл, и я понял, где нахожусь. Я слышал лай собак за нашим домом, но не там, где был Он! ” Пока он говорил, глаза Ван Хельсинга ни разу не моргнули, но его рука протянулась, встретилась с моей и крепко сжала ее. Однако он ничем не выдал себя; он слегка кивнул и тихо сказал: “Продолжайте”. Ренфилд продолжил: —

Он подошел к окну в тумане, каким я часто видел его раньше; но тогда он был осязаемым — не призраком, и глаза у него были свирепые, как у человека в гневе. Он смеялся своим красным ртом; острые белые зубы блеснули в лунном свете, когда он повернулся, чтобы посмотреть назад, за полосу деревьев, туда, где лаяли собаки. Сначала я не стал бы просить его войти, хотя знал, что он этого хочет — точно так же, как он хотел с самого начала. Затем он начал обещать мне кое—что — не на словах, а на деле”. Его прервали слова профессора: -

-Какимобразом?

“Заставляя их происходить; точно так же, как он обычно посылал мух, когда светило солнце. Огромные, толстые, со сталью и сапфиром на крыльях; и большие мдругие, в ночи, с черепом и скрещенными костями на спине. Ван Хельсинг кивнул ему, а он бессознательно прошептал мне: —

— Ахеронтия Айтетропос из рода Сфингес- то, что вы называете “Мотыльком с мертвой головой”? Пациент шел дальше, не останавливаясь.

Тогда он начал шептать: ‘Крысы, крысы, крысы! Их сотни, тысячи, миллионы, и у каждого из них есть жизнь; и собаки, чтобы их есть, и кошки тоже. Все жизни! вся красная кровь, в которой годы жизни, а не просто жужжание мух! Я посмеялся над ним, потому что хотел посмотреть, на что он способен. Потом за темными деревьями Его дома завыли собаки. Он поманил меня к окну. Я встал и выглянул наружу, а Он поднял руки и, казалось, позвал меня, не используя никаких слов. Темная масса растеклась по траве, приобретая очертания пламени костра; а затем Он раздвинул туман вправо и влево, и я увидел, что там были тысячи крыс с горящими красным глазами — такими же, как у Него, только меньше. Он поднял руку, и все они остановились; и мне показалось, что он, казалось, говорил: ‘Все эти жизни я подарю вам, да, и многие другие, более великие, на протяжении бесчисленных веков, если вы падете ниц и будете поклоняться мне!’ И тогда красное облако, похожее на цвет крови, казалось, закрыло мне глаза; и прежде чем я осознал, что делаю, я обнаружил, что открываю створку и говорю Ему: ‘Входи, Господин и Повелитель!’ Все крысы исчезли, но Он проскользнул в комнату через створку, хотя она была приоткрыта всего на дюйм — точно так же, как сама Луна часто проникала сквозь малейшую щелку и предстала передо мной во всем своем размере и великолепии”.

Его голос стал слабее, поэтому я снова смочил его губы бренди, и он продолжил; но, похоже, в промежутке его память продолжала работать, потому что его рассказ продвинулся дальше. Я уже собирался вернуть его к делу, но Ван Хельсинг прошептал мне: “Пусть он продолжает. Не перебивай его; он не может вернуться назад и, возможно, вообще не смог бы продолжить, если бы однажды потерял нить своей мысли ”. Он продолжил: —

“Весь день я ждал от него весточки, но он ничего мне не прислал, даже воздушную муху, и когда взошла луна, я был очень зол на него. Когда он проскользнул в окно, хотя оно было закрыто, и даже не постучал, я разозлилась на него. Он усмехнулся мне, и его белое лицо выглянуло из тумана, а красные глаза заблестели, и он продолжал, как будто ему принадлежало все это место, а я был никем. От него даже пахло по-другому, когда он проходил мимо меня. Я не смогла его удержать. Я подумала, что в комнату каким-то образом вошла миссис Харкер.

Двое мужчин, сидевших на кровати, встали у него за спиной, чтобы он не мог их видеть, но чтобы они могли лучше слышать. Они оба замолчали, но профессор вздрогнул; лицо его, однако, стало еще мрачнее и суровее. Ренфилд продолжал, сам того не замечая: —

“Когда миссис Харкер зашла ко мне сегодня днем, она была уже не та; это было как чай после того, как разбавили чайник”. Тут мы все зашевелились, но никто не произнес ни слова; он продолжал: —

“ Я не знал, что она здесь, пока она не заговорила; и она выглядела совсем по-другому. Мне не нравятся бледные люди; мне нравятся, когда в них много крови, а у нее, казалось, вся кровь вытекла. В то время я не думал об этом, но когда она ушла, я начал думать, и меня свело с ума осознание того, что Он лишал ее жизни ”. Я почувствовал, что остальные вздрогнули, как и я, но в остальном мы оставались неподвижны. “Поэтому, когда Он пришел сегодня вечером, я был готов к встрече с Ним. Я увидел, как наползает туман, и крепко вцепился в него. Я слышал, что сумасшедшие обладают неестественной силой; и поскольку я знал, что я сумасшедший — во всяком случае, временами, - я решил использовать свою силу. Да, и Он тоже это почувствовал, потому что Ему пришлось выйти из тумана, чтобы бороться со мной. Я держался крепко; и я думал, что выиграю, потому что я не хотел, чтобы Он забирал еще что-нибудь из ее жизни, пока я не увидел Его глаза. Они горели во мне, и моя сила стала подобна воде. Он выскользнул из нее, и когда я попыталась вцепиться в Него, Он поднял меня и швырнул на землю. Передо мной было красное облако и звук, подобный грому, и туман, казалось, ускользал из-под двери”. Его голос становился все слабее, а дыхание все более прерывистым. Ван Хельсинг инстинктивно встал.

“Теперь мы знаем худшее”, - сказал он. “Он здесь, и мы знаем его цель. Возможно, еще не слишком поздно. Давайте будем вооружены — так же, как мы были прошлой ночью, но не теряем времени; нельзя терять ни минуты”. Не было необходимости облекать наш страх, тем более нашу убежденность, в слова — мы разделяли их вместе. Мы все поспешили и забрали из наших комнат те же вещи, которые были у нас, когда мы вошли в дом графа. Профессор приготовил свои, и когда мы встретились в коридоре, он многозначительно указал на них и сказал: —

Они никогда не оставят меня; и не оставят, пока не закончится это печальное дело. Будьте также мудры, друзья мои. Мы имеем дело не с общим врагом. Увы! увы! что эта дорогая мадам Мина должна страдать! Он замолчал; его голос срывался, и я не знаю, гнев или ужас преобладали в моем собственном сердце.

У двери Харкерса мы остановились. Арт и Квинси посторонились, и последний сказал: —

- Не стоит ли нам побеспокоить ее?

“ Мы должны, ” мрачно сказал Ван Хельсинг. - Если дверь заперта, я взломаю ее.

“ Разве это не может ужасно напугать ее? Врываться в дамскую комнату необычно!

Ван Хельсинг торжественно сказал: “Ты всегда прав, но речь идет о жизни и смерти. Для доктора все палаты одинаковы; и даже если бы это было не так, сегодня вечером для меня они все как одна. Друг Джон, когда я поверну ручку, если дверь не откроется, ты надави плечом и толкни; и вы тоже, друзья мои. Сейчас же!”

С этими словами он повернул ручку, но дверь не поддалась. Мы навалились на нее; она с грохотом распахнулась, и мы чуть не ввалились в комнату. Профессор действительно упал, и я увидел, как он встал с четверенек. То, что я увидел, потрясло меня. Я почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом, а сердце, казалось, замерло.

Лунный свет был таким ярким, что сквозь толстые желтые шторы в комнате было достаточно светло, чтобы что-то видеть. На кровати у окна лежал Джонатан Харкер с раскрасневшимся лицом и тяжело дышал, словно в оцепенении. На коленях у ближнего края кровати лицом наружу стояла одетая в белое фигура его жены. Рядом с ней стоял высокий худощавый мужчина, одетый в черное. Его лицо было отвернуто от нас, но в тот момент, когда мы увидели графа, мы все узнали его - во всем, даже по шраму у него на лбу. Левой рукой он держал обе руки миссис Харкер, отводя их в сторону, когда ее руки были полностью напряжены; правой рукой он схватил ее сзади за шею, прижимая ее лицо к своей груди. Ее белая ночная рубашка была испачкана кровью, и тонкая струйка стекала по обнаженной груди мужчины, видневшейся из-под разорванного платья. Отношение этих двоих было ужасно похоже на то, как ребенок засовывает нос котенка в блюдце с молоком, чтобы заставить его выпить. Когда мы ворвались в комнату, граф повернул лицо, и адское выражение, которое я слышал, казалось, появилось на нем. Его глаза пылали дьявольской страстью; большие ноздри белого орлиного носа широко раскрылись и трепетали по краям; а белые острые зубы за полными губами окровавленного рта были сжаты, как у дикого зверя. Взмахнув гаечным ключом, который отбросил его жертву назад на кровать, как будто ее сбросили с высоты, он повернулся и прыгнул на нас. Но к этому времени Профессор поднялся на ноги и протягивал ему конверт, в котором лежала Священная Облатка. Граф внезапно остановился, точно так же, как это сделала бедняжка Люси у гробницы, и отпрянул назад. Он отступал все дальше и дальше, а мы, подняв наши распятия, продвигались вперед. Лунный свет внезапно погас, когда по небу проплыла большая черная туча; а когда под спичкой Квинси вспыхнул газовый фонарь, мы не увидели ничего, кроме слабого пара. Это, как мы посмотрели, тянулось под дверью, которая с отдачей распахнулась и вернулась в прежнее положение. Ван Хельсинг, Арт и я двинулись вперед, к миссис Харкер, которая к этому времени перевела дыхание и вместе с ним издала крик такой дикий, такой пронзительный, такой отчаянный, что теперь мне кажется, он будет звенеть у меня в ушах до самой смерти. Несколько секунд она лежала в своей беспомощной позе и смятении. Лицо ее было мертвенно-бледным, что подчеркивалось кровью, измазавшей ее губы, щеки и подбородок; из горла сочилась тонкая струйка крови; глаза были обезумевшими от ужаса. Затем она поднесла к лицу свои бедные искалеченные руки, на белизне которых виднелись красные отметины от страшной хватки графа, и из-за них донесся низкий безутешный вопль, по сравнению с которым ужасный крик показался лишь кратким выражением бесконечной скорби. Ван Хельсинг шагнул вперед и осторожно накрыл ее тело одеялом, в то время как Арт, с отчаянием посмотрев на мгновение ей в лицо, выбежал из комнаты. Ван Хельсинг прошептал мне: —

“Джонатан находится в таком ступоре, какой, как мы знаем, может вызвать Вампир. Мы ничего не можем сделать с бедной мадам Миной в течение нескольких минут, пока она не придет в себя; я должен разбудить его!” Он окунул конец полотенца в холодную воду и начал хлестать им себя по лицу, а его жена все это время закрывала лицо руками и рыдала так, что у нее разрывалось сердце. Я поднял штору и выглянул в окно. Было много лунного света, и, присмотревшись, я увидел, как Квинси Моррис перебежал лужайку и спрятался в тени большого тисового дерева. Я озадачился, не понимая, зачем он это делает; но в этот момент я услышал быстрое восклицание Харкера, когда он частично пришел в сознание и повернулся к кровати. На его лице, как и вполне могло быть, застыло выражение дикого изумления. Несколько секунд он казался ошеломленным, а затем, казалось, к нему внезапно пришло полное сознание, и он вскочил. Его жена проснулась от этого быстрого движения и повернулась к нему, раскинув руки, словно собираясь обнять его; однако мгновенно она снова втянула их и, соединив локти, закрыла ладонями лицо и задрожала так, что кровать под ней затряслась.

“ Во имя всего Святого, что это значит? Харкер вскрикнул. “ Доктор Сьюард, доктор Ван Хельсинг, что это? Что этопоявилось? Что не так? Мина, дорогая, что это? Что означает эта кровь? Боже мой, Боже мой! неужели до этого дошло?” - и, поднявшись на колени, он яростно захлопал в ладоши. “Боже милостивый, помоги нам! помоги ей! о, помоги ей!” Быстрым движением он вскочил с кровати и начал натягивать одежду — весь мужчина в нем проснулся, требуя немедленного напряжения. “Что случилось? Расскажите мне все об этом! ” закричал он, не останавливаясь. “Доктор Ван Хельсинг, вы любите Мину, я знаю. О, сделайте что-нибудь, чтобы спасти ее. Это еще не может зайти слишком далеко. Охраняй ее, пока я буду искать его! Его жена, несмотря на свой ужас и отчаяние, увидела в нем какую—то несомненную опасность: мгновенно забыв о собственном горе, она схватила его и закричала:

“ Нет! нет! Джонатан, ты не должен оставлять меня. Видит Бог, я достаточно настрадалась этой ночью, чтобы бояться, что он причинит тебе вред. Ты должен остаться со мной. Оставайся с этими друзьями, которые присмотрят за тобой!” Выражение ее лица стало безумным, когда она заговорила; и, когда он уступил ей, она потянула его вниз, усаживая на край кровати, и яростно прижалась к нему.

Мы с Ван Хельсингом попытались успокоить их обоих. Профессор поднял свое маленькое золотое распятие и сказал с удивительным спокойствием: —

Не бойся, моя дорогая. Мы здесь; и пока это близко, к тебе не приблизится никакая мерзость. Сегодня ночью ты в безопасности, и мы должны успокоиться и посоветоваться вместе. Она вздрогнула и замолчала, опустив голову на грудь мужа. Когда она подняла его, его белая ночная рубашка была испачкана кровью в тех местах, которых касались ее губы, и там, где из тонкой открытой раны на ее шее выступили капли. Как только она это увидела, то с тихим стоном отшатнулась и прошептала сквозь сдавленные рыдания:

“Нечистый, нечистый! Я больше не должна прикасаться к нему или целовать его. О, если бы оказалось, что именно я теперь его злейший враг и кого у него, возможно, есть больше всего причин бояться”. На это он решительно ответил: —

“ Чепуха, Мина. Мне стыдно слышать такие слова. Я не хотел бы слышать их от тебя; и я не услышу их от тебя. Пусть Бог рассудит меня по моим заслугам и накажет меня более горькими страданиями, чем даже в этот час, если по какому-либо моему поступку или моей воле что-нибудь когда-нибудь встанет между нами!” Он протянул руки и прижал ее к своей груди, и некоторое время она лежала, всхлипывая. Он смотрел на нас поверх ее склоненной головы влажно моргающими глазами над трепещущими ноздрями; его рот был сжат, как сталь. Через некоторое время ее рыдания стали реже и слабее, и тогда он сказал мне, говоря с нарочитым спокойствием, которое, как я чувствовал, до предела напрягало его нервную систему:

- А теперь, доктор Сьюард, расскажите мне все об этом. Я слишком хорошо знаю общий факт; расскажите мне все, что было. Я подробно рассказал ему, что произошло, и он слушал с кажущимся бесстрастием; но его ноздри подергивались, а глаза сверкали, когда я рассказывал, как безжалостные руки графа удерживали его жену в этом ужасном положении, прижав ее рот к открытой ране на его груди. Даже в тот момент мне было интересно видеть, что, в то время как бледное, застывшее от страсти лицо конвульсивно двигалось над склоненной головой, руки нежно и любовно гладили взъерошенные волосы. Как только я закончил, Квинси и Годалминг постучали в дверь. Они вошли, повинуясь нашему зову. Ван Хельсинг вопросительно посмотрел на меня. Я понял, что он имел в виду, если бы мы воспользовались их приходом, чтобы отвлечь, если возможно, мысли несчастных мужа и жены друг от друга и от самих себя; поэтому, кивнув ему в знак согласия, он спросил их, что они видели или делали. На что лорд Годалминг ответил: —

Я не мог видеть его нигде ни в коридоре, ни в одной из наших комнат. Я заглянул в кабинет, но, хотя он и был там, его там не было. Однако он... ” Он внезапно замолчал, глядя на бедную, поникшую фигуру на кровати. Ван Хельсинг серьезно сказал: —

“ Продолжай, друг Артур. Мы не хотим больше ничего скрывать. Теперь мы надеемся узнать все. Рассказывай свободно! Итак, Арт продолжал: —

“Он был там, и хотя это могло длиться всего несколько секунд, он произвел на это место редкостное впечатление. Вся рукопись была сожжена, и голубое пламя мерцало среди белого пепла; цилиндры вашего фонографа тоже были брошены в огонь, и воск помог пламени разгореться”. Тут я перебил. “Слава Богу, что в сейфе есть другой экземпляр!” Его лицо на мгновение просветлело, но снова погасло, когда он продолжил: “Тогда я сбежал вниз, но его нигде не было видно. Я заглянул в комнату Ренфилда, но там не было никаких следов, кроме...! Он снова сделал паузу. — Продолжайте, - хрипло сказал Харкер; поэтому он склонил голову и, облизнув губы языком, добавил: “За исключением того, что бедняга мертв”. Миссис Харкер подняла голову, переводя взгляд с одного из нас на другого, и торжественно произнесла: -

“Да будет воля Божья!” Я не мог не почувствовать, что Арт что-то недоговаривает; но, поскольку я понял, что это было сделано с определенной целью, я ничего не сказал. Ван Хельсинг повернулся к Моррису и спросил: —

- А тебе, друг Квинси, есть что рассказать?

“Немного”, - ответил он. “Возможно, со временем это будет много, но сейчас я не могу сказать. Я подумал, что было бы неплохо узнать, если возможно, куда направится граф, когда выйдет из дома. Я его не видел, но увидел, как из окна Ренфилда вылетела летучая мышь и устремилась на запад. Я ожидал увидеть его в каком-нибудь виде возвращающимся в Карфакс, но он, очевидно, искал какое-то другое логово. Сегодня ночью он не вернется, потому что небо на востоке багровеет, и близится рассвет. Завтра нам нужно работать!”

Последние слова он произнес сквозь стиснутые зубы. Минуты две, наверное, стояла тишина, и мне показалось, что я слышу биение наших сердец; затем Ван Хельсинг сказал, очень нежно положив руку на голову миссис Харкер:

“ А теперь, мадам Мина — бедная, дорогая, ненаглядная мадам Мина — расскажите нам в точности, что произошло. Бог знает, что я не хочу, чтобы вы страдали; но нам необходимо знать все. Сейчас как никогда важно, чтобы вся работа была выполнена быстро, четко и со смертельной серьезностью. Близок день, когда все должно закончиться, если это возможно; и сейчас у нас есть шанс жить и учиться”.

Бедная, дорогая леди задрожала, и я мог видеть, как напряжены ее нервы, когда она крепче прижала к себе мужа и все ниже и ниже склоняла голову ему на грудь. Затем она гордо подняла голову и протянула руку Ван Хельсингу, который взял ее в свою и, наклонившись и благоговейно поцеловав, крепко сжал. Другая рука была сжата в руке ее мужа, который защищающе обнимал ее другой рукой. После паузы, во время которой она, очевидно, приводила в порядок свои мысли, она начала: —

“ Я принял снотворное, которое вы так любезно дали мне, но долгое время оно не действовало. Казалось, я стал более бодрым, и мириады ужасных видений начали тесниться в моем сознании — все они были связаны со смертью и вампирами; с кровью, болью и неприятностями ”.

Ее муж невольно застонал, когда она повернулась к нему и с любовью сказала: “Не волнуйся, дорогая. Ты должна быть храброй и сильной и помочь мне справиться с этой ужасной задачей. Если бы вы только знали, каких усилий мне стоит вообще рассказать об этой страшной вещи, вы бы поняли, как сильно я нуждаюсь в вашей помощи. Что ж, я понял, что должен попытаться помочь лекарству действовать своей волей, если это принесет мне хоть какую-то пользу, поэтому я решительно погрузился в сон. Конечно, должно быть, ко мне вскоре пришел сон, потому что больше я ничего не помню. Джонатан, войдя, не разбудил меня, потому что, когда я помню это в следующий раз, он лежал рядом со мной. В комнате был тот же тонкий белый туман, который я заметил раньше. Но теперь я забыл, знаете ли вы об этом; вы найдете это в моем дневнике, который я покажу вам позже. Я почувствовал тот же смутный ужас, который приходил ко мне раньше, и то же ощущение чьего-то присутствия. Я повернулась, чтобы разбудить Джонатана, но обнаружила, что онспал так крепко, что казалось, будто это он принял снотворное, а не я. Я пытался, но не смог его разбудить. Это вызвало у меня сильный страх, и я в ужасе огляделся вокруг. И действительно, у меня упало сердце: рядом с кроватью, как будто он вышел из тумана — или, скорее, как будто туман превратился в его фигуру, потому что она полностью исчезла, — стоял высокий, худощавый мужчина, весь в черном. Я сразу узнал его по описанию остальных. Восковое лицо; высокий орлиный нос, на который падал свет тонкой белой линией; приоткрытые красные губы, между которыми виднелись острые белые зубы; и красные глаза, которые я, казалось, видел в лучах заходящего солнца на окнах церкви Святой Марии в Уитби. Я также узнала красный шрам у него на лбу, там, где Джонатан ударил его. На мгновение мое сердце замерло, и я бы закричала, если бы меня не парализовало. В наступившей паузе он заговорил каким—то резким шепотом, указывая на Джонатана: -

“Молчать! Если ты издашь хоть звук, я возьму его и вышибу ему мозги у тебя на глазах’. Я был потрясен и был слишком сбит с толку, чтобы что-либо сделать или сказать. С насмешливой улыбкой он положил одну руку мне на плечо, а другой, крепко прижимая к себе, обнажил мое горло, сказав при этом: ‘Сначала немного освежающего, чтобы вознаградить мои усилия. Тебе лучше помолчать; это не в первый и не во второй раз, когда твои вены утоляют мою жажду! Я был сбит с толку и, как ни странно, не хотел мешать ему. Я полагаю, что это часть ужасного проклятия, которое таково, когда он прикасается к своей жертве. И о, Боже мой, Боже мой, сжалься надо мной! Он прикоснулся своими вонючими губами к моему горлу! Ее муж снова застонал. Она крепче сжала его руку, посмотрела на него с жалостью, как будто это он был раненым, и продолжила: —

“Я почувствовал, что силы покидают меня, и был в полуобмороке. Как долго длилось это ужасное зрелище, я не знаю; но, казалось, прошло немало времени, прежде чем он отнял свой грязный, ужасный, ухмыляющийся рот. Я видел, как из него потекла свежая кровь!” Воспоминание, казалось, на какое-то время овладело ею, она поникла и упала бы, если бы не поддерживающая рука мужа. С огромным усилием она взяла себя в руки и продолжала: —

Затем он насмешливо обратился ко мне: ‘И поэтому ты, как и другие, будешь играть своими мозгами против моих. Ты помогаешь этим людям охотиться за мной и расстраивать мои планы! Теперь ты знаешь, и они частично уже знают, и скоро узнают полностью, что значит переходить мне дорогу. Им следовало бы приберечь свою энергию для использования поближе к дому. Пока они играли в остроумие против меня— против меня, который командовал народами, интриговал для них и сражался за них за сотни лет до их рождения, — я противодействовал им. И ты, их самый любимый человек, теперь для меня плоть от плоти моей; кровь от крови моей; родственник от моего родственника; на какое-то время мой щедрый виночерпий; а позже станешь моим спутником и помощником. Вы будете отомщены в свою очередь; ибо ни один из них не послужит вашим нуждам. Но пока вы должны быть наказаны за то, что вы сделали. Ты помог мне помешать; теперь ты придешь на мой зов. Когда мой мозг скажет тебе “Приди!”, ты пересечешь сушу или море, чтобы выполнить мой приказ; и с этой целью вот это!’ С этими словами он распахнул рубашку и длинными острыми ногтями вскрыл вену у себя на груди. Когда хлынула кровь, он взял мои руки одной из своих, крепко сжимая их, а другой схватил меня за шею и прижал мой рот к ране, так что я должен был либо задохнуться, либо проглотить немного ... О Боже мой! боже мой! что я наделал? Что я такого сделал, чтобы заслужить такую судьбу, я, который пытался ходить в кротости и праведности все свои дни. Боже, сжалься надо мной! Взгляни сверху вниз на бедную душу, находящуюся в худшей, чем смертная, опасности, и из милосердия пожалей тех, кому она дорога!” Затем она начала тереть губы, как бы очищая их от загрязнений.

Пока она рассказывала свою ужасную историю, небо на востоке начало светлеть, и все становилось все более и более четким. Харкер был тих и невозмутим; но по мере продолжения ужасного повествования на его лице появлялось серое выражение, которое в утреннем свете становилось все темнее и темнее, пока, когда забрезжила первая красная полоса наступающего рассвета, плоть не стала темнее на фоне белеющих волос.

Мы договорились, что один из нас будет находиться в пределах досягаемости несчастной пары, пока мы не сможем встретиться вместе и договориться о принятии мер.

В этом я уверен: солнце не восходит сегодня над более убогим домом на всем великом витке своего ежедневного пути.

ГЛАВА XXII

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

3 октября.—Поскольку я должен что-то сделать или сойти с ума, я пишу этот дневник. Сейчас шесть часов, и мы должны встретиться в кабинете через полчаса и что-нибудь перекусить, потому что доктор Ван Хельсинг и доктор Сьюард согласились, что если мы не будем есть, то не сможем работать изо всех сил. Видит Бог, сегодня от нас потребуется все возможное. Я должен продолжать писать при каждом удобном случае, потому что не смею остановиться, чтобы подумать. Все, большое и малое, должно погибнуть; возможно,s в конце концов, мелочи могут научить нас большему. Учение, большое или малое, не могло привести ни Мину, ни меня к худшему, чем то, в котором мы находимся сегодня. Однако мы должны верить и надеяться. Бедная Мина только что сказала мне, со слезами, текущими по ее дорогим щекам, что наша вера подвергается испытанию в бедах и испытаниях, что мы должны продолжать верить; и что Бог поможет нам до конца. Конец! Боже мой! какой конец?… Работать! Работать!

Когда доктор Ван Хельсинг и доктор Сьюард вернулись после осмотра бедного Ренфилда, мы серьезно приступили к тому, что предстояло сделать. Во-первых, доктор Сьюард рассказал нам, что, когда они с доктором Ван Хельсингом спустились в нижнюю комнату, они обнаружили Ренфилда лежащим на полу, сбитым в кучу. Его лицо было все в синяках и ссадинах, а кости шеи были сломаны.

Доктор Сьюард спросил служащего, дежурившего в коридоре, слышал ли он что-нибудь. Он сказал, что сидел — он признался, что наполовину задремал, — когда услышал громкие голоса в комнате, а затем Ренфилд несколько раз громко воскликнул: “Боже! Боже! Боже!” после этого раздался звук падения, и когда он вошел в комнату, то обнаружил, что лежит на полу лицом вниз, точно так же, как его видели врачи. Ван Хельсинг спросил, слышал ли он “голоса” или “голос”, и он сказал, что не может сказать; что сначала ему показалось, что их было двое, но поскольку в комнате никого не было, это мог быть только один. Он мог бы поклясться в этом, если потребуется, что пациентом было произнесено слово “Бог”. Доктор Сьюард сказал нам, когда мы остались одни, что он не желает вдаваться в подробности; необходимо рассмотреть вопрос о расследовании, и никогда не стоит выдвигать правду, поскольку в это никто не поверит. Как бы то ни было, он думал, что на основании показаний дежурного сможет выдать свидетельство о смерти в результате несчастного случая при падении с кровати. В случае, если коронер потребует этого, будет проведено официальное расследование, обязательно с тем же результатом.

Когда начался обсуждение вопроса о том, каким должен быть наш следующий шаг, самое первое, что мы решили, это то, что Мина должна быть полностью конфиденциальна; что от нее не следует скрывать ничего — независимо от того, насколько болезненным —. Она сама согласилась с его мудростью, и было прискорбно видеть ее такой храброй и в то же время такой печальной, и в такой глубине отчаяния. “Не должно быть никаких тайн, ” сказала она. “ Увы! мы и так уже выпили слишком много. И кроме того, во всем мире нет ничего, что могло бы причинить мне больше боли, чем я уже перенес, — чем я страдаю сейчас! Что бы ни случилось, для меня это должно принести новую надежду или новое мужество!”

Ван Хельсинг пристально смотрел на нее, пока она говорила, и сказал неожиданно, но тихо: —

“ Но, дорогая мадам Мина, неужели вы не боитесь; не за себя, а за других, за себя, после того, что произошло? Ее лицо застыло в морщинах, но глаза сияли преданностью мученицы, когда она ответила: —

“ О нет! ибо я принял решение!

“ К чему? ” мягко спросил он, пока мы все сидели очень тихо; ибо каждый по-своему имел какое-то смутное представление о том, что она имела в виду. Ее ответ прозвучал с прямой простотой, как будто она просто констатировала факт: —

“Потому что, если я обнаружу в себе — а я буду внимательно следить за этим — признак причинения вреда тому, кого я люблю, я умру!”

“ Ты бы не покончила с собой? хрипло спросил он.

“ Я бы так и сделала, если бы не было друга, который любил бы меня, который избавил бы меня от такой боли и от таких отчаянных усилий! Говоря это, она многозначительно смотрела на него. Он сидел, но теперь встал, подошел к ней вплотную, положил руку ей на голову и торжественно произнес:

“Дитя мое, такой человек есть, если бы это было для твоего блага. Что касается меня, то я мог бы отдать Богу должное за то, что нашел для вас такую эвтаназию, даже в этот момент, если бы это было лучше. Нет, если бы это было безопасно! Но, дитя мое... — На мгновение он, казалось, поперхнулся, и громкое рыдание подступило к его горлу; он проглотил его и продолжал: -

“ Здесь есть те, кто встанет между тобой и смертью. Ты не должен умирать. Ты не должен умирать ни от чьей руки, но меньше всего от своей собственной. До тех пор, пока другой, испортивший вашу сладкую жизнь, по-настоящему не умрет, вы не должны умирать; ибо, если он все еще будет с быстрым Не-Мертвым, ваша смерть сделает вас такими же, как он. Нет, ты должен жить! Ты должен бороться и стремиться жить, хотя смерть может показаться невыразимым благом. Ты должен сразиться с самой Смертью, даже если она придет к тебе в боли или в радости, днем или ночью, в безопасности или в опасности! Клянусь твоей живой душой, что ты не умрешь — нет, и не думай о смерти, — пока это великое зло не минует”. Бедняжка побледнела как смерть, была потрясена и дрожала, как я видел, как трясутся зыбучие пески при приближении прилива. Мы все молчали; мы ничего не могли сделатьг. Наконец она успокоилась и, повернувшись к нему, ласково сказала, но о! так печально, когда она протянула руку: —

“Я обещаю тебе, мой дорогой друг, что, если Бог позволит мне жить, я буду стремиться к этому; пока, возможно, в Его благое время, этот ужас не покинет меня”. Она была такой доброй и храброй, что мы все почувствовали, что наши сердца укрепились, чтобы работать и терпеть ради нее, и мы начали обсуждать, что нам делать. Я сказал ей, что все бумаги должны быть у нее в сейфе, а также все бумаги, дневники и фонографы, которыми мы могли бы пользоваться в дальнейшем, и что она должна вести запись, как делала это раньше. Она была довольна перспективой хоть чем—нибудь заняться - если слово “довольна” можно было употребить в связи с таким мрачным интересом.

Как обычно, Ван Хельсинг продумал все заранее и точно спланировал нашу работу.

“Возможно, это хорошо, - сказал он, - что на нашем совещании после визита в Карфакс мы решили ничего не делать с ящиками с землей, которые там лежали. Если бы мы так поступили, граф, должно быть, догадался бы о нашей цели и, несомненно, заранее принял бы меры, чтобы сорвать подобную попытку в отношении остальных; но теперь он не знает наших намерений. Более того, по всей вероятности, он не знает, что у нас существует такая сила, которая может стерилизовать его логова, так что он не может пользоваться ими, как прежде. Теперь мы настолько продвинулись в наших знаниях об их расположении, что, осмотрев дом на Пиккадилли, сможем отследить самого последнего из них. Итак, сегодняшний день принадлежит нам; и в нем покоится наша надежда. Солнце, взошедшее над нашей печалью этим утром, охраняет нас на своем пути. Пока не наступит сегодняшняя ночь, это чудовище должно сохранять ту форму, которую оно сейчас имеет. Оно ограничено пределами своей земной оболочки. Оно не может растаять в воздухе или исчезнуть через трещины, щели или закоулки. Если он проходит через дверной проем, он должен открыть дверь, как смертный. И поэтому у нас есть этот день, чтобы выследить все его логова и стерилизовать их. Так что мы, если нам еще не удалось поймать его и уничтожить, загоним в какое-нибудь место, где со временем наверняка будет пойман и уничтожен ”. Тут я встрепенулся, потому что не мог сдержаться при мысли, что минуты и секунды, столь драгоценно наполненные жизнью и счастьем Мины, улетучиваются от нас, поскольку, пока мы разговариваем, действовать невозможно. Но Ван Хельсинг предостерегающе поднял руку. “Нет, друг Джонатан, ” сказал он, “ в этом смысле кратчайший путь домой - самый длинный путь, как гласит ваша пословица. Мы все будем действовать, и действовать с отчаянной быстротой, когда придет время. Но подумайте, по всей вероятности, ключ к разгадке ситуации находится в том доме на Пикадилли. У графа может быть много домов, которые онсчитает купленными. У него будут документы о покупке, ключи и другие вещи. У него будет бумага, на которой он будет писать; у него будет чековая книжка. Есть много вещей, которые у него где-то должны быть; почему бы не в этом месте, таком центральном, таком тихом, где он приходит и уходит спереди или сзади в любое время суток, когда в огромном потоке машин никого не заметить. Мы отправимся туда и обыщем этот дом; и когда мы узнаем, что в нем хранится, тогда мы сделаем то, что наш друг Артур называет в своих охотничьих выражениях "остановить земли’, и так мы выгоним нашего старого лиса — и что? разве нет?”

“ Тогда давайте приедем немедленно! ” воскликнул я. - Мы теряем драгоценное, бесценное время! Профессор не пошевелился, а просто сказал: —

- А как нам попасть в тот дом на Пиккадилли? - спросил я.

“Любым способом!” - Крикнул я. - Мы ворвемся, если понадобится.

- А ваша полиция; где они будут и что скажут?

Я был ошеломлен, но я знал, что если он хотел задержаться, то у него была для этого веская причина. Поэтому я сказал как можно тише:

“Не жди больше, чем нужно; я уверен, ты знаешь, в какой пытке я нахожусь”.

“ Ах, дитя мое, это так; и в самом деле, я не хочу усугублять твои страдания. Но просто подумайте, что мы можем сделать, пока весь мир не придет в движение. Тогда придет наше время. Я думал и думал, и мне кажется, что самый простой способ - лучший из всех. Теперь мы хотим попасть в дом, но у нас нет ключа, не так ли? Я кивнул.

“Теперь предположим, что вы на самом деле были владельцем этого дома и все равно не могли его получить; и подумайте, что у вас не было совести взломщика, что бы вы сделали?”

- Мне следует нанять респектабельного слесаря и поручить ему вскрыть замок для меня.

- А ваша полиция, она бы вмешалась, не так ли?

“ О нет! нет, если бы они знали, что этот человек работает должным образом.

“ Тогда, - он посмотрел на меня так же пристально, как говорил, - все, что вызывает сомнение, - это совесть работодателя и вера ваших полицейских относительно того, хорошая совесть у этого работодателя или плохая. Ваша полиция, должно быть, действительно ревностные люди и умны — о, настолько умны!— в чтении сердец, что утруждают себя подобными вещами. Нет, нет, мой друг джонатан, ты пойди сними замок с сотни пустующих домов в этом твоем Лондоне или в любом другом городе мира; и если ты сделаешь это так, как это правильно делается, и в то время, когда такие вещи делаются правильно, никто не будет вмешиваться. Я читал об одном джентльмене, у которого был такой прекрасный дом в Лондоне, и когда он уехал на месяц лета в Швейцарию и запер свой дом, пришел какой-то грабитель, разбил окно сзади и проник внутрь. Затем он пошел и заставил открыть ставни перед входом, выйти и войти через дверь прямо на глазах у полиции. Затем он устраивает аукцион в этом доме, и рекламирует его, и поднимает шумиху; и когда наступает день, он распродает с помощью крупного аукциониста все товары того другого человека, которому они принадлежат. Затем он идет к строителю, и тот продает ему этот дом, заключая соглашение, что он снесет его и заберет все в течение определенного времени. И ваша полиция и другие власти помогают ему всем, чем могут. И когда этот владелец вернулся из своего отпуска в Швейцарии, он обнаружил только пустую яму на том месте, где раньше был его дом. Все это было сделано в порядке; и в нашей работе мы тоже будем в порядке. Мы не уйдем так рано, чтобы полицейским, которым тогда не о чем будет думать, это показалось странным; но мы пойдем после десяти часов, когда вокруг будет много народу, и такие вещи были бы сделаны, если бы мы действительно были владельцами дома ”.

Я не мог не видеть, насколько он был прав, и ужасное отчаяние на лице Мины смягчилось при мысли; в таком хорошем совете была надежда. Ван Хельсинг продолжал: —

- Оказавшись в этом доме, мы, возможно, найдем больше улик; во всяком случае, некоторые из нас могут остаться там, пока остальные поищут другие места, где есть еще ящики с землей, — на Бермондси и Майл-Энд.

Лорд Годалминг встал. “ Я могу быть здесь кое-чем полезен, - сказал он. - Я телеграфирую своим людям, чтобы они доставили лошадей и экипажи туда, где им будет удобнее всего.

“ Послушай, старина, ” сказал Моррис, “ это отличная идея - подготовить все на случай, если нам захочется покататься верхом; но тебе не кажется, что один из твоих щегольских экипажей с геральдическими украшениями на проселке Уолуорта или Майл-Энда привлечет слишком много внимания для наших целей? Мне кажется, нам следует брать такси, когда мы едем на юг или восток, и даже оставлять их где-нибудь поблизости от того района, куда мы направляемся”.

“Друг Квинси прав!” - сказал профессор. “Его голова находится, что называется, на одной плоскости с горизонтом. Нам предстоит трудное дело, и мы не хотим, чтобы за нами наблюдали посторонние люди, если это возможно ”.

Мина проявляла ко всему растущий интерес, и я был рад видеть, что неотложность дел помогла ей на время забыть ужасные события той ночи. Она была очень, очень бледной, почти мертвенной, и такой худой, что ее губы были растянуты, обнажая несколько выступающие зубы. Я не стал упоминать о последнем, чтобы не причинить ей ненужной боли; но у меня кровь застыла в жилах при мысли о том, чтопроизошло с бедняжкой Люси, когда граф высосал из нее кровь. Пока не было никаких признаков того, что зубы становятся острее, но времени оставалось мало, и было время для страха.

Когда мы перешли к обсуждению последовательности наших усилий и расположения наших сил, возникли новые источники сомнений. В конце концов было решено, что, прежде чем отправиться на Пиккадилли, мы должны уничтожить логово графа поблизости. В случае, если он обнаружит это слишком рано, мы, таким образом, все еще будем впереди него в нашей разрушительной работе; и его присутствие в его чисто материальной форме и в самом слабом состоянии может дать нам какую-то новую подсказку.

Что касается распределения сил, профессор предложил, чтобы после нашего визита в Карфакс мы все вошли в дом на Пиккадилли; чтобы два доктора и я оставались там, пока лорд Годалминг и Квинси не обнаружили логова в Уолворте и Майл-Энде и не уничтожили их. Профессор настаивал на том, что возможно, хотя и маловероятно, что граф может появиться на Пиккадилли днем, и если это так, то мы сможем справиться с ним прямо там. Во всяком случае, мы могли бы последовать за ним силой. Я решительно возражал против этого плана, и что касается моего отъезда, поскольку я сказал, что намерен остаться и защищать Мину, я думал, что мое решение на этот счет было принято; но Мина не стала слушать мои возражения. Она сказала, что, возможно, есть какой-то юридический вопрос, в котором я мог бы быть полезен; что среди бумаг графа может быть какая-то зацепка, которую я мог бы понять из своего опыта в Трансильвании; и что, как бы то ни было, потребовались все силы, которые мы могли собрать, чтобы справиться с необычайной властью графа. Мне пришлось уступить, потому что решение Мины было непоколебимым; она сказала, что для нее это была последняя надежда на то, что мы все будем работать вместе. “Что касается меня, ” сказала она, “ я ничего не боюсь. Все было настолько плохо, насколько это вообще возможно; и что бы ни случилось, в этом должен быть какой-то элемент надежды или утешения. Уходи, муж мой! Бог может, если пожелает, охранять меня как в одиночестве, так и в присутствии кого-либо другого ”. Поэтому я начал кричать: “Тогда, во имя Бога, давайте придем немедленно, потому что мы теряем время. Граф может приехать на Пиккадилли раньше, чем мы думаем.

- Это не так! - сказал Ван Хельсинг, поднимая руку.

“Но почему?” - Спросил я.

- Ты забыла, - сказал он с искренней улыбкой, - что прошлой ночью он сильно наелся и будет спать допоздна?

Неужели я забыл! Смогу ли я когда-нибудь! Сможет ли кто-нибудь из нас когда-нибудь забыть эту ужасную сцену! Мина изо всех сил старалась сохранить мужественное выражение лица, но боль овладела ею, и она закрыла лицо руками, содрогаясь и постанывая. Ван Хельсинг не собирался вспоминать о ее ужасном опыте. В своих интеллектуальных усилиях он просто упустил ее из виду и ее роль в этом деле. Когда до него дошло, что он сказал, он ужаснулся своей необдуманности и попытался утешить ее. “О, мадам Мина, - сказал он, - дорогая, дорогая мадам Мина, увы! что из всех, кто так почитает тебя, я должен был сказать что-то столь забывчивое. Эти мои глупые старые губы и эта глупая старая голова не заслуживают этого; но ты забудешь это, не так ли?” Говоря это, он низко наклонился к ней; она взяла его за руку и, глядя на него сквозь слезы, хрипло сказала:

“Нет, я не забуду, потому что это хорошо, что я помню; и вместе с этим у меня осталось так много приятных воспоминаний о тебе, что я собираю все это воедино. А теперь вам всем пора идти. Завтрак готов, и мы все должны поесть, чтобы набраться сил.

Завтрак был непривычным блюдом для всех нас. Мы старались быть веселыми и подбадривать друг друга, и Мина была самой умной и жизнерадостной из нас. Когда все закончилось, Ван Хельсинг встал и сказал: —

Теперь, мои дорогие друзья, мы приступаем к нашему ужасному предприятию. Все ли мы вооружены, как в ту ночь, когда впервые посетили логово нашего врага; вооружены как против призрачного, так и против плотского нападения? Мы все заверили его. “Тогда все в порядке. Теперь, мадам Мина, вы в любом случае в полной безопасности здесь до захода солнца; а до тех пор мы вернемся - если... мы вернемся! Но прежде чем мы уйдем, позволь мне увидеть тебя вооруженной против личного нападения. Я сама, с тех пор как ты спустилась, подготовила твою комнату, расставив вещи, о которых мы знаем, так, чтобы Он не мог войти. Теперь позволь мне защитить себя. Я касаюсь твоего лба этой Священной Облаткой во имя Отца, Сына и...

Раздался страшный крик, от которого у нас чуть не замерли сердца. Когда он положил Пластинку на лоб Мины, она обожгла его — впилась в плоть, как будто это был кусок раскаленного добела металла. Мозг моей бедняжки подсказал ей значение этого факта так же быстро, как ее нервы восприняли боль от него; и эти двое настолько ошеломили ее, что ее перенапряженная натура высказалась в этом ужасном крике. Но слова, ответившие на ее мысль, пришли быстро; эхо крика еще не перестало звенеть в воздухе, когда последовала реакция, и она опустилась на колени на пол в агонии унижения. Натянув свои прекрасные волосы на лицо, как древний прокаженный свою мантию, она завыла: —

“Нечистый! Нечистый! Даже Всемогущий избегает моей оскверненной плоти! Я должен носить это клеймо позора на своем челе до Судного дня. ” Все они замолчали. Я бросился рядом с ней в агонии беспомощного горя и, обхватив ее руками, крепко прижал к себе. Несколько минут наши полные скорби сердца бились вместе, в то время как друзья вокруг нас отворачивали глаза, из которых беззвучно текли слезы. Затем Ван Хельсинг повернулся и серьезно сказал; так серьезно, что я не мог отделаться от ощущения, что он был в некотором роде вдохновлен и излагал вещи вне себя: —

“Возможно, вам придется носить это клеймо до тех пор, пока сам Бог не сочтет нужным, как Он, несомненно, и сделает в Судный день, исправить все несправедливости, причиненные земле и Его детям, которые Он возложил на нее. И о, мадам Мина, моя дорогая, пусть мы, любящие вас, будем там и увидим, когда этот красный шрам, знак того, что Бог знает о том, что было, пройдет и оставит ваш лоб таким же чистым, как сердце, которое мы знаем. Ибо, несомненно, пока мы живы, этот шрам пройдет, когда Бог сочтет нужным снять с нас тяжкое бремя. До тех пор мы несем свой Крест, как нес Его Сын, повинуясь Его Воле. Возможно, мы избранные орудия Его благоволения, и мы поднимаемся по Его воле как те, другие, через раны и стыд, через слезы и кровь, через сомнения и страхи и все то, что отличает Бога от человека ”.

В его словах была надежда и утешение, и они вели к смирению. Мы с Миной оба почувствовали то же самое, и одновременно каждый из нас взял по одной руке старика, наклонился и поцеловал ее. Затем, не говоря ни слова, мы все вместе опустились на колени и, взявшись за руки, поклялись быть верными друг другу. Мы, мужчины, поклялись приподнять завесу скорби с головы той, кого, каждый по-своему, мы любили; и мы молились о помощи и руководстве в той ужасной задаче, которая стояла перед нами.

Затем пришло время начинать. Итак, я попрощался с Миной, расставание, которое ни один из нас не забудет до конца наших дней; и мы отправились в путь.

Для себя я решил следующее: если мы в конце концов выясним, что Мина, должно быть, вампир, то она не отправится в эту неизвестную и ужасную страну одна. Я полагаю, именно поэтому в старые времена один вампир означал множество; точно так же, как их отвратительные тела могли покоиться только в священной земле, так и самой святой любовью был сержант-вербовщик в их ужасные ряды.

Мы без проблем въехали в Карфакс и обнаружили, что все осталось так же, как и в первый раз. Трудно было поверить, что среди столь прозаического окружения запустения, пыли и разложения были какие-то основания для такого страха, о котором мы уже знали. Если бы мы не приняли решения и если бы нас не подстегивали ужасные воспоминания, мы вряд ли смогли бы приступить к выполнению нашей задачи. Мы не нашли в доме ни бумаг, ни каких—либо признаков использования; а в старой часовне большие ящики выглядели точно так же, как мы видели их в последний раз. Доктор Ван Хельсинг торжественно сказал нам, когда мы стояли перед ними: -

“ А теперь, друзья мои, у нас здесь есть долг, который мы должны выполнить. Мы должны стерилизовать эту землю, такую священную из святых воспоминаний, которую он привез из далекой страны для такого жестокого использования. Он выбрал эту землю, потому что она была святой. Таким образом, мы побеждаем его его собственным оружием, ибо делаем его еще более священным. Это было освящено для такого использования человеком, теперь мы освящаем это для Бога”. С этими словами он достал из своей сумки отвертку и гаечный ключ, и очень скоро крышка одного из ящиков распахнулась. Земля пахла затхлостью и спертостью, но мы, казалось, почему-то не обращали на это внимания, потому что наше внимание было сосредоточено на Профессоре. Взяв из своей коробки кусочек Священной Облатки, он благоговейно положил ее на землю, а затем, закрыв крышку, начал завинчивать ее, мы помогали ему в работе.

Одну за другой мы поступили таким же образом с каждой из больших шкатулок и оставили их такими, какими мы их нашли, но в каждой была частичка Хозяина.

Когда мы закрыли за собой дверь, профессор торжественно произнес: —

“Так много уже сделано. Если может случиться так, что со всеми остальными мы добьемся такого же успеха, то пусть закат этого вечера озарит лоб мадам Мины, весь белый, как слоновая кость, и без единого пятнышка!”

Когда мы проходили через лужайку по пути на станцию, чтобы успеть на наш поезд, мы могли видеть фасад приюта. Я нетерпеливо огляделся и увидел Мину в окне своей комнаты. Я помахал ей рукой и кивнул, чтобы сказать, что наша работа там успешно завершена. Она кивнула в ответ, чтобы показать, что поняла. Последнее, что я видел, это как она машет рукой на прощание. С тяжелым сердцем мы добрались до станции и только что сели в поезд, который уже подходил к платформе.

Я написал это в поезде.

Пикадилли, 12.30.— Как раз перед тем, как мы добрались до Фенчерч—стрит, лорд Годалминг сказал мне: -

“ Мы с Квинси найдем слесаря. Вам лучше не идти с нами на случай, если возникнут какие-либо трудности, потому что при сложившихся обстоятельствах нам показалось бы не так уж плохо вломиться в пустой дом. Но вы юрист, и Объединенное юридическое общество могло бы сказать вам, что вам следовало бы знать лучше. Я возразил, заявив, что не разделяю никакой опасности, даже вызывающей ненависть, но он продолжил: “Кроме того, это привлечет меньше внимания, если нас будет не слишком много. Мой титул уладит все дела со слесарем и с любым полицейским, которыйможет подойти. Вам лучше пойти с Джеком и Профессором и остаться в Грин-парке, где-нибудь на виду у дома; и когда вы увидите, что дверь открыта и кузнец ушел, вы все пойдете навстречу. Мы будем следить за вами и впустим вас внутрь.

“Совет хороший!” - сказал Ван Хельсинг, и мы замолчали. Годалминг и Моррис поспешили уехать на такси, мы последовали за ними на другом. На углу Арлингтон-стрит наш контингент вышел из машины и направился в Грин-парк. Мое сердце забилось сильнее, когда я увидела дом, на котором было сосредоточено столько наших надежд, мрачный и безмолвный в своем заброшенном состоянии среди своих более оживленных и нарядных соседей. Мы сели на скамейку, откуда было хорошо видно, и начали курить сигары, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Минуты, казалось, тянулись свинцовыми шагами, пока мы ждали прихода остальных.

Наконец мы увидели подъезжающий четырехколесный автомобиль. Из него неторопливо выбрались лорд Годалминг и Моррис, а из ящика спустился коренастый рабочий со своей плетеной из тростника корзиной с инструментами. Моррис расплатился с кэбменом, который прикоснулся к шляпе и уехал. Они вместе поднялись по ступенькам, и лорд Годалминг указал, что он хочет сделать. Рабочий неторопливо снял пальто и повесил его на один из выступов перил, сказав что-то полицейскому, который как раз в этот момент неторопливо прошел мимо. Полицейский кивнул в знак согласия, и мужчина, опустившись на колени, положил свою сумку рядом с собой. Порывшись в ней, он достал набор инструментов, которые аккуратно разложил рядом с собой. Затем он встал, заглянул в замочную скважину, подул в нее и, повернувшись к своим хозяевам, сделал какое-то замечание. Лорд Годалминг улыбнулся, и мужчина поднял внушительных размеров связку ключей; выбрав один из них, он начал ощупывать замок, словно нащупывая с его помощью свой путь. Немного повозившись, он попробовал вторую, затем третью. Внезапно дверь открылась от легкого толчка с его стороны, и он вместе с двумя другими вошел в холл. Мы сидели неподвижно; моя сигара пылала вовсю, но сигара Ван Хельсинга совсем остыла. Мы терпеливо ждали, пока рабочий не вышел и не внес свой мешок. Затем он придержал дверь приоткрытой, поддерживая ее коленями, пока вставлял ключ в замок. Наконец он вручил его лорду Годалмингу, который достал кошелек и что-то дал ему. Мужчина прикоснулся к шляпе, взял свою сумку, надел пальто и удалился; ни одна живая душа не обратила на все это ни малейшего внимания.

Когда мужчина почти скрылся из виду, мы втроем перешли улицу и постучали в дверь. Его немедленно открыл Квинси Моррис, рядом с которым стоял лорд Годалминджи, раскуривая сигару.

“Здесь так мерзко пахнет”, - сказал последний, когда мы вошли. Здесь действительно отвратительно пахло — как в старой часовне в Карфаксе, — и, учитывая наш предыдущий опыт, нам было ясно, что граф пользовался этим местом довольно свободно. Мы двинулись исследовать дом, держась все вместе на случай нападения, так как знали, что нам предстоит иметь дело с сильным и коварным врагом, и пока еще не знали, может ли графа не быть в доме. В столовой, которая находилась в задней части холла, мы нашли восемь ящиков земли. Только восемь ящиков из девяти, которые мы искали! Наша работа не была закончена и никогда не будет закончена до тех пор, пока мы не найдем пропавшую коробку. Сначала мы открыли ставни на окне, которое выходило через узкий, вымощенный каменными плитами двор на пустой фасад конюшни, заостренный так, чтобы выглядеть как фасад миниатюрного дома. В нем не было окон, поэтому мы не боялись, что нас засекут. Мы не стали терять времени на осмотр сундуков. С помощью инструментов, которые мы привезли с собой, мы вскрывали их один за другим и обращались с ними так же, как с теми, другими в старой часовне. Нам было очевидно, что графа в данный момент нет в доме, и мы продолжили поиски каких-либо его вещей.

После беглого осмотра остальных комнат, от подвала до чердака, мы пришли к выводу, что в столовой хранились какие-либо вещи, которые могли принадлежать графу; и поэтому мы приступили к их тщательному осмотру. Они лежали в каком-то упорядоченном беспорядке на большом обеденном столе. Там были документы о праве собственности на дом на Пиккадилли в огромной пачке; документы о покупке домов в Майл-Энде и Бермондси; бумага для заметок, конверты, ручки и чернила. Все они были завернуты в тонкую оберточную бумагу, чтобы уберечь их от пыли. Там же были щетка для одежды, щетка и расческа, а также кувшин и таз — последний содержал грязную воду, покрасневшую, словно от крови. Последней была небольшая кучка ключей всех видов и размеров, вероятно, принадлежащих другим домам. Когда мы осмотрели эту последнюю находку, лорд Годалминг и Квинси Моррис, сделав точные записи различных адресов домов на Востоке и Юге, взяли с собой ключи в большой связке и отправились уничтожать ящики в этих местах. Остальные из нас, со всем возможным терпением, ждут их возвращения - или прихода графа.

ГЛАВА XXIII

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

3 октября.—Время, пока мы ждали прихода Годалминга и Квинси Морриса, казалось ужасно долгим. Профессор пытался поддерживать активность наших умов, постоянно используя их. Я мог видеть его благотворную цель по косым взглядам, которые он время от времени бросал на Харкера. Бедный парень погружен в такое страдание, на которое страшно смотреть. Вчера вечером он был откровенным, выглядевшим счастливым мужчиной с сильным, молодым лицом, полным энергии, и темно-каштановыми волосами. Сегодня это осунувшийся старик, чьи седые волосы хорошо сочетаются с запавшими горящими глазами и написанными горем чертами лица. Его энергия все еще нетронута; фактически, он подобен живому пламени.nЭто все же может стать его спасением, ибо, если все пойдет хорошо, это поможет ему пережить период отчаяния; тогда он в некотором роде снова проснется к реалиям жизни. Бедняга, я думал, что моя собственная проблема была достаточно серьезной, но его ...! Профессор знает это достаточно хорошо и делает все возможное, чтобы поддерживать активность своего мозга. То, что он говорил, при данных обстоятельствах представляло всепоглощающий интерес. Насколько я помню, вот это:—

“Я изучал снова и снова с тех пор, как они попали в мои руки, все бумаги, относящиеся к этому чудовищу; и чем больше я изучал, тем больше казалась необходимость полностью искоренить его. Повсюду видны признаки его продвижения; не только его силы, но и его знания о ней. Как я узнал из исследований моего друга Арминуса из Будапеста, при жизни он был замечательным человеком. Солдат, государственный деятель и алхимик — что было высшим достижением науки-знания своего времени. У него был могучий мозг, несравненная образованность и сердце, не знавшее ни страха, ни угрызений совести. Он осмелился даже посещать Школу, и в его время не было отрасли знаний, по которой он не писал эссе. Что ж, у него мозговые силы пережили физическую смерть, хотя, похоже, память была не совсем полной. По некоторым способностям ума он был и остается всего лишь ребенком; но он растет, и некоторые вещи, которые поначалу были детскими, теперь достигли человеческого уровня. Он экспериментирует, и делает это хорошо; и если бы не то, что мы пересекли его путь, он все еще был бы — он все еще может быть, если мы потерпим неудачу, — отцом или продолжателем нового порядка существ, чей путь должен пролегать через Смерть, а не через Жизнь ”.

Харкер застонал и сказал: “И все это направлено против моей любимой! Но как он проводит эксперименты? Это знание может помочь нам победить его!”

“Он все это время, с момента своего прихода, испытывал свою силу, медленно, но верно; его большой детский мозг работает. Что ж, для нас это пока еще детский ум, ибо, если бы он осмелился с самого начала попытаться сделать что-то определенное, он давно был бы вне нашей власти. Однако он намерен добиться успеха, а человек, у которого впереди столетия, может позволить себе ждать и действовать медленно. Festina lente вполне может стать его девизом”.

- Я не понимаю,” устало сказал Харкер. “ О, будьте добры, объясните мне яснее! Возможно, горе и неприятности притупляют мой разум”.

Профессор нежно положил руку ему на плечо и сказал:

“ Ах, дитя мое, я буду откровенен. Разве ты не видишь, как в последнее время этот монстр пробирается к знаниям экспериментальным путем. Как он использовал пациента-зоофага, чтобы осуществить свое проникновение в дом друга Джона; ибо ваш Вампир, хотя впоследствии он может приходить, когда и как пожелает, должен сначала входить только по просьбе заключенного. Но это не самые важные его эксперименты. Разве мы не видим, как поначалу все эти огромные ящики передвигали другие. Тогда он не знал, но так и должно быть. Но все это время его такой замечательный детский мозг рос, и он начал подумывать, не мог бы он сам передвинуть коробку. Поэтому он начал помогать, а потом, когда обнаружил, что с этим все в порядке, попытался перевезти их всех в одиночку. И так он прогрессирует, и он разбрасывает эти свои могилы; и никто, кроме него, не знает, где они спрятаны. Возможно, он намеревался закопать их глубоко в землю. Так что он пользуется ими только ночью или в то время, когда может сменить облик, они приносят ему одинаковую пользу; и никто не должен знать, что это его убежище! Но, дитя мое, не отчаивайся; это знание пришло к нему слишком поздно! Все его логова, кроме одного, уже стерилизованы для него; и так будет до захода солнца. Тогда у него нет места, куда он мог бы переехать и спрятаться. Я отложил это утро, чтобы мы могли быть уверены. Разве для нас на карту поставлено не больше, чем для него? Тогда почему бы нам не быть еще осторожнее, чем он? По моим часам прошел час, и, если все будет в порядке, друг Артур и Квинси уже на пути к нам. Сегодня наш день, и мы должны идти уверенно, хотя и медленно, и не упускать ни единого шанса. Смотри! нас будет пятеро, когда вернутся те, кого не было”.

Пока он говорил, мы вздрогнули от стука в дверь холла, двойного стука почтальона и разносчика телеграмм. Мы все единым порывом вышли в холл, и Ван Хельсинг, подняв руку, призывая нас к тишине, подошел к двери и открыл ее. Мальчик вручил депешу. Профессор снова закрыл дверь и, посмотрев на указатель, открыл его и прочитал вслух.

“Остерегайтесь Д. Он только что, в 12.45, поспешно приехал из Карфакса и поспешил на Юг. Кажется, он совершает обход и, возможно, захочет увидеть тебя, Мина.

Наступила пауза, нарушенная голосом Джонатана Харкера: —

“Теперь, слава Богу, мы скоро встретимся!” Ван Хельсинг быстро повернулся к нему и сказал: —

“Бог будет действовать Своим собственным способом и в Свое время. Не бойся и пока не радуйся, ибо то, чего мы желаем в данный момент, может обернуться нашей гибелью”.

“Сейчас меня ничто не волнует, ” горячо ответил он, “ кроме как стереть это чудовище с лица земли. Я бы продал свою душу, чтобы сделать это!”

“О, тише, тише, дитя мое! ” сказал Ван Хельсинг. “Бог не покупает души таким образом; и дьявол, хотя он и может покупать, не хранит веру. Но Бог милосерден и справедлив и знает вашу боль и вашу преданность этой дорогой мадам Мине. Подумай, насколько удвоилась бы ее боль, если бы она услышала твои дикие слова. Не бойся никого из нас, мы все преданы этому делу, и сегодня мы увидим конец. Наступает время действовать; сегодня этот Вампир - предел возможностей человека, и до заката он, возможно, не изменится. Ему потребуется время, чтобы прибыть сюда — видите, сейчас двадцать минут второго, — и пройдет еще несколько времени, прежде чем он сможет сюда прийти, хотя и не так быстро. На что мы должны надеяться, так это на то, что милорд Артур и Квинси прибудут первыми.

Примерно через полчаса после того, как мы получили телеграмму миссис Харкер, раздался тихий, решительный стук в дверь холла. Это был обычный стук, какие ежечасно раздаются тысячами джентльменов, но он заставил громко забиться наше с Профессором сердце. Мы посмотрели друг на друга и вместе вышли в зал; каждый из нас держал наготове свое различное оружие — духовное в левой руке, смертное в правой. Ван Хельсинг отодвинул щеколду и, держа дверь приоткрытой, отступил назад, держа обе руки готовыми к действию. Радость наших сердец, должно быть, отразилась на наших лицах, когда на ступеньке у двери мы увидели лорда Годалминга и Квинси Морриса. Они быстро вошли и закрыли за собой дверь, причем первый сказал, пока они шли по коридору: —

“ Все в порядке. Мы нашли оба места, по шесть коробок в каждом, и уничтожили их все!

- Уничтожен? - спросил профессор.

“За него!” Мы с минуту молчали, а потом Квинси сказал: —

“ Нам ничего не остается, как ждать здесь. Если, однако, он не появится к пяти часам, нам придется отправляться в путь, потому что не годится оставлять миссис Харкер одну после захода солнца.

“ Он скоро будет здесь, ” сказал Ван Хельсинг, сверяясь со своей записной книжкой. “Примечательно, что в телеграмме мадам говорится, что он отправился на юг из Карфакса, это означает, что он отправился переправляться через реку, и он мог сделать это только во время отлива, который должен был наступить примерно к часу дня. То, что он поехал на юг, имеет для нас значение. Он пока толькоподозрительный; и он сначала отправился из Карфакса туда, где меньше всего заподозрил бы вмешательство. Вы, должно быть, были в Бермондси незадолго до него. То, что его здесь уже нет, показывает, что следующим он отправился в Майл-Энд. Это заняло у него некоторое время, потому что затем его нужно было каким-то образом перенести через реку. Поверьте мне, друзья мои, теперь нам не придется долго ждать. Нам следует подготовить какой-нибудь план атаки, чтобы не упустить ни единого шанса. Тише, сейчас нет времени. Соберите все свое оружие! Будьте готовы!” Говоря это, он предупреждающе поднял руку, потому что мы все услышали, как в замке входной двери тихо повернулся ключ.

Я не мог не восхищаться, даже в такой момент, тем, как заявлял о себе доминирующий дух. Во всех наших охотничьих отрядах и приключениях в разных частях света Квинси Моррис всегда был тем, кто составлял план действий, и мы с Артуром привыкли беспрекословно подчиняться ему. Теперь старая привычка, казалось, инстинктивно возродилась. Быстро оглядев комнату, он сразу изложил наш план атаки и, не говоря ни слова, жестом расставил каждого по позициям. Ван Хельсинг, Харкер и я находились сразу за дверью, так что, когда она была открыта, профессор мог охранять ее, пока мы вдвоем стояли между входящим и дверью. Годалминг позади и Квинси впереди стояли вне поля зрения, готовые переместиться к окну. Мы ждали в напряжении, из-за которого секунды тянулись с кошмарной медлительностью. В холле послышались медленные, осторожные шаги; граф, очевидно, был готов к какому—то сюрпризу - по крайней мере, он опасался его.

Внезапно одним прыжком он влетел в комнату, проскочив мимо нас, прежде чем кто-либо из нас успел поднять руку, чтобы остановить его. В этом движении было что-то настолько похожее на пантеру — что-то настолько нечеловеческое, что, казалось, это отрезвило нас всех от шока, вызванного его появлением. Первым начал действовать Харкер, который быстрым движением бросился к двери, ведущей в комнату в передней части дома. Когда граф увидел нас, по его лицу пробежало ужасное подобие рычания, обнажив длинные и заостренные зубы; но злая улыбка так же быстро сменилась холодным львиным презрением. Выражение его лица снова изменилось, когда, повинуясь единому порыву, мы все двинулись на него. Жаль, что у нас не было какого-нибудь более продуманного плана атаки, потому что даже в тот момент я задавался вопросом, что же нам делать. Я сам не знал, поможет ли нам наше смертоносное оружие. Харкер, очевидно, намеревался испробовать этотприем, потому что он приготовил свой большой нож кукри и нанес ему яростный и внезапный удар. Удар был мощным; только дьявольская быстрота отскока графа назад спасла его. Еще секунда, и острый клинок пронзил его сердце. Как бы то ни было, острие просто разрезало ткань его сюртука, проделав широкую брешь, откуда вывалилась пачка банкнот и ручеек золота. Выражение лица графа было таким дьявольским, что на мгновение я испугался за Харкера, хотя и видел, как он снова занес свой ужасный нож для нового удара. Инстинктивно я двинулся вперед, побуждаемый защитным порывом, держа Распятие и Облатку в левой руке. Я почувствовал, как могучая сила пронеслась по моей руке; и я без удивления увидел, как чудовище отпрянуло назад перед подобным движением, спонтанно совершенным каждым из нас. Было бы невозможно описать выражение ненависти и сбитой с толку злобности - гнева и адской ярости, — которое появилось на лице графа. Его восковой оттенок стал зеленовато-желтым по контрасту с горящими глазами, а красный шрам на лбу выделялся на бледной коже, как пульсирующая рана. В следующее мгновение он извилистым прыжком поднырнул под руку Харкера, прежде чем тот успел нанести удар, и, схватив с пола пригоршню денег, пронесся через комнату и бросился к окну. Под грохот и блеск падающего стекла он рухнул на вымощенную плитами площадку внизу. Сквозь звон дрожащего стекла я услышал звон золота, когда несколько соверенов упали на каменные плиты.

Мы подбежали и увидели, как он невредимым вскочил с земли. Он взбежал по ступенькам, пересек вымощенный плитами двор и распахнул дверь конюшни. Там он повернулся и обратился к нам:—

“ Вы думаете сбить меня с толку, вы — с вашими бледными лицами, выстроенными в ряд, как овцы на мясной лавке. Вы еще пожалеете, каждый из вас! Ты думаешь, что оставил меня без пристанища; но у меня есть нечто большее. Моя месть только началась! Я растянул ее на столетия, и время на моей стороне. Ваши девочки, которых вы все любите, уже мои; и благодаря им вы и другие еще будете моими — моими созданиями, которые будут выполнять мои приказы и быть моими шакалами, когда я захочу покормиться. Бах!” С презрительной усмешкой он быстро прошел через дверь, и мы услышали, как скрипнул ржавый засов, когда он закрывал его за собой. Дверь за дверью открылась и закрылась. Первым из нас заговорил Профессор, когда, понимая, как трудно следовать за ним через конюшню, мы направились в холл.

“Мы кое-чему научились — многому! Несмотря на его смелые слова, он боится нас; он боится времени, он боится нужды! Если нет, то почему он так спешит? Сам его тон выдает его, или мои уши обманывают. Зачем брать эти деньги? Вы быстро понимаете. Вы - охотникина диких зверей и так это понимаете. Что касается меня, то я позабочусь о том, чтобы ничто здесь не могло ему пригодиться, если он вернется”. С этими словами он положил оставшиеся деньги в карман, взял документы о праве собственности в том виде, в каком их оставил Харкер, и смахнул оставшиеся вещи в открытый камин, где поджег их спичкой.

Годалминг и Моррис выбежали во двор, а Харкер вылез из окна, чтобы последовать за графом. Однако он запер дверь конюшни на засов, и к тому времени, когда они взломали ее, от него не было и следа. Мы с Ван Хельсингом попытались навести справки в задней части дома, но конюшня была пуста, и никто не видел, как он уходил.

Было уже далеко за полдень, и закат был не за горами. Нам пришлось признать, что наша игра проиграна; с тяжелым сердцем мы согласились с профессором, когда он сказал: —

“ Давайте вернемся к мадам Мине — бедной, дорогой мадам Мине. Все, что мы могли сделать, уже сделано; и там мы можем, по крайней мере, защитить ее. Но нам не нужно отчаиваться. Есть только еще один земной ящик, и мы должны попытаться найти его; когда это будет сделано, все еще может быть хорошо ”. Я видел, что он говорил так храбро, как только мог, чтобы утешить Харкера. Бедняга был совершенно разбит; время от времени у него вырывались тихие стоны, которые он не мог подавить — он думал о своей жене.

С опечаленными сердцами мы вернулись в мой дом, где обнаружили поджидавшую нас миссис Харкер с видом жизнерадостности, делавшей честь ее храбрости и бескорыстию. Когда она увидела наши лица, ее собственное побледнело как смерть: секунду или две ее глаза были закрыты, как будто она тайно молилась; а потом она весело сказала:

“Я никогда не смогу отблагодарить вас всех как следует. О, моя бедная дорогая!” Говоря это, она обхватила руками седую голову мужа и поцеловала ее— “Положи свою бедную голову сюда и дай ей отдых. Все еще будет хорошо, дорогой! Бог защитит нас, если Он пожелает этого в Своих добрых намерениях ”. Бедняга застонал. В его возвышенном горе не было места словам.

У нас был своего рода небрежный совместный ужин, и я думаю, это всех нас несколько взбодрило. Возможно, для голодных людей это была просто животная теплота пищи — ведь никто из нас ничего не ел с самого завтрака, — или, возможно, нам помогло чувство товарищества; но в любом случае мы все были менее несчастны и смотрели на завтрашний день не совсем без надежды. Верные своему обещанию, мы рассказали миссис Харкер обо всем, что произошло; и хотя временами она становилась снежно-белой, когда ее мужу, казалось, угрожала опасность, и краснела, когда проявлялась егопреданность ей, она слушала мужественно и спокойно. Когда мы дошли до того места, где Харкер так безрассудно бросился на графа, она вцепилась в руку своего мужа и крепко держала ее, как будто ее хватка могла защитить его от любого вреда, который мог бы быть причинен. Однако она ничего не сказала, пока повествование не было закончено и все не было доведено до настоящего времени. Затем, не выпуская руки мужа, она встала среди нас и заговорила. О, если бы я мог дать хоть какое—то представление об этой сцене; об этой милой, обаятельной, доброй женщине во всей сияющей красоте ее юности и одушевления, с красным шрамом на лбу, о котором она сознавала, и на который мы смотрели, скрипя зубами, вспоминая, откуда и как он взялся; о ее любящей доброте вопреки нашей мрачной ненависти; о ее нежной вере вопреки всем нашим страхам и сомнениям; и мы, зная, что, насколько позволяли символы, она со всей своей добротой, чистотой и верой была отвержена Богом.

“ Джонатан, ” сказала она, и это слово прозвучало музыкой в ее устах, оно было так полно любви и нежности, “ Джонатан, дорогой, и вы все, мои настоящие, преданные друзья, я хочу, чтобы вы помнили кое-что все это ужасное время. Я знаю, что вы должны бороться, что вы должны уничтожать так же, как вы уничтожили фальшивую Люси, чтобы настоящая Люси могла жить после смерти; но это не работа ненависти. Та бедная душа, которая причинила все эти страдания, - самый печальный случай из всех. Только подумайте, какова будет его радость, когда он тоже будет уничтожен в своей худшей части, чтобы его лучшая часть могла обрести духовное бессмертие. Тебе тоже должно быть жаль его, хотя это, возможно, и не удержит твои руки от его уничтожения.

Пока она говорила, я видел, как лицо ее мужа потемнело и напряглось, как будто бушевавшая в нем страсть съежила его существо до самой сердцевины. Инстинктивно он сжал руку жены так крепко, что костяшки его пальцев побелели. Она не вздрогнула от боли, которую, я знал, она, должно быть, испытывала, но посмотрела на него глазами, которые были более привлекательными, чем когда-либо. Когда она замолчала, он вскочил на ноги, почти вырвав свою руку из ее, когда заговорил: —

“Пусть Бог отдаст его в мои руки ровно на столько времени, чтобы разрушить ту его земную жизнь, к которой мы стремимся. Если бы я мог отправить его душу на веки вечные в пылающий ад, я бы это сделал!”

“ О, тише! о, тише! во имя всего Святого. Не говори таких вещей, Джонатан, муж мой; или ты раздавишь меня страхом. Только подумай, мой дорогой — я думала об этом весь этот долгий—долгий день - что ... возможно... когда-нибудь…Я тоже, возможно, нуждаюсь в такой жалости; и что кто—то другой, такой же, как ты, - и с таким же основанием для гнева — может отказать мне в ней! О, мой муж! муж мой, действительно, я бы избавила тебя от подобных мыслей, если бы был другой способ; но я молюсь, чтобы Бог не оценил твои дикие слова иначе, как душераздирающий вопль очень любящего и тяжело пораженного человека. О Боже, пусть эти бедные седые волосы исчезнут в доказательство того, что он выстрадал, кто за всю свою жизнь не сделал ничего плохого и на кого обрушилось так много печалей”.

Теперь все мы, мужчины, были в слезах. Сопротивляться им было невозможно, и мы плакали открыто. Она тоже плакала, видя, что ее благие советы возобладали. Ее муж бросился рядом с ней на колени и, обняв ее, спрятал лицо в складках ее платья. Ван Хельсинг поманил нас, и мы выскользнули из комнаты, оставив два любящих сердца наедине с их Богом.

Прежде чем они удалились, профессор подготовил комнату к любому приходу Вампира и заверил миссис Харкер, что она может покоиться с миром. Она пыталась приучить себя к этой вере и, очевидно, ради своего мужа, пыталась казаться довольной. Это была храбрая борьба; и она, я думаю и верю, не осталась без награды. Ван Хельсинг держал под рукой колокольчик, в который каждый из них должен был звонить в случае какой-либо чрезвычайной ситуации. Когда они удалились, Квинси, Годалминг и я договорились, что будем сидеть, разделив ночь между собой, и присматривать за безопасностью бедной пораженной леди. Первая вахта ложится на Квинси, так что остальные из нас отправятся спать, как только смогут. Годалминг уже лег спать, потому что у него вторая вахта. Теперь, когда моя работа закончена, я тоже пойду спать.

Дневник Джонатана Харкера.

3-4 октября, ближе к полуночи.—Я думал, вчерашний день никогда не закончится. Мной овладело страстное желание уснуть, в какой-то слепой вере, что проснуться - значит обнаружить, что все изменилось, и что любая перемена теперь должна быть к лучшему. Прежде чем расстаться, мы обсудили, каким должен быть наш следующий шаг, но не смогли прийти ни к какому результату. Все, что мы знали, это то, что остался один ящик с землей, и только граф знал, где он находится. Если он решит прятаться, он может сбивать нас с толку годами; а пока! — эта мысль слишком ужасна, я не смею думать об этом даже сейчас. Вот что я знаю: если когда-либо и существовала женщина, которая была само совершенство, то это моя бедная обиженная дорогая. Я люблю ее в тысячу раз больше за ее сладкую жалость прошлой ночью, жалость, по сравнению с которой моя собственная ненависть к чудовищу казалась презренной. Несомненно, Бог не допустит, чтобы мир стал беднее из-за потери такого создания. Это надежда дляменя. Сейчас нас всех сносит течением, и вера - наш единственный якорь. Слава Богу! Мина спит, и спит без сновидений. Я боюсь, какими могут быть ее сны, в основе которых лежат такие ужасные воспоминания. На мой взгляд, она не была такой спокойной с самого заката. Затем, на какое-то время, на ее лице появилось умиротворение, которое было подобно весне после мартовских порывов. Тогда я подумал, что это из-за мягкости красного заката на ее лице, но почему-то теперь я думаю, что это имеет более глубокий смысл. Мне самому не хочется спать, хотя я устал — смертельно устал. Однако я должен попытаться заснуть, потому что нужно думать о завтрашнем дне, и мне не будет покоя до тех пор, пока....

Позже.Должно быть, я заснул, потому что меня разбудила Мина, которая сидела в постели с испуганным выражением лица. Я мог легко видеть, потому что мы не выходили из комнаты в темноте; она предупреждающе зажала мне рот рукой и теперь шептала мне на ухо:

“ Тише! в коридоре кто-то есть! Я тихо встал, пересек комнату и осторожно приоткрыл дверь.

Прямо за дверью, растянувшись на матрасе, лежал мистер Моррис, совершенно бодрствующий. Он предостерегающе поднял руку, призывая к тишине, и прошептал мне: —

“Тише! возвращайся в постель, все в порядке. Один из нас останется здесь на всю ночь. Мы не собираемся рисковать!”

Его взгляд и жест запрещали обсуждение, поэтому я вернулся и рассказал Мине. Она вздохнула, и тень улыбки скользнула по ее бедному, бледному лицу, когда она обняла меня и тихо сказала:

“ О, слава Богу, что есть такие храбрые люди! Со вздохом она снова погрузилась в сон. Я пишу это сейчас, потому что мне не хочется спать, хотя я должен попробовать еще раз.

4 октября, утро.— Ночью меня снова разбудила Мина. На этот раз мы все хорошо выспались, потому что серый цвет наступающего рассвета придавал окнам резкие продолговатые очертания, а газовое пламя походило скорее на пятнышко, чем на световой диск. Она поспешно сказала мне: —

“ Иди, позови профессора. Я хочу видеть его немедленно.

“ Почему? - Спросил я.

“ У меня есть идея. Полагаю, она пришла ночью и созрела без моего ведома. Он должен загипнотизировать меня до рассвета, и тогда я смогу говорить. Иди скорее, дорогая, время приближается.”Я направилась к двери. Доктор Сьюард отдыхал на матрасе и, увидев меня, вскочил на ноги.

“ Что-нибудь не так? - встревоженно спросил он.

“Нет, - ответил я, - но Мина хочет немедленно видеть доктора Ван Хельсинга”.

- Я пойду, -сказал он и поспешил в комнату профессора.

Через две-три минуты Ван Хельсинг был в комнате в халате, а мистер Моррис и лорд Годалминг вместе с доктором Сьюардом стояли у двери и задавали вопросы. Когда профессор увидел Мину, на ее лице появилась улыбка — позитивная улыбка вытеснила тревогу; он потер руки и сказал:—

“О, моя дорогая мадам Мина, это действительно перемена. Смотрите! друг Джонатан, наша дорогая мадам Мина, как и прежде, вернулась к нам сегодня! Затем, повернувшись к ней, он весело спросил: “И что я могу для вас сделать?" Ибо в этот час я тебе ни за что не нужен”.

“Я хочу, чтобы ты загипнотизировал меня!” - сказала она. “Сделай это до рассвета, потому что я чувствую, что тогда смогу говорить, и говорить свободно. Поторопись, времени мало! Не говоря ни слова, он жестом пригласил ее сесть в постели.

Пристально глядя на нее, он начал делать пассы перед ней, сверху вниз, каждой рукой по очереди. Мина пристально смотрела на него несколько минут, в течение которых мое собственное сердце билось, как молоток, потому что я чувствовал, что приближается какой-то кризис. Постепенно ее глаза закрылись, и она сидела совершенно неподвижно; только по легкому вздыманию ее груди можно было понять, что она жива. Профессор сделал еще несколько пассов, а затем остановился, и я увидел, что его лоб покрыт крупными капельками пота. Мина открыла глаза; но она не казалась прежней женщиной. В ее глазах был отстраненный взгляд, а в голосе звучала печальная мечтательность, что было для меня внове. Подняв руку, чтобы призвать к тишине, профессор жестом пригласил остальных войти. Они вошли на цыпочках, прикрыв за собой дверь, и встали в ногах кровати, наблюдая за происходящим. Мина, казалось, их не видела. Тишину нарушил голос Ван Хельсинга, говоривший низким тоном, который не нарушал течения ее мыслей: —

“Где ты?” Ответ прозвучал нейтрально: —

“Я не знаю. У сна нет места, которое он мог бы назвать своим”. На несколько минут воцарилась тишина. Мина сидела неподвижно, а Профессор стоял, пристально глядя на нее; остальные из нас едва осмеливались дышать. В комнате становилось светлее; не отрывая глаз от лица Мины, доктор Ван Хельсинг жестом попросил меня поднять штору. Я так и сделал, и, казалось, день только наступил. Взметнулась красная полоса, и розовый свет, казалось, разлился по комнате. В тот же миг профессор заговорил снова: —

“Где ты сейчас?” Ответ прозвучал мечтательно, но с намерением; как будто она что-то истолковывала. Я слышал, что она говорила таким же тоном, когда читала свои стенографические заметки.

“ Я не знаю. Для меня все это странно!

- Что ты видишь? - спросил я.

- Я ничего не вижу, кругом темно.

“ Что вы слышите? Я уловил напряжение в терпеливом голосе профессора.

“ Плеск воды. Она журчит, и маленькие волны подпрыгивают. Я слышу их снаружи.

“ Значит, вы на корабле? Мы все переглянулись, пытаясь что-то узнать друг от друга. Мы боялись думать. Ответ пришел быстро: —

“О, да!”

- Что еще ты слышишь? - спросил я.

“ Звук бегущих людей, топающих над головой. Слышен скрип цепи и громкий звон, когда чека стержня опускается в рашет.

- Что ты делаешь? - спросил я.

“Я все еще— о, так все еще. Это подобно смерти!” Голос затих, сменившись глубоким вздохом, как у спящего, и открытые глаза снова закрылись.

К этому времени уже взошло солнце, и мы все были при полном дневном свете. Доктор Ван Хельсинг положил руки на плечи Мины и мягко положил ее голову на подушку. Несколько мгновений она лежала, как спящий ребенок, а затем с глубоким вздохом проснулась и с удивлением уставилась на нас всех вокруг. “Я разговаривала во сне?” - вот и все, что она сказала. Однако, казалось, она знала ситуацию и без слов, хотя ей не терпелось узнать, что именно она рассказала. Профессор повторил разговор, и она сказала:—

“Тогда нельзя терять ни минуты: может быть, еще не слишком поздно!” Мистер Моррис и лорд Годалминг направились к двери, но спокойный голос профессора остановил их: —

“ Останьтесь, друзья мои. Этот корабль, где бы он ни находился, снимался с якоря, пока она говорила. В данный момент в вашем столь великом Лондонском порту снимается с якоря множество кораблей. Кого из них вы ищете? Благодарение Богу, что у нас снова есть ключ, хотя мы не знаем, куда он может нас привести. Мы были в какой-то степени слепы; слепы на манер людей, поскольку, когда мы можем оглянуться назад, мы видим то, что могли бы увидеть, заглядывая вперед, если бы были способны увидеть то, что могли бы увидеть! Увы, но это предложение - лужа, не так ли? Теперь мы можем знать, что было на уме у графа, когда он завладел этими деньгами, хотя удар Джонатана таким свирепым ножом подвергал его опасности, что даже он сам боялся. Он имел в виду побег. Услышь меня, СПАСАЙСЯ! Он понял, что, когда остался всего один ящик с землей и свора людей, преследующих его, как собаки лису, этот Лондон - не место для него. Он должен взять свой последний земной ящик на борт корабля и покинуть землю. Он думает сбежать, но нет! мы следуем за ним. Тэлли Хо! как сказал бы друг Артур, надевая свое красное платье! Наш старый лис хитер; о! так хитер, и мы должны следовать за ним с хитростью. Я тоже хитрый и через некоторое время думаю, что у него на уме. А пока мы можем отдыхать с миром, ибо между нами есть воды, которые он не хочет пересекать, и которые он не смог бы преодолеть, даже если бы захотел — если только корабль не коснется суши, да и то только при полном или слабом приливе. Смотрите, а солнце только что взошло, и весь день до заката у нас впереди. Давайте примем ванну, оденемся и позавтракаем, в чем мы все нуждаемся, и что мы сможем съесть с комфортом, поскольку он не в одной стране с нами. Мина умоляюще посмотрела на него и спросила: —

“ Но зачем нам искать его дальше, когда он ушел от нас? Он взял ее за руку и, похлопав по ней, ответил: —

“ Пока ни о чем меня не спрашивай. Когда мы позавтракаем, я отвечу на все вопросы. Больше он ничего не сказал, и мы разошлись одеваться.

После завтрака Мина повторила свой вопрос. Он с минуту серьезно смотрел на нее, а потом печально сказал: —

“ Потому что моя дорогая, дражайшая мадам Мина, сейчас мы больше, чем когда-либо, должны найти его, даже если нам придется последовать за ним в пасть Ада! Она побледнела еще больше и еле слышно спросила: —

-Почему? -спросиля.

“Потому что, ” торжественно ответил он, “ он может жить веками, а ты всего лишь смертная женщина. Теперь следует опасаться Времени — с тех пор как однажды он поставил эту метку у тебя на горле.

Я успел подхватить ее как раз в тот момент, когда она упала вперед в обмороке.

ГЛАВА XXIV

ЗАПИСАННЫЙ НА ФОНОГРАФЕ ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА, ОЗВУЧЕННЫЙ ВАН ХЕЛЬСИНГОМ

Это Джонатану Харкеру.

Ты останешься со своей дорогой мадам Миной. Мы отправимся на поиски — если это можно так назвать, потому что это не поиск, а познание, и мы ищем только подтверждения. Но ты останься и позаботься о ней сегодня. Это ваша лучшая и святейшая должность. Сегодня ничто не сможет найти его здесь. Позвольте мне сказать вам это, чтобы вы знали то, что мы четверо уже знаем, ибо я должен рассказать им. Он, наш враг, ушел; он вернулся в свой замок в Трансильвании. Я знаю это так хорошо, как будто огромная огненная рука написала это на стене. Он должен был каким-то образом подготовиться к этому, и этот последний земной ящик был готов к отправке куда-нибудь. За это он взял деньги; за это он и поторопился в последний момент, чтобы мы не поймали его до захода солнца. Это была его последняя надежда, если не считать того, что он мог спрятаться в могиле, которую он хотел, чтобынк бедная мисс Люси, будучи, как он думал, такой же, как он сам, держала открытой для него. Но на это не было времени. Когда это не удается, он пускается прямиком в ход своего последнего ресурса — своей последней земной работы, - я мог бы сказать, если бы пожелал двойного согласия. Он умен, о, так умен! он знает, что его игра здесь закончена; и поэтому он решает вернуться домой. Он находит корабль, идущий тем маршрутом, которым он пришел, и садится на него. Мы отправляемся сейчас, чтобы узнать, что за корабль и куда направляется; когда мы это выясним, мы вернемся и все вам расскажем. Тогда мы утешим вас и бедную дорогую мадам Мину новой надеждой. Ибо, когда вы хорошенько все обдумаете, у вас появится надежда, что не все потеряно. Этому самому существу, за которым мы охотимся, потребовались сотни лет, чтобы добраться до Лондона; и все же в один прекрасный день, когда мы узнаем о его исчезновении, мы изгоняем его. Он ограничен, хотя и способен причинить много вреда и страдает не так, как мы. Но мы сильны, каждый в своей цели; и вместе мы еще сильнее. Воспрянь духом, дорогой муж мадам Мины. Эта битва только началась, и в конце концов мы победим — так же несомненно, как и то, что Бог восседает на небесах, чтобы присматривать за Своими детьми. Поэтому будьте спокойны, пока мы не вернемся.

Ван Хельсинг.

Дневник Джонатана Харкера.

4 октября.—Когда я прочитал Мине послание Ван Хельсинга, записанное на фонографе, бедная девочка заметно оживилась. Уверенность в том, что граф находится за пределами страны, уже принесла ей утешение, а утешение - это ее сила. Что касается меня, то теперь, когда его ужасная опасность не грозит нам лицом к лицу, поверить в это кажется почти невозможным. Даже мой собственный ужасный опыт в замке Дракулы кажется давно забытым сном. Здесь, в свежем осеннем воздухе, под ярким солнечным светом...

Увы! как я могу не верить! В разгар моих размышлений мой взгляд упал на красный шрам на белом лбу моей бедняжки. Пока это длится, не может быть неверия. И впоследствии само воспоминание об этом будет сохранять веру кристально чистой. Мы с Миной боимся бездействовать, поэтому снова и снова просматриваем все дневники. Каким-то образом, хотя реальность с каждымразом кажется больше, боль и страх кажутся меньше. Во всем проявляется некая руководящая цель, которая успокаивает. Мина говорит, что, возможно, мы являемся инструментами высшего блага. Возможно! Я попытаюсь думать так же, как она. Мы еще ни разу не говорили друг с другом о будущем. Лучше подождать, пока мы не увидимся с профессором и другими после их расследования.

День пролетает быстрее, чем я когда-либо думал, что день может снова пробежать для меня. Сейчас три часа.

Дневник Мины Харкер.

5 Октября, 5 часов вечера— Наша встреча для отчета. Присутствуют: профессор Ван Хельсинг, лорд Годалминг, доктор Сьюард, мистер Квинси Моррис, Джонатан Харкер, Мина Харкер.

Доктор Ван Хельсинг описал, какие шаги были предприняты в течение дня, чтобы выяснить, на какой лодке и куда направлялся граф Дракула, совершивший свой побег:

“Поскольку я знал, что он хочет вернуться в Трансильванию, я был уверен, что он должен отправиться через устье Дуная или куда-нибудь в Черное море, поскольку именно этим путем он пришел. Перед нами была унылая пустота. Omne ignotum pro magnifico; и вот с тяжелым сердцем мы начинаем выяснять, какие корабли отплыли в Черное море прошлой ночью. Он был на парусном корабле, поскольку мадам Мина сказала, что паруса подняты. Они не настолько важны, чтобы попасть в ваш список отправлений в Times, и поэтому мы, по предложению лорда Годалминга, отправляемся в ваш Lloyd's, где указаны все отплывающие суда, какими бы маленькими они ни были. Там мы обнаруживаем, что только одно судно, направляющееся в Черное море, выходит с приливом. Это царица Екатерина, и она отплывает от пристани Дулиттла в Варну, а оттуда в другие районы и вверх по Дунаю. ‘Ого! ’ сказал я. - это тот самый корабль, на котором находится граф". Итак, мы отправляемся на пристань Дулиттла и там находим человека в деревянном кабинете, таком маленьком, что этот человек кажется больше, чем офис. У него мы спрашиваем о делах царицы Екатерины. Он много ругается, у него красное лицо и громкий голос, но все равно он хороший парень; и когда Квинси дает ему что-то из своего кармана, что хрустит, когда он сворачивает это и кладет в такой маленький мешочек, который он спрятал глубоко в своей одежде, он становится еще лучшим другом и покорным слугой для нас. Он пошел с нами и расспросил многих грубых и горячих мужчин; они тоже были лучшими парнями, когда их больше не мучила жажда. Они много говорят о крови и цветении и о других, которых я не понимаю, хотя и догадываюсь, что они имеют в виду; но, тем не менее, они сообщают нам все, что мы хотим знать.

“Они сообщают нам среди них, как вчера днем, около пяти часов, пришел человек, который так спешил. Высокий мужчина, худой и бледный, с высоким носом и белоснежными зубами и глазами, которые, кажется, горят. Чтобы он был весь в черном, за исключением соломенной шляпы, которая не подходит ни ему, ни времени. Чтобы он потратил свои деньги на быстрое выяснение, какой корабль плывет в Черное море и куда. Кто-то отвел его в офис, а затем на корабль, где он не поднимется на борт, а остановится у трапа на берегу и попросит капитана подойти к нему. Приходит капитан, которому говорят, что ему хорошо заплатят; и хотя сначала он много ругается, он соглашается на определенный срок. Затем худой человек уходит, и кто-нибудь говорит ему, где можно нанять лошадь и повозку. Он отправляется туда и вскоре возвращается снова, сам управляя тележкой, на которой стоит большой ящик; он сам поднимает его, хотя требуется несколько человек, чтобы погрузить его на тележку для перевозки на корабль. Он много разговаривал с капитаном о том, как и где будет стоять его шкатулка; но капитану это не понравилось, и он обругал его на разных языках и сказал ему, что, если он хочет, он может прийти и посмотреть, где она будет стоять. Но он говорит ‘нет’, что он еще не пришел, потому что у него еще много дел. После чего капитан говорит ему, что ему лучше поторопиться — с кровью - потому что его корабль покинет место-крови — до начала прилива - с кровью. Тогда худощавый мужчина улыбается и говорит, что, конечно, он должен уйти, когда сочтет нужным; но он будет удивлен, если уйдет так скоро. Капитан снова выругался, полиглот, и худой человек заставил его поклониться, поблагодарить и сказать, что он настолько злоупотребит его добротой, что поднимется на борт перед отплытием. Наконец капитан, покрасневший еще больше, чем когда-либо, и на других языках говорит ему, что он не хочет, чтобы французы — с румянцем на них, а также с кровью — были на его корабле - с кровью и на нем тоже. И вот, спросив, где поблизости может быть корабль, где он мог бы приобрести корабельные формы, он отбыл.

“Никто не знал, куда он отправился" или "о нем хорошо заботились", как они говорили, потому что им нужно было подумать о другом — снова о крови; потому что вскоре всем стало очевидно, что "Царица Екатерина" отплывет не так, как ожидалось. С реки начал подниматься тонкий туман, и он рос, и рос, пока вскоре плотный туман не окутал корабль и все вокруг него. Капитан выругался на полиглоте— очень на полиглоте, на полиглоте крови, но ничего не мог поделать. Вода все прибывала и прибывала, и он начал опасаться, что совсем потеряет прилив. Он был не в самом дружелюбном настроении, когда как раз в разгар прилива худощавый человек снова поднялся по сходням и попросил показать, куда поставлен его ящик. Тогда капитан ответил, что хотел бы, чтобы он и егошкатулка - старая, с большим количеством цветов и крови — были в аду. Но худой человек не обиделся, спустился вместе с помощником и посмотрел, где это место, поднялся и некоторое время постоял на палубе в тумане. Должно быть, он вышел сам, потому что никто его не заметил. На самом деле они не думали о нем, потому что вскоре туман начал рассеиваться, и все снова стало ясно. Мои друзья по "жажде" и языку цветов и крови смеялись, рассказывая, как ругательства капитана превосходили даже его обычный полиглот и были более чем когда-либо живописны, когда, расспросив других моряков, которые в тот час перемещались вверх и вниз по реке, он выяснил, что мало кто из них вообще видел туман, за исключением того места, где он лежал вокруг пристани. Однако корабль вышел во время отлива и, несомненно, к утру был далеко в устье реки. К тому времени, когда нам сообщили, он был уже далеко в море.

“ Итак, моя дорогая мадам Мина, нам нужно немного отдохнуть, потому что наш враг в море, и туман в его власти, он направляется к устью Дуная. Чтобы плыть на корабле, требуется время, он никогда не плывет так быстро; а когда мы отправляемся в путь, мы быстрее выходим на сушу и встречаем его там. Наша лучшая надежда - найти его в ящике между восходом и заходом солнца; ибо тогда он не сможет сопротивляться, и мы сможем поступить с ним так, как должны. У нас есть дни, за которые мы можем подготовить наш план. Мы знаем все о том, куда он направляется; потому что мы видели владельца корабля, который показал нам счета и все документы, которые только могут быть. Ящик, который мы ищем, должен быть доставлен в Варну и передан агенту, некоему Ристичу, который там предъявит свои верительные грамоты; и таким образом, наш друг-торговец выполнит свою часть работы. Когда он спрашивает, не случилось ли чего-нибудь плохого, по этому поводу он может телеграфировать и запросить в Варне, мы отвечаем "нет"; ибо то, что должно быть сделано, не относится к компетенции полиции или таможни. Это должно быть сделано нами самими и нашим собственным способом”.

Когда доктор Ван Хельсинг закончил говорить, я спросил его, уверен ли он, что граф оставался на борту корабля. Он ответил: “У нас есть лучшее доказательство этого: ваши собственные показания, сделанные во время гипнотического транса этим утром”. Я снова спросил его, действительно ли было необходимо, чтобы они преследовали графа, потому что о! Я боюсь, что Джонатан оставит меня, и я знаю, что он наверняка ушел бы, если бы ушли другие. Он ответил с растущей страстью, сначала тихо. Однако по мере того, как он шел дальше, он становился все более сердитым и напористым, пока в конце концов мы не смогли не увидеть, в чем заключалась хотя бы часть того личного превосходства, которое так долго делало его хозяином среди людей:

“Да, это необходимо—необходимо-необходимо! В первую очередь ради вас, а затем ради человечества. Это чудовище уже причинило много вреда в тех узких рамках, в которых оно находится, и за то короткое время, когда оно было всего лишь телом, нащупывающим свою столь малую меру в темноте и неведении. Все это я уже рассказывал этим другим; вы, моя дорогая мадам Мина, узнаете из фонографа моего друга Джона или из фонографа вашего мужа. Я рассказал им, что решение покинуть свою собственную бесплодную землю — безлюдную — и прийти в новую землю, где жизнь изобилует людьми до такой степени, что они подобны множеству колосьев, было делом веков. Если бы кто-нибудь из Не-Мертвых, подобно ему, попытался сделать то, что сделал он, возможно, все века мира, которые были или будут, не смогли бы помочь ему. С этим человеком все силы природы, которые являются оккультными, глубокими и сильными, должно быть, работали вместе каким-то чудесным образом. Само место, где он был живым, не Мертвым все эти столетия, полно странностей геологического и химического мира. Здесь есть глубокие пещеры и трещины, которые тянутся неизвестно куда. Здесь были вулканы, некоторые из отверстий которых до сих пор выбрасывают воду странных свойств и газы, которые убивают или оживляют. Несомненно, есть что-то магнетическое или электрическое в некоторых из этих комбинаций оккультных сил, которые странным образом воздействуют на физическую жизнь; и в нем самом с самого начала были некоторые замечательные качества. В тяжелое и воинственное время он славился тем, что у него более железные нервы, более тонкий ум, более храброе сердце, чем у любого другого человека. В нем странным образом проявился какой-то жизненный принцип; и по мере того, как его тело остается сильным, растет и процветает, растет и его мозг. И все это без той дьявольской помощи, которая, несомненно, есть у него; ибо она должна уступить силам, которые исходят от добра и являются его символом. И теперь вот кем он является для нас. Он заразил тебя — о, прости меня, моя дорогая, что я должна так говорить; но я говорю это для твоего же блага. Он заразил вас таким образом, что даже если он больше ничего не сделает, вам остается только жить — жить по-своему, старым, приятным способом; и так со временем смерть, которая является обычным уделом человека и с Божьей санкции, сделает вас похожими на него. Этого не должно быть! Мы вместе поклялись, что этого не должно быть. Таким образом, мы являемся служителями самого Бога: чтобы мир и люди, за которых умер Его Сын, не были отданы чудовищам, само существование которых опорочило бы Его. Он уже позволил нам искупить одну душу, и мы выходим, как старые рыцари Креста, чтобы искупить еще больше. Подобно им, мы отправимся навстречу восходу солнца; и, подобно им, если мы падем, то падем по уважительной причине. Он помолчал, и я сказал: —

“ Но разве граф не воспримет свой отпор мудро? Стех пор, как его изгнали из Англии, не будет ли он избегать ее, как тигр избегает деревни, из которой на него охотились?”

“Ага! ” сказал он. - Твое сравнение с тигром мне подходит, и я усыновлю его. Ваш людоед, как в Индии называют тигра, однажды отведавшего человеческой крови, больше не заботится о другой добыче, но безостановочно рыщет, пока не доберется до нее. Тот, на кого мы охотимся в нашей деревне, тоже тигр, людоед, и он никогда не прекращает рыскать. Нет, сам по себе он не из тех, кто уходит в отставку и держится в стороне. В своей жизни, своей живой жизнью, он перешел границу с Турцией и атаковал своего врага на его собственной земле; его отбросили, но остался ли он? Нет! Он приходил снова, и снова, и снова. Посмотрите на его настойчивость и выносливость. С детским умом, которым он был до этого, он уже давно вынашивал идею переезда в большой город. Что он делает? Он находит место во всем мире, наиболее многообещающее для него. Затем он намеренно садится, чтобы подготовиться к выполнению задачи. В терпении он обнаруживает, в чем его сила и каковы его полномочия. Он изучает новые языки. Он познает новую социальную жизнь; новое окружение старых обычаев, политику, юриспруденцию, финансы, науку, привычки к новой земле и новым людям, которые появились с тех пор, как был он. То, что он увидел мельком, только разожгло его аппетит и разожгло его желание. Нет, это поможет ему вырасти умом; ибо все это докажет ему, насколько он был прав с самого начала в своих догадках. Он сделал это один, совсем один! из разрушенной гробницы в забытой стране. Чего еще он не может сделать, когда перед ним открыт великий мир мысли. Тот, кто может улыбаться смерти, каким мы его знаем; кто может процветать посреди болезней, которые убивают целые народы. О, если бы такой человек пришел от Бога, а не от дьявола, какой бы силой добра он не был в нашем старом мире. Но мы поклялись освободить этот мир. Наш труд должен проходить в тишине, а все наши усилия - в тайне; ибо в наш просвещенный век, когда люди не верят даже тому, что видят, сомнение мудрых людей было бы его величайшей силой. Это были бы одновременно и его ножны, и его доспехи, и его оружие, чтобы уничтожить нас, его врагов, которые готовы подвергнуть опасности даже наши собственные души ради безопасности того, кого мы любим, — ради блага человечества и чести и славы Бога”.

После общего обсуждения было решено, что до сегодняшней ночи ничего окончательно не решено; что мы все должны выспаться, обдумав факты, и попытаться придумать надлежащие выводы. Завтра за завтраком мы снова встретимся и, сообщив друг другу наши выводы, примем решение о какой-нибудь определенной причине действий.

* * * *

Сегодня ночью я чувствую чудесный покой. Как будто какое-то навязчивое присутствие покинуло меня. Возможно...

Моя догадка не была закончена, не могла быть закончена, потому что я заметил в зеркале красное пятно у себя на лбу и понял, что все еще нечист.

Дневник доктора Сьюарда.

5 октября.—Мы все встали рано, и я думаю, что сон многое сделал для каждого из нас. Когда мы встретились за ранним завтраком, было больше общего веселья, чем кто-либо из нас когда-либо ожидал испытать снова.

Это действительно замечательно, сколько жизнестойкости заложено в человеческой природе. Позвольте любой препятствующей причине, неважно какой, быть устраненной любым способом — даже смертью, — и мы вернемся к первым принципам надежды и наслаждения. Не раз, когда мы сидели за столом, мои глаза открывались в недоумении, не было ли все прошедшие дни сном. Только когда я заметил красное пятно на лбу миссис Харкер, я вернулся к реальности. Даже сейчас, когда я серьезно занимаюсь этим вопросом, почти невозможно осознать, что причина всех наших неприятностей все еще существует. Даже миссис Харкер, кажется, на целые периоды забывает о своей проблеме; только время от времени, когда что-то напоминает ей об этом, она вспоминает о своем ужасном шраме. Мы должны встретиться здесь, в моем кабинете, через полчаса и определиться с нашим планом действий. Я вижу только одну непосредственную трудность, я знаю это скорее инстинктивно, чем здраво: нам всем придется говорить откровенно; и все же я боюсь, что каким-то таинственным образом у бедной миссис Харкер заплетается язык. Я знаю, что она делает собственные выводы, и из всего, что было, я могу догадаться, насколько блестящими и правдивыми они должны быть; но она не хочет или не может высказать их вслух. Я упомянул об этом Ван Хельсингу, и мы с ним обсудим это, когда останемся наедине. Я полагаю, что немного того ужасного яда, который попал в ее вены, начинает действовать. У графа были свои цели, когда он устроил ей то, что Ван Хельсинг назвал “крещением вампира кровью”. Что ж, возможно, существует яд, который выделяется сам по себе из хороших вещей; в век, когда существование птомаинов является тайной, мы ничему не должны удивляться! Одно я знаю точно: если мой инстинкт верен относительно молчания бедной миссис Харкер, то в предстоящей нам работе кроется ужасная трудность — неизвестная опасность. Та же сила, которая заставляет ее молчать, может заставить ее говорить. Я не смею думать дальше, ибо так я в своих мыслях обесчестил бы благородную женщину!

Ван Хельсинг придет в мой кабинет немного раньше остальных. Я попытаюсь обсудить с ним эту тему.

Позже.—Когда пришел профессор, мы обсудили положение вещей. Я видел, что у него было что-то на уме, что он хотел сказать, но испытывал некоторую нерешительность перед тем, как затрагивать эту тему. Немного походив вокруг да около, он вдруг сказал: —

“Друг Джон, есть кое-что, о чем мы с тобой должны поговорить наедине, по крайней мере, сначала. Позже, возможно, нам придется довериться остальным”; затем он замолчал, и я подождал; он продолжил: —

“Мадам Мина, наша бедная, дорогая мадам Мина меняется”. Холодная дрожь пробежала по мне, когда я обнаружил, что мои худшие опасения подтвердились. Ван Хельсинг продолжил: —

“Учитывая печальный опыт мисс Люси, на этот раз мы должны быть предупреждены, прежде чем все зайдет слишком далеко. Наша задача сейчас на самом деле сложнее, чем когда-либо, и из-за этой новой проблемы каждый час приобретает величайшую важность. Я вижу, как на ее лице проступают черты вампира. Сейчас это очень, очень незначительно; но это видно, если у нас есть глаза, чтобы замечать, не предвзято оценивая. Ее зубы немного острее, а временами взгляд более жесткий. Но это еще не все, теперь она часто молчит; как это было с мисс Люси. Она ничего не говорила, даже когда писала то, о чем хотела, чтобы стало известно позже. Теперь я боюсь вот чего. Если это так, что она может с помощью нашего гипнотического транса рассказать о том, что видит и слышит граф, не более ли верно, что тот, кто загипнотизировал ее первым, кто выпил саму ее кровь и заставил ее выпить свою, должен, если захочет, заставить ее разум раскрыть ему то, что она знает?” Я кивнул в знак согласия; он продолжал: —

Тогда, что мы должны сделать, так это предотвратить это; мы должны держать ее в неведении о наших намерениях, и чтобы она не могла рассказать то, чего не знает. Это болезненная задача! О, так больно, что у меня разрывается сердце при мысли об этом; но так должно быть. Когда мы сегодня встретимся, я должен сказать ей, что по причине, о которой мы не будем говорить, она больше не должна входить в наш совет, а просто находиться под нашей охраной. Он вытер лоб, на котором выступил обильный пот при мысли о боли, которую ему, возможно, придется причинить бедной душе, и без того столь измученной. Я знал, что для него было бы своего рода утешением, если бы я сказал ему, что тоже пришел к такому же выводу; во всяком случае, это избавило бы его от боли сомнений. Я рассказал ему, и эффект был таким, как я и ожидал.

Приближается время нашего общего сбора. Ван Хельсинг ушел готовиться к встрече и ее болезненной части. Я действительно верю, что его цель - иметь возможность молиться в одиночестве.

Позже.—В самом начале нашей встречи и Ван Хельсинг, и я испытали огромное личное облегчение. Миссис Харкер прислала сообщение от своего мужа, в котором говорилось, что в настоящее время она не присоединится к нам, поскольку считает, что будет лучше, если мы сможем свободно обсуждать наши передвижения без того, чтобы ее присутствие смущало нас. Мы с профессором на мгновение посмотрели друг на друга, и почему-то нам обоим, казалось, стало легче. Что касается меня, я думал, что если миссис Харкер сама осознала опасность, то это была большая боль, а также большая опасность предотвращена. При сложившихся обстоятельствах мы договорились вопросительным взглядом и ответом, приложив палец к губам, хранить молчание о наших подозрениях до тех пор, пока мы снова не сможем поговорить наедине. Мы сразу приступили к нашему плану кампании. Сначала Ван Хельсинг грубо изложил нам факты: —

“"Царица Екатерина" покинула Темзу вчера утром. На самой быстрой скорости, которую она когда-либо развивала, ей потребуется по меньшей мере три недели, чтобы добраться до Варны; но мы можем добраться по суше до того же места за три дня. Теперь, если мы выделим на плавание корабля на два дня меньше из-за таких погодных условий, которые, как мы знаем, могут повлиять на Подсчет; и если мы выделим целый день и ночь на любые задержки, которые могут с нами произойти, то у нас будет запас почти в две недели. Таким образом, чтобы быть в полной безопасности, мы должны выехать отсюда не позднее 17-го. Тогда мы, во всяком случае, будем в Варне за день до прибытия корабля и сможем сделать все необходимые приготовления. Конечно, мы все пойдем вооруженными против зла, как духовного, так и физического ”. Здесь Квинси Моррис добавил: —

“ Я понимаю, что граф родом из страны волков, и, возможно, он доберется туда раньше нас. Я предлагаю добавить к нашему вооружению Винчестеры. Я в некотором роде верю в Винчестер, когда вокруг возникают проблемы такого рода. Помнишь, Арт, когда за нами гналась стая в Тобольске? Чего бы мы тогда только не отдали за по ретранслятору за штуку!”

“ Хорошо! ” сказал Ван Хельсинг. “ Пусть будут Винчестеры. Голова Квинси всегда держится ровно, но особенно это заметно, когда приходится охотиться, и метафора позорит науку больше, чем волки представляют опасность для человека. А пока мы ничего не можем здесь сделать; и поскольку я думаю, что Варна никому из нас не знакома, почему бы не отправиться туда поскорее? Ждать здесь так же долго, как и там,. Сегодня вечером и завтра мы можем подготовиться, а потом, если все будет хорошо, мы вчетвером отправимся в путь.

- Нас четверо? - вопросительно переспросил Харкер, переводя взгляд с одного из нас на другого.

“Конечно!” - быстро ответил профессор. - “Вы должны остаться, чтобы позаботиться о вашей такой милой жене!” Харкер некоторое время молчал, а затем сказал глухим голосом:

“ Давай поговорим об этой части дела утром. Я хочу посоветоваться с Миной. Я подумал, что сейчас самое время Ван Хельсингу предупредить его, чтобы он не посвящал ее в наши планы, но он не обратил на это внимания. Я многозначительно посмотрел на него и кашлянул. Вместо ответа он приложил палец к губам и отвернулся.

Дневник Джонатана Харкера.

5 октября, вторая половина дня.—Некоторое время после нашей утренней встречи я не мог думать. Новые фазы развития событий приводят мой разум в состояние изумления, которое не оставляет места для активных размышлений. Решимость Мины не принимать никакого участия в обсуждении заставила меня задуматься; и поскольку я не мог спорить с ней по этому вопросу, я мог только догадываться. Сейчас я как никогда далек от решения. То, как другие восприняли это, тоже озадачило меня; в последний раз, когда мы говорили на эту тему, мы согласились, что между нами больше не должно быть никаких утаиваний. Мина сейчас спит, спокойно и сладко, как маленький ребенок. Ее губы изогнуты, а лицо сияет от счастья. Слава Богу, у нее еще бывают такие моменты.

Позже.—Как все это странно. Я сидел, наблюдая за счастливым сном Мины, и был так близок к тому, чтобы самому стать счастливым, как, наверное, никогда не буду. По мере того как приближался вечер, и на землю ложились тени от опускающегося все ниже солнца, тишина в комнате становилась для меня все более и более торжественной. Вдруг Мина открыла глаза и, нежно посмотрев на меня, сказала: —

“Джонатан, я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что под свое честное слово. Обещание, данное мне, но данное свято в присутствии Бога, и оно не будет нарушено, даже если я упаду на колени и буду умолять тебя с горькими слезами. Быстрее, ты должен немедленно доставить это мне.

“Мина, - сказал я, - подобное обещание я не могу дать сразу. Возможно, у меня нет на это права”.

“Но, дорогой мой, - сказала она с такой духовной силой, что ее глаза были подобны полярным звездам, - это я хочу этого, и это не для себя. Вы можете спросить доктора Ван Хельсинга, не прав ли я; если он не согласен, вы можете поступать, как вам заблагорассудится. Более того, если вы все согласитесь, позже вы будете освобождены от данного обещания”.

-Я обещаю! - Сказал я, и на мгновение она показалась мне в высшей степени счастливой; хотя, на мой взгляд, всякое счастье для нее портил красный шрам у нее на лбу. Она сказала: —

“ Обещай мне, что ты ничего не расскажешь мне о планах кампании против графа. Ни словом, ни умозаключением, ни намеком; ни в коем случае, пока это остается за мной! ” и она торжественно указала на шрам. Я увидел, что она говорит серьезно, и сказал торжественно: —

- Обещаю! - и, произнеся это, я почувствовал, что с этого момента между нами захлопнулась дверь.

Позже, в полночь.—Мина была веселой весь вечер. Настолько, что все остальные, казалось, приободрились, как будто в какой-то степени заразившись ее веселостью; в результате даже я сам почувствовал, как будто пелена уныния, которая давит на нас, несколько рассеялась. Мы все рано легли спать. Сейчас Мина спит как маленький ребенок; замечательно, что способность спать сохранилась у нее даже посреди ее ужасных проблем. Слава Богу за это, ибо тогда она, по крайней мере, сможет забыть о своих заботах. Возможно, ее пример подействует на меня так же, как ее веселье подействовало сегодня вечером. Я попробую. О, за сон без сновидений.

6 октября, утро.—Еще один сюрприз. Мина разбудила меня рано, примерно в то же время, что и вчера, и попросила привести доктора Ван Хельсинга. Я подумал, что это еще один повод для гипноза, и без вопросов отправился за профессором. Он, очевидно, ожидал какого-то подобного звонка, потому что я нашел его одетым в своей комнате. Дверь в его комнату была приоткрыта, так что он мог слышать, как открывается дверь нашей комнаты. Он пришел сразу же; проходя в комнату, он спросил Мину, могут ли остальные тоже прийти.

“Нет, ” просто ответила она, “ в этом нет необходимости. Ты можешь сказать им то же самое. Я должен отправиться с тобой в твое путешествие.

Доктор Ван Хельсинг был поражен не меньше меня. После минутной паузы он спросил: —

-Но почему? - спросил я.

“ Ты должен взять меня с собой. Мне безопаснее с тобой, и тебе тоже будет безопаснее.

“ Но почему, дорогая мадам Мина? Вы знаете, что ваша безопасность - наш самый важный долг. Мы подвергаемся опасности, которой вы подвержены или можете подвергнуться больше, чем кто-либо из нас, из—за... из—за обстоятельств... того” что было. Он смущенно замолчал.

Отвечая, она подняла палец и указала себе на лоб: —

“ Я знаю. Вот почему я должен уйти. Я могу сказать тебе сейчас, пока восходит солнце; возможно, я больше не смогу. Я знаю, что, когда граф пожелает, я долженуйти. Я знаю, что если он велит мне прийти тайно, я должна прийти хитростью; любым способом обмануть — даже Джонатана. ” Бог видел взгляд, который она бросила на меня, когда говорила, и если действительно существует Ангел-Регистратор, этот взгляд отмечен в ее вечной чести. Я мог только сжать ее руку. Я не мог говорить; мое волнение было слишком велико даже для того, чтобы избавиться от слез. Она продолжала: —

“ Вы, мужчины, храбры и сильны. Вы сильны своей численностью, ибо вы можете бросить вызов тому, что сломило бы человеческую выносливость того, кто должен был охранять в одиночку. Кроме того, я могу быть полезен, поскольку вы можете загипнотизировать меня и таким образом узнать то, чего не знаю даже я сам. Доктор Ван Хельсинг сказал очень серьезно: —

“ Мадам Мина, вы, как всегда, очень мудры. Вы пойдете с нами; и вместе мы сделаем то, ради чего идем вперед. Когда он заговорил, долгое молчание Мины заставило меня посмотреть на нее. Она уснула, откинувшись на подушку; она даже не проснулась, когда я поднял штору и впустил солнечный свет, заливший комнату. Ван Хельсинг жестом пригласил меня тихонько следовать за ним. Мы прошли в его комнату, и через минуту лорд Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис тоже были с нами. Он пересказал им то, что сказала Мина, и продолжал: —

Утром мы отправляемся в Варну. Сейчас нам приходится иметь дело с новым фактором: мадам Миной. О, но ее душа верна. Для нее мучительно рассказывать нам так много о том, что она сделала; но это совершенно правильно, и мы вовремя предупреждены. Нельзя упускать ни единого шанса, и в Варне мы должны быть готовы действовать в тот момент, когда прибудет этот корабль ”.

“ Что конкретно мы будем делать? ” лаконично спросил мистер Моррис. Профессор помолчал, прежде чем ответить: —

“ Сначала мы поднимемся на борт этого корабля; затем, когда опознаем коробку, мы положим на нее ветку дикой розы. Это мы закрепим, ибо, когда оно есть, ничто не может выйти наружу; так, по крайней мере, гласит суеверие. И с самого начала мы должны доверять суеверию; это была вера человека в древности, и она до сих пор коренится в вере. Затем, когда у нас появится возможность, которую мы ищем, когда рядом никого не будет, чтобы увидеть, мы откроем шкатулку, и ... и все будет хорошо”.

“Я не буду ждать никакой возможности”, - сказал Моррис. “Когда я увижу шкатулку, я открою ее и уничтожу чудовище, хотя бы на это смотрели тысячи человек, и даже если в следующий момент меня за это уничтожат!” Я инстинктивно схватила его за руку и обнаружила, что она твердая, как кусок стали. Думаю, он понял мой взгляд; надеюсь, что понял.

“ Хороший мальчик, ” сказал доктор Ван Хельсинг. “ Храбрый мальчик. Квинси - настоящий мужчина. Благослови его за это Господь. Дитя мое, поверь мне, никто из нас не отстанет и не остановится из-за какого-либо страха. Я всего лишь говорю, что мы можем сделать — что мы должны сделать. Но, на самом деле, на самом деле мы не можем сказать, что мы будем делать. Есть так много вещей, которые могут произойти, и их пути и концы настолько различны, что до настоящего момента мы не можем сказать наверняка. Мы все будем вооружены всеми способами; и когда придет время конца, в наших усилиях не будет недостатка. Давайте сегодня приведем в порядок все наши дела. Пусть все, что касается тех, кто нам дорог и кто от нас зависит, будет полным; ибо никто из нас не может сказать, каким, когда и как может быть конец. Что касается меня, то мои собственные дела улажены, и поскольку мне больше нечего делать, я пойду приготовлюсь к путешествию. У меня будут все билеты и так далее для нашего путешествия”.

Больше говорить было не о чем, и мы расстались. Теперь я улажу все свои земные дела и буду готов ко всему, что может произойти....

Позже.—Все сделано; мое завещание составлено, и оно завершено. Мина, если она выживет, будет моей единственной наследницей. Если этого не произойдет, то остальные, кто был так добр к нам, получат покой.

Сейчас клонится к закату; беспокойство Мины привлекает мое внимание к этому. Я уверен, что у нее на уме что-то такое, что покажет точное время захода солнца. Эти события становятся мучительными для всех нас, ибо каждый восход и закат солнца открывает какую—то новую опасность - какую-то новую боль, которая, однако, может, по воле Божьей, стать средством к хорошему концу. Я записываю все это в дневник, так как моя дорогая не должна слышать их сейчас; но если случится так, что она сможет увидеть их снова, они будут готовы.

Она зовет меня.

ГЛАВА XXV

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

11 октября, вечер.— Джонатан Харкер попросил меня отметить это, поскольку, по его словам, он вряд ли справится с этой задачей и хочет, чтобы велись точные записи.

Я думаю, что никто из нас не удивился, когда незадолго до захода солнца нас попросили встретиться с миссис Харкер. В последнее время мы пришли к пониманию, что восход и закат солнца - это для нее времена особой свободы; когда ее прежнее "я" может проявляться без какой-либо контролирующей силы, подчиняющей или сдерживающей ее, или побуждающей ее к действию. Это настроение или состояние начинается примерно за полчаса или более до фактического восхода или захода солнца и длится до тех пор, либо пока солнце стоит высоко, либо пока облака все еще светятся от лучей, струящихся над горизонтом. Сначала возникает своего рода негативное состояние, как если бы были ослаблены какие-то узы, а затем быстро наступает абсолютная свобода; однако, когда свобода прекращается, быстро наступает возврат или рецидив, которому предшествует только период предупреждающей тишины.

Сегодня вечером, когда мы встретились, она была несколько скована и носила все признаки внутренней борьбы. Я объяснил этон себе тем, что она предприняла неистовое усилие в тот самый первый момент, когда смогла это сделать. Однако всего через несколько минут она полностью овладела собой; затем, жестом пригласив мужа сесть рядом с ней на диван, где она полулежала, она велела остальным подвинуть поближе стулья. Взяв мужа за руку, она начала: —

“Мы все здесь вместе на свободе, возможно, в последний раз! Я знаю, дорогая; Я знаю, что ты всегда будешь со мной до конца”. Это было адресовано ее мужу, чья рука, как мы могли видеть, крепче сжала ее руку. “Утром мы отправляемся выполнять наше задание, и один Бог знает, что может ожидать каждого из нас. Ты будешь так добр ко мне, что возьмешь меня с собой. Я знаю, что все, что отважные серьезные мужчины могут сделать для бедной слабой женщины, чья душа, возможно, потеряна — нет, нет, еще нет, но, во всяком случае, поставлена на карту, — вы сделаете. Но ты должен помнить, что я не такой, как ты. В моей крови, в моей душе есть яд, который может уничтожить меня; который должен уничтожить меня, если к нам не придет какое-то облегчение. О, друзья мои, вы не хуже меня знаете, что на карту поставлена моя душа; и хотя я знаю, что для меня есть один выход, ни вы, ни я не должны им пользоваться!” Она умоляюще посмотрела на всех нас по очереди, начиная со своего мужа и заканчивая им.

“ Что это за путь? ” спросил Ван Хельсинг хриплым голосом. “Что это за путь, которым мы не должны — не можем— идти?”

“ Чтобы я мог умереть сейчас, либо от своей собственной руки, либо от руки другого, прежде чем совершится еще большее зло. Я знаю, и ты знаешь, что, если бы я однажды умер, ты мог бы освободить мой бессмертный дух, как ты это сделал с моей бедной Люси. Если бы смерть или страх смерти были единственным препятствием на моем пути, я бы не побоялся умереть здесь, сейчас, среди друзей, которые любят меня. Но смерть - это еще не все. Я не могу поверить, что умереть в таком случае, когда перед нами есть надежда и предстоит выполнить трудную задачу, - это Божья воля. Поэтому я, со своей стороны, отказываюсь от уверенности в вечном покое и ухожу во тьму, где могут быть самые черные вещи, которые есть в этом мире или в преисподней!” Мы все молчали, так как инстинктивно понимали, что это всего лишь прелюдия. Лица остальных застыли, а лицо Харкера стало пепельно-серым; возможно, он лучше любого из нас догадался, чтопроизойдет. Она продолжила:—

“Это то, что я могу положить в хот-пот”. Я не мог не отметить странную юридическую фразу, которую она произнесла в таком месте, причем со всей серьезностью. “Что отдаст каждый из вас? Я знаю ваши жизни, ” быстро продолжила она, “ это легко для храбрых мужчин. Ваши жизни принадлежат Богу, и вы можете вернуть их Ему; но что вы отдадите мне? Она снова вопросительно посмотрела на мужа, но на этот раз избегала смотреть ему в лицо. Квинси, казалось, понял; он кивнул, и ее лицо просветлело. “Тогда я скажу вам прямо, чего я хочу, потому что теперь между нами не должно быть никаких сомнений в этой связи. Ты должен пообещать мне, всем до единого — даже тебе, моему любимому мужу, — что, если придет время, ты убьешь меня.

“ Сколько это времени? Голос принадлежал Квинси, но был низким и напряженным.

“Когда ты убедишься, что я настолько изменился, что лучше мне умереть, чем жить. Когда я таким образом умру во плоти, тогда ты, не мешкая ни минуты, воткнешь в меня кол и отрубишь мне голову; или сделаешь все, что угодно, лишь бы дать мне покой!”

Квинси первым поднялся после паузы. Он опустился перед ней на колени и, взяв ее за руку, торжественно произнес: —

“Я всего лишь грубый парень, который, возможно, жил не так, как подобает мужчине, чтобы заслужить такое отличие, но я клянусь вам всем, что для меня свято и дорого, что, если когда-нибудь придет время, я не отступлю от долга, который вы возложили на нас. И я также обещаю вам, что я во всем удостоверюсь, ибо, если я только сомневаюсь, я буду считать, что время пришло!”

“Мой верный друг!” - вот и все, что она смогла произнести сквозь быстро льющиеся слезы, когда, наклонившись, поцеловала ему руку.

- Я клянусь в том же, моя дорогая мадам Мина! - сказал Ван Хельсинг.

“ И я! - воскликнул лорд Годалминг, и каждый из них по очереди преклонил перед ней колени, чтобы принести клятву. Я последовал за ним сам. Тогда ее муж повернулся к ней с изможденными глазами и зеленоватой бледностью, оттенявшей снежную белизну его волос, и спросил:

- И я тоже должен дать такое обещание, о, жена моя?

“Ты тоже, мой дорогой”, - сказала она с бесконечной жалостью в голосе и глазах. “Ты не должен уклоняться. Ты самый близкий и дорогой человек на свете для меня; наши души связаны в одно целое на всю жизнь и на все времена. Подумай, дорогая, что были времена, когда храбрые мужчины убивали своих жен и им подобных, чтобы уберечь их от попадания в руки врага. Их руки больше не дрогнули, потому что те, кого они любили, умоляли их убить их. Это долг мужчин по отношению ктем, кого они любят, в такие тяжелые времена испытаний! И, о, моя дорогая, если мне суждено встретить смерть от чьей бы то ни было руки, пусть это будет от руки того, кто любит меня больше всех. Доктор Ван Хельсинг, я не забыла о вашем милосердии к бедной Люси по отношению к тому, кто любил... — она замолчала, залившись краской, и изменила фразу. — к тому, кто имел полное право даровать ей покой. Если это время настанет снова, я надеюсь, что вы сделаете счастливым воспоминанием о жизни моего мужа то, что именно его любящая рука освободила меня от ужасного рабства ”.

“Я снова клянусь!” - раздался звучный голос Профессора. Миссис Харкер улыбнулась, положительно улыбнулась, со вздохом облегчения откинулась на спинку стула и сказала:

А теперь одно предупреждение, предупреждение, которое вы никогда не должны забывать: это время, если оно когда-нибудь наступит, может наступить быстро и неожиданно, и в таком случае вы должны, не теряя времени, использовать свою возможность. В такое время я сам мог бы быть — нет! если когда—нибудь придет время, будув союзе с твоим врагом против тебя”.

“Еще одна просьба, ” произнося это, она стала очень серьезной. “ Она не такая жизненно важная, как предыдущая, но я хочу, чтобы вы сделали для меня одну вещь, если хотите”. Мы все согласились, но никто не произнес ни слова; в словах не было необходимости: —

“Я хочу, чтобы ты прочел Заупокойную службу. Ее прервал глубокий стон мужа; взяв его руку в свою, она прижала ее к своему сердцу и продолжила: “Когда-нибудь ты должен прочитать это надо мной. Какова бы ни была причина всего этого ужасного положения вещей, это будет приятная мысль для всех или некоторых из нас. Я надеюсь, что ты, моя дорогая, прочтешь это, потому что тогда твой голос навсегда останется в моей памяти — будь что будет!”

“Но, о, моя дорогая, - взмолился он, - смерть так далеко от тебя”.

“ Нет, ” сказала она, предупреждающе подняв руку. “В этот момент я погряз в смерти глубже, чем если бы на меня легла тяжесть земной могилы!”

“О, жена моя, мне нужно это прочесть?” - спросил он, прежде чем начать.

“Это утешило бы меня, муж мой!” - вот и все, что она сказала; и он начал читать, когда она приготовила книгу.

“Как могу я — как мог бы кто—нибудь - рассказать об этой странной сцене, о ее торжественности, мраке, печали, ужасе и, вместе с тем, о ее сладости? Даже скептик, который сможет увидеть ничего, кроме пародии на горькую правду в чем-нибудь святого или эмоциональной, было бы растаял в сердце он увидел, что маленькая группа любящих и преданных друзей коленях вокруг этого злополучного и опечаленная леди, или слышал, нежная страсть мужа голос, как в тоннах так сломан от волнения, что часто он ха -D для остановки, он прочитал простой и красивый сервис из погребения умерших. Я—я не могу продолжать—слова—и—в-голос—меня-подводят!”

Она была права в своем инстинкте. Каким бы странным все это ни было, каким бы причудливым ни показалось впоследствии даже нам, испытавшим в то время его мощное влияние, оно нас очень утешило; и молчание, свидетельствовавшее о грядущем возвращении миссис Харкер к свободе души, никому из нас не показалось таким полным отчаяния, как мы боялись.

Дневник Джонатана Харкера.

15 Октября, Варна.—Мы выехали с Чаринг-Кросс утром 12-го, той же ночью добрались до Парижа и заняли зарезервированные для нас места в Восточном экспрессе. Мы ехали день и ночь, прибыв сюда около пяти часов. Лорд Годалминг отправился в консульство узнать, не прибыла ли для него какая-нибудь телеграмма, в то время как остальные из нас отправились в этот отель — “Одессит”. В путешествии, возможно, и были инциденты; однако мне слишком не терпелось поскорее отправиться дальше, чтобы обращать на них внимание. Пока "Царица Екатерина" не войдет в порт, меня ничто в мире не будет интересовать. Слава Богу! Мина чувствует себя хорошо и, похоже, становится сильнее; ее цвет лица возвращается. Она много спит; на протяжении всего путешествия она почти все время спала. Однако перед восходом и заходом солнца она очень бодра; и у Ван Хельсинга вошло в привычку гипнотизировать ее в такие моменты. Сначала требовалось некоторое усилие, и ему приходилось делать много пассов; но теперь она, кажется, уступает сразу, как будто по привычке, и почти не требуется никаких действий. Кажется, в эти особые моменты у него есть сила просто хотеть, и ее мысли подчиняются ему. Он всегда спрашивает ее, что она может видеть и слышать. Она отвечает на первый: —

“Ничего; все темно”. И ко второму: —

“ Я слышу, как волны бьются о борт корабля и вода проносится мимо. Паруса и канаты натягиваются, мачты и реи скрипят. Ветер сильный — я слышу его в вантах, и нос корабля отбрасывает назад пену”.

Очевидно, что "Царица Екатерина" все еще находится в море, спеша в Варну. Лорд Годалминг только что вернулся. Он получил четыре телеграммы, по одной в день с тех пор, как мы начали, и все они сводились к одному и тому же: о царице Екатерине в "Ллойд" ниоткуда не поступало сообщений. Перед отъездом из Лондона он договорился, что его агент будет каждый день присылать ему телеграмму с сообщением, поступило ли сообщение о корабле. Он должен был передать сообщение, даже если бы онане доложила, чтобы он мог быть уверен, что на другом конце провода за ним наблюдают.

Мы поужинали и рано легли спать. Завтра мы должны встретиться с вице-консулом и, если сможем, договориться о том, чтобы подняться на борт корабля, как только он прибудет. Ван Хельсинг говорит, что наш шанс будет заключаться в том, чтобы сесть на яхту между восходом и заходом солнца. Граф, даже если он примет облик летучей мыши, не может пересечь текущую воду по собственной воле и поэтому не может покинуть корабль. Поскольку он не осмеливается принять человеческий облик без подозрений, чего он, очевидно, хочет избежать, он должен оставаться в ящике. Итак, если мы сможем подняться на борт после восхода солнца, он в нашей власти, потому что мы можем открыть ящик и позаботиться о нем, как мы сделали с бедняжкой Люси, до того, как он проснется. То, какую милость он получит от нас, не имеет большого значения. Мы думаем, что у нас не будет особых проблем с чиновниками или моряками. Слава Богу! это страна, где взяточничество способно на все, и мы хорошо обеспечены деньгами. Нам нужно только убедиться, что корабль не сможет войти в порт между заходом и восходом солнца без нашего предупреждения, и мы будем в безопасности. Я думаю, судья Денежный мешок уладит это дело!

16 октября.—Отчет Мины все тот же: плеск волн и стремительный бег воды, темнота и попутный ветер. Очевидно, мы пришли вовремя, и когда мы услышим о царице Екатерине, мы будем готовы. Поскольку она должна пройти Дарданеллы, мы обязательно получим какой-нибудь отчет.

* * * *

17 октября.— Я думаю, теперь все довольно хорошо улажено, чтобы приветствовать графа по возвращении из турне. Годалминг сказал отправителям, что ему показалось, что в коробке, отправленной на борт, могло содержаться что-то украденное у его друга, и получил наполовину согласие на то, что он может открыть ее на свой страх и риск. Владелец дал ему бумагу, в которой говорилось, что капитан должен предоставить ему все возможности делать все, что он пожелает, на борту судна, а также аналогичное разрешение своему агенту в Варне. Мы видели агента, который был очень впечатлен доброжелательным отношением Годалминга к нему, и мы все удовлетворены тем, что все, что он может сделать, чтобы удовлетворить наши пожелания, будет выполнено. Мы уже договорились, что делать на случай, если нам удастся вскрыть шкатулку. Если граф там, Ван Хельсинг и Сьюард сразу же отрубят ему голову и воткнут кол в сердце. Моррис, Годалминг и я предотвратим вмешательство, даже если нам придется пустить в ход оружие, которое у нас будет наготове. Профессор говорит, что если мы сможем так обращаться с телом графа, то вскоре оно рассыплется в прах. В таком случае против нас не было бы никаких улик, если бы возникло какое-либо подозрение в убийстве. Но даже если бы это было не так, мы должны были бы выстоять или пасть из-за своего поступка, и, возможно, когда-нибудь этот самый сценарий может стать доказательством того, что кто-то из нас натянет веревку. Что касается меня, то я бы с благодарностью воспользовался этим шансом, если бы он представился. Мы намерены не оставить камня на камне для осуществления нашего намерения. Мы договорились с определенными официальными лицами, что в тот момент, когда мы увидим царицу Екатерину, нам сообщит специальный посыльный.

24 октября.—Целая неделя ожидания. Ежедневные телеграммы в Годалминг, но только одно и то же: “Пока не поступало сообщений”. Утренний и вечерний гипнотический ответ Мины неизменен: плеск волн, плеск воды и скрип мачт.

Телеграмма от 24 октября.

Руфус Смит, "Ллойд", Лондон, лорду Годалмингу, на попечение вице-консула Г.Б. М.

в Варне.

“Царица Екатерина сообщила об этом сегодня утром из Дарданелл”.

Дневник доктора Сьюарда.

25 октября.—Как я скучаю по своему граммофону! Вести дневник ручкой для меня утомительно; но Ван Хельсинг говорит, что я должен. Вчера мы все были вне себя от возбуждения, когда Годалминг получил телеграмму от Ллойда. Теперь я знаю, что чувствуют мужчины в бою, когда слышат призыв к действию. Миссис Харкер, единственная из нашего отряда, не выказала никаких признаков эмоций. В конце концов, нет ничего странного в том, что она этого не сделала, потому что мы особенно заботились о том, чтобы она ничего не узнала об этом, и все мы старались не показывать никакого волнения в ее присутствии. В прежние времена она бы, я уверен, заметила, как бы мы ни пытались это скрыть; но в этом смысле она сильно изменилась за последние три недели. Ею овладевает вялость, и хотя она выглядит сильной и здоровой и к ней немного возвращается прежний цвет лица, мы с Ван Хельсингом недовольны. Мы часто говорим о ней; однако остальным мы не сказали ни слова. Сердце бедняги Харкера было бы разбито — и уж точно, его нервы, — если бы он узнал, что у нас были хотя бы подозрения на этот счет. Ван Хельсинг, по его словам, очень тщательно осматривает ее зубы, пока она находится в гипнотическом состоянии, поскольку, по его словам, до тех пор, пока они не начнут точиться, в ней нет реальной опасности изменений. Если это изменение произойдет, необходимо будет предпринять шаги!… Мы оба знаем, какими должны быть эти шаги, хотя и не делимся своими мыслями друг с другом. Мы оба не должны уклоняться от этой задачи— какой бы ужасной она ни была. “Эвтаназия” - прекрасное и утешительное слово! Я благодарен тому, кто это изобрел.

От Дарданелл сюда всего около 24 часов плавания, учитывая скорость, с которой "Царица Екатерина" прибыла из Лондона. Следовательно, она должна прибыть где-то утром; но поскольку она вряд ли сможет вернуться раньше, мы все собираемся пораньше лечь спать. Мы встанем в час дня, чтобы быть готовыми.

25 октября, полдень.Гипнотический отчет миссис Харкер сегодня утром был таким же, как обычно, так что вполне возможно, что мы можем получить новости в любой момент. Мы, мужчины, все охвачены лихорадочным возбуждением, кроме Харкера, который спокоен; его руки холодны как лед, и час назад я застал его за тем, как он точил лезвие большого ножа Гурка, который он теперь всегда носит с собой. Графу будет плохо, если острие этого “кукри" когда-нибудь коснется его горла, управляемого этой суровой, ледяной рукой!

Мы с Ван Хельсингом сегодня были немного встревожены из-за миссис Харкер. Около полудня она впала в некое подобие летаргии, что нам не понравилось; хотя мы хранили молчание перед остальными, ни одному из нас это не нравилось. Все утро она не находила себе места, так что поначалу мы были рады узнать, что она спит. Однако, когда ее муж вскользь упомянул, что она спала так крепко, что он не мог ее разбудить, мы пошли в ее комнату, чтобы убедиться сами. Она дышала естественно и выглядела такой здоровой и умиротворенной, что мы согласились, что сон для нее полезнее всего остального. Бедная девочка, ей так много нужно забыть, что неудивительно, что сон, если он приносит ей забвение, идет ей на пользу.

Позже.— Наше мнение оправдалось, поскольку, когда после нескольких часов освежающего сна она проснулась, она казалась бодрее и лучше, чем была в течение нескольких дней. На закате она сделала обычный гипнотический отчет. Где бы он ни был в Черном море, граф спешит к месту назначения. Надеюсь, навстречу своей гибели!

26 Октября.—Еще один день и никаких известий о царице Екатерине. Она уже должна быть здесь. Очевидно, что она все еще где-то путешествует, поскольку гипнотический отчет миссис Харкер на рассвете был все тем же. Возможно, что судно иногда стоит в стороне из-за тумана; некоторые из пароходов, пришедших вчера вечером, сообщали о пятнах тумана как к северу, так и к югу от порта. Мы должны продолжать наше наблюдение, поскольку теперь кораблю могут подать сигнал в любой момент.

27 октября, полдень.— Очень странно; пока никаких новостей о корабле, которого мы ждем. Миссис Харкер сообщала вчера вечером и сегодня утром, как обычно: “плеск волн и плеск воды”, хотя и добавила, что “волны были очень слабыми”. Телеграммы из Лондона были такими же: “больше никаких сообщений”. Ван Хельсинг ужасно встревожен и только что сказал мне, что опасается, как бы граф не сбежал от нас. Он многозначительно добавил: —

“ Мне не понравилась эта летаргия мадам Мины. Души и воспоминания могут вытворять странные вещи во время транса. Я собирался расспросить его подробнее, но в этот момент вошел Харкер и предупреждающе поднял руку. Мы должны попытаться сегодня вечером, на закате, заставить ее говорить более полно, когда она находится в гипнотическом состоянии.

Телеграмма

28 Октября. Руфус Смит, Лондон, лорду Годалмингу, вице-консулу care H. B. M. в Варне.

“Царица Екатерина сообщила, что вошла в Галац сегодня в час дня”.

Дневник доктора Сьюарда.

28 Октября.— Когда пришла телеграмма о прибытии в Галац, я не думаю, что это было таким шоком для кого-либо из нас, как можно было ожидать. Правда, мы не знали, откуда, как и когда раздастся удар молнии; но я думаю, мы все ожидали, что произойдет что-то странное. Задержка прибытия в Варну заставила нас лично убедиться в том, что все будет не так, как мы ожидали; мы только ждали, чтобы узнать, где произойдут изменения. Тем не менее, это стало сюрпризом. Я полагаю, что природа работает на такой обнадеживающей основе, что мы вопреки самим себе верим, что все будет так, как должно быть, а не так, как мы должны знать, что это будет. Трансцендентализм - это маяк для ангелов, даже если для человека он блуждающий огонек. Это был странный опыт, и все мы восприняли его по-разному. Ван Хельсинг на мгновение поднял руку над головой, словно в знак протеста Всемогущему, но не сказал ни слова и через несколько секунд встал с суровым выражением лица. Лорд Годалминг сильно побледнел и сидел, тяжело дыша. Я сам был наполовину ошеломлен и с удивлением смотрел на одного за другим. Квинси Моррис затянул пояс быстрым движением, которое я так хорошо знал; в наши старые бродячие времена это означало “действие”. Миссис Харкер смертельно побледнела, так что шрам у нее на лбу, казалось, горел, но она смиренно сложила руки и подняла глаза в молитве. Харкер улыбнулся — действительно улыбнулся — мрачной, горькой улыбкой того, у кого нет надежды; но в то же время его действия противоречили его словам, поскольку его руки инстинктивно нащупали рукоять большого ножа Кукри и остановились на ней. “Когда отправляется следующий поезд на Галац?” - обычно спрашивал нас Ван Хельсинг.

“Завтра в 6.30 утра!” Мы все вздрогнули, потому что пришел ответ от миссис Харкер.

- Откуда, черт возьми, ты знаешь? - спросил Арт.

“ Вы забываете — или, возможно, вы не знаете, хотя Джонатан знает, и доктор Ван Хельсинг тоже, — что я - железнодорожный дьявол. Дома, в Эксетере, я всегда составляла расписания, чтобы быть полезной своему мужу. Иногда это казалось мне настолько полезным, что теперь я всегда изучаю расписания. Я знал, что если что-нибудь приведет нас к замку Дракулы, мы должны ехать через Галац или, во всяком случае, через Бухарест, поэтому я очень внимательно изучил время. К сожалению, нам не так уж много предстоит узнать, поскольку единственный поезд отправляется завтра, как я сказал.

- Удивительная женщина! - пробормотал профессор.

- А мы не можем заказать что-нибудь особенное? ” спросил лорд Годалминг. Ван Хельсинг покачал головой: “Боюсь, что нет. Эта страна сильно отличается от вашей или моей; даже если бы у нас было специальное предложение, оно, вероятно, прибыло бы не так скоро, как наш обычный поезд. Более того, нам нужно кое-что подготовить. Мы должны подумать. Теперь давайте организуемся. Ты, друг Артур, иди к поезду, возьми билеты и распорядись, чтобы все было готово к нашему отъезду утром. Ты, друг Джонатан, пойди к агенту корабля и получи от него письма агенту в Галац с полномочиями произвести обыск корабля точно так же, как это было здесь. Моррис Квинси, ты встретишься с вице-консулом и попроси его помощи у своего товарища в Галаце, и пусть он сделает все, что в его силах, чтобы облегчить нам путь, чтобы не терять времени даром при переправе через Дунай. Джон останется со мной и мадам Миной, и мы посоветуемся. Ибо, если у вас будет много времени, вы можете задержаться; и это не будет иметь значения, когда сядет солнце, поскольку я здесь с мадам, чтобы доложить.

“ А я, ” бодро сказала миссис Харкер, больше похожая на себя прежнюю, чем была в течение многих долгих дней, “ постараюсь быть полезной во всех отношениях и буду думать и писать для вас, как делала раньше. Что-то странным образом покидает меня, и я чувствую себя свободнее, чем когда-либо в последнее время!”

Трое молодых людей выглядели в этот момент более счастливыми, поскольку, казалось, осознали значение ее слов; но мы с Ван Хельсингом, повернувшись друг к другу, встретили друг друга серьезными и встревоженными взглядами. Однако в то время мы ничего не сказали.

Когда трое мужчин разошлись по своим делам, Ван Хельсинг попросил миссис Харкер просмотреть копию дневников и найти ему ту часть дневника Харкера в Замке. Онапошла за ним; когда дверь за ней закрылась, он сказал мне:

“Мы имеем в виду одно и то же! высказывайтесь!”

“Есть некоторые перемены. Меня тошнит от этой надежды, потому что она может обмануть нас”.

“ Совершенно верно. Вы знаете, почему я попросил ее достать рукопись?

“Нет! - сказал я. - Разве что для того, чтобы получить возможность увидеться со мной наедине”.

“ Отчасти ты прав, друг Джон, но только отчасти. Я хочу тебе кое-что сказать. И, о, мой друг, я иду на большой — ужасный — риск; но я верю, что это правильно. В тот момент, когда мадам Мина произнесла эти слова, которые потрясают наше понимание, на меня снизошло вдохновение. В трансе трехдневной давности граф послал ей свой дух, чтобы прочесть ее мысли; или, скорее, он привел ее посмотреть на него в его земном ящике на корабле с бурлящей водой, точно так же, как она выходит на свободу при восходе и заходе солнца. Тогда он узнает, что мы здесь, потому что ей есть что рассказать в ее открытой жизни, когда у нее есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, чем ему, запертому в своем гробу. Теперь он прилагает все усилия, чтобы сбежать от нас. В данный момент она ему не нужна.

“Он уверен, с его таким великим знанием дела, что она придет по его зову; но он отрезал ее — лишил ее, насколько это в его силах, своей собственной власти, чтобы она не пришла к нему. Ах, вот у меня есть надежда, что наш человеческий мозг, который так долго принадлежал человеку и который не утратил благодати Божьей, станет выше его детского мозга, который веками лежит в его могиле, который еще не дорос до нашего роста и который работает только эгоистично и, следовательно, мелко. А вот и мадам Мина; ни слова ей о своем трансе! Она этого не знает; и это ошеломило бы ее и повергло в отчаяние как раз тогда, когда нам нужна вся ее надежда, все ее мужество; когда больше всего нам нужен весь ее великий мозг, который натренирован как мозг мужчины, но принадлежит милой женщине и обладает особой силой, которую граф дал ей, и которую он, возможно, не отнимет совсем — хотя он так и думает. Тише! дай мне сказать, и ты узнаешь. О, Джон, друг мой, мы в ужасном положении. Я боюсь, как никогда раньше. Мы можем доверять только доброму Богу. Тишина! вот и она!”

Я подумал, что профессор вот-вот не выдержит и устроит истерику, как это было, когда умерла Люси, но с огромным усилием он взял себя в руки и был в совершенном нервном равновесии, когда в комнату вошла миссис Харкер, сияющая и счастливая, и, занимаясь работой, казалось, забыла о своих страданиях. Войдя, она протянула Ван Хельсингу несколько листов машинописного текста. Он серьезно просмотрел их, и его лицо просветлело по мере чтения. Затем, держа страницы междубольшим и, он сказал:

“Друг Джон, тебе, уже имеющему такой большой опыт, — и тебе тоже, дорогая мадам Мина, которая молода, — вот урок: никогда не бойся думать. В моем мозгу часто жужжит одна полудетская мысль, но я боюсь дать ему расправить крылья. Вот теперь, с большим знанием дела, я возвращаюсь к тому, откуда взялась эта полумыслица, и обнаруживаю, что это вообще не полумыслица; это цельная мысль, хотя и такая молодая, что она еще не окрепла, чтобы использовать свои маленькие крылышки. Нет, подобно “Гадкому утенку” моего друга Ганса Андерсена, он вовсе не утка-мысль, а большой лебедь-мысль, который благородно поплывет на больших крыльях, когда придет время ему попробовать их. Видите, я читаю здесь то, что написал Джонатан:—

“Тот другой из его расы, который в более поздние века снова и снова переводил свои войска через Великую реку в Турецкую Землю; который, когда его отбросили, приходил снова, и снова, и снова, хотя ему пришлось в одиночку возвращаться с кровавого поля, где гибли его войска, поскольку он знал, что только он один может в конечном итоге одержать победу”.

“О чем это говорит нам? Немного? нет! Детская мысль графа ничего не видит; поэтому он говорит так свободно. Твой мужчина-мысль ничего не видит; мой мужчина-мысль ничего не видит до этого момента. Нет! Но есть еще одно слово от кого—то, кто говорит без "хотя", потому что она тоже не знает, что оно означает - что оно могло бы означать. Точно так же, как есть элементы, которые покоятся, но когда по ходу природы они движутся своим путем и соприкасаются — тогда пуф! и наступает вспышка света, во всю ширь небес, которая ослепляет, убивает и уничтожает некоторых; но которая освещает всю землю внизу на многие лиги. Разве это не так? Хорошо, я объясню. Для начала, ты когда-нибудь изучал философию преступления? ‘Да’ и "Нет". Ты, Джон, да, потому что это изучение безумия. Вас - нет, мадам Мина; ибо преступление не коснется вас — только один раз. Тем не менее, ваш разум работает верно, а не рассуждает о конкретном и универсальном. У преступников есть эта особенность. Это настолько постоянно, во всех странах и во все времена, что даже полицейские, которые мало что смыслят в философии, приходят к эмпирическому выводу, что так оно и есть. Это должно быть эмпирически. Преступник всегда совершает одно преступление — это истинный преступник, который, кажется, предопределен к преступлению и который не желает никого другого. У этого преступника не полностью человеческий мозг. Он умен, хитер и находчив, но по уму ему не дотянуть до мужчины. Во многом у него детский ум. Теперь этот наш преступник тоже предопределен к преступлению; у него тоже детские мозги, и это от ребенка - делать то, что он сделал. Маленькая птичка, маленькая рыбка, маленькое животное учатсяделать не по принципу, а эмпирически; и когда он научится делать, тогда у него появится почва, с которой он сможет начать делать больше. "Дос поу сто", - сказал Архимед. ‘Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!’ Сделать один раз - это точка опоры, благодаря которой мозг ребенка становится мозгом мужчины; и пока у него не появится цель делать больше, он будет продолжать делать то же самое каждый раз, точно так же, как он делал это раньше! О, моя дорогая, я вижу, что твои глаза открылись, и что вспышка молнии показывает тебе все лиги”, - потому что миссис Харкер начала хлопать в ладоши, а ее глаза заблестели. Он продолжал: —

“ Теперь ты будешь говорить. Расскажи нам, двум сухим ученым, что ты видишь своими такими яркими глазами. Он взял ее за руку и держал, пока она говорила. Его большой и указательный пальцы сомкнулись на ее пульсе, как я подумал инстинктивно и неосознанно, когда она заговорила: —

“Граф - преступник, причем криминального типа. Нордау и Ломброзо классифицировали бы его именно так, и как преступник он обладает несовершенно сформированным умом. Таким образом, в трудной ситуации он должен искать ресурс в привычке. Его прошлое — это ключ к разгадке, и единственная страница из него, которую мы знаем — и это из его собственных уст, - рассказывает о том, что однажды, оказавшись в том, что мистер Моррис назвал бы ‘трудным местом’, он вернулся в свою страну из страны, на которую пытался вторгнуться, и оттуда, не теряя цели, приготовился к новому усилию. Он снова пришел более подготовленным для своей работы; и победил. Итак, он приехал в Лондон, чтобы вторгнуться в новую страну. Он был разбит, и когда всякая надежда на успех была потеряна, а его существование оказалось в опасности, он бежал обратно за море к себе домой; точно так же, как раньше он бежал обратно за Дунай с турецкой земли”.

“ Хорошо, хорошо! о, вы такая умная леди! ” восторженно сказал Ван Хельсинг, наклоняясь и целуя ей руку. Минуту спустя он сказал мне так спокойно, как будто мы совещались в комнате больного:

“ Всего семьдесят два; и при всем этом волнении. У меня есть надежда. Снова повернувшись к ней, он сказал с напряженным ожиданием: —

Но продолжай. Продолжай! есть еще что рассказать, если хочешь. Не бойся; мы с Джоном знаем. В любом случае, я верю и скажу тебе, если ты прав. Говори, не бойся!”

- Я постараюсь, но вы должны простить меня, если я покажусь вам эгоистичным.

“ Нет! не бойся, ты, должно быть, эгоист, потому что мы думаем о тебе.

“Затем, поскольку он преступник, он эгоистичен; а поскольку его интеллект невелик и его действия основаны на эгоизме, он ограничивает себя одной целью. Эта цель безжалостна. Как он бежал обратно за Дунай, оставив свои силы на произвол судьбы, так и теперь он намерен быть в безопасности, ни о чем не заботясь. Таким образом, его собственный эгоизм отчасти освобождает мою душу от ужасной власти, которую он приобрел надо мной в ту ужасную ночь. Я почувствовала это! О, я почувствовала это! Слава Богу, за Его великое милосердие! Моя душа свободнее, чем когда-либо с того ужасного часа; и все, что преследует меня, - это страх, что в каком-нибудь трансе или сновидении он мог использовать мои знания в своих целях ”. Профессор встал: —

“Он так воспользовался вашим разумом; и на этом он оставил нас здесь, в Варне, в то время как корабль, на котором он находился, мчался сквозь окутывающий туман к Галацу, где, несомненно, он готовился к побегу от нас. Но его детский ум видел только так далеко; и может случиться так, что, как всегда бывает в Божьем Провидении, именно то, на что злодей больше всего рассчитывал ради своего эгоистичного блага, обернется для него самым большим злом. Охотник попадает в свои собственные силки, как говорит великий Псалмопевец. Ибо теперь, когда он думает, что свободен от всех наших следов, и что он сбежал от нас, имея в своем распоряжении так много часов, его эгоистичный детский мозг будет нашептывать ему, чтобы он спал. Он также думает, что, поскольку он отрезал себя от познания вашего ума, у вас не может быть никакого знания о нем; вот где он терпит неудачу! Это ужасное крещение кровью, которое он дал вам, делает вас свободными идти к нему в духе, как вы уже делали во времена вашей свободы, когда восходило и заходило солнце. В такие моменты ты идешь по моей воле, а не по его; и эта сила пойдет на пользу тебе и другим, поскольку ты обрел ее благодаря своим страданиям от его рук. Теперь это тем более ценно, что он этого не знает и, чтобы обезопасить себя, даже отрезал себя от своего знания о том, где мы находимся. Мы, однако, не эгоистичны, и мы верим, что Бог с нами во всей этой тьме и в эти долгие темные часы. Мы будем поддерживать его; и мы не дрогнем; даже если мы подвергнем себя опасности, чтобы стать подобными ему. Друг Джон, это был великий час; и он многое сделал для продвижения нас по нашему пути. Ты должен быть писцом и записать ему все, чтобы, когда остальные вернутся со своей работы, ты мог отдать это им; тогда они будут знать то же, что и мы”.

Итак, я написал это, пока мы ждали их возвращения, а миссис Харкер все написала на своей пишущей машинке с тех пор, как принесла рукопись. для нас.

ГЛАВА XXVI

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА

29 октября.—Это написано в поезде Варна -Галац. Прошлой ночью мы все собрались незадолго до захода солнца. Каждый из нас выполнил свою работу настолько хорошо, насколько мог; насколько позволяют мысли, усилия и возможности, мы готовы ко всему нашему путешествию и к нашей работе, когда доберемся до Галаца. Когда пришло обычное время, миссис Харкер приготовилась к своему гипнотическому усилию; и после более продолжительных и серьезных усилий со стороны Ван Хельсинга, чем это было обычно необходимо, она погрузилась втранс. Обычно она говорит по подсказке; но на этот раз профессору пришлось задавать ей вопросы, и задавать их довольно решительно, прежде чем мы смогли что—либо узнать; наконец пришел ее ответ:

“ Я ничего не вижу; мы неподвижны; волны не плещутся, а только ровный водоворот, мягко набегающий на трос. Я слышу зовущие мужские голоса, близкие и далекие, и плеск весел в уключинах. Где-то стреляют из ружья; эхо этого звука кажется далеким. Над головой раздается топот ног, волокут веревки и цепи. Что это? Появляется отблеск света; я чувствую, как на меня дует воздух”.

Тут она остановилась. Она, словно порывисто, поднялась с дивана, где лежала, и подняла обе руки ладонями вверх, как будто поднимала тяжесть. Мы сВан Хельсингом посмотрели друг на друга с пониманием. Квинси слегка приподнял брови и пристально посмотрел на нее, в то время как рука Харкера инстинктивно сжала рукоять его кукри. Последовала долгая пауза. Мы все знали, что время, когда она могла говорить, проходило, но мы чувствовали, что говорить что-либо бесполезно. Внезапно она села и, открыв глаза, ласково произнесла: —

“Никто из вас не хочет чашечку чая? Вы, должно быть, все так устали!” Мы могли только порадовать ее и поэтому согласились. Она поспешила за чаем; когда она ушла, Ван Хельсинг сказал:

“ Видите ли, друзья мои. Он близок к суше: он покинул свой сундук с землей. Но ему еще предстоит добраться до берега. Ночью он может где-нибудь спрятаться; но если его не вынесет на берег или если корабль не коснется его, он не сможет достичь суши. В таком случае он может, если это произойдет ночью, изменить свою форму и выпрыгнуть или улететь на берег, как он это сделал в Уитби. Но если наступит день до того, как он сойдет на берег, тогда, если его не вынесут, он не сможет сбежать. А если его вынесут, то таможенники могут обнаружить, что в коробке. Таким образом, в конце концов, если он не выберется на берег сегодня ночью или до рассвета, для него будет потерян целый день. Тогда мы сможем прибыть вовремя; ибо, если он не сбежит ночью, мы нападем на него днем, запертого и находящегося в нашей власти; ибо он не смеет быть самим собой, бодрствующим и видимым, чтобы его не обнаружили ”.

Больше говорить было не о чем, поэтому мы терпеливо ждали до рассвета; тогда мы могли бы узнать больше от миссис Харкер.

Сегодня рано утром мы, затаив дыхание, с тревогой ждали ее ответа, находясь в трансе. Гипнотическая стадия наступала еще дольше, чем раньше; и когда она наступила, времени, оставшегося до полного восхода солнца, было так мало, что мы начали отчаиваться. Ван Хельсинг, казалось, вложил в это усилие всю свою душу; наконец, повинуясь его воле, она ответила:

“Все темно. Я слышу плеск воды вровень со мной и какой-то скрип, как будто дерево ударяется о дерево”. Она замолчала, и взошло красное солнце. Мы должны дождаться сегодняшнего вечера.

И вот мы едем в Галац в мучительном ожидании. Мы должны прибыть между двумя и тремя часами ночи; но в Бухаресте мы уже опаздываем на три часа, так что, возможно, не успеем прибыть доследующего рассвета. Таким образом, мы получим еще два гипнотических послания от миссис Харкер; одно из них или оба, возможно, прольют больше света на происходящее.

Позже.—Закат пришел и ушел. К счастью, это произошло в то время, когда никто не отвлекался; потому что, если бы это произошло, когда мы были на станции, мы, возможно, не обеспечили бы необходимого спокойствия и изоляции. Миссис Харкер поддалась гипнотическому воздействию еще менее охотно, чем сегодня утром. Я боюсь, что ее способность читать чувства графа может иссякнуть как раз тогда, когда мы больше всего этого захотим. Мне кажется, у нее начинает работать воображение. Пока она была в трансе, она ограничивалась самыми простыми фактами. Если так пойдет и дальше, это может в конечном итоге ввести нас в заблуждение. Если бы я думал, что власть графа над ней исчезнет вместе с ее властью знания, это была бы счастливая мысль; но я боюсь, что это может быть не так. Когда она все—таки заговорила, ее слова были загадочными:

“Что-то выходит наружу; я чувствую, как это проходит мимо меня, как холодный ветер. Я слышу далекие неясные звуки — как будто люди говорят на незнакомых языках, яростно падающую воду и вой волков”. Она остановилась, и дрожь пробежала по ее телу, усиливаясь в течение нескольких секунд, пока, в конце концов, она не затряслась, словно в параличе. Она больше ничего не сказала, даже в ответ на настойчивый вопрос Профессора. Когда она очнулась от транса, то была замерзшей, измученной и вялой; но ее разум был полностью начеку. Она ничего не могла вспомнить, но спросила, что она сказала; когда ей ответили, она долго и глубоко размышляла над этим в тишине.

30 октября, 7 утра— Сейчас мы недалеко от Галаца, и у меня может не хватить времени написать позже. Восхода солнца этим утром мы все ждали с нетерпением. Зная о возрастающих трудностях достижения гипнотического транса, Ван Хельсинг начал свои пассы раньше обычного. Однако они не произвели никакого эффекта до назначенного времени, когда она уступила с еще большим трудом, всего за минуту до восхода солнца. Профессор не теряла времени на расспросы; ее ответ последовал с такой же быстротой:

“ Кругом темно. Я слышу журчание воды на уровне моих ушей и скрип дерева о дерево. Где-то далеко мычит скот. Есть еще один звук, странный, похожий на... ” Она замолчала и побледнела еще больше.

“ Продолжайте, продолжайте! Говорите, я приказываю вам! ” сказал Ван Хельсинг страдальческим голосом. В то же время в его глазах было отчаяние, потому что взошедшее солнце окрасило румянцем даже бледное лицо миссис Харкер. Она открыла глаза, и мы все вздрогнули, когда она сказала ласково и, по—видимому, с предельной непринужденностью: -

“О, профессор, зачем просить меня делать то, чего, как вы знаете, я не могу? Я ничего не помню”. Затем, увидев изумление на наших лицах, она сказала, переводя обеспокоенный взгляд с одного на другого: —

“ Что я сказал? Что я сделал? Я ничего не знаю, только то, что я лежал здесь в полусне и услышал, как ты сказал: "Продолжай!" говори, я приказываю тебе!”Мне показалось таким забавным слышать, как ты командуешь мной, как будто я плохой ребенок!"

“О, мадам Мина, - печально сказал он, - это доказательство, если таковые нужны, того, как я люблю и почитаю вас, когда слово для вашего блага, сказанное более искренне, чем когда-либо, может показаться таким странным, потому что это приказ той, кому я горжусь повиновением!”

Раздаются свистки; мы приближаемся к Галацу. Мы сгораем от беспокойства и нетерпения.

Дневник Мины Харкер.

30 октября.—Мистер Моррис отвез меня в отель, где наши номера были заказаны по телеграфу, поскольку он был единственным, кого можно было обойтись без него, поскольку он не говорит ни на одном иностранном языке. Силы были распределены примерно так же, как и в Варне, за исключением того, что лорд Годалминг отправился к вице-консулу, поскольку его ранг мог служить какой-то немедленной гарантией для чиновника, поскольку мы очень спешили. Джонатан и два врача отправились к экспедитору, чтобы узнать подробности прибытия " Царицы Екатерины ".

Позже.— Лорд Годалминг вернулся. Консул в отъезде, а вице-консул болен, поэтому рутинной работой занимается клерк. Он был очень любезен и предложил сделать все, что в его силах.

Дневник Джонатана Харкера.

30 октября.В девять часов доктор Ван Хельсинг, доктор Сьюард и я посетили господ. Маккензи и Стейнкофф, агенты лондонской фирмы Хэпгуда. Они получили телеграмму из Лондона в ответ на телеграфированный запрос лорда Годалминга, в котором просили нас проявить к ним любую вежливость, какая только в их силах. Они были более чем добры и вежливы и сразу же доставили нас на борт "Царицы Екатерины", которая стояла на якоре в речной гавани. Там мы увидели капитана по имени Донельсон, который рассказал нам о своем путешествии. Он сказал, что за всю свою жизнь у него никогда не было такого удачного рейса.

“Блин! ” сказал он. “ Но это напугало нас, потому что мы ожидали, что нам придется расплачиваться за это каким-нибудь редким несчастьем, чтобы поддерживать средний уровень. Нехорошо бежать из Лондона в Черное море с попутным ветром, как будто сам Дьявол плывет на твоем парусе со своей единственной целью. И все это время мы ничего не могли разглядеть. Когда мы приближались к кораблю, или порту, или мысу, на нас опускался туман и плыл вместе с нами, пока, когда он рассеялся и мы выглянули наружу, ничего не смогли разглядеть. Мы прошли Гибралтар, не имея возможности подать сигнал; и пока мы не подошли к Дарданеллам и нам не пришлось ждать разрешения на проход, мы никогда не были в пределах досягаемости чего-либо. Сначала я склонялся к тому, чтобы ослабить паруса и плавать вокруг да около, пока не рассеется туман; но иногда я думаю, что если Черт хотел поскорее доставить нас в Черное море, он был готов сделать это, хотим мы того или нет. Если бы у нас было быстрое плавание, это не навредило бы нам в глазах владельцев и не повредило бы нашим перевозкам; и Старый человек, который выполнил свою миссию, был бы достойно благодарен нам за то, что мы не препятствовали ему ”. Эта смесь простоты и хитрости, суеверия и коммерческих соображений возбудила Ван Хельсинга, который сказал:

“ Друг мой, этот дьявол умнее, чем некоторые о нем думают, и он знает, когда встретит достойного противника! Шкипер остался доволен комплиментом и продолжал:

“Когда мы миновали Босфор, матросы начали роптать; некоторые из них, румыны, подошли и попросили меня сбросить за борт большой ящик, который странного вида старик поднял на борт незадолго до того, как мы отплыли из Лондона. Я видел, как они уставились на парня и выставили два пальца, когда увидели его, чтобы защититься от дурного глаза. Мужчина! но наплыв иностранцев просто поразителен! Я довольно быстро отправил их по своим делам, но сразу после того, как на нас опустился туман, я почувствовал легкую тревогу, когда они что-то сделали, хотя я бы не сказал, что это было из-за большой коробки. Ну, мы пошли дальше, и так как туман не рассеивался в течение пяти дней, я решил позволить ветру нести нас; потому что, если бы Черт захотел добраться куда—нибудь - что ж, он бы быстро поднял это. А если бы он этого не сделал, что ж, мы все равно были бы настороже. Конечно, у нас все время был хороший путь и глубокая вода; и два дня назад, когда утреннее солнце пробилось сквозь туман, мы оказались как раз в реке напротив Галаца. Румыны были дикими и хотели, чтобы я, прав я или нет, достал коробку и выбросил ее в реку. Мне пришлось поспорить с ними по этому поводу с помощью пики в руке; и когда последний из них поднялся с палубы, подперев голову рукой, я убедил их, чтосглаз или не сглаз, собственность и доверие моих владельцев лучше в моих руках, чем в реке Дунай. Они, имейте в виду, вынесли ящик на палубу, готовый к отправке, и поскольку на нем было написано "Галац", "через Варну", я подумал, что оставлю его лежать, пока мы не выгрузимся в порту и не избавимся от него где-нибудь еще. В тот день мы мало что убирали, и нам пришлось ни на минуту не вставать на якорь; но утром, бодро и беззаботно, за час до восхода солнца, на борт поднялся человек с приказом, присланным ему из Англии, получить ящик с надписью "для некоего графа Дракулы". Конечно, это дело было у него наготове. У него были свои бумаги в порядке, и он был рад, что я избавился от этой проклятой истории, потому что я начал чувствовать себя неловко из-за этого. Если, черт возьми, на борту корабля и был какой-нибудь багаж, я думаю, что это был не тот самый!”

- Как звали человека, который это сделал? - спросил доктор Ван Хельсинг со сдержанным нетерпением.

“Я тебе быстро расскажу! он ответил и, спустившись в свою каюту, достал квитанцию, подписанную “Эммануил Хильдесхайм”. Адресом была Бургенштрассе, 16. Мы выяснили, что это все, что знал Капитан, и с благодарностью удалились.

Мы нашли Хильдесхайма в его кабинете, еврея, скорее напоминающего театр Адельфи, с овечьим носом и в феске. Его аргументы были подкреплены конкретными — мы расставляли знаки препинания — и, немного поторговавшись, он рассказал нам, что знал. Это оказалось простым, но важным. Он получил письмо от мистера де Вилля из Лондона, в котором говорилось, что ему следует получить, по возможности до восхода солнца, чтобы избежать таможни, коробку, которая прибудет в Галац на "царице Екатерине". Этим он должен был заняться некоему Петрофу Скински, который имел дело со словаками, торговавшими ниже по реке до порта. Ему заплатили за его работу английской банковской банкнотой, которая была должным образом обменена на золото в Дунайском международном банке. Когда Скински пришел к нему, он отвел его на корабль и отдал коробку, чтобы сэкономить носильщиков. Это было все, что он знал.

Затем мы искали Скински, но не смогли его найти. Один из его соседей, который, по-видимому, не питал к нему никаких чувств, сказал, что он уехал два дня назад, и никто не знал, куда. Это подтвердил его домовладелец, который получил с посыльным ключ от дома вместе с причитающейся арендной платой в английских деньгах. Это было между десятью и одиннадцатью часами прошлой ночи. Мы снова зашли в тупик.

Пока мы разговаривали, прибежал один из них и, задыхаясь, выкрикнул, что тело Скинского было найдено за стеной кладбища Святого Петра и что горло у него было разорвано, как будто каким-то диким животным. Те, скем мы разговаривали, убежали посмотреть на этот ужас, женщины кричали: “Это работа словака!” Мы поспешили уйти, чтобы нас каким-то образом не втянули в это дело и не задержали.

Вернувшись домой, мы не смогли прийти ни к какому определенному выводу. Мы все были убеждены, что шкатулка находится на пути по воде куда-то, но где это может быть, нам еще предстоит выяснить. С тяжелым сердцем мы вернулись домой в отель к Мине.

Когда мы встретились, первым делом нужно было посоветоваться, как снова доверить Мину нам. Ситуация становится отчаянной, и это, по крайней мере, шанс, хотя и опасный. В качестве предварительного шага меня освободили от данного ей обещания.

Дневник Мины Харкер.

30 октября, вечер.— Они были настолько уставшими, измученными и подавленными, что ничего нельзя было поделать, пока они немного не отдохнут; поэтому я попросил их всех прилечь на полчаса, пока я буду вводить все, что есть на данный момент. Я так благодарна человеку, который изобрел пишущую машинку “Traveller's”, и мистеру Моррису за то, что он достал ее для меня. Я бы чувствовал себя совершенно сбитым с толку, выполняя работу, если бы мне пришлось писать ручкой ....

Все кончено; бедный, дорогой Джонатан, что он, должно быть, выстрадал, что он, должно быть, выстрадывает сейчас. Он лежит на диване, едва дыша, и кажется, что все его тело обмякло. Его брови нахмурены, лицо искажено болью. Бедняга, может быть, он думает, и я вижу, как его лицо покрывается морщинами от сосредоточенности на своих мыслях. О! если бы я только мог чем-нибудь помочь.… Я сделаю все, что смогу.

Я попросил доктора Ван Хельсинга, и он достал мне все документы, которые я еще не видел.… Пока они отдыхают, я все тщательно обдумаю и, возможно, приду к какому-нибудь выводу. Я постараюсь последовать примеру профессора и непредвзято обдумать представленные мне факты....

Я верю, что по Божьему провидению я совершил открытие. Я достану карты и просмотрю их ....

Я более чем когда-либо уверен в своей правоте. Мое новое заключение готово, поэтому я соберу нашу группу и прочитаю его. Они могут судить об этом; важно быть точным, и дорога каждая минута.

Меморандум Мины Харкер.

(Занесено в ее дневник.)

Основание для расследования.—Проблема графа Дракулы в том, чтобы вернуться к себе домой.

(a) Кто-то должен вернуть его обратно. Это очевидно, ибо, будь у него сила передвигаться так, как он хотел, он мог бы передвигаться либо как человек, либо как волк, либо как летучая мышь, либо каким-либо другим способом. Он, очевидно, боится разоблачения или вмешательствав состоянии беспомощности, в котором он должен находиться — запертый от рассвета до заката в своем деревянном ящике.

(б) Как с ним быть?— Здесь нам может помочь процесс исключений. Автомобильным, железнодорожным, водным транспортом?

1. Автомобильным транспортом.— Есть бесконечные трудности, особенно при выезде из города.

(x) Есть люди; и люди любопытны и исследуют. Малейший намек, догадка, сомнение относительно того, что может быть в шкатулке, уничтожили бы его.

(у) Есть или могут быть сотрудники таможни и октрории, которых нужно пропустить.

(z) Его преследователи могут последовать за ним. Это его наивысший страх; и чтобы не допустить предательства, он отталкивал, насколько мог, даже свою жертву — меня!

2. По железной дороге.—За коробку никто не отвечает. Ему пришлось бы рискнуть задержкой, а задержка была бы фатальной, если бы на пути были враги. Правда, он мог бы сбежать ночью; но кем бы он был, если бы его оставили в незнакомом месте без убежища, куда он мог бы убежать? Это не то, на что он рассчитывал; и он не намерен так рисковать.

3. По воде.—Это самый безопасный способ, с одной стороны, но наиболее опасный - с другой. На воде он бессилен, за исключением ночи; даже тогда он может призвать только туман, бурю, снег и своих волков. Но если бы он потерпел крушение, живая вода поглотила бы его, беспомощного; и он действительно был бы потерян. Он мог бы направить судно к берегу; но если бы это была недружественная земля, где он не мог свободно передвигаться, его положение все равно было бы отчаянным.

Из записи мы знаем, что он был на воде; поэтому нам нужно выяснить, в какой воде.

Первое, что нужно сделать, - это точно осознать, что он уже сделал; тогда мы сможем пролить свет на то, какой должна быть его дальнейшая задача.

Во-первых.— Мы должны различать то, что он делал в Лондоне, как часть его общего плана действий, когда у него были напряженные моменты и он должен был организовать все как можно лучше.

Во-вторых,мы должны увидеть, насколько мы можем судить по известным нам фактам, что он здесь сделал.

Что касается первого, то он, очевидно, намеревался прибыть в Галац и отправил счет в Варну, чтобы обмануть нас, чтобы мы не попросилинайти для него способ выезда из Англии; его непосредственной и единственной целью тогда был побег. Доказательством этого является письмо с инструкциями, отправленное Иммануэлю Хильдесхайму, очистить и вывезти коробку до восхода солнца. Существует также инструкция Петру Скински. О них мы можем только догадываться; но должно было быть какое-то письмо или послание, раз Скински приехал в Хильдесхайм.

Мы знаем, что до сих пор его планы увенчались успехом. "Царица Екатерина" совершила феноменально быстрое путешествие — настолько быстрое, что у капитана Донельсона возникли подозрения; но его суеверие в сочетании с осторожностью сыграли за графа в его пользу, и он бежал с попутным ветром сквозь туманы и все такое, пока с завязанными глазами не прибыл в Галац. То, что приготовления графа были сделаны хорошо, было доказано. Хильдесхайм очистил коробку, снял ее и отдал Скински. Скински забрал ее — и здесь мы теряем след. Мы знаем только, что коробка находится где-то на воде, плывет по течению. Удалось избежать таможни и проверок, если таковые были.

Теперь мы переходим к тому, что граф, должно быть, делал после своего прибытия —на сушу, в Галац.

Шкатулка была передана Скински до восхода солнца. На рассвете граф мог появиться в своем собственном обличье. Здесь мы спрашиваем, почему Скински вообще был выбран для помощи в работе? В дневнике моего мужа упоминается, что Скинский имел дело со словаками, которые ведут торговлю вниз по реке до порта; и замечание этого человека о том, что убийство было делом рук словака, показало общее отношение к его классу. Граф хотел уединения.

Мое предположение таково: в Лондоне граф решил вернуться в свой замок по воде, как наиболее безопасным и тайным способом. Его привезли из замка Сганы, и, вероятно, они доставили свой груз словакам, которые отвезли ящики в Варну, поскольку оттуда они были отправлены в Лондон. Таким образом, граф знал людей, которые могли бы организовать эту услугу. Когда ящик был на суше, до восхода солнца или после захода солнца, он вышел из своего ящика, встретился со Скински и проинструктировал его, что делать, чтобы организовать перевозку ящика вверх по какой-нибудь реке. Когда это было сделано, и он понял, что все идет своим чередом, он скрыл свои следы, как он думал, убив своего агента.

Я изучил карту и обнаружил, что река, наиболее подходящая для восхождения словаков, - это либо Прут, либо Серет. Я прочитал в машинописном тексте, что в состоянии транса я слышал мычание коров, журчание воды на уровне моих ушей и скрип дерева. Итак, граф в своей ложе плыл по реке в открытой лодке, приводимой в движение, вероятно, либо веслами, либо шестами, поскольку берега близко и она движется против течения. Такого звука не было бы, если бы он плыл вниз по течению.

Конечно, это может быть не Серет и не Прут, но, возможно, мы сможем продолжить расследование. Из этих двух рек Прут более удобен для навигации, но к Серету в Фунду присоединяется Бистрица, которая огибает перевал Борго. Петля, которую он делает, находится настолько близко к замку Дракулы, насколько это возможно по воде.

Дневник Мины Харкер —продолжение.

Когда я закончила читать, Джонатан обнял меня и поцеловал. Остальные продолжали трясти меня за обе руки, и доктор Ван Хельсинг сказал:

“Наша дорогая мадам Мина снова стала нашим учителем. Ее глаза были там, где мы были ослеплены. Теперь мы снова на верном пути, и на этот раз у нас может все получиться. Наш враг наиболее беспомощен; и если мы сможем напасть на него днем, по воде, наша задача будет выполнена. Он вздрагивает, но не в силах поторопиться, так как не может покинуть свой ящик, чтобы те, кто его несет, не заподозрили; для них заподозрить означало бы побудить их бросить его в ручей, где он погибнет. Он знает это и не сделает. А теперь, мужчины, на наш Военный совет; ибо здесь и сейчас мы должны спланировать, что каждый из нас будет делать”.

- Я возьму паровой катер и последую за ним, - сказал лорд Годалминг.

- А я - лошадей, чтобы следовать за ним по берегу, чтобы он случайно не высадился, - сказал мистер Моррис.

“ Хорошо! ” сказал профессор. - оба хороши. Но ни один из них не должен идти один. Должна быть сила, чтобы преодолеть силу, если понадобится; словак силен и груб, и у него грубое оружие ”. Все мужчины улыбнулись, потому что у каждого из них был небольшой арсенал. Сказал мистер Моррис: —

“ Я захватил с собой несколько винчестеров; они довольно удобны в толпе, а там могут быть волки. Граф, если вы помните, принял некоторые другие меры предосторожности; он сделал какие-то распоряжения другим, которые миссис Харкер не могла до конца расслышать или понять. Мы должны быть готовы ко всему”. Доктор Сьюард сказал:"

“ Думаю, мне лучше пойти с Квинси. Мы привыкли охотиться вместе, и мы двое, хорошо вооруженные, справимся со всем, что может случиться. Ты не должен быть один, Арт. Возможно, придется сражаться со словаками, и случайный выпад — не думаю, что у этих парней есть оружие — перечеркнет все наши планы. На этот раз не должно быть никаких шансов; мы не успокоимся до тех пор, пока голова и тело графа не будут отделены, и мы не будем уверены, что он не сможет перевоплотиться. Говоря это, он смотрел на Джонатана, а Джонатан смотрел на меня. Я видела, что у бедняги что-то не так в голове. Конечно, он хотел быть со мной; но тогда служба на лодке, скорее всего, была бы той, которая уничтожила бы ... этого ... этого ... Вампира. (Почему я не решилась написать это слово?) Некоторое время он молчал, и во время его молчания заговорил доктор Ван Хельсинг:

“Друг Джонатан, обращаюсь к тебе по двум причинам. Во-первых, потому, что вы молоды и храбры и можете сражаться, и в последний момент вам могут понадобиться все силы; и еще потому, что это ваше право уничтожить его — того, — кто причинил такое горе вам и вашим близким. Не бойся за мадам Мину; я позабочусь о ней, если позволите. Я стар. Мои ноги уже не так быстры для бега, как раньше; и я не привык так долго скакать верхом, или преследовать по мере необходимости, или сражаться смертоносным оружием. Но я могу сослужить другую службу; я могу сражаться другим способом. И я могу умереть, если понадобится, так же, как и молодые люди. Теперь позвольте мне сказать, что то, чего я хотел бы, принадлежитему: пока вы, милорд Годалминг и друг Джонатан плывете на своем таком быстром маленьком пароходике вверх по реке, а Джон и Квинси охраняют берег, где, возможно, он может быть высажен, я отвезу мадам Мину прямо в сердце вражеской страны. Пока старый лис связан в своем ящике и плывет по бегущему потоку, откуда он не может выбраться на сушу, где он не смеет поднять крышку своего гроба, чтобы его словацкие носильщики в страхе не бросили его погибать, мы пойдем по тропе, по которой ушел Джонатан, — из Быстрица через Борго, и найдем дорогу к замку Дракулы. Здесь, несомненно, поможет гипнотическая сила мадам Мины, и мы найдем наш путь — в остальном темный и неизвестный — после первого восхода солнца, когда будем недалеко от этого рокового места. Многое еще предстоит сделать, и другие места нужно освятить, чтобы это гадючье гнездо было уничтожено”. Тут Джонатан горячо перебил его: —

“ Вы хотите сказать, профессор Ван Хельсинг, что привели бы Мину в ее печальном состоянии, зараженную этой дьявольской болезнью, прямо в пасть его смертельной ловушки? Ни за что на свете! Ни за рай, ни за ад! На минуту он почти потерял дар речи, а затем продолжил: —

“ Ты знаешь, что это за место? Видели ли вы это ужасное логово адского позора — в самом лунном свете оживают ужасные очертания, и каждая пылинка, кружащаяся на ветру, - всепожирающее чудовище в зародыше? Ты чувствовала губы Вампира на своем горле? Тут он повернулся ко мне, и когда его глаза полезли мне на лоб, он всплеснул руками с криком: “О Боже мой, что мы наделали, чтобы на нас обрушился такой ужас!” - и в отчаянии опустился на диван. Голос профессора, когда он заговорил чистым, приятным голосом, который, казалось, вибрировал в воздухе, успокоил всех нас:

“О, друг мой, я бы пошел туда только потому, что хотел спасти мадам Мину из этого ужасного места. Боже упаси меня привести ее в это место. Там предстоит работа — дикая работа, которую, возможно, не увидят ее глаза. Мы, мужчины, все здесь, кроме Джонатана, видели собственными глазами, что нужно сделать, прежде чем это место можно будет очистить. Помните, что мы находимся в ужасном положении. Если граф ускользнет от нас на этот раз — а он силен, хитер и изворотлив, — он может предпочесть усыпить его на столетие, и тогда со временем наша дорогая, — он взял меня за руку, — придет к нему, чтобы составить ему компанию, и будет такой же, как те другие, которых ты, Джонатан, видел. Вы рассказывали нам об их злорадных губах; вы слышали их непристойный смех, когда они сжимали в руках мешочек, который бросил им граф. Вы содрогаетесь; и пусть будет так. Прости меня за то, что я причиняю тебе столько боли, но это необходимо. Друг мой, разве это не ужасная цель, за которую я отдаю, возможно, свою жизнь?Если бы кто-нибудь отправился в это место, чтобы остановиться, именно мне пришлось бы составить им компанию ”.

- Делай, что хочешь, - сказал Джонатан с рыданием, которое сотрясло его всего. - мы в руках Божьих!

Позже.—О, мне было приятно увидеть, как работают эти храбрые люди. Как женщины могут не любить мужчин, когда они такие серьезные, такие верные и такие храбрые! И еще это заставило меня задуматься о чудесной силе денег! Чего он не может сделать при правильном применении; и что он может сделать при неумелом использовании. Я была так благодарна за то, что лорд Годалминг богат, и что и он, и мистер Моррис, у которого тоже много денег, готовы тратить их так свободно. Ибо, если бы они этого не сделали, наша маленькая экспедиция не смогла бы стартовать ни так быстро, ни так хорошо оснащенной, как это произойдет в течение следующего часа. Не прошло и трех часов с тех пор, как было условлено, какую роль каждый из нас должен был сыграть; и теперь у лорда Годалминга и Джонатана есть прекрасный паровой катер, готовый к запуску в любой момент. У доктора Сьюарда и мистера Морриса есть полдюжины хороших лошадей, хорошо снаряженных. У нас есть все карты и всевозможные приспособления, какие только могут быть. Профессор Ван Хельсинг и я должны выехать сегодня вечером поездом в 11:40 в Вереши, где мы должны взять экипаж, чтобы доехать до перевала Борго. У нас с собой много наличных денег, так как мы собираемся купить экипаж и лошадей. Мы поведем машину сами, потому что у нас нет никого, кому мы могли бы доверять в этом вопросе. Профессор знает несколько языков, так что мы отлично поладим. У нас у всех есть оружие, даже у меня крупнокалиберный револьвер; Джонатан был бы недоволен, если бы я не был вооружен, как остальные. Увы! Я не могу нести одну руку, как остальные; шрам у меня на лбу запрещает это. Дорогой доктор Ван Хельсинг утешает меня, говоря, что я полностью вооружен, поскольку здесь могут быть волки; погода становится холоднее с каждым часом, и снежные порывы, которые приходят и уходят как предупреждение.

Позже.—Мне потребовалось все мое мужество, чтобы попрощаться с моей любимой. Возможно, мы больше никогда не встретимся. Мужайся, Мина! профессор пристально смотрит на вас; его взгляд - предупреждение. Сейчас не должно быть слез - если только Бог не позволит им пролиться от радости.

Дневник Джонатана Харкера.

30 октября. Ночь.—Я пишу это при свете, падающем из дверцы топки парового катера: "Лорд Годалминг" разжигает огонь. Он опытный специалист в этой области, поскольку в течение многих лет у него был собственный катер на Темзе и еще один - на Норфолк-Бродс. Что касается наших планов, то мы, наконец, решили, что предположение Мины было правильным, и что если для побега графа обратно в его замок был выбран какой-либо водный путь, то это Серет, а затем Быстрица на его пересечении. Мы исходили из того, что где-то примерно на 47-м градусе северной широты будет выбрано место для пересечения страны между рекой и Карпатами. Мы без страха бежим на хорошей скорости вверх по реке ночью; воды здесь много, а берега достаточно широко расставлены, чтобы плавать на пару даже в темноте было достаточно легко. Лорд Годалминг велит мне немного поспать, так как пока этого достаточно для того, чтобы кто-то был на страже. Но я не могу уснуть — как я могу, когда ужасная опасность нависла над моей любимой, и она отправляется в это ужасное место.… Мое единственное утешение в том, что мы в руках Божьих. Только за эту веру было бы легче умереть, чем жить, и таким образом избавиться от всех неприятностей. Мистер Моррис и доктор Сьюард отправились в свою долгую поездку до того, как мы тронулись в путь; они должны держаться правого берега, достаточно далеко, чтобы забраться на возвышенности, откуда они могут видеть хороший участок реки и избегать ее изгибов. На первых этапах у них есть два человека, которые едут верхом и ведут своих запасных лошадей — всего четверо, чтобы не возбуждать любопытства. Когда они распустят людей, что произойдет вскоре, они сами позаботятся о лошадях. Возможно, нам придется объединить силы; если так, они смогут оседлать весь наш отряд. Одно из седел имеет подвижный рожок, и при необходимости его можно легко приспособить для мины.

Мы участвуем в безумном приключении. Здесь, когда мы мчимся сквозь темноту, когда холод с реки, кажется, поднимается и поражает нас; со всеми таинственными голосами ночи вокруг нас, все это возвращается домой. Кажется, что мы дрейфуем в неизвестные места и неизвестными путями; в целый мир темных и ужасных вещей. Годалминг закрывает дверцу печи ....

31 октября.—Все еще спешу. День настал, и Годалминг спит. Я на страже. Утро пронизывающе холодное; тепло печи приятно согревает, хотя на нас тяжелые меховые шубы. Пока мы миновали всего несколько открытых лодок, но ни на одной из них не было на борту ни одной коробки или свертка, сравнимого по размеру с тем, который мы ищем. Мужчины пугались каждый раз, когда мы направляли на них электрическую лампу, падали на колени и молились.

1 ноября, вечер.—Весь день никаких новостей; мы не нашли ничего из того, что искали. Теперь мы вошли в Быстрицу; и если мы ошибаемся в своих предположениях, наш шанс упущен. Мы перегружали все лодки, большие и маленькие. Сегодня рано утром одна команда отвезла нас на грузовомкатере и обошлась с нами соответствующим образом. Мы увидели в этом способ сгладить ситуацию, поэтому в Фунду, где Бистрица впадает в Серет, у нас появился румынский флаг, который теперь мы развеваем на виду. С каждой лодкой, которую мы с тех пор перегоняли, этот трюк удавался; к нам проявляли всяческое уважение, и ни разу не было никаких возражений против того, что мы хотели попросить или сделать. Некоторые словаки рассказывают нам, что мимо них прошла большая лодка, шедшая с большей, чем обычно, скоростью, поскольку на борту у нее было два человека экипажа. Это было до того, как они прибыли в Фунду, поэтому они не могли сказать нам, повернула ли лодка в Быстрицу или продолжила движение вверх по Серету. В Фунду мы не слышали ни о какой такой лодке, так что, должно быть, она прошла там ночью. Мне очень хочется спать; возможно, холод начинает сказываться на мне, и природе нужно немного отдохнуть. Годалминг настаивает, что он будет нести первую вахту. Да благословит его Бог за всю его доброту к бедной дорогой Мине и мне.

2 ноября, утро.— Уже совсем рассвело. Этот добрый парень не захотел меня будить. Он говорит, что это было бы грехом, потому что я мирно спал и забывал о своей беде. Мне кажется ужасно эгоистичным так долго спать и позволить ему бодрствовать всю ночь; но он был совершенно прав. Сегодня утром я новый человек; и, пока я сижу здесь и смотрю, как он спит, я могу делать все необходимое как для ухода за двигателем, так и для управления рулем и несения вахты. Я чувствую, что ко мне возвращаются силы и энергичность. Интересно, где сейчас Мина и Ван Хельсинг. Они должны были добраться до Верести около полудня в среду. Им потребуется некоторое время, чтобы раздобыть экипаж и лошадей; так что, если бы они отправились в путь и ехали долго, они были бы сейчас примерно на перевале Борго. Да направит их Бог и поможет им! Я боюсь подумать, что может случиться. Если бы мы только могли ехать быстрее! но мы не можем; двигатели пульсируют и работают на пределе своих возможностей. Интересно, как поживают доктор Сьюард и мистер Моррис. Кажется, что с гор в эту реку стекают бесконечные ручьи, но поскольку ни один из них не очень велик — во всяком случае, в настоящее время, хотя они, несомненно, ужасны зимой и когда тает снег, — всадники, возможно, не встретили особых препятствий. Я надеюсь, что до того, как мы доберемся до Страсбы, мы сможем увидеть их, потому что, если к тому времени мы не догоним графа, возможно, нам придется вместе посоветоваться, что делать дальше.

Дневник доктора Сьюарда.

2 ноября.—Три дня в пути. Новостей нет, да и времени писать об этом нет, если бы оно и было, ибо дорого каждое мгновение. Мы отдохнули только для лошадей; но мы оба с удивлениемпереносим это сполна. Наши полные приключений дни оказались полезными. Мы должны двигаться дальше; мы никогда не почувствуем себя счастливыми, пока снова не увидим катер в поле зрения.

3 ноября.—Мы слышали в Фунду, что катер поднялся по Быстрице. Хотелось бы, чтобы не было так холодно. Есть признаки приближения снега; и если он выпадет сильный, это остановит нас. В таком случае мы должны взять сани и ехать дальше, по русскому обычаю.

4 ноября.— Сегодня мы узнали о том, что катер был задержан из-за несчастного случая при попытке пробиться вверх по порогам. Словацкие лодки легко поднимаются на поверхность с помощью веревки и опытного рулевого. Некоторые из них поднялись на воду всего за несколько часов до этого. Годалминг сам является слесарем-любителем, и, очевидно, именно он снова привел катер в порядок. Наконец, они благополучно преодолели пороги с помощью местных жителей и снова пустились в погоню. Боюсь, что после аварии лодке стало ничуть не лучше; крестьяне рассказывают нам, что после того, как она снова вышла на гладкую воду, она продолжала время от времени останавливаться, пока была в поле зрения. Мы должны продвигаться вперед сильнее, чем когда-либо; вскоре может потребоваться наша помощь.

Дневник Мины Харкер.

31 октября.—Прибыли в Верести в полдень. Профессор говорит мне, что сегодня утром, на рассвете, он вообще с трудом смог меня загипнотизировать, и все, что я смог сказать, было: “Темно и тихо”. Сейчас он уезжает покупать экипаж и лошадей. Он говорит, что позже попытается купить дополнительных лошадей, чтобы мы могли менять их по дороге. У нас впереди более 70 миль. Страна прекрасна и в высшей степени интересна; если бы только мы были в других условиях, как было бы восхитительно увидеть все это. Если бы мы с Джонатаном проезжали по ней одни, какое это было бы удовольствие. Остановиться и увидеть людей, узнать что-нибудь об их жизни, наполнить наши умы и воспоминания всеми красками и живописностью всей этой дикой, прекрасной страны и ее причудливых людей! Но, увы!—

Позже.—Доктор Ван Хельсинг вернулся. Он раздобыл экипаж и лошадей; мы поужинаем и отправимся в путь через час. Хозяйка ставит нам огромную корзину с провизией; кажется, ее хватит на роту солдат. Профессор подбадривает ее и шепчет мне, что, возможно, пройдет неделя, прежде чем мы снова сможем получить хорошую еду. Он тоже ходил по магазинам и прислал домой такую замечательную партию меховых шуб, палантинов и всяких теплых вещей. У нас не будет ни малейшего шанса замерзнуть.

* * * *

Мы скоро отправляемся в путь. Я боюсь подумать, что может с нами случиться. Мы действительно в руках Божьих. Он один знает, что может случиться, и я молюсь Ему всей силой моей печальной и смиренной души, чтобы Он присмотрел за моим любимым мужем; чтобы, что бы ни случилось, Джонатан знал, что я любила его и почитала больше, чем могу выразить словами, и что моя последняя и самая искренняя мысль всегда будет о нем.

ГЛАВА XXVII

ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР

1 Ноября.— Мы ехали весь день, и на хорошей скорости. Лошади, кажется, знают, что с ними обращаются по-доброму, потому что они охотно проходят весь свой этап на максимальной скорости. Сейчас у нас произошло так много изменений, и мы постоянно находим одно и то же, что вселяет надежду на то, что путешествие будет легким. Доктор Ван Хельсинг немногословен; он сообщает фермерам, что спешит в Бистриц, и хорошо платит им за обмен лошадей. Мы получаем горячий суп, или кофе, или чай, и отправляемся в путь. Это прекрасная страна, полная красот всех мыслимых видов, а люди здесь храбрые, сильные и простые и, кажется, полны приятных качеств. Они очень, очень суеверны. В первом доме, где мы остановились, когда женщина, обслуживавшая нас, увидела шрам у меня на лбу, она перекрестилась и протянула ко мне два пальца, чтобы уберечься от сглаза. Я думаю, они взяли на себя труд добавлять в нашу пищу дополнительное количество чеснока, а я чеснок терпеть не могу. С тех пор я старалась не снимать шляпу или вуаль и таким образом избежала их подозрений. Мы едем быстро, и поскольку с нами нет кучера, который разносил бы сплетни, мы опережаем скандал; но я осмелюсь предположить, что страх перед дурным глазом будет неотступно следовать за нами всю дорогу. Профессор, кажется, неутомим; весь день он не давал мне покоя, хотя и заставил меня надолго уснуть. На закате он загипнотизировал меня и говорит, что я ответил, как обычно: “темнота, плеск воды и скрип дерева”; значит, наш враг все еще на реке. Я боюсь думать о Джонатане, но почему-то сейчас я не боюсь ни за него, ни за себя. Я пишу это, пока мы ждем на ферме, пока приготовят лошадей. Доктор Ван Хельсинг спит, бедняжка, он выглядит очень усталым, старым и седым, но его рот сжат твердо, как у завоевателя; даже во сне он полон решимости. Когда мы хорошо стартовали, я должен дать ему отдохнуть, пока я веду машину. Я скажу ему, что у нас впереди много дней, и мы не должны сдаваться, когда больше всего потребуются его силы.… Все готово, мы скоро отправляемся.

2 ноября, утро.— Я добился успеха, и мы по очереди ехали всю ночь; сейчас на us день, яркий, хотя и холодный. В воздухе витает странная тяжесть — я говорю "тяжесть" за неимением лучшего слова; я имею в виду, что она угнетает нас обоих. Очень холодно, и только в наших теплых мехах нам комфортно. На рассвете Ван Хельсинг загипнотизировал меня; он говорит, что я ответил “темнота, скрип дерева и рев воды”, поэтому река меняется по мере подъема. Я очень надеюсь, что моя дорогая не подвергнется никакой опасности — больше, чем нужно; но мы в руках Божьих.

2 ноября, ночь.—Весь день за рулем. По мере нашего продвижения местность становится все более дикой, и величественные отроги Карпат, которые в Верешти казались такими далекими от нас и такими низкими на горизонте, теперь, кажется, собираются вокруг нас и возвышаются впереди. Мы оба, кажется, в хорошем настроении; я думаю, мы прилагаем усилия, чтобы подбодрить друг друга; при этом мы подбадриваем самих себя. Доктор Ван Хельсинг говорит, что к утру мы достигнем перевала Борго. Сейчас здесь очень мало домов, и профессор говорит, что последней лошади, которая у нас есть, придется ехать с нами, так как мы, возможно, не сможем измениться. Он получил двоих в дополнение к тем двум, которые мы заменили, так что теперь у нас грубая четверка в одни руки. Дорогие лошади терпеливы и добры, и они не доставляют нам хлопот. Мы не беспокоимся о других путешественниках, и поэтому даже я могу вести машину. Мы доберемся до перевала при свете дня; мы не хотим прибыть раньше. Итак, мы расслабляемся и каждый по очереди долго отдыхает. О, что принесет нам завтрашний день? Мы отправляемся на поиски места, где моя бедняжка так много страдала. Дай Бог, чтобы мы руководствовались правильным путем и чтобы Он соизволил присмотреть за моим мужем и теми, кто дорог нам обоим и кто находится в такой смертельной опасности. Что касается меня, я недостоин в Его глазах. Увы! Я нечист в Его глазах и буду нечистым до тех пор, пока Он не соизволит позволить мне предстать перед Ним как одному из тех, кто не навлек на себя Его гнева.

Меморандум Абрахама Ван Хельсинга.

4 Ноября.— Это моему старому и верному другу Джону Сьюарду, доктору медицины из Перфлита, Лондон, на случай, если я не смогу его увидеть. Это может объяснить. Сейчас утро, и я пишу у костра, который поддерживал всю ночь — мадам Мина помогала мне. Холодно, очень холодно; так холодно, что серое тяжелое небо полно снега, который, когда выпадет, будет лежать всю зиму, поскольку земля затвердевает, готовясь принять его. Похоже, это подействовало на мадам Мину; у нее весь день была такая тяжелая голова, что она была сама на себя не похожа. Она спит, и спит, и спит! Она, которая обычно так бдительна, буквально ничего не делала весь день; у нее даже пропал аппетит. Она не делает никаких записей в своем маленьком дневнике, она, которая так добросовестно пишет при каждой паузе. Что-то шепчет мне, что не все хорошо. Однако сегодня вечером она более энергична. Ее долгий дневной сон освежил и восстановил силы, потому что сейчас она такая же милая и яркая, как всегда. На закате я пытаюсь загипнотизировать ее, но увы! безрезультатно; силы с каждым днем становилось все меньше и меньше, а сегодня ночью они совсем покинули меня. Что ж, да будет воля Божья, какой бы она ни была и к чему бы это ни привело!

Теперь к историческому, ибо, поскольку мадам Мина не пишет в своей стенографии, я должен, в своей громоздкой старой манере, чтобы каждый наш день не остался незамеченным.

Вчера утром мы добрались до перевала Борго сразу после восхода солнца. Когда я увидел признаки рассвета, я приготовился к гипнозу. Мы остановили наш экипаж и вышли, чтобы не было никаких помех. Я соорудил ложе из мехов, и мадам Мина, улегшись, как обычно, но медленнее и на более короткое время, чем когда-либо, погрузилась в гипнотический сон. Как и прежде, пришел ответ: “темнота и журчание воды”. Затем она проснулась, яркая и лучезарная, и мы продолжаем наш путь и вскоре достигаем Перевала. В это время и в этом месте она вся горит рвением; в ней проявляется какая—то новая направляющая сила, ибо она указывает на дорогу и говорит: -

“Это правильный путь”.

“ Откуда ты это знаешь? - Спрашиваю я.

“Конечно, я это знаю”, - отвечает она и, помолчав, добавляет: “Разве мой Джонатан не путешествовал по ней и не писал о своем путешествии?”

Сначала мне это кажется несколько странным, но вскоре я вижу, что такая объездная дорога есть только одна. Ею мало пользуются, и она сильно отличается от автобусной дороги из Буковины в Бистриц, которая более широкая, твердая и более полезная.

Итак, мы спустились по этой дороге; когда мы встречаем другие пути — не всегда мы были уверены, что это вообще дороги, потому что они заброшены и выпал легкий снег, — лошади знают, и только они. Я даю им волю, и они продолжают быть такими терпеливыми. Мало-помалу мы находим все то, что Джонатан отметил в своем замечательном дневнике. Затем мы продолжаем в течение долгих, бесконечно долгих часов. Сначала я говорю мадам Мине, чтобы она спала; она пытается, и у нее получается. Она все время спит; пока, наконец, я не чувствую, что во мне растет подозрение, и пытаюсь ее разбудить. Но она продолжает спать, и я не могу ее разбудить, хотя и пытаюсь. Я не хочу слишком стараться, чтобы не навредить ей; ибо я знаю, что она много страдала, и сон временами бывает для нее спасением. Мне кажется, я сам засыпаю, потому что внезапно я чувствую вину, как будто я что-то натворил; я ловлю себя на том, что вскакиваю с места, держа поводья в руках, а хорошиелошади бегут трусцой, трусцой, как всегда. Я смотрю вниз и вижу, что мадам Мина все еще спит. Сейчас не за горами время захода солнца, и по снегу большими желтыми потоками льется солнечный свет, так что мы отбрасываем огромную длинную тень на то место, где гора так круто вздымается. Ибо мы поднимаемся все выше и выше; и все вокруг - о! такое дикое и скалистое, как будто это конец света.

Затем я будлю мадам Мину. На этот раз она просыпается без особых проблем, и тогда я пытаюсь погрузить ее в гипнотический сон. Но она не спит, как будто меня и не было. Я все пытаюсь и пытаюсь, пока вдруг не нахожу ее и себя в темноте; тогда я оглядываюсь и обнаруживаю, что солнце зашло. Мадам Мина смеется, и я поворачиваюсь и смотрю на нее. Теперь она совсем проснулась и выглядит так хорошо, какой я ее не видел с той ночи в Карфаксе, когда мы впервые вошли в дом графа. Я поражен и тогда мне становится не по себе; но она такая яркая, нежная и заботливая по отношению ко мне, что я забываю обо всех страхах. Я разжигаю костер, потому что мы захватили с собой запас дров, и она готовит еду, пока я распрягаю лошадей и ставлю их, привязанных в укрытии, кормиться. Потом, когда я возвращаюсь к костру, она готовит мне ужин. Я иду помочь ей, но она улыбается и говорит, что уже поела — что она так голодна, что не станет ждать. Мне это не нравится, и у меня есть серьезные сомнения; но я боюсь напугать ее, и поэтому я молчу об этом. Она помогает мне, и я ем один; а потом мы заворачиваемся в меха и ложимся у огня, и я говорю ей, чтобы она спала, пока я буду смотреть. Но вскоре я совсем забываю о наблюдении; и когда я внезапно вспоминаю, что наблюдаю, я нахожу ее лежащей тихо, но бодрствующей и смотрящей на меня такими яркими глазами. Раз, другой повторяется то же самое, и я крепко сплю до утра. Проснувшись, я пытаюсь загипнотизировать ее; но увы! хотя она послушно закрывает глаза, она не может заснуть. Солнце встает все выше, и выше, и выше; а потом сон приходит к ней слишком поздно, но такой тяжелый, что она не просыпается. Мне приходится поднять ее и уложить спать в карете, когда я запрягу лошадей и все подготовлю. Мадам все еще спит, и во сне она выглядит более здоровой и румяной, чем раньше. И мне это не нравится. И я боюсь, боюсь, боюсь!—Я боюсь всего - даже думать, но я должен идти своим путем. Ставка, на которую мы играем, - жизнь и смерть, или нечто большее, и мы не должны отступать.

5 ноября, утро.Позвольте мне быть точным во всем, ибо, хотя мы с вами вместе видели несколько странных вещей, вы можете поначалу подумать, что я, Ван Хельсинг, сумасшедший, что многочисленные ужасы и столь длительное нервное напряжение в конце концов свели с ума мой мозг.

Весь вчерашний день мы путешествовали, все ближе подбираясь к горам и въезжая во все более дикие и пустынные земли. Здесь огромные, хмурые пропасти и много падающей воды, и природа, кажется, когда-то устроила свой карнавал. Мадам Мина все еще спала и спала; и хотя я действительно испытывал голод и утолил его, я не мог разбудить ее — даже для того, чтобы поесть. Я начал опасаться, что роковые чары этого места наложены на нее, так как она запятнана тем вампирским крещением. “Что ж, - сказал я себе, - если так случилось, что она спит весь день, значит, и я не сплю по ночам”. Пока мы ехали по неровной дороге, ибо дорога была древней и несовершенной, я опустил голову и заснул. И снова я проснулся с чувством вины и осознания того, что время прошло, и обнаружил, что мадам Мина все еще спит, а солнце уже низко село. Но все действительно изменилось; хмурые горы казались еще дальше, и мы были недалеко от вершины круто поднимающегося холма, на вершине которого стоял такой замок, о котором Джонатан рассказывал в своем дневнике. Я одновременно ликовал и боялся, ибо теперь, хорошо это или плохо, конец был близок.

Я разбудил мадам Мину и снова попытался загипнотизировать ее, но, увы! безуспешно, пока не стало слишком поздно. Затем, прежде чем на нас опустилась великая тьма — ибо даже после захода солнца небеса отражали ушедшее солнце на снегу, и все на какое-то время погрузилось в густые сумерки, — я вывел лошадей и накормил их в каком только мог укрытии. Затем я разжигаю огонь и усаживаю мадам Мину, которая теперь проснулась и стала еще более очаровательной, чем когда-либо, поудобнее среди своих ковров. Я приготовил еду, но она не стала есть, просто сказав, что не испытывает голода. Я не давил на нее, зная о ее неспособности. Но я сам ем, потому что мне нужно сейчас быть сильным для всех. Затем, охваченный страхом перед тем, что может случиться, я для ее удобства надел кольцо такого размера вокруг того места, где сидела мадам Мина; и над кольцом я положил немного вафли и мелко разломал ее, чтобы все было хорошо сохранено. Она все время сидела неподвижно — так неподвижно, как мертвая; и она становилась все белее и белее, пока снег не перестал быть еще бледнее; и она не произнесла ни слова. Но когда я подошел ближе, она прильнула ко мне, и я понял, что бедняжка сотрясает ее с головы до ног дрожью, которую было больно ощущать. Вскоре я сказал ей, когда она немного успокоилась:

“ Ты не подойдешь к огню? - спросил я, потому что хотел проверить, на что она способна. Она послушно поднялась, но, сделав шаг, остановилась и стояла как пораженная.

“ Почему бы тебе не продолжить? - Спросил я. Она покачала головой и, вернувшись, села на свое место. Затем, глядя на меня открытыми глазами, как человек, пробудившийся ото сна, она просто сказала: —

- Я не могу! - и остался сидетьпостящимся. Я радовался, потому что знал: то, чего не могла она, не смогло ни одно из тех, кого мы боялись. Хотя ее телу могла угрожать опасность, ее душа была в безопасности!

Вскоре лошади начали ржать и рвать свои привязи, пока я не подошел к ним и не успокоил. Когда они почувствовали на себе мои руки, они тихо заржали, как от радости, лизнули мои руки и некоторое время молчали. Много раз в течение ночи я приходил к ним, пока не наступил холодный час, когда вся природа находится на самом низком уровне; и каждый раз мой приход сопровождался их молчанием. В холодный час костер начал гаснуть, и я уже собирался выйти вперед, чтобы пополнить его запасы, потому что теперь метелями повалил снег, а вместе с ним и холодный туман. Даже в темноте был какой-то свет, какой всегда бывает над снегом; и казалось, что снежные вихри и клубы тумана приняли форму женщин в развевающихся одеждах. Все было погружено в мертвую, мрачную тишину, только лошади ржали и съеживались, словно в ужасе от самого худшего. Я начал бояться — ужасные страхи; но затем ко мне пришло чувство безопасности на том ринге, где я стоял. Я тоже начал думать, что мне привиделись ночь, и мрак, и волнения, через которые я прошел, и все эти ужасные тревоги. Это было так, словно мои воспоминания обо всем ужасном, что пережил Джонатан, одурачили меня, потому что снежные хлопья и туман начали кружиться, пока я не смог как бы смутно разглядеть тех женщин, которые хотели его поцеловать. И тогда лошади съеживались все ниже и ниже и стонали от ужаса, как люди от боли. Даже безумие страха было не для них, чтобы они могли вырваться. Я испугался за мою дорогую мадам Мину, когда эти странные фигуры приблизились и закружили вокруг. Я взглянул на нее, но она сидела спокойно и улыбалась мне; когда я хотел подойти к огню, чтобы подбросить в него дров, она поймала меня, удержала и прошептала, таким тихим был голос, который слышишь во сне:

“ Нет! Нет! Не ходи без. Здесь ты в безопасности! Я повернулся к ней и, глядя ей в глаза, сказал: —

“Но ты? Я боюсь именно за тебя!” на что она рассмеялась тихим и ненастоящим смехом и сказала: —

“Бойся за меня! Зачем бояться за меня? Во всем мире нет никого более защищенного от них, чем я”, - и пока я размышлял о значении ее слов, порыв ветра заставил пламя взметнуться вверх, и я увидел красный шрам у нее на лбу. И тогда, увы! Я понял. Если бы не я, я бы скоро узнал, ибо кружащиеся фигуры из тумана и снега приближались, но все еще оставаясь за пределами Священного круга. Затем они начали материализовываться до тех пор, пока — если Бог не отнимет у меня разум, ибо я видел это своими глазами — передо мной во плоти не появились те же три женщины, которых Джонвидел в комнате, когда они хотели поцеловать его в шею. Я знал эти покачивающиеся округлые формы, яркие жесткие глаза, белые зубы, румяный румянец, чувственные губы. Они постоянно улыбались бедной дорогой мадам Мине; и когда их смех прорезал ночную тишину, они сплели руки, указали на нее и сказали тем таким нежным, звенящим голосом, который, по словам Джонатана, был невыносимо сладким, как вода в стаканах:

“ Приди, сестра. Приди к нам. Приди! Приди! В страхе я повернулась к моей бедной мадам Мине, и мое сердце от радости заполыхало, как пламя, ибо о! ужас в ее милых глазах, отвращение, жуть рассказали моему сердцу историю, которая была полна надежды. Слава Богу, что она еще не была одной из них. Я схватил несколько дров, которые были при мне, и, протянув им немного Лепешки, двинулся на них к огню. Они отступили передо мной и засмеялись своим низким, отвратительным смехом. Я поддерживал огонь и не боялся их, ибо знал, что мы были в безопасности под нашей защитой. Они не могли приблизиться ни ко мне, будучи так вооружены, ни к мадам Мине, пока она оставалась внутри кольца, покинуть которое она могла не больше, чем они могли войти. Лошади перестали ржать и неподвижно лежали на земле; снег мягко падал на них, и они становились еще белее. Я знал, что бедным животным больше не грозит ужас.

И так мы оставались до багрового рассвета, чтобы провалиться сквозь снежный мрак. Я был опустошен и напуган, полон горя и ужаса; но когда это прекрасное солнце начало подниматься над горизонтом, жизнь снова вернулась ко мне. С первыми лучами рассвета ужасные фигуры растаяли в кружащемся тумане и снеге; клубы прозрачного мрака двинулись к замку и пропали.

Инстинктивно, с приближением рассвета, я повернулся к мадам Мине, намереваясь загипнотизировать ее; но она погрузилась в глубокий и внезапный сон, от которого я не смог ее разбудить. Я пытался загипнотизировать ее во сне, но она не реагировала, совсем не реагировала; и наступил день. Я все еще боюсь пошевелиться. Я развел костер и увидел лошадей, они все мертвы. Сегодня у меня здесь много дел, и я продолжаю ждать, пока солнце не встанет высоко; потому что, возможно, есть места, куда я должен пойти, где солнечный свет, хотя его и заслоняют снег и туман, будет для меня в безопасности.

Я подкреплю себя завтраком, а потом примусь за свою ужасную работу. Мадам Мина все еще спит; и слава Богу! она спокойна во сне....

Дневник Джонатана Харкера.

4 ноября, вечер.—Авария при запуске стала для нас ужасным событием. Только ради этого мы догнали бы лодку многолет назад, и к этому времени моя дорогая Мина была бы уже свободна. Я боюсь думать о ней, о том, что она в лесу, недалеко от того ужасного места. У нас есть лошади, и мы следуем по следу. Я отмечаю это, пока Годалминг готовится. У нас есть оружие. Сганцы должны быть начеку, если они намерены сражаться. О, если бы только Моррис и Сьюард были с нами. Нам остается только надеяться! Если я больше не напишу, прощай, Мина! Да благословит тебя Бог.

Дневник доктора Сьюарда.

5 ноября.—С рассветом мы увидели перед собой труп Згани, мчащийся прочь от реки на своей повозке-лейтере. Они окружили его группой и поспешили вперед, словно окруженные. Падает легкий снег, и в воздухе витает странное возбуждение. Возможно, это наши собственные чувства, но депрессия странная. Вдалеке я слышу вой волков; снег приносит их с гор, и опасности подстерегают всех нас, причем со всех сторон. Лошади почти готовы, и мы скоро отправляемся в путь. Мы едем навстречу чьей-то смерти. Один Бог знает, кого, или где, или что, или когда, или как это может быть ....

Меморандум доктора Ван Хельсинга.

5 ноября, вторая половина дня.— По крайней мере, я в здравом уме. Во всяком случае, благодарю Бога за эту милость, хотя доказательство этого было ужасным. Оставив мадам Мину спящей в Святом круге, я направился в замок. Пригодился кузнечный молоток, который я взял в карете из Верести; хотя все двери были открыты, я сорвал их с ржавых петель, чтобы какой-нибудь злой умысел или несчастная случайность не захлопнули их, и, войдя, я не смог бы выйти. Горький опыт Джонатана сослужил мне здесь хорошую службу. По воспоминаниям о его дневнике я нашел дорогу к старой часовне, поскольку знал, что здесь лежит моя работа. Воздух был гнетущим; казалось, что там стоит какой-то сернистый дым, от которого временами у меня кружилась голова. То ли у меня в ушах заревело, то ли я услышал издалека вой волков. Затем я вспомнил о моей дорогой мадам Мине, и я оказался в ужасном положении. Дилемма поставила меня у него между рогов.

Ее я не осмелился взять с собой в это место, но оставил в безопасности от Вампира в том Священном круге; и все же даже там был волк! Я решаю, что моя работа лежит здесь, а что касается волков, то мы должны подчиниться, если на то будет воля Божья. В любом случае, за ней были только смерть и свобода. Я тоже выбрал для нее. Если бы это касалось только меня, выбор был бы легким, лучше упокоиться в волчьей пасти, чем в могиле Вампира! Поэтому я делаю свой выбор продолжать свою работу.

Я знал, что нужно найти по крайней мере три могилы — могилы, в которых можно жить; поэтому я ищу, и ищу, и нахожу одну из них. Она лежала в своем вампирском сне, такая полная жизни и сладострастной красоты, что я содрогаюсь, как будто пришел совершить убийство. Ах, я не сомневаюсь, что в старые времена, когда такие вещи были, многие люди, взявшиеся за выполнение такой задачи, как моя, в конце концов обнаруживали, что у них отказывает сердце, а затем и нервы. Поэтому он медлит, и медлит, и медлит, пока простая красота и обаяние распутной Не-Мертвой не загипнотизируют его; и он остается все дальше и дальше, пока не наступит закат и Вампирский сон не закончится. Тогда прекрасные глаза прекрасной женщины открываются и смотрят с любовью, а чувственный рот подставляется для поцелуя — и мужчина слабеет. И в рядах Вампиров остается еще одна жертва; еще одна, чтобы пополнить мрачные ряды Не-Мертвых!...

Несомненно, есть какое-то очарование, когда я тронут одним присутствием такой особы, даже лежащей так, как она лежала, в могиле, потрескавшейся от времени и отяжелевшей от вековой пыли, хотя там и стоит тот ужасный запах, какой был в логове графа. Да, я был тронут — я, Ван Хельсинг, со всей моей целеустремленностью и моим мотивом ненависти — я был тронут стремлением к отсрочке, которое, казалось, парализовало мои способности и закупорило саму мою душу. Возможно, потребность в естественном сне и странная тяжесть спертого воздуха начали одолевать меня. Я был уверен, что погружаюсь в сон с открытыми глазами того, кто поддается сладкому очарованию, когда в затянутом снегом воздухе раздался долгий, низкий вой, такой полный горя и жалости, что он разбудил меня, как звук горна. Потому что это был голос моей дорогой мадам Мины, который я услышал.

Затем я снова взялась за свою ужасную задачу и, срывая крышки с могил, нашла еще одну из сестер, другую темную. Я не осмеливался задержаться и посмотреть на нее так, как раньше на ее сестру, чтобы снова не начать увлекаться; но я продолжаю поиски, пока наконец не нахожу в высокой могиле, словно созданной для кого-то горячо любимого, ту другую прекрасную сестру, которая, подобно Джонатану, собиралась из атомов тумана. Она была так прекрасна на вид, так лучезарно красива, так изысканно чувственна, что сам инстинкт мужчины во мне, который призывает некоторых представителей моего пола любить и защищать одну из нее, заставил мою голову закружиться от новых эмоций. Но, слава Богу, этот душераздирающий вопль моей дорогой мадамины не затих у меня в ушах; и, прежде чем чары смогли подействовать на меня еще сильнее, я собрался с духом для своей дикой работы. К этому времени я обыскал все гробницы в часовне, насколько я мог судить; и поскольку ночью вокруг нас было только три таких Не-Мертвых призрака, я сделал вывод, что активных Не-Мертвых существ больше не было. Там была одна огромная гробница, более величественная, чем все остальные; она была огромной и с благородными пропорциями. На ней было всего одно слово

ДРАКУЛА.

Значит, это был Не-Мертвый дом Короля-Вампира, которому были обязаны еще многие. Его пустота красноречиво подтверждала то, что я знал. Прежде чем я начал возвращать этим женщинам их мертвый облик с помощью своей ужасной работы, я положил в могилу Дракулы немного Облатки и таким образом навсегда изгнал его оттуда, Не Мертвого.

Затем началась моя ужасная задача, и я боялся ее. Если бы это была только одна, она была бы относительно легкой. Но три! Начать еще дважды после того, как я пережил ужасный поступок; ибо если это было ужасно с милой мисс Люси, то чего бы не было с этими странными людьми, которые пережили столетия и которые с течением лет стали сильнее; которые, если бы могли, боролись за свои грязные жизни ....

О, друг мой Джон, но это была мясницкая работа; если бы меня не тревожили мысли о других мертвых и о живых, над которыми нависла такая пелена страха, я не смог бы продолжать. Я дрожу и продолжаю дрожать до сих пор, хотя, пока все не закончилось, слава Богу, мои нервы выдерживали. Если бы я с самого начала не увидел покой и радость, охватившую его как раз перед тем, как наступило окончательное растворение, как осознание того, что душа была завоевана, я не смог бы продолжить свою бойню. Я не смог бы вынести ужасный визг, когда кол вонзился в тело; падение корчащегося тела и кровавую пену на губах. Я должен был в ужасе убежать, оставив свою работу незавершенной. Но все кончено! И бедные души, теперь я могу пожалеть их и заплакать, когда я думаю о них, безмятежных, каждая в своем полном смертном сне, на короткое мгновение перед тем, как исчезнуть. Ибо, друг Джон, едва мой нож отсек голову каждому, как все тела начали таять и рассыпаться в прах, как будто смерть, которая должна была прийти столетия назад, наконец заявила о себе и сказала сразу и громко: “Я здесь!”

Прежде чем покинуть замок, я так починил его входы, что граф никогда больше не сможет войти туда Неживым.

Когда я вошел в круг, где спала мадам Мина, она пробудилась ото сна и, увидев меня, закричала от боли, что я слишком много вытерпел.

- Пойдем! - сказала она. - Уходи из этого ужасного места! Пойдем навстречу моему мужу, который, я знаю, направляется к нам”. Она выглядела худой, бледной и слабой, но ее глаза были чистыми и светились пылом. Я был рад видеть ее бледность и ее болезнь, потому что мой разум был полон нового ужаса от этого кровавого вампирского сна.

И вот с доверием и надеждой, но в то же время полные страха, мы направляемся на восток, чтобы встретиться с нашими друзьями — и с ним, — которые, по словам мадам Мины, знаютидут нам навстречу.

Дневник Мины Харкер.

6 ноября.—Было уже далеко за полдень, когда мы с профессором направились на восток, откуда, как я знал, должен был прийти Джонатан. Мы шли не быстро, хотя дорога вела под крутой спуск, потому что нам пришлось взять с собой тяжелые пледы и накидки; мы не осмеливались столкнуться с возможностью остаться без тепла в холод и снег. Нам пришлось взять с собой и кое-что из нашей провизии, потому что мы находились в совершенном запустении, и, насколько мы могли видеть сквозь снегопад, не было даже признаков жилья. Когда мы прошли около мили, я устал от тяжелой ходьбы и присел отдохнуть. Затем мы оглянулись и увидели, где четкая линия замка Дракулы рассекала небо; ибо мы находились так глубоко под холмом, на котором он находился, что угол обзора Карпатских гор был намного ниже его. Мы увидели его во всем его величии, расположенным на высоте тысячи футов на вершине отвесного обрыва, и с кажущейся огромной пропастью между ним и крутизной соседней горы с любой стороны. В этом месте было что-то дикое и сверхъестественное. Мы могли слышать отдаленный вой волков. Они были далеко, но звук, хотя и доносился приглушенно из-за усиливающегося снегопада, был полон ужаса. По тому, как доктор Ван Хельсинг осматривался, я понял, что он пытается найти какую-нибудь стратегическую точку, где мы были бы менее уязвимы в случае нападения. Неровная дорога все еще вела вниз; мы могли проследить ее по занесенному снегу.

Через некоторое время Профессор подал мне знак, я встал и присоединился к нему. Он нашел чудесное место, что-то вроде естественного углубления в скале, со входом, похожим на дверной проем между двумя валунами. Он взял меня за руку и втянул внутрь: “Смотри!” - сказал он. “Здесь ты будешь в укрытии; и если волки все-таки придут, я смогу встретить их одного за другим”. Он принес наши меха, соорудил для меня уютное гнездышко, достал кое-какую провизию и навязал ее мне. Но я не мог есть; даже пытаться делать это было для меня отвратительно , и, как бы мне ни хотелось доставить ему удовольствие, я не мог заставить себя сделать это. Он выглядел очень печальным, но не упрекнул меня. Достав из футляра полевой бинокль, он поднялся на вершину скалы и начал осматривать горизонт. Вдруг он крикнул: —

“ Смотрите! Мадам Мина, смотрите! смотрите! Я вскочил и встал рядом с ним на скале; он протянул мне свои очки и указал пальцем. Снег теперь валил сильнее и яростно кружился, потому что начинал дуть сильный ветер. Однако бывали моменты, когда между снежными порывами возникали паузы, и я мог видеть далеко вокруг. С высоты, на которой мы находились, можно было видеть на большое расстояние; и далеко, за белой снежной пустошью, я мог видеть реку, которая извивалась черной лентой, извивающейся на своем пути. Прямо перед нами и невдалеке — на самом деле, так близко, что я удивился, как мы не заметили этого раньше, — появилась группа спешившихся всадников. Посреди них ехала повозка, длинный повозочный фургон, который мотался из стороны в сторону, как собака, виляющая хвостом, при каждом резком повороте дороги. Очерченные на фоне снега, какими они были, я мог видеть по одежде мужчин, что это были крестьяне или какие-то цыгане.

На тележке стоял большой квадратный сундук. Мое сердце подпрыгнуло, когда я увидел его, ибо я почувствовал, что приближается конец. Вечер уже приближался, и я хорошо знал, что на закате Существо, которое до тех пор было заключено там, обретет новую свободу и сможет в любой из множества форм ускользнуть от погони. В страхе я повернулся к Профессору; однако, к моему ужасу, его там не было. Мгновение спустя я увидел его внизу. Вокруг скалы он очертил круг, подобный тому, в котором мы нашли убежище прошлой ночью. Закончив, он снова встал рядом со мной и сказал: —

- По крайней мере, здесь ты будешь в безопасности от него! Он взял у меня бинокль, и в следующее затишье снег завалил все пространство под нами. “Смотрите, ” сказал он, “ они приближаются быстро; они нахлестывают лошадей и скачут так быстро, как только могут”. Он помолчал и продолжал глухим голосом: —

“ Они мчатся к закату. Возможно, мы опоздали. Да свершится воля Божья!” Обрушился еще один ослепительный шквал несущегося снега, и весь пейзаж скрылся из виду. Однако вскоре он прошел, и его бинокль снова сфокусировался на равнине. Затем раздался внезапный крик: —

“ Смотрите! Смотрите! Смотрите! Смотрите, двое всадников быстро следуют за нами, приближаясь с юга. Это, должно быть, Квинси и Джон. Возьмите подзорную трубу. Посмотри, пока снег все не замел!” Я взял его и посмотрел. Эти двое мужчин могли быть Д.р. Сьюардом и мистером Моррисом. Во всяком случае, я знал, что ни один из них не был Джонатаном. В то же время я знал, что Джонатан недалеко; оглянувшись, я увидел с северной стороны приближающегося отряда еще двух мужчин, мчавшихся сломя голову. Одного из них, как я знал, звали Джонатан, а другого я, конечно, принял за лорда Годалминга. Они тоже преследовали группу с тележкой. Когда я рассказал профессору, он радостно закричал, как школьник, и, пристально вглядываясь, пока из-за снегопада ничего не стало видно, прислонил свой Винчестер, готовый к стрельбе, к валуну у входа в наше укрытие. “Они все сходятся”, - сказал он. “Когда придет время, у нас будут цыгане со всех сторон”. Я достал револьвер, держа его наготове, потому что, пока мы разговаривали, волчий вой раздавался все громче и ближе. Когда снежная буря на мгновение утихла, мы снова оглянулись. Было странно видеть, как снег падает такими тяжелыми хлопьями рядом с нами, а за нами солнце светит все ярче и ярче по мере того, как оно опускается к далеким горным вершинам. Обведя взглядом все вокруг нас, я увидел тут и там точки, движущиеся поодиночке, парами, тройками и в большем количестве — волки собирались в охоте за своей добычей.

Пока мы ждали, каждое мгновение казалось вечностью. Ветер налетал теперь яростными порывами, и снег гнал с яростью, обрушиваясь на нас кружащимися вихрями. Временами мы ничего не могли видеть на расстоянии вытянутой руки перед собой; но в другие моменты, когда мимо нас проносился гулкий ветер, казалось, что он очищает воздушное пространство вокруг нас, так что мы можем видеть вдаль. В последнее время мы так привыкли наблюдать за восходом и заходом солнца, что с достаточной точностью знали, когда это будет; и мы знали, что вскоре солнце сядет. Трудно было поверить, что по нашим часам прошло меньше часа, пока мы ждали в этом скалистом укрытии, прежде чем различные тела начали приближаться к нам вплотную. Ветер налетел теперь с более яростными порывами и более устойчиво с севера. По-видимому, он отогнал от нас снежные тучи, поскольку снег падал лишь изредка. Мы могли ясно различать личности каждой стороны, преследуемых и преследователей. Как ни странно, преследуемые, казалось, не осознавали или, по крайней мере, не беспокоились о том, что их преследуют; однако они, казалось, мчались с удвоенной скоростью по мере того, как солнце опускалось все ниже и ниже за вершины гор.

Они приближались все ближе и ближе. Мы с профессором присели за нашим камнем и держали оружие наготове; я видел, что он твердо решил, что они не пройдут. Все до единого совершенно не подозревали о нашем присутствии.

Внезапно два голоса крикнули: “Стой!” Один -голос моего Джонатана, произнесенный в высокой тональности страсти; другой - сильный, решительный тон мистера Морриса, тихий приказ. Возможно, цыгане и не знали этого языка, но тон, на каком бы языке ни были произнесены слова, нельзя было спутать. Инстинктивно они натянули поводья, и в тот же миг лорд Годалминг и Джонатан подскочили с одной стороны, а доктор Сьюард и мистер Моррис - с другой. Предводитель цыган, великолепно выглядящий парень, сидевший на коне, как кентавр, махнул им рукой, чтобы они возвращались, и свирепым голосом приказал своим спутникам продолжать. Они хлестнули лошадей, которые рванулись вперед, но четверо мужчин подняли свои винчестеры и безошибочно приказали им остановиться. В тот же момент доктор Ван Хельсинг и я поднялись из-за скалы и направили на них свое оружие. Увидев, что они окружены, мужчины натянули поводья и остановились. Вожак повернулся к ним и произнес слово, после которого каждый мужчина из цыганского отряда выхватил то оружие, которое у него было, нож или пистолет, и приготовился к нападению. Проблема была решена в одно мгновение.

Предводитель быстрым движением поводьев пустил свою лошадь вперед и, указав сначала на солнце, которое теперь почти скрылось за вершинами холмов, а затем на замок, сказал что-то, чего я не понял. Вместо ответа все четверо мужчин из нашего отряда соскочили с лошадей и бросились к повозке. Я должен был бы испытывать ужасный страх, видя Джонатана в такой опасности, но боевой пыл, должно быть, охватил меня так же, как и всех остальных; я не чувствовал страха, а только дикое, нарастающее желание что-нибудь сделать. Видя быстрое движение наших отрядов, предводитель цыган отдал команду; его люди мгновенно выстроились вокруг повозки в каком-то недисциплинированном порыве, каждый толкал другого плечом в своем стремлении выполнить приказ.

В разгар всего этого я увидел, что Джонатан с одной стороны кольца людей и Квинси с другой прокладывают путь к повозке; было очевидно, что они намеревались закончить свою работу до захода солнца. Казалось, ничто не могло остановить или даже помешать им. Ни направленное оружие, ни сверкающие ножи цыган впереди, ни вой волков позади, казалось, даже не привлекли их внимания. Порывистость Джонатана и очевидная целеустремленность его поступков, казалось, внушали благоговейный страх тем, кто стоял перед ним; инстинктивно они отступили в сторону и дали ему пройти. В одно мгновение он вскочил на телегу и с силой, которая казалась невероятной, поднял большой ящик и швырнул его через колесо на землю. Тем временем мистеру Моррису пришлось применить силу, чтобы пройти через свою часть кольца Сгани. Все то время, пока я, затаив дыхание, наблюдал за Джонатаном, я краем глаза видел, как он отчаянно рвется вперед, и видел, как мелькают ножи цыган, когда он пробивался сквозь них, и они наносили ему удары. Он парировал удар своим огромным охотничьим ножом, и сначала я подумал, что он тоже остался невредим; но когда он подскочил к Джонатану, который к этому времени спрыгнул с повозки, я увидел, что левой рукой он держится за бок, а сквозь пальцы у него струится кровь. Несмотря на это, он не стал медлить, потому что, когда Джонатан с отчаянной энергией атаковал один конец сундука, пытаясь сорвать крышку своим огромным ножом кукри, он яростно атаковал другой конец своим охотничьим ножом. Под усилиями обоих мужчин крышка начала поддаваться; гвозди с быстрым скрежетом втянулись, и крышка ящика откинулась.

К этому времени цыгане, видя, что они прикрыты Винчестерами и находятся во власти лорда Годалминга и доктора Сьюарда, сдались и не оказывали сопротивления. Солнце почти опустилось за вершины гор, и тени от всей группы падали длинными полосами на снег. Я увидел графа, лежащего внутри ящика на земле, часть которой, упав с тележки, разбросала по нему грубиян. Он был смертельно бледен, точно восковое изваяние, а красные глаза сверкали тем ужасным мстительным взглядом, который я слишком хорошо знала.

Пока я смотрел, глаза увидели заходящее солнце, и ненависть в них сменилась торжеством.

Но в тот же миг раздался взмах огромного ножа Джонатана. Я вскрикнул, увидев, как лезвие перерезало горло, и в тот же момент охотничий нож мистера Морриса вонзился в сердце.

Это было похоже на чудо; но на наших глазах, почти на вдохе, все тело рассыпалось в прах и скрылось из виду.

Я буду рад, пока жив, что даже в тот момент окончательного растворения на его лице было выражение умиротворения, какого я никогда не мог себе представить.

Замок Дракулы теперь выделялся на фоне красного неба, и каждый камень его разрушенных зубчатых стен был отчетливо виден в лучах заходящего солнца.

Цыгане, приняв нас за какую-то причину необычайного исчезновения мертвеца, молча повернулись и ускакали, словно спасая свои жизни. Те, кто не был в седлах, вскочили на повозку икрикнули всадникам, чтобы они не бросали их. Волки, отошедшие на безопасное расстояние, последовали за ними, оставив нас в покое.

Мистер Моррис, опустившийся на землю, оперся на локоть, прижимая руку к боку; кровь все еще сочилась у него сквозь пальцы. Я бросился к нему, потому что Священный круг теперь не удерживал меня; то же самое сделали и два доктора. Джонатан опустился на колени позади него, и раненый откинул голову ему на плечо. Вздохнув, он со слабым усилием взял мою руку в свою, которая не была запятнана. Должно быть, он увидел на моем лице душевную муку, потому что улыбнулся мне и сказал:

“Я только рад, что смог быть вам чем-то полезен! О Боже! ” внезапно воскликнул он, с трудом принимая сидячее положение и указывая на меня. “ Ради этого стоило умереть! Смотри! смотри!”

Солнце теперь стояло прямо над вершиной горы, и красные отблески падали на мое лицо, так что оно купалось в розовом свете. В едином порыве мужчины опустились на колени, и у всех вырвалось глубокое и искреннее “Аминь”, когда их глаза проследили за указанием его пальца. Умирающий заговорил: —

“Теперь благодарите Бога, что все было не напрасно! Смотрите! снег не более безупречен, чем ее лоб! Проклятие снято!”

И, к нашему горькому горю, он умер с улыбкой и в молчании, галантный джентльмен.

ПРИМЕЧАНИЕ

Семь лет назад мы все прошли через пламя; и мы думаем, что счастье некоторых из нас с тех пор стоит той боли, которую мы перенесли. Для Мины и для меня большая радость, что день рождения нашего мальчика совпадает с днем, когдаумер Квинси Моррис. Я знаю, что его мать втайне верит, что часть духа нашего храброго друга перешла в него. Его набор имен связывает всю нашу маленькую группу людей воедино; но мы зовем его Квинси.

Летом этого года мы совершили путешествие в Трансильванию и прошлись по старой земле, которая была и остается для нас так полна ярких и ужасных воспоминаний. Было почти невозможно поверить, что то, что мы видели собственными глазами и слышали собственными ушами, было живой правдой. Все следы того, что было, были стерты. Замок стоял, как и прежде, высоко возвышаясь над пустошью запустения.

Вернувшись домой— мы говорили о старых временах, о которых мы все могли вспоминать без отчаяния, потому что Годалминг и Сьюард оба счастливы в браке. Я достал бумаги из сейфа, где они лежали с тех пор, как мы так давно вернулись. Мы были поражены тем фактом, что во всей массе материала, из которого составлен отчет, едва ли есть хоть один подлинный документ; ничего, кроме массы машинописи, за исключением более поздних записных книжек Мины, Сьюарда и меня, а также меморандума Ван Хельсинга. Вряд ли мы могли бы просить кого-либо, даже если бы захотели, принять это как доказательства столь дикой истории. Ван Хельсинг подытожил все это, как он сказал, держа нашего мальчика у себя на коленях: —

“Нам не нужны доказательства; мы просим никого не верить нам! Когда-нибудь этот мальчик узнает, какая храбрая и галантная женщина его мать. Он уже знает ее нежность и любящую заботу; позже он поймет, как некоторые мужчины так любили ее, что на многое отваживались ради нее”.

Джонатан Харкер.

OceanofPDF.com

ПОГРЕБЕНИЕ КРЫС

Выезжая из Парижа по Орлеанской дороге, пересеките Энсейнт и, повернув направо, окажетесь в несколько диком и совсем не пикантном районе. Справа и слева, впереди и позади, со всех сторон возвышаются огромные кучи пыли и отходов, накопленных с течением времени.

В Париже есть как ночная, так и дневная жизнь, и приезжий, который входит в свой отель на улице Риволи или Сент—Оноре поздно вечером или покидает его ранним утром, может догадаться, приближаясь к Монружу, — если он еще этого не сделал, - о назначении тех огромных фургонов, похожих на котлы на колесах, которые останавливаются повсюду, когда он проезжает.

В каждом городе есть свои особые институты, созданные исходя из его собственных потребностей; и одним из самых заметных институтов Парижа является его население, собирающее тряпки. Ранним утром — а парижская жизнь начинается рано — на большинстве улиц можно увидеть стоящие на дорожках напротив каждого двора и переулка и между каждых нескольких домов, как до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка, большие деревянные ящики, в которые слуги или жильцы высыпают накопившуюся за прошедший день пыль. Вокруг этих ящиков собираются и по окончании работы отправляют на новые поля труда и пастбища новых, убогих, голодного вида мужчин и женщин, орудия труда которых состоят из грубой сумки или корзины, перекинутой через плечо, и маленьких грабелек, которыми они переворачивают, прощупывают и исследуют мельчайшим образом мусорные баки. Они подбирают и укладывают в свои корзины с помощью грабель все, что могут найти, с такой же легкостью, с какой китаец пользуется палочками для еды.

Париж - город централизации— а централизация и классификация тесно связаны. В ранние времена, когда централизация становилась фактом, ее предшественницей была классификация. Все сходные или аналогич-ные вещи группируются вместе, и из объединения групп возникает одно целое, или центральная точка. Мы видим расходящиеся множество длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с обширным мозгом и острыми глазами, чтобы смотреть по сторонам, и ушами, чувствительными к слуху, — и ненасытным ртом, чтобы глотать.

Другие города напоминают всех птиц, зверей и рыб, у которых нормальный аппетит и пищеварение. Один Париж является аналогичным апофеозом осьминога. Продукт централизации, доведенный до абсурда, он вполне соответствует рыбе-дьяволу; и ни в каких отношениях сходство не является более любопытным, чем в сходстве пищеварительного аппарата.

Те интеллигентные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господ. Повара или Газетчики, “делающие” Париж за три дня, часто недоумевают, как получилось, что обед, который в Лондоне стоил бы около шести шиллингов, можно заказать за три франка в кафе Пале-Рояля. Им не нужно больше удивляться, если они захотят, но рассмотрят классификацию, которая является теоретической особенностью парижской жизни, и полностью примут тот факт, из которого происходит шифоньер.

Париж 1850 года не был похож на Париж наших дней, и те, кто видит Париж Наполеона и барона Османа, вряд ли могут представить себе положение вещей сорок пять лет назад.

Однако, среди прочего, не изменились те районы, где собираются отходы. Пыль есть пыль во всем мире, в любую эпоху, и семейное сходство пыльных куч совершенно. Таким образом, путешественник, посещающий окрестности Монружа, может без труда перенестись в воображении в 1850 год.

В этом году я надолго задержался в Париже. Я был очень влюблен в молодую леди, которая, хотя и отвечала на мою страсть взаимностью, до такой степени уступила желаниям своих родителей, что пообещала не видеться со мной и не переписываться в течение года. Я тоже был вынужден согласиться на эти условия в смутной надежде на родительское одобрение. Во время испытательного срока я пообещал оставаться за пределами страны и не писать своему дорогому человеку до истечения года.

Естественно, время для меня тянулось тяжело. Не было никого из моей семьи или круга общения, кто мог бы рассказать мне об Элис, и никто из ее родных не обладал, к сожалению, достаточной щедростью, чтобы прислать мне хотя бы изредка слова утешения относительно ее здоровья и благополучия. Я провел шесть месяцев, скитаясь по Европе, но так как я не мог найти удовлетворительного развлечения в путешествиях, я решил приехать в Париж, откуда, по крайней мере, я был бы недалеко от Лондона на случай, если какая-нибудь удача призовет меня туда раньше назначенного времени. То, что “отложенная надежда причиняет боль сердцу”, никогда не было лучшим примером, чем в моем случае, поскольку в дополнение к постоянному стремлению увидеть лицо, которое я любил, со мной всегда была мучительная тревога, как бы какой-нибудь несчастный случай не помешал мне своевременно показать Элис, что я на протяжении долгого испытательного срока был верен ее доверию и своей собственной любви. Таким образом, каждое приключение, за которое я брался, само по себе доставляло мне неистовое удовольствие, поскольку оно было чревато возможными последствиями, более серьезными, чем оно могло бы иметь при обычных обстоятельствах.

Как и все путешественники, я исчерпал все наиболее интересные места в первый месяц своего пребывания, а на второй месяц был вынужден искать развлечений везде, где только мог. Совершив множество поездок в более известные пригороды, я начал понимать, что в социальной пустыне, лежащей между этими привлекательными точками, существует terra incognita, насколько можно судить по путеводителю. Соответственно, я начал систематизировать свои исследования и каждый день брался за нить моего исследования в том месте, где я обронил ее накануне.

Со временем мои странствия привели меня к Монружу, и я увидел, что поблизости лежит Крайняя точка социальных исследований — страна, столь же малоизвестная, как и та, что находится у истоков Белого Нила. И вот я решил исследовать шифоньер с философской точки зрения — его среду обитания, его жизнь и средства к существованию.

Работа была неприятной, трудной в исполнении и без особой надежды на адекватное вознаграждение. Однако, вопреки здравому смыслу, упрямство взяло верх, и я приступил к своему новому расследованию с большей энергией, чем мог бы призвать на помощь в любом расследовании, ведущем к какой-либо цели, ценной или достойной.

Однажды, погожим вечером, ближе к концу сентября, я вошел в святая святых города праха. Это место, очевидно, было признанным пристанищем многих шифоньеров, поскольку в образовании куч пыли у дороги проявлялась какая-то закономерность. Я прошел среди этих куч, которые стояли, как стройные часовые, полный решимости проникнуть дальше и проследить за пылью до ее конечного местоположения.

Проходя мимо, я увидел за кучами пыли несколько фигур, которые сновали взад и вперед, очевидно, с интересом наблюдая за появлением любого незнакомца в таком месте. Этот район был похож на маленькую Швейцарию, и по мере того, как я продвигался вперед, мой извилистый путь закрывал тропинку позади меня.

Вскоре я попал в то, что казалось маленьким городом или общиной шифоньеров. Здесь было несколько лачуг или хижин, какие можно встретить в отдаленных частях Болота Аллан, — грубых мест с плетеными стенами, обмазанными глиной, и крышами из грубой соломы, сделанной из хлевовых отбросов, — таких мест, куда ни за что не хотелось бы заходить, и которые даже на акварели могли выглядеть живописно, только если к ним относиться разумно. Посреди этих хижин находилось одно из самых странных приспособлений — я не могу сказать, жилищ, — которые я когда-либо видел. Огромный старый гардероб, колоссальный остаток какого-то будуара Карла VII. или Генриха II., был переоборудован в жилой дом. Двойные двери были открыты, так что весь зверинец был открыт для всеобщего обозрения. В открытой половине гардероба находилась общая гостиная размером примерно четыре фута на шесть, в которой сидели, покуривая трубки вокруг угольной жаровни, не менее шести старых солдат Первой Республики в порванной и изношенной форме. Очевидно, они принадлежали к классу mauvais sujet; их мутные глаза и отвисшие челюсти ясно говорили об общей любви к абсенту; и в их глазах было то изможденное выражение, которое отличает пьяницу в худшие его моменты, и то выражение дремлющей свирепости, которое следует за выпивкой. Другая сторона стояла как встарь, с нетронутыми полками, за исключением того, что они были вырезаны на половину своей глубины, и на каждой полке, которых было шесть, стояла кровать, застеленная тряпьем и соломой. С Полдюжины достойных людей, населявших это строение, с любопытством смотрели на меня, когда я проходил мимо; а когда я, пройдя немного, оглянулся, то увидел, что они склонили головы друг к другу и шепотом совещаются. Мне это совсем не понравилось, потому что место было очень пустынным, а мужчины выглядели очень, очень злодейски. Однако я не видел никаких причин для страха и продолжал свой путь, все дальше и дальше углубляясь в Сахару. Путь был до некоторой степени извилистым, и, описав серию полукругов, подобно тому, как катаются на коньках с голландским роллом, я несколько запутался в указателях компаса.

Когда я немного продвинулся вперед, то, завернув за угол наполовину сложенной кучи, увидел сидящего на куче соломы старого солдата в поношенной шинели.

“Привет! - сказал я себе. - Первая Республика хорошо представлена здесь своей армией”.

Когда я проходил мимо него, старик даже не взглянул на меня, а с невозмутимым упорством уставился в землю. И снова я отметил про себя: “Видишь, к чему может привести жизнь, полная грубой войны! Любопытство этого старика осталось в прошлом”.

Однако, сделав несколько шагов, я внезапно оглянулся и увидел, что любопытство не угасло, потому что ветеран поднял голову и смотрел на меня с очень странным выражением. Мне показалось, что он очень похож на одного из шести достойных представителей прессы. Когда он заметил, что я смотрю, он опустил голову; и, не думая больше о нем, я пошел своей дорогой, довольный тем, что между этими старыми воинами есть странное сходство.

Вскоре я встретил другого старого солдата похожим образом. Он тоже не заметил меня, когда я проходил мимо.

К этому времени уже клонилось к вечеру, и я начал подумывать о том, чтобы вернуться по своим следам. Соответственно, я повернулся, чтобы идти обратно, но увидел несколько тропинок, ведущих между разными холмами, и не смог определить, по какой из них мне следует пойти. В своем замешательстве я хотел увидеть кого-нибудь, у кого можно было бы спросить дорогу, но никого не увидел. Я решил пройти еще несколько холмов и таким образом попытаться увидеть кого—нибудь - не ветерана.

Я достиг своей цели, потому что, пройдя пару сотен ярдов, увидел перед собой одинокую лачугу, такую же, как я видел раньше, — с той, однако, разницей, что это была не хижина для проживания, а просто крыша с тремя открытыми спереди стенами. Судя по свидетельствам, которые были выставлены по соседству, я решил, что это место для сортировки. Внутри была пожилая женщина, сморщенная и сгорбленная возрастом; я подошел к ней, чтобы спросить дорогу.

Она встала, когда я подошел ближе, и я спросил ее, как пройти. Она немедленно завела разговор, и мне пришло в голову, что здесь, в самом центре Пыльного Царства, самое подходящее место для того, чтобы узнать подробности истории парижского тряпья - тем более что я мог сделать это из уст человека, выглядевшего как старейший житель.

Я начал расспросы, и пожилая женщина дала мне очень интересные ответы — она была одной из сестер милосердия, которые ежедневно сидели перед гильотиной, и принимала активное участие среди женщин, прославившихся своим насилием в революции. Пока мы разговаривали, она вдруг сказала: “Но мсье, должно быть, устал стоять”, - и смахнула пыль с шаткого старого табурета, чтобы я села. Мне не хотелось этого делать по многим причинам; но бедная пожилая женщина была так вежлива, что я не хотел рисковать обидеть ее отказом, и, более того, разговор человека, присутствовавшего при взятии Бастилии, был настолько интересным, что я сел, и так наша беседа продолжалась.

Пока мы разговаривали, из—за хижины появился старик — еще более старый, сгорбленный и морщинистый, чем женщина. - А вот и Пьер, ” сказала она. “ Мсье теперь может послушать истории, если пожелает, потому что Пьер участвовал во всем, от Бастилии до Ватерлоо. Старик по моей просьбе сел на другой табурет, и мы погрузились в море революционных воспоминаний. Этот старик, хотя и был одет как пугало, был похож на любого из шести ветеранов.

Теперь я сидел в центре низкой хижины с женщиной по левую руку от меня и мужчиной по правую, каждый из них находился немного впереди меня. Это место было полно всевозможных любопытных предметов из дерева и многих вещей, которые я хотел бы унести подальше. В одном углу лежала куча тряпья, которая, казалось, шевелилась от количества содержащихся в ней паразитов, а в другом - груда костей, чей запах был чем-то шокирующим. Время от времени, поглядывая на кучи, я замечал блестящие глаза некоторых крыс, наводнивших это место. Эти отвратительные предметы были достаточно ужасны, но еще более ужасным выглядел старый мясницкий топор с железной рукоятью, испачканной сгустками крови, прислоненный к стене с правой стороны. Тем не менее, эти вещи не вызывали у меня особого беспокойства. Беседа двух стариков была настолько увлекательной, что я продолжал и продолжал, пока не наступил вечер и кучи пыли не отбросили темные тени на долины между ними.

Через некоторое время мне стало не по себе, я не мог сказать, как и почему, но почему-то я не чувствовал удовлетворения. Беспокойство - это инстинкт и означает предупреждение. Психические способности часто являются стражами интеллекта; и когда они поднимают тревогу, начинает действовать разум, хотя, возможно, и неосознанно.

Так было и со мной. Я начал вспоминать, где я нахожусь и что меня окружает, и гадать, как мне быть в случае нападения; и тут меня внезапно осенила мысль, хотя и без какой-либо явной причины, что я в опасности. Благоразумие прошептало: “Сиди тихо и не подавай никаких знаков”, и поэтому я сидел тихо и не подавал никаких знаков, потому что знал, что четыре хитрых глаза следят за мной. “Четыре глаза, если не больше”. Боже мой, какая ужасная мысль! Вся лачуга может быть с трех сторон окружена негодяями! Я мог бы оказаться в гуще банды таких головорезов, каких может породить только полвека периодических революций.

При ощущении опасности мой интеллект и наблюдательность обострились, и я стал более бдительным, чем обычно. Я заметил, что взгляд старой женщины постоянно скользит по моим рукам. Я тоже посмотрела на них и увидела причину — мои кольца. На левом мизинце у меня была большая печатка, а на правом - хороший бриллиант.

Я думал, что, если возникнет какая-нибудь опасность, моей первой заботой будет отвести подозрения. Соответственно, я начал переводить разговор на сбор тряпья - в канализацию — из найденных там вещей; и так, легкими этапами, к драгоценностям. Затем, воспользовавшись благоприятным случаем, я спросил старуху, знает ли она что-нибудь о подобных вещах. Она ответила, что знает, немного. Я протянул правую руку и, показав ей бриллиант, спросил, что она об этом думает. Она ответила, что у нее плохое зрение, и наклонилась к моей руке. Я сказал так беспечно, как только мог: “Простите меня! Так вам будет лучше видно!” - и, сняв его, протянул ей. Нечестивый свет озарил ее иссохшее старое лицо, когда она прикоснулась к нему. Она украдкой бросила на меня взгляд, быстрый и проницательный, как вспышка молнии.

Она на мгновение склонилась над кольцом, ее лицо было полностью скрыто, как будто она рассматривала его. Старик смотрел прямо из передней части лачуги перед собой, одновременно роясь в карманах и доставая пачку табака в бумажке и трубку, которую он принялся набивать. Я воспользовался паузой и минутным отдыхом от пытливых взглядов на моем лице, чтобы внимательно оглядеть это место, теперь тусклое и призрачное в сгущающихся сумерках. Там все еще лежали кучи разнообразной вонючей нечистоты; там был ужасный окровавленный топор, прислоненный к стене в правом углу, и повсюду, несмотря на полумрак, зловеще блестели глаза крыс. Я мог видеть их даже сквозь некоторые щели в досках сзади, низко над землей. Но стойте! эти последние глаза казались более чем обычно большими, яркими и зловещими!

На мгновение мое сердце замерло, и я почувствовал то головокружительное состояние ума, в котором человек ощущает своего рода духовное опьянение, и как будто тело поддерживается в вертикальном положении только потому, что у него нет времени упасть до выздоровления. Затем, в следующую секунду, я был спокоен — холодно спокоен, со всей своей энергией в полную силу, с самоконтролем, который я считал совершенным, и со всеми моими чувствами и инстинктами начеку.

Теперь я знал всю степень моей опасности: за мной наблюдали и меня окружали отчаявшиеся люди! Я не мог даже предположить, сколько из них лежало там, на земле за лачугой, ожидая момента для удара. Я знал, что я большой и сильный, и они тоже это знали. Они также, как и я, знали, что я англичанин и буду бороться за это; и поэтому мы ждали. Я чувствовал, что за последние несколько секунд у меня появилось преимущество, потому что я знал об опасности и понимал ситуацию. "Сейчас, — подумал я, - испытание моего мужества - непреходящее испытание: боевое испытание может последовать позже!"

Пожилая женщина подняла голову и сказала мне с довольным видом:

“ Действительно, очень красивое кольцо! О, я! Когда-то у меня были такие кольца, их было много, браслеты и серьги! О! ибо в те прекрасные дни я водил по городу хоровод! Но теперь они забыли меня! Они забыли меня! Они? Почему они никогда не слышали обо мне! Возможно, некоторые из них помнят меня своими дедушками!” - и она рассмеялась резким, каркающим смехом. И тогда я должен сказать, что она удивила меня, потому что вернула мне кольцо с некоторым намеком на старомодную грацию, которая была не лишена пафоса.

Старик посмотрел на нее с какой-то внезапной свирепостью, приподнялся со стула и сказал мне внезапно и хрипло:

- Дай-ка мне посмотреть!

Я уже собирался передать кольцо, когда старуха сказала:

“Нет! нет, не отдавай это Пьеру! Пьер эксцентричен. Он теряет вещи; и такое красивое кольцо!”

“ Кошка! ” свирепо воскликнул старик. Внезапно старуха сказала несколько громче, чем было необходимо:

“ Подожди! Я расскажу тебе кое-что о кольце. В звуке этого голоса было что-то такое, что потрясло меня. Возможно, дело было в моей сверхчувствительности, доведенной до такой степени нервного возбуждения, но мне показалось, что она обращалась не ко мне. Когда я украдкой оглядел место, я увидел глаза крыс в кучах костей, но пропустил глаза вдоль спины. Но даже когда я посмотрел, я увидел, как они снова появились. Крик старухи “Подождите!” дал мне передышку перед атакой, и мужчины снова приняли полулежачее положение.

“Однажды я потеряла кольцо — прекрасное бриллиантовое кольцо, которое принадлежало королеве и которое подарил мне фермер, собирающий налоги, который впоследствии перерезал себе горло, потому что я отослала его прочь. Я подумал, что его, должно быть, украли, и обложил налогом моих людей; но я не смог найти никаких следов. Приехала полиция и предположила, что он попал в канализацию. Мы спустились — я в своей роскошной одежде, потому что не доверила бы им свое прекрасное кольцо! С тех пор я знаю больше о канализационных трубах, а также о крысах! но я никогда не забуду ужас этого места — живые, с горящими глазами, стена из них прямо за пределами света наших факелов. Итак, мы добрались до моего дома. Мы обыскали выход из канализации, и там в грязи нашли мое кольцо, и мы вышли.

“ Но мы нашли кое-что еще, прежде чем пришли сюда! Когда мы приближались к отверстию, множество канализационных крыс — на этот раз человеческих - подбежали к нам. Они сказали полиции, что один из них ушел в канализацию, но не вернулся. Он вошел незадолго до нас и, если потерялся, вряд ли мог быть далеко. Они попросили помочь найти его, и мы повернули назад. Они пытались помешать мне поехать, но я настояла. Это было новое волнение, и разве я не нашла свое кольцо? Мы прошли недалеко, пока не наткнулись на что-то. Воды было совсем немного, а дно водостока было завалено кирпичами, мусором и тому подобными вещами. Он боролся за это, даже когда его факел погас. Но их было слишком много для него! Они не заставили себя долго ждать! Кости были еще теплыми, но их обглодали дочиста. Они даже съели своих собственных мертвецов, и там были кости не только человека, но и крыс. Они отнеслись к этому достаточно хладнокровно, те, другие — люди, — и подшучивали над своим товарищем, когда нашли его мертвым, хотя они помогли бы ему выжить. Бах! какое это имеет значение — жизнь или смерть?”

“И ты ничего не боялась?” Я спросил ее.

“Страх!” - сказала она со смехом. “Я боюсь? Спроси Пьера! Но я

тогда я был моложе, и, проходя через этот ужасный водосток со стеной жадных глаз, постоянно перемещаясь в круге света от факелов, я чувствовал себя нелегко. Но я держалась впереди мужчин! Это мой путь! Я никогда не позволяю мужчинам опередить меня. Все, чего я хочу, - это шанс и средство! И они съели его — уничтожили все следы, кроме костей; и никто этого не знал, и о нем никогда не было слышно ни звука!” Тут она захихикала в приступе самого жуткого веселья, которое мне когда-либо доводилось слышать и видеть. Великая поэтесса описывает пение своей героини: “О! увидеть или услышать, как она поет! Едва ли я знаю, что божественнее”.

И я могу применить ту же идею к старой карге — во всем, кроме божественности, ибо я едва ли мог сказать, что было самым адским — резкий, злобный, удовлетворенный, жестокий смех или плотоядная ухмылка, и ужасный квадратный разинутый рот, похожий на трагическую маску, и желтый блеск нескольких обесцвеченных зубов в бесформенных деснах. В этом смехе, в этой ухмылке и удовлетворенном хихиканье я понял так же хорошо, как если бы это было сказано мне громовыми словами, что мое убийство было совершено, и убийцы лишь выжидали подходящего момента для его совершения. Я мог прочесть между строк ее ужасной истории приказы, отданные ее сообщникам. “Подождите, ” казалось, говорила она, “ дождитесь своего часа. Я нанесу первый удар. Найди для меня оружие, и я воспользуюсь случаем! Он не сбежит! Заставь его замолчать, и тогда никто ничего не узнает. Криков не будет, и крысы сделают свое дело!”

Становилось все темнее и темнее; приближалась ночь. Я украдкой оглядел лачугу - все по-прежнему! Окровавленный топор в углу, кучи грязи и глаза на кучах костей и в трещинах пола.

Пьер все еще делал вид, что набивает трубку; теперь он зажег огонек и начал попыхивать им. Старуха сказала:

“Боже мой, как темно! Пьер, будь хорошим мальчиком, зажги лампу!”

Пьер встал и, держа зажженную спичку в руке, прикоснулся к фитилю лампы, висевшей сбоку от входа в лачугу и имевшей отражатель, который разбрасывал свет по всему помещению. Очевидно, это было то, что использовалось для их сортировки по ночам.

“Не это, глупый! Не это! Фонарь! ” крикнула она ему.

Он тут же задул его, сказав: “Хорошо, мама, я найду”, — и засуетился в левом углу комнаты, а старуха сказала из темноты:

“ Фонарь! фонарь! О! Этот свет наиболее полезен для нас, бедных людей. Фонарь был другом революции! Это друг шифоньера! Он помогает нам, когда все остальное терпит неудачу ”.

Едва она произнесла это слово, как по всему помещению раздался какой-то скрип, и что-то неуклонно потащили по крыше.

Мне снова показалось, что я читаю между строк ее слов. Я усвоил урок фонаря.

- Если нам не удастся проникнуть внутрь, один из вас залезет на крышу с петлей и задушит его, когда он потеряет сознание.

Выглянув из отверстия, я увидел петлю веревки, чернеющую на фоне зловещего неба. Теперь я действительно был окружен!

Пьер не заставил себя долго ждать, отыскивая фонарь. Я не сводил глаз с пожилой женщины в темноте. Пьер зажег свой фонарик, и при его вспышке я увидел, как старуха подняла с земли рядом с собой, где он таинственным образом появился, а затем спрятала в складках другого платья длинный острый нож или кинжал. Казалось, это было похоже на мясницкую заточку, заточенную до острого острия.

Фонарь был зажжен.

“ Принеси это сюда, Пьер, ” сказала она. - Поставь это в дверях, чтобы мы могли видеть. Посмотри, как это красиво! Это отгораживает от нас тьму; это в самый раз!”

В самый раз для нее и ее целей! Он бросал весь свой свет на мое лицо, оставляя во мраке лица Пьера и женщины, которые сидели по бокам от меня.

Я чувствовал, что приближается время действовать; но теперь я знал, что первый сигнал и движение будут исходить от женщины, и поэтому наблюдал за ней.

Я был совершенно безоружен, но я уже решил, что делать. При первом же движении я схватил бы мясницкий топор в правом углу и пробился бы к выходу. По крайней мере, я бы умер тяжелой смертью. Я украдкой огляделся, чтобы определить его точное местонахождение, чтобы не упустить возможность захватить его с первой попытки, ибо тогда, если вообще когда-либо, время и точность были бы драгоценны.

Боже милостивый! Оно исчезло! Весь ужас ситуации обрушился на меня; но самой горькой мыслью из всех было то, что, если исход ужасного положения будет не в мою пользу, Элис неизбежно пострадает. Либо она поверила бы, что я лжец, — а любой влюбленный или любой, кто когда-либо был им, может представить горечь этой мысли, — либо она продолжала бы любить меня еще долго после того, как я был потерян для нее и для всего мира, так что ее жизнь была бы разбита и озлоблена, разбита разочарованием и отчаянием. Сама сила боли взбодрила меня и придала сил выдержать пристальный взгляд заговорщиков.

Я думаю, что я не предавал себя. Старуха наблюдала за мной, как кошка за мышью; ее правая рука была спрятана в складках платья, сжимая, как я знал, длинный, устрашающего вида кинжал. Если бы она увидела хоть малейшее разочарование на моем лице, она бы, я чувствовал, поняла, что момент настал, и набросилась бы на меня, как тигрица, уверенная, что застанет меня врасплох.

Я выглянул в ночь и увидел там новую причину для опасности. Перед хижиной и вокруг нее на небольшом расстоянии виднелись какие-то темные фигуры; они были совершенно неподвижны, но я знал, что все они настороже. Сейчас у меня мало шансов в этом направлении.

Я снова украдкой оглядел помещение. В моменты сильного возбуждения и большой опасности, которые и есть возбуждение, ум работает очень быстро, и острота способностей, зависящих от ума, возрастает пропорционально. Теперь я почувствовал это. В одно мгновение я оценил ситуацию в целом. Я увидел, что топор просунули через небольшое отверстие, проделанное в одной из прогнивших досок. Какими же гнилыми они, должно быть, были, если позволили сделать такое без малейшего шума.

Хижина была настоящей ловушкой для убийц и охранялась со всех сторон. На крыше лежал удавленник, готовый опутать меня своей петлей, если я избежу кинжала старой карги. Впереди дорогу охраняло не знаю сколько наблюдателей. А в глубине был ряд отчаявшихся мужчин — я все еще видел их глаза сквозь щель в досках пола, когда смотрел в последний раз, — они лежали ничком, ожидая сигнала выпрямиться. Если этому суждено было когда-нибудь случиться, то сейчас!

Стараясь вести себя как можно беспечнее, я слегка повернулся на табурете, чтобы как следует поджать под себя правую ногу. Затем внезапным прыжком, повернув голову и защищая ее руками, с боевым инстинктом рыцарей древности, я выдохнул имя миледи и бросился к задней стене хижины.

Как они ни были настороже, внезапность моего движения удивила и Пьера, и старуху. Пробираясь сквозь прогнившие бревна, я увидел, как старуха вскочила, подобно тигрице, и услышал ее тихий вздох сдерживаемой ярости. Мои ноги наткнулись на что-то движущееся, и когда я отпрыгнул в сторону, то понял, что наступил на спину одному из мужчин, лежавших ничком возле хижины. Я был изодран гвоздями и занозами, но в остальном невредим. Задыхаясь, я бросился вверх по насыпи перед собой, слыша на ходу глухой треск лачуги, когда она рухнула, превратившись в сплошную массу.

Это был кошмарный подъем. Холм, хотя и невысокий, был ужасно крутым, и с каждым моим шагом масса пыли и золы срывалась вместе со мной и проваливалась у меня под ногами. Пыль поднималась и душила меня; это было тошнотворно, зловонно, ужасно; но я чувствовал, что мое восхождение было не на жизнь, а на смерть, и я продолжал бороться. Секунды казались часами; но те несколько мгновений, которые у меня были на старте, в сочетании с моей молодостью и силой, дали мне огромное преимущество, и, хотя несколько фигур пытались догнать меня в гробовой тишине, которая была ужаснее любого звука, я легко добрался до вершины. С тех пор я взбирался на конус Везувия, и пока я карабкался по этому унылому склону среди сернистых испарений, воспоминание о той ужасной ночи в Монруж вернулось ко мне так живо, что я чуть не потерял сознание.

Курган был одним из самых высоких в пыльном регионе, и когда я с трудом взобрался на вершину, задыхаясь, а сердце мое колотилось, как кувалда, я увидел слева от себя тусклый красный отблеск неба, а еще ближе - вспышки огней. Слава Богу! Теперь я знал, где нахожусь и где лежит дорога в Париж!

На две или три секунды я остановился и оглянулся. Мои преследователи все еще были далеко позади меня, но они решительно продвигались вперед в гробовом молчании. Дальше лачуга представляла собой развалины — груду бревен и движущихся фигур. Я мог это хорошо видеть, потому что пламя уже вырывалось наружу; тряпки и солома, очевидно, загорелись от фонаря. По-прежнему тишина! Ни звука! Эти старые негодяи все равно могут умереть в игре.

У меня не было времени на большее, чем мимолетный взгляд, потому что, когда я оглядел курган, готовясь к спуску, я увидел несколько темных фигур, спешащих с обеих сторон, чтобы преградить мне путь. Теперь это была гонка за жизнь. Они пытались обогнать меня на пути в Париж, и, повинуясь мгновенному инстинкту, я бросился вниз, к правой стороне. Я подоспел как раз вовремя, потому что, хотя мне показалось, что я спустился с крутизны за несколько шагов, настороженные старики, наблюдавшие за мной, повернули назад, и один из них, когда я бросился в проход между двумя холмами впереди, чуть не нанес мне удар этим ужасным мясницким топором. Двух таких орудий здесь быть точно не могло!

Затем началась действительно ужасная погоня. Я легко обогнал стариков, и даже когда к охоте присоединились несколько молодых мужчин и несколько женщин, я легко оторвался от них. Но я не знал дороги и даже не мог ориентироваться по свету в небе, потому что убегал от него. Я слышал, что преследуемые люди всегда поворачивают налево, если у них нет сознательной цели, и теперь я убедился в этом; и то же самое, я полагаю, знали и мои преследователи, которые были больше животными, чем людьми, и хитростью или инстинктом разгадали такие секреты для себя: завершив быстрый рывок, после которого я намеревался немного передохнуть, я внезапно увидел впереди себя две или три фигуры, быстро уходящие за холм справа.

Теперь я действительно попал в паутину! Но при мысли об этой новой опасности у преследуемого появился ресурс, и поэтому я бросился вниз по следующему повороту направо. Я продолжал двигаться в этом направлении еще несколько сотен ярдов, а затем, снова повернув налево, почувствовал уверенность, что, по крайней мере, избежал опасности быть окруженным.

Но не в погоне, потому что толпа гналась за мной, упорно, упрямо, безжалостно и по-прежнему в мрачном молчании.

В сгустившейся темноте холмы казались теперь несколько меньше, чем раньше, хотя — поскольку ночь приближалась — они казались пропорционально больше. Теперь я был значительно впереди своих преследователей, поэтому взбежал на холм впереди.

О радость из радостей! Я был близок к краю этого ада из куч мусора. Далеко позади меня в небе виднелся красный свет Парижа, а позади возвышались высоты Монмартра — тусклый свет, с кое-где блестящими точками, похожими на звезды.

Мгновенно восстановив силы, я пробежал по нескольким оставшимся холмикам уменьшающегося размера и оказался на ровной земле за ними. Однако даже тогда эта перспектива не была привлекательной. Все передо мной было темным и унылым, и я, очевидно, попал в одну из тех промозглых низменных пустошей, которые встречаются тут и там по соседству с большими городами. Места опустошения, где требуется пространство для окончательного скопления всего вредного, а почва настолько бедна, что не вызывает желания заселяться даже у самого низкого скваттера. Теперь, когда глаза привыкли к вечернему мраку, вдали от теней этих ужасных куч пыли, я мог видеть гораздо лучше, чем совсем недавно. Конечно, могло быть так, что сияние огней Парижа в небе, хотя город находился в нескольких милях отсюда, отражалось здесь. Как бы то ни было, я видел достаточно хорошо, чтобы сориентироваться на некотором небольшом расстоянии вокруг себя.

Впереди простиралась унылая плоская пустошь, казавшаяся почти мертвой, с кое-где темным мерцанием стоячих луж. Казалось, что вдалеке справа, среди небольшого скопления рассеянных огней, возвышалась темная громада форта Монруж, а далеко слева в тусклой дали, отмеченные рассеянными отблесками из окон коттеджей, огни в небе указывали на местность Бисетр. Немного подумав, я решил повернуть направо и попытаться добраться до Монружа. Там, по крайней мере, была бы какая-то безопасность, и я, возможно, задолго до этого оказался бы на каком-нибудь перекрестке, который я знал. Где-то неподалеку должна пролегать стратегическая дорога, проложенная для соединения внешней цепи фортов, окружающих город.

Потом я оглянулся. Переваливая через курганы, черные очертания которых вырисовывались на фоне яркого парижского горизонта, я увидел несколько движущихся фигур, а чуть правее еще несколько расположились между мной и местом моего назначения. Они, очевидно, намеревались отрезать мне путь в этом направлении, и поэтому мой выбор стал ограниченным; теперь он лежал между тем, чтобы идти прямо вперед или повернуть налево. Пригнувшись к земле, чтобы иметь преимущество горизонта в качестве линии обзора, я внимательно посмотрел в этом направлении, но не смог обнаружить никаких признаков присутствия моих врагов. Я утверждал, что, поскольку они не охраняли или не пытались охранять этот пункт, очевидно, там для меня уже существовала опасность. Поэтому я решил идти прямо перед собой.

Это была не слишком привлекательная перспектива, и по мере того, как я шел дальше, реальность становилась все хуже. Земля стала мягкой и илистой и время от времени тошнотворно проваливалась подо мной. Мне почему-то казалось, что я спускаюсь вниз, потому что я видел вокруг себя места, казавшиеся более возвышенными, чем там, где я был, и это в месте, которое немного сзади казалось совершенно ровным. Я огляделся, но не увидел никого из своих преследователей. Это было странно, потому что все это время эти ночные птицы следовали за мной в темноте так же, как если бы был яркий дневной свет. Как я винила себя за то, что вышла на улицу в своем светлом туристическом костюме из твида. Тишина и то, что я не мог видеть своих врагов, в то время как я чувствовал, что они наблюдают за мной, становились ужасающими, и в надежде, что кто-нибудь не из этой ужасной команды услышит меня, я повысил голос и прокричал несколько раз. Не последовало ни малейшего отклика; даже эхо не вознаградило мои усилия. Некоторое время я стоял неподвижно, устремив взгляд в одном направлении. На одном из возвышенностей вокруг меня я увидел, как движется что-то темное, затем еще одно и еще. Это было слева от меня и, по-видимому, двигалось, чтобы преградить мне дорогу.

Я подумал, что снова смогу с моим мастерством бегуна ускользнуть от своих врагов в этой игре, и поэтому со всей своей скоростью бросился вперед.

Всплеск!

Мои ноги подкосились в массе склизкого мусора, и я упал головой в вонючую, застоявшуюся лужу. Вода и грязь, в которых утонули мои руки по локти, были неописуемо мерзкими и вызывали тошноту, и при внезапном падении я действительно проглотил немного этой мерзости, которая чуть не задушила меня и заставила задыхаться. Никогда я не забуду тех мгновений, в течение которых я стоял, пытаясь прийти в себя, почти теряя сознание от зловонного запаха грязного пруда, белый туман которого призрачно поднимался вокруг. Хуже всего то, что с острым отчаянием загнанного зверя, когда он видит, что преследующая его стая приближается к нему, я увидел перед своими глазами, пока стоял беспомощный, темные фигуры моих преследователей, которые быстро окружали меня.

Любопытно, как наш разум работает над странными вещами, даже когда энергия мысли, казалось бы, сосредоточена на какой-то ужасной и неотложной нужде. Моя жизнь подвергалась мгновенной опасности: моя безопасность зависела от моих действий, и мой выбор альтернатив появлялся теперь почти с каждым моим шагом, и все же я не мог не думать о странном упорстве этих стариков. Их молчаливая решимость, их непоколебимая, мрачная настойчивость даже в таком деле вызывали не только страх, но даже некоторое уважение. Какими они, должно быть, были в расцвете сил своей юности. Теперь я мог понять этот вихревой порыв на мосту Аркола, это презрительное восклицание Старой гвардии при Ватерлоо! Бессознательная работа мозга доставляет удовольствие даже в такие моменты; но, к счастью, она никоим образом не противоречит мысли, из которой вытекает действие.

С первого взгляда я понял, что пока я потерпел поражение в достижении своей цели, мои враги пока что победили. Им удалось окружить меня с трех сторон, и они намеревались оттеснить меня налево, где для меня уже была некоторая опасность, так как они не оставили охраны. Я принял альтернативу — это был случай выбора Хобсона и бега. Я должен был держаться низкой позиции, поскольку мои преследователи были на более высоких местах. Однако, хотя ил и неровный грунт мешали мне, моя молодость и тренированность позволили мне удерживать свои позиции, и, придерживаясь диагональной линии, я не только не давал им догнать меня, но даже начал отдалять их. Это придало мне новое сердце и силы, и к этому времени начали сказываться привычные тренировки, и у меня открылось второе дыхание. Земля передо мной слегка поднималась. Я бросился вверх по склону и обнаружил перед собой пустошь из водянистой слизи, за которой виднелась низкая дамба или берег, выглядевший черным и мрачным. Я чувствовал, что если бы я только мог безопасно добраться до этой дамбы, то смог бы там, имея твердую почву под ногами и какую-нибудь тропинку, которая вела бы меня, сравнительно легко найти выход из своих проблем. Посмотрев направо и налево и не увидев поблизости никого, я несколько минут не сводил глаз с их законной работы - помогать моим ногам, пока я пересекал болото. Это была грубая, тяжелая работа, но опасности почти не было, просто тяжелый труд; и вскоре я добрался до дамбы. Ликуя, я бросился вверх по склону; но здесь меня снова ждало новое потрясение. По обе стороны от меня поднялось несколько пригнувшихся фигур. Справа и слева они бросились на меня. Каждое тело держало веревку.

Оцепление было почти завершено. Я не мог пройти ни с той, ни с другой стороны, и конец был близок.

Был только один шанс, и я им воспользовался. Я перемахнул через дамбу и, вырвавшись из самых цепких рук моих врагов, бросился в ручей.

В любое другое время я бы счел эту воду мерзкой, но сейчас она была так же желанна, как самый хрустальный ручей для измученного путника. Это была безопасная дорога!

Мои преследователи бросились за мной. Если бы только один из них держал веревку, все было бы кончено для меня, потому что он мог бы опутать меня прежде, чем я успел бы сделать гребок; но множество рук, державших ее, смутили и задержали их, и когда веревка коснулась воды, я услышал всплеск далеко позади себя. Через несколько минут тяжелого плавания я переправился через ручей. Освеженный погружением и ободренный спасением, я взобрался на плотину в сравнительно веселом расположении духа.

С вершины я оглянулся. Сквозь темноту я увидел, как нападавшие рассыпались вверх и вниз по дамбе. Преследование, очевидно, не закончилось, и мне снова пришлось выбирать свой курс. За дамбой, где я стоял, было дикое, болотистое пространство, очень похожее на то, которое я пересек. Я решил избегать такого места и на мгновение задумался, подниматься ли мне вверх или спускаться по дамбе. Мне показалось, что я услышал какой—то звук - приглушенный перестук весел, поэтому я прислушался, а потом закричал.

Ответа не последовало; но звук прекратился. Очевидно, у моих врагов была какая-то лодка. Поскольку они были на верхней стороне от меня, я свернул на тропинку вниз и побежал. Проходя слева от того места, где я вошел в воду, я услышал несколько всплесков, тихих и крадущихся, похожих на звук, который издает крыса, ныряя в ручей, но гораздо сильнее; и, присмотревшись, я увидел темный блеск воды, разбитый рябью нескольких приближающихся голов. Некоторые из моих врагов тоже переплывали ручей.

И вот позади меня, выше по течению, тишину нарушил быстрый перестук весел; мои враги пустились в погоню по горячим следам. Я выставил вперед свою лучшую ногу и побежал дальше. После перерыва в пару минут я оглянулся и при свете, пробивающемся сквозь рваные облака, увидел несколько темных фигур, карабкающихся по берегу позади меня. К этому времени начал усиливаться ветер, и вода рядом со мной взъерошилась и начала накатывать на берег крошечными волнами. Мне приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, поскольку я знал, что споткнуться - значит умереть. Через несколько минут я оглянулся назад. На дамбе было всего несколько темных фигур, но пересекавших пустынную, болотистую местность было гораздо больше. Какую новую опасность это предвещало, я не знал — мог только догадываться. Затем, когда я бежал, мне показалось, что мой след все время отклонялся вправо. Я посмотрел вперед и увидел, что река стала намного шире, чем раньше, и что дамба, на которой я стоял, совсем отошла в сторону, а за ней был другой ручей, на ближайшем берегу которого я увидел несколько темных фигур, пересекавших болото. Я был на каком-то острове.

Теперь мое положение было действительно ужасным, потому что мои враги окружили меня со всех сторон. Позади послышался учащающийся перестук весел, как будто мои преследователи знали, что конец близок. Вокруг меня со всех сторон было запустение; насколько я мог видеть, не было ни крыши, ни света. Далеко справа возвышалась какая-то темная масса, но что это было, я не знал. На мгновение я остановился, чтобы подумать, что мне делать, но не для большего, поскольку мои преследователи были все ближе. Затем я принял решение. Я соскользнул с берега и вошел в воду. Я поплыл прямо вперед, чтобы обогнать течение, очистив заводь острова, как я полагаю, это было, когда я вошел в ручей. Я ждал, пока облако не набежало на луну и не погрузило все во тьму. Затем я снял шляпу и мягко положил ее на воду, плывущую по течению, а через секунду нырнул вправо и изо всех сил ударил под водой. Я пробыл, наверное, с полминуты под водой, а когда вынырнул, вынырнул так тихо, как только мог, и, обернувшись, посмотрел назад. Моя светло-коричневая шляпа весело поплыла прочь. Сразу за ним плыла старая шаткая лодка, яростно приводимая в движение парой весел. Луна все еще была частично закрыта плывущими облаками, но в полутьме я мог разглядеть человека на носу корабля, держащего поднятый вверх, готовый ударить тем, что показалось мне тем же самым ужасным древковым топором, от которого я спасся раньше. Пока я смотрел, лодка подплывала все ближе, и мужчина нанес жестокий удар. Шляпа исчезла. Мужчина упал вперед, почти выпав из лодки. Товарищи втащили его в воду, но без топора, а затем, когда я повернулся, изо всех сил стараясь добраться до дальнего берега, я услышал яростное бормотание “Свято!”, которое свидетельствовало о гневе моих сбитых с толку преследователей.

Это был первый звук, который я услышал из человеческих уст за всю эту ужасную погоню, и, хотя он был полон угрозы для меня, он был желанным звуком, поскольку нарушил ту ужасную тишину, которая окутывала и ужасала меня. Это было как бы явным знаком того, что мои противники - люди, а не призраки, и что с ними у меня, по крайней мере, был шанс стать мужчиной, хотя и всего лишь одним против многих.

Но теперь, когда чары тишины были нарушены, звуки стали густыми и быстрыми. С лодки на берег и обратно с берега на лодку доносились быстрые вопросы и ответы, и все это самым яростным шепотом. Я оглянулся — роковой поступок, — потому что в этот момент кто-то увидел мое лицо, белое на фоне темной воды, и закричал. Чьи-то руки указали на меня, и через мгновение или два лодка оказалась под тяжестью груза и тяжело понеслась за мной. Мне оставалось пройти совсем немного, но лодка неслась за мной все быстрее и быстрее. Еще несколько гребков, и я был бы на берегу, но я чувствовал приближение лодки и каждую секунду ожидал удара веслом или другим оружием по моей голове. Если бы я не увидел, как этот ужасный топор исчез в воде, я не думаю, что смог бы добраться до берега. Я слышал приглушенные проклятия тех, кто не греб, и затрудненное дыхание гребцов. Сделав невероятное усилие ради жизни или свободы, я коснулся берега и выпрыгнул на него. Нельзя было терять ни секунды, потому что лодка позади меня резко опустилась на мель, и несколько темных фигур прыгнули за мной. Я добрался до верха дамбы и, держась левее, снова побежал дальше. Лодка отчалила и поплыла вниз по течению. Увидев это, я испугался опасности в этом направлении и, быстро развернувшись, побежал вниз по дамбе с другой стороны и, миновав короткий участок болотистой местности, выехал на дикую открытую равнину и помчался дальше.

Мои безжалостные преследователи все еще шли за мной. Далеко внизу я увидел ту же темную массу, что и раньше, но теперь она становилась все ближе и больше. Мое сердце затрепетало от восторга, ибо я знал, что это, должно быть, крепость Бисетр, и с новой отвагой побежал дальше. Я слышал, что между всеми без исключения защитными фортами Парижа есть стратегические пути, глубоко утоптанные дороги, по которым марширующие солдаты должны быть защищены от врага. Я знал, что если мне удастся добраться до этой дороги, я буду в безопасности, но в темноте я не мог разглядеть никаких признаков этого, поэтому в слепой надежде наткнуться на нее я побежал дальше.

Вскоре я подошел к краю глубокого разреза и обнаружил, что внизу подо мной проходит дорога, охраняемая с каждой стороны канавой с водой, огороженной с обеих сторон прямой высокой стеной.

Слабея и испытывая головокружение, я бежал дальше; земля становилась все более неровной — все больше и больше, пока я не зашатался и не упал, и снова не поднялся, и не побежал дальше в слепой тоске загнанного. И снова мысль об Элис взволновала меня. Я не потеряюсь и не разрушу ее жизнь: я буду бороться за жизнь до победного конца. С огромным усилием я ухватился за верх стены. Когда, карабкаясь, как катамаран, я подтянулся, я действительно почувствовал, как чья-то рука коснулась подошвы моей ноги. Теперь я был на чем-то вроде дамбы, и перед собой я увидел тусклый свет. Ослепленный, с головокружением, я побежал дальше, пошатнулся и упал, поднявшись, покрытый пылью и кровью.

“Halt la!”

Эти слова прозвучали как глас с небес. Казалось, меня окутала вспышка света, и я закричал от радости.

“Qui va la?” Грохот мушкетной стрельбы, блеск стали перед моими глазами. Инстинктивно я остановился, хотя прямо за мной мчались мои преследователи.

Еще одно-два слова, и из ворот хлынула, как мне показалось, волна красного и синего, когда появился охранник. Все вокруг, казалось, было залито светом, сверкала сталь, звенело и бряцало оружие, раздавались громкие, резкие голоса командиров. Когда я упал вперед, совершенно обессиленный, солдат подхватил меня. Я оглянулся в ужасном ожидании и увидел массу темных фигур, исчезающих в ночи. Затем я, должно быть, потерял сознание. Когда я пришел в себя, я был в караульном помещении. Они угостили меня бренди, и через некоторое время я смог рассказать им кое-что о том, что произошло. Затем, словно из ниоткуда, появился полицейский комиссар, как и положено парижскому полицейскому. Он внимательно выслушал, а затем посовещался с начальником. Очевидно, они были согласны, потому что спросили меня, готов ли я сейчас пойти с ними.

“ Куда? - Спросила я, поднимаясь, чтобы уйти.

“ Назад, к кучам пыли. Возможно, мы их еще поймаем!

- Я попытаюсь! - сказал я.

Он пристально посмотрел на меня и вдруг сказал:

“ Ты хочешь подождать немного или до завтра, молодой англичанин? Это задело меня за живое, как, возможно, он и намеревался, и я вскочил на ноги.

“Ну же!” Я сказал: “Сейчас! сейчас! Англичанин всегда готов выполнить свой долг!”

Комиссар был хорошим парнем, к тому же проницательным; он дружески хлопнул меня по плечу. “ Храбрый гарсон! ” сказал он. “Прости меня, но я знал, что принесет тебе наибольшую пользу. Стража готова. Идем!”

И вот, пройдя прямо через караульное помещение и по длинному сводчатому коридору, мы оказались в ночи. У нескольких мужчин впереди были мощные фонари. Через внутренние дворы и вниз по наклонной дорожке мы вышли через низкую арку на утоптанную дорогу, ту самую, которую я видел во время своего бегства. Был отдан приказ атаковать двойника, и солдаты быстрым, пружинистым шагом, наполовину бегом, наполовину ходьбой, быстро двинулись вперед. Я снова почувствовал прилив сил — такова разница между охотником и добычей. Очень короткое расстояние привело нас к низкому понтонному мосту через ручей, и, очевидно, совсем немного выше того места, где я его преодолел. Очевидно, были предприняты какие-то усилия, чтобы повредить его, поскольку все веревки были перерезаны, а одна из цепей порвана. Я слышал, как офицер сказал комиссару:

“ Мы как раз вовремя! Еще несколько минут, и они разрушили бы мост. Вперед, еще быстрее!” - и мы двинулись дальше. Мы снова добрались до понтона на извилистом ручье; когда мы поднялись наверх, то услышали глухой грохот металлических бочек - попытки разрушить мост снова возобновились. Прозвучала команда, и несколько человек подняли винтовки.

“ Огонь! Раздался залп. Раздался приглушенный крик, и темные фигуры рассеялись. Но зло было совершено, и мы увидели, как дальний конец понтона свалился в ручей. Это была серьезная задержка, и прошел почти час, прежде чем мы заменили веревки и восстановили мост в достаточной степени, чтобы позволить нам переправиться.

Мы возобновили погоню. Быстрее, быстрее мы приближались к кучам пыли.

Через некоторое время мы добрались до знакомого мне места. Там были остатки костра — несколько тлеющих древесных углей все еще отбрасывали красный отблеск, но основная масса пепла была холодной. Я знал место, где стояла хижина, и холм за ней, на который я взбежал, и в мерцающем свете глаза крыс все еще светились чем-то вроде фосфоресцирования. Комиссар что-то сказал офицеру, и тот крикнул:

“Стой!”

Солдатам было приказано рассредоточиться и наблюдать, а затем мы приступили к осмотру руин. Комиссар сам начал убирать обугленные доски и мусор. Солдаты взяли их и сложили вместе. Вскоре он попятился, затем наклонился и, поднявшись, поманил меня.

- Смотри! - сказал он.

Это было ужасное зрелище. Там лежал скелет лицом вниз, судя по линиям, женщина - старуха, судя по грубым волокнам костей. Между ребрами торчал длинный, похожий на шип кинжал, сделанный из мясницкого заточного ножа, его острие вонзилось в позвоночник.

“Обратите внимание, - сказал комиссар офицеру и мне, доставая свою записную книжку, - что женщина, должно быть, упала на свой кинжал. Крыс здесь много — посмотрите, как блестят их глаза среди этой кучи костей, — и вы также заметите, ” я вздрогнул, когда он положил руку на скелет, — что они потеряли совсем немного времени, потому что кости еще почти не остыли!

Поблизости не было никаких других признаков присутствия кого-либо, живого или мертвого; и, снова построившись в шеренгу, солдаты прошли дальше. Вскоре мы подошли к хижине, сделанной из старого шкафа. Мы приблизились. В пяти из шести купе спали старики - спали так крепко, что даже яркий свет фонарей не разбудил их. Они выглядели старыми, мрачными и поседевшими, с их изможденными, морщинистыми, загорелыми лицами и седыми усами.

Офицер резко и громко выкрикнул команду, и в одно мгновение каждый из них оказался перед нами на ногах и вытянулся по стойке “смирно”!

-Что ты здесь делаешь? - спросил я

- Мы спим, - последовал ответ.

- А где остальные шифоньеры? - спросил комиссар.

“Ушел на работу”.

-А ты? - спросил я.

“Мы начеку!”

“ Чума! - мрачно рассмеялся офицер, глядя в лицо одному за другим старикам и добавляя с холодной нарочитой жестокостью: “ Спит на посту! Это манера Старой гвардии? Неудивительно, что тогда Ватерлоо!”

При свете фонаря я увидел, как смертельно побледнели угрюмые старые лица, и почти содрогнулся от выражения глаз стариков, когда смех солдат вторил мрачной шутке офицера.

В тот момент я почувствовал, что в какой-то мере отомщен.

На мгновение показалось, что они вот-вот бросятся на насмешку, но годы жизни научили их, и они оставались спокойны.

“Вас всего пятеро, - сказал комиссар. - где шестой?” В ответ раздался мрачный смешок.

“Он там!” - и говоривший указал на дно шкафа. “Он умер прошлой ночью. Вы мало что от него найдете. Похороним крыс побыстрее!”

Комиссар наклонился и заглянул внутрь. Затем он повернулся к офицеру и спокойно сказал:

“ С таким же успехом мы можем возвращаться. Теперь здесь нет никаких следов; ничего, что доказывало бы, что именно этот человек был ранен пулями ваших солдат! Вероятно, они убили его, чтобы замести следы. Смотри!” Он снова наклонился и положил руки на скелет. “Крысы работают быстро, и их много. Эти кости теплые!”

Я вздрогнул, как и многие другие из тех, кто был рядом со мной.

- Строиться! - скомандовал офицер, и так в походном порядке, с фонарями, раскачивающимися впереди, и закованными в кандалы ветеранами в середине, ровным шагом мы выбрались из куч пыли и повернули назад, к крепости Бисетр.

* * * *

Мой испытательный срок давно закончился, и Элис - моя жена. Но когда я оглядываюсь назад, на те трудные двенадцать месяцев, один из самых ярких эпизодов, всплывающих в памяти, связан с моим посещением Города Пыли.

OceanofPDF.com

ДУАЛИСТЫ

Bis Dat Qui Non Cito Dat

В доме Бэбба царила радость.

Десять долгих лет Эфраим и Софонисба Бабб напрасно оплакивали одиночество своей жизни. Напрасно они заглядывали в магазины детского белья и устремляли пытливые взгляды на склады плетильщиков корзин, где заманчивыми рядами висели колыбели. Напрасно они молились, и вздыхали, и стонали, и желали, и ждали, и плакали, но семейный врач никогда не давал им даже лучика надежды.

Но вот, наконец, желанный момент настал. Месяц за месяцем пролетали на свинцовых крыльях, и предначертанные дни медленно отмеряли свой путь. Месяцы превратились в недели; недели превратились в дни; дни превратились в часы; часы превратились в минуты, минуты медленно истекли, и остались только секунды.

Эфраим Бэбб сидел, съежившись, на ступеньках и напряженным слухом пытался уловить звуки блаженной музыки из уст своего первенца. В доме стояла тишина — тишина, как в смертельное затишье перед циклоном. Ах! Эфраим Бэбб, неужели ты думаешь, что еще одно мгновение может навсегда разрушить мирное, счастливое течение твоей жизни и открыть твоим слишком жадным глазам врата той чудесной страны, где безраздельно властвует детство и где младенец-тиран взмахом своей крошечной ручки и властным дискантом своего тоненького голоска приговаривает своего родителя к смертной казни в подземелье под крепостным рвом. Когда эта мысль поражает тебя, ты бледнеешь. Как ты дрожишь, когда оказываешься на краю бездны! Хотел бы ты вспомнить прошлое!

Но послушайте! жребий брошен к добру или к худу. Долгие годы молитв и надежд наконец подошли к концу. Из внутренней комнаты доносится резкий крик, который вскоре после этого повторяется. Ах!

Эфраим, этот крик - слабая попытка детских губ, еще непривычных к грубой, мирской форме речи, произнести слово ‘отец’. В сиянии твоего восторга забываются все сомнения; и когда доктор появляется как предвестник радости, он обнаруживает, что ты сияешь вновь обретенным восторгом.

‘Мой дорогой сэр, позвольте мне поздравить вас — выразить двойные поздравления. Мистер Бэбб, сэр, вы отец близнецов!"

Безмятежные дни

Близнецы были самыми прекрасными детьми, которых когда-либо видели — так, по крайней мере, говорили знатоки, и родители не замедлили поверить. Мнение медсестры само по себе было доказательством.

Дело было не в том, мэм, что они подходили для близнецов, но они подходили для одиночек, и ей следовало это знать, потому что в свое время она переспала со многими, как с близнецами, так и с одиночками. Все, чего они хотели, это чтобы им отрезали их милые ножки и крылышки на их милых плечиках, чтобы их поместили по обе стороны от белого мраморного надгробия, красиво вырезанного, посвященного реликвии Эфраима Бэбба, чтобы они могли, сэр, если так случится, что миссис переживет отца двух таких прелестных близнецов — хотя она взяла бы на себя смелость сказать, и без обид, что красивый джентльмен, хотя и на пару лет старше своей милой леди, хотя, если уж на то пошло, она слышала, что джентльмены вообще никогда не бывают слишком старыми, и для со своей стороны, они нравились ей за это еще больше: не то что мальчишки, которые сами не знают, что у них на уме, — что джентльмена, который был отцом двух таких замечательных близнецов (да благословит их Господь!), нельзя назвать иначе, как мальчиком; хотя, если уж на то пошло, она никогда по своему опыту — а его было немало — не знала мальчика, у которого были бы такие близнецы, или вообще каких-либо близнецов, если уж на то пошло. Близнецы были кумирами своих родителей и в то же время доставляли им удовольствие и причиняли боль. Стоило Зоровавелю кашлянуть, как Эфраим просыпался от своего сладкого сна с мучительным криком ужаса, ибо видения бесчисленных близнецов, почерневших от крупа, преследовали его ночную подушку. Если бы Захария ругал эфирную экспансию, Софонисба с бледным оттенком лица и растрепанными локонами полетела бы к колыбели своего отпрыска. Если бы булавки терзали или струны причиняли боль, или фланель, или мухи щекотали, или свет ослеплял, или темнота пугала, или голод или жажда нападали на синхронные постановки, домочадцы Бэбба пробуждались от безмятежного сна, или менялся ход их разнообразной работы.

Близнецы быстро росли; их отлучили от груди; у них прорезались зубки; и, наконец, им исполнилось три года!

Они росли в красоте бок о бок, Они заполнили один дом и т.д.

Слухи о войне

Гарри Мерфорд и Томми Сантон жили на тех же виллах, что и Эфраим Бабб. Родители Гарри поселились в доме № 25, дом № 27 был счастлив в вечном сиянии улыбок Томми, и между этими двумя резиденциями расцвел Эфраим Бабб, номер его особняка был 26. Гарри и Томми с самого раннего детства привыкли встречаться друг с другом ежедневно. Их основным способом общения были крыши домов, пока их родители не были вынуждены выплатить Бэбу компенсацию за повреждения его крыши и мансардных окон; и с того времени местные власти запретили им встречаться, в то время как их общий сосед принял меры предосторожности, посыпав стены своего сада галькой и покрыв сверху битым стеклом, чтобы предотвратить их вторжения. Гарри и Томми, однако, будучи одаренными дерзкими душами, возвышенными, амбициозными, порывистыми натурами и прочными сиденьями на брюках, бросили вызов суровым стенам Бабба и продолжали тайно встречаться.

По сравнению с этими двумя юношами, Кастором и Поллуксом, Дамоном и Пифием, Элоиза и Абеляр - всего лишь скромные примеры двойственности, постоянства и дружбы. Все поэты от Гигина до Шиллера могли воспевать благородные поступки и отчаянные опасности, которые ради дружбы считались ничтожными, но они были бы немы, если бы только знали о взаимной привязанности Гарри и Томми. День за днем, а часто и ночь за ночью, эти двое бросали вызов опасностям няни, отца и матери, кнута и тюремного заключения, голода и жажды, одиночества и темноты, чтобы встретиться вместе. О чем они тайно беседовали, никто другой не знал. Какие темные дела совершались на их симпозиумах, никто не мог сказать. Они встретились наедине, остались наедине и разошлись по своим обителям. В саду Бабба была беседка, заросшая вьющимися растениями и окруженная молодыми тополями, которые любящий отец посадил в день рождения своих детей и за быстрым ростом которых он с гордостью наблюдал. Эти деревья полностью скрывали беседку, и здесь Гарри и Томми, после тщательного наблюдения убедившись, что никто никогда не входил в это место, проводили свои совещания. Раз за разом они встречались в полной безопасности и следовали своему обычному стремлению к удовольствиям. Давайте приподнимем таинственную завесу и посмотрим, что это было за великое Неизвестное, перед чьим святилищем они преклоняли колена.

Гарри и Томми получили в подарок на Рождество по новому ножу; и долгое время — почти год — эти ножи, похожие по размеру и рисунку, были их главным украшением. С их помощью они вырезали и кромсали в своих домах все, что вряд ли могло быть замечено; ибо молодые джентльмены были осторожны и не желали, чтобы моменты их удовольствия были искуплены моментами боли. Внутренности ящиков, письменных столов и шкатулок, днища столов и стульев, задники картинных рам, даже полы, где уголки ковров можно было незаметно загнуть вверх, - все несло на себе следы их мастерства; и сравнивать впечатления от этих художественных триумфов было источником радости. Наконец, однако, наступил критический момент, следовало открыть какое-то новое поле деятельности, ибо старые аппетиты были удовлетворены, а старые радости начали надоедать. Было абсолютно необходимо расширить существующие схемы уничтожения; и все же это вряд ли можно было сделать без ужасного риска обнаружения, поскольку пределы безопасности были давно достигнуты и пройдены. Но, велик ли риск или мал, нужно было пробить какую—то новую почву - найти какую-то новую радость, ибо старая земля была бесплодна, а жажда удовольствий становилась все яростнее с каждым последующим днем.

Наступил кризис: кто мог сказать, в чем проблема?

Раздается щелчок

Они встретились в беседке, полные решимости обсудить этот серьезный вопрос. Сердце каждого было переполнено революцией, голова каждого была полна планов и стратегий, а карман каждого был полон сладостей, тем слаще, что их крали. Отправив сладости, заговорщики приступили к изложению своих взглядов относительно расширения своей художественной деятельности. Томми с большой гордостью раскрыл план, который он задумал проделать в деке пианино ряд отверстий, чтобы разрушить его музыкальные свойства. Гарри ни в коей мере не отставал в своих идеях реформ. Он задумал разрезать холст на обратной стороне портрета своего прадеда, который его отец высоко ценил в своих ларах и пенатах, чтобы во время перемещения картины слой краски порвался и голова целиком вывалилась из рамы.

На этом этапе совета Томми пришла в голову блестящая мысль. ‘Почему бы не удвоить удовольствие, а музыкальные инструменты и семейные фотографии обоих заведений не принести в жертву на алтарь удовольствия?’ Это было согласовано с nem. con., а затем собрание было закрыто на ужин. Когда они встретились в следующий раз, стало очевидно, что где—то не все в порядке - что в датском государстве "что-то прогнило’. После небольшого препирательства с обеих сторон выяснилось, что все планы домашней реформы были сорваны материнской бдительностью, и что выговор, последовавший за частичным раскрытием этих планов, был настолько резким, что от него пришлось отказаться — по крайней мере, до тех пор, пока возросшая физическая сила не позволила бы реформаторам смеяться над родительскими угрозами и запретами.

Печально двое несчастных юношей достали свои ножи и посмотрели на них; печально, очень печально они подумали, как прежде Отелло, о том, что все прекрасные шансы на честь, триумф и славу ушли навсегда. Они сравнивали ножи почти с нежностью любящих родителей. Вот они — такие равные по размеру, силе и красоте — не потускнели от разъедающей их ржавчины, не запятнались пятнами и сохранили нетронутые лезвия от остроты меча Саладина.

Ножи были так похожи, что, если бы не инициалы, нацарапанные на рукоятках, ни один мальчик не смог бы с уверенностью сказать, который из них его собственный. Через некоторое время они начали взаимно хвастаться превосходством своего оружия. Томми настаивал, что его оружие острее, Гарри утверждал, что его сильнее из них двоих. Словесная война становилась все жарче. Нравы Гарри и Томми накалялись, и их мальчишеские груди пылали мужественными мыслями о дерзости и ненависти. Но в тот час повсюду витал дух ушедшей эпохи — тот, что проник даже в ту тусклую беседку в роще Бабб. Старый как мир план испытаний был прошептан духом на ухо каждому, и внезапно суматоха улеглась. Повинуясь единому порыву, мальчики предложили проверить качество своих ножей таким испытанием, как Рубка.

Сказано - сделано. Гарри выставил свой нож острием вверх, и Томми, крепко схватив свой за рукоятку, ударил лезвием крест-накрест по ножу Гарри. Затем процесс был обращен вспять, и Гарри, в свою очередь, стал агрессором. Затем они остановились и с нетерпением ожидали результата. Это было нетрудно заметить: на каждом ноже было по две большие вмятины одинаковой глубины, и поэтому пришлось возобновить состязание и искать новые доказательства.

Зачем нужно последовательно излагать подробности этой ужасной борьбы? Солнце давно зашло, и луна с прекрасным, улыбающимся лицом давно взошла над крышей Бэбба, когда, усталые и измученные, Гарри и Томми разошлись по домам. Увы! великолепие ножей исчезло навсегда. Икабод!—Икабод! слава ушла, и не осталось ничего, кроме двух бесполезных обломков, с разрушенными острыми краями, которые теперь ни на что не похожи, кроме сомкнутых холмов Испании.

Но хотя они оплакивали свое нежно любимое оружие, сердца мальчиков радовались; ибо ушедший день открыл их взорам перспективу удовольствий, столь же безграничных, как пределы мира.

Первый крестовый поход

С этого дня в жизни Гарри и Томми началась новая эра. Пока хватит ресурсов родительских учреждений, их новое развлечение будет продолжаться. Хитрым способом они завладели семейными столовыми приборами, которые не были в обычном употреблении, и приносили их один за другим на свое рандеву. Они были доставлены чистыми из священной кладовой дворецкого. Увы! они вернулись не такими, какими пришли.

Но со временем запас доступных столовых приборов истощился, и изобретательские способности молодежи снова были задействованы. Они рассуждали так: ‘Игра с ножом, это правда, разыграна, но без азарта рубки не обойтись. Давайте же перенесем эту великую идею в новые миры; давайте по-прежнему жить в лучах удовольствия; давайте продолжать рубить, но не ножами, а другими предметами".

Дело было сделано. Теперь не ножи привлекали внимание амбициозной молодежи. Ложки и вилки ежедневно расплющивались и придавали им форму; перечница встретилась с перечницей в бою, и обоих вынесли умирающими с поля боя; подсвечники встретились в схватке, чтобы больше не расставаться по эту сторону могилы; даже эперни использовались в качестве оружия в крестовом походе за хак.

Наконец все ресурсы кладовой дворецкого были исчерпаны, и тогда началась система различного уничтожения, которая за короткое время привела к разрушению мебели в соответствующих домах Гарри и Томми. Миссис Сантон и миссис Мерфорд начали замечать, что износ в их домах стал чрезмерным. День за днем, казалось, происходило какое-то новое домашнее бедствие. Сегодня ценное издание какой-нибудь книги, роскошный переплет которой делал ее предметом всеобщего обозрения, казалось бы, постигла какая-то ужасная беда, поскольку края были потерты и сломаны, а корешок расшатался, если не сместился совсем; завтра та же ужасная участь, казалось бы, постигла какую-нибудь миниатюрную рамку; на следующий день ножки какого-нибудь стула или стола-паука будут демонстрировать признаки необычайных трудностей. Даже в детской были слышны звуки плача.

Для маленьких девочек было обычным делом заявлять, что, ложась вечером спать, они с нежной заботой укладывали своих дорогих кукол в свои кроватки, но когда они снова искали их на перемене, они находили их без всей их красоты, с ампутированными ногами и руками и избитыми лицами, утратившими всякое подобие человеческого облика.

Затем стало не хватать посуды. Вора ни в коем случае нельзя было обнаружить, и заработная плата слуг из-за постоянных перебоев стала скорее номинальной, чем реальной. Миссис Мерфорд и миссис Сантон оплакивали свои потери, но Гарри и Томми день за днем злорадствовали над своей добычей, которая лежала все увеличивающейся кучей в укромной роще Бабб. Любовь к халтуре теперь возросла до такой степени, что для обоих юношей это было увлечением, безумием, исступлением.

Наконец настал один ужасный день. Дворецкие домов Мерфорд и Сантон, измученные постоянными убытками и жалобами и обнаружившие, что их счет за поломку превышает их заработную плату, решили искать какую-нибудь сферу деятельности, где, если они не получат подходящего вознаграждения или признания своих услуг, они, по крайней мере, не потеряют то состояние и репутацию, которые уже приобрели. Соответственно, прежде чем передать ключи и вверенные им товары, они провели предварительную инвентаризацию своих собственных счетов, чтобы убедиться в их достоверности. Поистине велико было их горе, когда они в полной мере осознали причиненный ущерб; ужасна их тоска по настоящему, горьки их мысли о будущем. Их сердца, придавленные тяжестью горя, совсем подвели их; пошатнулись сильные мозги, которые прежде побеждали врагов более смертоносного духа, чем горе; и их крепкие тела пали ничком на полу их соответствующей святая святых.

Ближе к вечеру, когда потребовались их услуги, их искали в бауэре и хейле и, наконец, обнаружили, где они лежат.

Но, увы правосудию! Их обвинили в том, что они были пьяны и, находясь в таком униженном состоянии, умышленно нанесли ущерб всему имуществу, к которому смогли прикоснуться. Разве доказательства их вины не были очевидны для всех в гекатомбах разрушенных? Затем их обвинили во всех злодеяниях, творимых в домах, и после их возмущенного отрицания Гарри и Томми, каждый в своем собственном доме, согласно их согласованному плану действий, выступили вперед и освободили свои умы от смертельного груза, который долгое время втайне тяготил их. История каждого из них гласила, что раз за разом он видел дворецкого, когда тот думал, что никто не видит, как тот стучит ножами в буфетной, стульями, книгами и картинами в гостиной и кабинете, куклами в детской и тарелками на кухне. Тогда, действительно, хозяин каждого дома был суров и бескомпромиссен в своих требованиях справедливости. Каждый дворецкий был привлечен к ответственности блюстителями закона по двойному обвинению в пьянстве и умышленном уничтожении имущества.

Той ночью Гарри и Томми тихо и сладко спали в своих кроватках. Казалось, ангелы что-то шептали им, потому что они улыбались, словно погрузившись в приятные сны. Награды, полученные от гордых и благодарных родителей, лежат у них в карманах, а в сердцах живет счастливое сознание того, что они выполнили свой долг.

Поистине сладким должен быть сон праведника...

"Пусть Мертвое Прошлое похоронит Своих мертвецов"

Можно было бы предположить, что теперь операции Гарри и Томми придется прекратить. Однако это не так. Умы этих юношей не отличались обычным порядком, и души их не были настолько слабы, чтобы сдаться по первому зову необходимости. Подобно Нельсону, они не знали страха; подобно Наполеону, они считали "невозможный" прилагательным для обозначения дураков; и они упивались великолепной истиной, что в лексиконе молодежи нет такого слова, как ‘потерпеть неудачу’. Поэтому на следующий день после разоблачения злодеяний дворецких они встретились в беседке, чтобы спланировать новую кампанию. В час, когда все казалось им самым мрачным, и когда сужающиеся стены возможностей окружали их со всех сторон, вот как рассуждали эти бесстрашные юноши:

‘Мы разыграли самые низменные вещи, которые являются неодушевленными и инертными; почему бы тогда не перейти к сферам жизни? Мертвые канули в края забытого прошлого — пусть живые сами разбираются в себе.

Той ночью они встретились, когда все домочадцы погрузились в благоухающий сон, и ничто, кроме любовных завываний ночных кошек, не говорило о существовании жизни и разума. Каждый принес в беседку на руках ручного кролика и кусочек пластыря. Затем, в мирном, безмятежном лунном свете, началась работа, полная тайны, крови и мрака. Процедура началась с того, что каждому кролику заклеили рот кусочком лейкопластыря, чтобы он не издавал звуков, если захочет. Затем Томми поднял своего кролика за торчащий хвост, и он повис, извиваясь, белой массой в лунном свете. Гарри медленно поднял своего кролика, держа его таким же образом, и, когда тот оказался на уровне его головы, опустил его на клиента Томми.

Но шансы были просчитаны. Мальчики крепко держались за хвосты, но большая часть кроликов упала на землю. Однако, прежде чем обреченные животные смогли убежать, операторы набросились на них и на этот раз, держа за задние лапы, возобновили испытание.

Игра продолжалась до глубокой ночи, и на небе на востоке появились признаки приближающегося дня, когда каждый мальчик с триумфом нес мертвую тушу своего любимого кролика и помещал ее в клетку, где она когда-нибудь будет находиться.

На следующую ночь та же игра была возобновлена, с каждой стороны было по новому кролику, и больше недели — пока хижины снабжались припасами — продолжалась битва. Верно, что у подростков Сантона и Мерфорда были опечаленные сердца и красные глаза, когда один за другим любимых питомцев находили мертвыми, но Гарри и Томми, с сердцами героев, закаленными страданиями и глухими к жалобным крикам детства, все еще сражались за правое дело до победного конца.

Когда запасы кроликов иссякли, в других боеприпасах недостатка не было, и в течение нескольких дней продолжалась война с белыми мышами, сонями, ежами, морскими свинками, голубями, ягнятами, канарейками, попугаями, коноплянками, белками, сурками, пуделями, воронами, черепахами, терьерами и кошками. Из них, как и следовало ожидать, самыми трудными в манипулировании были терьеры и кошки, и из этих двух классов доля трудностей, связанных с разделкой терьеров, была, по сравнению с разделкой кошек, примерно такой же, как в простом описании британской фармакопеи, которое относится к воде в составе, который молочники подсовывают слишком доверчивой публике под видом молока. Не раз, наслаждаясь кошачьим искусством рубки, Гарри и Томми желали, чтобы безмолвная могила раскрыла свои тяжелые челюсти и поглотила их, потому что жертвы из семейства кошачьих не были терпеливы в своих предсмертных муках и часто разрывали оковы, на которых зиждилась безопасность артистов, и яростно набрасывались на своих палачей.

В конце концов, однако, все доступные животные были принесены в жертву; но страсть к хакерству все еще оставалась. Чем все это должно было закончиться?

Облако с золотой подкладкой

Томми и Гарри сидели в беседке, подавленные и безутешные. Они рыдали, как два Александра, потому что больше не было миров, которые нужно было завоевывать. В конце концов им навязали убеждение, что ресурсы, доступные для взлома, исчерпаны. В то самое утро у них была отчаянная битва, и их одежда свидетельствовала о разрушениях, нанесенных жестокой войной. Их шляпы были смяты в бесформенные массы, их туфли были без подошвы и каблука и имели сломанный верх, концы подтяжек, рукава и брюки были изношены, и если бы они позволили себе мужественную роскошь фраков, они бы тоже исчезли.

Действительно, хакерство стало для них всепоглощающей страстью. Долго и яростно неслись они вперед на крыльях демона раздора, и в лучшие времена бессильны были побуждения к добру; но теперь, разгоряченные битвой, обезумевшие от равного успеха оружия и с неутоленной жаждой победы, они еще яростнее, чем когда-либо, жаждали какого-нибудь нового удовольствия: подобно тиграм, вкусившим крови, они жаждали большего и более мощного возлияния.

Пока они сидели, охваченные желанием и отчаянием, какой-то злой гений принес в сад два цветка дерева Бабб. Рука об руку Захария и Зоровавель вышли из задней двери; они сбежали от своих нянек и с присущим человечеству исследовательским инстинктом смело вступили в большой мир — terra incognita, ultima Thule отцовских владений.

Через некоторое время они приблизились к живой изгороди из тополей, из-за которой тревожные глаза Гарри и Томми высматривали их приближение, потому что мальчики знали, что там, где были близнецы, медсестры привыкли собираться вместе, и они боялись, что их обнаружат, если путь к отступлению будет отрезан.

Это было трогательное зрелище - эти прелестные малышки, похожие по форме, чертам лица, размеру, выражению лица и одежде; на самом деле, они настолько походили друг на друга, что "невозможно было сказать, от кого именно’. Когда Гарри и Томми заметили поразительное сходство, каждый внезапно повернулся и, схватив другого за плечо, заговорил громким шепотом: ‘Хак! Они совершенно равны! Это самый апофеоз нашего искусства!"

С взволнованными лицами и дрожащими руками они строили планы, как заманить ничего не подозревающих малышей на территорию своего склепа, и их усилия увенчались таким успехом, что вскоре близнецы заковыляли за изгородь и скрылись из виду родительского особняка.

Гарри и Томми не славились мягкостью в непосредственной близости от своих домов, но сердце любого филантропа восхитилось бы, увидев, с какой добротой они позаботились об удовольствиях беспомощных младенцев. С улыбающимися лицами, игривыми словами и нежными уловками они завели их в беседку, а затем, под предлогом того, что они устроили несколько тех внезапных прыжков, которым радуются младенцы, подняли их с земли. Томми перекинул Закарию через руку, и его лунообразное личико улыбнулось паутине на крыше беседки, а Гарри с огромным усилием поднял херувима Зоровавеля ввысь.

Каждый собрался с духом для великого подвига, Гарри - чтобы отдать, Томми - чтобы пережить потрясение, и затем было видно, как фигура Зоровавеля кружится в воздухе вокруг сияющего и решительного лица Гарри. Раздался тошнотворный треск, и рука Томми заметно подогнулась.

Бледное лицо Зоровавеля очень походило на лицо Захарии, потому что Томми и Гарри к тому времени были художниками со слишком большим опытом, чтобы промахнуться в такой простой детали. Похожие на замазку носы свернулись, похожие на замазку щеки на мгновение расплющились, а когда еще через мгновение они разошлись, лица обоих были залиты кровью. Тотчас небосвод сотрясла серия таких воплей, которые могли бы разбудить мертвого. Тотчас же из дома Бэбба донеслось эхо родительских криков и шагов. Когда по особняку разнесся топот торопливых ног, Гарри крикнул Томми: ‘Они скоро доберутся до нас. Давайте заберемся на крышу конюшни и вытащим лестницу.

Томми ответил кивком, и оба мальчика, невзирая на последствия, взяв на руки по близнецу, поднялись на крышу конюшни с помощью лестницы, которая обычно стояла у стены, и которую они втащили за собой.

Когда Эфраим Бабб вышел из своего дома в погоне за своими потерянными любимыми, зрелище, представшее его взору, заморозило саму его душу. Там, на выступе крыши конюшни, стояли Гарри и Томми, возобновляя свою игру. Они казались двумя юными демонами, выковывающими какое-то дьявольское орудие, поскольку каждого из близнецов по очереди поднимали высоко в воздух и с ошеломляющей силой бросали на распростертое тело его товарища. Что чувствовал Эфраим, никто, кроме нежного отца с богатым воображением, не может себе представить. Этого было бы достаточно, чтобы сжать сердце даже черствого родителя, чтобы увидеть, как его дети, любимцы его старости — его собственные любимые близнецы — приносятся в жертву жестокому удовольствию невозрожденной молодежи, не будучи бессознательно и беспомощно повинными в преступлении братоубийства.

Громко оплакивали свою несчастную участь Эфраим, а также Софонисба, которая теперь появилась на сцене с растрепанными локонами, и тщетно взывали о помощи; но по редкой несчастной случайности никто, кроме них самих, не видел кровавой бойни и не слышал криков боли и отчаяния. Ефрем, вскочив на плечи своей супруги, отчаянно пытался, но тщетно, взобраться на стену конюшни.

Сбитый с толку всеми попытками, он бросился в дом и через мгновение появился, неся в руках двуствольное ружье, в которое на бегу высыпал содержимое подсумка с дробью. Он подошел к конюшне и окликнул кровожадных юнцов: "Бросьте своих близнецов и спускайтесь сюда, или я пристрелю вас, как свору собак".

"Никогда!" - воскликнули двое героев в едином порыве и продолжили свое ужасное времяпрепровождение с удесятеренным энтузиазмом, поскольку знали, что полные боли глаза родителей заплакали из-за причины их радости.

— Тогда умри! - взвизгнул Эфраим, стреляя из обоих стволов, справа и слева, по хакерам.

Но, увы! любовь к своим любимым пожала руку, которая никогда раньше не дрожала. Когда дым рассеялся и Эфраим оправился от удара пистолетом, он услышал громкий сдвоенный торжествующий смех и увидел Гарри и Томми, совершенно невредимых, размахивающих в воздухе хоботами близнецов — любящий отец начисто снес головы своим собственным отпрыскам.

Томми и Гарри громко завизжали от радости и, поиграв некоторое время с телами, которые видели только обезумевшие от боли глаза детоубийцы и его жены, подбросили их высоко в воздух.

Эфраим прыгнул вперед, чтобы поймать то, что когда-то было Захарией, а Софонисба судорожно вцепилась в любимые останки своего Зоровавеля.

Но вес тел и высота, с которой они падали, не были рассчитаны ни одним из родителей, и из-за незнания простой динамической формулы каждый пытался достичь цели, которая, как им подсказал бы спокойный здравый смысл, объединенный с научными знаниями, была невозможна. Толпа пала, и Эфраим и Софонисба были убиты падающими близнецами, которые, таким образом, были посмертно признаны виновными в преступлении отцеубийства.

Разумное коронерское жюри признало родителей виновными в детоубийстве и самоубийстве на основании показаний Гарри и Томми, которые неохотно поклялись, что бесчеловечные монстры, обезумевшие от выпивки, убили их отпрысков, выстрелив в воздух из пушки — впоследствии украденной, — откуда, словно проклятие, пали на их собственные головы; и что затем они покончили с собой собственными руками.

Соответственно, Эфраиму и Софонисбе было отказано в утешении в виде христианского погребения, и они были преданы земле с "изувеченными обрядами", и им вбили колья в животы, чтобы пригвоздить их к неосвященным могилам до конца своих дней.

Каждый из Гарри и Томми был награжден национальными почестями и посвящен в рыцари, даже будучи в нежном возрасте.

Казалось, удача улыбалась им все долгие последующие годы, и они дожили до глубокой старости, крепкие телом, всеми уважаемые и любимые.

Часто золотыми летними вечерами, когда вся природа, казалось, пребывала в покое, когда открывали самую старую бочку и зажигали самую большую лампу, когда каштаны тлели в углях, а козленок вертелся на вертеле, когда их правнуки притворялись, что чинят вымышленные доспехи и подравнивают плюмаж воображаемого шлема, когда челноки добрых жен их внуков с блеском проходили каждый свой ткацкий станок, с криками и смехом они рассказывали историю о ДУАЛИСТАХ; ИЛИ О СМЕРТИ ДВАЖДЫРОЖДЕННЫХ.

OceanofPDF.com

ДОМ СУДЬИ

Когда приближалось время экзамена, Малкольм Малкольмсон решил пойти куда-нибудь и почитать в одиночестве. Он боялся прелестей морского побережья, а также полной сельской изоляции, поскольку издавна знал о ее вреде, и поэтому решил найти какой-нибудь непритязательный маленький городок, где ничто не могло бы его отвлечь. Он воздержался от того, чтобы спрашивать совета у кого-либо из своих друзей, поскольку утверждал, что каждый порекомендовал бы какое-нибудь место, о котором ему известно и где у него уже есть знакомые. Поскольку Малкольмсон хотел избегать друзей, у него не было желания обременять себя вниманием друзей друзей, и поэтому он решил поискать место для себя. Он упаковал чемодан с кое-какой одеждой и всеми необходимыми книгами, а затем взял билет на первое имя в местном расписании, которого он не знал.

Когда в конце трехчасового путешествия он вышел в Бенчерче, то почувствовал удовлетворение от того, что настолько замел свои следы, что теперь может спокойно продолжить учебу. Он направился прямо к единственной гостинице, которая находилась в этом сонном маленьком местечке, и остановился там на ночь. Бенчерч был торговым городом, и раз в три недели здесь было многолюдно, но остальные двадцать один день он был привлекателен, как пустыня. На следующий день после своего прибытия Малкольмсон огляделся по сторонам, пытаясь найти жилье более изолированное, чем даже такая тихая гостиница, как “Добрый путешественник”. Было только одно место, которое привлекло его внимание, и оно, безусловно, удовлетворяло его самым смелым представлениям о тишине; на самом деле, тишина была неподходящим словом для его применения — запустение было единственным термином, дающим сколько-нибудь подходящее представление о его изоляции. Это был старый беспорядочный, тяжеловесно построенный дом в якобинском стиле, с тяжелыми фронтонами и окнами, необычно маленькими и расположенными выше, чем это было принято в таких домах, и окруженный высокой массивной кирпичной стеной. Действительно, при осмотре это больше походило на укрепленный дом, чем на обычное жилище. Но все эти вещи понравились Малкольмсону. “Вот, - подумал он, - то самое место, которое я так долго искал, и если мне представится возможность воспользоваться им, я буду счастлив”. Его радость возросла, когда он без сомнения понял, что в настоящее время здесь никто не обитает.

На почте он узнал имя агента, который редко удивлялся заявке на аренду части старого дома. Мистер Карнфорд, местный юрист и агент, был добродушным пожилым джентльменом и откровенно признался, что в восторге от того, что кто-то согласился жить в этом доме.

“По правде говоря, - сказал он, - я был бы только рад от имени владельцев сдать кому-нибудь дом бесплатно на несколько лет, хотя бы для того, чтобы приучить здешних людей видеть его обитаемым. Он так долго пустовал, что вокруг него сформировалось какое—то абсурдное предубеждение, и лучше всего это можно опровергнуть его занятием - если только, - добавил он, лукаво взглянув на Малкольмсона, - такой ученый, как вы, захочет, чтобы здесь на время было тихо.

Малкольмсон счел излишним спрашивать агента об “абсурдном предубеждении”; он знал, что получит дополнительную информацию по этому вопросу, если она ему потребуется, из других источников. Он заплатил за три месяца аренды, получил квитанцию и имя пожилой женщины, которая, вероятно, взялась бы “сделать” за него, и ушел с ключами в кармане. Затем он отправился к хозяйке гостиницы, которая была веселым и добрейшим человеком, и попросил у нее совета относительно запасов и провизии, которые ему, вероятно, понадобятся. Она изумленно всплеснула руками, когда он сказал ей, где собирается поселиться.

“ Только не в доме судьи! ” воскликнула она и побледнела. Он объяснил местонахождение дома, сказав, что не знает его названия. Когда он закончил, она ответила:

“Да, совершенно уверен - совершенно уверен, что именно там! Совершенно уверен, что это дом судьи”. Он попросил ее рассказать ему об этом месте, почему оно так называется и что там было против этого. Она сказала ему, что это место называется так по-местному, потому что много лет назад — сколько времени она не могла сказать, поскольку сама была из другой части страны, но ей показалось, что прошло, должно быть, лет сто или больше — здесь жила судья, которого держали в большом страхе из-за его суровых приговоров и враждебного отношения к заключенным на судебных заседаниях. Что касалось того, что было против дома, сама она сказать не могла. Она часто спрашивала, но никто не мог ей ответить; но было общее ощущение, что что-то произошло, и, со своей стороны, она не стала бы брать все деньги в банке Дринкуотера и оставаться в доме одна хоть на час. Затем она извинилась перед Малкольмсоном за свой тревожный разговор.

“ Это очень скверно с моей стороны, сэр, и с вашей, и с молодого джентльмена, если вы простите мне эти слова, что я собираюсь жить там совсем один. Если бы ты был моим мальчиком — и ты извини меня за то, что я так говорю, — ты бы не ночевал там, даже если бы мне пришлось пойти туда самому и нажать на большой тревожный звонок, который находится на крыше! Доброе создание было так явно настроено серьезно и так доброжелательно в своих намерениях, что Малкольмсон, хотя и был удивлен, был тронут. Он любезно сказал ей, как высоко ценит ее интерес к нему, и добавил:

“ Но, моя дорогая миссис Уитэм, вам действительно не стоит беспокоиться обо мне! Человеку, который читает для Mathematical Tripos, слишком о многом нужно подумать, чтобы его беспокоили какие-либо из этих таинственных "чего-то", а его работа слишком точна и прозаична, чтобы позволить ему иметь в своем уме хоть какой-то уголок для тайн любого рода. Гармоническая Прогрессия, Перестановки и Комбинации, а также эллиптические функции таят в себе достаточно загадок для меня!” Миссис Уитэм любезно взялся проследить за выполнением его поручений и сам отправился на поиски пожилой женщины, которую ему рекомендовали. Когда он вернулся с ней в Дом Судьи через пару часов, он застал миссис Сама Уитэм ждала с несколькими мужчинами и мальчиками, несущими свертки, и слугой обойщика с кроватью в машине, потому что, по ее словам, хотя столы и стулья, возможно, и хороши, кровать, которую не проветривали, возможно, пятьдесят лет, не подходит для того, чтобы лежать на молодых костях. Ей, очевидно, было любопытно заглянуть внутрь дома; и хотя она явно так боялась “чего-то”, что при малейшем звуке хваталась за Малкольмсона, с которым не расставалась ни на минуту, она обошла все помещение.

После осмотра дома Малкольмсон решил поселиться в большой столовой, которая была достаточно большой, чтобы удовлетворить все его потребности. Уитхэм с помощью поденщицы, миссис Демпстер, приступил к улаживанию дела. Когда корзины были принесены и распакованы, Малкольмсон увидел, что она предусмотрительно прислала из своей кухни достаточно провизии, чтобы хватило на несколько дней. Перед уходом она высказала всевозможные добрые пожелания, а у двери обернулась и сказала:

“ И, возможно, сэр, поскольку комната большая и в ней гуляют сквозняки, было бы неплохо установить одну из этих больших ширм вокруг вашей кровати на ночь — хотя, по правде говоря, я бы сам умер, если бы мне пришлось так запираться со всевозможными— ‘тварями’, которые высовывают головы по бокам или сверху и смотрят на меня! Образ, который она вызвала в памяти, был слишком силен для ее нервов, и она тут же убежала.

Миссис Демпстер высокомерно фыркнула, когда хозяйка исчезла, и заметила, что, со своей стороны, она не боится всех привидений в королевстве.

“Я скажу вам, в чем дело, сэр, — сказала она. - страшилки - это все виды вещей, кроме страшилок! Крысы и мыши, и жуки, и скрипучие двери, и расшатанные шиферные доски, и разбитые стекла, и жесткие ручки выдвижных ящиков, которые торчат наружу, когда за них дергаешь, а потом падают посреди ночи. Посмотрите на деревянные панели в комнате! Они старые — им сотни лет! Как вы думаете, там нет крыс и жуков! И неужели вы воображаете, сэр, что не увидите никого из них? Крысы - это страшилки, говорю я вам, а страшилки - это крысы; и не смейте думать ни о чем другом!”

“ Миссис Демпстер, ” серьезно сказал Малкольмсон, отвешивая ей вежливый поклон, - вы знаете больше, чем любой старший Философ! И позвольте мне сказать, что в знак уважения к вашему несомненному здравомыслию и сердцу я, когда уйду, передам вам во владение этот дом и позволю вам оставаться здесь одной последние два месяца моего пребывания, поскольку четырех недель будет достаточно для моей цели ”.

“ Благодарю вас за любезность, сэр! ” ответила она. - Но я не смогла бы провести ночь вдали от дома. Я состою в Благотворительном фонде Гринхоу, и если бы я проспал ночь вдали от своих комнат, то потерял бы все, на что у меня есть, чтобы жить. Правила очень строгие, и слишком много людей наблюдают за вакансией, чтобы я мог чем-то рисковать в этом вопросе. Только ради этого, сэр, я бы с радостью приехал сюда и полностью заботился о вас во время вашего пребывания.

“ Добрая моя женщина, ” поспешно сказал Малкольмсон, - я приехал сюда специально, чтобы побыть в одиночестве; и поверьте мне, я благодарен покойному Гринхоу за то, что он так организовал свою замечательную благотворительную деятельность — в чем бы она ни заключалась, — что я волей-неволей лишен возможности подвергнуться подобной форме искушения! Сам святой Антоний не мог бы быть более жестким в этом вопросе!”

Старуха резко рассмеялась. “Ах, вы, молодые джентльмены, - сказала она, - вы напрасно боитесь; и, вероятно, вы получите здесь столько уединения, сколько пожелаете”. Она принялась за уборку; и к вечеру, когда Малкольмсон вернулся с прогулки — он всегда брал с собой какую—нибудь книгу, чтобы почитать на ходу, - он обнаружил, что комната подметена и прибрана, в старом камине горит огонь, лампа зажжена, а стол накрыт для ужина с миссис Превосходная еда Уитхэма. “Это действительно утешение”, - сказал он, потирая руки.

Покончив с ужином и переставив поднос на другой конец большого дубового обеденного стола, он снова достал свои книги, подбросил дров в камин, поправил лампу и погрузился в настоящую тяжелую работу. Он продолжал без передышки примерно до одиннадцати часов, когда ненадолго прервался, чтобы поправить камин и лампу и приготовить себе чашку чая. Он всегда любил чай, а во время учебы в колледже допоздна засиживался на работе и допоздна пил чай. Отдых был для него большой роскошью, и он наслаждался им с чувством восхитительной, сладострастной легкости. Возобновившийся огонь прыгал и искрился, отбрасывая причудливые тени по большой старой комнате; и, потягивая горячий чай, он наслаждался ощущением изоляции от себе подобных. Именно тогда он впервые начал замечать, какой шум издают крысы.

“Конечно, - подумал он, - они не могли заниматься этим все время, пока я читал. Если бы они были, я бы это заметил!” Вскоре, когда шум усилился, он убедился, что это действительно что-то новенькое. Было очевидно, что сначала крысы были напуганы присутствием незнакомца и светом огня и лампы, но со временем они осмелели и теперь вели себя по своему обыкновению.

Как они были заняты! и прислушайтесь к странным звукам! Вверх и вниз за старой деревянной обшивкой, по потолку и под полом они носились, грызли и царапались! Малкольмсон улыбнулся про себя, вспомнив высказывание миссис Демпстер: “Боги - это крысы, а крысы - это боги!” Чай начал оказывать свое интеллектуальное и нервное стимулирующее действие, он с радостью увидел, что до конца ночи предстоит проделать еще одну долгую работу, и в чувстве безопасности, которое это ему дало, позволил себе роскошь хорошенько оглядеть комнату. Он взял свою лампу в одну руку и обошел все вокруг, удивляясь, что таким причудливым и красивым старым домом так долго пренебрегали. Резьба по дубу на панелях была изящной, а на дверях и окнах вокруг них - красивой и редкого качества. На стенах висело несколько старых картин, но они были так густо покрыты пылью и грязью, что он не мог различить ни одной детали, хотя держал лампу над головой как можно выше. То тут, то там, обходя дом, он видел какую-нибудь трещину или отверстие, на мгновение заслоненное мордочкой крысы с блестящими на свету глазами, но через мгновение она исчезала, а за ней следовали писк и топот ног. Однако больше всего его поразила веревка от большого набатного колокола на крыше, который свисал в углу комнаты справа от камина. Он придвинул поближе к очагу большое резное дубовое кресло с высокой спинкой и сел за свою последнюю чашку чая. Когда с этим было покончено, он развел огонь и вернулся к своей работе, сев на угол стола так, чтобы огонь был слева от него. Какое-то время крысы несколько беспокоили его своей постоянной возней, но он привык к шуму, как привыкают к тиканью часов или к реву текущей воды, и он настолько погрузился в свою работу, что все в мире, кроме проблемы, которую он пытался решить, ушло от него.

Он внезапно поднял глаза, его проблема все еще оставалась нерешенной, и в воздухе витало то ощущение предрассветного часа, которое так пугает полную сомнений жизнь. Шорох крыс прекратился. Действительно, ему показалось, что он, должно быть, прекратился совсем недавно и что именно внезапное прекращение встревожило его. Огонь догорел, но все еще отбрасывал темно-красный отблеск. При взгляде на него он вздрогнул, несмотря на свое хладнокровие.

Там, на огромном резном дубовом стуле с высокой спинкой, стоявшем справа от камина, сидела огромная крыса, пристально глядя на него злобными глазами. Он сделал движение к нему, как будто хотел прогнать его, но оно не шелохнулось. Затем он сделал движение, как будто бросал что-то. Он по-прежнему не шевелился, но сердито оскалил свои большие белые зубы, а его жестокие глаза заблестели в свете лампы с еще большей мстительностью.

Малкольмсон был поражен и, схватив кочергу из камина, бросился на него, чтобы прикончить. Однако прежде чем он успел ударить по ней, крыса с писком, который звучал как воплощение ненависти, спрыгнула на пол и, взбежав по веревке тревожного звонка, исчезла в темноте за пределами досягаемости лампы с зеленым абажуром. Тотчас же, как ни странно, снова началась шумная возня крыс по деревянной обшивке.

К этому времени мысли Малькольмсона были совершенно отвлечены от этой проблемы, и когда пронзительный крик петуха снаружи возвестил ему о приближении утра, он лег в постель и заснул.

Он спал так крепко, что его даже не разбудила миссис Демпстер, вошедшая убрать его комнату. Только когда она прибралась в квартире, приготовила ему завтрак и постучала по экрану, который закрылся в его постели, он проснулся. Он все еще немного устал после ночной тяжелой работы, но чашка крепкого чая вскоре освежила его, и, взяв книгу, он вышел на утреннюю прогулку, захватив с собой несколько бутербродов, чтобы не возвращаться до обеда. Он нашел тихую аллею между высокими вязами на окраине города и здесь провел большую часть дня, изучая своего Лапласа. По возвращении он заглянул к миссис Поздороваться с ней и поблагодарить за доброту. Когда она увидела его через эркерное окно своего святилища, украшенное бриллиантами, она вышла ему навстречу и пригласила войти. Она испытующе посмотрела на него и, покачав головой, сказала:

“ Вы не должны переусердствовать, сэр. Сегодня утром вы бледнее, чем следовало бы. Слишком поздний час и слишком напряженная работа над мозгами вредны для любого мужчины! Но скажите мне, сэр, как вы провели ночь? Надеюсь, хорошо? Но мое сердце! сэр, я был рад, когда миссис Демпстер сказала мне сегодня утром, что с вами все было в порядке и вы крепко спали, когда она вошла.

“О, со мной все было в порядке”, - ответил он, улыбаясь. - “Эти "кое-что" меня пока не беспокоили. Только крысы; а у них, говорю вам, повсюду был цирк. Там был один старый дьявол злобного вида, который сидел на моем собственном стуле у камина и не уходил, пока я не поднес ему кочергу, а потом он взобрался по веревке тревожного звонка и забрался куда-то на стену или потолок — я не мог разглядеть куда, было так темно ”.

“ Помилуйте, ” сказала миссис Уитэм, - старый черт, и сидит на стуле у камина! Берегите себя, сэр! берегите себя! Есть много правдивых слов, сказанных в шутку”.

“ Что вы имеете в виду? Честное слово, я не понимаю.

“ Старый черт! возможно, старый черт. Вот так! сэр, вам незачем смеяться, - потому что Малкольмсон разразился сердечным раскатом. “ Вы, молодежь, думаете, легко смеяться над тем, что заставляет старших содрогаться. Не берите в голову, сэр! не берите в голову! Господи, пожалуйста, вы будете смеяться все время. Это то, чего я желаю тебе сам!” и добрая леди вся просияла, разделяя его радость, ее страхи на мгновение исчезли.

“ О, простите меня! ” наконец произнес Малкольмсон. “Не сочтите меня грубым, но сама мысль о том, что сам старый дьявол был прошлой ночью на стуле, была для меня непосильной!” И при этой мысли он снова рассмеялся. Потом он пошел домой ужинать.

Этим вечером беготня крыс началась раньше; на самом деле это продолжалось до его прихода и прекратилось только тогда, когда его присутствие своей свежестью потревожило их. После ужина он немного посидел у камина и покурил, а затем, убрав со стола, принялся за работу, как и раньше. Сегодня ночью крысы беспокоили его больше, чем накануне. Как они носились вверх и вниз, под и над! Как они пищали, царапались и грызлись! Как они, постепенно становясь смелее, подбирались к устьям своих нор, к щелям и щели в обшивке, пока их глаза не засияли, как крошечные лампочки, когда свет от камина поднимался и опускался. Но для него, теперь, несомненно, привыкшего к ним, их глаза не были злыми; его тронула только их игривость. Иногда самые смелые из них совершали вылазки по полу или вдоль лепнины деревянных панелей. Время от времени, когда они беспокоили его, Малкольмсон издавал звук, пугающий их, ударяя рукой по столу или яростно выкрикивая “Ш-ш-ш”, так что они тут же разбегались по своим норам.

Так продолжалась ранняя часть ночи, и, несмотря на шум, Малкольмсон все больше и больше погружался в свою работу.

Внезапно он остановился, как и предыдущей ночью, охваченный внезапным ощущением тишины. Не было слышно ни малейшего скрежета, царапанья или писка. Тишина была как в могиле. Он вспомнил странное происшествие предыдущей ночи и инстинктивно посмотрел на кресло, стоявшее рядом с камином. И тут его охватило очень странное ощущение.

Там, на большом старом резном дубовом стуле с высокой спинкой у камина, сидела все та же огромная крыса, неотрывно глядя на него злобными глазами.

Инстинктивно он схватил то, что оказалось у него под рукой, книгу логарифмов, и запустил в нее. Книга была плохо нацелена, и крыса не пошевелилась, так что снова повторилось представление с покером, как прошлой ночью; и снова крыса, преследуемая по пятам, сбежала по веревке тревожного звонка. Также странно, что за уходом этой крысы немедленно последовало возобновление шума, производимого всем крысиным сообществом. В этом случае, как и в предыдущем, Малкольмсон не мог видеть, в какой части комнаты исчезла крыса, потому что зеленый абажур его лампы оставлял верхнюю часть комнаты в темноте, а огонь в камине горел слабо.

Взглянув на часы, он обнаружил, что близится полночь; и, нисколько не сожалея о дивертисменте, он развел костер и заварил себе свой ежевечерний чайник чая. Он хорошо поработал и считал, что имеет право на сигарету; поэтому он сидел в большом дубовом кресле перед камином и наслаждался ею. Покуривая, он начал думать, что хотел бы знать, куда исчезла крыса, потому что у него были определенные планы на завтра, не совсем связанные с крысоловкой. Соответственно, он зажег еще одну лампу и поставил ее так, чтобы она хорошо освещала правый угол стены у камина. Затем он собрал все книги, которые были у него с собой, и разложил их под рукой, чтобы швырнуть в паразитов. Наконец он поднял веревку от тревожного звонка и положил ее конец на стол, закрепив крайний конец под лампой. Держа ее в руках, он не мог не заметить, какой гибкой она была, особенно для такой прочной веревки, которой никто не пользовался. “На ней можно было повесить человека”, - подумал он про себя. Закончив приготовления, он огляделся по сторонам и самодовольно сказал:

“ Ну вот, мой друг, я думаю, на этот раз мы кое-что узнаем о тебе! Он снова принялся за свою работу, и хотя поначалу, как и прежде, его несколько встревожил шум крыс, вскоре он погрузился в свои предположения и проблемы.

И снова его внезапно позвали в ближайшее окружение. На этот раз, возможно, его внимание привлекла не только внезапная тишина; веревка слегка дернулась, и лампа сдвинулась с места. Не шевелясь, он огляделся, находится ли его стопка книг в пределах досягаемости, а затем бросил взгляд вдоль веревки. Оглядевшись, он увидел, что огромная крыса спрыгнула с веревки на дубовое кресло и сидит там, свирепо глядя на него. Он поднял книгу, которую держал в правой руке, и, тщательно прицелившись, запустил ею в крысу. Последний быстрым движением отскочил в сторону и увернулся от снаряда. Затем он взял другую книгу, потом третью и одну за другой запустил ими в крысу, но каждый раз безуспешно. Наконец, когда он встал с книгой в руке, приготовленной для броска, крыса пискнула и, казалось, испугалась. Это вызвало у Малкольмсона еще большее, чем когда-либо, желание нанести удар, и книга взлетела и нанесла крысе сокрушительный удар. Оно испуганно пискнуло и, бросив на своего преследователя взгляд, полный ужасной злобы, взбежало по спинке стула, большим прыжком добралось до веревки тревожного звонка и взбежало по ней со скоростью молнии. Лампа покачнулась от внезапного напряжения, но была тяжелой и не опрокинулась. Малкольмсон не сводил глаз с крысы и увидел, как она при свете второй лампы прыгнула на лепнину деревянной панели и исчезла в дыре в одной из больших картин, висевших на стене, затемненная и невидимая из-за слоя грязи и пыли.

“Утром я посмотрю, где живет мой друг”, - сказал студент, подходя за своими книгами. “Третья картина с камина, я не забуду”. Он брал книги одну за другой, комментируя их по мере того, как поднимал. “Он не возражает ни против конических сечений, ни против циклоидальных колебаний, ни против Принципов, ни против кватернионов, ни против термодинамики. Теперь о книге, которая привела его!” Малкольмсон взял ее и взглянул на нее. При этом он вздрогнул, внезапная бледность разлилась по его лицу. Он беспокойно огляделся и слегка вздрогнул, пробормотав себе под нос:

“ Библия, которую подарила мне мама! Какое странное совпадение. Он снова сел за работу, и крысы в обшивке возобновили свою резвость. Однако они не беспокоили его; каким-то образом их присутствие давало ему ощущение товарищества. Но он не мог заниматься своей работой и, постаравшись овладеть предметом, которым занимался, в отчаянии бросил ее и лег спать, когда первые лучи рассвета прокрались в восточное окно.

Он спал крепко, но беспокойно, и ему много снилось; и когда миссис Демпстер разбудила его поздно утром, он казался не в своей тарелке и несколько минут, казалось, не понимал, где именно находится. Его первая просьба несколько удивила слугу.

“Миссис Демпстер, когда меня сегодня не будет дома, я бы хотел, чтобы ты убрал ступеньки и вытер пыль с этих картин — особенно с той, третьей от камина, — я хочу посмотреть, что это такое ”.

Ближе к вечеру Малкольмсон сидел за книгами на тенистой дорожке, и по мере того, как день подходил к концу, к нему возвращалась жизнерадостность предыдущего дня, и он обнаружил, что его чтение продвигается неплохо. Он нашел удовлетворительное решение во всех проблемах, которые до сих пор ставили его в тупик, и в состоянии ликования нанес визит миссис Уитэм в “Добром путешественнике”. Он обнаружил незнакомца в уютной гостиной вместе с хозяйкой квартиры, которая была представлена ему как доктор Торнхилл. Она чувствовала себя не совсем в своей тарелке, и это, в сочетании с тем, что доктор сразу же засыпал ее вопросами, заставило Малкольмсона прийти к выводу, что его присутствие не было случайным, поэтому без предисловий он сказал:

- Доктор Торнхилл, я с удовольствием отвечу на любой ваш вопрос, если вы сначала ответите на мой единственный.

Доктор, казалось, был удивлен, но он улыбнулся и сразу же ответил: “Готово! Что это?”

“ Миссис Уитэм просила вас приехать сюда, повидаться со мной и дать мне совет?

Доктор Торнхилл на мгновение растерялся, а миссис Уитэм густо покраснел и отвернулся, но доктор был откровенным человеком и ответил сразу и открыто.

“ Да, но она не хотела, чтобы вы об этом узнали. Полагаю, это моя неуклюжая поспешность навела вас на подозрения. Она сказала мне, что ей не нравится мысль о том, что ты находишься в этом доме совсем одна, и что, по ее мнению, ты выпила слишком много крепкого чая. На самом деле, она хочет, чтобы я посоветовал вам, если возможно, отказаться от чая и от очень поздних часов. В свое время я был прилежным студентом, так что, полагаю, могу взять на себя смелость студента колледжа и, не обижаясь, посоветовать вам не совсем как постороннему человеку”.

Малкольмсон с лучезарной улыбкой протянул руку. “Пожмите! как говорят в Америке”, - сказал он. “Я должен поблагодарить вас за вашу доброту и миссис Уитэм тоже, и ваша доброта заслуживает ответной реакции с моей стороны. Я обещаю больше не пить крепкого чая — вообще не пить, пока вы мне не разрешите, — и лягу спать сегодня вечером самое позднее в час. Этого хватит?”

“ Превосходно, ” сказал доктор. “А теперь расскажите нам все, что вы заметили в старом доме”, - и Малкольмсон тут же в мельчайших подробностях рассказал все, что произошло за последние две ночи. Время от времени его прерывали какие - нибудь восклицания миссис Уитэм молчал до тех пор, пока, наконец, когда он рассказал об эпизоде из Библии, сдерживаемые эмоции хозяйки не нашли выхода в вопле; и только после того, как был выпит стакан бренди с водой, она снова взяла себя в руки. Доктор Торнхилл слушал со все возрастающей серьезностью, а когда рассказ был завершен и миссис Уитэм вернулась к работе, он спросил:

- Крыса всегда взбиралась по веревке тревожного звонка?

“Всегда”.

- Полагаю, вы знаете, - сказал доктор после паузы, - что это за веревка?

“Нет!”

“ Это, - медленно произнес доктор, - та самая веревка, которую палач использовал для всех жертв судебной злобы судьи! Здесь его прервал еще один крик миссис Уитэм, и пришлось предпринять шаги для ее выздоровления. Малкольмсон, посмотрев на часы и обнаружив, что время ужина подходит к концу, ушел домой до того, как она полностью пришла в себя.

Когда миссис Уитэм снова пришла в себя, она чуть ли не набросилась на доктора с гневными вопросами о том, что он имел в виду, вбивая такие ужасные идеи в голову бедного молодого человека. “У него и так там достаточно причин для расстройства”, - добавила она. Доктор Торнхилл ответил:

“Моя дорогая мадам, у меня была определенная цель! Я хотел привлечь его внимание к веревке звонка и закрепить ее там. Возможно, он находится в крайне взвинченном состоянии и слишком много занимался, хотя я должен сказать, что он кажется таким же здоровым молодым человеком, умственно и физически, каким я когда—либо видел, — но потом крысы ... и это внушение дьявола. Доктор покачал головой и продолжил. “Я бы предложил поехать и остаться у него на первую ночь, но я был уверен, что это стало бы поводом для обиды. Ночью у него может возникнуть какой-нибудь странный испуг или галлюцинация; и если это произойдет, я хочу, чтобы он дернул за эту веревку. Поскольку он совсем один, это послужит нам предупреждением, и мы сможем добраться до него вовремя, чтобы быть полезными. Я засижусь сегодня довольно поздно и буду держать ухо востро. Не пугайтесь, если Бенчерч получит сюрприз до утра”.

“ О, доктор, что вы имеете в виду? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду вот что: возможно — нет, более вероятно - что сегодня вечером мы услышим большой тревожный звон в Доме Судьи, - и доктор удалился настолько эффектно, насколько это было возможно придумать.

Когда Малкольмсон вернулся домой, он обнаружил, что было немного позже обычного, а миссис Демпстер уже ушла — правилами благотворительности Гринхоу нельзя было пренебрегать. Он был рад увидеть, что помещение было светлым и опрятным, с веселым огнем в камине и хорошо подобранной лампой. Вечер был холоднее, чем можно было ожидать в апреле, и дул сильный ветер с такой быстро усиливающейся силой, что ночью были все основания полагать, что разразится буря. На несколько минут после его появления шум крыс прекратился, но как только они привыкли к его присутствию, они возобновились. Он был рад их слышать, потому что в их шуме он снова почувствовал товарищество, и его мысли вернулись к тому странному факту, что они перестали проявляться только тогда, когда на сцене появилась та другая — огромная крыса со зловещими глазами. Горела только настольная лампа, и ее зеленый абажур оставлял потолок и верхнюю часть комнаты в темноте, так что веселый свет от камина, падавший на пол и освещавший белую скатерть, накрытую на краю стола, был теплым и жизнерадостным. Малкольмсон сел ужинать с хорошим аппетитом и в приподнятом настроении. Поужинав и выкурив сигарету, он решительно взялся за работу, решив ничему не позволять беспокоить себя, поскольку помнил о своем обещании доктору и решил наилучшим образом использовать время, имевшееся в его распоряжении.

Примерно час или около того он работал нормально, а затем его мысли начали отвлекаться от книг. Реальные обстоятельства вокруг него, требования к его физическому вниманию и его нервной восприимчивости нельзя было отрицать. К этому времени ветер превратился в шторм, а шторм - в бурю. Старый дом, каким бы прочным он ни был, казалось, сотрясался до основания, и буря ревела и бушевала в его многочисленных трубах и причудливых старых фронтонах, производя странные, неземные звуки в пустых комнатах и коридорах. Даже большой набатный колокол на крыше, должно быть, почувствовал силу ветра, потому что веревка слегка поднималась и опускалась, как будто колокол время от времени слегка двигали, и гибкая веревка падала на дубовый пол с твердым и гулким звуком.

Слушая это, Малкольмсон вспомнил слова доктора: ‘Это веревка, которую палач использовал для жертв судебной злобы судьи”, - и, подойдя к углу камина, взял ее в руку, чтобы рассмотреть. Казалось, в этом был какой-то смертельный интерес, и, стоя там, он на мгновение погрузился в размышления о том, кто были эти жертвы, и о мрачном желании судьи всегда иметь перед глазами такую жуткую реликвию. Пока он стоял там, раскачивание колокола на крыше все еще время от времени поднимало веревку; но вскоре возникло новое ощущение — что-то вроде дрожи в веревке, как будто что-то двигалось по ней.

Инстинктивно подняв голову, Малкольмсон увидел, что огромная крыса медленно приближается к нему, пристально глядя на него. Он бросил веревку и, пробормотав проклятие, попятился назад, а крыса, повернувшись, снова взбежала по веревке и исчезла, и в тот же миг Малкольмсон осознал, что шум крыс, который на некоторое время прекратился, начался снова.

Все это заставило его задуматься, и ему пришло в голову, что он не исследовал логово крысы и не рассматривал фотографии, как намеревался. Он зажег вторую лампу без абажура и, подняв ее, подошел и встал напротив третьей картины от камина справа, там, где прошлой ночью на его глазах исчезла крыса.

При первом взгляде он отпрянул так внезапно, что чуть не выронил лампу, и смертельная бледность разлилась по его лицу. Его колени дрожали, на лбу выступили крупные капли пота, и он дрожал, как осиновая ветка. Но он был молод и отважен, поэтому взял себя в руки и после нескольких секунд паузы снова шагнул вперед, поднял лампу и осмотрел картину, с которой вытерли пыль и промыли и которая теперь четко выделялась.

На нем был изображен судья, одетый в алую с горностаем мантию. Его лицо было сильным и безжалостным, злым, коварным и мстительным, с чувственным ртом, крючковатым носом румяного цвета и формой, напоминающей клюв хищной птицы. Остальная часть лица была трупного цвета. Глаза были необычно блестящими и с ужасно злобным выражением. Взглянув на них, Малкольмсон похолодел, потому что увидел там точную копию глаз огромной крысы. Лампа чуть не выпала у него из рук, он увидел крысу со злобными глазами, выглядывавшую из дыры в углу картины, и отметил внезапное прекращение шума других крыс. Однако он взял себя в руки и продолжил разглядывать картину.

Судья сидел в огромном резном дубовом кресле с высокой спинкой по правую руку от огромного каменного камина, с потолка которого в углу свисала веревка, конец которой, свернутый, лежал на полу. С чувством чего-то похожего на ужас Малкольмсон узнал обстановку комнаты в том виде, в каком она была, и благоговейно огляделся вокруг, как будто ожидал обнаружить за своей спиной некое странное присутствие. Затем он посмотрел в угол камина — и с громким криком выпустил лампу из рук.

Там, в кресле Судьи, со свисающей сзади веревкой, сидела крыса со злобными глазами Судьи, теперь обострившимися и с дьявольской ухмылкой. Если не считать воя бури снаружи, стояла тишина.

Упавшая лампа напомнила Малькольмсону о себе. К счастью, она была металлической, и масло не пролилось. Однако практическая необходимость позаботиться о нем сразу же развеяла его нервозные опасения. Выключив его, он вытер лоб и на мгновение задумался.

“Так не пойдет”, - сказал он себе. “Если я буду продолжать в том же духе, я стану сумасшедшим дураком. Это должно прекратиться! Я пообещала доктору, что не буду пить чай. Честное слово, он был совершенно прав! Мои нервы, должно быть, пришли в странное состояние. Забавно, что я этого не заметила. Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше. Однако теперь все в порядке, и я больше не буду таким дураком”.

Затем он налил себе добрый стакан бренди с водой и решительно взялся за работу.

Прошел почти час, когда он поднял глаза от книги, встревоженный внезапной тишиной. Снаружи ветер выл и ревел громче, чем когда-либо, и дождь хлестал по окнам, барабаня по стеклам, как град; но внутри не было слышно ни звука, кроме эха ветра, ревущего в огромной трубе, и время от времени слышалось шипение, когда несколько дождевых капель попадали в трубу во время штормового затишья. Огонь догорел и перестал разгораться, хотя и отбрасывал красные отблески. Малкольмсон внимательно прислушался и вскоре услышал тонкий, скрипящий звук, очень слабый. Звук доносился из угла комнаты, где свисала веревка, и он подумал, что это скрип веревки по полу, когда колокол поднимался и опускался. Однако, подняв голову, он увидел в тусклом свете огромную крысу, вцепившуюся в веревку и грызущую ее. Веревка была уже почти перегрызена — он мог видеть более светлый цвет там, где пряди были обнажены. Пока он смотрел, работа была завершена, и обрубленный конец веревки с грохотом упал на дубовый пол, в то время как огромная крыса на мгновение осталась похожей на набалдашник или кисточку на конце веревки, которая теперь начала раскачиваться взад и вперед. Малкольмсон на мгновение ощутил еще один укол ужаса, когда подумал, что теперь возможность призвать внешний мир к себе на помощь была отрезана, но его место занял сильный гнев, и, схватив книгу, которую он читал, он швырнул ее в крысу. Удар был метким, но прежде чем снаряд достиг его, крыса упала и с мягким стуком ударилась об пол. Малкольмсон мгновенно бросился к нему, но тот метнулся прочь и исчез в темноте комнаты. Малкольмсон почувствовал, что на сегодня его работа закончена, и решил тут же разнообразить монотонность процесса охотой на крысу и снял с лампы зеленый абажур, чтобы обеспечить более широкое распространение света. Когда он сделал это, полумрак верхней части комнаты рассеялся, и в новом потоке света, ярком по сравнению с предыдущей темнотой, картины на стене ярко выделялись. С того места, где он стоял, Малкольмсон увидел прямо напротив себя третью картину на стене справа от камина. Он удивленно протер глаза, а затем им начал овладевать сильный страх.

В центре картины было большое неправильной формы пятно коричневого холста, такого же свежего, как тогда, когда его натягивали на раму. Задний план был таким же, как и раньше, с креслом, углом у камина и веревкой, но фигура Судьи исчезла.

Малкольмсон, почти похолодев от ужаса, медленно повернулся, а затем его начало трясти, как человека, разбитого параличом. Силы, казалось, оставили его, и он был не способен ни действовать, ни двигаться, едва ли даже думать. Он мог только видеть и слышать.

Там, на огромном резном дубовом стуле с высокой спинкой, сидел Судья в алой с горностаем мантии, его злобные глаза мстительно сверкали, а на решительных, жестоких губах играла торжествующая улыбка, когда он приподнимал руками черную шапочку. Малкольмсону показалось, что кровь отхлынула от его сердца, как бывает в моменты длительного напряжения. Снаружи в его ушах звучало пение, он слышал рев и завывание бури, и сквозь него, уносимый бурей, донесся удар больших курантов на рыночной площади, пробивший полночь. Некоторое время, показавшееся ему бесконечным, он стоял неподвижно, как статуя, с широко открытыми, полными ужаса глазами, затаив дыхание. С ударом часов торжествующая улыбка на лице судьи усилилась, и с последним ударом полуночи он надел на голову черную кепку.

Медленно и неторопливо судья поднялся со своего стула и поднял кусок веревки от тревожного звонка, который лежал на полу, пропустил его через руки, как будто ему нравилось его прикосновение, а затем неторопливо начал завязывать один его конец узлом, превращая его в петлю. Он затянул ее потуже и проверил ногой, сильно потянув за нее, пока не был удовлетворен, а затем сделал из нее бегущую петлю, которую держал в руке. Затем он начал двигаться вдоль стола с противоположной стороны от Малкольмсона, не сводя с него глаз, пока тот не прошел мимо него, когда быстрым движением оказался перед дверью. Тогда Малкольмсон начал чувствовать, что попал в ловушку, и попытался придумать, что ему следует делать. В глазах Судьи было какое-то очарование, которого он никогда не сводил с него, и ему волей-неволей приходилось смотреть. Он увидел, как подошел Судья, все еще держась между ним и дверью, поднял петлю и бросил ее в его сторону, как бы для того, чтобы опутать его. С огромным усилием он сделал быстрое движение в сторону и увидел, как веревка упала рядом с ним, и услышал, как она ударилась о дубовый пол. Судья снова поднял петлю и попытался заманить его в ловушку, не сводя с него своих зловещих глаз, и каждый раз студенту могучим усилием удавалось уклониться от нее. Так продолжалось много раз, судья, казалось, никогда не падал духом и не расстраивался из-за неудачи, а играл, как кошка с мышью. По крайней мере, в отчаянии, достигшем апогея, Малкольмсон быстро огляделся вокруг. Лампа, казалось, вспыхнула, и в комнате стало довольно светло. Во множестве крысиных нор, в щелях и расселинах деревянных панелей он видел крысиные глаза; и этот аспект, чисто физический, вселял в него проблеск утешения. Он огляделся и увидел, что веревка большого набатного колокола кишит крысами. Каждый дюйм помещения был покрыт ими, и все больше и больше их просачивалось через маленькое круглое отверстие в потолке, откуда они выходили, так что под их весом колокол начал раскачиваться.

Слушайте! он раскачивался до тех пор, пока хлопушка не коснулась колокольчика. Звук был совсем слабым, но колокольчик только начинал раскачиваться, и он должен был усиливаться.

Услышав этот звук, судья, не сводивший глаз с Малкольмсона, поднял голову, и гримаса дьявольского гнева исказила его лицо. Его глаза вспыхнули, как раскаленные угли, и он топнул ногой с таким звуком, что, казалось, содрогнулся весь дом. Ужасный раскат грома разразился над головой, когда он снова поднял веревку, в то время как крысы продолжали бегать вверх и вниз по веревке, как будто работали вопреки времени. На этот раз, вместо того чтобы бросить его, он приблизился к своей жертве и, приближаясь, развязал петлю. Когда он подошел ближе, казалось, что-то парализующее было в самом его присутствии, и Малкольмсон застыл, как труп. Он почувствовал, как ледяные пальцы судьи коснулись его горла, когда он поправлял веревку. Петля затягивалась —затягивалась. Затем судья, взяв окоченевшее тело студента на руки, перенес его и усадил в дубовое кресло, а сам встал рядом с ним, поднял руку и поймал конец раскачивающейся веревки тревожного звонка. Когда он поднял руку, крысы с писком разбежались и исчезли через дыру в потолке. Взяв конец петли, которая была на шее Малкольмсона, он привязал ее к веревке звонка, а затем, спустившись, отодвинул стул.

Когда зазвонил тревожный колокол в Доме Судьи, вскоре собралась толпа. Появились огни и факелы разного вида, и вскоре к месту происшествия спешила молчаливая толпа. Они громко постучали в дверь, но ответа не последовало. Затем они ворвались в дверь и ввалились в большую столовую во главе с доктором.

Там на конце веревки большого набатного колокола висело тело студента, а на лице Судьи на фотографии была злобная улыбка.

OceanofPDF.com

ЧЕЛОВЕК Из ШОРРОКСА

Примечание редактора: Я понимаю, что у многих людей сегодня возникнут трудности с этой историей, поскольку она рассказана не только на диалекте, но и на диалекте пьяницы. Но если ты выдержишь, это стоит усилий. —Джон Бетанкур

* * * *

Что ж, ваши энны, я расскажу вам с удовольствием; хотя, честно говоря, это всего лишь бедняга вуррк, который снова и снова рассказывает одну и ту же историю. Но я нисколько не возражаю против того, чтобы рассказать это рейлу Гинтлемину, как и вашей анне, и не забывайте, что бедный мин болтает с ним не меньше, чем с самим Кришем.

Это был торговый городок в Килкенни — или, может быть, в Королевском или Королевском округе. По всем признакам, именно в одном из этих графств Кромвель — плохая слава ему! — назвал свое имя. И дом назвали в честь того, кто был лордом Лифтинтом и основал полис — да простит его Бог! Должно было быть как минимум четверо по имени мистер Микки Бирн и его добрая леди — наконец, это продолжалось до глубокой ночи, когда мальчишки приняли его за другого крестьянина, неизвестного мужчину, купившего заразную собственность, — обратите внимание на его наглость. Микки возвращался с гонок в Карраге с такой натянутой кожей и полным виски внутри, что не мог открыть глаза, чтобы посмотреть, что происходит, или рот, чтобы привести в порядок парней, после того, как получил первый удар по голове от блэкторнов, за что они проделали такую работу. Бедняги были так преисполнены сожаления о своем несчастье, что отвезли его домой к вдове, что у кратера не хватило духу быть слишком суровым по отношению к ним. На первом внутривенном курсе она была в ярости, ведь она всего лишь женщина, и нам нельзя отдаваться Рейсону, как нун. Миллия Мердер! но какое-то время она была как сумасшедшая и чуть было не отрубила головы помощнику пилота, пока, увидев его таким белым и неподвижным, она со всего маху не бросила пилу и не опустилась на колени перед трупом.

“Оставь меня мертвой”, - говорит она. “О, мм! нет смысла привлекать больше людей, да и незачем огорчаться из-за ужасного происшествия этой ночи. Мик Бирн не потерпел бы, чтобы ему было хуже, когда он был жив, и никому не причинит вреда его смерть! А теперь идите; и, о мальчики, будьте спокойны и не терзайте бедную овдовевшую свинью слишком сильно!”

Ну, после этого она ничего не меняла в жизни, но отель остался прежним; и когда кто-то из ее друзей захотел, чтобы она обратилась за помощью, она только сказала: “Мы с Миком достаточно хорошо управляем этим домом; и когда я подумаю о помощи, я скажу тебе. Я буду вести себя как могу, пока мы с Миком снова не соберемся вместе ”.

И, конечно же, в "олд плейс уинт" было то же самое, хотя, что более очевидно, не было Мика со своим шиллелагом, чтобы ускорить темп, когда в ясные ночи становилось довольно жарко, и во времена старых выборов, когда головы были хрустящими, как яйца — слава Богу!

Боже мой! но она была прекрасной женщиной, эта Видди Бирн! Настоящая бабушка кратура: прекрасная представительная женщина, почти такого же роста, как мужчина умеренного роста, на ней было платье, которое заставляло вас слушать и смотреть, оно выглядело именно так в нужных местах. Кожа у нее была, как атлас, с ярким румянцем, как солнце, сверкающее на глиняном горшочке, приготовленном вчера; а щеки и шея у нее были такие упругие, что нельзя было взять и щепотку наперстком — хотя, к сожалению, я никогда не осмеливался этого делать, тем хуже! Но ее волосы! Боже, это был последний штрих, который свел всех мин с ума. Он был ярко-красным, как сердце бурлящего куста дрока, от которого идет дым. Муша! но у тебя кровь прилила бы к глазам, если бы ты увидел блеск этих волос, на которых не отражается свет. Не было ни одного мужчины, того, что вообще было мужчиной, Ивер кем в дверях, что он не хотел обнимать вдову и ’немедленно обнимать’ ее. Они тоже были хороши, несколько молодых людей из тима и уоррма — крупных скотоводов из Килдэра и им подобных, которые считали свой скот десятками и обычно приезжали на рынок за охотничьими лошадьми, за которые они отказались бы от сотни фунтов у офицеров в Карраге, и за качество. Бегор, но некоторые из них и дхроверов были редкостью в бою. Больше я их не видел, человек сорок, может быть, полсотни, сильных, очищающих рыночную площадь в Банагере или Ати. Хорошо помню, как большие, красные, волосатые запястья поднимались в воздух, а вниз падали пружинистые саженцы ясеня, которые они носили вместо хлыстов. Вся компания хотела прийти к вдове, но сорра хотела, чтобы она посмотрела на них. Она флиртовала, была застенчивой, заводила тима и сводила его с ума от любви к ней, как любит делать уимин. Спасибо Богу за то же самое! ибо, может быть, мы, мин, не любили бы их так, как любим, только за их изворотливые манеры; и что стало бы с округой, если бы в ней вообще ничего не было, кроме одиноких мин и старых служанок, которые умирают и становятся раздражительными из-за того, что им не хватает кого поцеловать, потрогать, отшлепать и заняться любовью? Уверяю вас, энн, именно благодаря детям сердце четвертого человека становится зеленым, точно так же, как благодаря свежей воде растет трава. Черт возьми, еще на шаг ближе вдовствующий ивер позволил бы смертному подойти. “Нет, — говорила она, - когда я увижу мужчину, достойного занять место Мика, я дам тебе знать об этом; большое тебе спасибо”; и при этом она трясла головой так, что красивые рыжие волосы вспыхивали, как искры в огне, и мужчина больше сходил с ума по ней, чем Айвер.

Но, имейте в виду, она не была шпойл-шпортом; жена Мика знала больше, и его вдова не забыла об этом. Она бы сама вызвала смех, если бы в этом было что-то, над чем могла посмеяться добропорядочная женщина; а если бы это было не так, она отправила бы девушек восвояси и сказала мин, что они могут продолжать в том же духе, потому что оскорблять можно было только ее саму; и это довольно быстро заткнуло бы их, я вам говорю. Но если бы кто-нибудь из них попытался проявить нежность, как это делают мин, когда у них было все, что они могли вынести, ну, в общем, у нее была игривая манера держаться с наперстком, что всегда вызывало смех у наперстка. Она часто говорила, что сначала ей это мешало в школе, а все остальное - от Мика. Она всегда держала при себе на стойке бара ротанговые трости с загнутыми концами, которые носят солдаты, когда не могут достать хлыст, и выходят в своей фуражке на трех волосках, и наперсток новый, смазанный маслом, чтобы подпалить девчонок. И когда кто-нибудь из опекунов становился слишком ласковым, она поднимала трость и размахивала ею, все время смеясь как сумасшедшая. Сначала пара-тройка женщин говорили, что поцелуй в "уидди" стоит обрезка трости; а ван ив Тим, военный коневод из Поул-а-Фокы, сказал, что выполнит эту работу, если она порежет его на ленточки. Но она была ловкой женщиной с тростью — что было достаточно странно, потому что у нее не было ребенка, на котором можно было бы практиковаться, — и когда она швырнула то, что от него осталось, обратно через стойку, сделав его лицо похожим на решетку, другая минута, которая смеялась вместе с ней, дала ей урок, чтобы она его услышала. Хныкать после того, как она положит руку на трость, неважно, насколько тихо, в этом квартале больше не будет разговоров о попытке поцелуя.

Ну, в то время, когда я сюда приехал, в городе постоянно происходили великие диваршуны. Ярмарка была на Морре, и в городе было много народу; крупный рогатый скот, гуси, индюшки, мясо, свиньи, овощи и всевозможные гадости, включая ягоды — то же самое, что старый адвокат, спасающий вашу тюрьму; одинокий мужчина без друзей, лежащий там, в большой комнате в отеле, которую они называют ”Комнатой королевы“. Что ж, мне нет нужды говорить вашей Энн, что в тот вечер заведение было довольно переполнено. Муша, но это сами блохастые наперстки пережили неприятные времена, когда они толпились снаружи, "тряслись" и "трепыхались’ под капюшоном. Вдова, эйв Коурс, в тот день коротала время в баре со всеми этими ребятами и не спускала глаз с того, чтобы проводить девушек до их дома и не быть бережливой с миллионером. Боже мой, но в тот вечер в баре был пауэр iv-мин; фермеры warrm из четырех округов и скотоводы со своими растениями из ясеневой земли, большими фризами и рекламой plinty iv. В середине всего этого, вверх по улице галопом подъезжает грязная карета с двумя лошадьми и "останавливается у дверей, а лошади взмылены’. И ’бегор’, человек в нем тоже курил, большую сигарету длиной почти с твою руку. Он выскакивает и подходит к бару, такой здоровый, как медяк, с таким видом, как будто в заведении нет ни одной живой свиньи’ кроме него самого. Он чмокает ванста в подбородок и, взяв шляпу, говорит: “Я хочу лучшую комнату в доме. Я путешествую для Shorrox, величайшей фирмы по производству длинного хлопка во всем мире, и я хочу открыть здесь новую линию! Лучшее - это то, чего я хочу, но для меня этого недостаточно!”

Что ж, гинтлемун, ивери ван в том месте был безмолвен от его дерзости; и, бегор! это был единственный раз в ее жизни, когда я пожаловался, что вдова вернулась. Но, слава богу, ей не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, и она вежливо сказала: “Я не сомневаюсь в тебе, сур! Самое лучшее не может быть слишком хорошим для джентльмена, который чувствует себя так уютно дома!” и она улыбнулась ему так, что ее зубы заблестели, как у джулс.

Одному богу известно, гинтлемин, что творится в головах у женщин, когда они расстаются с мужчиной! Может быть, дело было в том, что Видди Бирн всего лишь хотела ускорить темп, когда все они толпились вокруг нее, а они крепко держались за свои палки и готовились к драке с любым мужчиной из-за нее. Или, может быть, дело было в том, что она простила ему его дерзость; ибо я хорошо знаю, что не самый скромный мужчина и не тот, кто преодолевает дистанцию, нравится девушкам, не говоря уже о вдовах, больше всего. Но, как бы то ни было, она сказала мужчине из Манчестера: “Мне жаль, сур, что я не могу предоставить тебе лучшую комнату — то, что мы называем лучшей, — потому что она уже занята”.

- Тогда выгони его! - говорит он.

“Я не могу, — говорит она, - по крайней мере, не раньше завтрашнего дня; и ты можешь снять комнату, какую захочешь”.

Среди некоторых из них был какой-то шнырь, который знал весь корпус, и манчестерец подумал, что они смеются над ним; поэтому он сказал: “Я переночую в той комнате сегодня вечером; другой гинтлмен может поселиться со мной, и я могу с ним. Если только, — говорит он, оглядываясь на вдовушку, - я не смогу занять место хозяина или дом, если в этом городе найдется под рукой священник или приходской священник - и трезвый, - говорит он.

Ну, хоть эта вдова и покраснела, как плащ Клэддага, она все же рассмеялась и отвернулась в сторону, сказав: “Спасибо, сур, но ты могла бы переночевать у бедняги Мика, и мы с тобой тоже”.

- И где же это может быть сейчас, мэм? - спрашивает он, перегибаясь через стойку; и он снова ударил бы ее в подбородок, если бы она так быстро не отдернула голову.

“ На церковном дворе! ” говорит она. - Ты мог бы занять там место Мика, если захочешь, и я не побоюсь сказать тебе “нет”.

При этих словах все присутствующие рассмеялись, а человек из Манчестера разозлился и сказал, как мне показалось, довольно грубо: “О, с ним все в порядке там, где он есть. Осмелюсь сказать, там, где он сейчас, ему спокойнее, чем когда он выставил меня из игры. Он и дьявол могут выбирать: быть одинокими или быть совсем.

Видя, что вдова вспыхивает внезапно, как живой дерн, застрявший в соломенной крыше, и говорит она: “Кто ты такой, что осмеливаешься плохо обращаться с мертвым и соединять его имя с Дьяволом прямо в лицо его вдове? Все видели, что бедняги Мика больше нет!” и при этом она накинула на голову фартук, села и раскачивалась взад-вперед, как это делают вдовы, когда у них припадок после капельницы и они скучают по мертвым.

Там был еще один нормальный человек, которому хотелось бы оказаться напротив манчестерца с терновником в руке; но они слишком хорошо знали видди, чтобы броситься туда, пока им не разрешат. Наконец Ван ив тим — мистер Хоган из Портарлингтона, военный человек, который в любой день на неделе выложит тысячу фунтов наличными, — подходит к стойке, надевает шляпу и говорит: “Миссис Бирн, мэм, как друг бедного старого Мика, я был бы рад принять его ссору на себя из-за него и более чем горд принять ее на себя из-за его вдовы, если, мэм, вы только окажете мне честь сказать то же самое ”. вуррд".

При этом она стянула фартук с головы и уголком его вытерла слезы на своих детских глазах.

“ Большое тебе спасибо, ” говорит она. “ Но, гюнтлемин, мы с Миком долго управляли этим отелем вместе, а с тех пор я управляю им в одиночку, и я хочу продолжать управлять им самостоятельно, даже если новости из самого Манчестера открывают для нас новые пути. Что касается тебя, сур, - говорит она, поворачиваясь к нему, - то я очень боюсь, что здесь нет жилья для гунтлемина, которое так необходимо. И поэтому, я думаю, я попрошу вас подыскать удобный отель в каком-нибудь другом городе ”.

После этого он набросился на нее и сказал: “Теперь я здесь, и я предлагаю оплатить мои расходы. Будь законом, ты не можешь отказать мне в спасении или в мяте, особенно когда я нахожусь на примитиве ”.

Итак, Видди Бирн взяла себя в руки и сказала: “Сур, ты просишь о своих законных правах; ты получишь их. Скажи мне, что тебе нужно.

Тогда он заявляет: “Я хочу лучшую комнату”.

- Я тебе уже говорила, - говорит она, - что в этом замешан гинтлман.

“Ну, - говорит он, - какая еще комната у вас свободна?”

“Извините, совсем не хочу”, - говорит она. “Каждая комната в доме обставлена. Возможно, сур, ты не думаешь и не помнишь, что на завтрашнем дне будет ярмарка.

Она говорила так вежливо, что каждый мужчина в заведении понял, что что—то "будет" - позже. Мужчина с Манчестера почувствовал, что смеются над ним; но он не хотел быть наглым, поэтому встал и сказал: “Худышка, если мне придется поделиться с кем-то другим, я поделюсь с лучшим! Этой ночью я буду спать в Комнате королевы.

Ну, проходивший мимо мин штандарт не слишком хорошо понимал, что происходит; для человека из Манчестера он выставлял себя напоказ, как петух на навозной куче. Он снова перегнулся через стойку бара и начал заниматься любовью с видди горячо и быстро. Он был прекрасным мужчиной крепкого телосложения, с бычьей шеей и короткой стрижкой, как у Ван ива из “двух-ван-бар-ванов", каких я видел в Панчестауне, и в "Доме Фей", и на скачках в Голуэе. Но у него, казалось, вообще не было манер в общении, но он делал это так же быстро и "по-деловому", как выполнял свои коммерческие заказы. Это было примерно так: “Я хочу заняться любовью; ты хочешь, чтобы с тобой занимались любовью, будучи женщиной. Подними голову!”

Мы все видели, что видди был вне себя от ярости; но, надо отдать ему справедливость, человеку из Манчестера, казалось, было все равно, что подумают другие. Но мы все увидели то, чего он не заметил поначалу, - что видди даже не подумал о том, чтобы взять в руки ротанговую трость, лежащую на стойке бара. Ну, наконец, он начал расспрашивать о своей комнате и о том, что это был за человек, который делил ее с ним.

Так говорит вдова: “В мужчине меньше порочности, чем в тебе, и меньше дерзости”.

“Я надеюсь, что он порядочный человек”, - говорит он.

Тут вдова начала смеяться и сказала: “Ручаюсь, его вполне достаточно”.

“ Он шнорит? Я ненавижу мужчину — или женщину — за то, что шнорит.

“Правда, - говорит она, - в нем нет шноре”; и она снова смеется.

Кто-то из тех, кто знал, что старый адвокат—человек, спасающий вашу тюрьму, — тоже начал смеяться; и это вызвало подозрения у Манчестера. Когда такие, как он, начинают что-то подозревать, он становится очень противным; поэтому он говорит со шниром: “Похоже, вы довольно хорошо знакомы с его привычками, мэм!”

Вдова оглянулась на пасущихся, на то, что крепко вцепилось в их ясеневые стебли, и в ее глазах мелькнул дьявольский смех, который их совершенно не тронул; затем она повернулась к мужчине и сказала: “О, во всяком случае, это я знаю, и еще кое-что, бегор!” Но в тот момент она выглядела более соблазнительно, чем когда-либо. Наверняка мужчина из Манчестера думал так же, потому что он перегнулся почти всем телом через стойку и что-то прошептал ей, при этом протянув руку и положив ее ей на шею, чтобы притянуть ее к себе. Вдова, казалось, знала, что за этим последует, и положила руку на ротанг; поэтому, когда он притянул ее к себе и подставил губы для поцелуя — и ее первый поцелуй был красным, как индюк, и тонким, как простыня, — она подняла трость и ударила его ею по лицу, отпрянув при этом. О, джул! но это был скелп! Большая кровь Уэйла iv выступила так же быстро, как был нанесен удар, точно я видел на спинах свиней, когда они громко молились, чтобы их не убили там, где их хотят.

“ Уберите руки, мистер Дерзость! ” кричит она. Мужчина из Манчестера был настолько взбешен, что поднял протянутый ему стакан и собирался швырнуть им в нее, как вдруг пастухи услышали странный звук — что-то вроде “Ах!”, как будто человек работает на санях, и я увидел растения земляной золы и большие кулаки, которые держали его, и большие волосатые запястья поднялись в воздух. Бегор, но сами полисы со штыками не захотели бы встретиться с тимом в таком виде! В половине второго тайма человека из Манчестера разорвало бы в клочья, но тут раздался крик вдовы, от которого зазвенели бокалы: “Штоп! Я не собираюсь устраивать здесь никаких драк; и, кроме того, даже у человека из Шоррокса есть границы дурным манерам. Он не посмел бы ударить меня — хотя у меня и нет головы! Может быть, я слишком сильно ударился в какую-то мысль; но у меня был Рейсон, который напомнил, что за Мика тоже кое-что причитается. Мне жаль, сур, - очень вежливо говорит она мужчине, - что мне пришлось оправдываться; но когда джентльмен требует, чтобы закон вторгся в дом, и нападает на хозяйку, хотя у нее нет головы, ему следовало бы быть более сдержанным!

“Слушайте, слушайте!” - закричал кто-то из мм, и Ван тим сказал “Аминь”, говорит он, и все они начинают смеяться. Мужчина с Манчестера не знал, что делать; во-первых, ему не нравился вид растений тимьяна в воздухе, и все же ему не нравился смех над ним или то, что он воспринимал это всерьез. Поэтому он поворачивается к вдове, приподнимает шляпу и говорит с притворной вежливостью: “Я должен сделать вам комплимент, мэм, по поводу силы вашего духа, а также мягкости вашего характера. Правда, и я думаю, что мистеру Мику повезло больше всех, во всяком случае, его тело мирно лежит на церковном кладбище; хотя бедняге сови, похоже, нет смысла менять одного дьявола на другого! И он злобно посмотрел на нее.

Ну, на мгновение ее глаза вспыхнули, но потом она улыбнулась ему, сделала низкий реверанс и сказала, что она— о! имей в виду, она была великолепной женщиной, умевшей возвращать все, что получала... “Сердечно благодарю тебя, сур, за твои вежливые замечания в мой адрес. Конечно, мой бедный дорогой Мик часто говорил то же самое; только он говорил больше и обладал большими знаниями! ‘ Молли, - говорит он, - мне бы не понравилась сила твоего крика, когда ты стреляешь, но я прощаю тебя за это, когда дело доходит до объятий! Но что касается тюремного состояния бедняги Мика, я не собираюсь с вами спорить, хотя и не могу сказать, что прощаю вас за то, как вы обошлись с ним после смерти. Бедад, тебя любят мертвые, потому что ты, кажется, способен вытащить это изо рта. Может быть, перед смертью ты будешь относиться к тиму с большим уважением!”

“Мне не нужны никакие сармоны!” - говорит он, очень свирепый. - Так мне выделят комнату сегодня вечером или нет?

“Правильно ли я поняла, что ты сказал, - спрашивает она, - что хочешь разделить комнату королевы?”

“ Я сделал! и я требую этого.

- Очень хорошо, сур, - очень вежливо говорит она, - ты получишь это!

Когда ужин был готов, почти все посетители бара столпились в кофейне, и среди них мужчина из Манчестера, который с грохотом взобрался на вершину стола и сел так, словно это место принадлежало ему, а раньше его здесь никогда не было.

Несколько парней задержались на минуту, чтобы сказать вдове еще пару слов, и, как только они остались одни, мистер Хоган поднялся и сказал: “О, дорогая! но ты классная женщина! Ты действительно хочешь поместить его в комнату с трупом?”

“Он сказал, что настоял на том, чтобы быть в той комнате!” - говорит она довольно саркастично; и, бросив взгляд из-под ресниц на парней, которые заставили тима вздрогнуть, говорит: “О! мин, если ты любишь меня, дай ему столько, чтобы он упал в постель этой ночью, скрыв свои грехи. Дринк произносит тосты, пока не перепутает, где он находится! Вист! Уходи, быстро, чтобы он ничего не заподозрил!

Это была боевая ночь, говорю вам! У человека из Шоррокса было вдоволь вина со своим приятелем; и после того, как тарелки были убраны и принесли орехи, Хоган встал и предложил свое здоровье и пожелал ему процветания в его новой профессии. Видимо, ему пришлось это выпить; и все остальные встали, и тостов было произнесено больше, чем их было в комнате, пока мужчина, не привыкший к пуншу с виски, не начал наливать себе в чашку сартин. Поэтому они произнесли за него еще несколько тостов — “Ирландия как нация“, и ’Самоуправление”, и ’Реймори iv Дэн О'Коннелл”, и “Не повезло Бони“, и "Боже, храни королеву“, и ”Больше власти Манчестеру", и "другие вещи, которые, по их мнению, должны были его заинтересовать, ведь он англичанин. За долгие часы до того, как пришло время закрывать зал, он был таким же крепким, как и целый ряд скрипачей, и продолжал пожимать руки каждому мужчине и обещать ему открыть новую линию в Самоуправлении, и ничего страшного. Поэтому они подвели его к двери в Покои королевы и оставили там.

Он умудрился раздеться полностью, кроме шляпы, и забрался в постель к старому прокурору четвертого корпуса, похудевший, и там уснул, даже не заметив этого.

Ну, внезапно он проснулся с неприятным ощущением во всем теле. Он не зажигал свечи, и свет проникал только из коридора через стекло над дверью. Он почувствовал, что вот-вот свалится с кровати, стоявшей почти на краю, а одетый в капюшон штрейнджер гиндеман лежал на широкой кровати спиной посередине. В нем было достаточно дринка, чтобы быть сварливым.

“Я попрошу тебя, ” говорит он, “ перепрыгнуть на твою сторону кровати - или я скоро объясню тебе, почему”. И попросил его подтолкнуть. Но я убедил старого адвоката не обращать внимания на ответчика.

“Вы не из тех воюющих, кто хотел бы заразиться от вас ложью”, - говорит он. “Подвиньтесь, я говорю, на свою сторону!” Но дьявол - это штир iv корпуса.

Ну, худой, он начал драться, разозлился, стал пинать труп; но, не получив никакого ответа, он развернулся и ударил его обоймой сбоку по голове.

“Вставай, - говорит он, - если ты вообще мужчина, и выкладывай свои штучки”.

Потом он разозлился еще больше, потому что в нем зашевелился дринк, и он пнул его, пихнул и схватил за ногу, чтобы сдвинуть с места.

“ Бегор! ” восклицает он. “ но ты самый трусливый парень во всем кемане. Муша! но твои волосы похожи на сосульки.

Тогда он решил, что это голова, ударил его, подтащил к кровати и пинком отправил клэйна на пол с дальней стороны кровати.

“ Лежи там, - говорит он, “ старая доменная печь! Ты можешь постоять за себя до завтрашнего дня.

Но на этот раз сила напитка, который у него был, снова подействовала на него, и он откинулся на середину кровати, положил голову на подушку, поджал пальцы ног и уснул, как кот на морозе.

Мало-помалу, когда дом уже собирался закрываться, наблюдатель из подземки решил посидеть с корпусом до утра, и, хотя он был протестантом, свечей не было. Когда в доме воцарилась тишина, в комнату вошла бледная девчонка, та, что была со сторожем.

- Ты здесь, Майкл? - спрашивает она.

- Да, дорогая! - говорит он, подходя к ней; и вот они, должно быть, за дверью, а лампа в коридоре освещает рыжие головки двух наперстков.

“ Я пришла, ” говорит Кэтти, “ составить тебе компанию ненадолго, Майкл, потому что сидеть здесь одной всю ночь ужасно одиноко. Но я не должен задерживаться, потому что они все скоро пойдут спать, когда будет вымыта посуда.

- Поцелуй нас, - говорит Майкл.

“ О, Майкл! - восклицает она. - целуюсь в prisince iv a corp! Тебе стыдно, что я такой”.

“Прости, Кэтти. Конечно, это более уважительно, чем любой другой способ. Разве это не рядом с поцелуями в часовне? — и ты делаешь это, когда выходишь замуж. Если ты поцелуешь меня сейчас, пожалуйста, но я не знаю, насколько это смертельно близко к свадьбе! В любом случае, поцелуй нас, и мы поговорим о добре и зле после.

Ну, так или иначе, ваша Энн, этот поцелуй был подарен — а поцелуй в тюрьме iv корпуса - штука странная и требует много времени. Двое так внимательно следили за тем, что происходило между ними, что ни на что не обращали внимания, как вдруг Кэтти останавливается и говорит: “Вист! что это?”

Майклу тоже стало жутко, потому что с кровати донесся какой-то странный звук. Поэтому они схватили друг друга, стоя в дверях, и смотрели на кровать, почти боясь дышать, пока волосы у обоих не начали вставать дыбом от ужаса; потому что труп поднялся на кровати, и они увидели, что он указывает на тима, и услышали хриплый голос, говорящий: “Я в аду — Дьяволы вокруг меня! Разве я не вижу, как они горят вместе с головами, как языки пламени? и я тоже горю — горю, горю, горю! У меня горло горит, и лицо горит! Вода! вода! Дай мне воды, хотя бы капельку на кончик моего языка!”

Ну, худышка Кэтти позволила одному из них завизжать, словно разбудив мертвого, и понеслась по коридору, пока не добралась до штанов, и полетела вниз, и упала в глубоком обмороке на коврик внизу; а Майкл изо всех сил заорал “убийца”.

Говорю вам, вскоре в той комнате собралась толпа; и очень странным было то, что сорра ван iv, пастух, даже снял с него пальто, чтобы уложить спать, или положил рядом с его палкой. И вдова тоже, она была такой же чистой и опрятной, как айвер, хотя, казалось, удивилась, обнаружив, что крепко спит, и на ней вся одежда, кроме белой ночной рубашки, и свеча в руке. Были и другие, кто лежал в постели, мин и вимин с босыми ногами и в тапочках на какой-то плед, с наручами за спиной и нижними юбками, наброшенными как попало. Некоторые были в больших ночных колпаках, а у некоторых волосы были собраны в узлы с маленькими бумажными лоскутками, как у farden screws iv Limerick twist или Lundy Foot snuff. Муша! но именно старый вимин боялся того, что совсем не насторожило молодых ванов. Черт побери, спаси меня! но единственное, что они, казалось, читали, были мины — живые или мертвые, им было все равно, — а остальные боялись призраков, трупов и, возможно, дьяволов.

Ну, когда манчестерец увидел, что они все ввалились в комнату, он начал приходить в себя; потому что на дринке была одежда, и он пытался вспомнить, где он был. Поэтому, когда он увидел видди, он поднес руку к лицу, где был красный рубец, и вэнсу показалось, что он понял, потому что он снова разозлился и заорал: “Что это за грива? Зачем это вторжение в мою палату? Уберите весь набор, или я дам вам знать!”

Было видно, что он собирается выпрыгнуть из кровати, но в тот момент, когда они увидели его пальцы на ногах, старый вимин испустил вопль, вцепился в мин и стал умолять тима спасти его от убийства — и того хуже. И тут Видди Бирн захохотал как сумасшедший; а мистер Хоган выскочил и сказал: “Выпрыгивайте, мистер Шоррокс! У мальчиков есть свои переключатели, и "это очень удобный костюм, в котором тебе пригодится кожаная одежда”!

Настолько сильно, что он прыгнул обратно в постель и накрылся одеждой.

“Во имя Всего Святого, - говорит он, - что все это значит?”

“ Дело вот в чем, ” говорит Хоган, обходит кровать, вытаскивает труп и кладет его на кровать рядом с собой. “Бегорра! но это сварливый вид, как ты себя ведешь. Сначала тебе ничего не останется, как делить комнату с трупом, а потом ты захочешь, чтобы все это было в твоем распоряжении”.

“Уберите это! Уберите это!” - кричит он.

“ Бегорра, ” говорит мистер Хоган, “ я ничего подобного не сделаю. Гинтлмен первым прибрался в комнате, и это он имеет право приказать вывести вас отсюда!

“Он много чего узнал, сур?” - спрашивает вдова; и при этом она разражается смехом и слезами. “Это заставит тебя снова думать о мертвых!” И она, накинув через голову нижнюю юбку, выбежала из комнаты.

Что ж, мы разогнали всех мин по каютам; по большей части у них на борту было много выпивки, и мы опасались скандала. Теперь, когда веселье закончилось, мы не хотели, чтобы за ним последовали какие-то неожиданности. Итак, двое скотоводов отправились в свою постель, а человека из Манчестера мы перевели в другую комнату и дали ему визжащий стакан внутривенного пунша, чтобы снова привести его в чувство.

Я подумал, что вдова ушла к себе спать; но когда я решил потушить свет, то увидел одну в маленькой комнатке за стойкой, и я тихонько посторонился, чтобы не потревожить ее, и заглянул внутрь. Там она стояла на низком инструменте, раскачиваясь взад-вперед, и продолжала смеяться и плакать одновременно, постукивая ногой по желобу. Она разговаривала сама с собой каким-то шепотом, и я услышал, как она сказала: “О, но я такая грубая женщина, что у меня в доме такое творится — и этот бедный поросенок, когда некому было оплакать его, устроил такое для шпорта, пока сам мой бедный дорогой любимец валяется в коровьей глине!"—Но, о! Мик, Мик, если бы ты только был здесь! Разве не ты — ты повеселился бы с тобой и ”твоим веселым сердцем" - был бы в восторге от того, что творилось этой ночью!”

OceanofPDF.com

ПОД ЛУЧАМИ ЗАХОДЯЩЕГО СОЛНЦА

Далеко-далеко отсюда есть прекрасная Страна, которую ни один человеческий глаз никогда не видел в часы бодрствования. Он находится под лучами Заката, там, где далекий горизонт ограничивает день, и где облака, великолепные светом и красками, обещают величие и красоту, которые его окружают.

Иногда нам дано видеть это во сне.

Время от времени тихо приходят Ангелы, которые обмахивают своими огромными белыми крыльями ноющие брови и прикладывают прохладные руки к спящим глазам. Затем дух спящего уносится прочь. Он поднимается из полумрака ночного сезона. Он плывет прочь сквозь пурпурные облака. Он пролетает сквозь бескрайние просторы света и воздуха. Сквозь глубокую синеву небесного свода он летит; и, проносясь над далеким горизонтом, останавливается в прекрасной Стране Под лучами Заката.

Эта Страна во многом похожа на нашу собственную Страну. В нем есть мужчины и женщины, короли и королевы, богатые и бедные; в нем есть дома, и деревья, и поля, и птицы, и цветы. Там также есть день и ночь; и жара, и холод, и болезнь, и здоровье. Сердца мужчин и женщин, мальчиков и девочек бьются так же, как здесь. Здесь те же печали и те же радости, те же надежды и те же страхи.

Если бы ребенок из той Страны был рядом с ребенком из этой страны, вы не смогли бы заметить разницы между ними, за исключением того, что отличается только одежда. Они говорят на том же языке, что и мы сами. Они не знают, что отличаются от нас; и мы не знаем, что отличаемся от них. Когда они приходят к нам во сне, мы не знаем, что они чужие; а когда мы отправляемся в их Страну во сне, нам кажется, что мы дома. Возможно, это происходит потому, что дома хороших людей находятся в их сердцах, и где бы они ни были, у них царит мир.

Страна под лучами Заходящего Солнца долгие века была чудесной и приятной Землей. Там не было ничего, что не было бы прекрасным, сладким и приятнейшим. Только когда пришел грех, все там начало терять свою совершенную красоту. Даже сейчас это чудесная и приятная земля.

Поскольку там сильно светит солнце, по сторонам каждой дороги посажены огромные деревья, которые раскидывают свои толстые ветви. Таким образом, у путешественников есть укрытие, когда они проезжают. Вехи представляют собой фонтаны со сладкой холодной водой, такой чистой и яркой, что, когда путник подходит к одному из них, он садится на резную каменную скамью рядом с ним и вздыхает с облегчением, ибо знает, что там есть покой.

Когда здесь закат, там середина дня. Облака собираются и закрывают Землю от сильной жары. Затем на некоторое время все погружается в сон.

Этот приятный, мирный час называется Временем Отдыха.

Когда это происходит, птицы прекращают свое одиночество и залегают поближе под широкими карнизами домов или на ветвях деревьев, где они соединяются со стволами. Рыбы перестают метаться в воде и лежат под камнями, их плавники и хвосты неподвижны, как у мертвых. Овцы и крупный рогатый скот лежат под деревьями. Мужчины и женщины забираются в гамаки, подвешенные между деревьями или под верандами своих домов. Затем, когда солнце перестает светить так яростно и облака тают, все живые существа просыпаются.

Единственные живые существа, которые не спят в Остальное время, - это собаки. Они лежат совершенно тихо, лишь наполовину заснув, с открытым одним глазом и насторожившим одно ухо; все время настороже. Затем, если во время часа Отдыха приходит какой-нибудь незнакомец, собаки встают и смотрят на него, тихо, без лая, чтобы никого не потревожить. Они знают, безвреден ли вновь прибывший; и если это так, они снова ложатся, и незнакомец тоже ложится, пока не закончится Время Отдыха.

Но если собаки думают, что незнакомец пришел причинить какой-либо вред, они громко лают и рычат. Коровы начинают мычать, овцы блеять, птицы щебечут и поют свои самые громкие ноты, но без всякой музыки в них; и даже рыбы начинают шнырять вокруг и плескаться в воде. Мужчины просыпаются, выпрыгивают из своих гамаков и хватаются за оружие. Тогда для незваного гостя настают тяжелые времена. Его сразу же приводят в Суд и судят, и, если признают виновным, приговаривают и либо сажают в тюрьму, либо ссылают.

Затем мужчины возвращаются в свои гамаки, и все живые существа снова ложатся спать, пока не закончится Время Отдыха.

Ночью происходит то же самое, что и в Остальное Время, если незваный гость приходит, чтобы причинить вред. Ночью бодрствуют только собаки, больные люди и их сиделки.

Никто не может покинуть Страну Под лучами Заходящего солнца, кроме как в одном направлении. Те, кто отправляется туда во снах или кто приходит во снах в наш мир, приходят и уходят, сами не зная как; но если обитатель пытается покинуть его, он может это сделать только одним способом. Если он пробует какой-либо другой путь, он идет все дальше и дальше, поворачивая, сам того не сознавая, пока не придет к единственному месту, откуда только он может уйти.

Это место называется Порталом, и его охраняют Ангелы.

Точно в центре Страны находится королевский дворец, и дороги расходятся от него во все стороны. Когда король стоит на вершине башни, которая возвышается на огромную высоту над серединой его дворца, он может смотреть вдоль дорог, которые все совершенно прямые.

Кажется, что по мере продвижения они становятся все уже и уже, пока, наконец, совсем не теряются вдали.

Вокруг королевского дворца расположены дома знати, каждый из которых соответствует рангу его владельца. За ними снова появляются дома более мелкой знати, а затем дома всех остальных людей, которые становятся все меньше и меньше по мере их продвижения.

Каждый дом, большой или маленький, стоит посреди сада, в котором есть фонтан и струя воды, большие деревья и клумбы с прекрасными цветами.

Дальше, по направлению к Порталу, местность становится все более и более дикой. За ней - густые леса и огромные горы, полные глубоких пещер, темных, как ночь. Здесь живут дикие животные и все жестокие существа.

Затем начинаются болота, топи, глубокие зыбкие трясины и густые джунгли. Затем все становится таким диким, что дорога совсем теряется.

В диких местах за этим никто не знает, что обитает. Некоторые говорят, что там живут гиганты, которые все еще существуют, и что там растут все ядовитые растения. Они говорят, что там дует злой ветер, который выносит семена всего дурного и рассеивает их по земле. Некоторые говорят, что тот же злой ветер приносит и Болезни и Язвы, которые там существуют. Другие говорят, что Голод живет там, в болотах, и что он крадется, когда люди злы — настолько злы, что Духи, охраняющие землю, плачут так горько, что не видят, как он проходит.

Шепчутся, что у Смерти есть свое королевство в Уединении за болотами, и она живет в замке, на который так страшно смотреть, что никто никогда не видел его и не дожил до того, чтобы рассказать, на что это похоже. Также рассказывается, что все злые существа, обитающие на болотах, - это непослушные Дети Смерти, которые покинули свой дом и не могут найти дорогу обратно.

Но никто не знает, где находится Замок короля Смерти. Все мужчины и женщины, мальчики и девочки и даже маленькие дети должны жить так, чтобы, когда им придется войти в Замок и увидеть мрачного короля, они могли не бояться лицезреть его лицо.

Долгое время Смерть и его Дети оставались без Портала, и все внутри них было радостным.

Но пришло время, когда все изменилось. Сердца людей стали холодными и ожесточенными от гордости за свое процветание, и они не обратили внимания на уроки, которые им преподали. Затем, когда внутри воцарились холод, безразличие и презрение, Ангелы на страже увидели в ужасах, которые царили снаружи, средства наказания и урок, которые могли принести пользу.

Хорошие уроки пришли — как это часто бывает с хорошими вещами — после боли и испытаний, и они многому научили. История их прихода содержит урок для мудрых.

У Портала вечно дежурили два Ангела. Эти ангелы были так велики и так бдительны, и всегда были так непоколебимы в своей опеке, что для них обоих существовало только одно название. Любого из них или обоих, если бы к ним обратились, назвали бы полным именем. Один из них знал столько же, сколько и другой, обо всем, что могло быть известно об этом. Это было не так уж странно, потому что они оба знали все. Их звали Фиддеф.

Фид-Деф стоял на страже у Портала. Рядом с ними был Ребенок-Ангел, прекраснее солнечного света. Очертания его прекрасной формы были такими мягкими, что казалось, будто он растворяется в воздухе; он казался святым живым светом.

Он не стоял, как другие Ангелы, а парил вверх-вниз и повсюду вокруг. Иногда это было всего лишь крошечное пятнышко, а затем оно внезапно, казалось бы, не внося никаких изменений, становилось больше, чем великие Духи-Хранители, которые оставались неизменными всегда.

Фиддеф любил Ребенка-Ангела, и когда он время от времени поднимался, они расправляли свои большие белые крылья, и иногда он стоял на них. Его собственные красивые мягкие крылья нежно обмахивали их лица, когда они поворачивались, чтобы заговорить.

Но Ребенок-Ангел так и не переступил порог. Он смотрел на простиравшуюся за ним дикую местность, но никогда не касался Портала даже кончиком своего крыла.

Оно задавало вопросы Fid-Def и, казалось, хотело знать, что находится снаружи и чем все там отличается от всего, что внутри.

Вопросы и ответы Ангелов не были похожи на наши вопросы и ответы, потому что никакой речи не требовалось. В тот момент, когда приходила мысль о желании что-либо узнать, вопрос был задан и дан ответ. Но все же вопрос был задан Ребенком-Ангелом, а на него ответил Фиддеф; и если бы мы знали не-язык, на котором не говорили Ангелы, мы бы услышали это. Фид-Деф разговаривал с Фид-Дефом:

- Разве Кьяро не прекрасен?

“Он очень красив. Он станет новой силой в Стране”.

Тут Кьяро, стоявший одной ногой на оперении крыла Фиддефа, сказал:

- Скажи мне, Фид-Деф, что это за ужасного вида Существа за Порталом?

Фид-Деф ответил:

“ Они Дети короля Смерти. Самый ужасный из всех, окутанный мраком, - это Скооро, Злой Дух”.

“Как ужасно они выглядят!”

“Это ужасно, дорогой Кьяро; и эти Дети Смерти хотят пройти через Портал и попасть на Землю”.

Услышав ужасную весть, Кьяро воспарил ввысь и стал таким большим, что вся Страна под лучами Заходящего Солнца стала яркой. Вскоре, однако, он становился все меньше и меньше, пока не превратился всего лишь в пятнышко, подобное цветному лучу, видимому в темной комнате, когда солнце проникает через щель. Он спросил Ангелов Портала:

- Скажи мне, Фид-Деф, почему Дети Смерти хотят попасть внутрь?

- Потому что, дорогое Дитя, они злые и хотят развратить сердца жителей этой Земли.

“Но скажи мне, Фид-Деф, смогут ли они войти? Конечно, если Всеотец скажет "Нет"! они должны навсегда остаться без Земли”.

После паузы последовал ответ Ангелов Портала:

“Всеотец мудрее, чем даже Ангелы могут себе представить. Он низвергает нечестивых их собственными уловками и заманивает охотника в его собственные силки. Дети Смерти, когда они войдут — что они и собираются сделать — сотворят много добра в Стране, которой они желают навредить. Ибо вот! сердца людей развращены. Они забыли уроки, которые им преподали. Они не знают, насколько благодарны они должны быть за свою счастливую судьбу, ибо о горе они не знают. Какая-то боль, или горе, или печаль должна быть у них, чтобы они могли увидеть ошибочность своего пути”.

Пока они говорили, Ангелы плакали от горя из-за злодеяний людей и боли, которую им пришлось вынести.

Ребенок-Ангел с благоговением ответил:

“Тогда это самое ужасное Существо тоже войдет в Землю. Горе! горе!”

“Дорогое дитя, ” сказали Духи-хранители, когда Ребенок-Ангел забрался к ним на грудь, “ на тебя возлагается великая обязанность. Дети Смерти вот-вот войдут. Тебе доверено присматривать за этим ужасным Существом, Скооро. Куда бы он ни пошел, там должны быть и вы; и поэтому не может случиться ничего плохого — кроме того, что задумано и разрешено”.

Ребенок-Ангел, благоговейный трепет перед величием оказанного доверия, решил, что его долг должен быть хорошо выполнен. Фиддеф продолжал:

“Ты должна знать, дорогое Дитя, что без темноты нет страха перед невидимым; и даже ночная тьма не может испугать, если в душе есть свет. Добрым и чистым не страшны ни земное зло, ни невидимые Силы. Тебе доверено охранять чистое и истинное. Скооро окутает их своим мраком; но тебе дано проникнуть в их сердца и своим собственным великолепным светом сделать мрак Дитя Смерти невидимым и непознанным”.

“Но от злодеев — от нечестивых, и неблагодарных, и непрощающих, и нечистых, и лживых ты будешь держаться подальше; и поэтому, когда они будут искать тебя, чтобы ты утешил их — а они всегда должны это делать, — они не увидят тебя. Они увидят только мрак, который в твоем далеком свете покажется еще темнее, потому что тень будет в самих их душах”.

“ Но, о, Дитя мое, наш Отец невероятно добр. Он приказывает, чтобы, если кто-нибудь из злых раскаялся, ты немедленно полетел к ним и утешил их, и помог им, и подбодрил их, и отогнал тень подальше. Если они только притворятся, что раскаиваются, имея в виду снова стать злыми, когда опасность минует; или если они будут действовать только из страха, тогда ты скроешь свой блеск, чтобы мрак над ними стал еще темнее. Теперь, дорогой Кьяро, стань невидимым. Приближается время, когда Дитя Смерти должно быть допущено на Землю. Он попытается проникнуть внутрь, и мы позволим ему, потому что мы должны работать незаметно, чтобы выполнить свой долг”.

Затем Ребенок-Ангел медленно исчез, так что ни одно око — даже око Фиддефа - не могло его увидеть; а Духи—Хранители, как всегда, стояли у Портала.

Наступило время Отдыха, и в Стране воцарилась тишина.

Когда Дети Смерти вдали, на болотах, увидели, что ничто не шевелится, за исключением Ангелов, которые, как всегда, стояли на страже, они решили предпринять еще одну попытку проникнуть на Землю.

Соответственно, они разделились на множество частей. Каждая часть приняла разную форму, но все вместе они двинулись к Порталу. Так Дети Смерти приблизились к порогу Страны.

Они прилетели на крыльях пролетающей птицы; на облаке, которое медленно плыло по небу; в змеях, которые ползали по земле - в червях, мышах и кротах, которые ползали под ней; в рыбах, которые плавали, и насекомых, которые летали. Они пришли по земле, воде и воздуху.

Так беспрепятственно; и во многих отношениях Дети Смерти вошли в страну Под лучами Заходящего Солнца; и с того часа все в этой прекрасной Стране изменилось.

Не сразу Дети Смерти дали о себе знать. Один за другим самые смелые духи среди них, крадущиеся твердыми шагами по Земле, наполняли ужасом все сердца, когда они появлялись.

Однако каждый из них навсегда оставил урок в сердцах жителей этой Земли.

OceanofPDF.com

РОЗОВЫЙ ПРИНЦ

Розовый принц

Давным—давно — так давно, что если попытаться заглянуть еще дальше в прошлое, то окажется, что это еще дальше - король Маго правил в Стране Под Закатом.

Он был старым королем, и его седая борода отросла так длинно, что почти касалась земли; и все его правление прошло в попытках осчастливить свой народ.

У него был один сын, которого он очень любил. Этот сын, принц Зафир, был вполне достоин любви своего отца, потому что он был настолько хорош, насколько это вообще возможно.

Он был еще совсем мальчиком и никогда не видел своей красивой, миловидной матери, которая умерла, когда он был совсем маленьким. Ему часто было очень грустно из-за того, что у него не было матери, когда он думал, что у других мальчиков есть нежные матери, на коленях у которых они учились молиться и которые приходили и целовали их по ночам в кроватях. Ему казалось странным, что у многих бедняков во владениях его отца были матери, в то время как у него, принца, их не было. Когда он думал так, это делало его очень смиренным; ибо он знал, что ни власть, ни богатство, ни молодость, ни красота никого не спасут от участи всех смертных и что единственная прекрасная вещь в мире, красота которой длится вечно, - это чистая, прекрасная душа. Однако он всегда помнил, что если у него и не было матери, то был отец, который очень любил его и поэтому был утешен и доволен.

Он много размышлял о многих вещах; и часто даже в ясные часы отдыха, когда все люди спали, он уходил в лес, недалеко от дворца, и думал, думал обо всем прекрасном и истинном, в то время как его верный пес Гомус приседал у его ног и иногда вилял хвостом, как бы говоря...

- Я здесь, принц; я тоже не сплю.

Принц Зафир был таким хорошим и добрым, что никогда не причинил вреда ни одному живому существу. Если он видел червяка, ползущего перед ним по дороге, он осторожно переступал через него, чтобы не поранить. Если он видел муху, упавшую в воду, он нежно поднимал ее и снова выпускал, без крыльев, в чудесный яркий воздух: он был так добр, что все животные, которые когда-то видели его, снова узнавали его, и когда он возвращался на свое любимое место в лесу, все живые существа издавали радостное гудение. Эти яркие насекомые, окраска которых меняется час от часа, надевали свои самые яркие краски и нежились в лучах солнечного света, косо падавших между скамейками деревьев. Шумные насекомые надевали свои шарфы, чтобы не потревожить его; а маленькие птички, отдыхавшие на деревьях, открывали свои круглые блестящие глазки, вылетали наружу, моргали и подмигивали на свету и выводили веселые приветственные песенки со всеми своими самыми сладкими нотами.

Так всегда бывает с нежными, любящими людьми; живые существа, у которых голоса такие же сладкие, как у мужчины или женщины, и у которых есть свои собственные языки, хотя мы и не можем их понимать, все разговаривают с ними радостными нотами и приветствуют их по-своему красиво.

Король Маго гордился своим храбрым, добрым, красивым мальчиком и любил, чтобы он красиво одевался; и всем людям нравилось видеть его светлое лицо и веселую одежду. Король заставил великих купцов искать повсюду, пока они не добыли самое большое и прекрасное перо, которое когда-либо видели. Это перо он воткнул спереди в красивую шапочку рубинового цвета и скрепил брошью из огромного бриллианта. Он подарил эту кепку Зафиру на его день рождения.

Когда принц Зафир шел по улицам, люди издалека увидели большое белое перо, покачивающееся в воздухе. Все обрадовались, когда увидели это, и побежали к своим окнам и дверям, и стояли, кланяясь, улыбаясь и махая руками, когда их прекрасный принц проходил мимо. Зафир всегда кланялся и улыбался в ответ; и он любил свой народ и гордился любовью, которую они питали к нему.

При дворе короля Маго у Зафира была спутница, которую он очень любил. Это была принцесса Блубелл. Она была дочерью другого короля, который был несправедливо лишен своих владений жестоким и коварным врагом, и который пришел к королю Маго просить о помощи и умер при его дворе, прожив там много-много лет. Но король Маго забрал свою маленькую дочь-сироту и воспитал ее как своего собственного ребенка.

Великое возмездие обрушилось на нечестивого узурпатора. Великаны вторглись в его владения и убили его и всю его семью, и убили всех людей на земле, и даже уничтожили всех животных, за исключением тех диких, которые были похожи на самих Великанов. Затем дома начали разрушаться от старости и ветхости, а прекрасные сады одичали и стали заброшенными; и вот, когда по прошествии многих долгих лет Великаны устали и вернулись в свой дом в глуши, страна, которой владела принцесса Блубелл, была такой обширной пустошью, что никто, войдя в нее, не узнал бы, что там когда-либо жили люди.

Принцесса Блубелл была очень молода и очень, очень красива. Она, как и принц Зафир, никогда не знала материнской любви, потому что ее мать тоже умерла, когда она была маленькой. Она очень любила короля Маго, но принца Зафира любила больше всего на свете. Они всегда были компаньонами, и не было ни одной мысли в его сердце, которую она не знала бы почти до того, как она появилась там. Принц Зафир тоже любил ее, сильнее, чем можно выразить словами, и ради нее он сделал бы все, что угодно, независимо от того, насколько это было опасно. Он надеялся, что, когда он будет мужчиной, а она женщиной, она выйдет за него замуж, и что они помогут королю Маго править его королевством справедливо и мудро, и что во всей стране не будет боли и нужды, если они смогут этому помочь.

Король Маго приказал изготовить два маленьких трона, и когда он торжественно восседал на своем огромном троне, двое детей садились по бокам от него и учились быть королем и королевой.

У принцессы Блубелл была мантия из горностая, как у королевы, и маленький скипетр с короной, а у принца Зафира был меч, яркий, как вспышка молнии, и он висел в золотых ножнах.

За королевским троном обычно собирались придворные; и среди них было много великих и добрых людей, а были и другие, которые были всего лишь тщеславны и своекорыстны.

Там был Флосбос, премьер-министр, старый-престарый мужчина с длинной бородой, похожей на белый шелк, и он нес белую палочку с золотым кольцом на ней.

Там был Янисар, капитан стражи, со свирепыми усами и в тяжелых доспехах.

Затем был Туфто, старый придворный, глупый старик, который только и делал, что увивался за знатью и оказывал им почтение, и все, высокие и низкие, сильно презирали его. Он был толстый, у него не было волос ни на лице, ни на голове, даже бровей, и он выглядел — о! такой забавный, с его большой лысой головой, совершенно белой и гладкой.

Был Сарториус, глупый молодой придворный, который считал, что платье - самая важная вещь в мире, и соответственно одевался в самую лучшую одежду, какую только мог достать. Но люди только улыбались ему и иногда смеялись, потому что нет чести в красивой одежде, а только в том, что есть в самом человеке, который ее носит. Сарториус всегда и везде старался занять первое место, чтобы продемонстрировать свою прекрасную одежду; и он думал, что, поскольку другие придворные не пытались таким же образом оттеснить его в сторону, они признавали его право быть первым. Однако это было не так; они только презирали его и не хотели делать того, что делал он.

Был также Скаркроу, который был полной противоположностью Сарториусу и который думал — или делал вид, что думает, — что неопрятность - это хорошо; и гордился своими лохмотьями так же или даже больше, чем Сарториус своей красивой одеждой. Его тоже презирали, потому что он был тщеславен, и его тщеславие делало его смешным.

Затем был Болтун, который только и делал, что болтал с утра до ночи; и который говорил бы с ночи до утра, если бы мог заставить кого-нибудь слушать его. Над ним тоже смеялись, потому что люди не всегда могут говорить разумно, если они много говорят. Глупости запоминаются, но мудрые забываются; и поэтому этих болтунов о слишком многих вещах начинают считать глупцами.

Но никто не должен думать, что весь Двор доброго короля Маго был похож на этих людей. Нет! там было много-много хороших, и великих, и благородных, и храбрых людей; но такова жизнь в каждой стране, даже в Стране на закате солнца, что есть дураки так же, как мудрые люди, и трусы так же, как храбрые люди, и подлые люди так же, как хорошие люди.

Дети, которые хотят стать хорошими и великими мужчинами или хорошими и благородными женщинами, должны стараться хорошо знать всех людей, которых они встречают. Таким образом, они обнаружат, что нет человека, у которого было бы мало добра; и когда они видят какую-то большую глупость, или какую-то низость, или какую-то трусость, или какой-то недостаток или слабость в другом человеке, они должны тщательно изучить себя. Тогда они увидят, что, возможно, у них тоже есть в себе какой-то такой же недостаток — хотя, возможно, это проявляется по-другому, - и тогда они должны попытаться победить этот недостаток. Таким образом, по мере взросления они будут становиться все более и более хорошими; и другие будут изучать их, и когда они обнаружат, что у них нет недостатков, они будут любить и почитать их.

Итак, однажды король Маго восседал на своем троне в своих одеждах и короне, держа в руке свой скипетр.

По правую руку от него сидела принцесса Блубелл в мантии, короне и скипетре, а рядом с ней - ее маленькая собачка Смг.

Эта собака была всеобщим любимцем. Сначала ее звали Сумог, потому что собаку Зафира звали Гомус, и это имя было написано наоборот. Но тогда это называлось Smg, потому что это было имя, которое нельзя было выкрикнуть, а можно было произнести только шепотом. Блубелл не нуждался в большем, потому что Смг никогда не уходил далеко, но всегда оставался рядом со своей хозяйкой и наблюдал за ней.

Слева от короля на своем маленьком троне восседал принц Зафир со своим сверкающим мечом и могучим пером.

Маго издавал законы на благо своего народа. Вокруг него собрались все придворные, и много людей стояло в зале и еще больше на улице снаружи.

Внезапно послышался громкий звук — щелканье кнута и звук рога - и он раздавался все ближе и ближе, и люди на улице начали роптать. Поднялись громкие крики, король остановился послушать, и люди повернули головы, чтобы посмотреть, кто приближается. Толпа расступилась, и в зал ворвался гонец в сапогах со шпорами, покрытый пылью, опустился на одно колено перед королем и протянул бумагу, которую король Маго взял и жадно прочитал. Люди молча ждали новостей.

Король был глубоко тронут, но он знал, что его народ встревожен, поэтому обратился к ним, встав при этом: —

“Мой народ, ужасная опасность обрушилась на нашу Землю. Из этого донесения из провинции Субтегмин мы узнаем, что ужасный Великан вышел из болот за пределами Ничейной земли и опустошает страну. Но не бойтесь, мой народ, ибо сегодня ночью многие солдаты выйдут с оружием в руках, и мы надеемся, что к завтрашнему заходу солнца Великан будет повержен”.

Люди склонили головы, пробормотав слова благодарности, и все тихо разошлись по домам.

Той ночью отряд отборных солдат с отважными сердцами отправился сражаться с Великаном, и люди приветствовали их на их пути.

Весь следующий день и следующую ночь народ, так же как и король, были очень встревожены, и на следующее утро они ожидали известия о том, что Великан повержен.

Но до наступления ночи не было никаких известий; и тогда один усталый человек, покрытый пылью и кровью и смертельно раненный, дополз до города.

Люди расступились перед ним, и он подошел к трону, низко склонился и сказал:

“ Увы! Король, я должен сказать тебе, что твои солдаты убиты — все, кроме меня. Великан торжествует и продвигается к городу”.

Сказав это, боль от его ран стала такой сильной, что он несколько раз вскрикнул и упал; а когда его подняли, он был мертв.

При печальной вести, которую он сообщил, в народе поднялся тихий вопль. Вдовы убитых солдат громко вскрикнули, подошли и бросились перед королевским троном, высоко подняли руки и сказали:

“О, король! О, король!” - и они не могли больше ничего сказать от рыданий.

Тогда сердце короля было очень, очень разбито, и он попытался утешить их, но лучшим утешением для него были слезы, потому что слезы друзей помогают облегчить беду; и он обратился к народу и сказал:

“ Увы! наших солдат было слишком мало. Сегодня ночью мы пошлем армию, и, возможно, Великан падет.

Той ночью доблестная армия, оснащенная множеством великолепных боевых машин, с развевающимися флагами и играющими оркестрами, выступила против Гиганта.

Во главе войска ехал Джанисар, капитан, в своих стальных доспехах, инкрустированных золотом, сверкающих в лучах заходящего солнца. Алые и белые попоны его огромного черного коня выглядели великолепно. Рядом с ним, на некотором расстоянии, ехал принц Зафир на своем белом коне.

Все люди собрались, чтобы пожелать армии успеха при ее уходе; и множество глупцов, которые верили в удачу, бросали им вслед старую обувь. Один из этих ботинок попал в Сарториуса, который, как обычно, протискивался вперед, чтобы покрасоваться, и подбил ему глаз, а черный ботинок оторвался от его нового платья и испортил его. Другой ботинок — тяжелый, с железным каблуком — ударил Туфто, который разговаривал с Джанисаром, по лысой макушке и рассек ее, после чего все люди рассмеялись.

Только представьте, как презирают человека, когда люди смеются, когда ему больно. Старый Туфто пустился в пляс и совсем разозлился, и тогда люди засмеялись еще больше, потому что нет ничего смешнее, чем когда человек так разозлен, что теряет всякий самоконтроль.

Весь народ ликовал, когда армия уходила. Даже бедные вдовы убитых солдат ликовали, а уходящие мужчины смотрели на них и решали, что они победят или умрут, как храбрые солдаты, выполняющие свой долг.

Принцесса Блубелл поднялась с королем Маго на вершину дворцовой башни, и они вместе смотрели, как солдаты уходят. Король вскоре вошел, но Блубелл осталась, глядя на шлемы, сверкающие в лучах заката, пока солнце не скрылось за горизонтом.

Как раз в этот момент к ней присоединился вернувшийся принц Зафир. Затем, в сумерках на вершине башни, когда в городе под ними бились тысячи нетерпеливых, встревоженных сердец, а над головой было прекрасное небо, двое детей преклонили колени и помолились за успех армии на следующий день.

В ту ночь город не спал.

На следующий день люди были полны беспокойства; и по мере того, как день тянулся, а новостей не было, они становились все более встревоженными.

Ближе к вечеру они услышали вдали звуки сильного шума. Они знали, что идет битва, и поэтому все ждали и ждали новостей.

В ту ночь они вообще не ложились спать, но по всему городу были зажжены сторожевые костры, и все бодрствовали, ожидая новостей.

Но никаких новостей не поступало.

Тогда страх стал настолько велик, что лица мужчин и женщин стали белыми, как снег, а сердца - холодными. Долгое, очень долгое время они молчали, потому что никто не осмеливался заговорить.

Наконец одна из вдов убитых солдат поднялась и сказала:

- Я встану и спущусь на поле битвы, посмотрю, как там дела, и принесу новости, которые успокоят ваши бедные бьющиеся сердца.

Тогда многие мужчины поднялись и сказали:

“ Нет! этого не должно быть. Мы уйдем. Для нашего города было бы позором, если бы женщина пошла туда, куда не могли пойти мужчины. Мы должны идти”.

Но она отвечала им грустной улыбкой —

“Увы! Я не боюсь смерти с тех пор, как был убит мой храбрый муж. Я не хочу жить. Ты должен защищать город, я пойду”.

Она сразу же вышла из города в холодный серый рассвет и направилась к полю битвы. Когда она удалялась и исчезала вдали, встревоженным людям она казалась призраком Надежды, уходящим от них.

Солнце взошло и ярко светило в небесах, пока не пришло время отдыха; но люди не обращали на это внимания, постоянно наблюдая и ожидая.

Вскоре они увидели вдалеке фигуру бегущей женщины. Они побежали ей навстречу и обнаружили, что это вдова. Она подошла к ним и заплакала...

“Горе! горе! Увы! ибо наше войско рассеяно; наши могучие воины пали, гордясь своей силой. Великан торжествует, и я боюсь, что для меня все потеряно”.

Раздался громкий вопль народа; и воцарилась тишина, так велик был их страх.

Тогда король собрал весь свой Двор и народ и посоветовался, что лучше сделать. Многие, казалось, думали, что новая армия должна быть сформирована из всех тех, кто был готов умереть, если понадобится, на благо Страны; но было много недоумений.

Пока они обсуждали это, принц Зафир молча сидел на своем маленьком троне, и его глаза не раз наполнялись слезами при мысли о страданиях его любимого народа. Теперь он встал и предстал перед троном.

Наступило молчание, пока он не заговорил.

Когда принц стоял перед королем со шляпой в руке, на его лице было выражение такой высокой решимости, что у тех, кто видел это, невольно зарождалась новая надежда. Принц заговорил—

“О, король, отец, прежде чем ты примешь дальнейшее решение, выслушай меня. Правильно, что если в Стране возникает опасность, первым встречает ее Принц, которому народ доверяет. Если есть боль, которую нужно почувствовать, кто должен почувствовать ее раньше него? Если смерть должна прийти к кому-либо, то, несомненно, она должна сначала нанести удар над его трупом. Король, отец, задержись всего на один день. Позволь мне завтра выйти против Великана. Эта вдова сказала тебе, что сейчас он спит после боя. Завтра я встречусь с ним в бою. Если я паду, тогда настанет время рискнуть жизнями ваших людей; и если он падет, тогда все хорошо”.

Король Маго знал, что принц сказал правду; и хотя ему было горько видеть, что его любимый сын подвергается такой опасности, он не пытался остановить его, но сказал:

“О, сын, достойный быть королем, ты хорошо сказал! Будь по-твоему”.

Затем люди покинули Зал, и король Маго и Блубелл поцеловали Зафира. Блубелл сказала ему:

- Зафир, ты поступил правильно, - и она гордо посмотрела на него.

Вскоре принц отправился в постель, чтобы выспаться и набраться сил к завтрашнему дню.

Всю ту ночь кузнецы, оружейники и ювелиры работали усердно и быстро. До рассвета пылали печи и звенели наковальни; и все руки, искусные в ремеслах, усердно трудились.

Утром они внесли в Зал и положили перед троном в качестве подарка принцу Зафиру доспехи, каких никогда прежде не видели.

Он был сделан из стали и золота и весь был покрыт чешуей. Каждая чешуйка походила на отдельный лист; и весь он был отполирован и сиял, как солнце. Между листьями были спрятаны драгоценные камни, и еще много драгоценных камней было прикреплено к ним, как капли росы. Таким образом, доспехи сияли на свету до такой степени, что слепили глаза любому, кто их видел, — ибо хитрые оружейники имели в виду, что, когда принц сражался, его враг мог быть наполовину ослеплен ярким светом и поэтому пропускать его удары.

Шлем был похож на цветок, и на нем был вырезан герб принца, а спереди на его шапке были прикреплены перо и большой бриллиант.

Когда принц был снаряжен, он выглядел таким благородным и храбрым, что люди разразились криками, что он должен победить; и у них появились новые и великие надежды.

Затем его отец, король, благословил его, а принцесса Блубелл поцеловала его, пролила несколько слезинок и подарила ему прекрасную розу, которую он прикрепил к своему шлему.

Под крики народа принц Зафир вышел сразиться с Великаном.

Его собака Гомус хотела уйти, но ее не смогли забрать. Итак, Гомуса заперли и он выл, потому что знал, что его дорогой хозяин в опасности, и хотел быть с ним.

Когда принц Зафир ушел, принцесса Блубелл поднялась на вершину башни и смотрела ему вслед, пока он не ушел так далеко, что она больше не могла видеть, как сверкают его прекрасные доспехи в солнечном свете. Сначала, когда она прощалась с Зафиром — а она знала, что это может быть прощание навсегда, — она не проронила ни слезинки, чтобы не причинить боль своему любимому Принцу, ибо знала, что он идет в бой и ему понадобятся вся его храбрость и твердость. Так что последнее, что Зафир увидел на лице своего Колокольчика, была любящая, полная надежды, доверчивая улыбка. Таким образом, он вступил в битву, укрепленный мыслью, что ее сердце было с ним, и что, хотя ее тело было далеко, ее дух был близок ему.

Когда он ушел, действительно ушел, далеко-далеко, и она осталась одна на вершине башни, Блубелл пролила много слез; и великий страх в ее сердце, что Зафир может быть убит, опечалил ее до смерти. Она подумала, что, возможно, он будет убит злым Великаном, который уже уничтожил две армии, и что тогда она никогда больше не увидит его — никогда не увидит любви в его дорогих, искренних глазах — никогда не услышит тона его нежного, сладкого голоса — никогда снова не почувствует биения его большого, великодушного сердца.

И она заплакала, о! так горько. Но пока она плакала, ей пришла в голову мысль, что жизнь не во власти людей или даже великанов; и поэтому она вытерла слезы, опустилась на колени и помолилась со смиренным сердцем и встала успокоенная, как всегда бывает с людьми, когда они искренне молятся.

Затем она спустилась в большой зал, но короля Маго там не было. Она искала его, чтобы утешить, потому что знала, что его сердце, должно быть, обливается кровью из-за того, что его сын в опасности.

Она нашла его в его комнате, и он тоже молился. Она опустилась на колени рядом с ним, и они обнялись — старый король и ребенок—сирота - и помолились вместе; и так они оба получили утешение.

Вместе они ждали, и ждали терпеливо, возвращения своего любимого человека. Весь город тоже ждал; и ни днем, ни ночью не было сна в Стране Под лучами Заходящего Солнца, ибо все ждали возвращения Принца.

Когда Зафир покинул город, он все шел и шел в направлении Великана, пока солнце не стало ярким на небесах, таким ярким, что его золотые доспехи засверкали, как огонь; и тогда он вошел под укрытие деревьев, и он не останавливался даже во время отдыха, но шел все вперед и вперед.

Ближе к вечеру он услышал и увидел странные вещи.

Вдалеке, казалось, задрожала земля, и послышался глухой грохот - это сровняли с землей камни и вырубили леса. Это были звуки шагов Великана, приближавшегося к городу. Но принц Зафир, хотя звуки были очень ужасными, не испытывал страха и храбро шел вперед. Затем он начал встречать множество живых существ, которые проносились мимо него на полной скорости — ибо они были самыми быстрыми в своем роде и поэтому убегали от Великана быстрее остальных.

Они прибывали сотнями и тысячами, их становилось все больше и больше по мере того, как шло время, а Принц и Великан приближались.

Там были все звери полевые, и все птицы небесные, и все насекомые, которые летают и ползают. Львы и тигры, лошади и овцы, мыши, кошки и крысы, петухи и куры, лисы, гуси и индюшки - все были смешаны вместе, большие и маленькие, и все были так напуганы Великаном, что забыли бояться друг друга. Так бегали вместе кошки и мыши, волки и ягнята, лисы и гуси; и слабые не боялись, а сильные не желали зла.

Однако, когда они приблизились, все живые существа, казалось, поняли, что принц Зафир храбрее их, и уступили ему дорогу. Самые слабые существа и те, кто больше всего боялся, не стали убегать дальше, а попытались подобраться как можно ближе к Принцу; и многие последовали за ним обратно к Великану, лишь бы не находиться рядом с ним.

Дальше, через некоторое время, он встретил всех старых животных, которые не могли передвигаться так быстро, как остальные, и всех бедных раненых живых существ, и всех тех, кто шел медленно. Они тоже не пытались идти дальше, ибо знали, что рядом с храбрым человеком им безопаснее, чем в беспомощном бегстве.

Затем принц Зафир увидел еще вдалеке нечто, похожее на могучую гору.

Оно приближалось к нему, и его сердце учащенно забилось, отчасти от мысли о предстоящей битве, а отчасти от надежды.

Великан подходил все ближе и ближе. Его шаги дробили камни, и своей могучей дубиной он сметал леса со своего пути.

Живые существа позади принца Зафира задрожали от страха и зарылись лицами в пыль. Некоторые животные, как и некоторые глупые люди, думают, что если они не видят ничего такого, чего не хотят видеть, то это перестает существовать.

Это очень глупо с их стороны.

Затем, когда Великан приблизился, принц Зафир почувствовал, что настал час битвы.

Оказавшись лицом к лицу с врагом более могущественным, чем все, что он когда-либо видел, Зафир почувствовал себя так, как никогда раньше. Не то чтобы он боялся Великана, потому что чувствовал себя таким храбрым, что ради блага своего народа с радостью умер бы самой мучительной смертью. Дело было в том, что он осознал, насколько ничтожен в большом мире.

Яснее, чем когда—либо, он увидел, что он всего лишь крупица — простой атом - в огромном живом мире; и в одно мгновение он понял, что если победа и пришла к нему, то не потому, что у него сильная рука или храброе сердце, а потому, что такова воля Того, Кто правит вселенной.

Затем, в своем смирении, принц Зафир помолился о силе. Он снял свои великолепные доспехи, которые сияли, как солнце на земле, он снял великолепный шлем и положил рядом со сверкающим мечом; и они безжизненной грудой лежали рядом с ним.

Это было прекрасное зрелище - юноша, стоящий на коленях возле брошенных доспехов. Сверкающая груда лежала такая красивая, переливаясь в ярком свете заката миллионами цветных вспышек, что казалась даже живым существом. И все же рядом с мальчиком она была печальной, бедной и жалкой. Там он опустился на колени, смиренно платя, и его глубокие серьезные глаза осветились правдой и доверием, которые были в его чистом сердце и непорочной душе.

Сверкающие доспехи выглядели как творение рук человеческих — такими они и были, и дело рук хороших, настоящих мужчин; но красивый мальчик, преклонивший колени в доверии, был делом рук Бога.

Молясь, принц Зафир видел всю свою жизнь в прошлом, с того дня, как впервые смог вспомнить, и даже тогда, когда он был лицом к лицу с Великаном. Не было ни одной недостойной мысли, которая когда-либо приходила ему в голову, ни одного сердитого слова, которое он когда-либо произносил, ни одного сердитого взгляда, который когда-либо причинял кому-либо боль, которые не приходили бы ему в голову. Его очень огорчало, что их было так много, потому что они толпились так густо и быстро, что он был поражен самим их количеством.

Всегда бывает так, что поступки, которые мы совершаем неправильно, — хотя в данный момент они могут показаться незначительными, и хотя по жестокосердию своему мы относимся к ним легкомысленно, — возвращаются к нам с горечью, когда опасность заставляет нас думать, как мало мы сделали, чтобы заслужить помощь, и как сильно заслуживаем наказания.

Сердце принца Зафира очистилось раскаянием за все зло, совершенное в прошлом, и высокой решимостью быть хорошим в будущем; и когда его смиренная молитва была закончена, он поднялся и почувствовал в своих руках силу, о которой и не подозревал. Он знал, что это была не его собственная сила, а то, что он был скромным инструментом спасения своего любимого народа; и в глубине души он был очень благодарен.

Вскоре Великан увидел блеск золотых доспехов и понял, что к нему подошел еще один враг.

Он издал громкий рев ярости, который прозвучал как эхо раската грома. На далеких холмах он отдавался эхом, прокатывался по далеким долинам и тонул в бормотании и низком рычании, как у диких зверей, в пещерах и горных твердынях.

С таким грохотом Великан всегда начинал свою битву, чтобы устрашить своих врагов; но храброе сердце Принца не дрогнуло от страха. Услышав этот звук, он стал храбрее, чем когда-либо, ибо знал, что храбрость нужна еще больше, чтобы его народ и даже король, его отец, и Блубелл не попали во власть Великана.

Пока среди скал и лесов раздавались шаги Великана, и пока под его ногами поднималась пыль от опустошения, которое он устроил, принц Зафир собрал из ручья несколько круглых камешков.

Он прикрепил один из них к перевязи, которую носил с собой.

Когда он поднял руку, чтобы закрутить пращу вокруг головы, Великан увидел его, рассмеялся и презрительно указал на него своими огромными руками, которые были более свирепыми, чем когти тигра. Смех, которым разразился Великан, был таким ужасным — таким резким, мрачным и ужасающим, что живые существа, которые подняли свои робкие глаза, чтобы посмотреть на драку, снова зарылись головами в пыль и затряслись от страха.

Но даже когда он смеялся над своим врагом, приговор Гиганта был произнесен.

Вокруг головы принца Зафира взмахнула праща, и со свистом пролетел камешек. Это поразило Прекрасного Великана в храме; и даже с презрительным смехом на устах и с вытянутой рукой, указывающей в насмешку, он упал ничком.

Падая, он издал единственный крик, но крик настолько громкий, что раскатился над холмами и долинами подобно раскату грома. При этом звуке живые существа снова съежились и осели от страха.

Издалека жители Города услышали могучий звук, но они не знали, что он означает.

Когда огромное тело Гиганта упало ничком, земля задрожала от удара на много миль вокруг; и когда его огромная дубина выпала из его руки, она повалила многие высокие деревья в лесу.

Затем принц Зафир упал на колени и с горячей благодарностью помолился за свою победу.

Он быстро поднялся и, зная о горькой тревоге короля и народа, не остановился, чтобы собрать свои доспехи, а быстро побежал в Город, чтобы принести радостную весть.

Наступила ночь, и путь был темен; но принц Зафир верил, и он шел вперед во тьму с храбрым и полным надежды сердцем.

Вскоре благородные живые существа собрались вокруг него в знак благодарности; и все, кто мог, внимательно следили за ним. Там было много благородных животных — львов, тигров и медведей, а также более ручных зверей; и их огромные огненные глаза казались светильниками и помогали ему на его пути.

Однако, когда они приблизились к Городу, дикие животные начали останавливаться, потому что, хотя они и доверяли Зафиру, они боялись других людей. Они издали низкий рык сожаления и остановились, а принц Зафир пошел дальше один.

Всю ночь город не спал. При дворе король Маго и принцесса Блубелл ждали и наблюдали, держась за руки. Люди на улицах сидели вокруг своих сторожевых костров и осмеливались разговаривать только шепотом.

Так прошла долгая ночь.

Наконец небо на востоке начало бледнеть; а затем полоса красного огня взметнулась над горизонтом; и солнце взошло во всем своем великолепии; и наступил день. У людей, когда они увидели свет и услышали свежее пение птиц, появилась надежда; и они с тревогой ожидали прихода Принца.

Ни король Маго, ни принцесса Блубелл не осмелились подняться на башню, а терпеливо ждали в холле; и лица их были бледны как смерть.

Городские стражники и те, кто присоединился к ним, смотрели на длинную дорогу, ожидая, что вот-вот увидят золотые доспехи принца Зафира, сияющие в ярком утреннем свете, и его большое белое перо, которое они так хорошо знали, колышущееся на ветру. Они знали, что видят его издалека, и поэтому лишь время от времени поглядывали вдаль.

Внезапно раздался крик всех людей — и затем внезапная тишина.

Они поднялись на ноги и единодушно стали ждать новостей.

Ибо, о радость! там, среди них, лишенный своих ярких доспехов и развевающегося плюмажа, но здоровый, стоял их любимый принц.

В его взгляде была победа.

Он улыбнулся им, подняв руки, словно благословляя, и указал на королевский дворец, как бы говоря:

“ Наш король! он имеет право узнавать новости как можно раньше.

Он прошел в зал, все люди последовали за ним.

Когда король Маго и принцесса Блубелл услышали крик и почувствовали наступившую тишину, их сердца забились сильнее, и они замерли в великом страхе.

Принцесса Блубелл вздрогнула и слегка заплакала, придвинулась ближе к королю и уткнулась лицом ему в грудь.

Когда она наклонилась, пряча лицо, то почувствовала, как король вздрогнул. Она быстро подняла глаза и увидела — о, радость из радостей! — своего любимого Зафира, входящего в зал, а все люди следуют за ним.

Король сошел со своего трона, обнял его и поцеловал; и Блубелл тоже обняла его и поцеловала в губы.

Принц Зафир заговорил и сказал:

“О король, Отец мой, и о люди!— Бог был добр к нам, и Его рука даровала нам победу. Смотрите, Великан пал, гордясь своей силой!”

Тогда поднялся такой крик среди людей, что крыша снова зазвенела; и шум разнесся над городом на крыльях ветра. Радостная толпа кричала снова и снова, пока звук не прокатился волнами по всему Доминиону, и в тот час на Закате не было ничего, кроме радости. Король назвал Зафира своим Храбрым Сыном, а принцесса Блубелл снова поцеловала его и назвала своим Героем.

В это самое время далеко в лесу лежал поверженный Великан, гордый своей силой, — самое мерзкое существо во всей стране, — и по его мертвому телу бегали лисы и горностаи. Змеи ползали по его телу; и туда же ползли все самые подлые живые существа, которые убегали от него, когда он был жив.

Издалека слетелись стервятники за своей добычей.

Рядом с убитым Гигантом, поблескивая на свету, лежали золотые доспехи. Большой белый плюмаж поднимался над шлемом и даже сейчас колыхался на ветру.

Когда люди вышли посмотреть на мертвого Великана, они обнаружили, что там, где пролилась его кровь, уже выросли сорняки, но вокруг доспехов, которые снял принц, выросло кольцо из прекрасных цветов. Прекраснее всего было розовое дерево в цвету, потому что роза, которую подарила ему принцесса Блубелл, пустила корни и расцвела заново, образовав корону из живых роз вокруг шлема и прилегая к стволу плюмажа.

Тогда люди почтительно отнесли золотые доспехи домой; но принц Зафир сказал, что не такие доспехи, а верное сердце - лучшая защита, и что он не посмеет надеть их снова.

Поэтому они повесили его в соборе среди величественных старых флагов и шлемов древних рыцарей, как памятник победе над Великаном.

Принц Зафир снял со шлема перо, которое когда-то подарил ему король, его отец, и снова надел его на свою шапку. Расцветшая роза была посажена в центре дворцового сада; и она выросла такой огромной, что многие люди могли сидеть под ней и быть укрытыми от солнца ее обилием цветов.

Когда наступил день рождения принца Зафира, народ тайно провел большую подготовку.

Когда он встал утром, чтобы отправиться в собор, весь народ собрался и выстроился вдоль дороги со всех сторон. Каждый человек, старый и молодой, держал по розе. Те, у кого было много роз, приносили их для тех, у кого их не было; и у каждого человека была только одна, чтобы все могли быть равны в глазах Принца, которого они любили. Они сняли все шипы со стеблей, чтобы не повредить ноги принца. Когда он проходил мимо, они бросали свои розы на дорогу, пока вся длинная улица не превратилась в массу цветов.

Когда принц проходил мимо, они наклонились и сорвали розы, которых касались его ноги; и они очень дорожили ими.

На каждый день рождения принца они делали одно и то же на протяжении всей своей жизни. Когда Зафир и Блюбелл поженились, они точно так же усыпали свой путь розами, потому что люди их очень любили.

Долго и счастливо прожил РОЗОВЫЙ ПРИНЦ — так они его называли — и его прекрасная жена принцесса Блубелл.

Когда в положенный срок король Маго умер — как и положено всем мужчинам, — они правили как король и королева. Они правили хорошо и бескорыстно, всегда отрицая себя и стремясь сделать других хорошими и счастливыми.

Они были благословлены миром.

OceanofPDF.com

НЕВИДИМЫЙ ВЕЛИКАН

В Сельской местности под лучами Заходящего солнца время течет так же, как и здесь.

Прошло много лет, и они привели к большим переменам. И теперь мы переживаем время, когда люди, жившие во времена доброго короля Маго, вряд ли узнали бы свою прекрасную Землю, если бы увидели ее снова.

Это действительно печально изменилось. Больше не было той же любви или того же почтения к королю - больше не было совершенного мира. Люди стали более эгоистичными и жадными и пытались присвоить себе все, что могли. Среди них были очень богатые и было много бедных. Большая часть прекрасных садов была опустошена. Дома выросли вплотную вокруг дворца, и в некоторых из них жило много людей, которые могли позволить себе платить только за часть жилья.

Вся прекрасная Страна печально изменилась, и изменилась жизнь ее обитателей. Люди почти забыли принца Зафира, который умер много-много лет назад, и розы больше не росли на дорожках. Те, кто жил сейчас в Стране Под Закатом, смеялись над мыслью о новых Великанах, и они не боялись их, потому что не видели их. Некоторые из них сказали:

“ Тас! чего тут бояться? Даже если бы там и были великаны, сейчас их нет.

И вот люди пели, танцевали и пировали, как прежде, и думали только о себе. Духи, охранявшие Землю, были очень, очень печальны. Их огромные белые призрачные крылья опустились, когда они стояли на своих постах у Врат Страны. Они закрыли свои лица, и глаза их затуманились от непрерывного плача, так что они не обращали внимания, если мимо них проходило какое-нибудь зло. Они пытались заставить людей задуматься о своих злодеяниях, но они не могли покинуть свои посты, и люди слышали их стоны по ночам и говорили:

“Прислушайся к шелесту ветерка, как это сладко!”

Так всегда бывает и с нами: когда мы слышим, как ветер вздыхает, стонет и всхлипывает вокруг наших домов одинокими ночами, мы не думаем, что наши Ангелы скорбят о наших проступках, а только о том, что надвигается буря. Ангелы плакали все сильнее, и они чувствовали печаль немоты, ибо, хотя они и могли говорить, те, к кому они обращались, не слышали.

В то время как люди смеялись над мыслью о Великанах, был один старик, который покачал головой и, услышав их, ответил им и сказал:

“ У Смерти много детей, и на болотах до сих пор водятся Великаны. Возможно, вы их не видите, но они есть, и единственный оплот безопасности находится в стране терпеливых, преданных сердец ”.

Звали этого доброго старика Кноал, и жил он в доме, построенном из огромных каменных блоков, посреди дикой местности, вдали от города.

В городе было много больших старых домов, этаж за этажом; и в этих домах жило много бедняков. Чем выше вы поднимались по огромной крутой лестнице, тем беднее становились люди, жившие там, так что на чердаках были такие бедняки, что, когда наступало утро, они не знали, есть ли им что-нибудь в течение всего долгого дня. Это было очень, очень грустно, и нежные дети заплакали бы, если бы увидели их боль.

В одной из таких мансард жила совсем одна маленькая девочка по имени Зая. Она была сиротой, потому что ее отец умер много лет назад, и ее бедная мать, которая долго и изнурительно трудилась ради своей дорогой маленькой дочери — своего единственного ребенка, — тоже недавно умерла.

Бедная маленькая Зая так горько плакала, когда увидела свою дорогую маму мертвой, и ей было так грустно и опечаленно долгое время, что она совсем забыла, что у нее нет средств к существованию. Однако бедняки, жившие в доме, отдавали ей часть своей еды, чтобы она не умерла с голоду.

Затем, через некоторое время, она попыталась работать на себя и сама зарабатывать себе на жизнь. Ее мать научила ее делать цветы из бумаги, так что она сделала много цветов, и когда у нее была полная корзина, она выносила их на улицу и продавала. Она делала цветы самых разных видов: розы, и лилии, и фиалки, и подснежники, и примулы, и резеду, и еще много красивых сладких цветов, которые растут только в Сельской местности Под лучами заката. Некоторые из них она могла сделать без какого-либо рисунка, но другие не могла, поэтому, когда ей захотелось сделать рисунок, она взяла свою корзинку с бумагой, ножницами, клейстером, кисточками и всеми вещами, которыми пользовалась, и пошла в сад, которым владела одна добрая леди, где росло много красивых цветов. Там она села и принялась за работу, разглядывая цветы, которые хотела.

Иногда ей было очень грустно, и слезы лились у нее обильно и быстро, когда она думала о своей дорогой покойной матери. Часто ей казалось, что мать смотрит на нее сверху вниз и видит ее нежную улыбку в солнечных бликах на воде; тогда ее сердце радовалось, и она пела так сладко, что птицы слетались вокруг нее и прекращали свое пение, чтобы послушать ее.

Она очень подружилась с птицами, и иногда, когда она пела песню, они все вместе выкрикивали, садясь вокруг нее кольцом, несколько нот, которые, казалось, совершенно ясно говорили:

“Спой нам снова. Спой нам снова”.

И она снова пела. Потом она просила их спеть, и они пели, пока не получался настоящий концерт. Через некоторое время птицы узнали ее так хорошо, что стали приходить в ее комнату, и даже свили там свои гнезда, и следовали за ней, куда бы она ни пошла. В народе говорили:

“Посмотрите на девушку с птицами; она, должно быть, сама наполовину птица, потому что посмотрите, как птицы знают и любят ее”. Из-за того, что так много людей говорили подобные вещи, некоторые глупцы действительно поверили, что она отчасти птица, и они качали головами, когда мудрые люди смеялись над ними, и говорили:

“Должно быть, так оно и есть; послушайте, как она поет; ее голос слаще даже птичьего пения”.

Так к ней было применено прозвище, и озорные мальчишки называли его в ее честь на улице, и прозвище было “Большая птица”. Но Зая не возражала против этого имени; и хотя часто непослушные мальчишки называли ее так, желая причинить ей боль, ей это не нравилось, скорее наоборот, потому что она так гордилась любовью и доверием своих маленьких сладкоголосых питомцев, что хотела, чтобы о ней думали так же, как о них.

Действительно, некоторым непослушным маленьким мальчикам и девочкам было бы лучше, если бы они были такими же хорошими и безобидными, как маленькие птички, которые целыми днями трудятся на благо своих беспомощных птенцов, строят гнезда, приносят еду и терпеливо высиживают свои маленькие крапчатые яйца.

Однажды вечером Зая сидела одна на своем чердаке, очень грустная и одинокая. Был прекрасный летний вечер, и она сидела у окна, глядя на город. Она могла видеть множество улиц, ведущих к огромному собору, шпиль которого вздымался в небо намного выше, чем огромная башня королевского дворца. Не было ни малейшего дуновения ветра, и дым поднимался прямо из труб, становясь все дальше и слабее, пока совсем не исчез.

Зайе было очень грустно. Впервые за много дней все ее птицы разом улетели от нее, и она не знала, куда они подевались. Ей казалось, что они бросили ее, и она была так одинока, бедняжка, что плакала горькими слезами. Она думала об истории, которую давным-давно рассказала ей ее покойная мать, о том, как принц Зафир убил Великана, и ей было интересно, каким был этот принц, и как, должно быть, были счастливы люди, когда Зафир и Блубелл были королем и королевой. Потом она задумалась, были ли в те добрые дни голодные дети и действительно ли, как говорили люди, Великанов больше не было. Поэтому она продолжила свою работу у открытого окна.

Вскоре она оторвалась от своей работы и посмотрела на город. Там она увидела ужасную вещь — что-то настолько ужасное, что она тихо вскрикнула от страха и изумления и высунулась из окна, прикрывая глаза руками, чтобы лучше видеть.

В небе над городом она увидела огромную темную Фигуру с поднятыми руками. Оно было окутано огромным туманным одеянием, которое скрывало его, растворяясь в воздухе, так что она могла видеть только лицо и мрачные, призрачные руки.

Очертания были такими мощными, что город под ними казался детской игрушкой. До города было еще далеко.

Сердце маленькой служанки, казалось, замерло от страха, когда она подумала про себя: “Значит, Великаны не умерли. Это еще один из них”.

Она быстро сбежала по высокой лестнице и выбежала на улицу. Там она увидела каких-то людей и крикнула им:

“ Смотрите! смотрите! великан, Великан! ” и указала на Фигуру, которая, как она все еще видела, двигалась к городу.

Люди посмотрели вверх, но ничего не увидели, и они засмеялись и сказали:

“Ребенок сумасшедший”.

Тогда бедняжка Зая испугалась еще больше, чем когда-либо, и побежала по улице, все еще крича:

“ Смотрите, смотрите! великан, великан! Но никто не обратил на нее внимания, и все сказали: “Ребенок сошел с ума”, - и они пошли каждый своей дорогой.

Тогда непослушные мальчишки окружили ее и закричали:

“Большая Птица потеряла своих товарищей. Она видит в небе птицу побольше и хочет ее”. И они сочинили о ней стихи и пели их, танцуя вокруг.

Зайя убежала от них; и она поспешила прямо через город и за его пределы, потому что все еще видела в воздухе перед собой огромную Фигуру.

По мере того как она шла дальше и подходила все ближе и ближе к Великану, становилось немного темнее. Она могла видеть только облака, но все же были видны очертания Гиганта, смутно висящего в воздухе.

Холодный туман сомкнулся вокруг нее, когда Гигант, казалось, двинулся к ней. Тогда она подумала обо всех бедняках в городе и понадеялась, что Великан пощадит их, и она опустилась перед ним на колени, умоляюще подняла руки и громко воскликнула:

“ О, великий Великан! пощади их, пощади!

Но Великан продолжал двигаться вперед, как будто ничего не слышал. Она закричала еще громче,

“ О, великий Великан! пощади их, пощади! И она склонила голову и заплакала, а Великан все еще, хотя и очень медленно, двигался вперед, к городу.

Невдалеке у дверей маленького домика, сложенного из больших камней, стоял старик, но маленькая служанка его не видела. На его лице застыло выражение страха и изумления, и когда он увидел, что девочка опустилась на колени и подняла руки, он приблизился и прислушался к ее голосу. Когда он услышал, как она сказала: “О, великий Великан!” - он пробормотал себе под нос:

“Значит, все именно так, как я и опасался. Гигантов стало больше, и это действительно еще один”. Он посмотрел вверх, но ничего не увидел и снова пробормотал:

“Я не вижу, но этот ребенок может видеть; и все же я боялся, потому что что-то подсказывало мне, что существует опасность. Воистину, знание слепее невинности”.

Маленькая горничная, все еще не подозревавшая, что рядом с ней есть человеческое существо, снова закричала с громким криком боли:

“О, не надо, не надо, великий Великан, причинять им вред. Если кто-то должен пострадать, пусть это буду я. Возьми меня, я готов умереть, но пощади их. Пощади их, великий Великан, и делай со мной” что хочешь. Но великан не послушался.

И Кноал — ибо он был стариком — почувствовал, что глаза его наполняются слезами, и сказал себе:

“О, благородное дитя, какая она храбрая, она готова пожертвовать собой!” И, подойдя ближе, он положил руку ей на голову.

Зая, которая снова склонила голову, вздрогнула и оглянулась, когда почувствовала прикосновение. Однако, когда она увидела, что это Кноал, она успокоилась, потому что знала, насколько он мудр и добр, и чувствовала, что если кто-то и может ей помочь, то только он. И она прильнула к нему и спрятала лицо у него на груди; а он гладил ее по волосам и утешал ее. Но по-прежнему ничего не видел.

Холодный туман пронесся мимо, и когда Зайя подняла глаза, она увидела, что Великан прошел мимо и направляется дальше, к городу.

“Пойдем со мной, дитя мое”, - сказал старик; и они встали и вошли в жилище, построенное из больших камней.

Когда Зая вошла, она вздрогнула, ибо - о чудо! внутри было как в Могиле. Старик почувствовал, как она вздрогнула, потому что он все еще прижимал ее к себе, и сказал:

“Не плачь, малышка, и не бойся. Это место напоминает мне и всем, кто входит в него, что к могиле мы все должны прийти в конце концов. Не бойся этого, ибо он превратился для меня в веселый дом”.

Тогда маленькая служанка успокоилась и начала внимательнее осматривать все вокруг. Она увидела всевозможные любопытные инструменты, а также множество странных и множество обычных трав и зелени, которые пучками висели для просушки на стенах. Старик молча наблюдал за ней, пока ее страх не прошел, а потом сказал:

- Дитя мое, ты видела черты лица Великана, когда он проходил мимо?

Она ответила: “Да”.

“Можете ли вы описать мне его лицо и фигуру?” он спросил снова.

После чего она начала рассказывать ему все, что видела. Как Великан был так велик, что казалось, все небо заполнено им. Как были раскинуты огромные руки, укутанные в его мантию, пока далеко-далеко саван не растворился в воздухе. Что лицо у него было как у сильного мужчины, безжалостное, но в то же время лишенное злобы; и что глаза были слепы.

Старик содрогнулся, услышав это, ибо знал, что Великан был очень страшен; и сердце его оплакивало обреченный город, где так много людей погибнет за свои грехи.

Они решили снова отправиться в путь и предупредить обреченных людей; и, не мешкая, старик и маленькая девушка поспешили в город.

Когда они вышли из маленького домика, Зая увидела перед собой Великана, направлявшегося к городу. Они поспешили дальше; и когда они миновали холодный туман, Зайя оглянулась и увидела Великана позади них.

Вскоре они подъехали к городу.

Это было странное зрелище - видеть, как этот старик и та маленькая служанка летят, чтобы рассказать людям об ужасной чуме, которая надвигалась на них. Длинные белые борода и волосы старика и золотистые локоны ребенка разметались по ветру, так быстро они появились. Лица обоих были белы как смерть. Позади них, видимый только глазами чистосердечной маленькой служанки, когда она оглядывалась, медленно приближался призрачный Гигант, темной тенью висевший в вечернем воздухе.

Но жители города так и не увидели Великана; и когда старик и маленькая служанка предупредили их, они все равно не послушались, а насмехались над ними и говорили:

“Тас! великанов больше нет”; и они продолжили свой путь, смеясь и глумясь.

Тогда старик подошел и встал среди них на возвышении, на нижней ступени большого фонтана, рядом с маленькой девой, и сказал так:

“О, люди, обитатели этой Земли, будьте вовремя предупреждены. Это чистое сердцем дитя, вокруг чьей милой невинности мирно собираются даже маленькие птички, которые боятся мужчин и женщин, этой ночью увидело в небе фигуру Великана, который угрожающе надвигается на наш город. Верьте, о, верьте; и будьте предупреждены, пока можете. Для меня, как и для вас, небо пусто; и все же видите, что я верю. Ибо послушайте меня: совершенно не подозревая о том, что еще один Великан вторгся на нашу землю, я задумчиво сидел в своем жилище; и без всякой причины в моем сердце внезапно возник страх за безопасность нашего города. Я встал и посмотрел на север и юг, восток и запад, вверху и внизу, но нигде не увидел ни малейшего признака опасности. И я сказал себе:

‘ Мои глаза затуманились от ста лет наблюдения и ожидания, и поэтому я ничего не вижу. И все же, о люди, обитатели этой земли, хотя то столетие затуманило мой внешний взор, оно оживило мой внутренний взор - взор моей души. Я снова отправился в путь, и вот! эта маленькая девушка стояла на коленях и умоляла невидимого мне Великана пощадить город; но он ее не услышал, а если и услышал, то не ответил ей, и она упала ничком. Итак, мы пришли предупредить вас. Вон там, говорит служанка, он направляется дальше, в город. О, будьте предупреждены, будьте предупреждены вовремя”.

По-прежнему люди не обращали внимания; но они насмехались и глумились еще больше и говорили:

“Вот, девица и старик оба сошли с ума”; и они разошлись по домам — танцевать и пировать, как прежде.

Тогда пришли озорные мальчишки и стали насмехаться над ними, и сказали, что Зайя потеряла своих птиц и сошла с ума; и они сложили песни и распевали их, танцуя вокруг.

Зая так сильно горевала о бедных людях, что не обратила внимания на жестоких мальчиков. Видя, что она не обращает на них внимания, некоторые из них стали еще более грубыми и злыми; они отошли немного в сторону, швыряли в них вещами и еще больше издевались над ними.

Тогда, опечаленный сердцем, старик встал, и взял маленькую служанку за руку, и увел ее в пустыню, и поселил ее с собой в доме, построенном из больших камней. В ту ночь Зая спала, окруженная сладким запахом сушащихся трав, и старик держал ее за руку, чтобы она не боялась.

Утром Зайя встал рано и разбудил старика, который заснул в своем кресле.

Она подошла к двери и выглянула наружу, и тогда радостный трепет наполнил ее сердце, потому что за дверью, словно ожидая увидеть ее, сидели все ее маленькие птички и многие, многие другие. Когда птицы увидели маленькую служанку, они пропели несколько громких радостных нот и от радости безрассудно полетали вокруг — некоторые из них хлопали крыльями и выглядели так забавно, что она не могла удержаться от смеха.

Когда Кноал и Зайя съели свой скромный завтрак и накормили своих маленьких пернатых друзей, они с опечаленными сердцами отправились в город и попытались еще раз предупредить людей. Птицы летали вокруг них, пока они шли, и, чтобы подбодрить их, пели так радостно, как только могли, хотя на их маленьких сердцах было тяжело.

Пока они шли, они увидели перед собой огромного призрачного Великана; и теперь он приблизился к самым границам города.

Они снова предупредили людей, и вокруг них собралась огромная толпа, но только насмехались над ними еще больше, чем когда-либо; а непослушные мальчишки бросали камни и палки в маленьких птичек и убили некоторых из них. Бедная Зайя горько плакала, и на сердце у Кноала было очень грустно. Через некоторое время, когда они отошли от фонтана, Зайя подняла голову и вздрогнула от радостного удивления, потому что огромного призрачного Великана нигде не было видно. Она вскрикнула от радости, а люди засмеялись и сказали:

“ Хитрое дитя! она видит, что мы ей не поверим, и притворяется, что Великан ушел.

Они окружили ее, насмехаясь, и некоторые из них сказали:

“ Давайте положим ее под фонтан и пригнемся, в назидание лжецам, которые хотят нас напугать. Затем они подошли к ней с угрозами. Она крепко прижалась к Кноал, которая выглядела ужасно серьезной, когда сказала, что больше не видит Великана, и которая теперь размышляла, словно во сне. Но от ее прикосновения он, казалось, очнулся; и он сурово заговорил с людьми и упрекнул их. Но они накричали и на него, сказав, что, поскольку он помог Зайе в ее лжи, его тоже следует убрать, и они подошли, чтобы наложить руки на них обоих.

Рука того, кто был зачинщиком, уже была протянута, когда он тихо вскрикнул и прижал руку к боку; и, в то время как остальные повернулись, чтобы с удивлением посмотреть на него, он вскрикнул от сильной боли и ужасно завопил. Пока люди смотрели, его лицо становилось все чернее и чернее, и он упал перед ними ниц и некоторое время корчился от боли, а затем умер.

Все люди закричали от ужаса и бросились бежать, громко крича:

“ Великан! Великан! он действительно среди нас! Они боялись тем больше, что не могли его увидеть.

Но прежде чем они успели покинуть рыночную площадь, в центре которой находился фонтан, многие упали замертво, и их трупы остались лежать.

Там, в центре, стояли на коленях старик и маленькая служанка и молились; а птицы сидели на насестах вокруг фонтана, безмолвные и неподвижные, и не было слышно ни звука, кроме криков людей вдалеке. Затем их вопли звучали все громче и громче, потому что Гигантская Чума была среди них и вокруг них, и спасения не было, потому что бежать было уже слишком поздно.

Увы! в Стране под лучами заходящего солнца в тот день было много слез; и когда наступила ночь, мало кто спал, ибо в одних сердцах был страх, а в других - боль. Никто не был спокоен, кроме мертвых, которые лежали по всему городу, такие неподвижные и безжизненные, что даже холодный свет луны и тени от плывущих над ними облаков не могли заставить их казаться живыми.

И в течение многих долгих дней в Стране Под лучами Заходящего Солнца царили боль, горе и смерть.

Кноал и Зайя делали все, что могли, чтобы помочь бедным людям, но помочь им было действительно трудно, потому что невидимый Великан был среди них, бродя по городу взад и вперед, так что никто не мог сказать, куда он положит свою ледяную руку.

Некоторые люди бежали прочь из города, но толку от этого было мало, потому что, как бы они ни старались и не летели так быстро, они все еще были в пределах досягаемости невидимого Великана. Время от времени он превращал их горячие сердца в лед своим дыханием и прикосновением, и они падали замертво.

Некоторых, как и тех, кто жил в городе, пощадили, и из них некоторые погибли от голода, а остальные печально поползли обратно в город и жили или умерли среди своих друзей. И все это было, о! так печально, потому что не было ничего, кроме горя, страха и рыданий с утра до ночи.

А теперь посмотрите, как маленькие друзья-птички Заи помогли ей в беде.

Казалось, они видели приближение Великана, когда никто — даже сама маленькая служанка — ничего не мог видеть, и им удавалось сообщать ей об опасности так же хорошо, как если бы они умели говорить.

Сначала Кноал и она каждый вечер уходили спать домой, в дом, построенный из больших камней, а утром снова приходили в город и оставались с бедными больными людьми, утешая их, кормя и давая им лекарства, которые, как знал Кноал, благодаря его великой мудрости, пойдут им на пользу. Таким образом, они спасли много драгоценных человеческих жизней, и те, кто был спасен, были очень благодарны и с тех пор жили более святой и бескорыстной жизнью.

Однако через несколько дней они обнаружили, что бедные больные люди нуждаются в помощи даже больше ночью, чем днем, и поэтому они вообще приехали и поселились в городе, помогая пострадавшим днем и нощью.

На самом раннем рассвете Зая выходила подышать утренним воздухом; и там, только что пробудившись ото сна, ее ждали пернатые друзья. Они пели радостные песни, подходили, садились ей на плечи и голову и целовали ее. Затем, если она направлялась к какому-нибудь месту, куда ночью Чума протянула свою смертоносную руку, они трепетали перед ней, пытались помешать ей и кричали на своем родном языке:

“ Возвращайся! возвращайся!

Они откусывали от ее хлеба и пили из ее чаши прежде, чем она прикасалась к ним; и когда возникала опасность — ибо холодная рука Великана была повсюду, — они кричали:

“ Нет, нет! ” и она не притронулась к еде и никому другому не позволила это сделать. Часто случалось, что бедная маленькая птичка, даже когда она клевала хлеб или пила из чаши, падала, хлопала крыльями и умирала; но все те, кто умирал, делали это с радостным щебетом, глядя на свою маленькую хозяйку, ради которой они с радостью погибли. Всякий раз, когда маленькие птички обнаруживали, что хлеб и чаша чисты и не представляют опасности, они весело поглядывали на Зайю, хлопали крыльями и пытались кукарекать, и казались такими дерзкими, что бедная печальная маленькая девушка улыбалась.

Была одна старая птица, которая всегда брала вторую порцию и часто очень часто клевала хлеб, когда он был вкусным, так что у нее получался довольно сытный обед; и иногда она продолжала есть, пока Зайя не погрозила ей пальцем и не сказала:

“Жадный!” - и он отпрыгивал, как будто ничего не сделал.

Была еще одна милая маленькая птичка — малиновка с красной, как закат, грудкой, — которая любила Зайю больше, чем можно себе представить. Когда он пробовал еду и обнаруживал, что ее можно есть, он брал в клюв крошечный кусочек, подлетал и клал ей в рот.

Каждая маленькая птичка, которая пила из чашки Зайи и находила ее вкусной, поднимала головку, чтобы произнести молитву; и с тех пор маленькие птички делают то же самое, и они никогда не забывают произносить свою молитву — как это делают некоторые неблагодарные дети.

Так жили Кноал и Зайя, хотя многие вокруг них умерли, а Великан все еще оставался в городе. Погибло так много людей, что начинаешь удивляться, что их осталось так много; ибо только когда город начал редеть, люди задумались об огромном количестве людей, которые в нем жили.

Бедная маленькая Зая стала такой бледной и худой, что казалась тенью, а фигура Кноала за несколько недель страданий согнулась сильнее, чем к его столетнему возрасту. Но хотя эти двое были усталыми и измученными, они все еще продолжали свою добрую работу по оказанию помощи больным.

Многие маленькие птички были мертвы.

Однажды утром старик был очень слаб — так слаб, что едва мог стоять. Зая испугалась за него и сказала:

- Ты болен, отец? - потому что теперь она всегда называла его отцом.

Он ответил ей голосом, увы! хриплым и низким, но очень, очень нежным:

“Дитя мое, я боюсь, что приближается конец: забери меня домой, чтобы там я мог умереть”.

При его словах Зайя тихо вскрикнула, упала рядом с ним на колени, уткнулась головой ему в грудь и горько заплакала, крепко прижимая его к себе. Но у нее было мало времени на слезы, потому что старик с трудом поднялся на ноги, и, видя, что он нуждается в помощи, она вытерла слезы и помогла ему.

Старик взял свой посох и с помощью Зайи, поддерживавшей его, добрался до фонтана посреди рыночной площади; и там, на самой нижней ступеньке, он опустился, словно обессиленный. Зайя почувствовала, что он стал холоден как лед, и поняла, что на него легла ледяная рука Великана.

Затем, сама не зная почему, она посмотрела туда, где в последний раз видела Великана в образе Кноала, а сама стояла у фонтана. И вот! пока она смотрела, держа Кноала за руку, она увидела, как призрачная фигура ужасного Гиганта, который так долго был невидимым, все отчетливее вырисовывается из облаков.

Его лицо было суровым, как всегда, а глаза по-прежнему слепыми.

Зайя крикнула Великану, все еще крепко держа Кноала за руку:

“ Только не он, только не он! О, могучий Великан! только не он! только не он! - и она склонила голову и заплакала.

В ее сердце было такое. страдание, что на слепых глазах призрачного Великана выступили слезы, которые, как роса, упали на лоб старика. Кноал обратился к Зайе:

Не печалься, дитя мое. Я рад, что ты снова видишь Великана, ибо у меня есть надежда, что он оставит наш город невредимым. Я последняя жертва, и я с радостью умираю”.

Тогда Зайя преклонила колени перед Великаном и сказала:

“ Пощади его! о! пощади его и возьми меня! но пощади его! пощади его!

Старик приподнялся на локте, пока лежал, и обратился к ней:

Не горюй, моя маленькая, и не ропщи. Но я знаю, что ты с радостью отдала бы свою жизнь за мою. Но мы должны отдавать на благо других то, что для нас дороже собственной жизни. Благословляю тебя, моя маленькая, и будь хорошей. Прощай! прощай!”

Произнеся последнее слово, он похолодел как смерть, и дух его испустился.

Зайя опустилась на колени и помолилась, а когда подняла глаза, то увидела удаляющегося темного Гиганта.

Проходя мимо, Великан обернулся, и Зайя увидела, что его слепые глаза смотрят на нее так, словно он пытается что-то увидеть. Он поднял огромные темные руки, все еще окутанные пеленой тумана, как бы благословляя ее; и ей показалось, что ветер, налетевший на ее стон, донес до нее эхо слов:

“Невинность и преданность спасают землю”.

Вскоре она увидела вдали огромную призрачную Гигантскую Чуму, удаляющуюся к границе Страны и проходящую между Духами—Хранителями через Портал в пустыни за ее пределами - навсегда.

OceanofPDF.com

СТРОИТЕЛЬ ТЕНЕЙ

Одинокий Строитель Теней вечно бодрствует в своем уединенном жилище.

Стены состоят из облаков, и вокруг них и сквозь них, постоянно меняясь по мере приближения, проходят тусклые тени всего, что было.

Этот бесконечный, призрачный, вращающийся круг называется ПРОЦЕССИЕЙ МЕРТВОГО ПРОШЛОГО. В нем все точно так же, как было в большом мире. Ни в одной части ничего не меняется; ибо каждое проходящее мгновение отбрасывает свою тень на эту тусклую Процессию. Здесь есть движущиеся люди и события —заботы—мысли—безумства—преступления—радости—печали—места—сцены—надежды и страхи, и все это составляет сумму жизни со всеми ее огнями и тенями. Каждая картина в природе, где обитает тень, — а это каждая картина — имеет здесь свой смутный призрак. Здесь представлены все картины, которые наиболее прекрасны и наиболее печальны для просмотра — мимолетный сумрак над солнечным кукурузным полем, когда с ветерком колышутся темные колосья, когда они наклоняются и поднимаются; рябь на стеклянной поверхности летнего моря; темные просторы, которые лежат за широкой дорожкой лунного света на воде и за ее пределами; кружево бликов и мрака, которое мерцает над дорогой осенью, когда лунный свет проникает сквозь голые ветви нависающих деревьев; прохладная, умиротворяющая тень под густыми деревьями летом. время, когда солнце палит на сенокосилку за работой; темные облака, которые закрывают луну, скрывая ее свет, который снова вырывается наружу глухо и холодно; темно—фиолетовый и черный мрак, который поднимается на горизонте, когда летом собирается дождь; темные углубления и мрачные пещеры, где водопад с ревом низвергается в заводь внизу, - все эти картины теней и тысячи других, которые появляются днем и ночью, кружатся в Процессии среди вещей, которые были.

Здесь также изображается каждое действие, совершаемое любым человеческим существом, каждая мысль — хорошая или плохая — каждое желание, каждая надежда — все, что является тайной, и становится вечной записью, которую невозможно стереть; ибо в любое время Создатель Теней может призвать своей особой рукой любого — спящего или бодрствующего — узреть то, что изображено в Мертвом прошлом, в тусклой, таинственной дали, которая окружает его одинокое жилище.

В этой вечно движущейся Процессии Мертвого Прошлого есть только одно место, где нет кружащих призраков и где теряются облачные стены. Здесь царит великая чернота, плотная и глубокая, полная мрака, за которой скрывается огромный реальный мир снаружи.

Эта чернота называется ВРАТАМИ УЖАСА.

Процессия вдалеке сворачивает с него и, продолжая свой путь, снова поворачивает во тьму, призрачные призраки снова растворяются в таинственном мраке.

Иногда Создатель Теней проходит сквозь дымчатые стены своего жилища и смешивается с рядами Процессии; а иногда фигура, вызванная взмахом его призрачной руки, бесшумной поступью выходит из тумана и останавливается рядом с ним. Иногда из спящего тела Создатель Теней вызывает спящую душу; тогда на какое-то время живые и мертвые оказываются лицом к лицу, и люди называют это сном Прошлого. Когда это происходит, друг встречается с другом или враг с врагом; и в душу сновидца проникают счастливые воспоминания, давно исчезнувшие, или тревожные муки раскаяния. Но ни один призрак не проходит сквозь туманную стену, кроме одного Создателя Теней; и ни одно человеческое существо — даже во сне — не может войти в полумрак, по которому движется Процессия.

Так живет одинокий Строитель Теней среди своего мрака; и его жилище населено призрачным прошлым.

Его единственный народ принадлежит прошлому; ибо, хотя он создает тени, они живут не с ним. Его дети сразу же отправляются в свои дома в большом мире, и он больше не узнает их, пока, по прошествии времени, они не присоединятся к Прецессии Мертвого Прошлого и, в свою очередь, не достигнут туманных стен его дома.

Для Строителя Теней нет ни ночи, ни дня, ни времени года; но вечно вокруг его одинокого жилища проходит Безмолвная Процессия Мертвых Прошлого.

Иногда он сидит и размышляет, неподвижно уставившись в пространство и ничего не видя; и тогда на море наступает безоблачное затишье или черный мрак ночи. В течение долгих месяцев он никогда не смотрит ни на крайний север, ни на юг, и тогда в одиночестве царит тишина полярной ночи. Когда мечтательные глаза снова обретают осознанность, тяжелая тишина смягчается звуками жизни и света.

Иногда, нахмурившись и бросив тяжелый взгляд в глаза, которые сверкают темными молниями, Создатель Теней решительно приступает к выполнению своей задачи, и по всему миру сгущаются быстрые тени. Над морем проносится чернота бури; тусклые огни мерцают в хижинах вдали, на пустынных вересковых пустошах; и даже во дворцах королей темные тени проходят, улетают и скользят по всему сущему — да, в сердцах самих королей, — ибо на Создателя Теней тогда страшно смотреть.

Время от времени, с долгими перерывами, Строитель Теней, завершая свою задачу, задерживается над работой, как будто она ему нравится. Его сердце тоскует по детям его воли, и он хотел бы сохранить хотя бы одну тень, которая была бы ему спутницей в его одиночестве. Но в такие моменты голос Великого Настоящего всегда звучит в его ушах, призывая его поторопиться. Громыхает гигантский голос,

“Вперед, вперед”.

Пока эти слова звучат в ушах Строителя Теней, завершенная тень исчезает из-под его рук и, невидимая, проходит через Врата Ужаса, смешиваясь с великим внешним миром, в котором ей суждено сыграть свою роль. Когда, в полноту времени, эта тень входит в ряды Процессии Мертвого Прошлого, Создатель Теней знает это и помнит; но в его мертвом сердце нет ни проблеска любящего воспоминания, ибо он может любить только Настоящее, которое вечно ускользает из его рук.

И о! строитель Теней живет одинокой жизнью; и в странном, печальном, торжественном, таинственном, безмолвном мраке, который окружает его, он постоянно трудится над своей одинокой задачей.

Но иногда и у Строителя Теней бывают свои радости. Появляются детские тени, и солнечные картинки, озаренные нежностью и любовью, выскальзывают из-под его прикосновений и исчезают.

Перед Строителем Теней при выполнении его задачи лежит пространство, в котором нет ни света, ни тьмы, ни радости, ни уныния. Все, что касается его, исчезает, как тают песчаные кучи перед приливом или как слова, начертанные на воде. В нем все вещи теряют свое бытие и становятся частью великого "Есть-Не"; и эта ужасная линия тайны называется ПОРОГОМ. Все, что входит в него, исчезает; и все, что выходит из него, является завершенным, поскольку оно приходит и уходит в большой мир как вещь, идущая своим чередом. Перед Порогом сам Создатель Теней - ничто; и в его всепоглощающей мощи есть то, на что он не может повлиять или управлять.

Когда он выполняет свою задачу, он призывает; и из неосязаемого ничто Порога появляется объект его воли. Иногда тень вырывается полной и свежестью и внезапно теряется во мраке Врат Ужаса; а иногда она растет мягко и неярко, становясь по мере приближения все полнее, и так растворяется во мраке.

Одинокий Строитель Теней работает в своем одиноком жилище; вокруг него, за дымчатыми стенами, как всегда продвигаясь вперед, кружит Процессия Мертвого Прошлого. Шторм и затишье были вызваны с Порога и ушли; и теперь, в этот спокойный, задумчивый момент, Строитель Теней останавливается над своей задачей и желает, и желает, пока, к его одинокой тоскливой тоске, небытие ПОРОГА не пришлет ответ.

Из него вырастает тень Детской ножки, ступающей нетвердой походкой навстречу миру; затем следует маленькое круглое тельце и большая голова, и Детская тень движется вперед, покачиваясь и балансируя неуверенным шагом. За ним быстро следуют руки Матери, протянутые в любящей готовности помочь, чтобы он не упал. Один шаг, два — он пошатывается и падает; но руки Матери быстры, и нежные руки твердо поднимают его. Ребенок поворачивается и снова ковыляет в объятиях Матери.

Снова он пытается ходить; и снова заботливые руки Матери наготове. На этот раз ему не нужна помощь; но когда гонка заканчивается, Дитя-тень снова с любовью прижимается к Материнской груди.

Он снова борется и идет смело и твердо; но руки Матери дрожат, когда они висят у нее по бокам, а по щеке скатывается слеза, хотя эта щека озарена улыбкой.

Маленькая тень поворачивается и отходит немного в сторону. Затем над туманным Ничто, на которое падают тени, мелькает мерцающая тень крошечной машущей ручки; и вперед, твердой поступью, тень маленьких ножек уходит в туманный мрак Врат Ужаса и исчезает.

Но тень Матери не двигается. Руки прижаты к сердцу, любящее лицо обращено в молитве, а по щекам катятся крупные слезы. Затем ее голова склоняется все ниже, когда маленькие ножки выходят за пределы ее досягаемости; и плачущая Мать наклоняется все ниже и ниже, пока не ложится ничком. Даже пока он смотрит, Создатель Теней видит, как тени исчезают, исчезают, и остается только ужасное ничто Порога.

Затем, вскоре, в Процессии Мертвых Прошлого, вокруг туманных стен кружатся тени, которые когда—то были - Мать и Дитя.

Теперь из-за Порога выходит Юноша смелой и жизнерадостной поступью; и когда на туманную завесу падает его тень, одежда и осанка выдают в нем юношу-моряка. Рядом с этой тенью появляется другая — тень Матери. Она старше и худее, как будто за ней наблюдают, но все та же. Старые любящие руки красиво поправляют завязанный узлом платок, свободно свисающий с открытой шеи; и руки Мальчика протягиваются, берут лицо Матери между собой и притягивают его для поцелуя. Руки Матери обнимают своего Сына, и они крепко сжимаются в объятиях.

Мать целует своего Мальчика снова и снова; и они стоят вместе, как будто расстаться невозможно.

Внезапно Мальчик оборачивается, как будто услышал зов. Мать прижимается ближе. Кажется, он нежно протестует, но любящие руки сжимают еще крепче, пока он с нежной силой не вырывается. Мать делает шаг вперед и протягивает тонкие руки, дрожащие в агонии горя. Мальчик останавливается; он преклоняет одно колено, затем, смахивая слезы, машет шапкой и спешит дальше, а Мать снова опускается на колени и плачет.

И так, медленно, еще раз, тени Матери и Ребенка, ставшие больше с течением времени, проходят через Врата Ужаса и кружат среди призраков в Процессии Мертвого Прошлого — Мать упорно следует по ускоряющимся следам своего Сына.

В последующей долгой паузе, пока Строитель Теней наблюдает, кажется, что все изменилось. С Порога поднимается туман, подобный тому, который иногда нависает над поверхностью тропического моря.

Мало-помалу рассеивается туман, и вперед выдвигается, черный и огромный, нос могучего судна. Тени от огромных парусов слабо ложатся в прохладные глубины моря, когда паруса лениво хлопают в безветренном воздухе. Над фальшбортом склонились вялые фигуры в ожидании ветра. Туман над морем медленно рассеивается, и по темным теням людей, прячущихся от яркого солнца и обмахивающихся широкими матросскими шляпами, становится ясно, что жара ужасная.

Теперь издалека, позади корабля, над горизонтом поднимается черное облако размером не больше человеческой ладони, но несущееся со страшной скоростью. Кроме того, вдалеке, перед ее курсом, возвышается край кораллового рифа, едва видимый над зеркальной водой, но затемняющий глубины внизу.

Те, кто находится на борту, не видят ни того, ни другого, поскольку прячутся под своими навесами и вздыхают от прохладного ветерка.

Все быстрее и быстрее надвигается темное облако, проносясь все быстрее и быстрее, становясь по мере приближения все чернее и чернее, все обширнее и обширнее.

Тогда те, кто на борту, кажется, осознают опасность. По палубам бегут торопливые тени; по теням трапов спешат тени людей. Хлопанье огромных парусов прекращается по мере того, как послушные руки один за другим втягивают их внутрь.

Но быстрее, чем могут работать человеческие руки, проносится буря.

Он мчится вперед, и ужасные вещи приближаются сзади; черная тьма — вздымающиеся волны, которые в ярости разбиваются и взлетают ввысь — морская пена взметнулась к небесам — огромные облака, кружащиеся в ярости; — и в центре этих летящих, кружащихся, сводящих с ума теней качается тень корабля.

Когда черная тьма небес охватывает все, порыв призрачной бури проносится через Врата Ужаса.

Пока он ждет, смотрит и видит циклон, кружащийся среди теней в Процессии Мертвого Прошлого, Создатель Теней, даже в своем мертвом сердце, чувствует тяжесть боли за храброго Мальчика-Моряка, выброшенного на глубину, и за встревоженную Мать, одиноко сидящую дома.

Снова от Порога отбрасывается тень, становящаяся по мере приближения все глубже, но поначалу очень, очень слабая; потому что здесь светит яркое солнце, и на голой скале, которая, кажется, поднимается из-за яркого света, и вокруг мерцают морские глубины, почти нет места для теней.

На одинокой скале стоит Мальчик-Моряк; он худой и изможденный, а от одежды на нем остались лишь лохмотья. Прикрывая глаза рукой, он смотрит на море, где вдалеке безоблачное небо опускается навстречу пылающему морю; но ни одно пятнышко на горизонте, ни отдаленный блеск белого паруса не дают ему лучика надежды.

Долго, очень долго он всматривается, пока, утомленный, не садится на камень и на какое-то время не склоняет голову, словно в отчаянии. Когда море спадает, он собирает со скалы моллюсков, приплывших во время прилива.

Итак, день проходит, и наступает ночь; и в тропическом небе звезды висят, как лампы.

В прохладной тишине ночи одинокий Мальчик—Моряк отдыхает - спит и видит сны. Он мечтает о доме, о любящих руках, протянутых ему навстречу, о разыгрывающихся банкетах, о зеленых полях и колышущихся ветвях, об укрывающем счастье материнской любви. Ибо во сне Строитель Теней призывает свою грезящую душу и показывает ему все эти благословения, непрерывно проходящие в Процессии Мертвых Прошлого, и таким образом утешает его, чтобы он не отчаялся и не умер.

Так проходят многие утомительные дни; и юноша-моряк задерживается на одинокой скале.

Вдалеке он видит холм, который, кажется, возвышается над Водой. Однажды утром, когда темнеющее небо и знойный воздух обещают грозу, далекая гора кажется ближе; и он думает, что попытается добраться до нее вплавь.

Пока он принимает такое решение, из-за горизонта налетает буря и сметает его с одинокой скалы. Он плывет с отважным сердцем; но как только его силы иссякают, ярость шторма выбрасывает его на берег с мягким песком. Шторм проходит, и волны оставляют его высоко поднятым и сухим. Он уходит вглубь страны, где находит убежище в пещере в скале и погружается в сон.

Создатель Теней, видя, как все это происходит в тенях на облаках, земле и море, радуется в своем мертвом сердце, что одинокая мать, возможно, не будет ждать напрасно.

Так проходит время, и проходит много-много утомительных дней. Мальчик становится молодым Человеком, живущим на одиноком острове; у него отросла борода, и он одет в платье из листьев. Весь день напролет, за исключением тех случаев, когда он не работает, чтобы добыть еду, он наблюдает с вершины горы за приближением корабля. Когда он стоит, глядя на море, солнце отбрасывает его тень на склон холма, так что вечером, когда оно низко опускается к воде, тень одинокого Моряка становится все длиннее и длиннее, пока, наконец, не образует темную полосу, спускающуюся по склону холма даже к кромке воды.

Сердце Одинокого Человека становится все тяжелее и тяжелее, пока он ждет и наблюдает, пока проходит утомительное время и приходят и уходят бесчисленные дни и ночи.

Приходит время, когда он начинает становиться все слабее и слабее. Наконец ему становится смертельно плохо, и он долго не умирает.

Затем эти тени исчезают.

Из-за Порога вырастает тень старой женщины, худой и изможденной, сидящей в одиноком коттедже на выступающем утесе. В окне ночью горит лампа, чтобы приветствовать Потерянного, если он когда-нибудь вернется, и проводить его в дом его Матери. При свете лампы Мать наблюдает за происходящим, пока, утомленная, не засыпает.

Пока она спит, Создатель Теней призывает ее спящую душу взмахом своей призрачной руки.

Она стоит рядом с ним в одинокой обители, в то время как вокруг них сквозь туманные стены проходит Процессия Мертвых Прошлого.

Пока она смотрит, Строитель Теней поднимает свою призрачную руку, чтобы указать на видение ее Сына.

Но глаза Матери быстрее, чем даже призрачная рука, вызывающая все тени бушующей бури, и прежде чем рука поднята, она видит своего Сына среди Теней Прошлого. Сердце Матери наполняется невыразимой радостью, когда она видит его живым и невредимым, хотя и пленником среди тропических морей.

Но увы! она не знает, что в тусклой Процессии проходят только вещи, которые были; и что, хотя в прошлом одинокий Моряк жил, в настоящем — даже в данный момент — он, возможно, умирает.

Мать протягивает руки к своему Мальчику; но даже в этот момент ее спящая душа теряет из виду тусклую Процессию и исчезает из одинокого жилища Строителя Теней. Ибо когда она знает, что ее Мальчик жив, за этим следует сильная боль оттого, что он одинок и ждет помощи; и чуткое сердце Матери переполняется горем, и она просыпается с горьким криком.

Затем, когда она встает и смотрит мимо гаснущей лампы на рассвет, Мать чувствует, что видела своего сына во сне, и что он жив и ждет помощи; и ее сердце светится великой решимостью.

Затем от Порога быстро отплывает множество теней.—

Одинокая Мать, летящими ногами несущаяся в далекий город.

Серьезные мужчины отказывают, но не грубо, коленопреклоненная женщина взывает с поднятыми руками.

Жестокие мужчины с презрением прогоняют молящуюся Мать от своих дверей.

Дикий сброд плохих и легкомысленных мальчишек и девчонок, преследующих по улицам спешащую женщину.

Тень боли на материнском сердце.

Приближение черной тучи отчаяния, но которая висит далеко — ибо она не может выйти на яркий солнечный свет Материнской решимости.

Утомительные дни с их собственными мириадами теней.

Одинокие ночи —черная нужда—холод—голод и боль; и сквозь все эти сгущающиеся тени быстро скользит тень летящих ног Матери.

Длинная-предлинная вереница таких изображений постоянно появляется в Процессии, пока мертвое сердце Строителя Теней не леденеет, и его горящие глаза свирепо взирают на всех, кто причиняет боль и испытание верному сердцу Матери.

И вот все эти тени растворяются в черном тумане и теряются во мраке Врат Ужаса.

Из тумана вырастает еще одна тень.—

Старик сидит в своем кресле. Мерцающий свет камина отбрасывает его причудливо танцующее изображение на стену комнаты. Он стар, потому что широкие плечи опущены, а величественное сильное лицо покрыто морщинами прожитых лет. В комнате есть еще одна тень; это тень Матери — она стоит у стола и рассказывает свою историю; ее тонкие руки указывают вдаль, туда, где, как она знает, ее Сын - пленник в пустынных морях.

Старик встает; энтузиазм Материнского сердца тронул его, и в его памяти всплывают былая любовь, энергия и доблесть его юности. Огромная рука поднимается, сжимается и с силой ударяет по столу, как бы давая связующее обещание. Мать опускается на колени, хватает огромную руку, целует ее и выпрямляется.

Входят другие люди — они получают приказы — и спешат уйти.

Затем появляется множество теней, чье движение, стремительность и твердая цель означают жизнь и надежду.

На закате, когда мачты отбрасывают длинные тени на воду гавани, большой корабль отправляется в свое путешествие по тропическим морям. Тени людей быстро мелькают вверх и вниз по снастям и по палубам.

По мере того, как тени вращаются вокруг шпиля, поднимается якорь; и в лучах заходящего солнца проплывает большое судно.

На носу, словно олицетворение Надежды, стоит Мать, устремив жадный взгляд на далекий горизонт.

Затем эта тень исчезает.

Плывет большой корабль с белыми парусами, раздувающимися на ветру; на носу стоит Мать, пристально глядя вдаль перед собой.

Налетают штормы, и корабль летит перед порывом ветра; но он не сворачивает, потому что Мать, протянув руку, указывает путь, и рулевой, покачивающийся у штурвала, повинуется этой руке.

Так что эта тень тоже проходит.

Тени дней и ночей сменяют друг друга быстро; и Мать всегда ищет своего Сына.

Таким образом, записи о благополучном путешествии сливаются в слабую, тусклую, туманную тень, сквозь которую отчетливо проступает только одна фигура — наблюдающая Мать на носу судна.

Теперь от Порога растут тени горного острова и приближающегося корабля. На носу Мать опускается на колени, выглядывая наружу и указывая пальцем. Спускают лодку. Мужчины нетерпеливо вскакивают на борт, но впереди всех - Мать. Лодка приближается к острову; вода мелеет, и на раскаленный белый пляж выпрыгивают мужчины.

Но на носу лодки все еще сидит Мать. В долгие тревожные часы агонии она видела во сне своего Сына, стоящего вдалеке и наблюдающего; она видела, как он радостно машет руками, когда корабль поднимается над краем горизонта; она видела, как он стоит на берегу в ожидании; она видела, как он мчится сквозь прибой, чтобы первое, к чему должен прикоснуться одинокий Мальчик-моряк, были любящие руки его Матери.

Но, увы! ради ее мечты. Ни одна фигура с радостно размахивающими руками не стоит на вершине горы, ни одна нетерпеливая фигура не стоит у кромки воды и не бросается ей навстречу через прибой. Ее сердце холодеет от страха.

Она действительно пришла слишком поздно?

Мужчины покидают лодку, утешая ее на ходу пожатиями рук и ласковыми прикосновениями к плечу. Она делает им знак поторопиться и остается стоять на коленях.

Время идет. Мужчины поднимаются на гору; они ищут, но не находят пропавшего Мальчика-Моряка и медленно, запинаясь, возвращаются к лодке.

Мать слышит их приближение издалека и поднимается им навстречу. Они опускают головы. Руки Матери взлетают вверх в порыве отчаяния, и она, теряя сознание, тонет в лодке.

Создательница Теней в одно мгновение вызывает свой дух из бесчувственной глины и указывает на неподвижную фигуру, проходящую в Процессии Мертвых Мимо.

Затем быстрее света душа Матери улетает обратно, полная вновь обретенной радости.

Она выходит из лодки — спрыгивает на сушу. Мужчины в недоумении следуют за ней.

Она несется по берегу, размахивая ногами; матросы следуют за ней.

Она останавливается напротив входа в пещеру, скрытую зарослями ежевики. Здесь, не оборачиваясь, она делает знак мужчинам подождать. Они останавливаются, и она проходит внутрь.

На несколько мгновений мрачная тьма льется с порога; а затем одно печальное, очень печальное видение вырастает и проходит.—

Тусклая, темная пещера — изможденный мужчина, лежащий ничком, и Мать, в тоске склонившаяся над холодной глиной. На ледяную грудь она кладет руку; но увы! она не может чувствовать биение сердца, которое любит.

Диким, душераздирающим жестом она бросается на тело своего Сына и прижимает его к себе крепко-крепко, как будто материнские объятия сильнее хватки Смерти.

Мертвое сердце Строителя Теней наполняется болью, когда он отворачивается от печальной картины и встревоженными глазами смотрит туда, где из-за Врат Ужаса должны появиться Мать и Дитя, чтобы присоединиться к постоянно растущим рядам Процессии Мертвого Прошлого.

Медленно, медленно приближается тень глиняного холодного Моряка, проходящего мимо.

Но быстрее света летят Материнские лапы. Руки, такие сильные от любви, протянуты - тонкие руки хватают мимолетную тень ее Сына и уводят его обратно за Врата Ужаса - к жизни— свободе и любви.

Одинокий Строитель Теней теперь знает, что Материнские объятия сильнее хватки Смерти.

КАК 7 СОШЕЛ С УМА

На берегу реки, протекающей по этим Землям, стоит прекрасный дворец, где обитает один из великих людей.

Берег круто поднимается от несущейся воды, а огромные деревья, растущие на склоне, поднимаются так высоко, что их ветви колышутся на уровне дворцовых башенок. Это красивое место, где трава хрустящая, короткая и густая, как бархат, и зеленая, как изумруд. Там маргаритки сияют, как упавшие звезды, и лежат, разбросанные по газону.

Многие дети жили и выросли мужчинами и женщинами в старом дворце, и у них было много домашних животных. Среди их питомцев было много птиц, потому что птицы всех видов любят это место. В одном углу есть место, которое называется Местом захоронения птиц. Здесь кладут всех домашних животных, когда они умирают; здесь растет зеленая трава, и среди памятников вырастает много цветов.

У одного из мальчиков, живших здесь, когда-то был в качестве домашнего любимца ворон. Он нашел птицу с пораненной лапкой, отнес ее домой и ухаживал за ней, пока она снова не выздоровела; но бедняжка осталась хромой.

Звали юношу Крошечный Мальчик, а птицу звали мистер Доу. Как вы можете себе представить, ворон любил мальчика и никогда его не покидал. В его спальне стояла клетка для нее, и туда птица отправлялась каждую ночь устраиваться на ночлег с заходом солнца. Птицы довольно регулярно ложатся спать по собственному желанию; и если бы вы захотели наказать птицу, вы бы заставили ее встать. Птицы не похожи на мальчиков и девочек. Только представьте, что вы наказываете мальчиков или девочек, не позволяя им ложиться спать на закате или не позволяя им вставать очень рано по утрам.

Что ж, когда наступало утро, эта птичка вставала и потягивалась, и моргала глазами, и хорошенько встряхивалась всем телом, а затем чувствовала себя совершенно проснувшейся и готовой начать новый день.

Птице гораздо легче подняться в воздух, чем мальчику или девочке. Мыло не может попасть ему в глаз, или расческа не застрянет в пучках волос, а шнурки его ботинок никогда не собьются в черные узлы. Это потому, что он не пользуется мылом, или расческами, или шнурками для обуви; если бы он это делал, возможно, он тоже пострадал бы.

Когда мистер Доу заканчивал одеваться, он запрыгивал на кровать и пытался разбудить своего хозяина и заставить его встать; но из этих двоих разбудить его было проще всего. Когда мальчик шел в школу, птица летала рядом с ним по дороге и сидела рядом на дереве, пока школа не заканчивалась, а затем тем же путем возвращалась за ним домой.

Тайнбой очень любил мистера Доу и иногда пытался заставить его прийти в классную комнату во время уроков. Но птица была очень мудра и не стала этого делать.

Однажды Тайнбой сидел за своими расчетами и вместо того, чтобы заниматься своим делом, все пытался заставить мистера Доу войти. Сумма была такой: “умножьте 117 649 на 7”. Тинбой и мистер Доу продолжали смотреть друг на друга. Крошечный мальчик сделал птице знак войти. Мистер Доу, однако, не пошевелился; он сел снаружи в тени, потому что день был очень жаркий, склонил голову набок и понимающе заглянул внутрь.

“Входите, мистер Доу, - сказал Крошечный Мальчик, - и помогите мне подсчитать эту сумму”. Мистер Доу только прохрипел.

“Семь раз по девять - семьдесятсемь, семь раз по девять - семьдесятдевять,нет, девяностосемь. О, я не знаю — лучше бы номер 7 никогда не изобретался ”, - сказал Тинбой.

- Квакать, - сказал мистер Доу.

День был очень жарким, и Тинбою очень хотелось спать. Он подумал, что, возможно, ему удалось бы лучше вычислить сумму, если бы он немного отдохнул, просто чтобы подумать; и поэтому он опустил голову на стол. Ему было не совсем удобно, потому что его лоб упирался в цифру 7, по крайней мере, ему так казалось; поэтому он сдвинул ее так, чтобы она свисала прямо с края стола. Затем, через некоторое время, каким-то образом начали происходить очень странные вещи.

Учительница просто собиралась рассказать им историю.

Все ученики приготовились слушать; Ворон сел на подоконник открытого окна, склонил голову набок, закрыл один глаз — глаз, ближайший к классной комнате, - чтобы они подумали, что он спит, и слушал усерднее, чем кто—либо из них.

Все ученики были счастливы - все, кроме троих. Один потому, что у него затекла нога; другой потому, что у нее был полный карман творога, и она хотела его съесть, но не могла без того, чтобы ее не обнаружили, а творог таял; и третий, который был ужасно сонным и ужасно хотел услышать историю, но не мог сделать ни того, ни другого из-за другого.

Затем школьный учитель начал свой рассказ.

OceanofPDF.com

КАК БЕДНЫЙ 7-й СОШЕЛ С УМА

“Алфавитный доктор”...

Тут его прервал Тинбой, который сказал:

“Что такое алфавитный доктор?”

“Алфавитный доктор, - сказал школьный учитель, - это врач, который лечит болезни букв алфавита”.

“Как у Алфавитов проявляются болезни?” - спросил Крошечный мальчик.

“О, у них их предостаточно. Ты никогда не пишешь кривую букву "о", или заглавную "А" с хромой ногой, или букву "Т", у которой неровная спинка?”

Весь класс хором воскликнул: “Он так делает. Он часто так делает”. Раффин, самый старший мальчик, сказал после всех остальных: “Очень часто. На самом деле всегда.

- Очень хорошо, тогда должен же быть кто-то, кто снова их исправит, не так ли?

Никто из детей не мог сказать, что этого не было. Было слышно, как один Крошечный мальчик пробормотал себе под нос: “Я в это не верю”.

Школьный учитель начал снова:

“Алфавитный доктор сидел за своим чаем. Он очень устал, потому что весь день был вне дома, посещая пациентов”.

Тайнбой снова перебил: “Какие дела?”

“ Я могу тебе сказать. Ему пришлось вставить букву i, которая была опущена, и изменить ветвь буквы R, которая была скручена в букву B.

“ Ну, как раз в тот момент, когда он принялся за чай, раздался торопливый стук в дверь. Он подошел к двери, открыл ее, и в комнату ворвался конюх, запыхавшийся от бега, и сказал:

- “О, доктор, приезжайте скорее, у нас дома ужасная катастрофа”.

“Где наше место?” - спросил доктор.

“О, ты знаешь. Числовые конюшни”.

“ Сколько здесь конюшен? - спросил Крошечный Мальчик, снова перебивая.

“Конюшни с числами, - сказал Учитель, - это конюшни, где хранятся числа”.

“ Почему их держат в конюшнях? спросил Крошечный мальчик.

“Потому что они летят так быстро”.

“Как они быстро ездят?”

“Вы берете сумму и подсчитываете ее, и вы сразу увидите. Или посмотри на свою таблицу умножения; она начинается с того, что дважды один равно двум, и, прежде чем ты закончишь страницу, у тебя получится двенадцать, умноженное на двенадцать. Разве это не быстро?”

“ Ну, им приходится сохранять численность в соболях, иначе они вообще сбежали бы, и о них больше никогда не было бы слышно. В конце дня они все возвращаются домой, переобуваются, одеваются и ужинают”.

- Конюх из Номерной конюшни был очень нетерпелив.

“Что случилось?” - спросил Доктор.

-“О, бедный 7-й, сэр”.

-“Что с ним?”

“Он смертельно плох. Мы не думаем, что он когда-нибудь справится с этим”.

“Через что?” - спросил Доктор.

“Подойди и посмотри”, - сказал конюх.

- Доктор поспешил прочь, прихватив с собой фонарь, потому что ночь была темная, и вскоре добрался до Конюшни.

“Когда он подошел ближе, послышался очень любопытный звук — звук задыхающегося дыхания, воплей, кашля, смеха и дикого, неземного визга одновременно”.

“О, приезжайте скорее!” - сказал конюх.

“Когда Доктор вошел в конюшню, там был бедняга Номер 7, окруженный всеми соседями, и ему было очень плохо. У него шла пена изо рта, и, по-видимому, он был совершенно безумен. Медсестра из деревни Грамматик держала его за руку, пытаясь пустить кровь. Все соседи заламывали себе руки или шеи, или помогали удерживать его. Сапожник, человек, ” объяснил учитель, видя по выражению лица Крошечного Мальчика, что тот собирается задать вопрос, “ человек, который ставит ступни на буквы и цифры, чтобы они могли стоять прямо, не изнашиваясь, — держал бедного сумасшедшего нууммбира.

Медсестра, пытаясь успокоить его, сказала:“

“Ну-ну, ну—ну, дорогая, не ходи и не шуми. А вот и добрый Алфавитный Доктор, который разоблачит тебя”.

“Я не позволю себя развоплотить”, - громко сказал 7-й.

“Но, мой добрый сэр, ’ сказал доктор, ‘ так больше не может продолжаться. Ты, конечно, не настолько безумен, чтобы настаивать на том, что ты безумен?”

“Да, это я”, - громко сказал 7-й.

“В таком случае, - вежливо сказал Доктор, - если вы достаточно безумны, чтобы настаивать на том, что вы сумасшедший, мы должны попытаться вылечить ваше безумие или то, что вы безумны, и тогда вы будете достаточно невредимы, чтобы захотеть быть невредимым, и мы вылечим и это”.

- Я этого не понимаю, - сказал Крошечный мальчик.

- Тише! - крикнул класс.

“Доктор достал свой стетоскоп, и подзорную трубу, и микроскоп, и гороскоп и начал использовать их на бедном безумце 7”.

“Сначала он приложил стетоскоп к подошве своей ноги и начал говорить в него”.

“Так этим не пользуются, - сказала медсестра. - вам следует приложить его к груди и послушать”.

“Вовсе нет, моя дорогая мадам, ’ сказал вежливый Доктор, ‘ так бывает с нормальными людьми; но, конечно, когда человек безумен, факт заболевания требует противоположного метода лечения’. Затем он взял телескоп и посмотрел на него, чтобы увидеть, насколько он близок, и микроскоп, чтобы определить, насколько мал; а затем он нарисовал свой гороскоп”.

- Зачем он это нарисовал? - спросил Крошечный мальчик.

“Потому что, мое дорогое дитя, - сказала Учительница, - разве ты не видишь, что гороскоп составляется по праву; но поскольку бедняга был сумасшедшим, гороскоп пришлось составить”.

“Что такое horrorscope?” - спросил Крошечный мальчик.

— Это не “Обзор ужасов”, дитя мое; это гороскоп - совсем другое дело.

“Ну, а что такое гороскоп?”

“Посмотри в свой словарь, мое дорогое дитя”, - сказала Учительница.

“Итак, когда врач использовал все инструменты, он сказал: ‘Я использую все это для того, чтобы определить масштабы заболевания. Теперь я перейду к поиску причины. В первую очередь я допрошу пациента”.

- Итак, мой добрый сэр, почему вы настаиваете на том, что вы сумасшедший?“

- “Потому что я выбираю”.

“О, мой дорогой сэр, это невежливый ответ. Почему вы выбираете?”

“Я не могу сказать почему, - сказал 7, - пока не произнесу речь”.

- “Что ж, произнеси речь”.

“Я не могу говорить, пока меня не освободят; как я могу произнести речь, когда все эти люди держат меня?”

“Мы боимся отпускать вас, - сказала медсестра, - вы убежите”.

- “Я не буду”.

“Вы обещаете это?” - спросил доктор.

“Обещаю”, - сказал 7.

“Отпустите его", - сказал Доктор, и они подложили под него кусок ковра, а Лакей сел ему на голову, как это делают, когда лошади падают на улице. Затем они все убрались восвояси, и Кузнец тоже убежал; и после долгой борьбы 7 поднялся на ноги”.

“Теперь произнесите речь”, - сказал Доктор.

“Я не могу начать, ’ сказал 7-й, - пока не поставлю стакан воды на стол. Кто когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь произносил речь без стакана воды!”

- Поэтому они принесли стакан воды.

—“Леди и джентльмены...” - начал 7-й и замолчал.

“Чего вы ждете?” - спросил Доктор.

“За аплодисменты, конечно", - сказал 7. ”Кто когда-нибудь слышал о речи без аплодисментов?"

- Они все зааплодировали.

“Я сумасшедший, ’ сказал 7-й, - потому что я выбираю быть сумасшедшим; и я никогда не буду, не захочу, не мог бы быть кем-то другим, кроме сумасшедшего. Обращения, которое я получаю, достаточно, чтобы свести меня с ума”.

“Боже мой, боже мой!" - сказал доктор. ”Какое лечение?"

“Утром, днем и ночью со мной обращаются хуже, чем с любым рабом. Во всем спектре обучения нет ни одной вещи, которая так тяжело переносила бы, как я. Я все время много работаю. Я никогда не ворчу. Я часто кратен; часто кратная величина. Я готов нести свою долю ответственности за результат, но я не выношу обращения, которому подвергаюсь. Меня неправильно складывают, неправильно делят, неправильно вычитают и неправильно умножают. С другими номерами обращаются не так, как со мной; и, кроме того, они не сироты, как я”.

“Сироты? - спросил доктор. - Что вы имеете в виду?”

“Я имею в виду, что другие числа имеют множество взаимосвязей. Но у меня нет ни родных, ни близкого человека, кроме старика под номером l, а он мало что значит; и, кроме того, я всего лишь его пра-пра-пра-правнук”.

“Что вы имеете в виду?” - спросил Доктор.

“О, это старый парень, который все время находится там. Вокруг него все его дети, а я происхожу всего на шесть поколений ниже”.

“Хм!” - сказал доктор.

“Номер 2, ’ продолжал 7-й, - никогда не попадает ни в какие неприятности, а 4, 6 и 8 - его двоюродные братья. Число 3 близко к 6 и 9. Число 5 составляет половину десятичной дроби, и он никогда не попадает в неприятности. Но что касается меня, я несчастен, со мной плохо обращаются и я одинок.’ Тут бедный 7-й заплакал и, склонив голову, горько зарыдал’.

Когда Учительница дошла до этого, наступил Перерыв, потому что тут маленький Крошечный Мальчик тоже начал плакать.

“Почему ты плачешь?” спросил Раффин, мальчик-хулиган.

“Я не плачу”, - сказал Крошечный Мальчик и закричал быстрее, чем когда-либо.

Учительница продолжила рассказ.

“Алфавитный Доктор пытался подбодрить беднягу 7”.

- Слушайте, слушайте! - сказал он.

“7 перестала плакать и посмотрела на него. “Нет, - сказал он, - ты должен сказать ”говори, говори“, это я должен сказать ”слушай, слушай”."

“Конечно, - сказал Доктор, - вы бы сказали это, если бы были в здравом уме; но, видите ли, вы не в здравом уме, и, будучи сумасшедшим, вы говорите то, чего не должны говорить”.

“Это ложь”, - сказал 7.

“Я понимаю, ’ сказал Доктор, - но не останавливайтесь, чтобы спорить по этому поводу. Если бы вы были в здравом уме, вы бы сказали “это правда”, но вы говорите “это ложь”, подразумевая, что вы согласны со мной”.

“7 выглядел довольным, что его так поняли.

“Нет”, — сказал он, имея в виду "да".

“Тогда, - продолжал Доктор, - если вы говорите “говорите, говорите”, когда нормальный человек сказал бы “слушайте, слушайте”, конечно, я должен сказать “слушайте, слушайте”, когда я имею в виду “говорите, говорите”, потому что я разговариваю с сумасшедшим”.

“Нет, нет”, — сказал 7, что означало "да, да".

- Продолжайте свою речь, - сказал Доктор.

“Номер 7 достал носовой платок и заплакал”.

“Леди и джентльмены, - продолжал он, — я должен еще раз заявить о причине несчастного номера, которым плохо пользовались... То есть обо мне... об этом сиротском номере ... об этом номере без родственников...”

Тут Крошечный Мальчик перебил Учителя: “Почему у него не было кожи?”

“Родня, дитя мое. Родня, а не кожа”, - сказал Учитель.

“В чем разница между родней и кожей?” - спросил Крошечный мальчик.

“Будет лишь небольшая разница, - сказал Учитель, - между этой тростью и твоей кожей, если ты прервешь меня”. Так что Тинбой вел себя тихо.

“Что ж, ” сказал учитель, “ бедный 7 продолжал— ’Я умоляю вас сжалиться над этим несчастным числом. О, вы, мальчики и девочки, подумайте о бедняках, у которых нет ни дома, ни друзей, ни отца, матери, брата, сестры, дяди, тети, племянника, племянницы, сына, дочери или двоюродного брата, и они опустошены и одиноки”.

Тинбой поднял ужасный вой.

“О чем ты плачешь?” - спросила Учительница.

“Я хочу, чтобы бедный старина 7 был еще счастливее. Я отдам ему часть своего обеда и разделю со мной постель”.

Учительница повернулась к Монитору.

“Тинбой - хороший ребенок, - сказал он, - пусть он в течение следующей недели выучит 7 раз по 0, и, возможно, это его утешит”.

Ворон, сидевший на окне, подмигнул себе глазом и запрыгал вокруг со сдавленным веселым карканьем, затряс крыльями и, казалось, обнял себя за плечи и засмеялся. Затем он тихонько отскочил в сторону, подкрался и спрятался на крышке книжного шкафа.

Школьный учитель продолжал свой рассказ.

“Ну, дети, через некоторое время бедняге 7-му стало лучше, и он пообещал, что его уберут. Прежде чем Доктор снова ушел домой, все Дети с Алфавитом и Цифрами подошли и пожали бедному Номеру 7 руку и пообещали, что в будущем будут к нему добрее ”.

- Итак, дети, что вы думаете об этой истории?

Все они сказали, что им это понравилось, что это было красиво, и что они тоже постараются быть более добрыми к бедняге 7 в будущем. Наконец задиристый мальчишка Раффин сказал:

“ Я в это не верю. И если это правда, я бы хотел, чтобы он умер; нам было бы лучше без него.

“А мы бы стали?” - спросил учитель. “Как?”

- Потому что он не доставил бы нам хлопот, - ответил Раффин.

Когда он это сказал, Ворон как—то странно каркнул, но никто не обратил на это внимания, кроме Крошечного Мальчика, который сказал: -

“Мистер Доу, мы с вами, во всяком случае, любим бедняжку 7”.

Ворон ненавидел Раффина за то, что тот всегда кидал в него камнями, и пытался вырвать перья у него из хвоста, а когда Раффин заговорил, его карканье, казалось, означало: ‘Просто подожди”. Когда никто не смотрел, мистер Доу подкрался и спрятался под стропилами.

Вскоре занятия в школе закончились, и Крошечный Мальчик пошел домой, но мистера Доу ему найти не удалось. Он думал, что заблудился, и был очень несчастен, и лег спать в слезах.

Тем временем, когда школа была заперта и пустовала, мистер Доу спустился со стропил очень, очень тихо - доковылял до двери и, опустив голову, прислушался; затем он взлетел, вскарабкался на дверную ручку и выглянул в замочную скважину. Здесь было нечего видеть и нечего слышать.

Затем он взобрался на стол Учителя, захлопал крыльями и начал кукарекать, как петух, только очень тихо, опасаясь, что его услышат.

Вскоре он облетел всю комнату, подлетая к большим листам таблицы умножения, переворачивая когтями страницы книг и подбирая ЧТО-ТО своим острым клювом.

В это трудно поверить, но он украл все Семерки в заведении; он снял Семерку с часов, стер ее с грифельных досок и смахнул своими крыльями с классной доски.

Мистер Доу знал, что если однажды вы сможете вынести из классной комнаты любое число целиком, никто другой не сможет им воспользоваться, не спросив вашего разрешения.

Пока он выбирал все Семерки, он очень сильно раздулся; и когда он собрал их все, он был ровно в семь раз больше своего естественного размера.

Он не смог сделать все это сразу. Это заняло у него целую ночь, и когда он вернулся в свой уголок на стропилах, почти пришло время открывать школу.

Теперь он был таким большим, что едва мог втиснуться в угол и не более того.

Пришло школьное время, но не было ни Учителя, ни Ученых. Прошел целый час, а потом пришел Учитель, и Билетеры, и все Мальчики и Девочки.

Когда они все вошли , Учитель сказал:

- Вы все очень опоздали.

“Пожалуйста, сэр, мы ничего не могли поделать”, - ответили они все вместе.

-Почему ты ничего не мог с этим поделать?

Они все ответили одновременно —

-Меня не позвали вовремя.

- В какое время вам звонят каждое утро?

Казалось, все они собирались заговорить, но все молчали.

“Почему ты не отвечаешь?” - спросила Учительница.

Они шевелили губами, как будто разговаривали, но никто ничего не сказал.

Ворон в своем углу тихо рассмеялся про себя.

“Почему ты не отвечаешь?” - снова спросила Учительница. - Если я не получу ответа на свой вопрос немедленно, я задержу вас всех.

“Пожалуйста, сэр, мы не можем”, - сказал один из них.

- Почему бы и нет?

‘Потомучто”—

Тут Тинбой перебил: “Почему вы так опоздали, сэр?”

- Что ж, мой мальчик, мне жаль говорить, что я опоздал, но дело в том, что мой слуга не постучал в мою дверь в обычное время.

- Который час, сэр? - спросил Крошечный мальчик.

Казалось, что Учитель собирается что-то сказать, но остановился.

- Это очень странно, - сказал он после долгой паузы.

Раффин сказал с каким-то самодовольством: “Мы вовсе не опоздали. Вы здесь, и мы здесь — вот и все”.

“Нет, это еще не все”, - сказал Учитель. “Десять — это час, а сейчас одиннадцать - мы потеряли час”.

“Как мы могли его потерять?” - спросил один из Ученых.

“ Вот это-то меня и озадачивает. Мы должны только немного подождать и посмотреть.

Тут Тайнбой вдруг сказал: “Возможно, кто-то его украл!”

“Украл что?” - спросили ученые.

- Я не знаю, - сказал Крошечный мальчик.

Они все рассмеялись.

“Вам незачем смеяться, кое-что украдено; посмотрите на мой урок!” - сказал Крошечный Мальчик и поднял книгу. Вот что они увидели —

– 1 являются –

– 2 ″ 14

– 3 ″ 21

– 4 ″ 28

– 5 ″ 35

– 6 ″ 42

– – ″ 49

– 8 ″ 56

– 9 ″ 63

– 10 ″ – 0

Все ученики столпились вокруг Крошечного Мальчика, чтобы взглянуть на книгу. Раффин этого не сделал, потому что смотрел на школьные часы.

“Часы что-то потеряли”, - сказал он, и действительно, с ними было не все в порядке.

Учитель поднял глаза — он стоял, прислонившись головой к парте, и стонал.

“Что с ним не так?” спросил он.

- Чего-то не хватает.

“Здесь нет числа; здесь всего одиннадцать цифр”, - сказал Учитель.

“Нет, нет”, - сказали Ученые.

- Пересчитай их, Раффин, - сказал Хозяин.

“1 2 3 4 5 6 8 9 10 11 12.”

“Совершенно верно, - сказал Учитель, - вы видите, что их двенадцать. Нет, их нет ... Да, они есть ... Нет—да—нет, да... Что все это значит? — и он оглядел комнату, а затем снова уронил голову на стол и застонал.

Тем временем Ворон ползал по стропилам, пока не перебрался через учительский стол; и тогда он получил хорошую увесистую Семерку и опустил ее прямо на маленькую проплешину на макушке Учителя. Она отскочила от головки и упала на парту перед ним. В тот момент, когда Учитель увидел ее, он понял, чего все это время не хватало. Он накрыл Семерку листом промокательной бумаги. Затем он позвонил Раффину.

— Раффин, ты сказал мне, что чего-то не хватает - ты уверен?

-Да, конечно.

“ Очень хорошо. Помните, вы сказали вчера, что хотели бы, чтобы определенное количество людей умерло в сумасшедшем доме?

- Да, хочу; и я все еще желаю этого.

- Ну, этот Номер был украден кем-то ночью.

“ Ура! ” воскликнул Раффин и подбросил свою книгу к потолку. Она попала в бедного мистера Доу, у которого в клюве была еще одна Семерка, готовая сбросить ее, и сбила Семерку с ног. Она попала в кепку Крошечного Мальчика, которую он держал в руке. Он достал его, наклонился и погладил.

“Бедный 7”, - сказал Крошечный мальчик.

- Дай мне номер, - попросил Раффин.

“ Не буду. Это принадлежит мне.

“Тогда я заставлю тебя”, — сказал Раффин и схватил Крошечного Мальчика - прямо перед лицом Хозяина.

“Отпусти меня. Я не отдам тебе мою бедную Семерку”, - сказал Крошечный Мальчик и начал кричать и рыдать.

- Раффин, отойди, - сказал Учитель.

Раффин так и сделал.

“Семь раз по семь?” - спросил Учитель.

Раффин не ответил. Он не мог, потому что у него не было Семерки.

- Я знаю, - сказал Крошечный мальчик.

- О да, - усмехнулся Раффин. - он знает, потому что у него есть Номер.

- Сорок девять, - сказал Крошечный мальчик.

“Хорошо, - сказал Учитель, - поднимайся наверх, Крошечный мальчик”.

Итак, Тинбой стал лучшим в классе, а Раффин опустился.

“Семь раз по сорок девять?” - спросил Учитель.

Все замолчали.

“Ну же, отвечай!” - сказал Учитель.

- А сам-то ты в чем дело? - спросил Крошечный мальчик.

“ Что ж, мой мальчик, к сожалению, я не могу сказать. Боже мой, это очень странно”, - и Учитель снова опустил голову на стол и застонал громче, чем когда-либо.

В этот момент мистер Доу взял еще одну семерку и бросил ее на пол перед Тинбоем.

- Триста сорок три, - быстро сказал Крошечный Мальчик, потому что он мог ответить, поскольку у него было еще Семь.

Учительница подняла голову и громко рассмеялась.

- Ура, ура! - воскликнул он.

Когда упала третья Семерка, Ворон начал раздуваться.

Он стал в семь раз больше, чем был, так что начал снимать шифер с крыши.

Все Ученики подняли головы; Раффин разинул рот, и мистер Доу, желая избавиться от Семерок, бросил в него одну.

- Две тысячи триста первый, - выпалил Раффин.

Мистер Доу отправил в рот еще Семерку и снова пролепетал хуже, чем когда-либо: “Шестнадцать тысяч восемьсот семь”.

Ворон начал бросать в него Семерки так быстро, как только мог; и с каждым разом он бросал одну, которая становилась все меньше и меньше, пока не достигла своего естественного размера.

Раффин продолжал выплевывать цифры так усердно, как только мог, пока у него не потемнело в глазах и он не упал в припадке как раз в тот момент, когда дошел до “Семидесяти девяти тысяч семисот девяноста двух миллиардов двухсот шестидесяти шести тысяч двести девяносто семи миллионов шестьсот двенадцати тысяч одного”.

Внезапно Тайнбой проснулся и обнаружил, что спал, опустив голову.

OceanofPDF.com

ЛОЖЬ И ЛИЛИИ

Кларибель жила в мире и счастье со своими отцом и матерью с самого детства и до тех пор, пока в десять лет не пошла в школу.

Ее родители были хорошими, добросердечными людьми, которые любили правду и всегда старались идти путями праведных. Они научили Кларибель всему хорошему, и ее мать, Фридолина, обычно брала ее с собой, когда каждый день ходила навещать и утешать больных.

Когда Кларибел пошла в школу, она была еще счастливее, потому что у нее был не только свой дом, каким он был всегда, но и много новых друзей ее возраста, которых она узнала и полюбила. Школьная учительница была очень хорошей, очень милой и очень старой, с прекрасными седыми волосами и милым нежным лицом, которое никогда не выглядело жестким или суровым, за исключением тех случаев, когда кто-то говорил неправду. Потом улыбка исчезала с ее лица; и это было похоже на перемену в небе, когда заходит солнце, и она выглядела серьезной и беззвучно плакала. Если бы ребенок, который был плохим, пришел и признался в своей вине и пообещал никогда больше не лгать, улыбка вернулась бы, как солнечный свет. Но если ребенок будет упорствовать во лжи, ее лицо будет выглядеть суровым, и впоследствии этот суровый взгляд останется в памяти лгуньи, даже когда ее там не будет.

Каждый день она рассказывала всем детям о красоте Правды и о том, что ложь - это такая черная и ужасная вещь. Она также рассказывала им истории из Великой Книги; и одна из них, которую она любила, и которую они тоже любили, была о Прекрасном городе, где отныне будут жить добрые люди.

Детям никогда не надоедало слушать об этом Городе, подобном яшме, чистом, как хрусталь, с его двенадцатью воротами, на которых написаны имена, и они часто задавали Хозяйке вопросы об Ангеле, который измерил Город золотой тростью. Всегда ближе к концу рассказа голос Хозяйки становился очень серьезным, и детей охватывала тишина, и они в благоговейном страхе прижимались друг к другу, когда она рассказывала им, что за пределами этого прекрасного города навеки обречены оставаться “всякий, кто любит и творит ложь”.

Тогда добрая Госпожа рассказывала им, как ужасно было бы стоять там снаружи и потерять всю красоту и вечную славу, которые были внутри. И все из—за ошибки, которую ни один человек никогда не должен совершать, - из-за лжи. Люди не очень сильно злятся, даже когда совершен проступок, когда сразу говорят правду; но если проступок усугубляется ложью, тогда все справедливо злятся. Если мужчины и женщины, даже отцы и матери, которые очень нежно любят своих маленьких детей, гневаются, насколько сильнее будет гневаться Бог, против которого совершается грех лжи.

Кларибель любила эту историю и часто плакала, думая о бедных людях, которым навсегда придется остаться без Прекрасного Города, но она никогда не думала, что сама скажет неправду. На самом деле, она никогда этого не делала, пока не пришло искушение. Когда люди считают себя очень хорошими, им угрожает опасность согрешить, потому что, если мы никогда не остерегаемся зла, мы наверняка совершаем что-то неправильное; а поскольку Кларибел не боялась зла, ее легко было ввести в грех.

Все дети были заняты своими подсчетами. Некоторые из них знали свою арифметику, получали свои ответы и доказывали их; но некоторые не могли получить правильный ответ, а другие застревали и вообще не могли получить никакого ответа. Парочка непослушных даже не пытались получить ответы, а рисовали картинки на своих грифельных досках и писали свои имена. Кларибел попыталась сложить свое число, но она не могла вспомнить 9, умноженное на 7, и вместо того, чтобы начать с “дважды один - два” и продолжать дальше, она стала праздной и ленивой, бросила считать, нарисовала начала картинок и тоже бросила их. Она посмотрела на окно, думая, что бы такое нарисовать, и увидела на нижних стеклах цветные цветы, нарисованные там для того, чтобы дети не смотрели на людей снаружи во время урока. Кларибель остановила взгляд на одном из этих цветков, лилии, и начала рисовать ее.

Скооро увидел, что она поднимает глаза, и начал свою злую работу. Чтобы помочь ей сделать то, чего она не должна была делать, он принял форму лилии и лег на грифельную доску очень слабо, так что ей оставалось только обвести его края, и тогда получалась нарисованная лилия. Нет ничего плохого в том, чтобы нарисовать лилию, и если бы Кларибел нарисовала ее хорошо в нужное время, она получила бы похвалу; но хорошая вещь может стать плохой, если ее сделать неправильно — так было и с лилией Кларибел.

Вскоре Хозяйка попросила принести сланцы. Когда Кларибел заговорила о своем, она знала, что поступила неправильно, и сожалела; но сожалела она только потому, что боялась быть наказанной. Когда Хозяйка попросила ответа, она опустила голову и сказала, что не может его получить.

“Ты пробовал?” - спросила Хозяйка.

“Да”, - ответила она, чувствуя, что какое-то время пыталась.

“Вы бездельничали?” - спросили ее. - “Вы занимались чем-нибудь, кроме своей суммы?” Тогда она поняла, что у нее будут неприятности из-за безделья, если она расскажет об этом; и поэтому, напрочь забыв о Джаспер-Сити и тех, кто обречен стоять без его прекрасных ворот, она ответила, что не занималась ничем другим, кроме подсчетов. Хозяйка поверила ей на слово — ибо она всегда была правдива - и сказала :

- Я полагаю, ты была озадачена, дорогое дитя; позволь мне помочь тебе, - и она любезно показала ей, как подсчитывать сумму.

Возвращаясь на свое место, Кларибел опустила голову, потому что знала, что сказала неправду, и хотя теперь он никогда об этом не узнает, ей было грустно, и она чувствовала себя так, словно стояла за пределами сияющего Города. Даже тогда, если бы она бросилась к хозяйке и сказала:

“Я поступила неправильно, но я снова стану лучшим ребенком”, - все было бы хорошо; но она этого не сделала, и с каждой прошедшей минутой делать это становилось все труднее.

Вскоре после окончания школы Кларибел печально отправилась домой. Ей не хотелось играть, потому что она солгала, и на сердце у нее было тяжело.

Когда пришло время ложиться спать, она легла усталая, но заснуть не могла; и она очень горько плакала, потому что не могла молиться. Она сожалела, что солгала, и ей было довольно тяжело сознавать, что ее горя недостаточно, чтобы снова стать счастливой; но ее совесть говорила...

“ Ты исповедуешься завтра? Но она подумала, что в этом нет необходимости, потому что грех был совершен, и она никому не причинила вреда. Но все это время она знала, что ошибается. Если бы хозяйка заговорила об этом, она бы сказала —

“Так бывает всегда, дорогие дети. Грех не может быть стерт до тех пор, пока не наступит стыд; ибо без стыда и признания вины сердце не может быть очищено от греха”.

Наконец Кларибел, рыдая, уснула.

Затем, когда она спала, Маленький Ангел прокрался в комнату и коснулся ее век, так что даже во сне она видела прекрасный свет и думала о Городе, подобном яшме, чистом, как хрусталь, с его двенадцатью воротами, на которых написаны имена. Ей приснилось, что она увидела Ангела с золотой тростью, измеряющего город, и Кларибель была так счастлива, что совсем забыла о своем грехе. Маленький Ангел знал все ее мысли, и он становился все меньше и меньше, пока весь его свет не померк; и Кларибель во сне показалось, что все потемнело, и она поняла, что стоит у ворот Прекрасного Города. Ангел, державший золотую мерную трость, стоял на зубчатых стенах города и страшным голосом произнес:

“Кларибель, останься снаружи; ты создаешь ложь и любишь ее”.

“О нет, - сказала Кларибел, - мне это не нравится”.

- Тогда почему бы тебе не признать свою вину?

Кларибель молчала; но она не хотела признаваться в своем грехе, ибо сердце ее было ожесточено, и Ангел поднял золотую трость, и о чудо! на ней расцвела прекрасная лилия. Тогда Ангел сказал:

“Лилии растут только для чистых, которые живут в черте города; ты должен стоять снаружи, среди лжецов”.

Кларибель видела перед собой яшмовые стены, возвышающиеся все выше и выше, и она знала, что они были вечным препятствием для нее, и что она никогда не сможет устоять без Прекрасного Города; и в муке и ужасе она чувствовала, насколько глубок ее грех, и жаждала признаться в нем.

Скооро видел, что она раскаивается, потому что он тоже мог читать ее мысли, и тьмой своего присутствия он пытался стереть весь сон о Прекрасном Городе.

Но Ангел-Младенец проник в ее сердце и осветил его, и семя раскаяния проросло и расцвело.

Кларибел проснулась рано, встала, пошла и рассказала своей госпоже о своем грехе и снова была счастлива.

Всю свою жизнь она любила лилии; ибо думала о своей лжи и о своем раскаянии в ней, и о том, что лилии растут в Джаспер-Сити, который предназначен только для чистых.

OceanofPDF.com

КОРОЛЕВСКИЙ ЗАМОК

Когда бедному Поэту сказали, что Тот, кого он любил больше всего, лежит больной в тени опасности, он был почти обезумевшим.

Последние недели он был один; она, его Жена, уехала далеко, в свой старый дом, чтобы повидать престарелого дедушку, прежде чем он умрет.

Сердце Поэта уже несколько дней было охвачено странной печалью. Он не знал причины этого; он только знал с глубоким сочувствием, которое является даром поэта, что Тот, кого он любил, болен. С тревогой ждал он вестей. Когда пришло известие, шок, хотя он и ожидал печального сообщения, оказался для него слишком сильным, и он почти обезумел.

В своей печали и тревоге он вышел в сад, который долгие годы выращивал для Нее. Там, среди ярких цветов, где старинные статуи мягко белели на фоне тисовых изгородей, он лег в длинную нескошенную летнюю траву и заплакал, низко опустив голову.

Он думал обо всем прошлом - о том, как он завоевал свою жену и как они любили друг друга; и ему казалось печальным и жестоким, что она далеко и в опасности, а его нет рядом, чтобы утешить ее или хотя бы разделить ее боль.

Много-много мыслей вернулось к нему, рассказывая историю тяжелых лет, о мрачности и одиночестве которых он забыл в сиянии своего прекрасного дома.-

Как в юности они встретились и мгновенно полюбили друг друга. Как его бедность и ее величие разлучили их. Как он боролся и надрывался на крутом и неровном пути к славе и богатству.

Как все эти утомительные годы он боролся с единственной идеей завоевать такое место в истории своего времени, чтобы иметь возможность прийти и сказать ей: “Я люблю тебя”, а ее гордым родственникам: “Я достоин, потому что я тоже стал великим”.

Как среди всех этих мечтаний о счастливом времени, которое могло бы наступить, он хранил молчание о своей любви. Как он никогда не видел ее, не слышал ее голоса и даже не знал, где она живет, чтобы, узнав, не потерпеть неудачу в достижении цели своей жизни.

Как время - как оно всегда бывает с теми, кто работает честно и с единственной целью - увенчало труды и терпение всей его жизни.

Как мир узнал его имя, почтил и полюбил его как человека, который своим примером помогал слабым и измученным; который очистил мысли всех, кто слушал его слова; и который смел низость перед величием и простотой его благородных мыслей.

Как успех последовал вслед за славой.

Как, наконец, даже в его сердце, робком от сомнений в любви, зародилась мысль, что он, наконец, достиг величия, которое оправдывало его стремление добиться руки той, кого он любил.

Как он вернулся на родину и нашел ее там все еще свободной.

Как, когда он осмелился сказать ей о своей любви, она прошептала ему, что тоже ждала все эти годы, потому что знала, что в конце концов он придет за ней.

Как она вошла с ним в качестве его невесты в дом, который он создавал для нее все эти годы. Как там они жили счастливо и осмелились заглянуть в грядущие долгие годы в поисках радости и довольства без преград.

Как он думал, что даже тогда, хотя и несколько ослабленный многолетним непрестанным трудом и заботой о надежде, он мог бы надеяться на грядущее счастливое время.

Но, увы! ради надежды; ибо кто знает, что может принести день? Совсем недавно его Дорогая оставила его здоровым, уйдя по долгу службы; а теперь она лежит больная, и он не рядом, чтобы помочь ей.

Казалось, что весь солнечный свет его жизни угасает. Все долгие годы ожидания и терпеливого продолжения добрых дел, которые увенчали их годы любовью, казались всего лишь мимолетной мечтой, и все было напрасно - все, все напрасно.

Теперь, когда тень нависла над его Возлюбленной, облако, казалось, было над ними и окружало их, и таило в своих тусклых глубинах гибель их обоих.

“Почему, о, почему, - вопрошал бедный Поэт, обращаясь к невидящему воздуху, - к нам пришла любовь?“ Почему пришли покой, радость и счастье, если темнеющие крылья опасности омрачают воздух вокруг нее и оставляют меня рыдать в одиночестве?”

Так он стонал, бредил и рыдал; и горькие часы проходили для него в его одиночестве.

Когда он лежал в саду, уткнувшись лицом в высокую траву, они пришли к нему и со слезами сообщили, что пришли вести - воистину печальные.

Пока они разговаривали, он поднял свою бедную голову и посмотрел на них; и они увидели в его больших, темных, нежных глазах, что теперь он совсем обезумел. Он грустно улыбнулся им, как будто не совсем понимая значение их слов. Так нежно, как только могли, они попытались сказать ему, что Тот, кого он любил больше всего, умер.

Они сказали:-

“Она ходила по Долине Теней”, но он, казалось, не понимал их.

Они прошептали:

“Она слышала Музыку Сфер”, но он по-прежнему ничего не понимал.

Тогда они печально заговорили с ним и сказали:

- Сейчас она пребывает в королевском замке.

Он нетерпеливо посмотрел на них, как бы спрашивая:

“ Какой замок? Какой король?

Они склонили головы и, плача, отвернулись, тихо прошептав ему:

“Замок короля Смерти”.

Он не произнес ни слова; поэтому они снова повернули к нему свои заплаканные лица. Они обнаружили, что он встал и стоит с определенной целью на лице. Затем он ласково сказал:

“Я иду найти ее, чтобы там, где она пребывает, мог пребывать и я”.

Они сказали ему:

“ Ты не можешь уйти. Она за Порталом, в Стране Смерти.

В искренних, любящих глазах Поэта сияла целеустремленность, когда он отвечал им в последний раз:

“Куда ушла она, туда пойду и я. Через Долину Теней я продолжу свой путь. В этих ушах также будет звучать Музыка Сфер. Я буду искать и найду свою Возлюбленную в Залах Королевского Замка. Я крепко обниму ее - даже перед ужасным лицом Короля Смерти”.

Услышав эти слова, они снова склонили головы, заплакали и сказали:

“ Увы! увы!

Поэт повернулся, оставил их и ушел. Они охотно последовали бы за ним, но он жестом велел им не шевелиться. И вот, одинокий, в своем горе, он ушел.

Проходя мимо, он обернулся и помахал им рукой на прощание. Затем некоторое время стоял с поднятой рукой и медленно поворачивал его со всех сторон.

Внезапно его вытянутая рука остановилась и указала куда-то. Его друзья, смотревшие вместе с ним, увидели, что далеко за Порталом расстилается праздная пустыня. Там, посреди запустения, туман с болот висел мрачной пеленой на далеком горизонте.

Как отметил Поэт, в его бедных печальных глазах, обезумевших от потери, мелькнуло счастье - очень, очень слабое, - как будто издалека он увидел какой-то знак или надежду на Утраченное.

Быстро и печально прожил Поэт этот пылающий день.

Пришло время отдыха; но он продолжал свой путь. Он остановился не для тени или отдыха. Ни разу, даже на мгновение, он не остановился, чтобы освежить свои пересохшие губы ледяным глотком из хрустальных источников.

Усталые путники, отдыхавшие в прохладной тени у фонтанов, подняли свои усталые головы и посмотрели на него сонными глазами, когда он заторопился. Он не обращал на них внимания, но всегда шел вперед с определенной целью в глазах, как будто какой-то проблеск надежды, пробивающийся сквозь туман далеких болот, подгонял его.

Так он прожил весь пылающий день и всю тихую ночь. На самом раннем рассвете, когда обещание еще не взошедшего солнца окрасило небо на востоке бледным светом, он нарисовал Портал. Горизонт чернел в холодном утреннем свете.

Там, как всегда, стояли Ангелы, которые несли вахту и оберегали, и о, чудо! хотя они были невидимы для человеческих глаз, они были замечены им.

Когда он приблизился, они посмотрели на него с жалостью и широко расправили свои огромные крылья, словно желая укрыть его. Он заговорил, и из его встревоженного сердца сладко слетели с бледных губ печальные слова:

- Скажите, вы, стражи Земли, проходил ли здесь мой Возлюбленный по пути в Долину Теней, чтобы послушать Музыку Сфер и пожить в Королевском Замке?

Ангелы у Портала склонили головы в знак согласия; они повернулись и посмотрели вдаль, туда, где далеко в безлюдной пустыне промозглый туман поднимался из безжизненного лона болота.

Они хорошо знали, что бедный одинокий Поэт находится в поисках своей Возлюбленной; поэтому они не препятствовали ему и не уговаривали остаться. Они очень жалели его за то, что он так сильно любил.

Они широко расступились, чтобы он мог беспрепятственно пройти через Портал.

Итак, Поэт отправился дальше в пустыню, чтобы найти свою Возлюбленную в Королевском замке.

Какое-то время он бродил по садам, красота которых была более сочной, чем у садов на Земле. Сладость всего сущего обволакивала чувства, как запахи с островов Блаженных.

Хитрость Короля Смерти, правящего в Царствах Зла, велика. Он приказал сделать путь за Портал очаровательным. Таким образом, те, кто сбивается с пути, предназначенного для добра, видят вокруг себя такую красоту, что в ее радости забываются мрак, жестокость и вина пустыни.

Но по мере того, как Поэт шел дальше, красота начала увядать.

Прекрасные сады выглядели так, как выглядят сады, когда с них снимают заботливую руку и когда сорняки в своей отвратительной пышности душат, прорастая, более отборную жизнь цветов.

Из прохладных аллей под раскидистыми ветвями и из хрустящей травы, которая мягко, как бархат, касалась ноющих ног Странника, путь превратился в неровную каменистую тропу, полностью открытую обжигающему свету. Цветы начали терять свой аромат и уменьшаться в росте. Высокие болиголовы росли со всех сторон, наполняя воздух своим зловонным запахом.

В темных впадинах, где стояли лужи с промозглой водой, росли огромные грибы. Высокие деревья с ветвями, похожими на скелеты, розовые деревья без листьев, в тени которых остановиться означало умереть.

Затем путь преградили огромные камни. По ним можно было пройти только узкими извилистыми проходами, нависающими над тяжелыми утесами, которые всегда грозили обрушиться и поглотить Странника.

Здесь начала опускаться ночь, и тусклый туман, поднимавшийся с далеких болот, принимал причудливые очертания мрака. В отдаленных горных твердынях дикие звери начали рычать в своих пещерных логовищах. Воздух наполнился отвратительными звуками ночного сезона.

Но бедный Поэт не обращал внимания ни на дурные зрелища, ни на ужасные звуки. Он шел вперед, не думая об ужасах ночи. Для него не было ни страха темноты, ни страха смерти, ни осознания ужаса. Он искал свою Возлюбленную в Королевском замке, и в этом страстном стремлении были забыты все естественные страхи.

Так шел он вперед всю долгую ночь. Он поднимался по крутым ущельям. Сквозь тени огромных скал он прошел невредимым. Дикие животные с яростным ревом окружили его - их огромные глаза пылали, как огненные звезды, в черноте ночи.

С высоких скал ползли и свисали огромные питоны, чтобы схватить свою добычу. Из расщелин горных круч и из похожих на пещеры расщелин в скалистом пути выползали ядовитые змеи и поднимались, чтобы нанести удар.

Но, хотя опасные твари были совсем близко, все они воздержались от нападения, ибо знали, что одинокий Странник направляется в Замок их Короля.

И все же он шел вперед - непрестанно, не останавливаясь на своем пути, но все настойчивее продвигаясь вперед в своих поисках.

Когда, наконец, рассвело, взошло солнце, открывая печальное зрелище. Там, тяжело ступая по каменистому пути, бедный одинокий Поэт шел все вперед и вперед, не обращая внимания ни на холод, ни на голод, ни на боль.

Его ноги были босы, и на усыпанной камнями дорожке виднелись следы крови. Вокруг, позади него и вдалеке, сохраняя равный темп на вершинах скалистых хребтов, шли дикие звери, которые смотрели на него как на свою добычу, но воздерживались от прикосновения, потому что он искал Замок их Короля.

В воздухе кружили непристойные птицы, которые всегда следуют по следам умирающих и заблудших. Парили стервятники с обнаженными шеями, с горящими глазами и голодными клювами. Их огромные крылья лениво хлопали в воздухе, когда они следовали по следу Странника. Стервятники - терпеливый народ, и они ждут, когда упадет добыча.

Из похожих на пещеры углублений черных горных ущелий с бесшумной скоростью выползли змеи, которые там прячутся. Появился питон с его колоссальными складками и бесконечными кольцами, откуда хитро выглядывала маленькая плоская головка. Пришел удав и все его племя, которые хватают свою жертву силой и раздавливают ее ужасающей строгостью своих объятий. Пришли змеи в капюшонах и все те, кто своим ядом уничтожает свою жертву. Сюда же пришли к своей добыче самые ужасные из всех змей, которые завораживают глазами, полными таинственной магии, и медленной грацией своего приближения.

Сюда пришли или затаились в засаде хитрые змеи, принимающие цвет травы, или листа, или мертвой ветки, или скользкой лужи, среди которой они прячутся, и таким образом нападают на свою жертву, ничего не подозревая.

Там были огромные змеи с проворным телом, которые свисали со скалы или ветки. Они крепко держатся за свою дальнюю хватку и наносят удары вниз со скоростью света, издалека обрушивая свои хлыстообразные тела на свою жертву.

Так появились все эти вредные твари, чтобы встретить Ищущего Человека и напасть на него. Но когда они узнали, что он направляется к ужасному Замку их Короля, и увидели, что он идет вперед без страха, они воздержались от нападения.

Смертоносный питон и удав, возвышающиеся ввысь, с колоссальными складками, были пассивны и на мгновение превратились в камень. Змеи в капюшонах снова обнажили свои ядовитые клыки. Кроткие, глубокие, серьезные глаза очаровательной змеи налились злобой, когда он почувствовал, что его сила очарования бесполезна. В своем смертоносном спуске висящая змея остановила свой курс и свесила обмякшую веревку со скалы или ветки.

Многие последовали за Странником в дебри пустыни, ожидая и надеясь на шанс уничтожить.

Много других опасностей подстерегало бедного Странника в праздности пустыни. По мере того, как он продвигался вперед, каменистый путь становился все круче и темнее. Поднялись зловещие туманы и смертоносный холод.

Затем на этом пути по непроходимой дикой местности произошли странные и ужасные вещи.

Мандрагоры - наполовину растения, наполовину люди - взывали к нему с отчаянным воплем, беспомощные перед злом, они тщетно протягивали свои ужасные руки.

На тропинке выросли гигантские шипы; они вонзались в его страдающие ноги и разрывали плоть, когда он шел вперед. Он чувствовал боль, но не обращал на нее внимания.

За все это долгое, ужасное путешествие у него была только одна мысль, кроме страстных поисков своей Возлюбленной. Он думал, что дети человеческие могли бы многому научиться из путешествия к Королевскому замку, которое началось так чудесно, среди благоухающих садов и в прохладной тени раскидистых деревьев. В своем сердце Поэт обращался к множеству детей человеческих; и из его уст слова лились подобно музыке, ибо он пел о Золотых Вратах, которые Ангелы называют ИСТИНОЙ.

“Не проходите мимо Портала в Страну Заката! Остановитесь там, где стоят Ангелы на своем бдении. Будьте осторожны! и не толкайся, хотя ворота открыты настежь, Но надежно отдохни с этой стороны. Хотя благоухающие сады и прохладные дороги приглашают, За ними самые темные долины ночи. Отдыхай! Отдыхай довольным.- Остановись, пока не осквернен, И не ищи ужасов дикой пустыни”.

Таким образом, преодолевая все препятствия своими кровоточащими ногами, бедный обезумевший Поэт шел все дальше и дальше, чтобы найти свою Возлюбленную в Королевском замке.

По мере того, как он шел вперед, животная жизнь, казалось, угасала у него за спиной. Шакалы и более трусливые дикие животные ускользали. Львы, тигры, медведи, волки и все самые храбрые из свирепых хищных зверей, которые шли по его следу даже после того, как остальные остановились, теперь начали останавливаться в своем движении.

Они низко зарычали, а затем громко зарычали, подняв головы; щетина на их пастях дрожала от страсти, а большие белые зубы злобно клацали друг о друга в бессильной ярости. Они прошли еще немного и снова остановились, рыча, как и прежде. Потом один за другим они умолкли, и бедный Поэт пошел дальше один.

В воздухе кружили и кричали стервятники, останавливаясь в полете, как это делали дикие звери. Они тоже, наконец, перестали следовать в воздухе за Странником в его дальнейшем движении.

Дольше всех держались змеи. Часто извиваясь и незаметно скользя вперед, они упорно следовали по следам Ищущего Человека. В кровавых следах его ног на кремнистых камнях они нашли радость и надежду и всегда следовали за ним.

Но пришло время, когда ужасный вид мест, где проходил Поэт, остановил даже змей на их пути - мрачные ущелья, откуда дуют ядовитые ветры, которые опустошают даже логова хищных зверей, - бесплодные твердыни, которые наступают на долины запустения. Здесь даже крадущиеся змеи остановились на своем пути; и они тоже отступили. Они скользнули обратно, улыбаясь со смертельной злобой, в свои непристойные расщелины.

Затем появились места, где растения и зелень начали исчезать. Сами сорняки становились все более чахлыми и бессмысленными. Дальше они опустились до стерильности безжизненных скал. Тогда самые вредные травы, которые росли в жутких формах мрака и ужаса, потеряли даже способность причинять вред, которая переживает их живой рост. Карликовые и низкорослые даже по сравнению со злом, они были плотно прижаты к мертвой скале. Здесь даже смертоносное дерево Упас не могло пустить корней в зараженную землю.

Затем появились места, где у входа в Долину Тени даже твердые предметы теряли свою материальность и таяли в промозглом и холодном тумане, который проносился мимо.

Проходя мимо, обезумевший Поэт не чувствовал твердой земли под своими кровоточащими ногами. Он шел среди теней, направляясь через Долину Теней на поиски своей Возлюбленной в Королевском Замке.

Долина Тени казалась бесконечной. Окруженный густым туманом, ни один глаз не мог разглядеть, где возвышались огромные горы, между которыми лежала Долина.

И все же они стояли там - Гора Отчаяния с одной стороны и Холм Страха с другой.

До сих пор бедный сбитый с толку мозг Поэта не замечал всех опасностей, ужасов и боли, которые его окружали, - если не считать урока, который они преподали. Но теперь, затерявшись в окутывающем тумане Долины Теней, он не мог не думать об ужасах пути. Его окружали ужасные призраки, которые то и дело бесшумно возникали в тумане и снова терялись, прежде чем он успевал в полной мере осознать их ужасный смысл.

Тогда в его душе промелькнула ужасная мысль -

Возможно ли, что сюда пришла его Возлюбленная? Пришли ли к ней те боли, которые сотрясали агонией его собственное тело? Действительно ли было необходимо, чтобы она пришла в ужас от всех этих окружающих ужасов?

При мысли о том, что она, его Любимая, испытывает такую боль и ужас, он издал единственный горький крик, который разнесся по безлюдью, прорезал туман Долины и эхом отозвался в горных пещерах Отчаяния и Страха.

Дикий крик, наполненный агонией души Поэта, разносился по Долине, пока тени, населявшие ее, на мгновение не пробудились к жизни-в-смерти. Они смутно мелькали, то тая, то вновь возрождаясь к жизни - пока вся Долина Тени на этот раз не была населена ожившими призраками.

О, в тот час душа бедного обезумевшего Поэта была в агонии.

Но вскоре наступило затишье. Когда порыв его первой агонии прошел, Поэт понял, что к Мертвым не пришли ужасы путешествия, которое он предпринял. Только для Быстрых - это ужас перехода в Замок короля. С этой мыслью на него снизошел такой покой, что даже там - в темной Долине Тени - прокралась тихая музыка, которая звучала во мраке пустыни подобно Музыке Сфер.

Тогда бедный Поэт вспомнил, что они сказали ему: что его Возлюбленная прошла через Долину Теней, что она знала Музыку Сфер и что она жила в Королевском Замке. И он подумал, что, находясь сейчас в Долине Теней и слушая Музыку Сфер, скоро он увидит Королевский Замок, где обитает его Возлюбленная. Так он шел дальше с надеждой.

Но увы! сама эта надежда была новой болью, о которой раньше он и не подозревал.

До сих пор он шел вслепую, не отдавая себе отчета в том, куда идет и что с ним происходит, пока продолжал свои поиски; но теперь темнота и опасности пути внушали новые страхи, ибо он думал о том, как они могут остановить его на пути. Такие мысли действительно делали путь долгим, ибо мгновения, наполненные надеждой, казались вечностью. Он нетерпеливо ждал, когда наступит конец, когда за Долиной Теней, по которой он шел, он увидит возвышающиеся башни Королевского замка.

Им, казалось, овладевало отчаяние; и по мере того, как оно росло, все громче звучала Музыка Сфер.

Вперед, все дальше и дальше спешил в безумной спешке бедный обезумевший Поэт. Смутные тени, населявшие туман, отпрянули назад, когда он проходил мимо, предупреждающе протягивая к нему руки с длинными мрачными пальцами смертельного холода. В наступившей горькой тишине они, казалось, говорили:

“ Возвращайся! Возвращайся!

Все громче и громче звучала теперь Музыка Сфер. Все быстрее и быстрее в безумной, лихорадочной спешке мчался Поэт среди сжимающихся Теней мрачной долины. Растаявшие перед ним людские тени, казалось, завыли в печальном предостережении:

“ Возвращайся! Возвращайся!

В его ушах все еще звенел нарастающий шум музыки.

Все быстрее и быстрее мчался он вперед; пока, наконец, усталая природа не уступила, и он не упал ничком на землю, без чувств, истекающий кровью и одинокий.

Через некоторое время - сколько прошло времени, он даже не мог предположить - он очнулся от обморока.

Некоторое время он не мог сообразить, где находится, и его рассеянные чувства ничем не могли ему помочь.

Все было мрачным, холодным и печальным. Вокруг него царило одиночество, более смертоносное, чем все, о чем он когда-либо мечтал. В воздухе не чувствовалось ни дуновения ветерка, ни движения проплывающего облака. Ни звука, ни шевеления живого существа на земле, в воде или воздухе. Ни шелеста листьев, ни покачивания ветвей - все было тихо, мертво и безлюдно. Среди вечных холмов мрака вокруг лежала долина, лишенная всего, что жило или росло.

Стелющиеся туманы с их множеством населяющих их теней исчезли. Даже ужасающих ужасов пустыни там не было. Поэт, оглядываясь вокруг в своем полном одиночестве, страстно желал, чтобы налет бури или рев лавины рассеяли ужасающий ужас безмолвного мрака.

Тогда Поэт понял, что пришел через Долину Теней; каким бы испуганным и обезумевшим он ни был, он услышал Музыку Сфер. Он думал, что теперь тяжело ступает по пустынному Царству Смерти.

Он огляделся вокруг, опасаясь, что где-нибудь увидит ужасный королевский замок, где обитала его Возлюбленная; и он застонал, когда страх, терзавший его сердце, обрел голос:

“ Только не здесь! о, только не здесь, в этом ужасном одиночестве.

Затем среди окружающей тишины, на далеких холмах эхом разнеслись его слова:

“Только не здесь! о, только не здесь”, пока вместе с гулким рок-эхом праздная пустыня не наполнилась голосами.

Внезапно голоса, отдававшиеся эхом, смолкли.

С мрачного неба донесся ужасный звук раската грома. По далеким небесам прокатился он. Далеко-далеко, над бесконечным кольцом серого горизонта, он проносился - уходя и возвращаясь - раскатисто-набухая-угасая. Он пронесся по эфиру, то издавая зловещие звуки, похожие на угрозы, то обрушиваясь голосом ужасной команды.

В его реве послышался звук, похожий на слово:

“Вперед”.

Опустившись на колени, Поэт со слезами радости приветствовал звук грома. Он, словно Сила Свыше, смел безмолвное запустение дикой природы. Это сказало ему, что в Долине Тени и над Ней прокатились могучие звуки Небесного повеления.

Тогда Поэт поднялся на ноги и с новым сердцем отправился дальше, в пустыню.

Когда он уходил, раскаты грома стихли, и снова воцарилась тишина одиночества.

Так шло время, но усталым ногам так и не удалось обрести покой. Он шел вперед, все еще вперед, и только одно воспоминание подбадривало его - эхо раската грома в его ушах, когда он прогремел в Долине Запустения:

“Вперед! Вперед!”

Теперь дорога становилась все менее и менее каменистой, по мере того как он проезжал мимо. Огромные утесы опускались и уменьшались в размерах, а ил с болот поднимался к подножию горы.

Наконец холмы и впадины горных твердынь исчезли. Странник шел своим путем среди простых непроходимых пустошей, где не было ничего, кроме трясущихся болот и слизи.

Он брел все дальше, слепо спотыкаясь усталыми ногами на бесконечной дороге.

Над его душой все ближе сгущалась чернота отчаяния. Пока он блуждал по горным ущельям, его немного подбодрила надежда, что в любой момент какой-нибудь поворот на тропинке может указать ему на конец его путешествия. Какой-нибудь вход из темного ущелья мог бы открыть ему вид на огромный маячащий вдалеке - или даже рядом с ним - ужасный королевский замок. Но теперь, когда вокруг него царило плоское запустение безмолвного болота, он знал, что Замок не может существовать без того, чтобы он его не видел.

Он постоял немного, выпрямившись, и медленно повернул его кругом, так что его жадный взгляд охватил весь горизонт. Увы! он ничего не увидел. Там не было ничего, кроме черной линии горизонта, где печальная земля простиралась на фоне ровного неба. Все, абсолютно все было погружено в безмолвный мрак.

Он все еще пошатывался. Его дыхание стало частым и затрудненным. Его усталые конечности дрожали, когда они слабо поднимали его. Его силы - его жизнь - быстро убывали.

Он спешил все дальше и дальше, с одной отчаянной мыслью, засевшей в его бедном обезумевшем мозгу, - что в Королевском замке он найдет свою Возлюбленную.

Он споткнулся и упал. Не было никаких препятствий, которые могли бы остановить его ноги; только из-за собственной слабости он упал.

Он быстро поднялся и быстро зашагал вперед. Он боялся, что если упадет, то не сможет подняться снова.

Он снова упал. Он снова поднялся и продолжил свой путь отчаянно, со слепой целеустремленностью.

Так некоторое время шел он вперед, спотыкаясь и падая, но постоянно поднимаясь и не останавливаясь на своем пути. Он последовал за своей Возлюбленной, живущей в Королевском замке.

Наконец он настолько ослаб, что, погрузившись, не смог подняться снова.

Лежа ничком, он становился все слабее и слабее, и на его жадные глаза набежала пелена смерти.

Но даже тогда пришло утешение, ибо он знал, что его гонка закончена и что вскоре он встретит свою Возлюбленную в Залах Королевского замка.

Он обращался К дикой природе со своими мыслями. Его голос прозвучал слабо, как стон ветра перед бурей, когда он проносится сквозь камыши серой осенью:

“ Еще немного. Скоро я встречу ее в Королевских покоях, и мы больше не расстанемся. Ради этого стоит пройти через Долину Теней и послушать Музыку Сфер с их болезненной надеждой. Что это значит, хотя Замок находится далеко? Быстро ускорьте шаги мертвых. Для мимолетного духа любое расстояние - всего лишь пядь. Теперь я не боюсь увидеть королевский замок, ибо там, в его главном Зале, я скоро встречу свою Возлюбленную - чтобы больше не расставаться”.

Еще не договорив, он почувствовал, что конец близок.

Над болотом перед ним стелился неподвижный, расползающийся туман. Он бесшумно поднимался, все выше -выше, окутывая дикую местность далеко вокруг. Поднимаясь, он приобретал более глубокие и темные оттенки. Казалось, что Внутри скрывался Дух Мрака, который становился сильнее по мере распространения пара.

В глазах умирающего Поэта стелющийся туман был подобен призрачному замку. Выросли высокие башни и хмурая крепость. Ворота с их пещерообразными нишами и похожими на жуков башнями приобрели форму черепа. Далекие зубчатые стены вздымались в безмолвный воздух. Из самой земли, на которой лежал раненый Поэт, вырастала, тусклая и темная, широкая дорога, ведущая во мрак ворот Замка.

Умирающий Поэт поднял голову и посмотрел. Его быстрые угасающие глаза, оживленные любовью и надеждой его духа, пронзали темные стены крепости и мрачные ужасы врат.

Там, в большом Зале, где сам мрачный король Ужасов заседает при своем дворе, он увидел ту, кого искал. Она стояла в рядах тех, кто терпеливо ждет, когда их Возлюбленный последует за ними в Страну Смерти.

Поэт знал, что ждать ему осталось недолго, и, хотя лежал среди Вечного Одиночества, был полон терпения.

Вдалеке, за далеким горизонтом, забрезжил слабый свет, как на заре наступающего дня.

По мере того, как становилось светлее, Замок вырисовывался все отчетливее, пока в разгорающемся рассвете не предстал во всей своей холодной красе.

Умирающий Поэт знал, что конец близок. Последним усилием он поднялся на ноги, чтобы, стоя прямо и смело, как подобает мужчине, встретиться лицом к лицу с мрачным Королем Смерти перед глазами своей Возлюбленной.

Далекое солнце наступающего дня поднялось над краем горизонта.

Луч света взметнулся вверх.

Когда он достиг вершины Замка, Дух Поэта в одно мгновение пронесся по дамбе. Он пронесся через призрачный портал Замка и с радостью встретил родственную Душу, которую любил, перед самым лицом Короля Смерти.

Быстрее, чем вспышка молнии, весь Замок превратился в ничто, и солнце наступающего дня спокойно засияло над Вечным Безлюдьем.

В Земле за Порталом взошло солнце наступающего дня. Оно спокойно и ярко освещало прекрасный сад, где среди высокой летней травы лежал Поэт, более холодный, чем мраморные статуи вокруг него.

OceanofPDF.com

ЧУДЕСНОЕ ДИТЯ

Далеко-далеко, на берегу большого ручья, который тянулся вглубь материка от бескрайнего моря, лежала мирная деревня.

Здесь земледельцы вели счастливую, зажиточную жизнь. Они встали рано, так что прохладным серым утром услышали жаворонка, невидимого в разгар рассвета, поющего утренний гимн, который он никогда не забудет.

Когда незаметно приблизился закат, они вернулись по домам, радуясь отдыху, который принесла им ночь.

Осенью, когда должен был завершиться сбор урожая, они работали допоздна, насколько это было в их силах; ибо в это время доброе Солнце и его жена Луна договорились, что они будут помогать тем, кто работает на уборке урожая. Таким образом, солнце встает немного дольше, а луна встает со своего ложа на горизонте немного раньше, и, таким образом, всегда есть свет, при котором можно работать.

Красная, широкая, полноликая луна, которая смотрит сверху вниз на работающих земледельцев, называется Жатвенной Луной.

Хозяин поместья в этой мирной деревне был очень хорошим, добрым человеком, который всегда помогал бедным. Во время трапезы дверь его особняка была открыта, и все, кто был голоден, могли войти, если пожелают, и занять места за столом, и быть желанными гостями.

У этого владельца Поместья было трое детей, Сиболд и Мэй, и только что вернувшийся домой маленький Мальчик, у которого еще не было имени.

Сиболду только что исполнилось восемь лет, а Мэй оставалось всего два месяца до шестого. Они очень любили друг друга — как и подобает брату и сестре, — и все свои спектакли играли вместе. Мэй считала Сиболда очень большим и сильным, и, что бы он ни хотел сделать, она всегда соглашалась.

Сиболд любил что-то находить и исследовать; и в разное время двое детей побывали во всех владениях своего отца.

У них были определенные тайные убежища, о которых никто не знал, кроме них самих. Некоторые из них были очень странными, восхитительными местами.

Один из них находился в центре дуплистого дуба, где жило так много белок, что ветви были похожи на городские улицы, по которым они ходили туда-сюда.

Другим местом была вершина скалы, куда можно было попасть только по узкой тропинке между высокими кустами плюща. Здесь было что-то вроде большого кресла, вырубленного в скале, которое как раз вмещало их двоих; и сюда они часто приносили свой обед и просиживали полдня, глядя поверх верхушек деревьев туда, где далеко-далеко белая кромка горизонта ложилась на сверкающее море.

Затем они рассказывали друг другу, о чем они думают, и чем бы им хотелось заниматься, и чем бы они попытались заняться, когда вырастут.

Было также еще одно место, которое они любили больше всего.

Это было под большой Плакучей ивой. Это было могучее дерево, которому было много сотен лет, оно возвышалось над другими деревьями, росшими на лужайке. Длинные ветви ниспадали так густо, что даже зимой, когда листья опали и скамейки были голыми, едва можно было заглянуть в дупло, которое находилось внутри.

Когда домой вернулись новые весенние наряды, все дерево, от его высокой верхушки до покрытой мхом земли, из которой оно росло, представляло собой сплошную зеленую массу; и забраться внутрь было трудно, даже если знать дорогу.

В одном месте одна из свисающих ветвей давным-давно была сломана во время сильной бури, уинч повалил много лесных деревьев; но ветви, которые свисали рядом с ней, выпустили новые зеленые побеги, заполнившие пустое пространство, и поэтому отверстие было закрыто тонкими сучьями вместо крепких.

Летом листья покрывали все вокруг массой зелени; но те, кто знал отверстие, могли раздвинуть ветки и таким образом войти в беседку.

Это была самая красивая беседка. Как бы сильно ни палило снаружи солнце, внутри было прохладно и приятно. От земли и до самой вершины, до самой крыши, где темные ветви сливались в черную массу, все было нежно-зеленым, потому что свет снаружи проникал сквозь листья мягко и бережно.

Сиболд и Мэй подумали, что так море, должно быть, смотрит на Русалок, которые поют и расчесывают свои длинные волосы золотыми гребнями в прохладных глубинах океана.

На лужайке вокруг этого огромного дерева было много клумб с прекрасными цветами. Астры, с их широкими разноцветными гранями, смотревшими прямо на солнце, даже не моргая, и вокруг которых порхали великолепные бабочки с крыльями, похожими на радугу, или павлинов, или закаты, или еще что-нибудь самое красивое. Сладкая резеда, над которой с благодарным жужжанием кружили пчелы. Анютины глазки с их нежными крупными листочками, трепещущими на тонких стеблях. Тюльпаны, открывающие свои рты навстречу солнцу и дождю; ибо Тюльпан - жадный цветок, который раскрывает свой рот, пока, наконец, не раскрывает его так широко, что его головка полностью не разваливается на куски, и он умирает. Гиацинты с их многочисленными колокольчиками, собранными на одном стебле, напоминают большую семейную вечеринку. Огромные Подсолнухи, чьи поникшие лики сияли, как дети самого родительского Солнца.

Там были также великолепные маки с раскидистыми небрежными листьями, толстыми сочными стеблями и великолепными алыми цветами, которые поднимаются и поникают, когда им заблагорассудится, и выглядят такими свободными, беззаботными и независимыми.

И Сиболд, и Мэй любили эти Маки и каждый день ходили посмотреть на них. На клумбах во мшистой траве, из которой росли большие ивы, они разрослись до огромных размеров; такие высокие, что, когда Сиболд и Мэй стояли рука об руку возле клумбы, огромные маки возвышались над ними так, что Сиболд, встав на цыпочки, не мог дотянуться до алых цветов.

Однажды после завтрака Сиболд и Мэй взяли с собой ланч и отправились провести день вместе, бродя по лесу, потому что для них это был праздник. В доме появился маленький братик, и все были заняты тем, что собирали для него вещи. Дети увидели его всего на мгновение.

Рука об руку Сиболд и Мэй обошли все свои любимые места. Они посмотрели на пещеру в Дубе и сказали “Как поживаете?” всем белкам, которые жили на дереве, и рассказали им о новорожденном Ребенке, который вернулся домой. Потом они подошли к скале, сели вместе на скамейку и стали смотреть вдаль, на море.

Там они немного посидели под палящим солнцем и поговорили о дорогом братишке, которого они видели. Они задавались вопросом, откуда он взялся, и составили план, согласно которому будут искать и искать, пока тоже не найдут ребенка. Сиболд сказал, что он, должно быть, прилетел из-за моря и был положен Ангелами на грядку с петрушкой, чтобы няня нашла его там и принесла утешить их бедную больную мать. Потом они задумались, как им удастся переплыть море, и они спланировали, что когда-нибудь лодку Сиболда сделают больше, и они сядут в нее и поплывут далеко по морю, и будут искать другого маленького ребенка только для себя.

Через некоторое время им надоело сидеть на палящем солнце; поэтому они покинули это место и, взявшись за руки, побрели дальше, пока не вышли на ровную лужайку, где росла большая ива и где клумбы с цветами наполняли воздух красками и благоуханием.

Рука об руку они пошли дальше, разглядывая бабочек, пчел, птиц и прекрасные цветы.

На одной клумбе они обнаружили распустившийся новый цветок. Сиболд знал это и сказал Мэй, что это Тигровая лилия; она боялась подходить к ней, пока он не сказал ей, что это не причинит ей вреда, так как это всего лишь цветок.

Пока они шли, Сиболд нарвал цветов с каждой клумбы и подарил их своей сестре; когда они уходили от Тигровой лилии, он сорвал цветок, а поскольку Мэй боялась нести его, сорвал сам.

Наконец они подошли к большой клумбе Маков. Цветы выглядели такими яркими и прохладными, несмотря на всю их пылающую окраску, и такими небрежными, что Мэй и Сиболд обе подумали, что им хотелось бы побольше взять с собой в "Ивовую беседку", потому что они собирались там пообедать, и им хотелось, чтобы место было как можно более веселым и красивым.

Но сначала они вернулись к Дубу, чтобы набрать побольше листьев, потому что Сиболд предложил сделать новорожденного брата Королем Праздника и сделать для него дубовую корону. Поскольку его самого там не будет, они положат корону так, чтобы ее было хорошо видно.

Когда они подошли к Дубу, Мэй крикнула:

- О, смотри, Сиболд, смотри, смотри!

Сиболд огляделся и увидел, что почти на каждой ветке по двое сидят белки, закинув пушистые хвосты за спину, и грызут орехи изо всех сил.

Когда белки увидели их, они не испугались, потому что дети никогда не причиняли им никакого вреда. Все вместе они издавали какое-то странное карканье и забавно подпрыгивали. Сиболд и Мэй рассмеялись, но им не хотелось их беспокоить, поэтому они набрали столько дубовых листьев, сколько хотели, и вернулись к Маковой гряде.

- А теперь, Сиболд, дорогой, - сказала Мэй, - мы должны нарвать побольше маков, потому что дорогая Ба их очень-очень любит.

- Откуда ты знаешь? - спросил Сиболд.

“Потому что он должен быть таким”, - ответила она. “Мы с тобой такие, а он наш брат, так что, конечно, он такой”.

Итак, Сиболд нарвал много маков, а некоторые взял с прикрепленными к ним прохладными зелеными листьями, пока у каждого из них не набралось по охапке. Затем они собрали все остальные цветы и вошли в Ивовую беседку, чтобы пообедать. Сиболд пошел к источнику, который бил в саду и сбегал через него к морю. Там он наполнил свою шапку водой и возвращал ее обратно так осторожно, как только мог, чтобы не пролить много; и вернулся в беседку. Мэй раздвинула покрытые листвой ветви, когда он входил, а когда он вошел, она снова позволила им упасть. Когда занавес из листьев опустился вокруг них, двое детей остались одни в Ивовой беседке.

Затем они принялись украшать цветами свой шатер из листьев. Они обвили ими свисающие ветви и сплели венок, который обвили вокруг ствола дерева. Повсюду они сажали маки так высоко, как только могли дотянуться, а затем Сиболд поднял Мэй, пока она воткнула Тигровую лилию в расщелину в стволе дерева поверх всех остальных цветов.

Затем дети сели обедать. Они очень устали и проголодались, но им очень понравился отдых и еда. Было только одно, чего они хотели, и это был новый маленький Братик, чтобы они могли сделать его королем праздника.

Когда с обедом было покончено, они почувствовали сильную усталость и легли рядом, положив головы друг другу на плечи и переплев руки; и там они уснули, а алые маки раскачивались вокруг них.

Через некоторое время они уже не спали. Казалось, что день не клонится к вечеру, а было раннее утро. Ни один из них не чувствовал ни малейшей сонливости или усталости; напротив, им обоим хотелось отправиться в более длительную экспедицию, чем когда-либо.

- Спускайся к ручью, - сказал Сиболд, - и вытащим мою лодку.

Мэй встала, они открыли покрытую листьями дверь и вышли. Они спустились к ручью и там нашли лодку Сиболда с поднятыми белыми парусами.

- Давайте войдем, - сказал Сиболд.

- Почему? - спросила Мэй.

“Потому что тогда мы сможем выйти в море”, - ответил он.

“Но он нас не выдержит, он слишком мал”, - сказала Мэй, которая немного боялась ходить под парусом, но не хотела об этом говорить.

“ Давай попробуем, ” сказал ее брат. Он взялся за веревку, которой лодка была привязана к берегу, и втянул ее внутрь. Леска казалась очень длинной, и Сиболд, казалось, тянул ее довольно долго. Однако лодка наконец подошла. По мере приближения он становился все больше и больше, пока, когда коснулся берега, они не увидели, что он достаточно велик, чтобы вместить их обоих.

- Ну же, давайте войдем, - сказал Сиболд.

Теперь Мэй почему-то не испытывала страха. Она забралась в лодку и обнаружила, что в ней лежат шелковые подушки цвета маковых цветов. Затем Сиболд забрался в лодку и отвязал веревку, которой лодка была привязана к берегу. Он сидел на корме и держал в руке румпель; Мэй сидела на подушке на дне лодки и держалась за борта.

Белые паруса надулись от легкого ветерка, и они начали удаляться от берега; от носа лодки расходились крошечные волны. Мэй услышала плеск, плеск, плеск, когда они коснулись носа, а затем упали.

Солнце светило очень ярко. Вода была голубой, как небо, и такой прозрачной, что дети могли заглянуть в ее глубину, где сновали рыбы. Там тоже растения и деревья, растущие под водой, открывали и закрывали свои ветви; и листья шевелились, как у наземных деревьев, когда дует ветер.

Некоторое время лодка шла прямо от берега, пока они не потеряли из виду высокую иву, возвышавшуюся над остальными. Затем оно, казалось, снова приблизилось к берегу и двинулось дальше, всегда так близко, что дети могли очень ясно видеть все, что там находилось.

Берег был очень разнообразен, и каждый момент показывал что—то новое и прекрасное -

Теперь это была выступающая скала, вся покрытая стелющимися растениями, цветы которых почти касались воды.

Теперь это был пляж, где белый песок сверкал на свету и где волны издавали приятный жужжащий звук, набегая на берег и снова опускаясь — как будто играя в “прикосновение” сами с собой.

Теперь темные деревья с густой листвой нависали над водой; но сквозь их сумрак вдали просвечивали яркие пятна, когда солнце через какое-то отверстие проникало на поляну.

И снова были места, где изумрудно-зеленая трава спускалась прямо к кромке воды, и где шиповник и лютики, росшие на берегу, когда они наклонялись, почти целовали маленькие волны, поднимавшиеся им навстречу.

Затем были места, где огромные деревья сирени наполняли воздух сладостью далеко вокруг дыханием своих гроздьев розовых и белых цветов, и где ракитники, казалось, изливали бесконечные потоки золота из множества цветов, свисавших с их изогнутых зеленых ветвей.

Там также росли огромные пальмы с их широкими листьями, отбрасывавшими прохладную тень на землю под ними. Огромные кокосовые деревья, по стволам которых постоянно бегали стаи обезьян, чтобы собрать какао-орехи, которые они срывали и бросали вниз. Алоэ с огромными стеблями, усыпанными пурпурными и золотыми цветами — это был сотый год, когда цветет только алоэ.

Там были маки, большие, как деревья, и Лилии, цветы которых были больше шатров.

Детям нравились все эти места, но вскоре они подошли к месту, где был участок изумрудной травы, затененный гигантскими деревьями. Вокруг росли, свисали или гроздьями сгрудились все цветы, которые растут. Высокие сахарные тростники росли на берегу крошечного ручья, который бежал по руслу, усыпанному яркими камнями, похожими на драгоценные камни. Пальмы подняли свои высокие головки, а растения с большими листьями росли и отбрасывали тени даже в тени. Неподалеку был хрустальный родник, который с журчанием впадал в крошечный ручей, из которого росли Сахарные тростники.

Увидев это место, оба ребенка воскликнули: “О, как красиво! Давайте остановимся здесь”.

Лодка, казалось, поняла их желание, потому что, даже не прикоснувшись к рулю, она развернулась и мягко поплыла к берегу.

Сиболд вылез из машины и помог Мэй приземлиться. Он намеревался пришвартовать лодку, но в тот момент, когда Мэй вышла, все паруса сложились сами по себе, якорь выпрыгнул за борт, и, прежде чем удалось что-либо предпринять, лодка оказалась на якоре недалеко от берега.

Сиболд и Мэй взяли друг друга за руки и вместе обошли дом, разглядывая все вокруг.

Вскоре Мэй сказала шепотом:

“О, Сиболд, это такое милое местечко, интересно, есть ли здесь Петрушка”.

“Зачем тебе Петрушка?” - спросил он.

— Потому что, если бы там была хорошая грядка с петрушкой, мы могли бы найти Ребенка - И, о, Сиболд, я так хочу Ребенка.

“Очень хорошо, тогда давайте посмотрим”, - сказал ее брат. “Кажется, здесь есть все виды растений; и если есть все виды растений, вы знаете, что должна быть и петрушка”. Ибо Сиболд был очень логичен.

Итак, двое детей обошли всю поросшую травой лощину в поисках; и вскоре, действительно, под раскидистыми листьями лимона они нашли большую грядку петрушки — такой большой, какой они никогда раньше не видели.

Сиболд был очень доволен этим и сказал: “Это что-то вроде петрушки. Знаешь, Мэй, меня всегда удивляло, как Ребенок, который намного больше Петрушки, может быть спрятан под ней; а он, должно быть, спрятан в ней, потому что я часто выхожу посмотреть в кроватке дома и никогда не могу ничего найти, хотя няня всегда находит что-нибудь, когда смотрит. Но она смотрит недостаточно часто. Я знаю, что если бы мне повезло так же, как ей, я бы всегда смотрела ”.

Мэй почувствовала, что желание найти ребенка стало таким сильным, что она снова сказала:

“О, Сиболд, я так мечтаю о Ребенке; надеюсь, мы его найдем”.

Пока она говорила, послышался странный звук — что—то вроде очень-очень мягкого смеха, похожего на улыбку, положенную на музыку.

Мэй была удивлена и на мгновение даже не подумала что-либо предпринять; она просто указала пальцем и сказала:

“Смотрите, смотрите!”

Сиболд подбежал и приподнял лист огромного растения петрушки; и там — о, радость из радостей! — лежал самый дорогой маленький Мальчик, которого когда-либо видели.

Мэй опустилась на колени рядом с ним, подняла его и начала укачивать и петь “Тише, пока, малыш”, в то время как Сиболд самодовольно наблюдал за происходящим. Однако через некоторое время он потерял терпение и сказал:

“Послушай, ты знаешь, я нашла этого Ребенка; он принадлежит мне”.

“О, пожалуйста, ” взмолилась Мэй, “ я первая услышала его. Он мой”.

“Он мой”, - сказал Сиболд. “Он мой”, - сказала Мэй, и оба начали немного сердиться.

Внезапно они услышали низкий стон — такой звук, как будто у мелодии разболелся зуб. Оба ребенка в тревоге посмотрели вниз и увидели, что бедный Младенец мертв.

Они оба были поражены ужасом и заплакали; и оба просили друг у друга прощения и обещали, что никогда, никогда больше не будут сердиться. Когда они сделали это, Ребенок открыл глаза, серьезно посмотрел на них и сказал:

“Теперь никогда не ссорьтесь и не сердитесь. Если вы снова рассердитесь, кто-нибудь из вас, я буду мертв, да, и похоронен тоже, прежде чем вы успеете сказать ”ловушки".

“ В самом деле, Ба, ” сказала Мэй, - я никогда, никогда больше не буду сердиться. По крайней мере, я постараюсь этого не делать.

Сказал Сиболд:

- Уверяю вас, сэр, что ни при какой провокации, вытекающей из какого бы то ни было стечения обстоятельств, я не буду виновен в проявлении злости.

“Как мило он говорит”, - сказала Мэй, и Малыш фамильярно кивнул ему головкой, как бы говоря:

- Ладно, старина, мы поняли друг друга.

Затем на некоторое время все притихли. Вскоре Малыш поднял свои голубые глазки на Мэй и сказал:

“Пожалуйста, маленькая мама, ты не споешь мне?”

- Чего бы ты хотел, Ба? - спросила Мэй.

“О, любой пустяк, что-нибудь трогательное”, - ответил он.

- Какой-то особый стиль? - спросила Мэй.

“ Нет, спасибо, все, что попадется под руку. Я предпочитаю что—нибудь простое — какую—нибудь элементарную мелочь, как, например, любая небольшая мелодия, начинающаяся с хроматической гаммы в последовательных квинтах и октавах, пианиссимо—раллентандо—экселлерандо-крещендо - вплоть до негармоничного изменения доминанты уменьшенной бемольной девятой ”.

“О, пожалуйста, Ба, ” очень смиренно сказала Мэй, “ я еще ничего об этом не знаю. Я всего лишь в чешуе, и, с вашего позволения, я не знаю, о чем идет речь”.

“Посмотри, и ты увидишь”, - сказал Ребенок, взял палочку и написал на песке какую-то музыку.

“Я пока не знаю”, - ответила Мэй.

Как раз в этот момент на поляне появилось маленькое желтовато-коричневое животное, гнавшееся за крысой. Когда он оказался напротив них, раздался внезапный выстрел, похожий на пистолетный.

“Теперь ты знаешь?” - спросила Девочка.

“Нет, дорогой Ба, но это не имеет значения”, - ответила она.

- Очень хорошо, дорогая, - сказал Ребенок, целуя ее, - все, что тебе заблагорассудится, только пусть это исходит прямо из твоего любящего сердечка. - и он снова поцеловал ее.

Затем Мэй спела что-то очень сладкое и прелестное — настолько сладкое и прелестное, что это заставило ее расплакаться, и Сиболда тоже, и Ребенка. Она не знала ни слов, ни мелодии, и имела лишь смутное представление, о чем идет речь; но это было очень, очень красиво. Все время, пока она пела, она продолжала кормить младенца грудью, и он обнял ее за шею своими милыми маленькими пухлыми ручками и очень любил ее.

Когда она закончила петь, Девочка сказала:

“Chlap, Chlap, Chlap, M-chlap!”

“Что он имеет в виду?” - спросила она Сиболда в отчаянии, потому что увидела, что Ребенок чего-то хочет.

Как раз в этот момент красивая Корова высунула голову из кустов и сказала: “Му-у-у”. Прелестный Ребенок захлопал в ладоши; Мэй тоже, и она сказала:

“ О, теперь я знаю. Он хочет, чтобы его покормили.

Корова вошла без приглашения, и Сиболд сказал:

- Думаю, Мэй, мне лучше подоить его.

- Пожалуйста, сделай это, дорогой, - сказала Мэй и снова принялась баюкать Малыша, целовать и нянчить его, говоря, что теперь его скоро покормят.

Пока она была занята этим, она сидела спиной к Сиболду; но Малыш наблюдал за процессом дойки, и в его голубых глазах плясало ликование. Внезапно он начал смеяться, да так громко, что Мэй оглянулась, чтобы посмотреть, над чем он смеется. Сиболд пытался подоить Корову, дергая ее за хвост.

Корова, казалось, не обращала на него внимания и продолжала пастись.

“ Чаю, леди, ” сказал Сиболд. Корова засуетилась.

“О, послушайте, - сказал Сиболд, - поторопитесь же и дайте нам немного молока; Ба хочет немного”.

Корова ответила ему:

“Дорогой Ба ни в чем не должен нуждаться”.

Мэй показалось очень странным, что Корова умеет говорить; но поскольку Сиболд, похоже, не находил это странным, она придержала язык.

Сиболд начал спорить с Коровой: “Но в самом деле, мистер Корова, если он ни в чем не должен нуждаться, зачем вы заставляете его хотеть?”

Корова ответила: “Не вини меня. Это твоя собственная вина. Попробуй какой-нибудь другой способ”, - и оно расхохоталось так громко, как только могло.

Его смех был очень забавным, сначала очень громким, но постепенно становился все больше и больше похожим на смех Ребенка, пока Мэй не перестала отличать одно от другого. Потом Корова перестала смеяться, но Ребенок продолжал.

“ Над чем ты смеешься, Ба? - Спросила Мэй, поскольку не помнила, чтобы знала о доении что-нибудь больше Сиболда. Ей это показалось очень забавным, потому что она знала, что часто видела, как доят коров дома.

Младенец сказал: “Так корову не доят”.

Тогда Сиболд принялся вертеть хвост Коровы вверх-вниз, как ручку насоса; но Малышка смеялась еще громче, чем прежде.

Внезапно, сама не зная, как это произошло, она почувствовала, что льет молоко из лейки на Младенца, который лежал на земле, а Сиболд придерживал его головку. Малыш кричал и хохотал как сумасшедший, а когда лейка была полностью опорожнена, он сказал:

“ Большое спасибо вам обоим. Никогда в жизни я не получал такого удовольствия от ужина.

- Это очень странно, дорогая Ба! - шепотом сказала Мэй.

- Очень, - сказал Сиболд.

Пока они разговаривали, среди деревьев раздался ужасный звук, сначала очень-очень далеко, но с каждым мгновением становившийся все ближе и ближе. Это было похоже на кошек, которые пытались имитировать гром. Шум с грохотом доносился из-за деревьев.

“Мейау-у-бум-р-п-с-с-с. Ярхов-иау-п-с-с.”

Мэй была очень напугана. То же самое было и с Сиболдом, но он не сказал этого; он чувствовал, что должен защитить свою младшую сестру и Ребенка, поэтому встал между ними и тем местом, откуда доносился звук. Мэй крепко обняла Ребенка и сказала ему: “Не бойся, дорогой Ба. Мы не позволим этому коснуться тебя”.

“Что это?” - спросил Малыш.

“ Я не знаю, Ба, ” ответила она. “ Хотела бы я знать. Вот оно!” - ибо как раз в этот момент огромный разъяренный Тигр перепрыгнул через верхушки самых высоких деревьев и остановился, свирепо глядя на них своими огромными зелеными пылающими глазами.

Мэй смотрела на это ужасное зрелище расширенными от ужаса глазами, но все еще прижимала Ребенка все крепче и крепче. Она продолжала смотреть на Тигра и увидела, что он смотрит не на нее и не на Сиболда, а на Ребенка. Это напугало ее еще больше, чем когда-либо, и она крепче прижала его к себе. Однако, присмотревшись, она увидела, что глаза Тигрицы с каждым мгновением становились все менее и менее сердитыми, пока, наконец, не стали такими же нежными и ручными, как у ее любимой полосатой кошки.

Затем Тигр начал мурлыкать. Мурлыканье было похоже на кошачье, но такое громкое, что напоминало барабаны. Однако она не возражала против этого, потому что, хотя и громко, казалось, что это должно быть нежно и ласково. Тогда Тигр подошел совсем близко, присел на корточки перед Чудесным Ребенком и лизнул его маленькие пухлые ручки своим большим шершавым красным языком, но очень нежно. Малыш засмеялся, потрепал Тигра по огромному носу, подергал за длинные щетинистые усы и сказал:

“Ну и ну”.

Тигр продолжал вести себя очень забавно. Он лег на спину и катался снова и снова, а затем встал и замурлыкал громче, чем когда-либо. Его огромный хвост поднялся прямо в воздух, а верхушка задвигалась и задевала туда-сюда огромную виноградную гроздь, свисавшую с дерева наверху. Казалось, его переполняла радость, он подошел, снова присел на корточки перед Ребенком и замурлыкал вокруг него в величайшем состоянии счастья. Наконец он улегся, улыбаясь и мурлыкая, и наблюдал за Ребенком, словно на страже.

Вскоре издалека донесся другой ужасный Звук. Он был похож на шипение огромного Великана; он был громче пара и многочисленнее стаи гусей. Был также звук ломающихся веток, ломающегося подлеска; и был ужасный волочащийся звук, подобного которому они никогда не слышали.

Снова Сиболд встал между звуком и Мэй, которая снова держала Ребенка, чтобы защитить его от вреда.

Тигр встал, выгнул спину, как разъяренный кот, и приготовился броситься на все, что ни попадя.

Затем над верхушками деревьев показалась голова огромной Змеи с маленькими глазками, сверкающими, как огненные искры, и двумя огромными раскрытыми челюстями. Эти челюсти были такими большими, что действительно казалось, будто вся голова зверя распалась надвое; а между ними показался огромный раздвоенный язык, который, казалось, плевался ядом. За этой чудовищной головой виднелись бесконечно движущиеся огромные кольца Змеиного тела. Тигр зарычал, словно собираясь прыгнуть; но внезапно Змея покорно опустила голову. Оно смотрело на Чудесное Дитя; и Мэй, посмотрев, тоже увидела, что крошечный Младенец указывает вниз, словно приказывая Змее подняться к его ногам. Затем Тигр с тихим рычанием, а затем с довольным мурлыканьем вернулся на свое место, чтобы наблюдать и охранять; огромная Змея мягко подошла и свернулась кольцом на поляне, и казалось, что она также наблюдает и охраняет Чудесного Ребенка.

Снова раздался еще один ужасный звук. На этот раз он был в воздухе. Казалось, хлопанье огромных крыльев было громче грома, и издалека воздух потемнел от могучей Хищной птицы, которая своими распростертыми крыльями отбрасывала тень на землю.

Когда Хищная птица спикировала вниз, Тигр снова поднялся и выгнул спину, словно собираясь прыгнуть ей навстречу, а Змея подняла свои могучие кольца и раскрыла огромные челюсти, словно собираясь нанести удар.

Но когда Птица увидела Ребенка, она тоже стала менее свирепой и повисла в воздухе с опущенной головой, словно выражая покорность. Вскоре Змея свернулась кольцом и легла, как прежде, Тигр вернулся, чтобы наблюдать и охранять, и Хищная птица прилетела на поляну и тоже наблюдала и охраняла.

Мэй и Сиболд с удивлением стали смотреть на Прекрасного Мальчика, перед которым склонились эти чудовища; но они не увидели ничего странного.

Снова раздался еще один ужасный звук — на этот раз со стороны моря — грохот и свист, как будто какое-то гигантское существо хлестало по воде.

Оглянувшись, дети увидели приближающихся двух чудовищ. Это были Акула и Крокодил. Они поднялись из моря и вышли на сушу. Акула прыгала, размахивая хвостом и скрежеща тройными рядами огромных зубов. Крокодил полз, перебирая своими большими и короткими согнутыми лапами; его ужасная пасть открывалась и закрывалась, щелкая большими зубами.

Когда эти двое приблизились, Тигр, Змея и Хищная Птица — все встали, чтобы охранять Ребенка; но когда вновь прибывшие увидели Младенца, они тоже подчинились и тоже продолжали наблюдать — крокодил ползал по пляжу, а Акула двигалась вверх и вниз в воде - совсем как часовые.

Мэй и Сиболд снова посмотрели на Прекрасного Ребенка и удивились.

Снова раздался ужасный шум, еще более ужасный, чем когда-либо.

Земля, казалось, содрогнулась, и далеко снизу донесся глубокий рокочущий звук. Затем, немного поодаль, внезапно поднялась гора; ее вершина разверзлась, и оттуда со звуком, более громким, чем гроза, вырвались огонь и дым. Огромные клубы черного пара поднялись и темным облаком повисли над головой. Раскаленные камни огромного размера взлетали в воздух, снова падали в кратер и терялись. По склонам горы катились потоки раскаленной лавы, и со всех сторон били источники яростно кипящей воды.

Сиболд и Мэй испугались еще больше, чем когда-либо, и Мэй крепче прижала дорогого Малыша к груди.

Грохот пылающей горы становился все громче и громче, огненная лава лилась густо и быстро, и из кратера поднялась голова огненного Дракона с глазами, подобными горящим углям, и зубами, подобными языкам пламени.

Тогда Тигр, и Змея, и Хищная Птица, и Крокодил, и Акула - все приготовились защищать Чудесного Ребенка.

Но когда огненный Дракон увидел Мальчика, он тоже был подавлен; и он смиренно выполз из пылающего кратера.

Затем огненная гора снова погрузилась в землю, раскаленная лава исчезла; и Дракон остался с остальными наблюдать и охранять.

Сиболд и Мэй были поражены больше, чем когда-либо, и смотрели на Ребенка еще с большим любопытством. Внезапно Мэй сказала своему брату:

- Сиболд, я хочу прошептать тебе кое-что.

Сиболд наклонил голову, и она очень тихо прошептала ему на ухо:

“Я думаю, бакалавр - Ангел!”

Сиболд посмотрел на него с благоговением, когда он ответил:

“ Я тоже так думаю, дорогая. Что нам делать?

“Я не знаю, - сказала Мэй. - Надеюсь, он не рассердится на нас за то, что мы назвали его ”Ба“.

- Надеюсь, что нет, - сказал Сиболд.

Мэй на мгновение задумалась, а затем ее лицо озарилось радостной улыбкой, когда она сказала:

“ Он не рассердится, Сиболд. Ты же знаешь, мы застали его врасплох.

- Совершенно верно, - согласился Сиболд.

Пока они разговаривали, всевозможные животные, птицы и рыбы вышли на поляну, держась за руки, насколько это было возможно, потому что ни у кого из них не было рук. Первыми пришли Лев и Ягненок, и эти двое поклонились Ребенку, а потом пошли и легли вместе. Затем появились Лиса и Гусь; а затем Ястреб и Голубь; а затем Волк и еще один Ягненок; затем Собака и Кошка; а затем еще одна Кошка и Мышь; а затем еще одна Лиса и Аист; и Заяц и Черепаха; и Щука и форель; и Воробей и Червяк; и многие, многие другие, пока вся поляна не наполнилась живыми существами, живущими в мире друг с другом.

Все они парами расселись вокруг поляны и все смотрели на Чудесного Ребенка.

Мэй снова прошептала Сиболду:

“Я думаю, если он Ангел, мы должны относиться к нему с большим уважением”.

Сиболд медленно кивнул, показывая, что согласен с ней; поэтому она крепче прижала Ребенка к себе и сказала:

“Пожалуйста, мистер Ба, разве они все не выглядят милыми и симпатичными, сидя вот так?”

Прелестное Дитя мило улыбнулось, когда он ответил:

“Они выглядят красиво и мило”.

Мэй снова сказала:

“ Я бы хотела, чтобы они всегда были такими, и никогда не ссорились и не расходились во мнениях, дорогой Ба. О! Прошу прощения. Я имею в виду, мистер Ба.

Ребенок спросил ее:

- Почему вы просите у меня прощения?

- Потому что я назвал тебя Ба, а не мистер Ба.

Мальчик снова спросил:

- Почему вы должны называть меня мистером Ба?

Мэй не хотелось говорить “Потому что ты Ангел”, как ей хотелось бы, поэтому она крепче прижала Ребенка к себе и прошептала в его маленькое розовое ушко:

- Ты знаешь.

Ребенок обвил ручонками ее шею, поцеловал и произнес очень тихо и очень ласково слова, которые она не забыла за всю свою жизнь:

“ Я знаю. Будь всегда любящей и нежной, дорогое дитя, и даже Ангелы узнают твои мысли и прислушаются к твоим словам.

Мэй чувствовала себя очень счастливой. Она посмотрела на Сиболда, который наклонился, поцеловал ее и назвал “милой сестренкой”; и все животные парами и все ужасные звери, стоявшие на страже, дружно воскликнули, как бы приветствуя:

“Правильно!”

Затем они остановились и все вместе издали каждый из звуков по очереди, которые каждый из них использовал, чтобы показать, что они счастливы. Сначала все они мурлыкали, потом закукарекали, потом кудахтали, пищали, хлопали крыльями и виляли хвостами.

“ О, какая прелесть! ” снова воскликнула Мэй. “ Посмотри, дорогой Ба! Она как раз собиралась сказать “Мистер”, когда Ребенок поднял палец, поэтому она сказала только "Ба".

Ребенок улыбнулся и сказал:

- Хорошо, ты должен называть меня только Ба.

И снова все животные сказали хором, как крик:

- Хорошо, вы должны говорить только “Ба”, - и затем все они использовали те же способы выражения своей радости, что и раньше.

— Обратилась Мэй к Ребенку, и почему-то ее голос показался очень, очень громким, хотя она и не имела этого в виду, а всего лишь шептала.

“О, дорогой Ба, я так хочу, чтобы они всегда были такими счастливыми и жили в мире. Неужели нет никакого способа сделать это?”

Прекрасное Дитя открыло рот, чтобы заговорить, и все живые существа приложили свои когти, крылья или плавники к своим машинам, чтобы внимательно слушать.

Он заговорил, и его слова казались полными звука, но очень мягкими, как эхо далекого грома, несущееся над далекими водами на крыльях музыки.

“Знайте, дорогие дети, и вы знаете весь этот список — на земле воцарится мир между всеми живыми существами, когда дети человеческие в течение одного часа будут пребывать в совершенной любви и гармонии друг с другом. Стремитесь, о! стремитесь, каждый из вас, чтобы это было так”.

Пока он говорил, воцарилась торжественная тишина, и все замерли.

Затем Чудесное Дитя, казалось, выплыло из рук Мэй и направилось вниз, к морю. Все живые существа мгновенно поспешили образовать большую двойную линию, между которыми он прошел.

Мэй и Сиболд последовали за ним, держась за руки. Он подождал их на краю моря, а затем поцеловал их обоих.

Пока он целовал их, лодка подошла вплотную к берегу; якорь поднялся на борт; белые паруса поднялись, и свежий бриз подул в сторону дома.

Чудесное Дитя перешло на нос и там отдохнуло. Сиболд и Мэй поднялись на борт и заняли свое старое место; и, поцеловав руки всем живым существам, которые к этому времени танцевали все вместе на поляне, они не сводили глаз с Прекрасного Мальчика.

Пока они сидели, держась за руки, лодка двигалась мягко, но очень быстро. Берег с его множеством красивых мест, казалось, скрывался в тусклом тумане, пока они плыли вперед.

Вскоре они увидели свой ручей и огромную иву, возвышавшуюся над всеми остальными деревьями на берегу.

Лодка причалила к берегу. Чудесное Дитя, паря в воздухе, двинулось дальше, к Ивовой беседке.

Сиболд и Мэй последовали за ним.

Он вошел в Беседку; они подошли совсем близко.

По мере того, как занавес из листьев опускался за ними, фигура Чудесного Ребенка становилась все более и более неясной; пока, наконец, с любовью глядя на них и взмахивая своими крошечными ручками, словно благословляя их, он, казалось, не растаял в воздухе.

Сиболд и Мэй долго сидели, держась за руки, и размышляли. Затем обоим захотелось спать, они обняли друг друга и прилегли отдохнуть.

В таком положении они снова заснули, окруженные Маками.

OceanofPDF.com

ДРАГОЦЕННЫЙ КАМЕНЬ Из СЕМИ ЗВЕЗД

ГЛАВА I

Вызов в ночи

Все это казалось настолько реальным, что я с трудом мог представить, что это когда-либо происходило раньше; и все же каждый эпизод приходил не как новый шаг в логике вещей, а как нечто ожидаемое. Именно таким образом память разыгрывает свои шалости к добру или ко злу, к удовольствию или боли, к благу или горю. Именно таким образом жизнь становится горько-сладкой, а то, что было сделано, становится вечным.

И снова легкий ялик, переставший скользить по ленивой воде, как при взмахе весел, с которых капала вода, выскользнул из-под яростного июльского солнечного света в прохладную тень огромных поникших ивовых ветвей — я стоял в раскачивающейся лодке, она сидела неподвижно и ловкими пальцами оберегала себя от случайных сучьев или от свободы упругости движущихся сучьев. И снова вода казалась золотисто-коричневой под пологом полупрозрачной зелени, а травянистый берег был изумрудного оттенка. И снова мы сидели в прохладной тени, и мириады звуков природы как снаружи, так и внутри нашей беседки сливались в тот дремотный гул, в чьем достаточном окружении можно эффективно забыть огромный мир с его тревожащими тревогами и еще более тревожащими радостями. И снова в этом блаженном одиночестве молодая девушка забыла условности своего чопорного, ограниченного воспитания и естественным, мечтательным тоном рассказала мне об одиночестве своей новой жизни. С оттенком грусти она заставила меня почувствовать, насколько в этом просторном доме каждый член семьи был изолирован личным великолепием ее отца и ее самой; что там не было алтаря доверия и не было святилища сочувствия; и что даже лицо ее отца было таким далеким, каким теперь казалась прежняя деревенская жизнь. И снова мудрость моей зрелости и многолетний опыт легли к ногам этой девушки. По-видимому, это было их собственное дело; ибо индивидуальное “Я” не имело права голоса в этом вопросе, а лишь выполняло повелительные приказы. И снова летящие секунды бесконечно множились. Ибо именно в тайнах сновидений существования сливаются и обновляются, изменяются и в то же время остаются неизменными — подобно душе музыканта в фуге. И так память теряла сознание, снова и снова, во сне.

Кажется, что совершенного покоя никогда не будет. Даже в Эдеме змея поднимает голову среди нагруженных ветвей Древа Познания. Тишину ночи без сновидений нарушают рев лавины; шипение внезапных наводнений; звон моторного колокола, отмечающий ее пронос по спящему американскому городку; стук далеких весел над морем.… Что бы это ни было, это разрушает очарование моего Эдема. Навес зелени над нами, усеянный бриллиантовыми точками света, кажется, дрожит от неумолчного стука весел; а неугомонный колокол, кажется, никогда не умолкнет....

Внезапно врата Сна широко распахнулись, и мои проснувшиеся уши уловили причину тревожащих звуков. Бодрствующее существование достаточно прозаично — кто-то стучал в чью-то дверь на улице.

В моей квартире на Джермин-стрит я довольно хорошо привык к проходящим мимо звукам; обычно я не обращал внимания ни на сон, ни на бодрствование на действия, какими бы шумными они ни были, моих соседей. Но этот шум был слишком непрерывным, слишком настойчивым, слишком повелительным, чтобы его можно было игнорировать. За этим непрерывным звуком стоял какой-то активный разум; и за этим разумом скрывался какой-то стресс или потребность. Я не был таким уж эгоистом, и при мысли о том, что кто-то в чем-то нуждается, я без всякого умысла вскочил с постели. Инстинктивно я посмотрел на часы. Было всего три часа; вокруг зеленой шторы, затемнявшей мою комнату, виднелась едва заметная серая полоска. Было очевидно, что стук и звон раздавались в дверь нашего собственного дома; и было также очевидно, что никто не проснулся, чтобы ответить на зов. Я накинула халат и тапочки и спустилась к двери в холл. Когда я открыл ее, там стоял щеголеватый грум, одной рукой решительно нажимая на электрический звонок, в то время как другой он производил непрерывный звон дверного молотка. Как только он увидел меня, шум прекратился; одна рука инстинктивно потянулась к полям его шляпы, а другая достала из кармана письмо. Напротив двери стояла аккуратная повозка, лошади тяжело дышали, как будто они приехали быстро. Полицейский, у пояса которого все еще висел зажженный ночной фонарь, стоял рядом, привлеченный шумом.

“ Прошу прощения, сэр, простите, что побеспокоил вас, но мне было приказано не терять ни минуты, а стучать и звонить, пока кто-нибудь не придет. Могу я спросить вас, сэр, здесь живет мистер Малкольм Росс?

- Я мистер Малкольм Росс.

- Тогда это письмо для вас, сэр, и “братва” тоже для вас, сэр!

Я со странным любопытством взял письмо, которое он мне протянул. Конечно, в качестве адвоката у меня время от времени возникали странные ситуации, в том числе внезапные требования к моему времени, но никогда ничего подобного. Я вернулся в холл, прикрыв за собой дверь, но оставив ее приоткрытой; затем включил электрический свет. Письмо было написано странным почерком, женским. Оно начиналось сразу же, без “уважаемого сэра” или какого-либо подобного обращения:

“ Вы сказали, что хотели бы помочь мне, если бы я в этом нуждался; и я верю, что вы имели в виду то, что сказали. Время пришло раньше, чем я ожидал. Я в ужасной беде и не знаю, куда обратиться или к кому обратиться. Боюсь, была предпринята попытка убить моего Отца; хотя, слава Богу, он все еще жив. Но он совершенно без сознания. Послали за врачами и полицией, но здесь нет никого, на кого я мог бы положиться. Приезжайте немедленно, если сможете; и простите меня, если сможете. Полагаю, позже я пойму, что сделала, попросив о таком одолжении; но сейчас я не могу думать. Приходите! Приходите немедленно! МАРГАРЕТ ТРЕЛОНИ.

Боль и ликование боролись в моем сознании, пока я читал; но главной мыслью было то, что она попала в беду и обратилась ко мне — ко мне! Значит, мои мечты о ней были не совсем беспричинны. Я окликнул жениха:

- Подожди! Я подойду к тебе через минуту! Затем я взлетел наверх.

На то, чтобы умыться и одеться, хватило всего нескольких минут, и вскоре мы уже мчались по улицам так быстро, как только могли мчаться лошади. Было рыночное утро, и когда мы вышли на Пиккадилли, с запада тянулся бесконечный поток повозок; но в остальном дорога была свободна, и мы ехали быстро. Я велел груму сесть со мной в экипаж, чтобы он мог рассказать мне, что произошло по дороге. Говоря это, он неловко сидел, положив шляпу на колени.

“ Мисс Трелони, сэр, послала человека сказать нам, чтобы мы немедленно готовили экипаж; и когда мы были готовы, она пришла сама, отдала мне письмо и велела Моргану — кучеру, сэр — убираться восвояси. Она сказала, чтобы я не терял ни секунды, а продолжал стучать, пока кто-нибудь не придет.

“ Да, я знаю, знаю - ты мне сказал! Что я хочу знать, так это почему она послала за мной. Что произошло в доме?”

“ Я и сам толком не знаю, сэр; за исключением того, что хозяина нашли в его комнате без чувств, на окровавленных простынях и с раной на голове. Его все равно нельзя было разбудить. Его нашла сама мисс Трелони.

“ Как она нашла его в такой поздний час? Полагаю, это было поздно ночью?

- Я не знаю, сэр; я вообще ничего не слышал о деталях.

Поскольку он больше ничего не мог мне сказать, я на мгновение остановил экипаж, чтобы дать ему выйти на козлы; затем, сидя в одиночестве, я прокрутил этот вопрос в уме. Было много вещей, о которых я мог бы спросить слугу; и несколько мгновений после того, как он ушел, я злился на себя за то, что не воспользовался представившейся возможностью. Однако, поразмыслив, я был рад, что искушение прошло. Я почувствовал, что было бы более деликатно узнать то, что я хотел знать об окружении мисс Трелони, от нее самой, а не от ее слуг.

Мы быстро мчались по Найтсбриджу, негромкий шум нашего хорошо оборудованного автомобиля гулко звучал в утреннем воздухе. Мы свернули на Кенсингтон-Пэлас-роуд и вскоре остановились напротив большого дома по левой стороне, ближе, насколько я мог судить, к Ноттинг-Хиллу, чем к Кенсингтонскому концу авеню. Это был действительно прекрасный дом, не только с точки зрения размеров, но и с точки зрения архитектуры. Даже в тусклом сером свете утра, который имеет тенденцию уменьшать размеры предметов, он выглядел большим.

Мисс Трелони встретила меня в холле. Она ни в коей мере не была застенчивой. Казалось, она правила всеми вокруг с видом высокородного доминирования, тем более примечательного, что она была сильно взволнована и бледна как снег. В большом зале находилось несколько слуг, мужчины стояли вместе у двери в холл, а женщины жались друг к другу в дальних углах и дверных проемах. Суперинтендант полиции разговаривал с мисс Трелони; рядом с ним стояли двое мужчин в форме и один мужчина в штатском. Когда она импульсивно взяла меня за руку, в ее глазах мелькнуло облегчение, и она тихо вздохнула с облегчением. Ее приветствие было простым.

“Я знал, что ты придешь!”

Пожатие руки может значить очень многое, даже если оно не должно означать ничего особенного. Рука мисс Трелони каким-то образом потерялась в моей. Дело было не в том, что это была маленькая рука; она была тонкой и гибкой, с длинными нежными пальцами — редкая и красивая рука; это была бессознательная самоотдача. И хотя в тот момент я не мог зацикливаться на причине охватившего меня трепета, позже он вернулся ко мне.

Она повернулась и сказала суперинтенданту полиции:

“Это мистер Малкольм Росс”. Полицейский отдал честь и ответил:

“ Я знаком с мистером Малкольмом Россом, мисс. Возможно, он вспомнит, что я имел честь работать с ним по делу Брикстона Коининга. С первого взгляда я не заметил, кто это был, все мое внимание было занято мисс Трелони.

“Конечно, суперинтендант Долан, я очень хорошо помню!” Сказал я, когда мы пожали друг другу руки. Я не мог не отметить, что это знакомство, казалось, принесло облегчение мисс Трелони. В ее поведении чувствовалась какая-то смутная неловкость, которая привлекла мое внимание; инстинктивно я чувствовал, что для нее было бы менее неловко поговорить со мной наедине. Поэтому я сказал Суперинтенданту:

“ Возможно, будет лучше, если мисс Трелони побудет со мной наедине несколько минут. Вы, конечно, уже слышали все, что ей известно; и я лучше пойму, как обстоят дела, если мне разрешат задать несколько вопросов. Тогда я, если позволите, обговорю с вами этот вопрос”.

- Я буду рад оказать вам посильную услугу, сэр, - сердечно ответил он.

Следуя за мисс Трелони, я перешла в изысканно обставленную комнату, выходившую из холла в сад за домом. Когда мы вошли и я закрыл дверь, она сказала:

“Я поблагодарю вас позже за вашу доброту, что вы пришли ко мне в беде; но сейчас вы можете лучше всего помочь мне, когда знаете факты”.

“Продолжай, ” сказал я. “Расскажите мне все, что вы знаете, и не жалейте подробностей, какими бы тривиальными они ни казались в настоящее время”. Она сразу же продолжила:

“Меня разбудил какой-то звук; я не знаю, что именно. Я знаю только, что это пришло ко мне во сне, потому что внезапно я обнаружил, что проснулся, с бешено бьющимся сердцем, с тревогой прислушиваясь к какому-нибудь звуку из комнаты моего Отца. Моя комната находится рядом с комнатой отца, и я часто слышу, как он ходит по комнате, прежде чем заснуть. Он работает допоздна, иногда даже очень допоздна; так что, когда я просыпаюсь рано, как это иногда бывает, или в предрассветных сумерках, я слышу, как он все еще двигается. Однажды я попытался возразить ему по поводу того, что он не ложится спать так поздно, поскольку это вредно для него, но я так и не решился повторить этот эксперимент. Вы знаете, каким он может быть суровым и холодным — по крайней мере, вы, возможно, помните, что я рассказывал вам о нем; а когда он вежлив в таком настроении, он ужасен. Когда он злится, я переношу это гораздо лучше; но когда он медлителен и обдуман, и уголок его рта приподнимается, обнажая острые зубы, мне кажется, я чувствую — ну, я не знаю, как! Прошлой ночью я тихонько встала и прокралась к двери, потому что действительно боялась потревожить его. Не было слышно ни шума движения, ни вообще какого-либо крика; но был странный волочащийся звук и медленное, тяжелое дыхание. О! это было ужасно — ждать там, в темноте и тишине, и бояться - бояться, сам не знаю, чего!

Наконец я собрался с духом и, повернув ручку так тихо, как только мог, чуть-чуть приоткрыл дверь. Внутри было довольно темно; я мог видеть только очертания окон. Но в темноте звук дыхания, становившийся все более отчетливым, был ужасающим. Пока я прислушивался, это продолжалось; но больше не было слышно ни звука. Я резко распахнул дверь. Я боялась открывать ее медленно; мне казалось, что за ней может скрываться что-то ужасное, готовое наброситься на меня! Затем я включила электрический свет и вошла в комнату. Сначала я посмотрел на кровать. Все простыни были скомканы, так что я знала, что отец был в постели; но в центре кровати было большое темно-красное пятно, которое распространялось к ее краю, и это заставило мое сердце замереть. Пока я смотрел на него, по комнате донесся звук дыхания, и мои глаза проследили за ним. Отец лежал на правом боку, поджав под себя другую руку, как будто его мертвое тело свалили туда кучей. Кровавый след тянулся через всю комнату к кровати, и вокруг него была лужа, которая выглядела ужасно красной и блестящей, когда я наклонился, чтобы осмотреть его. Место, где он лежал, находилось прямо перед большим сейфом. Он был в пижаме. Левый рукав был разорван, обнажая руку, вытянутую в сторону сейфа. Это выглядело— о! такой ужасный, весь заляпанный кровью, с разорванной или порезанной плотью вокруг золотого браслета-цепочки на запястье. Я не знала, что он носит такую вещь, и, казалось, это вызвало у меня новый шок от удивления ”.

Она на мгновение замолчала, и так как я хотел немного отвлечь ее от размышлений, то сказал:

“О, это не должно тебя удивлять. Ты увидишь самых невероятных мужчин, носящих браслеты. Я видел, как судья приговорил человека к смертной казни, и на запястье руки, которую он поднял, был золотой браслет”. Казалось, она не придала особого значения словам или идее; однако пауза принесла ей некоторое облегчение, и она продолжила более твердым голосом:

Я не терял ни минуты, чтобы позвать на помощь, так как боялся, что он может истечь кровью до смерти. Я позвонил в колокольчик, а потом вышел и позвал на помощь так громко, как только мог. Должно быть, прошло очень мало времени — хотя мне оно показалось невероятно долгим — прибежали несколько слуг, а затем и другие, пока комната не наполнилась вытаращенными глазами, растрепанными волосами и всевозможными ночными рубашками.

Мы положили отца на диван, и экономка, миссис Грант, которая, казалось, была в здравом уме больше, чем кто-либо из нас, начала смотреть, откуда течет кровь. Через несколько секунд стало очевидно, что он исходит из обнаженной руки. Рядом с запястьем была глубокая рана — не ровная, как от удара ножом, а похожая на зазубренную рану, которая, казалось, перерезала вену. Миссис Грант обвязала порез носовым платком и туго затянула его серебряным резаком для бумаги, и кровотечение, казалось, сразу прекратилось. К этому времени я пришел в себя — или в то, что от меня осталось; и я послал одного человека за доктором, а другого за полицией. Когда они ушли, я почувствовала, что, кроме слуг, я совсем одна в доме и что я ничего не знаю - ни о своем Отце, ни о чем другом; и меня охватило сильное желание иметь рядом кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Потом я вспомнил о тебе и твоем любезном предложении в лодке под ивой; и, не раздумывая, я велел слугам немедленно готовить экипаж, нацарапал записку и отправил ее тебе.

Она сделала паузу. Мне не хотелось сейчас говорить о своих чувствах. Я посмотрел на нее; думаю, она поняла, потому что на мгновение подняла на меня глаза, а затем опустила, отчего ее щеки покраснели, как пионовидные розы. С явным усилием она продолжила свой рассказ:

“Доктор прибыл к нам за невероятно короткое время. Конюх увидел, как он входил в дом своим ключом, и сразу же примчался сюда. Он наложил настоящий жгут на руку бедного отца, а затем отправился домой за кое-какими приспособлениями. Осмелюсь предположить, что он вернется почти сразу. Потом пришел полицейский и отправил сообщение в участок; и очень скоро здесь был суперинтендант. Потом пришли вы.

Наступила долгая пауза, и я рискнул на мгновение взять ее за руку. Не говоря больше ни слова, мы открыли дверь и присоединились к суперинтенданту в холле. Он поспешил к нам, говоря на ходу:

“ Я сам все изучил и отправил сообщение в Скотленд-Ярд. Видите ли, мистер Росс, в этом деле было так много странного, что я подумал, что нам лучше нанять лучшего сотрудника Отдела уголовных расследований, которого мы только могли найти. Поэтому я отправил записку с просьбой немедленно прислать сержанта Доу. Вы помните его, сэр, по делу об отравлении американцев в Хокстоне.

“О да, ” сказал я, “ я хорошо его помню; в этом и других случаях, потому что его мастерство и проницательность несколько раз приносили мне пользу. У него разум, который работает так же верно, как и у любого другого, кого я знаю. Когда я был на стороне защиты и верил, что мой человек невиновен, я был рад, что он против нас! ”

“Это высокая похвала, сэр!” - с удовлетворением сказал суперинтендант. “Я рад, что вы одобряете мой выбор; что я правильно поступил, послав за ним”.

Я от души ответил:

“ Лучше и быть не может. Я не сомневаюсь, что между вами мы доберемся до фактов — и до того, что стоит за ними!

Мы поднялись в комнату мистера Трелони, где обнаружили все в точности так, как описывала его дочь.

Раздался звонок в дверь дома, и через минуту в комнату вошел мужчина. Молодой человек с орлиными чертами лица, проницательными серыми глазами и квадратным и широким лбом, как у мыслителя. В руке у него была черная сумка, которую он сразу же открыл. Мисс Трелони представила нас: “Доктор Винчестер, мистер Росс, суперинтендант Долан”. Мы взаимно поклонились, и он, не мешкая ни минуты, приступил к своей работе. Мы все ждали и с нетерпением наблюдали за тем, как он перевязывал рану. Продолжая, он время от времени оборачивался, чтобы привлечь внимание суперинтенданта к какому-нибудь пункту, касающемуся раны, и тот сразу же заносил этот факт в свой блокнот.

“ Смотрите! несколько параллельных порезов или царапин, начинающихся с левой стороны запястья и в некоторых местах угрожающих лучевой артерии.

“Эти маленькие раны здесь, глубокие и неровные, кажутся нанесенными тупым инструментом. Это, в частности, может показаться сделанным каким-то острым клином; плоть вокруг него кажется разорванной, как будто от бокового давления ”.

Повернувшись к мисс Трелони, он сказал:

“ Как ты думаешь, мы могли бы снять этот браслет? В этом нет абсолютной необходимости, так как он будет опускаться ниже запястья, где сможет свободно висеть; но позже это может повысить комфорт пациента ”. Бедная девушка густо покраснела и ответила тихим голосом:

“ Я не знаю. Я — я только недавно переехала жить к своему Отцу; и я так мало знаю о его жизни или его идеях, что, боюсь, вряд ли смогу судить в таком вопросе. Доктор, пристально взглянув на нее, сказал очень доброжелательно:

“ Простите меня! Я не знал. Но в любом случае вам не стоит расстраиваться. В настоящее время нет необходимости перемещать его. Если бы это было так, я бы сделал это сразу же под свою ответственность. Если позже возникнет необходимость, мы легко удалим это с помощью файла. У вашего отца, несомненно, есть какая-то цель сохранить все как есть. Смотри! к нему прикреплен крошечный ключик ...” Говоря это, он остановился и наклонился ниже, взяв у меня из рук свечу, которую я держала, и опустил ее так, чтобы свет упал на браслет. Затем, сделав мне знак держать свечу в том же положении, он достал из кармана увеличительное стекло и отрегулировал его. Тщательно осмотрев его, он встал и протянул лупу Долану, сказав при этом:

“ Вам лучше осмотреть это самому. Это необычный браслет. Золото нанесено поверх тройных стальных звеньев; посмотрите, где оно стерлось. Очевидно, что он не предназначен для легкого удаления, и для этого потребуется нечто большее, чем обычный напильник ”.

Суперинтендант наклонил свое огромное тело, но, не подходя к нему достаточно близко, опустился на колени у дивана, как это сделал Доктор. Он внимательно осмотрел браслет, медленно поворачивая его, чтобы ни одна частичка не ускользнула от его взгляда. Затем он встал и протянул мне увеличительное стекло. “Когда вы сами это осмотрите, - сказал он, - позвольте леди взглянуть на это, если она пожелает”, - и он начал что-то подробно записывать в своем блокноте.

Я внес простое изменение в его предложение. Я протянул стакан мисс Трелони со словами:

“ Не лучше ли вам сначала осмотреть его? Она отстранилась, слегка подняв руку в знак отказа, и импульсивно сказала:

“ О нет! Отец, несомненно, показал бы мне это, если бы захотел. Я бы не хотел этого делать без его согласия. Затем она добавила, несомненно, опасаясь, как бы ее деликатный взгляд не оскорбил остальных из нас:

“Конечно, правильно, что вы должны это увидеть. Вы должны все изучить и обдумать; и действительно — действительно, я благодарен вам ...”

Она отвернулась; я видел, что она тихо плачет. Мне было очевидно, что даже посреди ее тревог было досадно, что она так мало знала о своем отце и что ее невежество пришлось демонстрировать в такое время и среди стольких незнакомых людей. То, что все они были мужчинами, не делало стыд более легким для переноски, хотя в нем было определенное облегчение. Пытаясь истолковать ее чувства, я не мог не подумать, что она, должно быть, была рада, что ни один женский взгляд — более понимающий, чем мужской — не был обращен на нее в тот час.

Когда я встал после осмотра, который, как мне показалось, подтвердил состояние Доктора, последний занял свое место рядом с кушеткой и продолжил оказывать помощь. Суперинтендант Долан сказал мне шепотом:

“Я думаю, нам повезло с нашим врачом!” Я кивнул и собирался добавить что-нибудь в похвалу его проницательности, когда раздался тихий стук в дверь.

ГЛАВА II

Странныеконструкции

Суперинтендант Долан тихо направился к двери; в силу некоего естественного понимания он взял на себя управление делами в комнате. Остальные из нас ждали. Он немного приоткрыл дверь, а затем с жестом явного облегчения широко распахнул ее, и вошел молодой человек. Молодой человек, гладко выбритый, высокий и худощавый, с орлиным лицом и яркими, быстрыми глазами, которые, казалось, охватывали все вокруг с первого взгляда. Когда он вошел, суперинтендант протянул ему руку; двое мужчин тепло пожали друг другу руки.

“Я приехал сразу, сэр, как только получил ваше сообщение. Я рад, что вы по-прежнему мне доверяете”.

“ Это у вас всегда будет, ” сердечно заверил Суперинтендант. “ Я не забыл наши старые дни на Боу-стрит и никогда не забуду! Затем, без всяких предварительных слов, он начал рассказывать все, что знал до момента появления новичка. Сержант Доу задавал несколько вопросов — очень немного, — когда это было необходимо для его понимания обстоятельств или взаимного положения людей; но, как правило, Долан, досконально знавший свою работу, упреждал каждый вопрос и по ходу дела объяснял все необходимое. Сержант Доу время от времени бросал быстрые взгляды по сторонам; то на кого-нибудь из нас; то на комнату или какую-то ее часть; то на раненого, лежащего без чувств на диване.

Когда суперинтендант закончил, сержант повернулся ко мне и сказал:

“ Возможно, вы помните меня, сэр. Я был с вами в том деле Хокстона.

“ Я вас очень хорошо помню, - сказал я, протягивая руку. Суперинтендант заговорил снова:

- Вы понимаете, сержант Доу, что на вас возлагается полная ответственность за это дело.

“ Надеюсь, под вашим началом, сэр, - перебил он. Собеседник покачал головой и, улыбнувшись, сказал:

“Мне кажется, что это дело отнимет у человека все время и его мозги. У меня есть другая работа, но я буду более чем заинтересован, и если я смогу помочь каким-либо возможным способом, я буду рад сделать это!”

“Хорошо, сэр”, - сказал другой, принимая на себя ответственность с чем-то вроде модифицированного приветствия; он сразу же начал свое расследование.

Сначала он подошел к Врачу и, узнав его имя и адрес, попросил написать полный отчет, которым он мог бы воспользоваться и который при необходимости мог бы направить в штаб-квартиру. Доктор Винчестер серьезно поклонился, как и обещал. Затем сержант подошел ко мне и сказал вполголоса:

“ Мне нравится, как выглядит ваш доктор. Я думаю, мы сможем работать вместе! Повернувшись к мисс Трелони, он спросил:

“Пожалуйста, расскажите мне все, что сможете, о вашем Отце; о его образе жизни, его истории - фактически обо всем, что его интересует или в чем он может быть замешан”. Я собирался прервать его, чтобы рассказать ему то, что она уже сказала о своем невежестве во всех вопросах, касающихся ее отца и его привычек, но она многозначительно подняла руку, предупреждая меня, и заговорила сама.

“ Увы! Я знаю мало или вообще ничего. Суперинтендант Долан и мистер Росс уже знают все, что я могу сказать.

“Что ж, мэм, мы должны довольствоваться тем, что можем”, - добродушно сказал офицер. “Я начну с тщательного осмотра. Вы говорите, что были за дверью, когда услышали шум?

“Я был в своей комнате, когда услышал странный звук — должно быть, это была первая часть того, что меня разбудило. Я сразу же вышел из своей комнаты. Дверь в комнату отца была закрыта, и я мог видеть всю лестничную площадку и верхние ступени лестницы. Никто не мог выйти через дверь без моего ведома, если ты это имеешь в виду!

“ Именно это я и имею в виду, мисс. Если каждый, кто что-нибудь знает, расскажет мне об этом так же хорошо, мы скоро докопаемся до сути ”.

Затем он подошел к кровати, внимательно осмотрел ее и спросил:

- К кровати кто-нибудь прикасался?

“Насколько мне известно, нет, - ответила мисс Трелони, “ но я спрошу миссис Грант, экономку”, - добавила она, нажимая на кнопку звонка. Миссис Грант открыла лично. “Войдите”, - сказала мисс Трелони. “Эти джентльмены хотят знать, миссис Грант, трогали ли кровать”.

- Не мной, мэм.

“ Тогда, ” сказала мисс Трелони, поворачиваясь к сержанту Доу, “ к нему никто не мог прикасаться. Либо миссис Грант, либо я сам были здесь все это время, и я не думаю, что кто-либо из слуг, пришедших, когда я поднял тревогу, вообще находился рядом с кроватью. Видите ли, отец лежал здесь, прямо под большим сейфом, и все столпились вокруг него. Мы отослали их всех за очень короткое время ”. Доу жестом руки попросил нас всех оставаться в другом конце комнаты, пока он с помощью увеличительного стекла осматривал кровать, тщательно передвигая каждую складку постельного белья, чтобы вернуть его в точное положение. Затем он осмотрел с помощью лупы пол рядом с кроватью, уделив особое внимание тому месту, где кровь стекала на край кровати, сделанной из тяжелого красного дерева с красивой резьбой. Дюйм за дюймом, опускаясь на колени, тщательно избегая любого прикосновения к пятнам на полу, он проследил за кровавыми следами до того места, прямо под большим сейфом, где лежало тело. Он обошел все вокруг в радиусе нескольких ярдов, но, по-видимому, не встретил ничего, что привлекло бы особое внимание. Затем он осмотрел переднюю часть сейфа; вокруг замка, а также снизу и сверху двойных дверей, особенно в местах их соприкосновения спереди.

Затем он подошел к окнам, которые были закрыты на засовы.

“ Ставни были закрыты? он спросил мисс Трелони небрежным тоном, как будто ожидал отрицательного ответа, который и последовал.

Все это время доктор Винчестер ухаживал за своим пациентом; то перевязывая раны на запястье, то проводя тщательный осмотр всей головы, горла и области сердца. Не раз он прикладывал нос ко рту бесчувственного человека и принюхивался. Каждый раз, когда он делал это, он заканчивал тем, что бессознательно оглядывал комнату, словно в поисках чего-то.

Затем мы услышали глубокий сильный голос Детектива:

“ Насколько я могу судить, целью было поднести этот ключ к замку сейфа. Похоже, в этом механизме есть какой-то секрет, о котором я не могу догадаться, хотя я год прослужил в "Чаббе", прежде чем поступить в полицию. Это кодовый замок из семи букв; но, кажется, есть способ запереть даже эту комбинацию. Это один из Чатвудов; я зайду к ним домой и что-нибудь выясню об этом. Затем, повернувшись к Доктору, как будто его собственная работа была на данный момент выполнена, он сказал:

“ Можете ли вы сообщить мне что-нибудь сразу, доктор, что не помешает вашему полному отчету? Если есть какие-то сомнения, я могу подождать, но чем скорее я узнаю что-то определенное, тем лучше. Доктор Винчестер ответил сразу:

“Со своей стороны, я не вижу причин ждать. Разумеется, я представлю полный отчет. Но тем временем я расскажу вам все, что знаю — а это, в конце концов, не так уж много, и все, что я думаю, — что менее определенно. На голове нет раны, которая могла бы объяснить состояние ступора, в котором находится пациент. Следовательно, я должен предположить, что либо он был накачан наркотиками, либо находится под каким-то гипнотическим воздействием. Насколько я могу судить, его не накачивали наркотиками — по крайней мере, с помощью какого-либо наркотика, о свойствах которого мне известно. Конечно, обычно в этой комнате так сильно пахнет мумиями, что трудно быть уверенным в том, что что-то имеет нежный аромат. Осмелюсь сказать, что вы обратили внимание на специфические египетские запахи битума, нарда, ароматических смол, специй и так далее. Вполне возможно, что где-то в этой комнате, среди диковинок и скрытое более сильными ароматами, находится какое-то вещество или жидкость, которые могут произвести тот эффект, который мы видим. Вполне возможно, что пациент принял какое-то лекарство и что он, возможно, в какой-то фазе сна нанес себе травму. Я не думаю, что это вероятно; и обстоятельства, отличные от тех, которые я сам расследовал, могут доказать, что это предположение неверно. Но пока это возможно; и должно оставаться в нашей компетенции, пока это не будет опровергнуто ”. Тут сержант Доу перебил:

“ Возможно, но если это так, мы сможем найти инструмент, которым было повреждено запястье. Где-нибудь должны быть следы крови.

“ Именно так! ” сказал Доктор, поправляя очки, словно готовясь к спору. “Но если дело в том, что пациент использовал какой-то странный препарат, это может быть тот, который действует не сразу. Поскольку мы пока ничего не знаем о его потенциальных возможностях — если, конечно, все предположения вообще верны, — мы должны быть готовы ко всему ”.

Тут в разговор вступила мисс Трелони:

“Это было бы совершенно верно, поскольку речь шла о действии лекарства; но согласно второй части вашего предположения, рана могла быть нанесена самому себе, и это после того, как лекарство подействовало”.

“ Верно! ” сказали Детектив и доктор одновременно. Она продолжала:

“Поскольку, однако, доктор, ваше предположение не исчерпывает возможностей, мы должны иметь в виду, что какой-то другой вариант той же основной идеи может быть правильным. Следовательно, я полагаю, что наш первый поиск, исходя из этого предположения, должен быть направлен на поиск оружия, которым было повреждено запястье моего Отца ”.

- Возможно, он положил оружие в сейф до того, как потерял сознание, - сказал я, глупо озвучивая наполовину сформировавшуюся мысль.

“Этого не могло быть”, - быстро сказал Доктор. “По крайней мере, я думаю, что это вряд ли могло быть”, - осторожно добавил он, коротко поклонившись мне. “Вы видите, левая рука покрыта кровью, но на сейфе нет никаких следов крови”.

“ Совершенно верно! - Сказал я, и наступила долгая пауза.

Первым нарушил молчание Доктор.

“ Нам понадобится сиделка как можно скорее, и я знаю, какая именно подойдет. Я немедленно отправлюсь за ней, если смогу. Я должен попросить, чтобы до моего возвращения кто-нибудь из вас постоянно оставался с пациентом. Возможно, позже потребуется перевести его в другую палату; но пока лучше оставить его здесь. Мисс Трелони, могу я считать, что либо вы, либо миссис Грант останетесь здесь — не просто в палате, но рядом с пациентом и будете присматривать за ним — до моего возвращения?

Она поклонилась в ответ и села рядом с диваном. Врач дал ей несколько указаний относительно того, что ей следует делать на случай, если ее отец придет в сознание до его возвращения.

Следующим начал действовать суперинтендант Долан, который подошел вплотную к сержанту Доу и сказал:

— Мне лучше вернуться на станцию, если, конечно, вы не пожелаете, чтобы я остался еще ненадолго.

Он спросил: “Джонни Райт все еще в вашем подразделении?”

“Да! Вы хотели бы, чтобы он был с вами?” Другой кивнул в ответ. “Тогда я пришлю его к вам, как только это будет организовано. Затем он останется с вами столько, сколько вы пожелаете. Я скажу ему, что он должен полностью получать инструкции от вас”.

Сержант проводил его до двери, сказав на ходу:

“Спасибо, сэр; Вы всегда заботитесь о людях, которые работают с вами. Мне приятно снова быть с вами. Я вернусь в Скотленд-Ярд и доложу своему начальнику. Затем я заеду к Чатвуду и вернусь сюда как можно скорее. Полагаю, мисс, я могу остановиться здесь на день или два, если потребуется. Возможно, это окажет вам некоторую помощь или, возможно, утешит, если я буду рядом, пока мы не разгадаем эту тайну.

- Я буду вам очень признателен. - Он пристально смотрел на нее несколько секунд, прежде чем заговорить снова.

“ Прежде чем я уйду, разрешите мне осмотреть стол вашего отца? Возможно, там найдется что—нибудь, что даст нам зацепку - или, во всяком случае, зацепку. Ее ответ был настолько недвусмысленным, что почти удивил его.

— У вас есть полное разрешение делать все, что может помочь нам в этой ужасной беде - выяснить, что не так с моим Отцом или что может защитить его в будущем!

Он сразу же начал систематический обыск туалетного столика, а затем и письменного стола в комнате. В одном из ящиков стола он нашел запечатанное письмо; он сразу же пронес его через всю комнату и вручил мисс Трелони.

“ Письмо, адресованное мне и написанное рукой моего отца! ” воскликнула она, нетерпеливо вскрывая его. Я наблюдал за ее лицом, когда она начала читать; но, сразу заметив, что сержант Доу не сводит своих проницательных глаз с ее лица, неотрывно следя за каждым мимолетным выражением, я с тех пор не сводил глаз с него. Когда мисс Трелони дочитала свое письмо до конца, у меня в голове сложилось убеждение, которое, однако, я держал взаперти в своем собственном сердце. Среди подозрений, возникших в голове Детектива, было одно, скорее потенциальное, чем определенное, касающееся самой мисс Трелони.

Несколько минут мисс Трелони держала письмо в руке, опустив глаза и размышляя. Затем она снова внимательно прочитала его; на этот раз различные выражения были более выразительными, и я подумал, что могу легко проследить за ними. Закончив второе чтение, она снова сделала паузу. Затем, хотя и с некоторой неохотой, она протянула письмо Детективу. Он прочитал его с нетерпением, но с неизменным выражением лица; перечитал еще раз, а затем с поклоном вернул обратно. Она снова немного помолчала, а затем протянула его мне. Делая это, она на мгновение умоляюще подняла на меня глаза; быстрый румянец разлился по ее бледным щекам и лбу.

Я принял это со смешанными чувствами, но, по общему мнению, был рад. Отдавая письмо Детективу, она не выказала никакого волнения — возможно, она не показала бы его никому другому. Но мне… Я боялся развивать эту мысль дальше, но читал дальше, сознавая, что взгляды и мисс Трелони, и Детектива прикованы ко мне.

“МОЯ ДОРОГАЯ ДОЧЬ,

“Я хочу, чтобы вы восприняли это письмо как инструкцию — абсолютную и императивную, не допускающую никаких отклонений — на случай, если со мной случится что-то неприятное или неожиданное с вашей стороны или со стороны других. Если я внезапно и таинственно свалюсь с ног — в результате болезни, несчастного случая или приступа, — вы должны беспрекословно следовать этим указаниям. Если я еще не нахожусь в своей спальне, когда вам станет известно о моем состоянии, меня нужно доставить туда как можно быстрее. Даже если я умру, мое тело должно быть доставлено туда. С этого момента, пока я либо не приду в сознание и не смогу давать указания на свой счет, либо не буду похоронен, меня никогда не должны оставлять в покое - ни на одно мгновение. С наступлением темноты до восхода солнца в комнате должны оставаться по крайней мере два человека. Будет хорошо, если время от времени в палате будет находиться квалифицированная медсестра, которая будет отмечать любые симптомы, как постоянные, так и меняющиеся, которые могут ее поразить. Мои поверенные, Marvin & Jewkes, из Линкольнс Инн, 27Б, получили подробные инструкции на случай моей смерти; и мистер Марвин лично обязался проследить за исполнением моих пожеланий. Я бы посоветовал тебе, моя дорогая Дочь, поскольку у тебя нет родственника, к которому ты могла бы обратиться, найти какого-нибудь друга, которому ты можешь доверять, чтобы он либо оставался в доме, где можно установить мгновенную связь, либо приходил каждую ночь, чтобы помочь в наблюдении, или был в пределах досягаемости. Таким другом может быть как мужчина, так и женщина; но, что бы это ни было, к нему должен быть добавлен еще один наблюдатель или сопровождающий противоположного пола. Поймите, что по самой сути моего желания должно быть так, чтобы проснулись и проявили себя для достижения моих целей как мужской, так и женский интеллекты. Еще раз, моя дорогая Маргарет, позвольте мне убедить вас в необходимости наблюдения и простого рассуждения для выводов, какими бы странными они ни были. Если я заболею или буду ранен, это будет необычный случай; и я хочу предупредить вас, чтобы ваша охрана была полной.

“Ничто в моей комнате — я говорю о диковинках — не должно быть убрано или перемещено каким-либо образом или по какой-либо причине. У меня есть особая причина и особая цель в размещении каждого из них, так что любое их перемещение помешало бы моим планам.

- Если вам понадобятся деньги или совет в чем-либо, мистер Марвин выполнит ваши пожелания; на этот счет у него есть мои полные инструкции.

“АБЕЛЬ ТРЕЛОНИ”.

Я перечитал письмо во второй раз, прежде чем заговорить, потому что боялся выдать себя. Выбор друга может стать для меня важным событием. У меня уже были основания надеяться, что она попросила меня помочь ей в первый момент ее беды; но любовь порождает свои собственные сомнения, и я испугался. Мои мысли, казалось, закружились с быстротой молнии, и за несколько секунд был сформулирован целый процесс рассуждений. Я не должен добровольно становиться другом, которого отец посоветовал своей дочери иметь, чтобы помочь ей в ее бдении; и все же в этом единственном взгляде был урок, который я не должен игнорировать. Кроме того, разве она, когда нуждалась в помощи, не послала ко мне незнакомца, если не считать одной встречи на танцах и одного короткого дня общения на реке? Разве это не унизило бы ее, если бы она попросила меня дважды? Унизить ее! Нет! от этой боли я, во всяком случае, мог бы ее спасти; отказ - это не унижение. Поэтому, возвращая ей письмо, я сказал:

“ Я знаю, вы простите меня, мисс Трелони, если я возьму на себя слишком много, но если вы позволите мне помочь в наблюдении, я буду гордиться вами. Хотя это печальный случай, я буду очень рад, если мне будет предоставлена такая привилегия ”.

Несмотря на очевидные и болезненные усилия по самоконтролю, краска прилила к ее лицу и шее. Даже ее глаза казались налитыми влагой и резко контрастировали с бледными щеками, когда отхлынул прилив. Она ответила тихим голосом:

“ Я буду очень благодарна вам за помощь! Затем, подумав, она добавила:

“Но ты не должен позволять мне быть эгоистом в моей нужде! Я знаю, что у вас много обязанностей, и хотя я буду высоко ценить вашу помощь — очень высоко, — было бы несправедливо монополизировать ваше время.

“Что касается этого, ” сразу же ответил я, “ то мое время в вашем распоряжении. Я могу на сегодня легко организовать свою работу так, чтобы прийти сюда днем и остаться до утра. После этого, если обстоятельства все еще будут требовать этого, я смогу так организовать свою работу, что в моем распоряжении останется еще больше времени”.

Она была очень тронута. Я увидел, как слезы навернулись у нее на глаза, и она отвернулась. Детектив заговорил:

“ Я рад, что вы будете здесь, мистер Росс. Я сам буду в доме, если мисс Трелони позволит мне, и если мои люди в Скотленд-Ярде позволят. Это письмо, кажется, придает всему другой оттенок; хотя тайна остается большей, чем когда-либо. Если вы сможете подождать здесь час или два, я схожу в штаб-квартиру, а затем к изготовителям сейфов. После этого я вернусь, и ты сможешь уйти с более легким сердцем, потому что я буду здесь”.

Когда он ушел, мы двое, мисс Трелони и я, остались в молчании. Наконец она подняла глаза и с минуту смотрела на меня; после этого я не поменялся бы местами даже с королем. Некоторое время она хлопотала у импровизированной постели своего отца. Затем, попросив меня не спускать с него глаз, пока она не вернется, она поспешила выйти.

Через несколько минут она вернулась с миссис Грант, двумя горничными и парой мужчин, которые несли каркас легкой железной кровати. Они приступили к сборке и изготовлению. Когда работа была завершена и слуги удалились, она сказала мне:

“ Будет хорошо, если к возвращению Доктора все будет готово. Он наверняка захочет, чтобы отца уложили в постель, и настоящая кровать будет для него лучше, чем диван. Затем она пододвинула стул поближе к отцу и села, наблюдая за ним.

Я прошелся по комнате, тщательно отмечая все, что видел. И действительно, в комнате было достаточно вещей, которые вызвали бы любопытство любого мужчины, даже несмотря на то, что сопутствующие обстоятельства были менее странными. Все помещение, за исключением предметов мебели, необходимых для хорошо обставленной спальни, было заполнено великолепными диковинками, в основном египетскими. Поскольку комната была огромных размеров, была возможность разместить большое их количество, даже если, как в случае с этими, они были огромных размеров.

Пока я все еще осматривал комнату, снаружи дома послышался стук колес по гравию. Раздался звонок в дверь холла, а несколько минут спустя, после предварительного стука в дверь и ответного “Войдите!”, раздалось "Войдите!". Вошел доктор Винчестер в сопровождении молодой женщины в темном платье медсестры.

“Мне повезло!” - сказал он, входя. “Я нашел ее сразу и свободной. Мисс Трелони, это сестра Кеннеди!”

ГЛАВА III

Наблюдатели

Меня поразило то, как две молодые женщины посмотрели друг на друга. Я полагаю, что у меня настолько вошло в привычку взвешивать в собственном уме личности свидетелей и формировать суждения по их бессознательным действиям и манере держаться, что эта привычка распространяется на мою жизнь как за пределами, так и внутри здания суда. В этот момент моей жизни все, что интересовало мисс Трелони, интересовало меня; и поскольку она была поражена новоприбывшим, я инстинктивно оценил и ее. Сравнивая их, я, казалось, каким-то образом узнал мисс Трелони по-новому. Безусловно, две женщины составляли хороший контраст. Мисс Трелони была стройной, смуглой, с правильными чертами лица. У нее были чудесные глаза: большие, широко открытые, черные и мягкие, как бархат, с таинственной глубиной. Смотреть в них было все равно что смотреть в черное зеркало, подобное тому, которое доктор Ди использовал в своих магических ритуалах. Я слышал, как пожилой джентльмен на пикнике, великий путешественник по Востоку, описывал эффект, производимый ее глазами, “как если бы она смотрела ночью на огромные далекие фонари мечети через открытую дверь”. Брови были типичными. Изящно очерченные и обрамленные длинными вьющимися волосами, они казались подходящим архитектурным обрамлением глубоких, великолепных глаз. Ее волосы тоже были черными, но тонкими, как шелк. Обычно черная шерсть является типом животной силы и кажется как бы неким сильным выражением сил сильной натуры; но в данном случае такой мысли быть не могло. В ней чувствовались утонченность и высокое воспитание; и хотя не было и намека на слабость, любое ощущение силы было скорее духовным, чем животным. Вся гармония ее существа казалась совершенной. Осанка, фигура, волосы, глаза; подвижный, полный рот, алые губы и белые зубы которого, казалось, освещали нижнюю часть лица, в то время как глаза освещали верхнюю; широкий изгиб челюсти от подбородка до ушей; длинные, изящные пальцы; рука, которая, казалось, двигалась от запястья, как будто обладала собственным разумом. Все эти совершенства были заложены в личность, которая доминировала либо своей грацией, либо своей нежностью, либо своей красотой, либо своим обаянием.

Сестра Кеннеди, с другой стороны, была скорее ниже, чем выше среднего женского роста. Она была крепкой и коренастой, с полными конечностями и широкими, сильными, умелыми руками. В целом ее цвет напоминал осенний лист. Желто-каштановые волосы были густыми и длинными, а золотисто-карие глаза сверкали на фоне веснушчатой, загорелой кожи. Ее розовые щеки создавали общее представление о насыщенном коричневом цвете. Красные губы и белые зубы не изменили цветовую гамму, а только подчеркнули ее. У нее был вздернутый нос — в этом не было никаких сомнений; но, как и подобные носы вообще, он свидетельствовал о натуре щедрой, неутомимой и полной добродушия. Ее широкий белый лоб, который пощадили даже веснушки, был полон сильной мысли и рассудительности.

По дороге из больницы доктор Винчестер ознакомил ее с необходимыми подробностями, и она, не говоря ни слова, взяла на себя заботу о пациенте и приступила к работе. Осмотрев свежезастеленную кровать и перетряхнув подушки, она поговорила с Врачом, который дал указания; вскоре мы все четверо, действуя сообща, подняли мужчину без сознания с дивана.

Вскоре после полудня, когда сержант Доу вернулся, я зашел в свою квартиру на Джермин-стрит и отправил туда одежду, книги и бумаги, которые, вероятно, понадобятся мне в течение нескольких дней. Затем я продолжил выполнять свои юридические обязательства.

В тот день Суд заседал допоздна, поскольку заканчивалось важное дело; когда я въехал в ворота на Кенсингтон-Пэлас-роуд, пробило шесть. Я обнаружил, что нахожусь в большой комнате рядом с палатой для больных.

В ту ночь у нас еще не было регулярной организации дежурств, так что в начале вечера наблюдался неравномерный баланс охраны. Медсестра Кеннеди, которая дежурила весь день, прилегла, так как договорилась прийти снова к двенадцати часам. Доктор Винчестер, обедавший в доме, оставался в комнате до тех пор, пока не объявили об обеде, и сразу же вернулся, когда он закончился. Во время ужина миссис Грант оставалась в комнате со своим сержантом Доу, который пожелал завершить тщательный осмотр всего, что находилось в комнате и рядом с ней. В девять часов мы с мисс Трелони вошли, чтобы сменить Доктора. Днем она прилегла на несколько часов, чтобы набраться сил для ночной работы. Она сказала мне, что решила, что по крайней мере этой ночью она будет сидеть и смотреть. Я не пытался ее разубеждать, поскольку знал, что она приняла решение. Тогда и там я решил, что буду смотреть вместе с ней — если, конечно, не увижу, что она действительно этого не желает. Я пока ничего не сказал о своих намерениях. Мы вошли на цыпочках, так тихо, что Доктор, склонившийся над кроватью, не услышал нас и, казалось, немного испугался, когда, внезапно подняв глаза, увидел, что мы смотрим на него. Я чувствовал, что тайна всего этого действовала ему на нервы, как это уже действовало на нервы некоторым другим из нас. Мне показалось, что он был немного раздосадован на себя за то, что так испугался, и сразу же заговорил торопливо, как будто хотел избавиться от нашего представления о его смущении:

“Я действительно нахожусь абсолютно на пределе своих возможностей, чтобы найти какую-либо подходящую причину для этого ступора. Я снова провел настолько точное обследование, насколько это было возможно, и я удовлетворен тем, что мозг не поврежден, то есть никаких внешних повреждений. Действительно, все его жизненно важные органы кажутся неповрежденными. Как вы знаете, я несколько раз давал ему пищу, и это явно пошло ему на пользу. Его дыхание сильное и ровное, а пульс медленнее и сильнее, чем был утром. Я не могу найти доказательств применения какого-либо известного препарата, и его бессознательное состояние не похоже ни на один из многочисленных случаев гипнотического сна, которые я наблюдал в больнице Шарко в Париже. А что касается этих ран, ” говоря это, он осторожно коснулся пальцем забинтованного запястья, лежавшего поверх одеяла, “ я не знаю, что с ними делать. Возможно, они были сделаны чесальной машиной, но это предположение несостоятельно. Вполне возможно, что они могли быть сделаны диким животным, если бы оно позаботилось о том, чтобы заточить свои когти. Это тоже, как я понимаю, невозможно. Кстати, есть ли у вас в доме какие-нибудь странные домашние животные; что-нибудь исключительного вида, например, тигровая кошка или что-нибудь необычное? Мисс Трелони улыбнулась грустной улыбкой, от которой у меня защемило сердце, когда она ответила:

“ О нет! Отец не любит животных в доме, если только они не мертвые и не мумифицированные. Это было сказано с оттенком горечи - или ревности, я едва ли мог сказать, с чем именно. “Даже моему бедному котенку разрешили войти в дом только с разрешения; и хотя он самый дорогой и воспитанный кот в мире, сейчас он находится на своего рода условно-досрочном освобождении, и ему запрещено входить в эту комнату”.

Пока она говорила, послышался слабый скрип дверной ручки. Лицо мисс Трелони мгновенно просветлело. Она вскочила и направилась к двери, говоря на ходу:

“ Вот он! Это мой Сильвио. Он встает на задние лапы и дергает дверную ручку, когда хочет войти в комнату ”. Она открыла дверь, обращаясь к коту, как к ребенку: “Он хотел забрать свою игрушку? Тогда пойдем, но он должен остаться с ней! Она подняла кота и вернулась с ним на руках. Он, безусловно, был великолепным животным. Шиншиллово-серый перс с длинной шелковистой шерстью; действительно величественное животное с надменной осанкой, несмотря на свою мягкость; и с огромными лапами, которые растопыривались, когда он ставил их на землю. Пока она ласкала его, он внезапно извивался, как угорь, и выскользнул из ее объятий. Он пробежал через комнату и остановился напротив низкого столика, на котором стояла мумия животного, и начал мяукать и рычать. Мисс Трелони мгновенно догнала его и подняла на руки, брыкаясь, отбиваясь и извиваясь, чтобы вырваться; но не кусаясь и не царапаясь, потому что, очевидно, он любил свою прекрасную хозяйку. Он перестал шуметь, как только оказался в ее объятиях; шепотом она увещевала его:

“О ты, непослушный Сильвио! Ты нарушил обещание, которое дала тебе мама. А теперь пожелай спокойной ночи джентльменам и отправляйся в мамину комнату!” Говоря это, она протянула мне кошачью лапу для пожатия. Делая это, я не мог не восхититься ее размерами и красотой. “Ну, ” сказал я, - его лапа похожа на маленькую боксерскую перчатку, полную когтей”. Она улыбнулась:

“ Так и должно быть. Разве ты не заметил, что у моего Сильвио семь пальцев, смотри!” она раскрыла лапу; и действительно, там было семь отдельных когтей, каждый из которых был заключен в изящный футляр, похожий на раковину. Когда я нежно погладил лапку, появились когти, и один из них случайно — теперь злости не было, и кошка мурлыкала — вонзился мне в руку. Инстинктивно я сказал, отступая назад:

- Да ведь у него когти как бритвы!

Доктор Винчестер подошел к нам вплотную и, наклонившись, рассматривал кошачьи когти; пока я говорил, он сказал быстро и резко:

“Эх!” Я услышал, как он учащенно вздохнул. Пока я гладил уже успокоившегося кота, Доктор подошел к столу, оторвал листок промокательной бумаги от блокнота и вернулся. Он положил листок на ладонь и, просто сказав “извините!” мисс Трелони, положил на него кошачью лапу и прижал другой рукой. Надменный кот, казалось, был несколько обижен такой фамильярностью и попытался отдернуть лапу. Это было явно то, чего хотел Доктор, потому что в процессе кошка раскрыла ножны своих когтей и сделала несколько рифов на мягкой бумаге. Затем мисс Трелони забрала своего питомца. Она вернулась через пару минут; войдя, она сказала:

“ В этой мумии есть что-то очень странное! Когда Сильвио вошел в комнату первым — на самом деле я взяла его котенком, чтобы показать отцу, — он вел себя точно так же. Он вскочил на стол и попытался поцарапать и укусить мумию. Вот почему отец так разозлился и вынес постановление об изгнании бедняги Сильвио. Только условно-досрочное освобождение, данное через меня, удержало его в доме.

Пока ее не было, доктор Винчестер снял повязку с запястья ее отца. Теперь рана была совершенно прозрачной, поскольку отдельные порезы выделялись ярко-красными линиями. Доктор сложил промокательную бумагу поперек линии проколов, сделанных кошачьими когтями, и поднес ее поближе к ране. Сделав это, он торжествующе поднял голову и поманил нас к себе.

Порезы на бумаге соответствовали ранам на запястье! Объяснений не требовалось, поскольку он сказал:

- Было бы лучше, если бы мастер Сильвио не нарушал свое условно-досрочное освобождение!

Некоторое время мы все молчали. Внезапно мисс Трелони сказала:

- Но Сильвио не было здесь прошлой ночью!

“ Вы уверены? Вы могли бы доказать это, если необходимо? Она поколебалась, прежде чем ответить:

“ Я уверен в этом, но, боюсь, это будет трудно доказать. Сильвио спит в корзинке в моей комнате. Прошлой ночью я точно уложила его спать; я отчетливо помню, как укрыла его одеяльцем и подоткнула одеяло. Этим утром я сама достала его из корзины. Я, конечно, никогда не замечала его здесь; хотя, конечно, это ничего бы не значило, потому что я была слишком обеспокоена бедным отцом и слишком занята им, чтобы заметить даже Сильвио.

Доктор покачал головой и сказал с некоторой грустью:

“ Ну, во всяком случае, сейчас бесполезно пытаться что-либо доказывать. Любой кот в мире счистил бы следы крови - если бы таковые существовали — со своих лап за сотую долю прошедшего времени.

Снова мы все замолчали; и снова тишину нарушила мисс Трелони:

“ Но теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что бедняга Сильвио не мог быть тем раненым Отцом. Моя дверь была закрыта, когда я впервые услышала этот звук; и отцовская была закрыта, когда я прислушалась к ней. Когда я вошел, травма была нанесена; так что, должно быть, это произошло до того, как Сильвио смог войти ”. Это рассуждение вызвало одобрение, особенно у меня как у адвоката, поскольку оно было доказательством, способным удовлетворить присяжных. Мне доставило огромное удовольствие то, что Сильвио оправдали за преступление — возможно, потому, что он был котом мисс Трелони и она его любила. Счастливый кот! Любовница Сильвио была явно довольна, когда я сказал:

“Вердикт: ”невиновен!" доктор Винчестер после паузы заметил:

“ Приношу свои извинения мастеру Сильвио по этому поводу, но я все еще недоумеваю, почему он так настроен против этой мумии. Относится ли он так же к другим мумиям в доме? Полагаю, их много. Когда я вошел, я увидел троих в холле.

“Их много”, - ответила она. “Иногда я не знаю, нахожусь ли я в частном доме или в Британском музее. Но Сильвио никогда не беспокоится ни о ком из них, кроме этого конкретного. Я полагаю, это потому, что это животное, а не мужчина или женщина ”.

“Возможно, это от кошки!” - сказал доктор, вставая и проходя через комнату, чтобы рассмотреть мумию поближе. “Да, ” продолжал он, “ это мумия кошки, и к тому же очень красивая. Если бы это не было особым фаворитом какого-то очень особенного человека, оно никогда бы не удостоилось такой чести. Смотрите! Расписной футляр и обсидиановые глаза — совсем как у человеческой мумии. Это необыкновенная вещь, это знание от рода к роду. Вот мертвая кошка — вот и все; ей, возможно, четыре или пять тысяч лет, — и другая кошка другой породы, практически в другом мире, готова броситься на нее, как это было бы, если бы она не была мертва. Я бы хотела немного поэкспериментировать с этой кошкой, если вы не возражаете, мисс Трелони. Она поколебалась, прежде чем ответить:

“ Конечно, делайте все, что сочтете нужным или мудрым, но я надеюсь, что это не причинит вреда моему бедному Сильвио. Доктор улыбнулся и ответил:

“О, с Сильвио все было бы в порядке: мои симпатии были бы прикованы к другому”.

- Что ты имеешь в виду?

- Нападать будет мастер Сильвио, а страдать - другой.

“ Страдает? В ее голосе прозвучала нотка боли. Доктор улыбнулся шире:

“О, пожалуйста, отнеситесь к этому спокойно. Другой, насколько мы понимаем, не пострадает; за исключением, возможно, его структуры и снаряжения”.

- Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

“ Просто это, моя дорогая юная леди, что антагонистом будет мумия кошки, похожая на эту. Насколько я понимаю, на Музейной улице их предостаточно. Я возьму один и положу его здесь вместо того — надеюсь, вы не подумаете, что временный обмен нарушит инструкции вашего Отца. Затем мы выясним, для начала, возражает ли Сильвио против всех кошек-мумий или только против этой в частности”.

“Я не знаю”, - сказала она с сомнением. “Инструкции отца кажутся очень бескомпромиссными”. Затем, помолчав, она продолжила: “Но, конечно, в сложившихся обстоятельствах все, что в конечном счете должно быть сделано для его блага, должно быть сделано. Я полагаю, что в мумии кошки не может быть ничего особенного.

Доктор Винчестер ничего не сказал. Он сидел неподвижно, с таким серьезным выражением лица, что его излишняя серьезность передалась мне; и в этом просветляющем смятении я начал осознавать больше, чем раньше, странность дела, которым я теперь был так глубоко озабочен. Когда однажды эта мысль зародилась, ей не было конца. Действительно, она росла, и цвела, и воспроизводила себя тысячью различных способов. Комната и все в ней давало повод для странных мыслей. Там было так много древних реликвий, что невольно человек возвращался в чужие земли и странные времена. Здесь было так много мумий или предметов, связанных с мумиями, вокруг которых, казалось, навсегда сохранились проникающие запахи битума, специй и камеди — “Благоухающие запахи нарда и Черкесии”, - что невозможно было забыть прошлое. Конечно, в комнате было очень мало света, и она была тщательно затенена, так что нигде не было яркого света. Никакого того прямого света, который может проявляться как сила или сущность и, таким образом, создавать дружеские отношения. Комната была большой и возвышенной пропорционально своим размерам. В ее необъятности нашлось место для множества вещей, которые не часто встретишь в спальне. В дальних углах комнаты виднелись тени причудливой формы. Как я и думал, не раз многочисленное присутствие мертвых и прошлого так овладевало мной, что я ловил себя на том, что со страхом оглядываюсь по сторонам, как будто здесь присутствовала какая-то странная личность или влияние. Даже явное присутствие доктора Винчестера и мисс Трелони не могло полностью утешить или удовлетворить меня в такие моменты. С явным чувством облегчения я увидел в палате новую личность в лице медсестры Кеннеди. Не было никаких сомнений в том, что эта деловая, уверенная в себе, способная молодая женщина добавляла элемент безопасности к таким диким фантазиям, как моя собственная. У нее было качество здравого смысла, которое, казалось, пронизывало все вокруг нее, как будто это была какая-то эманация. До этого момента я строил фантазии вокруг больного человека; так что в конце концов все вокруг него, включая меня, оказались вовлеченными в них, или запутанными, или насыщенными, или… Но теперь, когда она пришла, он вернулся к своему подобающему взгляду пациента; комната была комнатой больного, и тени утратили свое устрашающее качество. Единственное, от чего он не мог полностью избавиться, был странный египетский запах. Вы можете поместить мумию в стеклянный футляр и герметично запечатать его, чтобы внутрь не проникал разъедающий воздух, но все равно она будет источать свой запах. Можно было бы подумать, что четыре или пять тысяч лет исчерпали бы обонятельные свойства чего бы то ни было; но опыт учит нас, что эти запахи остаются и что их секреты нам неизвестны. Сегодня они представляют собой такую же загадку, какой были, когда бальзамировщики помещали тело в ванну с натроном...

Внезапно я сел. Я погрузился во всепоглощающие грезы. Египетский запах, казалось, действовал мне на нервы — на мою память - на саму мою волю.

В этот момент мне в голову пришла мысль, которая была подобна вдохновению. Если запах оказал на меня такое влияние, не могло ли быть так, что больной человек, проживший половину своей жизни или больше в атмосфере, постепенно и медленным, но верным процессом ввел в свой организм нечто, что пропитало его до такой степени, что приобрело новую силу, обусловленную количеством — или силой — или...

Я снова погрузился в грезы. Так не пойдет. Я должен принять такие меры предосторожности, чтобы оставаться бодрым или свободным от таких чарующих мыслей. Прошлой ночью я проспал всего половину ночи, и этой ночью я должен оставаться бодрствующим. Не объявляя о своем намерении, поскольку я боялся, что могу усугубить беспокойство мисс Трелони, я спустился вниз и вышел из дома. Вскоре я нашел аптеку и вышел оттуда с респиратором. Когда я вернулся, было десять часов; доктор уходил на ночь. Медсестра проводила его до двери комнаты больного, давая последние указания. Мисс Трелони неподвижно сидела у кровати. Сержант Доу, вошедший в комнату, когда Доктор выходил, стоял на некотором расстоянии.

Когда к нам присоединилась сестра Кеннеди, мы договорились, что она будет сидеть до двух часов, когда мисс Трелони сменит ее. Таким образом, в соответствии с инструкциями мистера Трелони, в комнате всегда должны были находиться мужчина и женщина; и каждый из нас должен был пересекаться, так что ни в коем случае новая группа наблюдателей не заступала на дежурство без того, чтобы кто-нибудь не рассказал о том, что — если вообще что-нибудь - произошло. Я лег на диван в своей комнате, договорившись, что кто-нибудь из слуг позовет меня незадолго до двенадцати. Через несколько минут я уже спал.

Когда я проснулся, мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и осознать себя и окружение. Короткий сон, однако, пошел мне на пользу, и я смог смотреть на окружающие меня вещи в более практичном свете, чем ранее вечером. Я умылся и, освеженный, пошел в комнату больного. Я двигался очень тихо. Медсестра сидела у кровати, тихая и настороженная; детектив сидел в кресле на другом конце комнаты в глубокой тени. Он не пошевелился, когда я перешел дорогу, пока я не подошел к нему вплотную, когда он сказал глухим шепотом:

“Все в порядке, я не спал!” Я подумал, что говорить ничего не нужно — так всегда бывает, если только это не соответствует действительности по духу. Когда я сказал ему, что его дежурство закончилось и что он может идти спать, пока я не позову его в шесть часов, он, казалось, почувствовал облегчение и с готовностью ушел. У двери он обернулся и, вернувшись ко мне, сказал шепотом:

“ Я сплю чутко, и мои пистолеты будут при мне. У меня не будет так кружиться голова, когда я избавлюсь от этого запаха мумий ”.

Значит, и он разделил мой опыт сонливости!

Я спросил медсестру, не хочет ли она чего-нибудь. Я заметил, что у нее на коленях был винегрет. Несомненно, она тоже почувствовала некоторое влияние, которое так подействовало на меня. Она сказала, что у нее есть все, что ей нужно, но если ей что-нибудь понадобится, она сразу же даст мне знать. Я хотел, чтобы она не заметила моего респиратора, поэтому подошел к креслу в тени, где она стояла ко мне спиной. Здесь я тихонько надел его и устроился поудобнее.

Как мне показалось, довольно долго я сидел и думал, думал. Это была дикая мешанина мыслей, чего и следовало ожидать после событий предыдущего дня и ночи. Я снова поймал себя на том, что думаю о египетском запахе; и я помню, что почувствовал восхитительное удовлетворение оттого, что не испытал его так, как раньше. Респиратор делал свое дело.

Должно быть, эта тревожащая мысль привела к успокоению ума, которое является следствием телесного покоя, потому что, хотя я действительно не могу вспомнить, засыпал я или просыпался, я увидел видение — мне приснился сон, я едва ли помню, какой именно.

Я все еще был в палате, сидел в кресле. На мне был респиратор, и я знал, что дышу свободно. Медсестра сидела в своем кресле спиной ко мне. Она сидела совершенно неподвижно. Больной лежал неподвижно, как мертвый. Это было больше похоже на изображение сцены, чем на реальность; все были неподвижны и безмолвны; и неподвижность и безмолвие были постоянными. Снаружи, вдалеке, я слышал звуки города, случайный стук колес, крики гуляк, далекое эхо свистков и грохот поездов. Свет был очень, очень слабым; его отражение под лампой с зеленым абажуром скорее смягчало темноту, чем освещало помещение. Зеленая шелковая бахрома лампы в лунном свете казалась просто изумрудной. Несмотря на темноту, комната была полна теней. В моих суматошных мыслях казалось, что все реальные вещи превратились в тени — тени, которые двигались, поскольку они проходили мимо смутных очертаний высоких окон. Тени, обладающие чувством. Мне даже показалось, что раздался звук, слабый звук, похожий на мяуканье кошки — шелест драпировки и металлический звон, словно металл слегка соприкасался с металлом. Я сидел как зачарованный. Наконец я почувствовал, как в кошмарном сне, что это был сон и что при прохождении его врат вся моя воля исчезла.

Внезапно мои чувства полностью проснулись. В ушах у меня зазвенел пронзительный крик. Внезапно комната наполнилась ярким светом. Послышались звуки пистолетных выстрелов — одного, двух; и в комнате повисла дымка белого дыма. Когда мои проснувшиеся глаза вновь обрели способность видеть, я сам готов был закричать от ужаса при виде того, что увидел перед собой.

ГЛАВА IV

Вторая попытка

Зрелище, представшее моим глазам, напоминало ужас сна во сне с добавлением уверенности в реальности. Комната была такой же, какой я видел ее в последний раз; за исключением того, что в ярком свете множества ламп сумрачный вид исчез, и каждый предмет в ней выглядел совершенно реальным.

У пустой кровати сидела сестра Кеннеди, такой, какой я видел ее в последний раз, - выпрямившись в кресле рядом с кроватью. Она положила подушку позади себя, чтобы ее спина могла быть выпрямлена; но ее шея была неподвижна, как у человека, находящегося в каталептическом трансе. Она была, по сути, превращена в камень. На ее лице не было никакого особенного выражения — ни страха, ни жути; ничего такого, чего можно было бы ожидать от человека в таком состоянии. В ее открытых глазах не было ни удивления, ни интереса. Она была просто негативным существованием, теплым, дышащим, безмятежным; но абсолютно не осознавала окружающий мир. Постельное белье было смято, как будто пациента вытащили из-под него, не откидывая его назад. Угол верхней простыни свисал на пол; рядом с ним лежал один из бинтов, которыми Доктор перевязал раненое запястье. Еще один и еще один лежали дальше по полу, словно образуя подсказку к тому, где сейчас лежал больной. Это было почти точно там, где его нашли прошлой ночью, под большим сейфом. И снова левая рука потянулась к сейфу. Но произошел новый скандал: была предпринята попытка отсечь руку рядом с браслетом, на котором висел крошечный ключ. Тяжелый нож “кукри— - один из листовидных ножей, которыми гуркхи и другие горные племена Индии пользуются с таким успехом, — был снят со своего места на стене, и с его помощью была предпринята попытка. Было очевидно, что как раз в момент нанесения удара удар был остановлен, поскольку плоть задело только острие ножа, а не край лезвия. Как бы то ни было, внешняя сторона руки была порезана до кости, и из нее лилась кровь. Кроме того, бывшая рана в передней части руки была ужасно порезана или разорвана, из одного из порезов, казалось, при каждом ударе сердца вытекала кровь. Рядом с отцом стояла на коленях мисс Трелони, ее белая ночная рубашка была испачкана кровью, в которой она стояла на коленях. Посреди комнаты сержант Доу, в рубашке, брюках и носках, машинально вставлял новые патроны в свой револьвер. Его глаза были красными и тяжелыми, и он, казалось, только наполовину проснулся и менее чем наполовину осознавал, что происходит вокруг. Несколько слуг с фонарями разного вида в руках столпились у дверей.

Когда я поднялся со стула и подошел к мисс Трелони, она подняла на меня глаза. Увидев меня, она вскрикнула и вскочила на ноги, указывая на меня. Никогда я не забуду ту странную картину, которую она представляла: ее белая драпировка была вся измазана кровью, которая, когда она поднималась из лужи, струйками стекала к ее босым ногам. Я полагаю, что я всего лишь спал; что то влияние, которое подействовало на мистера Трелони и сестру Кеннеди — и в меньшей степени на сержанта Доу, — не коснулось меня. Респиратор оказал мне некоторую услугу, хотя и не предотвратил трагедию, страшные свидетельства которой были передо мной. Теперь я могу понять — я мог понять даже тогда — испуг, добавленный к тому, что было раньше, который, должно быть, вызвало мое появление. На мне все еще был респиратор, закрывавший рот и нос; мои волосы растрепались во сне. Внезапно выйдя вперед, таким закутанным и растрепанным, в этой охваченной ужасом толпе, я, должно быть, имел при странном смешении огней необычный и устрашающий вид. Хорошо, что я вовремя осознал все это и предотвратил новую катастрофу, потому что наполовину оглушенный, механически действовавший Детектив вставил патроны и поднял револьвер, чтобы выстрелить в меня, когда мне удалось сорвать респиратор и крикнуть ему, чтобы он держал руку. И в этом он действовал механически; в красных, полусонных глазах даже тогда не было намерения сознательного действия. Опасность, однако, была предотвращена. Облегчение ситуации, как ни странно, пришло простым способом. Миссис Грант, увидев, что на ее молодой хозяйке была только ночная рубашка, сходила за халатом, который теперь накинула на нее. Это простое действие вернуло нас всех к действительности. С глубоким вздохом все до единого, казалось, посвятили себя самому неотложному делу, стоявшему перед нами, - остановке кровотечения из руки раненого человека. Даже когда пришла мысль о действиях, я обрадовался, потому что кровотечение было убедительным доказательством того, что мистер Трелони все еще жив.

Вчерашний урок не был пропущен даром. Теперь не один из присутствующих знал, что делать в такой чрезвычайной ситуации, и через несколько секунд руки охотников уже накладывали жгут. За доктором немедленно послали человека, и несколько слуг исчезли, чтобы привести себя в приличный вид. Мы перенесли мистера Трелони на диван, где он лежал вчера, и, сделав для него все, что могли, переключили наше внимание на Сиделку. Во всей этой суматохе она не пошевелилась; она сидела, как и прежде, прямая и напряженная, дыша мягко и естественно и безмятежно улыбаясь. Поскольку было очевидно, что предпринимать что-либо с ней до приезда врача бесполезно, мы начали обдумывать общую ситуацию.

Миссис Грант к этому времени уже увела свою хозяйку и переодела ее, потому что вскоре она вернулась в халате и тапочках и со следами крови на руках. Теперь она была намного спокойнее, хотя и сильно дрожала, а лицо ее было мертвенно-бледным. Когда она посмотрела на запястье своего отца, я держал жгут, она обвела глазами комнату, время от времени останавливая их на каждом из присутствующих по очереди, но, казалось, не находила утешения. Для меня было настолько очевидно, что она не знала, с чего начать и кому довериться, что, чтобы успокоить ее, я сказал:

“ Сейчас со мной все в порядке; я просто спала. В ее голосе слышался сдавленный стон, когда она тихо произнесла:

“ Спит! Ты! и мой отец в опасности! Я думал, ты на страже! Я почувствовал в этом упреке укол справедливости, но мне действительно хотелось помочь ей, поэтому я ответил:

“ Только спит. Это достаточно плохо, я знаю; но здесь вокруг нас нечто большее, чем “только”. Если бы я не приняла определенные меры предосторожности, я могла бы стать такой же, как та Медсестра. Она быстро перевела взгляд на странную фигуру, сидевшую мрачно, выпрямившись, как раскрашенная статуя; и затем ее лицо смягчилось. С обычной вежливостью она сказала:

“ Простите меня! Я не хотела показаться грубой. Но я в таком отчаянии и страхе, что едва понимаю, что говорю. О, это ужасно! Я каждую минуту боюсь новых неприятностей, ужаса и тайны ”. Это ранило меня в самое сердце, и от полноты сердца я сказал:

“Не обращай на меня внимания! Я этого не заслуживаю. Я был начеку, и все же я спал. Все, что я могу сказать, это то, что я не хотел, и я пытался избежать этого; но это случилось со мной прежде, чем я осознал это. Так или иначе, теперь это сделано; и этого не исправить. Возможно, когда-нибудь мы все это поймем; но сейчас давайте попробуем составить хоть какое-то представление о том, что произошло. Расскажите мне, что вы помните!” Усилие вспомнить, казалось, воодушевило ее; она стала спокойнее, когда заговорила:

Я спал и внезапно проснулся с тем же ужасным чувством, что отец в большой и непосредственной опасности. Я вскочил и побежал, как был, в его комнату. Было почти совсем темно, но когда я открыла дверь, света было достаточно, чтобы разглядеть ночную рубашку отца, лежащего на полу под сейфом, как и в ту первую ужасную ночь. Тогда я думаю, что, должно быть, на мгновение сошла с ума. Она остановилась и вздрогнула. Мой взгляд упал на сержанта Доу, все еще бесцельно теребившего револьвер. Помня о своей работе со жгутом, я спокойно сказал:

“ А теперь расскажите нам, сержант Доу, во что вы стреляли? Полицейский, казалось, взял себя в руки, привыкнув повиноваться. Оглядев слуг, оставшихся в комнате, он сказал с той важностью, которая, как я понимаю, является нормой поведения представителя закона перед незнакомцами:

“ Не думаете ли вы, сэр, что мы можем позволить слугам уйти? Тогда нам лучше заняться этим вопросом. Я одобрительно кивнул; слуги поняли намек и удалились, хотя и неохотно, последний из них закрыл за собой дверь. Затем Детектив продолжил:

“ Думаю, мне лучше поделиться с вами своими впечатлениями, сэр, а не перечислять свои действия. То есть, насколько я их помню. ” Теперь в его манерах чувствовалась подавленная почтительность, которая, вероятно, проистекала из осознания неловкого положения, в котором он оказался. “Я лег спать полуодетым — как сейчас, с револьвером под подушкой. Это было последнее, о чем я, помнится, думал. Не знаю, как долго я спал. Я выключил электрический свет, и было совсем темно. Мне показалось, что я услышал крик; но я не могу быть уверен, потому что у меня закружилась голова, как бывает у человека, когда его вызывают слишком рано после сверхурочной работы. На этот раз все было не так. Так или иначе, мои мысли вернулись к пистолету. Я выхватил его и выбежал на лестничную площадку. Затем я услышал что-то вроде крика, или, скорее, призыва о помощи, и вбежал в эту комнату. В комнате было темно, потому что лампа рядом с Медсестрой была погашена, и единственным источником света был свет с лестничной площадки, проникавший через открытую дверь. Мисс Трелони стояла на коленях на полу рядом со своим отцом и кричала. Мне показалось, что я увидел, как что-то шевельнулось между мной и окном; поэтому, не раздумывая, будучи наполовину ошеломленным и только наполовину проснувшимся, я выстрелил в это. Он переместился еще немного вправо между окнами, и я выстрелил еще раз. Затем ты поднялся с большого кресла со всем этим шарфом на лице. Мне показалось, будучи, как я уже сказал, наполовину ошеломленным и наполовину проснувшимся — я знаю, сэр, вы примете это во внимание, — что это были вы, находившиеся в том же направлении, что и объект, в который я стрелял. И вот я уже собирался выстрелить снова, когда вы сняли обертку. ” Тут я спросил его — сейчас я был на перекрестном допросе и чувствовал себя как дома:

“ Вы говорите, что приняли меня за существо, в которое стреляли. Какое существо? Мужчина почесал в затылке, но ничего не ответил.

“Послушайте, сэр, - сказал я, - что это было?” Ответ прозвучал тихим голосом:

“ Я не знаю, сэр. Мне показалось, что там что-то было; но что это было или на что это было похоже, я не имею ни малейшего представления. Я полагаю, это было потому, что я думал о пистолете перед сном, и потому, что, когда я вошел сюда, я был наполовину ошеломлен и только наполовину проснулся — о чем, я надеюсь, вы всегда будете помнить в будущем, сэр. Он цеплялся за эту формулу оправдания, как за свой якорь. Я не хотел настраивать этого человека против себя; напротив, я хотел, чтобы он был с нами. Кроме того, в то время на мне самом лежала тень моего собственного проступка, поэтому я сказал так любезно, как только мог:

“ Совершенно верно! Сержант. Ваш импульс был правильным; хотя, конечно, в том полусонном состоянии, в котором вы находились, и, возможно, частично под влиянием того же влияния — каким бы оно ни было, — которое заставило меня уснуть и которое ввело Медсестру в каталептический транс, нельзя было ожидать, что вы остановитесь, чтобы все взвесить. Но теперь, пока дело свежо, позвольте мне точно увидеть, где вы стояли и где я сидел. Мы сможем проследить путь ваших пуль. Перспектива действовать и упражнение в своих привычных навыках, казалось, сразу придали ему сил; он казался другим человеком, когда приступал к своей работе. Я попросил миссис Грант подержать жгут, подошел и встал там, где стоял он, и посмотрел туда, куда он указывал в темноте. Я не мог не заметить механической точности его мышления, например, когда он показывал мне, где стоял, или вытаскивал, как само собой разумеющееся, револьвер из своего кармана и указывал им. Стул, с которого я встал, все еще стоял на своем месте. Тогда я попросил его указывать только рукой, поскольку я хотел двигаться по траектории его выстрела.

Прямо за моим стулом, немного позади него, стоял высокий шкаф буля. Стеклянная дверца была разбита. Я спросил:

“ Это было направление вашего первого выстрела или второго? Ответ последовал незамедлительно.

“Второй; первый был вон там!”

Он повернулся немного влево, ближе к стене, где стоял огромный сейф, и указал пальцем. Я проследил за направлением его руки и подошел к низкому столику, на котором среди прочих диковинок покоилась мумия кошки, вызвавшая гнев Сильвио. Я взял свечу и легко нашел след от пули. Он разбил маленькую стеклянную вазу и таццу из черного базальта с изящно выгравированными иероглифами, выгравированные линии были заполнены каким-то бледно-зеленым цементом, и все это было отполировано до ровной поверхности. Пуля, расплющенная о стену, лежала на столе.

Затем я подошел к сломанному шкафу. Очевидно, это было хранилище для ценных диковинок, потому что в нем было несколько огромных золотых скарабеев, агат, зеленая яшма, аметист, лазурит, опал, гранит и сине-зеленый фарфор. К счастью, ни к одной из этих вещей никто не прикасался. Пуля прошла через заднюю стенку шкафа; но никаких других повреждений, кроме разбитого стекла, нанесено не было. Я не мог не обратить внимания на странное расположение диковинок на полке шкафа. Все скарабеи, кольца, амулеты и т. Д. Были расположены неровным овалом вокруг изящно вырезанной золотой миниатюрной фигурки Бога с головой ястреба, увенчанной диском и перьями. Я не стал ждать, чтобы посмотреть дальше, так как моего внимания требовали более неотложные дела; но я решил провести более тщательный осмотр, когда у меня будет время. Было очевидно, что часть странного египетского запаха сохранилась в этих старинных диковинках; сквозь разбитое стекло доносился дополнительный запах специй, жевательной резинки и битума, едва ли не более сильный, чем те, которые, как я уже заметил, исходили от других людей в комнате.

На самом деле все это заняло всего несколько минут. Я был удивлен, когда мой взгляд наткнулся сквозь щели между темными жалюзи и оконными рамами на более яркий свет приближающегося рассвета. Когда я вернулся к дивану и взял жгут у миссис Грант, она подошла и подняла жалюзи.

Трудно было бы представить себе что-либо более ужасное, чем вид комнаты, освещенной слабым серым светом раннего утра. Поскольку окна выходили на север, любой проникавший свет был неподвижным серым светом, без малейшей розовой вероятности рассвета, который наступает в восточной четверти неба. Электрические фонари казались тусклыми, но все же яркими; и каждая тень была напряженной. Не было ничего от утренней свежести; ничего от мягкости ночи. Все было суровым, холодным и невыразимо унылым. Лицо бесчувственного мужчины на диване казалось мертвенно-желтым, а лицо Медсестры приобрело оттенок зеленого от абажура стоявшей рядом лампы. Только лицо мисс Трелони казалось белым, и это была такая бледность, что у меня защемило сердце. Казалось, ничто на Божьей земле никогда больше не сможет вернуть ей краски жизни и счастья.

Для всех нас было облегчением, когда вошел доктор Винчестер, запыхавшийся от бега. Он задал только один вопрос:

“ Кто-нибудь может рассказать мне что-нибудь о том, как была получена эта рана? Увидев, как все вокруг покачали головами под его взглядом, он больше ничего не сказал и занялся своей хирургической работой. На мгновение он поднял глаза на сидевшую так неподвижно Медсестру, но затем принялся за свое дело, серьезно нахмурив брови. Только после того, как артерии были перевязаны, а раны полностью перевязаны, он заговорил снова, за исключением, конечно, тех случаев, когда просил что-нибудь передать ему или сделать для него. Когда раны мистера Трелони были тщательно обработаны, он сказал мисс Трелони:

“ А как же сестра Кеннеди? Она ответила сразу:

“ Я действительно не знаю. Я нашел ее, когда вошел в комнату в половине третьего, сидящей точно так же, как она сидит сейчас. Мы не перемещали ее и не меняли положения. С тех пор она так и не проснулась. Даже пистолетные выстрелы сержанта Доу не потревожили ее.

“ Пистолетные выстрелы? Итак, вы обнаружили какую-либо причину этого нового возмущения? Остальные молчали, поэтому я ответил:

“Мы ничего не обнаружили. Я был в палате и наблюдал вместе с медсестрой. Ранее вечером мне показалось, что запах мумий навевает на меня сонливость, поэтому я вышел и взял респиратор. Я был в нем, когда заступил на дежурство, но это не помешало мне заснуть. Я проснулся и увидел, что комната полна людей; то есть мисс Трелони и сержант Доу, будучи лишь наполовину проснувшимися и все еще ошеломленными тем же запахом или воздействием, которое повлияло на нас, вообразили, что он увидел что-то движущееся в полумраке комнаты, и дважды выстрелили. Когда я поднялся со стула, закрыв лицо респиратором, он принял меня за виновника неприятностей. Вполне естественно, что он собирался выстрелить снова, когда я, к счастью, вовремя проявил свою личность. Мистер Трелони лежал рядом с сейфом в том виде, в каком его нашли прошлой ночью; из новой раны на запястье у него сильно текла кровь. Мы перенесли его на диван и наложили жгут. Это буквально и абсолютно все, что любой из нас пока знает. Мы не прикасались к ножу, который, как вы видите, лежит рядом с лужей крови. Смотрите!” - Сказал я, подходя и поднимая его. - Острие красное от засохшей крови.

Доктор Винчестер несколько минут стоял совершенно неподвижно, прежде чем заговорить:

- Значит, события этой ночи столь же загадочны, как и события прошлой ночи?

“ Вполне! - Ответила я. Он ничего не сказал в ответ, но, повернувшись к мисс Трелони, сказал:

“ Нам лучше отвести сестру Кеннеди в другую комнату. Полагаю, этому ничто не помешает?

“Ничего! Пожалуйста, миссис Грант, проследите, чтобы комната сестры Кеннеди была готова, и попросите двух мужчин прийти и внести ее внутрь. Миссис Грант немедленно вышла и через несколько минут вернулась со словами:

“ Комната вполне готова, и мужчины здесь. По ее указанию в комнату вошли два лакея и, подняв окоченевшее тело сестры Кеннеди под присмотром Врача, вынесли ее из комнаты. Мисс Трелони осталась со мной в комнате для больных, а миссис Грант пошла с Доктором в комнату медсестры.

Когда мы остались одни, мисс Трелони подошла ко мне и, взяв обе мои руки в свои, сказала:

“ Надеюсь, ты не вспомнишь, что я сказал. Я не это имел в виду, и я был в отчаянии. Я ничего не ответил; но я взял ее руки и поцеловал их. Есть разные способы целовать руки леди. Этот способ был задуман как дань уважения; и он был принят как таковой в той высокородной, исполненной достоинства манере, которая отличала осанку мисс Трелони и каждое ее движение. Я подошел к дивану и посмотрел на лежащего без чувств человека. За последние несколько минут рассвет стал намного ближе, и в его свете было что-то от ясности дня. Когда я смотрел на суровое, холодное, застывшее лицо, теперь белое, как мраморный памятник в бледно-сером свете, я не мог отделаться от ощущения, что за всем, что произошло за последние двадцать шесть часов, скрывается какая-то глубокая тайна. Эти нависшие брови скрывали какую-то серьезную цель; этот высокий, широкий лоб содержал некий законченный ход рассуждений, который широкий подбородок и массивная челюсть помогли бы воплотить в жизнь. Пока я смотрел и размышлял, мной снова начала овладевать та фаза блуждающих мыслей, которая прошлой ночью возвестила о приближении сна. Я сопротивлялся этому и твердо держался настоящего. Это было легче сделать, когда мисс Трелони подошла ко мне вплотную и, уткнувшись лбом в мое плечо, начала беззвучно плакать. Тогда во мне проснулось все мужское начало, причем для настоящей цели. Пытаться говорить было бесполезно; слов было недостаточно для мысли. Но мы понимали друг друга; она не отстранилась, когда я покровительственно положил руку ей на плечо, как давным-давно делал со своей младшей сестрой, когда в своей детской беде она приходила к старшему брату за утешением. Сам этот акт или позиция защиты сделали меня более решительным в моей цели и, казалось, очистили мой мозг от праздных, мечтательных блужданий в мыслях. Однако, повинуясь инстинкту большей защиты, я убрал руку, услышав шаги Доктора за дверью.

Когда вошел доктор Винчестер, он внимательно посмотрел на пациента, прежде чем заговорить. Его брови были нахмурены, а рот сжат в тонкую жесткую линию. Наконец он сказал:

“Между сном вашего отца и медсестры Кеннеди много общего. Какое бы влияние ни вызвало это, вероятно, в обоих случаях оно сработало одинаково. В случае Кеннеди кома менее выражена. Однако я не могу не чувствовать, что с ней мы сможем сделать больше и быстрее, чем с этой пациенткой, поскольку у нас не связаны руки. Я поместил ее на сквозняк, и у нее уже проявляются некоторые признаки, хотя и очень слабые, обычного бессознательного состояния. Ее конечности стали менее жесткими, а кожа кажется более чувствительной — или, возможно, мне следовало бы сказать, менее нечувствительной — к боли ”.

“Как же тогда получается, - спросил я, - что мистер Трелони все еще находится в таком бесчувственном состоянии; и все же, насколько нам известно, его тело вообще не было таким окоченелым?”

- На это я не могу ответить. Проблема из тех, которые мы можем решить за несколько часов; или на это может потребоваться несколько дней. Но это будет полезным уроком диагностики для всех нас; и, возможно, для многих и многих других после нас, кто знает!” добавил он с неподдельным энтузиазмом.

Пока длилось утро, он постоянно порхал между двумя палатами, с тревогой наблюдая за обоими пациентами. Он заставил миссис Грант остаться с Медсестрой, но либо мисс Трелони, либо я, как правило, мы оба оставались с раненым. Однако каждому из нас удалось вымыться и одеться; доктор и миссис Грант оставались с мистером Трелони, пока мы завтракали.

Сержант Доу отправился доложить в Скотленд-Ярд о ходе ночи, а затем в местное отделение полиции, чтобы договориться о приезде своего товарища Райта, как было согласовано с суперинтендантом Доланом. Когда он вернулся, я не мог отделаться от мысли, что его тащили по углям за стрельбу в комнате больного; или, возможно, за то, что он вообще стрелял без определенной и уважительной причины. Его замечание, обращенное ко мне, просветило меня в этом вопросе:

“Хороший персонаж чего-то стоит, сэр, что бы там ни говорили некоторые из них. Смотрите! У меня все еще есть разрешение носить с собой револьвер.

Тот день был долгим и тревожным. К вечеру состояние сестры Кеннеди настолько улучшилось, что онемение ее конечностей полностью исчезло. Она по-прежнему дышала спокойно и размеренно, но неподвижное выражение ее лица, хотя и было достаточно спокойным, сменилось опущенными веками и негативным выражением сна. Ближе к вечеру доктор Винчестер привел еще двух медсестер, одна из которых должна была остаться с сестрой Кеннеди, а другая разделить дежурство с мисс Трелони, которая настояла на том, чтобы самой не ложиться спать. Чтобы подготовиться к дежурству, она проспала несколько часов после полудня. Мы все вместе посовещались и таким образом договорились о дежурстве в комнате мистера Трелони. Миссис Грант должна была оставаться рядом с пациенткой до двенадцати, когда мисс Трелони сменит ее. Новая сиделка должна была сидеть в палате мисс Трелони и посещать комнату больного каждые четверть часа. Доктор должен был оставаться до двенадцати, когда я должен был сменить его. Тот или иной из детективов должен был оставаться в пределах досягаемости комнаты всю ночь и периодически наносить визиты, чтобы убедиться, что все в порядке. Таким образом, за наблюдателями будут наблюдать; и можно будет избежать возможности таких событий, как прошлой ночью, когда оба наблюдателя были побеждены.

Когда солнце село, всех нас охватила странная и серьезная тревога; и каждый своим путем мы приготовились к бдению. Доктор Винчестер, очевидно, думал о моем респираторе, потому что сказал мне, что пойдет за ним. Более того, он так благосклонно отнесся к этой идее, что я убедил мисс Трелони тоже обзавестись платьем, которое она могла бы надеть, когда придет время смотреть.

И так наступила ночь.

ГЛАВА V

Еще более Странные Инструкции

Когда я вышел из своей комнаты в половине двенадцатого, яобнаружил, что в комнате больного все в порядке. Новая медсестра, чопорная, аккуратная и бдительная, сидела в кресле у кровати, где прошлой ночью сидела сестра Кеннеди. Чуть поодаль, между кроватью и сейфом, сидел доктор Винчестер, бодрый, но выглядевший странно и почти комично с респиратором на рту и носу. Стоя в дверях и глядя на них, я услышал легкий звук; обернувшись, я увидел нового детектива, который кивнул, поднял палец, призывающий к молчанию, и тихо удалился. До сих пор ни одного из наблюдателей не сморил сон.

Я сел на стул у двери. Пока мне не было необходимости рисковать и приходить сюда снова, находясь под неуловимым влиянием прошлой ночи. Естественно, мои мысли крутились вокруг основных событий прошедшего дня и ночи, и я обнаружил, что прихожу к странным выводам, сомнениям, догадкам; но я не терялся, как прошлой ночью, в череде мыслей. Чувство настоящего всегда было со мной, и я действительно чувствовал себя как часовой на страже. Размышление - процесс небыстрый; и когда оно серьезное, время может пролететь быстро. Прошло, казалось, действительно очень мало времени, прежде чем дверь, обычно оставляемая приоткрытой, распахнулась и появился доктор Винчестер, снимая на ходу респиратор. Его поступок, когда он снял его, свидетельствовал о его чуткости. Он развернул упаковку и тщательно понюхал ее.

“ Я ухожу сейчас, ” сказал он. “ Я приду рано утром, если, конечно, за мной не пришлют раньше. Но сегодня, кажется, все в порядке.

Следующим появился сержант Доу, который тихо вошел в комнату и занял место, освобожденное Доктором. Я по-прежнему оставался снаружи, но каждые несколько минут заглядывал в комнату. Это была скорее форма, чем вопрос полезности, потому что в комнате было так темно, что даже из тускло освещенного коридора было трудно что-либо различить.

Незадолго до двенадцати часов мисс Трелони вышла из своей палаты. Прежде чем отправиться к отцу, она зашла в палату, которую занимала сестра Кеннеди. Через пару минут она вышла, выглядя, как мне показалось, немного повеселевшей. В руке она держала респиратор, но, прежде чем надеть его, спросила меня, не произошло ли чего-нибудь особенного с тех пор, как она легла. Я ответил шепотом — сегодня вечером в доме не было слышно громких разговоров, — что все в порядке. Затем она надела свой респиратор, а я свой; и мы вошли в комнату. Детектив и медсестра поднялись, и мы заняли их места. Сержант Доу вышел последним; он закрыл за собой дверь, как мы и договаривались.

Некоторое время я сидел тихо, мое сердце колотилось. В помещении было мрачно. Единственным источником света был слабый свет от верхней части лампы, которая отбрасывала белый круг на высокий потолок, за исключением изумрудного блеска абажура, когда свет падал на его нижние края. Даже свет, казалось, только подчеркивал черноту теней. Вскоре стало казаться, что они, как и прошлой ночью, обладают собственным разумом. Сам я не чувствовал ни малейшей сонливости; и каждый раз, когда я тихонько подходил взглянуть на пациентку, что я делал примерно каждые десять минут, я видел, что мисс Трелони была очень настороже. Каждые четверть часа тот или иной полицейский заглядывал в приоткрытую дверь. Каждый раз мы с мисс Трелони говорили сквозь шарфы: “Хорошо”, - и дверь снова закрывалась.

Время шло, тишина и темнота, казалось, увеличивались. Круг света на потолке все еще был там, но он казался менее ярким, чем вначале. Зеленая окантовка абажура стала больше похожа на зеленый камень маори, чем на изумруд. Ночные звуки за пределами дома и звездный свет, отбрасывающий бледные линии по краям оконных рам, делали черную пелену внутри еще более торжественной и таинственной.

Мы услышали, как часы в коридоре серебряным колокольчиком отбивают четверть часа до двух; и тут мной овладело странное чувство. По движению мисс Трелони, когда она огляделась, я понял, что у нее тоже появилось какое-то новое ощущение. Только что заглянул новый детектив; мы вдвоем оставались наедине с пациентом, находящимся без сознания, еще четверть часа.

Мое сердце начало бешено биться. Меня охватило чувство страха. Не за себя; мой страх был безличным. Казалось, что в комнату вошел какой-то новый человек, и что рядом со мной проснулся сильный разум. Что-то коснулось моей ноги. Я поспешно опустила руку и коснулась пушистой шерсти Сильвио. С очень слабым, отдаленным звуком рычания он повернулся и поцарапал меня. Я почувствовал кровь на своей руке. Я осторожно поднялся и подошел к кровати. Мисс Трелони тоже встала и смотрела за спину, как будто там было что-то рядом с ней. Ее глаза были дикими, а грудь поднималась и опускалась, как будто она боролась за воздух. Когда я прикоснулся к ней, она, казалось, не почувствовала меня; она вытянула руки перед собой, как будто отгоняла что-то.

Нельзя было терять ни минуты. Я схватил ее на руки, бросился к двери, распахнул ее и вышел в коридор, громко крикнув:

“ Помогите! Помогите!

В одно мгновение на месте происшествия появились два детектива, миссис Грант и медсестра. По пятам за ними шли несколько слуг, как мужчин, так и женщин. Как только миссис Грант подошла достаточно близко, я передал мисс Трелони ей на руки и бросился обратно в комнату, включив электрический свет, как только смог дотронуться до него рукой. Сержант Доу и медсестра последовали за мной.

Мы подоспели как раз вовремя. Близко под большим сейфом, где его находили две ночи подряд, лежал мистер Трелони с вытянутой левой рукой, обнаженной, если не считать бинтов. Рядом с ним лежал египетский нож в форме листа, который лежал среди диковинок на полке сломанного шкафа. Острие его было воткнуто в паркетный пол, с которого был снят окровавленный ковер.

Но нигде не было никаких признаков беспорядка; как и никаких признаков присутствия кого-либо или чего-либо необычного. Полицейские и я тщательно обыскали комнату, пока медсестра и двое слуг укладывали раненого обратно в постель; но никаких следов или зацепок мы получить не смогли. Очень скоро мисс Трелони вернулась в комнату. Она была бледна, но собранна. Подойдя ко мне вплотную, она тихо сказала:

“Я почувствовала, что теряю сознание. Я не знала почему, но мне было страшно!”

Единственным другим потрясением, которое я испытал, был крик мисс Трелони, когда я оперся рукой о кровать, чтобы наклониться и внимательно посмотреть на ее отца:

“ Ты ранен. Смотри! смотри! твоя рука в крови. Кровь на простынях! В волнении я совсем забыл о царапине Сильвио. Когда я посмотрел на это, воспоминание вернулось ко мне; но прежде чем я успел сказать хоть слово, мисс Трелони схватила меня за руку и подняла ее. Когда она увидела параллельные линии порезов, то снова закричала:

“Это такая же рана, как у отца!” Затем она мягко, но быстро опустила мою руку и сказала мне и сержанту Доу:

“Пойдем в мою комнату! Сильвио там, в своей корзинке”. Мы последовали за ней и обнаружили, что Сильвио сидит в своей корзинке без сна. Он вылизывал лапы. Детектив сказал:

- Он, конечно, там, но зачем вылизывать ему лапы?

Маргарет — мисс Трелони — застонала, когда наклонилась и взяла в руку одну из передних лап; но кошке, казалось, это не понравилось, и она зарычала. В этот момент в комнату вошла миссис Грант. Когда она увидела, что мы смотрим на кошку, она сказала:

“ Медсестра сказала мне, что Сильвио спал на кровати сестры Кеннеди с тех пор, как ты ушла в палату своего Отца, и до недавнего времени. Он пришел туда сразу после того, как вы ушли в палату хозяина. Медсестра говорит, что сестра Кеннеди стонет и что-то бормочет во сне, как будто ей приснился кошмар. Я думаю, нам следует послать за доктором Винчестером.

- Сделайте это немедленно, пожалуйста! - попросила мисс Трелони, и мы вернулись в комнату.

Некоторое время мисс Трелони стояла, нахмурив брови, и смотрела на своего отца. Затем, повернувшись ко мне, как будто она приняла решение, она сказала:

“ Вам не кажется, что нам следует проконсультироваться по поводу отца? Конечно, я полностью доверяю доктору Винчестеру; он кажется чрезвычайно умным молодым человеком. Но он молодой человек, и должны же быть люди, посвятившие себя этой отрасли науки. У такого человека было бы больше знаний и опыта; и его знания и опыт могли бы помочь пролить свет на случай бедного отца. Как бы то ни было, доктор Винчестер, похоже, пребывает в полном неведении. О! Я не знаю, что делать. Все это так ужасно!” Тут она немного не выдержала и заплакала; и я попытался ее утешить.

Доктор Винчестер прибыл быстро. Его первая мысль была о своем пациенте; но когда он обнаружил, что тот больше не пострадал, он навестил сестру Кеннеди. Когда он увидел ее, в его глазах появилась надежда. Взяв полотенце, он окунул его уголок в холодную воду и провел по лицу. Кожа покраснела, и она слегка пошевелилась. Он сказал новой медсестре — сестре Дорис, как он ее называл:

“ С ней все в порядке. Она очнется самое позднее через несколько часов. Поначалу у нее может кружиться голова, она может быть расстроена или, возможно, впадет в истерику. Если так, то ты знаешь, как с ней обращаться.

“ Да, сэр! - скромно ответила сестра Дорис, и мы вернулись в комнату мистера Трелони. Как только мы вошли, миссис Грант и Медсестра вышли, так что в палате остались только доктор Винчестер, мисс Трелони и я. Когда дверь закрылась, доктор Винчестер спросил меня о том, что произошло. Я рассказал ему все подробно, насколько мог вспомнить. На протяжении всего моего повествования, которое, однако, не заняло много времени, он продолжал задавать мне вопросы о том, кто присутствовал и в каком порядке каждый входил в комнату. Он спрашивал о других вещах, но ничего сколько-нибудь важного; это было все, что привлекло мое внимание или осталось в моей памяти. Когда наш разговор был закончен, он очень решительно сказал мисс Трелони:

“ Я думаю, мисс Трелони, что нам лучше проконсультироваться по этому делу. Она ответила сразу, по-видимому, немного к его удивлению:

“ Я рад, что вы упомянули об этом. Совершенно согласен. Кого бы вы предложили?

- А у тебя самой есть какой-нибудь выбор? - спросил он. “ Кто-нибудь из знакомых твоего Отца? Он когда-нибудь с кем-нибудь советовался?

“ Насколько мне известно, нет. Но я надеюсь, ты выберешь того, кто, по твоему мнению, будет лучшим. Моему дорогому отцу следует оказать всю возможную помощь, и я буду глубоко признателен вам за ваш выбор. Кто в таком случае лучший человек в Лондоне — да и где бы то ни было еще —?

“Есть несколько хороших людей, но они разбросаны по всему миру. Так или иначе, специалистом по мозгу рождаются, а не становятся; хотя на его доработку и приспособление к работе уходит много тяжелой работы. Он ни из какой страны. Самым смелым исследователем на сегодняшний день является японец Чиуни; но он скорее хирург-экспериментатор, чем практик. Затем идут Заммерфест из Уппсалы, Фенелон из Парижского университета и Морфесси из Неаполя. Это, конечно, в дополнение к нашим собственным людям, Моррисону из Абердина и Ричардсону из Бирмингема. Но прежде всех них я бы поставил Фрера из Королевского колледжа. Из всего, что я перечислил, он лучше всего объединяет теорию и практику. У него нет хобби — во всяком случае, таких, которые были обнаружены; и его опыт огромен. Все мы, кто восхищается им, сожалеем о том, что такие твердые нервы и такая ловкая рука должны уступить времени. Что касается меня, то я предпочел бы иметь Фрера, чем кого-либо из ныне живущих”.

“ Тогда, ” решительно заявила мисс Трелони, “ давайте пригласим доктора Фрера — кстати, он ‘Доктор’ или ‘мистер’?— как можно раньше мы заберем его утром!”

С него, казалось, свалился какой-то груз, и он заговорил с большей легкостью и добродушием, чем до сих пор демонстрировал:

“ Это сэр Джеймс Фрер. Я сам отправлюсь к нему, как только будет возможно, чтобы повидаться с ним, и попрошу его немедленно приехать сюда. Затем, повернувшись ко мне, он сказал:

- Вам лучше позволить мне перевязать вашу руку.

“Ничего особенного”, - сказал я.

“ Тем не менее, об этом следует позаботиться. Царапина от любого животного может оказаться опасной; нет ничего лучше, чем быть в безопасности. Я подчинилась; он немедленно начал перевязывать мою руку. Он осмотрел с помощью увеличительного стекла несколько параллельных ран и сравнил их с полосками промокательной бумаги, помеченными когтями Сильвио, которые достал из своей записной книжки. Он положил газету обратно, просто заметив:

— Жаль, что Сильвио появляется — и исчезает - именно тогда, когда не должен.

Утро тянулось медленно. К десяти часам сестра Кеннеди настолько пришла в себя, что была в состоянии сидеть и внятно разговаривать. Но мысли ее все еще были затуманены, и она не могла вспомнить ничего из того, что произошло предыдущей ночью, после того как она заняла свое место у постели больного. Пока что она, казалось, не знала и не волновалась о том, что произошло.

Было почти одиннадцать часов, когда доктор Винчестер вернулся с сэром Джеймсом Фрером. Почему-то у меня упало сердце, когда с лестничной площадки я увидела их в холле внизу; я знала, что мисс Трелони будет больно рассказывать еще одному незнакомцу о своем незнании жизни своего отца.

Сэр Джеймс Фрер был человеком, заслуживающим внимания, за которым следовало уважение. Он так хорошо знал, чего хочет сам, что сразу отодвинул в сторону все желания и идеи менее определенных людей. Простой блеск его пронзительных глаз, или решительная линия рта, или опущенные густые брови, казалось, заставляли немедленно и охотно подчиняться его желаниям. Каким-то образом, когда мы все были представлены и ему было хорошо среди нас, все ощущение таинственности, казалось, растаяло. Я с надеждой смотрел, как он проходит в комнату больного вместе с доктором Винчестером.

Они долго оставались в палате; однажды послали за новой Медсестрой, сестрой Дорис, но она пробыла там недолго. Они снова оба зашли в палату сестры Кеннеди. Он послал за ней дежурную сестру. Доктор Винчестер позже сказал мне, что сестра Кеннеди, хотя и не была осведомлена о дальнейших событиях, дала полные и удовлетворительные ответы на все вопросы доктора Фрер, касающиеся ее пациентки, вплоть до того момента, как она потеряла сознание. Затем они удалились в кабинет, где оставались так долго, и их голоса, повышенные в жаркой дискуссии, казались таким решительным противостоянием, что я начал чувствовать себя неловко. Что касается мисс Трелони, она была почти в обмороке от нервозности, когда они присоединились к нам. Бедная девочка! у нее было очень тревожное время, и ее нервные силы почти иссякли.

Наконец они вышли, первым вышел сэр Джеймс, его серьезное лицо было таким же непроницаемым, как у сфинкса. Доктор Винчестер внимательно следил за ним; его лицо было бледным, но такой бледностью, которая выглядела как реакция. Это навело меня на мысль, что незадолго до этого оно было красным. Сэр Джеймс попросил мисс Трелони пройти в кабинет. Он предложил мне тоже пройти. Когда мы вошли, сэр Джеймс повернулся ко мне и сказал:

“ Я понял от доктора Винчестера, что вы друг мисс Трелони и что вы уже достаточно хорошо осведомлены об этом случае. Возможно, будет хорошо, если вы будете с нами. Я уже знаю вас как опытного юриста, мистер Росс, хотя никогда не имел удовольствия встречаться с вами. Поскольку доктор Винчестер сказал мне, что есть некоторые странные обстоятельства вне этого дела, которые, кажется, озадачивают его — и других — и которыми, по его мнению, вы все еще можете быть особенно заинтересованы, было бы неплохо, чтобы вы знали каждую стадию этого дела. Что касается меня, то я не придаю большого значения тайнам — за исключением тайн науки; и поскольку, по-видимому, есть какая-то идея о попытке убийства или ограбления, все, что я могу сказать, это то, что, если убийцы работали, им следовало бы взять несколько элементарных уроков анатомии перед следующей работой, поскольку они кажутся совершенно невежественными. Если их целью было ограбление, то, похоже, они сработали с поразительной неэффективностью. Впрочем, это не мое дело. Тут он взял большую щепотку нюхательного табаку и, повернувшись к мисс Трелони, продолжал: “Теперь что касается пациента. Оставляя в стороне причину его болезни, все, что мы можем сказать в настоящее время, это то, что он, по-видимому, страдает от выраженного приступа каталепсии. В настоящее время ничего нельзя сделать, кроме как поддержать его силы. Лечение моего друга доктора Винчестера в основном такое, какое я одобряю; и я уверен, что, если возникнут какие-либо незначительные изменения, он сможет справиться с ними удовлетворительно. Это интересный случай— в высшей степени интересный; и если возникнет какое-либо новое или ненормальное развитие событий, я буду рад приехать в любое время. Есть только одна вещь, на которую я хотел бы обратить ваше внимание; и я обращаюсь к вам, мисс Трелони, напрямую, поскольку это ваша ответственность. Доктор Винчестер сообщил мне, что вы сами не свободны в этом вопросе, но связаны инструкцией, данной вашим Отцом на случай, если возникнет именно такое положение вещей. Я бы настоятельно посоветовал перевести пациента в другую комнату; или, в качестве альтернативы, убрать эти мумии и все подобные вещи из его палаты. Ведь этого достаточно, чтобы привести любого человека в ненормальное состояние, иметь вокруг себя такое скопище ужасов и вдыхать атмосферу, которую они выдыхают. У вас уже есть доказательства того, как может действовать такой мефитозный запах. Эта медсестра — Кеннеди, кажется, вы сказали, доктор, — еще не вышла из состояния каталепсии; и вы, мистер Росс, как мне сказали, испытали нечто подобное. Я знаю это, ” тут его брови опустились еще больше, чем когда-либо, а губы сжались, — если бы я был здесь главным, я бы настоял на том, чтобы у пациента была другая атмосфера; или я бы отказался от этого дела. Доктор Винчестер уже знает, что со мной можно будет снова проконсультироваться только при выполнении этого условия. Но я верю, что вы, как и подобает хорошей дочери, на мой взгляд, будете заботиться о здоровье и здравомыслии вашего Отца, а не о какой—либо его прихоти, независимо от того, подкреплены ли они предшествующим страхом или любым количеством “ужасных загадок на грош”. Рад сообщить, что еще не наступил день, когда Британский музей и больница Святого Фомы поменяются своими обычными функциями. Добрый день, мисс Трелони. Я искренне надеюсь, что вскоре увижу вашего Отца выздоровевшим. Помните, что если вы выполните элементарное условие, которое я выдвинул, я к вашим услугам днем и ночью. Доброе утро, мистер Росс. Я надеюсь, что вы сможете вскоре доложить мне, доктор Винчестер.

Когда он ушел, мы стояли молча, пока не затих грохот колес его экипажа. Первым заговорил доктор Винчестер:

“Я считаю нужным сказать, что, на мой взгляд, говоря чисто как врач, он совершенно прав. У меня такое чувство, что я мог бы наброситься на него, когда он поставил условием не отказываться от дела; но все равно он прав в том, что касается лечения. Он не понимает, что в этом особом случае есть что-то странное; и он не осознает, в какой узел мы все завязаны инструкциями мистера Трелони. Конечно— ” Его прервала мисс Трелони:

- Доктор Винчестер, вы тоже хотите прекратить расследование или готовы продолжать его на известных вам условиях?

“ Откажитесь от этого! Сейчас меньше, чем когда-либо. Мисс Трелони, я никогда не откажусь от этого, пока жизнь остается ему или кому-либо из нас! Она ничего не сказала, но протянула руку, которую он тепло пожал.

“Итак, ” сказала она, “ если сэр Джеймс Фрер - представитель культа Специалистов, я больше не хочу иметь с ним дела. Начнем с того, что он, похоже, знает о состоянии моего Отца не больше, чем вы; и если бы он был заинтересован в этом хотя бы на сотую долю так же сильно, как вы, он не придерживался бы такой щепетильности. Конечно, я слишком беспокоюсь о моем бедном Отце, и если я увижу способ выполнить любое из условий сэра Джеймса Фрера, я так и сделаю. Я попрошу мистера Марвина прийти сюда сегодня и посоветовать мне, насколько ограничены желания отца. Если он считает, что я волен действовать под свою ответственность, я без колебаний сделаю это”. Затем доктор Винчестер удалился.

Мисс Трелони села и написала письмо мистеру Марвину, в котором рассказала ему о положении дел и попросила его приехать повидаться с ней и привезти с собой любые бумаги, которые могли бы пролить хоть какой-то свет на этот предмет. Она отправила письмо с экипажем, чтобы привезти обратно поверенного; мы ждали его приезда со всем терпением, на какое были способны.

Это не очень долгое путешествие для самого себя от Кенсингтон Пэлас Гарденс до Линкольнс Инн Филдс; но оно казалось бесконечно долгим, когда ждешь, что его совершит кто-то другой. Однако всему свое время; когда мистер Марвин был с нами, на все ушло меньше часа.

Он понимал нетерпение мисс Трелони и, узнав достаточно о болезни ее отца, сказал ей:

- Когда вы будете готовы, я могу обсудить с вами подробности относительно пожеланий вашего Отца.

“ Когда захочешь, ” ответила она, явно не понимая, что он имеет в виду. “ Почему не сейчас? Он посмотрел на меня, как на собрата по бизнесу, и, запинаясь, произнес:

“Мы не одни”.

“ Я специально привела сюда мистера Росса, ” ответила она. “ Он сейчас так много знает, что я хочу, чтобы он узнал еще больше. Адвокат был немного смущен, чему вряд ли поверили бы те, кто знал его только по судам. Однако он ответил с некоторым колебанием:

“ Но, моя дорогая юная леди, желания вашего отца!Доверие между отцом и ребенком...

Тут она перебила его; при этом на ее бледных щеках появился румянец:

“ Вы действительно думаете, что это применимо к нынешним обстоятельствам, мистер Марвин? Мой отец никогда ничего не рассказывал мне о своих делах; и теперь, в этой печальной крайности, я могу узнать о его желаниях только от джентльмена, которого я не знаю и о котором я никогда даже не слышала, пока не получила письмо моего Отца, написанное для того, чтобы показать мне его только в крайнем случае. Мистер Росс - мой новый друг, но я полностью ему доверяю, и мне бы хотелось, чтобы он присутствовал. Если, конечно, - добавила она, - это не запрещено моим отцом. О, простите меня, мистер Марвин, если я кажусь грубой, но в последнее время у меня были такие ужасные неприятности и беспокойство, что я с трудом владею собой. Она на несколько секунд прикрыла глаза рукой; мы, двое мужчин, смотрели друг на друга и ждали, стараясь казаться невозмутимыми. Она продолжила более твердо; она взяла себя в руки:

Пожалуйста! пожалуйста, не думайте, что я неблагодарен вам за вашу доброту, за то, что вы приехали сюда так быстро. Я действительно благодарен; и я полностью доверяю вашему суждению. Если ты хочешь или считаешь, что так будет лучше, мы можем побыть наедине. Я встал, но мистер Марвин сделал несогласный жест. Он был явно доволен ее отношением; в его голосе и манерах, когда он говорил, чувствовалась добродушность:

“ Вовсе нет! Вовсе нет! Со стороны вашего отца нет никаких ограничений; а со своей стороны я вполне согласен. Действительно, все сказанное выше может быть лучше. Из того, что вы сказали о болезни мистера Трелони и других —второстепенных — вопросах, будет хорошо, если в случае каких-либо серьезных непредвиденных обстоятельств с самого начала было понятно, что обстоятельства определялись собственными настоятельными указаниями вашего Отца. Ибо, пожалуйста, поймите меня правильно, его инструкции императивны — в высшей степени императивны. Они настолько непреклонны, что он выдал мне Доверенность, по которой я обязался действовать, уполномочивающую меня следить за выполнением его письменных пожеланий. Пожалуйста, поверьте мне раз и навсегда, что он полностью предназначал вам все, о чем говорилось в том письме! Пока он жив, он должен оставаться в своей комнате, и ничто из его имущества не должно быть вынесено из нее ни при каких обстоятельствах. Он даже составил перечень предметов, которые не подлежат перемещению”.

Мисс Трелони молчала. Она выглядела несколько расстроенной; поэтому, думая, что я понял непосредственную причину, я спросил:

“Можем мы взглянуть на список? - спросил я. Лицо мисс Трелони сразу просветлело, но тут же снова омрачилось, когда адвокат быстро ответил — он, очевидно, был готов к этому вопросу:

“ Нет, если только я не буду вынужден предпринять действия в соответствии с Доверенностью. Я принес этот документ с собой. Вы поймете, мистер Росс, — он произнес это с деловой убежденностью, которую я заметил в его профессиональной деятельности, когда вручал мне документ, — насколько четко это сформулировано и как лицо, предоставляющее право, изложило свои пожелания таким образом, чтобы не оставить лазейки. Это его собственная формулировка, за исключением некоторых юридических формальностей; и, уверяю вас, я редко видел более железный документ. Даже я сам не в силах сделать ни малейшего послабления в инструкциях, не совершив явного нарушения веры. И мне нет нужды говорить вам, что это невозможно ”. Последние слова он, очевидно, добавил, чтобы предотвратить апелляцию к его личным соображениям. Однако ему не понравилась кажущаяся резкость его слов, поскольку он добавил:

“Я очень надеюсь, мисс Трелони, что вы понимаете, что я готов — откровенно и недвусмысленно готов — сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить ваше горе. Но у вашего Отца во всех его действиях была какая-то собственная цель, которую он мне не раскрывал. Насколько я могу видеть, в его инструкциях нет ни слова, которое он не обдумал бы полностью. Какая бы идея ни пришла ему в голову, это была идея всей его жизни; он изучил ее на всех возможных этапах и был готов защищать ее на каждом этапе.

“ Боюсь, я огорчил тебя, и я искренне сожалею об этом; ибо я вижу, что тебе и так приходится многое — слишком многое — выносить. Но у меня нет выбора. Если вы захотите проконсультироваться со мной в любое время по какому-либо вопросу, я обещаю вам, что приду без малейшего промедления, в любое время дня и ночи. Вот мой личный адрес, ” с этими словами он нацарапал что-то в своей записной книжке, - а под ним адрес моего клуба, где меня обычно можно найти по вечерам. Он вырвал листок и протянул ей. Она поблагодарила его. Он пожал руки ей и мне и удалился.

Как только за ним закрылась дверь в холл, миссис Грант постучала в дверь и вошла. На ее лице было такое выражение отчаяния, что мисс Трелони встала, смертельно бледная, и спросила ее:

“ В чем дело, миссис Грант? В чем дело? Какие-нибудь новые неприятности?

“ С прискорбием вынужден сообщить, мисс, что слуги, все, кроме двоих, уведомлены и хотят покинуть дом сегодня. Они обсудили этот вопрос между собой; дворецкий высказался за остальных. Он говорит, что они готовы отказаться от своей заработной платы и даже оплатить свои юридические обязательства вместо уведомления; но они должны это сделать сегодня”.

“Какую причину они приводят?”

“ Никаких, мисс. Они говорят, что им очень жаль, но им нечего сказать. Я спросила Джейн, старшую горничную, мисс, которая не с остальными, но остается; и она сказала мне по секрету, что в их глупых головах вбито какое-то представление о том, что в доме водятся привидения!

Нам следовало бы рассмеяться, но мы не рассмеялись. Я не мог смотреть в лицо мисс Трелони и смеяться. Боль и ужас там не свидетельствовали о внезапном приступе страха; была фиксированная идея, подтверждением которой это было. Что касается меня, то мне показалось, что мой мозг обрел голос. Но голос не был законченным; за ним скрывалась какая-то другая мысль, более темная и глубокая, чей голос еще не прозвучал.

ГЛАВА VI

Подозрения

Первой, кто полностью овладел собой, была мисс Трелони. В ее осанке было надменное достоинство, когда она сказалад:

“ Очень хорошо, миссис Грант, отпустите их! Заплатите им до сегодняшнего дня и месячное жалованье. До сих пор они были очень хорошими слугами; и причина их ухода необычна. Мы не должны ожидать большой верности от того, кого обуревают страхи. Те, кто останется, получат в будущем двойное жалованье; и, пожалуйста, пришлите это мне немедленно, когда я сообщу ”. Миссис Грант ощетинилась от сдерживаемого негодования; вся экономка в ней была возмущена таким щедрым обращением со слугами, которые объединились, чтобы подать заявление:

“ Они этого не заслуживают, мисс; они не могут продолжать в том же духе после того, как с ними здесь обошлись. Никогда в своей жизни я не видел, чтобы со слугами так хорошо обращались или чтобы кто-то был так добр к ним и милостив к ним, как вы. Они могли бы находиться в доме короля для лечения. И теперь, когда возникли проблемы, идти и вести себя подобным образом. Это отвратительно, вот что это такое!”

Мисс Трелони была с ней очень нежна и старалась скрыть ее оскорбленное достоинство, так что вскоре она ушла, проявляя меньшую враждебность по отношению к недостойным. В совершенно ином расположении духа она вскоре вернулась, чтобы спросить, не хочет ли ее хозяйка, чтобы она наняла полный штат других слуг или, по крайней мере, попытается это сделать. “Ибо вы знаете, мэм, ” продолжала она, “ когда в комнате для прислуги возникает паника, избавиться от нее практически невозможно. Слуги могут приходить; но они так же быстро уходят. Их невозможно удержать. Они просто не останутся; или даже если они отработают свое месячное увольнение, они ведут такую жизнь, что вы каждый час жалеете, что оставили их у себя. Женщины достаточно плохи, эти хаззи, но мужчины еще хуже!” Ни в голосе, ни в манерах мисс Трелони не было ни тревоги, ни возмущения, когда она сказала:

“ Я думаю, миссис Грант, нам лучше попытаться обойтись теми, что у нас есть. Пока мой дорогой отец болен, у нас не будет гостей, так что теперь в доме будут только трое, за которыми нужно ухаживать. Если тех слуг, которые готовы остаться, недостаточно, я должен получить достаточно только для того, чтобы помочь им выполнять работу. Я думаю, будет нетрудно нанять нескольких горничных; возможно, некоторых из них вы уже знаете. И, пожалуйста, имейте в виду, что те, кого вы нанимаете, и кто подходит и останется, отныне будут получать ту же заработную плату, что и те, кто остается. Конечно, миссис Грант, вы достаточно хорошо понимаете, что, хотя я никоим образом не причисляю вас к слугам, правило двойного оклада применимо и к вам. Говоря это, она протянула свою длинную, изящной формы руку, которую другая взяла, а затем, поднеся ее к губам, выразительно поцеловала со свободой пожилой женщины младшей. Я не мог не восхититься великодушием, с которым она обращалась со слугами. Мысленно я поддержал замечание миссис Грант, сказанное вполголоса, когда она выходила из комнаты:

“Неудивительно, что дом похож на королевский, если хозяйка - принцесса!”

“Принцесса!” Так оно и было. Эта идея, казалось, удовлетворила мой разум и вернула в виде волны света тот первый момент, когда она промелькнула перед моим взором на балу на Белгрейв-сквер. Царственная фигура! высокая и стройная, изгибающаяся, покачивающаяся, волнистая, как лилия или лотос. Одетая в ниспадающее платье из какого-то прозрачного черного материала, отороченного золотом. В качестве украшения в волосах она носила древнеегипетский драгоценный камень - крошечный хрустальный диск, вставленный между поднимающимися перьями, вырезанными из лазурита. На ее запястье был широкий браслет старинной работы в форме пары распростертых крыльев, выкованных из золота, с перьями из цветных драгоценных камней. Несмотря на все ее любезное отношение ко мне, когда наша хозяйка представила меня, я тогда испугался ее. И только когда позже, на пикнике у реки, я осознал, какая она милая и нежная, мой благоговейный трепет сменился чем-то другим.

Некоторое время она сидела, делая какие-то заметки. Затем, отложив их, она послала за верными слугами. Я подумал, что ей лучше провести это собеседование одной, и поэтому оставил ее. Когда я вернулся, в ее глазах были следы слез.

Следующий этап, в котором мне пришлось принять участие, был еще более тревожным и бесконечно более болезненным. Ближе к вечеру сержант Доу вошел в кабинет, где я сидел. Осторожно закрыв дверь и оглядев комнату, чтобы убедиться, что мы одни, он подошел ко мне вплотную.

“В чем дело?” Я спросил его. “Я вижу, вы хотите поговорить со мной наедине”.

“ Совершенно верно, сэр! Могу я говорить абсолютно конфиденциально?

“ Конечно, можете. Во всем, что служит благу мисс Трелони — и, конечно, мистера Трелони, — вы можете быть предельно откровенны. Я понимаю, что мы оба хотим служить им в меру наших сил. Он поколебался, прежде чем ответить:

“Конечно, вы знаете, что я должен выполнить свой долг; и я думаю, вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я его выполню. Я полицейский— детектив, и мой долг - выяснять факты по любому делу, за которое меня поручат, не опасаясь и не оказывая никому благосклонности. Я бы предпочел поговорить с вами наедине, конфиденциально, если позволите, без упоминания о чьих-либо обязанностях перед кем бы то ни было, кроме моих перед Скотленд-Ярдом.

“ Конечно! конечно! Я ответил машинально, сердце мое упало, сам не зная почему. “ Будьте со мной предельно откровенны. Я заверяю вас в своей уверенности”.

Спасибо, сэр. Я так понимаю, что мои слова не должны пройти мимо вас — ни для кого. Ни самой мисс Трелони, ни даже мистеру Трелони, когда он снова поправится.

“Конечно, если ты поставишь это условием!” Я сказал немного более натянуто. Мужчина заметил перемену в моем голосе или манерах и сказал извиняющимся тоном:

“Извините меня, сэр, но я вообще выхожу за рамки своих обязанностей, говоря с вами на эту тему. Однако я знаю вас давно и чувствую, что могу доверять вам. Не вашему слову, сэр, с этим все в порядке, а вашему благоразумию!

Я поклонился. “Продолжайте!” Я сказал. Он начал сразу:

“Я обдумывал это дело, сэр, пока у меня в голове не помутилось; но я не могу найти никакого обычного решения. Во время каждой попытки никто, по-видимому, не входил в дом; и, конечно же, никто не выходил. Какой вывод вас поражает?”

— Что этот кто—то - или что-то - уже было в доме, - ответила я, невольно улыбнувшись.

“ Именно так я и думаю, ” сказал он со вздохом явного облегчения. “ Очень хорошо! Кто может быть этим кем-то?”

- “Кто-то или что-то” - вот что я сказал, - ответил я.

“ Давайте сделаем это ‘кем-нибудь’, мистер Росс! Этот кот, хотя и мог поцарапаться или укусить, никогда не вытаскивал старого джентльмена из постели и не пытался снять браслет с ключом с его руки. Такие вещи очень хороши в книгах, где детективы-любители, которые знают все до того, как это сделано, могут выстроить из них теории; но в Скотленд-Ярде, где не все люди идиоты, мы обычно обнаруживаем, что когда совершается преступление или предпринимается попытка его совершения, за этим стоят люди, а не вещи ”.

- Тогда во что бы то ни стало сделайте это “людьми”, сержант.

- Мы говорили о “ком-то”, сэр.

“ Совершенно верно. Кто-нибудь, сделайте это!

- Вам когда-нибудь приходило в голову, сэр, что в каждом из трех отдельных случаев, когда было совершено насилие или предпринята попытка его совершения, был один человек, который первым присутствовал и поднимал тревогу?

“ Дай-ка подумать! Мисс Трелони, я полагаю, подняла тревогу в первый раз. Я сам присутствовал, если крепко спал, на втором; и сестра Кеннеди тоже. Когда я проснулся, в палате было несколько человек; вы были одним из них. Насколько я понимаю, в тот раз мисс Трелони тоже была перед вами. При последней попытке мисс Трелони упала в обморок. Я вынес ее и вернулся. Возвращаясь, я был первым, и я думаю, что вы были совсем рядом со мной.

Сержант Доу на мгновение задумался, прежде чем ответить:

“Она присутствовала, или первой, в комнате во всех случаях; ущерб был нанесен только в первом и втором!”

Вывод был таким, что я, как юрист, не мог ошибиться. Я подумал, что лучше всего пойти навстречу. Я всегда считал, что лучший способ столкнуться с выводом - это превратить его в утверждение.

“Вы хотите сказать, - сказал я, - что, как и в единственных случаях, когда был причинен реальный вред, то, что мисс Трелони обнаружила это первой, является доказательством того, что она это сделала; или была каким-то образом связана с покушением, а также с открытием?”

- Я не осмеливался выражаться так ясно, но именно к этому ведут сомнения, которые у меня были. Сержант Доу был мужественным человеком; он, очевидно, не уклонялся от любого вывода из своих рассуждений, основанных на фактах.

Некоторое время мы оба молчали. В моем собственном сознании начали тесниться страхи. Не сомнения в мисс Трелони или в каком-либо ее поступке, а опасения, как бы эти поступки не были неправильно поняты. Очевидно, где-то существовала какая-то тайна, и если разгадка ее не была найдена, то сомнение пало бы на кого-то другого. В таких случаях предположения большинства неизбежно следуют по линии наименьшего сопротивления; и если бы можно было доказать, что какая-либо личная выгода для кого-либо могла последовать за смертью мистера Трелони, если бы таковая последовала, любому могло бы оказаться трудной задачей доказать невиновность перед лицом подозрительных фактов. Я поймал себя на том, что инстинктивно придерживаюсь той почтительной линии поведения, которая, пока не раскрыт план сражения обвинения, является столь безопасной позицией для защиты. На данном этапе мне не пристало опровергать любые теории, которые может выдвинуть детектив. Лучше всего я мог бы помочь мисс Трелони, выслушав и поняв. Когда придет время для рассеивания и уничтожения теорий, я буду вполне готов пустить в ход весь мой воинственный пыл и все оружие, имеющееся в моем распоряжении.

“ Я знаю, вы, конечно, исполните свой долг, - сказал я, “ и без страха. Какой курс вы намерены избрать?

“ Пока не знаю, сэр. Видите ли, до сих пор у меня нет ни малейшего подозрения. Если бы кто-нибудь другой сказал мне, что эта милая юная леди приложила руку к подобному делу, я бы счел его дураком; но я вынужден следовать своим собственным выводам. Я хорошо знаю, что столь же маловероятные люди были доказаны виновными, когда весь суд — все, кроме обвинения, которое знало факты, и судьи, который научил его уму—разуму ждать, - поклялся бы в невиновности. Я бы ни за что на свете не обидел такую молодую леди, особенно когда на ее плечи ложится такой тяжелый груз. И вы можете быть уверены, что я не скажу ни слова, которое побудит кого-либо еще выдвинуть подобное обвинение. Вот почему я говорю с вами по секрету, как мужчина мужчине. Вы искусны в доказательствах; это ваша профессия. Моя касается только подозрений и того, что мы называем нашими собственными доказательствами, которые, в конце концов, являются ничем иным, как доказательством ex parte. Вы знаете мисс Трелони лучше, чем я; и хотя я наблюдаю за комнатой больной и хожу по дому, куда мне заблагорассудится, вхожу в него и выхожу из него, у меня нет таких же возможностей, как у вас, узнать леди, какова ее жизнь, каковы ее средства; или что-либо еще, что могло бы дать мне ключ к разгадке ее поступков. Если бы я попытался выяснить это у нее, это сразу же вызвало бы у нее подозрения. Тогда, если бы она была виновна, исчезла бы всякая возможность окончательного доказательства, потому что она легко нашла бы способ помешать разоблачению. Но если она невиновна, а я надеюсь, что это так, было бы жестоко несправедливо обвинять ее. Я обдумал этот вопрос со своей точки зрения, прежде чем заговорить с вами; и если я позволил себе вольность, сэр, я искренне сожалею.

“В мире нет свободы, Доу”, - тепло сказал я, потому что мужество, честность и рассудительность этого человека внушали уважение. “Я рад, что ты поговорила со мной так откровенно. Мы оба хотим докопаться до истины; и в этом деле так много странного — настолько странного, что выходит за рамки любого опыта, — что стремиться к истине - это наш единственный шанс прояснить что—либо в долгосрочной перспективе - независимо от того, каковы наши взгляды или какой цели мы хотим достичь в конечном итоге!” Сержант выглядел довольным, продолжая:

Поэтому я подумал, что если вам однажды пришло в голову, что кто-то другой придерживается такой возможности, вы постепенно получите доказательства; или, по крайней мере, такие идеи, которые убедят вас либо за, либо против этого. Тогда мы пришли бы к какому-нибудь заключению; или, во всяком случае, мы настолько исчерпали бы все другие возможности, что наиболее вероятная из них осталась бы как самое близкое к доказательству или сильному подозрению, которое мы могли бы получить. После этого нам придется...

Как раз в этот момент дверь открылась, и в комнату вошла мисс Трелони. Увидев нас, она быстро отпрянула, сказав:

“ О, прошу прощения! Я не знал, что вы здесь и помолвлены. К тому времени, как я встал, она уже собиралась уходить.

- Пожалуйста, входите, - сказал я. - Мы с сержантом Доу всего лишь обсуждали наши дела.

Пока она колебалась, появилась миссис Грант и, войдя в комнату, сказала: “Доктор Винчестер пришел, мисс, и спрашивает о вас”.

Я подчинился взгляду мисс Трелони; мы вместе вышли из комнаты.

Когда Врач осмотрел его, он сказал нам, что, по-видимому, никаких изменений не произошло. Он добавил, что, тем не менее, он хотел бы остаться в доме на ночь, если это возможно. Мисс Трелони обрадовалась и послала миссис Грант сказать, чтобы приготовила для него комнату. Позже в тот же день, когда мы с ним оказались наедине, он вдруг сказал:

“ Я договорился остаться здесь на ночь, потому что хочу с тобой поговорить. И поскольку я хочу, чтобы это было совершенно конфиденциально, я подумал, что наименее подозрительным способом было бы выкурить вместе сигару поздно вечером, когда мисс Трелони присматривает за своим отцом. ”Мы по-прежнему придерживались нашей договоренности, что либо дочь больного, либо я будем дежурить всю ночь. Мы должны были разделить дежурство рано утром. Я беспокоился по этому поводу, так как знал из нашего разговора, что Детектив сам будет тайно наблюдать и будет особенно бдителен в это время.

День прошел без происшествий. Днем мисс Трелони поспала, а после обеда пошла сменить сиделку. Миссис Грант осталась с ней, сержант Доу дежурил в коридоре. Мы с доктором Винчестером выпили кофе в библиотеке. Когда мы закурили сигары, он тихо сказал:

“ Теперь, когда мы одни, я хочу поговорить с глазу на глаз. Мы, конечно, ”наедине"; по крайней мере, пока?

- Совершенно верно! - воскликнул я. - Сказал я, и мое сердце упало, когда я вспомнил о своем утреннем разговоре с сержантом Доу и о тревожащих и мучительных страхах, которые он оставил в моей голове. Он продолжал:

“Этого дела достаточно, чтобы проверить вменяемость всех нас, замешанных в нем. Чем больше я думаю об этом, тем безумнее, кажется, становлюсь; и две нити, каждая из которых постоянно укрепляется, кажется, сильнее тянутся в противоположных направлениях ”.

“ Какие две строчки? Он пристально посмотрел на меня, прежде чем ответить. Взгляд доктора Винчестера в такие моменты приводил в замешательство. Так было бы и со мной, если бы у меня было какое-то личное участие в этом деле, помимо моего интереса к мисс Трелони. Однако, как бы то ни было, я отнесся к этому невозмутимо. Теперь я был адвокатом в этом деле; в одном смысле amicus curiae, в другом - оставленный для защиты. Одна мысль о том, что в уме этого умного человека были две линии, одинаково сильные и противоположные, сама по себе была настолько утешительной, что нейтрализовала мое беспокойство по поводу нового нападения. Когда он начал говорить, на лице Доктора появилась непроницаемая улыбка; однако она сменилась суровой серьезностью, когда он продолжил:

“Две строчки: Факт и—Фантазия! В первой есть все это: нападения, попытки ограбления и убийства; оглушения; организованная каталепсия, которая указывает либо на преступный гипноз и мысленное внушение, либо на какую-то простую форму отравления, пока не классифицированную в нашей токсикологии. С другой стороны, здесь действует какое-то влияние, которое не описано ни в одной известной мне книге - за пределами страниц романа. Никогда в жизни я так сильно не ощущал истинности слов Гамлета:

- На Небе и земле есть еще кое-что...

О чем мечтает ваша философия".

Давайте сначала обратимся к "Фактам‘. Здесь мы имеем дело с мужчиной в его доме; среди его собственных домочадцев; в доме множество слуг разных классов, что исключает возможность организованного покушения, совершенного из зала для прислуги. Он богат, образован, умен. Судя по его физиономии, нет сомнений в том, что это человек железной воли и целеустремленности. Его дочь — его единственный ребенок, как я понимаю, молодая девушка, умная и сообразительная, — спит в соседней комнате с его комнатой. По-видимому, нет никаких возможных причин ожидать какого-либо нападения или беспорядков любого рода; и нет разумной возможности для какого-либо постороннего лица осуществить это. И все же на нас совершено нападение; жестокое и безжалостное нападение, совершенное посреди ночи. Открытие совершается быстро; совершается с той быстротой, которая в уголовных делах обычно считается результатом не случайности, а преднамеренного умысла. Злоумышленник или злоумышленники явно обеспокоены до завершения своей работы, какими бы ни были их конечные намерения. И все же нет никаких возможных признаков их побега; никакой зацепки, никакого беспорядка; ни открытой двери, ни окна; ни звука. Абсолютно ничего, что указывало бы на то, кто совершил это деяние, или даже на то, что деяние было совершено; кроме жертвы и ее окружения, имеющего отношение к этому деянию!

На следующую ночь предпринимается аналогичная попытка, хотя дом полон бодрствующих людей; и хотя в комнате и вокруг нее дежурят офицер сыскной полиции, опытная медсестра, верный друг и собственная дочь этого человека. Медсестра впадает в каталепсию, а наблюдающий за ней друг — хотя и защищен респиратором — погружается в глубокий сон. Даже детектив настолько погружен в какую-то фазу ступора, что стреляет из своего пистолета в комнате больного и даже не может сказать, во что, по его мнению, он стрелял. Этот ваш респиратор - единственная вещь, которая, кажется, имеет отношение к ‘фактической’ стороне дела. То, что вы не потеряли голову, как другие, — эффект в таком случае пропорционален количеству времени, которое каждый из них оставался в комнате, — указывает на вероятность того, что одурманивающее средство не было гипнотическим, каким бы еще оно ни было. Но опять же, есть факт, который является противоречивым. Мисс Трелони, которая находилась в комнате чаще, чем кто-либо из вас, поскольку она все время входила и выходила, а также выполняла свою долю постоянного наблюдения, казалось, нисколько не пострадала. Это показало бы, что влияние, каким бы оно ни было, не влияет в целом — если, конечно, дело не в том, что она каким-то образом привыкла к нему. Если окажется, что это был какой-то странный запах от некоторых из этих египетских диковинок, это могло бы объяснить это; только тогда мы окажемся лицом к лицу с фактом, что мистер Трелони, который был больше всех в комнате — который, фактически, прожил в ней больше половины своей жизни, - пострадал сильнее всех. О каком влиянии может идти речь, которое объясняет все эти разные и противоречивые эффекты? Нет! чем больше я думаю об этой форме дилеммы, тем больше я сбит с толку! Почему, даже если бы нападение, физическое нападение на мистера Трелони было совершено кем-то из проживающих в доме и не подпадающим под сферу подозрения, странность ошеломления все равно осталась бы загадкой. Нелегко ввести кого-либо в состояние каталепсии. Действительно, насколько пока известно науке, нет способа достичь такой цели по желанию. Суть всего этого дела в мисс Трелони, которая, кажется, не подвержена ни одному из воздействий или, возможно, вариантам одного и того же влияния в действии. Несмотря ни на что, она остается невредимой, за исключением одного легкого полуобморока. Это очень странно!”

Я слушал с замиранием сердца, ибо, хотя его поведение не свидетельствовало о недоверии, его доводы вызывали тревогу. Хотя это было не так прямолинейно, как подозрение Детектива, это, казалось, выделяло мисс Трелони как непохожую на всех остальных, кто замешан в этом деле; а в тайне быть одному - значит быть заподозренным, в конечном счете, если не сразу. Я подумал, что лучше ничего не говорить. В таком случае молчание действительно золото; и если бы я ничего не сказал сейчас, мне, возможно, пришлось бы меньше оправдываться, или объяснять, или брать свои слова обратно позже. Поэтому я был втайне рад, что его форма изложения своих аргументов не требовала от меня никакого ответа — по крайней мере, пока. Доктор Винчестер, казалось, не ожидал никакого ответа — факт, который, когда я осознал его, доставил мне удовольствие, сам не зная почему. Он немного помолчал, подперев подбородок рукой, его глаза смотрели в пустоту, а брови были нахмурены. Сигара безвольно торчала между пальцами; он, по-видимому, забыл о ней. Ровным голосом, как будто начав именно с того места, на котором остановился, он продолжил свой спор:

“Другая сторона дилеммы - это совершенно иное дело; и если мы однажды вступим в нее, мы должны оставить все в форме науки и опыта позади нас. Признаюсь, это меня по-своему завораживает, хотя при каждой новой мысли я ловлю себя на том, что увлекаюсь романом, который заставляет меня внезапно остановиться и решительно посмотреть фактам в лицо. Иногда я задаюсь вопросом, влияет ли влияние или эманация из комнаты больного на меня так же, как это иногда случалось с другими — с Детективом, например. Конечно, может случиться так, что если это что-то химическое, любой наркотик, например, в паровой форме, его действие может быть кумулятивным. Но тогда, что же там может быть такого, что могло бы вызвать такой эффект? Я знаю, что комната полна запаха мумий; и неудивительно, учитывая столько реликвий из гробницы, не говоря уже о настоящей мумии того животного, на которое напал Сильвио. Кстати, я собираюсь проверить его завтра; я напал на след мумии кошки и должен завладеть ею утром. Когда я приведу это здесь, мы узнаем, действительно ли расовый инстинкт может прожить несколько тысяч лет в могиле. Однако вернемся к нашей теме. Эти самые запахи мумий возникают из-за присутствия веществ и комбинаций веществ, которые египетские жрецы, которые были образованными людьми своего времени, на основании многовекового опыта сочли достаточно сильными, чтобы остановить естественные силы разложения. Для достижения такой цели должны действовать могущественные силы; и вполне возможно, что мы имеем здесь какое-то редкое вещество или комбинацию, качества и силы которых не поняты в наш более поздний и прозаический век. Интересно, есть ли у мистера Трелони какие-либо знания или хотя бы подозрения подобного рода? Я только знаю наверняка, что худшую атмосферу для палаты больного невозможно себе представить; и я восхищаюсь мужеством сэра Джеймса Фрера, отказавшегося иметь какое-либо отношение к больному в таких условиях. Эти инструкции мистера Трелони своей дочери и, судя по тому, что вы мне рассказали, тщательность, с которой он защищал свои желания через своего адвоката, показывают, что он, во всяком случае, что-то подозревал. Действительно, могло показаться, что он почти ожидал, что что-то произойдет.… Интересно, можно ли было бы что-нибудь узнать об этом! Несомненно, его документы показали бы или подсказали бы что-нибудь.… Это трудный вопрос для решения; но, возможно, это придется сделать. Его нынешнее состояние не может продолжаться вечно; и если что-нибудь случится, потребуется расследование. В таком случае необходимо было бы провести полное расследование всего.… В нынешнем виде полицейские улики показали бы, что нападение с убийством повторялось более одного раза. Поскольку никакой зацепки налицо не имеется, было бы необходимо искать ее в мотиве преступления ”.

Он замолчал. Последние слова, казалось, произносились все тише и тише по мере того, как он продолжал. В них чувствовалась безнадежность. У меня возникло убеждение, что сейчас самое время выяснить, есть ли у него какие-то определенные подозрения; и, словно повинуясь какому-то приказу, я спросил:

“ Вы кого-нибудь подозреваете? Он казался скорее пораженным, чем удивленным, когда перевел взгляд на меня:

“ Подозреваете кого-нибудь? Вы имеете в виду что угодно. Я, конечно, подозреваю, что есть какое-то влияние; но в настоящее время мои подозрения не выходят за эти рамки. Позже, если к моим рассуждениям или моим размышлениям придет какой—нибудь достаточно определенный вывод — поскольку для рассуждений нет надлежащих данных, — я могу заподозрить; однако в настоящее время...

Он внезапно остановился и посмотрел на дверь. Послышался слабый звук поворачивающейся ручки. Мое собственное сердце, казалось, замерло. Мной овладело какое-то мрачное, смутное предчувствие. Утренний перерыв, когда я разговаривал с Детективом, нахлынул на меня с новой силой.

Дверь открылась, и в комнату вошла мисс Трелони.

Увидев нас, она отшатнулась, и густой румянец залил ее лицо. На несколько секунд она замолчала; в такой момент несколько последующих секунд, кажется, удлиняются в геометрической прогрессии. Напряжение, царившее во мне и, как я мог легко видеть, в Докторе тоже, ослабло, когда она заговорила:

“ О, простите меня, я не знала, что вы помолвлены. Я искал вас, доктор Винчестер, чтобы спросить, могу ли я сегодня спокойно лечь спать, поскольку вы будете здесь. Я чувствую себя таким усталым и измученным, что боюсь, что могу сломаться; и сегодня вечером от меня, конечно, не будет никакой пользы ”. Доктор Винчестер сердечно ответил:

“ Делай! Во что бы то ни стало ложись в постель и хорошенько выспись. Бог свидетель! ты этого хочешь. Я более чем рад, что вы сделали это предложение, потому что, увидев вас сегодня вечером, я испугался, что следующим пациентом у меня будете вы.

Она вздохнула с облегчением, и усталое выражение, казалось, исчезло с ее лица. Никогда я не забуду глубокий, серьезный взгляд ее больших, прекрасных черных глаз, когда она сказала мне:

“ Ты будешь охранять отца сегодня вечером, не так ли, с доктором Винчестером? Я так беспокоюсь о нем, что каждая секунда порождает новые страхи. Но я действительно измотан; и если я не высплюсь как следует, мне кажется, я сойду с ума. Я сменю комнату на эту ночь. Я боюсь, что если я останусь так близко к комнате отца, то каждый звук превратится в новый ужас. Но, конечно, ты разбудишь меня, если будет какая-то причина. Я буду в спальне маленького люкса рядом с будуаром в холле. У меня были эти комнаты, когда я впервые переехала жить к отцу, и тогда мне было все равно.… Там будет легче отдохнуть, и, возможно, на несколько часов я смогу забыться. Утром со мной все будет в порядке. Спокойной ночи!”

Когда я закрыл за ней дверь и вернулся к маленькому столику, за которым мы сидели, доктор Винчестер сказал:

“Бедная девочка до ужаса переутомлена. Я рад, что она сможет отдохнуть. Для нее это будет жизнь, и утром с ней все будет в порядке. Ее нервная система на грани срыва. Вы заметили, как она была страшно взволнована и как покраснела, когда вошла и застала нас за разговором? Подобная обычная вещь в ее собственном доме, с ее собственными гостями, при обычных обстоятельствах не потревожила бы ее!”

Я уже собирался сказать ему в качестве объяснения в ее защиту, что ее появление было повторением того, как она застала Детектива и меня наедине ранее в тот же день, когда вспомнил, что этот разговор был настолько частным, что даже намек на него мог вызвать неловкое любопытство. Поэтому я промолчал.

Мы встали, чтобы пройти в комнату больного; но, пока мы шли по тускло освещенному коридору, я не мог не думать снова, и снова, и снова - да, и еще много дней спустя, - как странно, что она дважды прерывала меня, затрагивая подобную тему.

Несомненно, существовала какая-то странная паутина случайностей, в сети которой мы все были вовлечены.

ГЛАВА VII

Потеря путешественника

В ту ночь все прошло хорошо. Зная, что сама мисс Трелони не была начеку, мы с доктором Винчестером удвоили нашу бдительность. Медсестры и миссис Грант дежурили, а детективы наведывались каждые четверть часа. Всю ночь пациент оставался в трансе. Он выглядел здоровым, и его грудь поднималась и опускалась с легким дыханием ребенка. Но он ни разу не пошевелился; если бы не его дыхание, он мог бы быть мраморным. Мы с доктором Винчестером надели респираторы, и они были невыносимо утомительны в ту невыносимо жаркую ночь. Между полуночью и тремя часами дня я почувствовал беспокойство, и у меня снова возникло то жуткое чувство, к которому я привык за последние несколько ночей; но серый рассвет, пробравшийся сквозь края жалюзи, принес невыразимое облегчение, за которым последовал покой, распространившийся по дому. В течение жаркой ночи мои уши, напряженные к каждому звуку, были почти болезненно напряжены; как будто мой мозг или сенсорика находились в тревожном контакте с ними. Каждое дыхание медсестры или шорох ее платья; каждое мягкое шлепанье ног в тапочках, когда полицейский совершал свой обход; каждый момент наблюдения за жизнью, казалось, были новым толчком к опеке. Нечто подобное, должно быть, царило и в доме; время от времени я слышал наверху звук беспокойных шагов, и не раз внизу открывалось окно. Однако с наступлением рассвета все это прекратилось, и весь дом, казалось, успокоился. Доктор Винчестер ушел домой, когда сестра Дорис пришла сменить миссис Грант. Я думаю, он был немного разочарован или огорчен тем, что во время его долгого ночного бдения не произошло ничего исключительного.

В восемь часов к нам присоединилась мисс Трелони, и я был поражен и обрадован, увидев, насколько полезен ей был ночной сон. Она сияла, точно такая, какой я видел ее при нашей первой встрече и на пикнике. На ее щеках даже появился намек на румянец, который, однако, казался поразительно белым по контрасту с ее черными бровями и алыми губами. Вместе с восстановившимися силами к ней, казалось, пришла нежность, даже превосходящая ту, которую она поначалу проявляла к своему больному отцу. Я не мог не быть тронут любовными прикосновениями, когда она поправляла его подушки и убирала волосы с его лба.

Я сам устал от долгого наблюдения; и теперь, когда она была на страже, я отправился спать, моргая усталыми глазами от яркого света и чувствуя, как на меня сразу наваливается усталость бессонной ночи.

Я хорошо выспался и после обеда уже собирался отправиться на Джермин-стрит, когда заметил назойливого мужчину у двери в холл. Ответственным слугой был тот, кого звали Моррис, ранее “странный человек”, но после массового ухода слуг его повысили до должности дворецкого временно. Незнакомец говорил довольно громко, так что понять его недовольство было нетрудно. Слуга был почтителен как в словах, так и в поведении; но он стоял прямо перед большой двойной дверью, так что другой не мог войти. Первые слова, которые я услышал от посетителя, в достаточной степени объяснили ситуацию:

“ Все это очень хорошо, но я говорю вам, что должна увидеть мистера Трелони! Что толку говорить, что я не могу, когда я говорю вам, что должна. Вы меня все отталкивали, отталкивали, отталкивали! Я пришел сюда в девять; вы сказали тогда, что он еще не встал и что, поскольку ему нездоровится, его нельзя беспокоить. Я пришел в двенадцать; и вы снова сказали мне, что он еще не встал. Тогда я попросил разрешения повидать кого-нибудь из его домочадцев; вы сказали мне, что мисс Трелони еще не встала. Теперь я прихожу снова в три, и вы говорите мне, что он все еще в постели и еще не проснулся. Где мисс Трелони? ‘Она занята, и ее нельзя беспокоить!’ Что ж, ее, должно быть, потревожили! Или кто-то другой должен это сделать. Я здесь по особому делу мистера Трелони; и я пришел из места, где слуги всегда начинают со слов "Нет". На этот раз "Нет" для меня недостаточно! У меня было три года такого ожидания за дверями и в палатках, когда вход внутрь занимал больше времени, чем вход в гробницы; и тогда тоже можно было подумать, что люди внутри были так же мертвы, как мумии. Говорю тебе, с меня этого уже достаточно. И когда я прихожу домой и нахожу дверь человека, на которого я работал, запертой точно таким же образом и с теми же старыми ответами, это заводит меня не в ту сторону. Мистер Трелони оставил распоряжение, что не будет принимать меня, когда я приду?

Он остановился и взволнованно вытер лоб. Слуга ответил очень почтительно:

“ Мне очень жаль, сэр, если, выполняя свой долг, я допустил какое-либо нарушение. Но у меня есть приказ, и я должен ему подчиняться. Если вы захотите оставить какое-либо сообщение, я передам его мисс Трелони; и если вы оставите свой адрес, она сможет связаться с вами, если пожелает. Ответ прозвучал таким образом, что было легко увидеть, что говоривший был человеком добросердечным и справедливым.

“Мой добрый друг, лично к вам я не нахожу никакой вины; и мне жаль, если я задел ваши чувства. Я должен быть справедлив, даже если я зол. Но достаточно разозлить любого человека, чтобы он оказался в таком положении, как я. Время поджимает. Нельзя терять ни часа, ни минуты! И все же я здесь, пинаюсь изо всех сил в течение шести часов, все это время зная, что твой хозяин будет в сто раз злее меня, когда услышит, как было потрачено время впустую. Он предпочел бы очнуться от тысячи снов, чем не видеть меня прямо сейчас — и пока не стало слишком поздно. Боже мой! это просто ужасно, после всего, через что я прошел, в конце концов, испортить свою работу и быть остановленным на пороге глупым лакеем! Неужели в доме нет никого разумного или облеченного властью, даже если у него нет здравого смысла? Я мог бы очень скоро убедить его, что твоего хозяина нужно разбудить; даже если он спит, как Семеро Спящих...

Нельзя было сомневаться ни в искренности этого человека, ни в срочности и важности его дела; во всяком случае, с его точки зрения. Я шагнул вперед.

“Моррис, - сказал я, - тебе лучше сказать мисс Трелони, что этот джентльмен хочет видеть именно ее. Если она занята, попросите миссис Грант сказать ей.

- Очень хорошо, сэр! - ответил он с облегчением и поспешил прочь.

Я провел незнакомца в маленький будуар напротив. Когда мы шли, он спросил меня:

- Вы секретарша? - спросил я.

“ Нет! Я друг мисс Трелони. Меня зовут Росс.

“ Большое вам спасибо, мистер Росс, за вашу доброту! - сказал он. “ Меня зовут Корбек. Я бы дал вам свою визитку, но там, откуда я родом, карточками не пользуются. А если бы у меня были какие—нибудь, я полагаю, они тоже ушли бы прошлой ночью ...

Он внезапно замолчал, как будто осознав, что сказал слишком много. Мы оба молчали; пока мы ждали, я оценивал его. Невысокий, крепкий мужчина, смуглый, как кофейная ягода; возможно, склонный к полноте, но сейчас чрезвычайно похудевший. Глубокие морщины на его лице и шее были не просто результатом времени и воздействия; были те безошибочные признаки, когда плоть или жир отпали, а кожа стала дряблой. Шея представляла собой просто замысловатую поверхность из швов и морщин, покрытую шрамами от палящего солнца пустыни. Дальний Восток, времена года в тропиках и пустыня — у каждого может быть свой цветовой знак. Но все три совершенно различны; и глаз, который однажды познал, отныне может легко различать их. У одного смуглая бледность, у другого - яростный красно-коричневый цвет, а у третьего - темный, въевшийся в кожу жар, как будто он стал постоянным цветом. У мистера Корбека была большая голова, массивная и полная, с лохматыми темно-красно-каштановыми волосами, но лысина на висках. Лоб у него был красивый, высокий и широкий; с, выражаясь терминами физиогномики, ярко выраженной лобной пазухой. Прямоугольность его лица свидетельствовала о ”рациональности“, а полнота под глазами - о "языке”. У него был короткий, широкий нос, свидетельствующий об энергии; квадратный подбородок, заметный, несмотря на густую неопрятную бороду, и массивная челюсть, свидетельствовавшая о большой решимости.

“Неплохой человек для Пустыни!” Глядя на него, я подумал.

Мисс Трелони появилась очень быстро. Когда мистер Корбек увидел ее, он, казалось, был несколько удивлен. Но его раздражение и возбуждение никуда не исчезли; их оставалось вполне достаточно, чтобы скрыть такое второстепенное и чисто экзотерическое чувство, как удивление. Но пока она говорила, он не сводил с нее глаз; и я сделал мысленную пометку, что при первой же возможности выясню причину его удивления. Она начала с извинений, которые вполне успокоили его взъерошенные чувства:

“ Конечно, если бы мой Отец был здоров, вас бы не заставили ждать. В самом деле, если бы я не был на дежурстве в комнате больного, когда вы позвонили в первый раз, я бы сразу же увидел вас. Теперь, не будете ли вы так добры рассказать мне, что за дело вас так беспокоит? Он посмотрел на меня и заколебался. Она заговорила сразу:

“ Вы можете говорить перед мистером Россом все, что можете сказать мне. Я полностью доверяю ему и он помогает мне в моей беде. Я не думаю, что вы вполне понимаете, насколько серьезно состояние моего отца. В течение трех дней он не просыпался и не подавал никаких признаков сознания; и я в ужасном беспокойстве из-за него. К несчастью, я ничего не знаю о своем Отце и его жизни. Я переехала к нему жить всего год назад и совершенно ничего не знаю о его делах. Я даже не знаю, кто вы и каким образом ваш бизнес связан с ним.” Она сказала это с легкой осуждающей улыбкой, вполне обычной и в целом грациозной, как будто самым искренним образом выражая свое абсурдное невежество.

Он пристально смотрел на нее, наверное, с четверть минуты; затем заговорил, начиная сразу, как будто принял решение и обрел уверенность:

“ Меня зовут Юджин Корбек. Я магистр искусств, доктор права и магистр хирургии Кембриджа; доктор литературы Оксфорда; доктор наук и доктор языков Лондонского университета; доктор философии Берлина; доктор восточных языков Парижа. У меня есть и другие степени, почетные и прочие, но мне нет нужды утруждать вас ими. Те, кого я назову, покажут вам, что я достаточно увешан дипломами, чтобы залететь даже в комнату больного. Рано в жизни — к счастью для моих интересов и удовольствий, но к несчастью для моего кармана — я увлекся египтологией. Должно быть, меня укусил какой-то мощный скарабей, потому что я плохо это воспринял. Я отправился на поиски могил, и мне удалось кое-как заработать на жизнь, а также узнать кое-что, чего нельзя почерпнуть из книг. Я был в довольно тяжелом положении, когда встретил твоего Отца, который самостоятельно проводил кое-какие исследования; и с тех пор я обнаружил, что у меня не так уж много неудовлетворенных желаний. Он настоящий покровитель искусств; ни один сумасшедший египтолог не может надеяться на лучшего вождя!”

Он говорил с чувством, и я был рад увидеть, что мисс Трелони покраснела от удовольствия, услышав похвалу своего отца. Однако я не мог не заметить, что мистер Корбек в какой-то мере говорил как бы вопреки времени. Я предположил, что во время разговора он хотел изучить почву; посмотреть, насколько оправданно будет довериться двум незнакомцам, стоящим перед ним. По мере того, как он продолжал, я видел, что его уверенность продолжает расти. Когда я подумал об этом позже и вспомнил, что он сказал, я понял, что объем информации, которую он нам сообщил, свидетельствовал о его растущем доверии.

“ Я несколько раз ездил в экспедиции по Египту для вашего Отца, и мне всегда доставляло удовольствие работать на него. Многие из своих сокровищ — а у него есть несколько редких, уверяю вас, - он добыл через меня, либо в результате моих исследований, либо путем покупки — или-или—иным образом. Ваш отец, мисс Трелони, обладает редкими знаниями. Иногда он решает, что хочет найти какую-то конкретную вещь, о существовании которой — если она все еще существует - он узнал; и он будет следовать за ней по всему миру, пока не получит ее. Сейчас я был как раз в такой погоне”.

Он внезапно остановился, так же внезапно, как подумал, что его рот закрыли рывком веревки. Мы ждали; когда он продолжил, то заговорил с новой для него осторожностью, как будто хотел предупредить наши расспросы:

“Я не имею права упоминать что-либо о своей миссии; где она заключалась, для чего она была, или вообще что-либо о ней. Подобные вопросы остаются конфиденциальными между мистером Трелони и мной; я дал обет хранить абсолютную тайну”.

Он замолчал, и на его лице появилось смущенное выражение. Внезапно он сказал:

- Вы уверены, мисс Трелони, что ваш отец недостаточно здоров, чтобы навестить меня сегодня?

На ее лице, в свою очередь, отразилось изумление. Но все сразу прояснилось; она встала и сказала тоном, в котором смешивались достоинство и любезность:

“ Подойди и посмотри сам! Она направилась к комнате своего отца; он последовал за ней, а я замыкал шествие.

Мистер Корбек вошел в комнату больного так, как будто знал это. Существует неосознанное отношение к людям в новом окружении, в котором нет ошибки. Даже в тревоге увидеть своего могущественного друга он на мгновение оглядел комнату, как будто увидел знакомое место. Затем все его внимание сосредоточилось на кровати. Я пристально наблюдал за ним, так как почему-то чувствовал, что от этого человека во многом зависит наше просвещение относительно странного дела, в которое мы были вовлечены.

Не то чтобы я сомневался в нем. Этот человек был прозрачно честен; именно этого качества мы должны были опасаться. Он был настолько отважен, непоколебимо верен своему делу, что, если бы посчитал своим долгом хранить тайну, делал бы это до последнего. Рассматриваемый нами случай был, по крайней мере, необычным; и, следовательно, он потребовал бы более либерального признания границ обязанности хранить тайну, чем это было бы при обычных условиях. Для нас незнание означало беспомощность. Если бы мы могли узнать что-нибудь о прошлом, мы могли бы, по крайней мере, составить некоторое представление об условиях, предшествовавших приступу, и, таким образом, могли бы найти какие-то способы помочь пациенту выздороветь. Там были диковинки, которые можно было убрать.… Мои мысли снова начали кружиться; я резко выпрямился и стал наблюдать. На загорелом, суровом лице было выражение бесконечной жалости, когда он смотрел на своего друга, лежащего таким беспомощным. Суровое лицо мистера Трелони не смягчилось во сне, но каким-то образом это сделало его беспомощность более заметной. Никого бы не смутило увидеть слабое или заурядное лицо в таких условиях; но этот целеустремленный, властный человек, лежащий перед нами, окутанный непроницаемым сном, обладал всем пафосом великой гибели. Это зрелище было для нас не в новинку, но я видел, что мисс Трелони, как и я, была заново тронута им в присутствии незнакомца. Лицо мистера Корбека стало суровым. Вся жалость исчезла, и на смену ей пришел мрачный, жесткий взгляд, который не предвещал ничего хорошего тому, кто был причиной этого грандиозного падения. Этот взгляд, в свою очередь, сменился решительным; вулканическая энергия этого человека работала на достижение какой-то определенной цели. Он оглядел нас, и когда его взгляд остановился на сестре Кеннеди, его брови слегка приподнялись. Она заметила этот взгляд и вопросительно посмотрела на мисс Трелони, которая ответила одним взглядом. Она тихо вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Мистер Корбек посмотрел сначала на меня с естественным для сильного мужчины желанием учиться у мужчины, а не у женщины; затем на мисс Трелони, вспомнив о долге вежливости, и сказал:

“ Расскажи мне все об этом. Как это началось и когда! Мисс Трелони умоляюще посмотрела на меня; и я немедленно рассказала ему все, что знала. Казалось, за все это время он не сделал ни одного движения, но незаметно бронзовое лицо стало стальным. Когда в конце я рассказал ему о визите мистера Марвина и о Доверенности, его взгляд просветлел. И когда, видя его интерес к этому делу, я более подробно остановился на его условиях, он заговорил:

“ Хорошо! Теперь я знаю, в чем заключается мой долг!

С замиранием сердца я слушал его. Такая фраза, прозвучавшая в такое время, казалось, закрыла дверь моим надеждам на просветление.

“ Что вы имеете в виду? - Спросил я, чувствуя, что мой вопрос был неубедительным.

Его ответ подчеркнул мои опасения:

“Трелони знает, что делает. У него была какая-то определенная цель во всем, что он делал; и мы не должны мешать ему. Он, очевидно, ожидал, что что-то произойдет, и всячески оберегал себя”.

“ Ни в коем случае! - Импульсивно ответила я. “ Должно быть, где-то было слабое место, иначе он не лежал бы здесь вот так! Почему-то его невозмутимость удивила меня. Я ожидал, что он найдет веский аргумент в моей фразе; но это не тронуло его, по крайней мере, не так, как я думал. Что-то вроде улыбки промелькнуло на его смуглом лице, когда он ответил мне:

“Это еще не конец! Трелони не зря предохранялся. Несомненно, он тоже ожидал этого; или, по крайней мере, возможности этого”.

“ Вы знаете, чего он ожидал или из какого источника? Задавшей вопрос была мисс Трелони.

Ответ последовал незамедлительно: “Нет! Я ничего не знаю ни о том, ни о другом. Я могу догадаться...” Он внезапно замолчал.

“ Угадай что? Сдерживаемое возбуждение в голосе девушки было сродни муке. Стальной взгляд снова появился на смуглом лице; но и в голосе, и в манерах, когда он ответил, были нежность и вежливость:

“Поверь мне, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы избавить тебя от беспокойства. Но в этом у меня есть более высокий долг”.

- Какой долг?

“ Молчать! Едва он произнес это слово, сильный рот сомкнулся, как стальной капкан.

Несколько минут мы все молчали. В напряжении наших размышлений тишина стала позитивной вещью; негромкие звуки жизни внутри и снаружи дома казались навязчивыми. Первой нарушила молчание мисс Трелони. Я увидела, как в ее глазах мелькнула идея — надежда; но она взяла себя в руки, прежде чем заговорить:

“ По какому срочному вопросу вы хотели меня видеть, зная, что мой Отец — недоступен? Пауза показала, что она владеет своими мыслями.

Мгновенная перемена в мистере Корбеке была почти смехотворной. Его удивление, вплотную приблизившееся к его железной невозмутимости, было похоже на изменение пантомимы. Но всякая идея комедии была сметена трагической серьезностью, с которой он помнил о своей первоначальной цели.

“ Боже мой! ” воскликнул он, отрывая руку от спинки стула, на которой она покоилась, и стукнув по ней с силой, которая сама по себе привлекла бы внимание. Нахмурив брови, он продолжил: “Я совсем забыл! Какая потеря! Именно сейчас! Как раз в момент успеха! Он лежит там беспомощный, а у меня язык заплетается! Не в состоянии поднять руку или ногу из-за моего незнания его желаний!”

“ В чем дело? О, пожалуйста, расскажи нам! Я так беспокоюсь о моем дорогом отце! Это какая-нибудь новая беда? Надеюсь, что нет! о, я надеюсь, что нет! У меня уже было столько тревог и хлопот! Я снова встревожен, когда слышу, как ты так говоришь! Не скажете ли вы мне что-нибудь, чтобы развеять эту ужасную тревогу и неуверенность?”

Он выпрямил свою крепкую фигуру во весь рост и сказал:

“ Увы! Я не могу тебе ничего рассказать. Это его тайна. Он указал на кровать. “И все же — и все же я пришел сюда за его советом, наставлением, помощью. А он лежит там беспомощный.… И время летит мимо нас! Скоро может быть слишком поздно!”

“ Что это? что это? - вмешалась мисс Трелони, охваченная какой-то страстной тревогой, ее лицо исказилось от боли. “ О, говорите! Скажи что-нибудь! Эта тревога, ужас и тайна убивают меня!” мистер Корбек огромным усилием заставил себя успокоиться.

Я не могу рассказать вам подробностей, но я понес большую потерю. Моя миссия, на выполнение которой я потратил три года, увенчалась успехом. Я нашел все, что искал, и даже больше; и благополучно привез их домой. Сокровища, бесценные сами по себе, но вдвойне ценные для того, по чьему желанию и указаниям я их искал. Я прибыл в Лондон только прошлой ночью, а когда проснулся сегодня утром, моя драгоценная подопечная была украдена. Украдена каким-то таинственным образом. Ни одна душа в Лондоне не знала о моем приезде. Никто, кроме меня, не знал, что было в моем потрепанном чемодане. В моей комнате была только одна дверь, и я запер ее на засов. Комната находилась высоко в доме, на пятом этаже, так что через окно проникнуть было невозможно. Более того, я сам закрыл окно и задвинул засов, поскольку хотел быть в полной безопасности. Этим утром засов был нетронут.… И все же мой чемодан был пуст. Лампы пропали!…Вот! их нет. Я ездил в Египет на поиски набора старинных ламп, которые мистер Трелони хотел найти. С невероятным трудом, пройдя через множество опасностей, я последовал за ними. Я привел их в целости и сохранности домой.… А теперь! Он отвернулся, очень взволнованный. Даже его железная натура ломалась от чувства потери.

Мисс Трелони подошла и положила руку ему на плечо. Я посмотрела на нее в изумлении. Вся страсть и боль, которые так волновали ее, казалось, приняли форму решимости. Ее фигура была прямой, глаза горели; энергия чувствовалась в каждом нерве и фибре ее существа. Даже ее голос был полон нервной силы, когда она говорила. Было очевидно, что она была удивительно сильной женщиной и что ее сила могла откликнуться, когда к ней обращались.

“Мы должны действовать немедленно! Желания моего отца должны быть выполнены, если это возможно для нас. Мистер Росс, вы юрист. На самом деле у нас в доме человек, которого вы считаете одним из лучших детективов Лондона. Конечно, мы можем что-нибудь сделать. Мы можем начать прямо сейчас!” Мистер Корбек вдохнул новую жизнь в ее энтузиазм.

“ Хорошо! Ты дочь своего отца! - вот и все, что он сказал. Но его восхищение ее энергией проявилось в том, как импульсивно он взял ее за руку. Я направился к двери. Я собирался привести сержанта Доу; и по ее одобрительному взгляду я понял, что Маргарет — мисс Трелони — поняла. Я был уже у двери, когда мистер Корбек окликнул меня.

“ Минуточку, ” сказал он, “ прежде чем мы приведем на сцену незнакомца. Следует иметь в виду, что он не должен знать того, что вы знаете сейчас, - что лампы были объектами длительных, трудных и опасных поисков. Все, что я могу ему сказать, все, что он должен знать из любого источника, - это то, что часть моей собственности была украдена. Я должен описать некоторые лампы, особенно одну, потому что она из золота; и я боюсь, как бы вор, не зная о ее исторической ценности, не расплавил ее, чтобы скрыть свое преступление. Я бы охотно заплатил в десять, двадцать, сто, тысячу раз больше его реальной стоимости, чем позволил бы его уничтожить. Я скажу ему только то, что необходимо. Поэтому, пожалуйста, позвольте мне ответить на любые вопросы, которые он может задать; если, конечно, я не спрошу вас или не обращусь к кому-либо из вас за ответом. Мы оба кивнули в знак согласия. Потом меня осенила мысль, и я сказал:

“ Кстати, если необходимо сохранить это дело в тайне, то лучше, если это возможно, поручить детективу частную работу. Если что-то попадет в Скотленд-Ярд, то не в наших силах сохранить это в тайне, и дальнейшая секретность может оказаться невозможной. Я свяжусь с сержантом Доу до того, как он появится. Если я ничего не скажу, это будет означать, что он принимает задание и будет заниматься им в частном порядке ”. Мистер Корбек ответил сразу:

“Секретность - это все. Единственное, чего я боюсь, так это того, что лампы или некоторые из них могут быть уничтожены сразу”. К моему крайнему изумлению, мисс Трелони сразу же заговорила, но тихо, решительным голосом:

- Они не будут уничтожены; ни один из них! - мистер Корбек искренне улыбнулся в изумлении.

“Откуда, черт возьми, ты знаешь?” - спросил он. Ее ответ был еще более непонятным:

“Я не знаю, откуда я это знаю, но я знаю, что это так. Я чувствую это всем своим существом, как будто это убеждение было со мной всю мою жизнь!”

ГЛАВА VIII

Обретение Ламп

Сержант Доу сначала немного возражал, но в конце концов согласился дать частный совет по вопросу, который мог быть ему предложен. Он добавил, что я должен напомнитьэмберу, что он взялся только консультировать; поскольку, если потребуются действия, ему, возможно, придется передать этот вопрос в штаб-квартиру. Поняв это, я оставил его в кабинете и привел к нему мисс Трелони и мистера Корбека. Сестра Кеннеди заняла свое место у кровати прежде, чем мы вышли из палаты.

Я не мог не восхититься осторожной, хладнокровной точностью, с которой путешественник изложил свою точку зрения. Он, казалось, ничего не скрывал, и все же дал минимально возможное описание пропавших предметов. Он не стал распространяться о загадочности дела; казалось, он рассматривал это как обычную кражу в отеле. Зная, как и я, что его единственной целью было вернуть предметы до того, как их идентичность могла быть стерта, я мог видеть редкое интеллектуальное мастерство, с которым он выделил необходимый материал и утаил все остальное, хотя и не подавал виду, что делает это. “Поистине, - подумал я, - этот человек усвоил урок восточных базаров и, обладая западным умом, превзошел своих хозяев!” Он подробно изложил свою идею Детективу, который, поразмыслив несколько мгновений, сказал:

“Кастрюля или весы? вот в чем вопрос”.

- Что это значит? - спросил тот, насторожившись.

“Старая воровская фраза из Бирмингема. Я думал, что в наши дни сленга это знают все. В старые времена в Бруме, где было много мелких металлургических предприятий, кузнецы по золоту и серебру покупали металл практически у всех, кто попадался под руку. А поскольку металл в небольших количествах, как правило, можно было купить дешево, если не спрашивать, откуда он взялся, вошло в обычай спрашивать только об одном — хочет ли покупатель, чтобы товар был переплавлен, и в этом случае покупатель назначал цену, и плавильный котел всегда был на огне. Если по желанию покупателя он должен был быть сохранен в его нынешнем состоянии, его ставили на весы по стандартной цене для старого металла.

“До сих пор проводится большая часть подобной работы, и не только в Бруме. Когда мы ищем украденные часы, мы часто натыкаемся на заводские изделия, и в такой куче невозможно определить колесики и пружины; но не часто мы сталкиваемся с футлярами, которые находятся в розыске. Так вот, в данном случае многое будет зависеть от того, является ли вор хорошим человеком — так они называют человека, который знает свое дело. Первоклассный мошенник будет знать, представляет ли вещь большую ценность, чем просто металл, из которого она сделана; и в таком случае он передаст ее кому—нибудь, кто сможет разместить ее позже - возможно, в Америке или Франции. Кстати, как вы думаете, кто-нибудь, кроме вас, мог бы опознать ваши лампы?

“Никто, кроме меня!”

- Есть ли другие, подобные им?

“ Насколько мне известно, нет, - ответил мистер Корбек, - хотя, возможно, есть и другие, похожие на них во многих деталях. Детектив помолчал, прежде чем спросить снова: “Может ли какой—нибудь другой квалифицированный специалист - например, в Британском музее, или дилер, или коллекционер, такой как мистер Трелони, — знать ценность — художественную ценность - этих ламп?”

“ Конечно! Любой, у кого есть голова на плечах, с первого взгляда понял бы, что вещи ценные.

Лицо детектива просветлело. “ Тогда шанс есть. Если ваша дверь была заперта, а окно закрыто, товары не были украдены случайно проходящей горничной или продавцом обуви. Тот, кто выполнил эту работу, специально охотился за ней; и он не собирается расставаться со своим добром, не назначив цену. Это, должно быть, повод предупредить ростовщиков. Во всяком случае, в этом есть один положительный момент: нет необходимости поднимать шумиху. Нам не нужно сообщать об этом Скотленд-Ярду, если вы не хотите; мы можем разобраться с этим делом в частном порядке. Если вы хотите сохранить это в тайне, как вы сказали мне в самом начале, это наш шанс. Мистер Корбек, помолчав, тихо сказал:

“ Полагаю, вы не могли бы высказать предположение относительно того, как было совершено ограбление? Полицейский улыбнулся улыбкой знания и опыта.

“ Я не сомневаюсь, сэр, что очень простым способом. Вот чем в конечном итоге заканчиваются все эти загадочные преступления. Преступник знает свою работу и все ее хитрости; и он всегда начеку. Более того, он по опыту знает, какими могут быть эти шансы и как они обычно возникают. Другой человек просто осторожен; он не знает всех уловок и ловушек, которые могут быть приготовлены для него, и по той или иной незначительной оплошности попадает в ловушку. Когда мы узнаем все об этом деле, вы удивитесь, что с самого начала не понимали, как оно было устроено!” Это, казалось, немного разозлило мистера Корбека; в его тоне чувствовался решительный жар, когда он ответил:

“Послушай, мой хороший друг, в этом деле нет ничего простого — за исключением того, что вещи были похищены. Окно было закрыто; камин заложен кирпичом. В номер ведет только одна дверь, и я запер ее на засов. Фрамуги нет; я слышал все об ограблениях отелей через фрамугу. Я никогда не покидал свой номер ночью. Я просмотрел все это перед тем, как лечь спать; и я пошел посмотреть на это снова, когда проснулся. Если вы можете придумать какое-нибудь простое ограбление на основе этих фактов, вы умный человек. Это все, что я говорю; достаточно умен, чтобы сразу же пойти и забрать свои вещи обратно. Мисс Трелони успокаивающе положила руку ему на плечо и тихо сказала:

“Не расстраивайся понапрасну. Я уверен, что они появятся. Сержант Доу повернулся к ней так быстро, что я не мог не вспомнить его подозрения на ее счет, которые уже сформировались, когда он сказал:

- Могу я спросить, мисс, на чем вы основываете свое мнение?

Я боялся услышать ее ответ, адресованный ушам, уже пробужденным к подозрениям; но все равно он прозвучал для меня как новая боль или шок:

“ Я не могу сказать вам, откуда я знаю. Но я уверен в этом! Детектив несколько секунд молча смотрел на нее, а затем бросил быстрый взгляд на меня.

Вскоре он еще немного побеседовал с мистером Корбеком о своих передвижениях, подробностях о гостинице и номере, а также о способах идентификации товара. Затем он ушел, чтобы начать свои расспросы, а мистер Корбек убедил его в необходимости соблюдать секретность, чтобы вор не пронюхал об опасности и не испортил лампы. Мистер Корбек пообещал, уходя по своим делам, вернуться рано вечером и остаться в доме.

Весь тот день мисс Трелони пребывала в лучшем расположении духа и выглядела более окрепшей, чем когда-либо, несмотря на новое потрясение и досаду, вызванные кражей, которая в конечном итоге должна была так сильно разочаровать ее отца.

Большую часть дня мы провели, разглядывая антикварные сокровища мистера Трелони. Из того, что я услышал от мистера Корбека, я начал иметь некоторое представление об обширности его предприятия в мире египетских исследований; и в этом свете все вокруг меня начало вызывать новый интерес. По мере того как я продвигался дальше, интерес рос; любые затаенные сомнения, которые у меня могли быть, сменились удивлением и восхищением. Дом казался настоящим хранилищем чудес античного искусства. В дополнение к редкостям, большим и маленьким, в комнате мистера Трелони — от огромных саркофагов до всевозможных скарабеев в шкафах — большой зал, лестничные площадки, кабинет и даже будуар были полны антикварных экспонатов, от которых у коллекционера потекли бы слюнки.

Мисс Трелони с самого начала ходила со мной и смотрела на все с растущим интересом. Осмотрев несколько шкафчиков с изысканными амулетами, она довольно наивно сказала мне:

“ Ты с трудом поверишь, что в последнее время я редко смотрела на что-либо из этого. Только с тех пор, как заболел отец, у меня, кажется, появилось хоть какое-то любопытство к ним. Но теперь они все больше и больше захватывают меня. Интересно, это кровь коллекционера, которая течет в моих жилах, начинает проявляться? Если это так, то странно то, что я раньше не чувствовал этого зова. Конечно, я знаю большинство важных вещей и более или менее изучил их; но на самом деле, в каком-то смысле я всегда принимал их как должное, как будто они всегда были там. Время от времени я замечал то же самое с семейными фотографиями и тем, как семья воспринимает их как нечто само собой разумеющееся. Если вы позволите мне осмотреть их вместе с вами, это будет восхитительно!”

Мне было приятно слышать, как она говорит в таком ключе; а ее последнее предложение привело меня в настоящий трепет. Вместе мы обошли различные комнаты и переходы, рассматривая великолепные диковинки и восхищаясь ими. Там было такое ошеломляющее количество и разнообразие предметов, что мы могли лишь мельком взглянуть на большинство из них; но по мере продвижения мы договорились, что будем рассматривать их последовательно, день за днем, и изучать более внимательно. В зале стояло что-то вроде большой рамы из украшенной цветами стали, которую, по словам Маргарет, ее отец использовал для поднятия тяжелых каменных крышек саркофагов. Она была нетяжелой, и ее можно было достаточно легко передвигать. С помощью этого мы по очереди поднимали обложки и смотрели на бесконечный ряд иероглифических рисунков, вырезанных на большинстве из них. Несмотря на свое невежество, Маргарет многое знала о них; год жизни с отцом бессознательно стал для нее ежедневным и ежечасным уроком. Она была удивительно умной и сообразительной девушкой и обладала потрясающей памятью; так что запас ее знаний, бездумно собираемых по крупицам, вырос до размеров, которым могли бы позавидовать многие ученые.

И все же все это было так наивно и неосознанно, так по-девичьи просто. Она была так свежа в своих взглядах и идеях и так мало думала о себе, что в ее обществе я на время забывал обо всех неприятностях и тайнах, окружавших дом; и я снова чувствовал себя мальчиком....

Самыми интересными из саркофагов, несомненно, были те три, что стояли в комнате мистера Трелони. Два из них были из темного камня, один из порфира, а другой из какого-то железняка. На них были нанесены какие-то иероглифы. Но третий разительно отличался. Он был сделан из какого-то желто-коричневого вещества с преобладающим цветовым эффектом мексиканского оникса, на который он во многом походил, за исключением того, что естественный узор его извилин был менее заметен. Кое—где виднелись заплатки, почти прозрачные - несомненно, полупрозрачные. Весь сундук, крышка и все остальное, были покрыты сотнями, возможно, тысячами мельчайших иероглифов, казалось, расположенных бесконечной серией. Сзади, спереди, по бокам, по краям, снизу у всех была своя порция изящных рисунков, темно-синяя окраска которых свежо и резко выделялась на желтом камне. Он был очень длинный, почти девять футов; и, возможно, ярд в ширину. Стенки были волнистыми, так что не было четкой линии. Даже углы имели такие превосходные изгибы, что радовали глаз. “Воистину, - сказал я, - это, должно быть, сделано для великана!”

- Или для великанши! - добавила Маргарет.

Этот саркофаг стоял рядом с одним из окон. В одном отношении он отличался от всех других саркофагов в этом месте. Все остальные предметы в доме, из какого бы материала они ни были — гранита, порфира, железняка, базальта, сланца или дерева, — внутри были довольно простой формы. Некоторые из них имели гладкую внутреннюю поверхность; на других были выгравированы, полностью или частично, иероглифы. Но у всех без исключения из них нигде не было выступов или неровной поверхности. Возможно, они использовались для принятия ванн; действительно, они во многом напоминали римские термы из камня или мрамора, которые я видел. Однако внутри было возвышенное пространство, очерченное в виде человеческой фигуры. Я спросил Маргарет, может ли она как-нибудь объяснить это. Вместо ответа она сказала:

“Отец никогда не хотел говорить об этом. Это привлекло мое внимание с самого начала; но когда я спросила его об этом, он сказал: "Когда-нибудь я расскажу тебе все об этом, малышка, если доживу! Но не сейчас! История еще не рассказана, но я надеюсь рассказать ее вам! Когда-нибудь, возможно, скоро, я узнаю все; и тогда мы обсудим ее вместе. И ты найдешь это чрезвычайно интересной историей — от начала до конца!’ Однажды после этого я спросил, боюсь, довольно легкомысленно: "А история с саркофагом уже рассказана, отец?’ Он покачал головой и, серьезно посмотрев на меня, сказал: ‘Пока нет, девочка; но это будет — если я выживу — если я выживу!’ То, что он повторил эту фразу о своей жизни, несколько напугало меня; я никогда не осмеливался спросить его снова”.

Почему-то это взволновало меня. Я не мог точно сказать, как и почему; но мне показалось, что наконец-то появился проблеск света. Я думаю, бывают моменты, когда разум принимает что-то как истину; хотя это не может объяснить ни ход мысли, ни, если мыслей больше одной, связь между ними. До сих пор мы пребывали в таком неведении относительно мистера Трелони и странного посещения, которое на него свалилось, что все, что давало ключ к разгадке, даже самого слабого и туманного рода, с самого начала приносило просветляющее удовлетворение достоверностью. Вот два элемента нашей головоломки. Первый, который мистер Трелони связал с этим конкретным раритетом, - сомнение в том, что он сам жив. Во-вторых, у него была какая-то цель или ожидания относительно этого, которые он не стал бы раскрывать даже своей дочери до тех пор, пока не завершит. Опять же, следует иметь в виду, что этот саркофаг внутренне отличался от всех остальных. Что означало это странное возвышение? Я ничего не сказал мисс Трелони, так как боялся напугать ее или вселить в нее надежды на будущее; но я решил, что воспользуюсь первой возможностью для дальнейшего расследования.

Рядом с саркофагом стоял низкий столик из зеленого камня с красными прожилками, похожий на кровавик. Ступни были сделаны в виде лап шакала, и вокруг каждой ноги обвивалась полногрудая змея, искусно выполненная из чистого золота. На нем покоился странный и очень красивый сундук или шкатулка из камня причудливой формы. Это было что-то вроде небольшого гроба, за исключением того, что более длинные стороны вместо того, чтобы быть обрезанными квадратно, как верхняя или ровная часть, были продолжены до острия. Таким образом, это был неправильный септаэдр, имеющий по две плоскости с каждой из двух сторон, один конец, а также верх и низ. Камень, из одного куска которого он был сделан, был таким, какого я никогда раньше не видел. У основания он был насыщенно-зеленым, цвета изумруда, без, конечно, блеска. Однако он ни в коем случае не был тусклым ни по цвету, ни по материалу, а отличался бесконечной твердостью и тонкостью текстуры. Поверхность была почти как у драгоценного камня. Цвет становился светлее по мере того, как поднимался, с такими тонкими, что были незаметны, переходя в нежно-желтый, почти цвета “мандаринового” фарфора. Это было совершенно непохоже ни на что, что я когда-либо видел, и не походило ни на один камень или драгоценный камень, который я знал. Я принял это за какой-то уникальный материнский камень или матрицу какого-то драгоценного камня. Он был покрыт повсюду, за исключением нескольких мест, мелкими иероглифами, искусно выполненными и раскрашенными тем же сине-зеленым цементом или пигментом, что и саркофаг. В длину он был около двух с половиной футов, в ширину - примерно вдвое меньше, а в высоту - почти фут. Свободные места были неравномерно распределены от верха до заостренного конца. Эти места казались менее непрозрачными, чем остальная часть камня. Я попытался поднять крышку, чтобы посмотреть, прозрачны ли они; но она была надежно закреплена. Он подходил так точно, что весь сундук казался цельным куском камня, таинственным образом выдолбленным изнутри. По бокам и краям были какие-то странного вида выступы, выполненные так же искусно, как и любая другая часть ларца, которая была вырезана по явному замыслу при огранке камня. В них были отверстия причудливой формы, разные в каждом; и, как и все остальные, они были покрыты мелко вырезанными и заполненными тем же сине-зеленым цементом иероглифическими фигурами.

По другую сторону большого саркофага стоял еще один маленький столик из алебастра, изысканно украшенный символическими фигурами богов и знаками зодиака. На этом столе стоял футляр площадью около квадратного фута, состоящий из пластин горного хрусталя, оправленных в каркас из полос красного золота, украшенный красивой гравировкой иероглифов и окрашенный в сине-зеленый цвет, очень похожий на оттенок фигур на саркофаге и ларце. Вся работа была вполне современной.

Но если кейс был современным, то то, что в нем содержалось, таковым не было. Внутри, на подушечке из золотой ткани, тонкой, как шелк, и обладавшей особой мягкостью старого золота, покоилась рука мумии, такая совершенная, что при виде ее бросалось в глаза. Женская рука, тонкая и длинная, с тонкими заостренными пальцами, почти такая же совершенная, как тогда, когда ее отдавали бальзамировщику тысячи лет назад. При бальзамировании оно ничуть не утратило своей прекрасной формы; даже запястье, казалось, сохранило свою гибкость, когда нежный изгиб лежал на подушечке. Кожа была насыщенного кремового цвета или цвета старой слоновой кости; смугло-светлая кожа, которая наводила на мысль о жаре, но жаре в тени. Самой большой особенностью его, как руки, было то, что у него было всего семь пальцев, два средних и два указательных. Верхний конец запястья был зазубрен, как будто его отломали, и покрыт красно-коричневым пятном. На подушечке рядом с рукой лежал маленький скарабей, искусно вырезанный из изумруда.

“ Это еще одна тайна Отца. Когда я спросила его об этом, он сказал, что это, пожалуй, самая ценная вещь, которая у него есть, за исключением одной. Когда я спросил его, что это было, он отказался сказать мне и запретил мне спрашивать его о чем-либо, касающемся этого. ”Я расскажу вам, — сказал он, - все и об этом тоже, в свое время - если буду жив!"

“Если я останусь в живых!” - снова эта фраза. Эти три предмета, сгруппированные вместе - Саркофаг, Сундук и Рука, - казалось, составляли поистине загадочную трилогию!

В это время послали за мисс Трелони по какому-то домашнему делу. Я посмотрел на другие диковинки в комнате, но теперь, когда ее не было, они, казалось, не обладали для меня таким же очарованием. Позже в тот же день за мной послали в будуар, где она советовалась с миссис Грант относительно жилья мистера Корбека. Они сомневались, следует ли ему снимать комнату рядом с комнатой мистера Трелони или совсем подальше от нее, и сочли за благо спросить моего совета по этому поводу. Я пришел к выводу, что ему лучше не подходить слишком близко; во всяком случае, во-первых, его можно легко подвинуть поближе, если потребуется. Когда миссис Грант ушла, я спросила мисс Трелони, как получилось, что обстановка этой комнаты, будуара, в котором мы находились, так отличалась от других комнат дома.

“ Предусмотрительность отца! ” ответила она. “Когда я впервые пришел, он подумал, и вполне справедливо, что я могу испугаться такого количества записей о смерти и могилах повсюду. Итак, у него была эта комната и маленький люкс рядом с ней — эта дверь ведет в гостиную, — где я спала прошлой ночью, обставленные красивыми вещами. Видите, они все красивые. Этот шкаф принадлежал великому Наполеону.

“ Значит, в этих комнатах совсем нет ничего египетского? - Что? - спросил я, скорее для того, чтобы показать интерес к тому, что она сказала, чем для чего-либо еще, поскольку обстановка комнаты была очевидной. “Какой красивый шкафчик! Можно мне взглянуть на него?”

“Конечно! с величайшим удовольствием!” - ответила она с улыбкой. “По словам отца, отделка внутри и снаружи абсолютно завершена”. Я подошел и внимательно рассмотрел его. Он был сделан из дерева тюльпан, инкрустирован узорами; и был установлен в ормолу. Я выдвинула один из ящиков, глубокий, откуда могла с большим преимуществом видеть работу. Когда я потянул за нее, внутри что-то загремело, как будто перекатывалось; послышался звон металла о металл.

“ Привет! - Сказал я. “ Здесь что-то есть. Возможно, мне лучше не открывать это.

“Насколько я знаю, ничего такого нет”, - ответила она. “Возможно, кто-то из горничных воспользовался им, чтобы отложить что-то на время, и забыл об этом. Открой его во что бы то ни стало!”

Я выдвинул ящик стола; как только я это сделал, мы с мисс Трелони в изумлении отпрянули назад.

Перед нашими глазами лежало множество древнеегипетских ламп различных размеров и странно разнообразных форм.

Мы склонились над ними и присмотрелись повнимательнее. Мое собственное сердце билось, как отбойный молоток, и по тому, как вздымалась грудь Маргарет, я видел, что она была странно взволнована.

Пока мы смотрели, боясь прикоснуться и почти боясь подумать, раздался звонок во входную дверь; сразу после этого в холл вошел мистер Корбек, сопровождаемый сержантом Доу. Дверь будуара была открыта, и, когда они увидели нас, вбежал мистер Корбек, за ним, еще медленнее, следовал Детектив. В его лице и манерах была какая-то сдержанная радость, когда он импульсивно сказал:

“ Порадуйтесь вместе со мной, моя дорогая мисс Трелони, мой багаж доставлен, и все мои вещи в целости и сохранности! Затем его лицо вытянулось, когда он добавил: “Кроме ламп. Лампы, которые стоили всего остального в тысячу раз... Он остановился, пораженный странной бледностью ее лица. Затем его глаза, проследив за нашими с ней взглядами, остановились на связке ламп в ящике. Он издал нечто вроде возгласа удивления и радости, когда наклонился и дотронулся до них:

“ Мои лампы! Мои лампы! Тогда они в безопасности— в безопасности—в безопасности!…Но как, во имя Бога — всех Богов — они попали сюда?

Мы все стояли молча. Детектив издал глубокий звук, похожий на вдох. Я посмотрела на него, и когда он поймал мой взгляд, то перевел его на мисс Трелони, которая стояла к нему спиной.

В них было то же подозрение, что и тогда, когда он говорил мне о том, что она первой нашла своего отца во время нападений.

ГЛАВА IX

Урожденныйг Знаний

Мистер Корбек, казалось, чуть с ума не сошел, вернув лампы. Он брал их в руки одну за другой и с нежностью разглядывал, как будто это были вещи, которые он любил. От восторга и возбуждения он дышал так тяжело, что это было похоже на мурлыканье кошки. Сержант Доу тихо сказал, его голос нарушил тишину, как диссонанс в мелодии:

- Вы совершенно уверены, что это те лампы, которые были у вас и которые были украдены?

Он ответил возмущенным тоном: “Конечно! Конечно, я уверен. Другого такого комплекта ламп в мире нет!”

“ Насколько вам известно! Слова Детектива были достаточно мягкими, но его манеры были настолько раздражающими, что я был уверен, что у него был какой-то мотив для этого; поэтому я молча ждал. Он продолжал:

“ Конечно, некоторые из них могут быть в Британском музее; или, возможно, они уже были у мистера Трелони. Знаете, мистер Корбек, ничто не ново под солнцем; даже в Египте. Возможно, это оригиналы, а у вас, возможно, были копии. Есть ли какие-нибудь признаки, по которым вы можете идентифицировать их как свои?”

К этому времени мистер Корбек уже по-настоящему разозлился. Он забыл о своей сдержанности и в негодовании излил поток почти бессвязных, но поучительных обрывочных фраз:

“Опознайте! Их копии! Британский музей! Гниль! Возможно, в Скотленд-Ярде держат набор для обучения идиотов-полицейских египтологии! Я их знаю? Когда я носил их с собой в пустыне в течение трех месяцев и ночь за ночью лежал без сна, наблюдая за ними! Когда я рассматривал их с помощью увеличительного стекла, час за часом, пока у меня не заболели глаза; пока каждое крошечное пятнышко, скол и отметина не стали для меня такими же знакомыми, как его карта для капитана; такими же знакомыми, какими они, несомненно, всегда были для каждого тупоголового жителя окрестностей в пределах земной жизни. Взгляните сюда, молодой человек, взгляните на это! Он расставил лампы в ряд на верхней части шкафа. “Вы когда—нибудь видели набор ламп такой формы - любой из этих форм? Посмотрите на эти доминирующие фигуры на них! Вы когда—нибудь видели такой полный набор - даже в Скотленд-Ярде; даже на Боу-стрит? Смотрите! по одной на каждой - семь форм Хатхор. Взгляните на эту фигуру Ка Принцессы Двух Египтов, стоящей между Ра и Осирисом в Ладье Мертвых, с Глазом Сна, опирающимся на ноги, склонившиеся перед ней; и Гармохис, возвышающийся на севере. Вы найдете это в Британском музее или на Боу-стрит? Или, возможно, ваши исследования в музее Гизы, или в музее Фицуильяма, или в Париже, или в Лейдене, или в Берлине показали вам, что этот эпизод часто встречается в иероглифах; и что это всего лишь копия. Может быть, вы скажете мне, что означает эта фигура Птаха-Секер-Аусара, держащего Тет, завернутый в папирусный скипетр? Вы когда-нибудь видели это раньше, даже в Британском музее, или в Гизе, или в Скотленд-Ярде?

Он внезапно замолчал, а затем продолжил совсем по-другому:

“ Послушайте! мне кажется, что тупоголовый идиот - это я сам! Прошу у вас прощения, старина, за мою грубость. Я совершенно вышел из себя от предположения, что я не знаю этих ламп. Вы не возражаете, не так ли? Детектив сердечно ответил:

“Господи, сэр, только не я. Мне нравится видеть людей сердитыми, когда я имею с ними дело, независимо от того, на моей они стороне или другой. Когда люди злятся, ты узнаешь от них правду. Я сохраняю хладнокровие; это мое ремесло! Знаете, за последние две минуты вы рассказали мне об этих лампах больше, чем когда подробно рассказывали о том, как их идентифицировать.

Мистер Корбек хмыкнул; ему не понравилось, что он выдал себя. Внезапно он повернулся ко мне и сказал в своей естественной манере:

“ А теперь расскажи мне, как ты их вернул? Я был так удивлен, что сказал, не подумав:

“ Мы их не вернули! Путешественник открыто рассмеялся.

“Что, черт возьми, ты имеешь в виду?” спросил он. “Ты не получил их обратно! Да ведь они у тебя перед глазами! Мы обнаружили, что вы смотрели на них, когда вошли. ” К этому времени я оправился от удивления и пришел в себя.

“ В том-то и дело, - сказал я. - Мы наткнулись на них совершенно случайно в тот самый момент!

Мистер Корбек отстранился и пристально посмотрел на мисс Трелони и на меня; переводя взгляд с одного на другого, он спросил:

“ Вы хотите сказать, что никто не приносил их сюда; что вы нашли их в том ящике? Что, так сказать, их вообще никто не вернул?

“ Полагаю, кто-то привел их сюда; они не могли прийти по собственной воле. Но кто это был, когда и как, никто из нас не знает. Нам придется навести справки и посмотреть, не знает ли что-нибудь об этом кто-нибудь из слуг.

Несколько секунд мы все стояли молча. Казалось, прошло много времени. Первым заговорил Детектив, который произнес бессознательно:

“ Будь я проклят! Прошу прощения, мисс! Затем его рот захлопнулся, как стальной капкан.

Мы вызывали слуг одного за другим и спрашивали их, не знают ли они что-нибудь о некоторых предметах, хранящихся в ящике комода в будуаре; но никто из них не мог пролить никакого света на это обстоятельство. Мы не сказали им, что это за статьи, и не позволили им их увидеть.

Мистер Корбек завернул лампы в вату и положил их в жестяную коробку. Могу случайно упомянуть, что это было затем перенесено в комнату детективов, где один из мужчин всю ночь охранял их с револьвером. На следующий день мы принесли в дом небольшой сейф и положили их в него. Там было два разных ключа. Один из них я оставил себе; другой я положил в свой ящик в депозитном хранилище. Мы все были полны решимости не допустить повторной потери ламп.

Примерно через час после того, как мы нашли лампы, прибыл доктор Винчестер. У него был с собой большой сверток, в котором, когда его развернули, оказалась мумия кошки. С разрешения мисс Трелони он перенес это в будуар, и Сильвио подвели к нему поближе. Однако, к нашему общему удивлению, за исключением, возможно, доктора Винчестера, он не выказал ни малейшего раздражения; он вообще не обратил на это никакого внимания. Он встал на стол рядом с ним, громко мурлыча. Затем, следуя своему плану, Доктор привел его в палату мистера Трелони, мы все последовали за ним. Доктор Винчестер был взволнован; мисс Трелони встревожена. Я сам был более чем заинтересован, потому что у меня начал зарождаться проблеск идеи Доктора. Детектив держался спокойно и холодно с превосходством, но мистер Корбек, который был энтузиастом, был полон жадного любопытства.

В тот момент, когда доктор Винчестер вошел в комнату, Сильвио начал мяукать и извиваться; выпрыгнув у него из рук, подбежал к кошачьей мумии и начал сердито царапать ее. Мисс Трелони с некоторым трудом удалось увести его, но как только он вышел из комнаты, он притих. Когда она вернулась, раздался шквал комментариев:

“Я так и думал!” - сказал Доктор.

“Что это может означать?” - спрашивает мисс Трелони.

“Это очень странная вещь!” - говорит мистер Корбек.

“Странно! но это ничего не доказывает!” - от Детектива.

“Я откладываю свое суждение!” - про себя, считая целесообразным что-нибудь сказать.

Затем, по общему согласию, мы закрыли тему — пока.

В тот вечер в своей комнате я делал кое-какие записи о том, что произошло, когда раздался тихий стук в дверь. Повинуясь моему зову, вошел сержант Доу, осторожно прикрыв за собой дверь.

“ Ну, сержант, - сказал я, - садитесь. В чем дело?

“ Я хотел поговорить с вами, сэр, об этих лампах. Я кивнул и ждал; он продолжил: “Вы знаете, что комната, где они были найдены, выходит прямо в комнату, где прошлой ночью спала мисс Трелони?”

-Да.

Ночью окно где-то в этой части дома было открыто и снова закрыто. Я услышал это и огляделся, но ничего не увидел.

“ Да, я это знаю! - Я сам слышал, как открылось окно, - сказал я.

- Вам ничего не кажется странным в этом, сэр?

“ Странно! “ Странно! - Сказал я. - Странно! - воскликнул я. - да ведь это самая непонятная, сводящая с ума вещь, с которой я когда-либо сталкивался. Все это так странно, что, кажется, начинаешь удивляться и просто ждешь, что будет дальше. Но что вы подразумеваете под словом ”странно"?

Детектив помолчал, как бы подбирая слова для начала, а затем сказал неторопливо:

“ Видите ли, я не из тех, кто верит в магию и подобные вещи. Я все время за факты; и в конечном итоге я всегда нахожу, что всему есть причина. Этот новый джентльмен говорит, что эти вещи были украдены из его номера в отеле. Лампы, как я понял из некоторых его слов, действительно принадлежат мистеру Трелони. Его дочь, хозяйка дома, покинув комнату, которую она обычно занимает, спит этой ночью на первом этаже. Слышно, как ночью открывается и закрывается окно. Когда мы, которые в течение дня пытались найти ключ к разгадке ограбления, приходим в дом, мы находим украденные вещи в комнате рядом с тем местом, где она спала, и выходящими из нее!”

Он остановился. Я почувствовал, как то же самое чувство боли и дурного предчувствия, которое я испытал, когда он заговорил со мной раньше, снова охватило меня, или, скорее, нахлынуло. Однако я должен был посмотреть правде в глаза. Мои отношения с ней и чувство к ней, которое, как я теперь прекрасно знал, означало очень глубокую любовь и преданность, требовали очень многого. Я сказал как можно спокойнее, поскольку знал, что проницательный взгляд опытного следователя устремлен на меня:

- И каков же вывод?

Он ответил с холодной дерзостью убежденности:

“Мой вывод заключается в том, что никакого ограбления вообще не было. Товары были кем-то доставлены в этот дом, где их получили через окно на первом этаже. Они были помещены в шкаф, готовые к тому, что их обнаружат, когда придет подходящее время!”

Почему-то я почувствовал облегчение; это предположение было слишком чудовищным. Однако я не хотел, чтобы мое облегчение было очевидным, поэтому ответил как можно серьезнее:

- И кто, по-твоему, принес их в дом?

“ Я держу свой разум открытым на этот счет. Возможно, сам мистер Корбек; дело может быть слишком рискованным, чтобы доверять его третьей стороне.

- Тогда естественным продолжением вашего вывода является то, что мистер Корбек - лжец и мошенник; и что он в сговоре с мисс Трелони, чтобы обмануть кого-то относительно этих ламп.

“ Это жестокие слова, мистер Росс. Они произнесены так просто, что поднимают человека на ноги и порождают у него новые сомнения. Но я должен пойти туда, куда указывают мои доводы. Возможно, там будет еще одна вечеринка, кроме мисс Трелони. Действительно, если бы не другое обстоятельство, которое заставило меня задуматься и само по себе породило сомнения относительно нее, я бы и не помышлял впутывать ее в это. Но на Корбеке я в безопасности. Кто бы там ни был еще, это он! Вещи не могли быть похищены без его попустительства — если то, что он говорит, правда. Если это не так — что ж! он все равно лжец. Я бы подумал, что это плохая работа - оставлять его в доме с таким количеством ценных вещей, но это даст мне и моей паре возможность понаблюдать за ним. Говорю тебе, мы тоже будем начеку. Он сейчас наверху, в моей комнате, охраняет лампы; но Джонни Райт тоже там. Я продолжу до того, как он закончит; так что шансов на очередное проникновение в дом будет немного. Конечно, мистер Росс, все это тоже между вами и мной.

“ Совершенно верно! Вы можете положиться на мое молчание! Я сказал; и он ушел, чтобы внимательно присмотреть за египтологом.

Казалось, что все мои болезненные переживания должны были идти парами и что последовательность предыдущего дня должна была повториться; потому что вскоре у меня был еще один частный визит от доктора Винчестера, который теперь нанес свой еженощный визит своему пациенту и направлялся домой. Он сел на предложенное мной место и сразу начал:

“ Это вообще странное дело. Мисс Трелони только что рассказала мне об украденных лампах и о том, что они были найдены в шкафу Наполеона. Казалось бы, это еще одно усложнение тайны; и все же, знаете ли, для меня это облегчение. Я исчерпал все человеческие и сверхъестественные возможности в этом деле и начинаю прибегать к сверхчеловеческим и сверхъестественным возможностям. Здесь происходят такие странные вещи, что, если я не схожу с ума, я думаю, что в ближайшее время у нас должно быть решение. Я хотел бы знать, могу ли я задать несколько вопросов и оказать некоторую помощь мистеру Корбеку, не создавая дальнейших осложнений и не ставя нас в неловкое положение. Кажется, он удивительно много знает о Египте и обо всем, что с ним связано. Возможно, он был бы не прочь перевести немного иероглифов. Для него это детская забава. Что вы думаете?”

Поразмыслив несколько секунд, я заговорил. Нам нужна была любая помощь, которую мы могли получить. Что касается меня, то я полностью доверял обоим мужчинам; и любое сравнение результатов или взаимопомощь могли принести хорошие результаты. Вряд ли это могло принести зло.

“ Я непременно должен спросить его. Он кажется необычайно сведущим человеком в египтологии; и он кажется мне хорошим парнем, а также энтузиастом. Кстати, необходимо будет немного остерегаться того, с кем вы говорите о любой информации, которую он может вам предоставить”.

“Конечно!” - ответил он. “В самом деле, мне и в голову не пришло бы говорить что-либо кому-либо, кроме вас. Мы должны помнить, что, когда мистер Трелони поправится, ему, возможно, не понравится думать, что мы излишне болтали о его делах ”.

“Послушайте!” Я сказал: “Почему бы вам не остаться ненадолго? Я попрошу его прийти и выкурить с нами трубку. Тогда мы сможем все обсудить”.

Он согласился, поэтому я пошел в комнату, где находился мистер Корбек, и привел его с собой. Я думал, детективы были довольны его уходом. По дороге в мою комнату он сказал:

“ Мне даже наполовину не нравится оставлять эти вещи там, где их охраняют только эти люди. Это слишком ценная сделка, чтобы оставлять ее полиции!”

Из чего следует, что подозрение пало не только на сержанта Доу.

Мистер Корбек и доктор Винчестер, бросив друг на друга быстрый взгляд, сразу же подружились. Путешественник заявил о своей готовности оказать любую посильную помощь при условии, добавил он, что это будет все, о чем он может свободно говорить. Это было не очень многообещающе, но доктор Винчестер начал сразу:

- Я хочу, чтобы вы, если хотите, перевели мне несколько иероглифов.

“Конечно, с величайшим удовольствием, насколько это в моих силах. Ибо я могу сказать вам, что иероглифическое письмо еще не вполне освоено; хотя мы приближаемся к этому! Мы приближаемся к этому! Что это за надпись?”

“Их двое”, - ответил он. “Одного из них я приведу сюда”.

Он вышел и через минуту вернулся с мумией кошки, которую в тот вечер представил Сильвио. Ученый взял его и, после короткого осмотра, сказал:

“В этом нет ничего особенного. Это призыв к Баст, Госпоже Бубастиса, дать ей хорошего хлеба и молока на Елисейских полях. Внутри может быть что-то еще; и если вы потрудитесь развернуть это, я сделаю все, что в моих силах. Однако я не думаю, что там есть что-то особенное. Судя по способу обертывания, я бы сказал, что это из Дельты; и из более позднего периода, когда такое изготовление мумий было обычным делом и дешевым. Что это за другая надпись, которую вы хотите, чтобы я увидел?

“Надпись на мумии кошки в комнате мистера Трелони”.

Лицо мистера Корбека вытянулось. “ Нет! - сказал он. - Я не могу этого сделать! Во всяком случае, в настоящее время я практически обязан хранить в тайне все, что находится в комнате мистера Трелони.

Комментарий доктора Винчестера и мой собственный были сделаны в один и тот же момент. Я произнес только одно слово “Шах и мат!”, из которого, я думаю, он мог заключить, что я догадался о его идее и целях в большей степени, чем, возможно, намеренно донес до него. Он пробормотал:

- Практически обязаны хранить тайну?

Мистер Корбек сразу же принял брошенный вызов:

“Поймите меня правильно! Я не связан каким-либо определенным обещанием хранить тайну; но я обязан по чести уважать доверие мистера Трелони, оказанное мне, должен вам сказать, в очень значительной степени. Что касается многих предметов в его комнате, то он преследует определенную цель; и было бы неправильно или приличествующим мне, его надежному другу и наперснику, предвосхищать эту цель. Мистер Трелони, возможно, вы знаете — или, скорее, вы не знаете, иначе вы бы так не истолковали мое замечание, — ученый, очень великий ученый. Он годами работал для достижения определенной цели. Ради этого он не жалел ни труда, ни средств, ни личной опасности, ни самоотречения. Он находится на пороге результата, который поставит его в ряд выдающихся первооткрывателей или исследователей своего времени. И теперь, как раз в то время, когда любой час может принести ему успех, он сражен наповал!”

Он остановился, по-видимому, охваченный эмоциями. Через некоторое время он пришел в себя и продолжил:

“Опять же, не поймите меня неправильно по другому поводу. Я уже говорил, что мистер Трелони пользовался моим большим доверием; но я не хочу заставить вас поверить, что мне известны все его планы, или его цели, или объекты. Я знаю период, который он изучал; и определенную историческую личность, чью жизнь он исследовал, и чьи записи он просматривал одну за другой с бесконечным терпением. Но кроме этого я ничего не знаю. Я убежден, что у него есть какая-то цель в пополнении этого знания. О чем я могу догадываться; но я не должен ничего говорить. Пожалуйста, помните, джентльмены, что я добровольно принял положение получателя частичного доверия. Я уважаю это; и я должен попросить любого из моих друзей сделать то же самое ”.

Он говорил с большим достоинством; и с каждой минутой его уважение росло как у доктора Винчестера, так и у меня. Мы поняли, что он еще не закончил говорить, поэтому молча ждали, пока он продолжит:

“Я говорил об этом много, хотя хорошо знаю, что даже такой намек, который любой из вас мог бы уловить из моих слов, может поставить под угрозу успех его работы. Но я убежден, что вы оба хотите помочь ему и его дочери, - он сказал это, глядя мне прямо в глаза, “ в меру своих сил, честно и бескорыстно. Он так подавлен, и манера этого настолько загадочна, что я не могу не думать, что это в некотором роде результат его собственной работы. То, что он рассчитывал на какую-то неудачу, очевидно для всех нас. Бог знает! Я готов сделать все, что в моих силах, и использовать любые знания, которые у меня есть, в его интересах. Я прибыл в Англию, полный ликования при мысли о том, что выполнил миссию, которую он мне доверил. Я получил то, что, по его словам, было последними объектами его поисков; и я был уверен, что теперь он сможет приступить к эксперименту, на который он часто намекал мне. Это слишком ужасно, что именно в такое время на него обрушилось такое несчастье. Доктор Винчестер, вы врач, и, если ваше лицо не выдает вас, вы умный и смелый человек. Неужели вы не можете придумать никакого способа вывести этого человека из его неестественного оцепенения?

Последовала пауза; затем ответ прозвучал медленно и обдуманно:

“Насколько я знаю, обычного средства не существует. Возможно, есть какое-то необычное. Но пытаться найти его было бы бесполезно, за исключением одного условия.

- И это? - спросил я.

“Знание! Я совершенно ничего не знаю о египетских делах, языке, письменности, истории, секретах, лекарствах, ядах, оккультных силах — обо всем, что составляет тайну этой таинственной страны. Эта болезнь, или состояние, или как бы это ни называлось, от которого страдает мистер Трелони, каким-то образом связана с Египтом. У меня с самого начала было подозрение на этот счет, а позже оно переросло в уверенность, хотя и без доказательств. То, что вы сказали сегодня вечером, подтверждает мою догадку и заставляет меня поверить, что доказательства должны быть. Я не думаю, что вы достаточно хорошо знаете все, что происходило в этом доме с ночи нападения — с момента обнаружения тела мистера Трелони. Теперь я предлагаю довериться вам. Если мистер Росс согласен, я попрошу его рассказать вам. Он более искусен, чем я, в изложении фактов другим людям. Он может говорить в своем кратком изложении; и в данном случае у него есть лучшее из всех кратких изложений, опыт его собственных глаз и ушей, а также свидетельства, которые он сам получил на месте от участников или зрителей того, что произошло. Когда вы узнаете все, вы, я надеюсь, будете в состоянии судить о том, сможете ли вы наилучшим образом помочь мистеру Трелони и осуществить его тайные желания своим молчанием или своей речью ”.

Я одобрительно кивнул. Мистер Корбек вскочил и в своей импульсивной манере протянул каждому по руке.

“Готово! - сказал он. “Я признаю честь оказанного вами доверия и, со своей стороны, клянусь, что, если я сочту, что мой долг перед мистером Трелони позволит мне, в его собственных интересах, раскрыть рот по поводу его дел, я буду говорить так свободно, как только смогу”.

Соответственно, я начал и рассказал ему, как можно точнее, все, что произошло с того момента, как я проснулся от стука в дверь на Джермин-стрит. Единственные оговорки, которые я сделал, касались моих собственных чувств к мисс Трелони и вопросов, не имеющих большого значения для основной темы, которые последовали за ними; и моих бесед с сержантом Доу, которые сами по себе были частными и которые в любом случае потребовали бы благоразумного молчания. Пока я говорил, мистер Корбек, затаив дыхание, слушал с интересом. Иногда он вставал и в неконтролируемом возбуждении расхаживал по комнате, а затем внезапно приходил в себя и снова садился. Иногда он порывался заговорить, но с усилием сдерживал себя. Я думаю, что это повествование помогло мне составить собственное мнение, потому что даже по мере того, как я говорил, все, казалось, предстало в более ясном свете. Большие и малые события, в зависимости от их важности для дела, предстали в должной перспективе. История на сегодняшний день стала связной, за исключением ее причины, которая казалась еще большей загадкой, чем когда-либо. В этом достоинство целостного, или собранного, повествования. Отдельные факты, сомнения, подозрения, догадки уступают место убедительной однородности.

То, что мистер Корбек был убежден, было очевидно. Он не стал прибегать к каким-либо объяснениям или ограничениям, но сразу перешел к делу и бесстрашно, как мужчина:

“Это меня успокаивает! В деятельности есть какая-то Сила, которая требует особой заботы. Если мы все будем продолжать работать в темноте, мы будем мешать друг другу и, мешая друг другу, сведем на нет то хорошее, что мог бы сделать любой из нас, работая в разных направлениях. Мне кажется, что первое, что мы должны сделать, - это пробудить мистера Трелони от этого неестественного сна. То, что его можно разбудить, очевидно по тому, как пришла в себя Медсестра; хотя, я полагаю, никто не может сказать, какой дополнительный вред мог быть нанесен ему за то время, пока он лежал в той палате. Однако мы должны рискнуть. Он лежал там, и какими бы ни были последствия, они есть и сейчас; и мы должны и будем иметь дело с этим как с фактом. День побольше или меньше в долгосрочной перспективе не повредит. Сейчас уже поздно; и, вероятно, завтра перед нами встанет задача, которая снова потребует от нас энергии. Вам, доктор, наверное, захочется поспать, потому что, я полагаю, завтра у вас есть и другая работа, помимо этой. Что касается вас, мистер Росс, я так понимаю, что сегодня вечером вам предстоит дежурство в комнате больного. Я принесу вам книгу, которая поможет вам скоротать время. Я пойду поищу его в библиотеке. Я знаю, где он был, когда я был здесь в последний раз; и я не думаю, что мистер Трелони пользовался им с тех пор. Он давным-давно знал все, что в нем было или могло представлять для него интерес. Но будет необходимо или, по крайней мере, полезно понять другие вещи, о которых я расскажу вам позже. Вы сможете рассказать доктору Винчестеру все, что могло бы ему помочь. Я так понимаю, что наша работа довольно скоро расширится. Каждому из нас придется добиваться своей цели; и каждому из нас потребуется все наше время и понимание, чтобы справиться со своими собственными задачами. Вам не обязательно читать всю книгу. Все, что вас заинтересует — я, конечно, имею в виду нашу тему, поскольку вся книга интересна как отчет о путешествии по стране, тогда совершенно неизвестной, — это предисловие и две или три главы, которые я отмечу для вас ”.

Он тепло пожал руку доктору Винчестеру, который встал, чтобы уйти.

Пока его не было, я сидел в одиночестве и думал. Пока я думал, мир вокруг меня казался безгранично большим. Единственное маленькое место, которое меня заинтересовало, казалось крошечным пятнышком посреди дикой природы. Снаружи и вокруг него были темнота и неизвестная опасность, надвигающиеся со всех сторон. И центральной фигурой в нашем маленьком оазисе была милота и красота. Фигура, которую можно было любить; ради которой можно было работать; за которую можно было умереть ...!

Мистер Корбек вернулся очень скоро с книгой; он сразу же нашел ее на том месте, где видел три года назад. Вложив в него несколько листков бумаги, отметив места, где я должен был читать, он вложил его мне в руки, сказав:

“Это то, с чего начал мистер Трелони; это то, с чего начал я, когда прочитал это; и это, я не сомневаюсь, станет для вас интересным началом специального исследования, каким бы ни был конец. Если, конечно, кто-нибудь из нас здесь когда-нибудь увидит конец.

У двери он остановился и сказал:

“ Я хочу взять свои слова обратно. Этот Детектив - хороший парень. То, что вы мне о нем рассказали, представляет его в новом свете. Лучшим доказательством этого является то, что сегодня ночью я могу спокойно лечь спать и оставить лампы на его попечение!”

Когда он ушел, я взял книгу с собой, надел респиратор и отправился выполнять свои обязанности в комнате больного!

ГЛАВА X

Долина Колдовстваэрер

Я положил книгу на маленький столик, на котором стояла лампа с абажуром, и отодвинул ширму в сторону. Таким образом, я мог направить свет на свою книгу и, подняв голову, увидеть кровать, Сиделку и дверь. Я не могу сказать, что условия были приятными или рассчитанными на то, чтобы обеспечить такое погружение в предмет, которое желательно для эффективного изучения. Тем не менее, я настроился на работу настолько хорошо, насколько мог. Книга, на первый взгляд, требовала особого внимания. Это был фолиант на голландском языке, напечатанный в Амстердаме в 1650 году. Кто-то сделал буквальный перевод, написав обычно английское слово под голландским, так что грамматические различия между двумя языками затрудняли даже чтение перевода. Приходилось лавировать между словами. Это было в дополнение к трудности расшифровки странного почерка двухсотлетней давности. Однако я обнаружил, что через короткое время у меня вошло в привычку следовать в общепринятом английском голландской конструкции; и по мере того, как я лучше разбирался в написании, моя задача становилась проще.

Сначала обстановка в комнате и страх, что мисс Трелони неожиданно вернется и застанет меня за чтением книги, несколько встревожили меня. Ибо перед тем, как доктор Винчестер уехал домой, мы договорились между собой, что она не должна попадать в поле зрения предстоящего расследования. Мы полагали, что это может вызвать некоторое потрясение у женщины в вопросах, кажущихся таинственными; и, кроме того, что она, будучи дочерью мистера Трелони, впоследствии может оказаться в затруднительном положении по отношению к нему, если она принимала участие в игнорировании его высказанных желаний или даже лично знала об этом. Но когда я вспомнила, что она выходит на дежурство медсестры только в два часа, страх быть прерванной прошел. У меня впереди было еще почти три дома. Сестра Кеннеди сидела в своем кресле у кровати, терпеливая и бдительная. Тикали часы на лестничной площадке; тикали другие часы в доме; жизнь города снаружи проявлялась в отдаленном гуле, время от времени переходившем в рев, когда ветер, дующий с запада, уносил с собой множество звуков. Но все же доминирующей идеей была тишина. Свет, падавший на мою книгу, и успокаивающая бахрома зеленого шелка вокруг абажура усиливали, когда я поднимал глаза, полумрак комнаты больного. С каждой прочитанной строчкой это, казалось, становилось все глубже и глубже, так что, когда мои глаза вернулись к странице, свет, казалось, ослепил меня. Однако я продолжал свою работу и вскоре начал достаточно углубляться в предмет, чтобы заинтересоваться им.

Книга была написана неким Николасом ван Хайном из Хорна. В предисловии он рассказал, как, привлеченный работой Джона Гривза из Мертонского колледжа "Пирамидография", он сам посетил Египет, где его так заинтересовали его чудеса, что он посвятил несколько лет своей жизни посещению странных мест и исследованию руин многих храмов и гробниц. Он наткнулся на множество вариантов истории строительства пирамид, рассказанной арабским историком Ибн Абд Альхокином, некоторые из которых он записал. Я не стал останавливаться, чтобы прочитать их, а перешел к отмеченным страницам.

Однако, как только я начал их читать, у меня возникло некоторое ощущение тревожащего влияния. Раз или два я оглянулся, чтобы посмотреть, не пошевелилась ли Медсестра, потому что у меня было такое ощущение, как будто кто-то был рядом со мной. Сестра Кеннеди сидела на своем месте, такая же невозмутимая и бдительная, как всегда, а я снова вернулся к своей книге.

Далее в повествовании рассказывалось о том, как, пройдя несколько дней через горы к востоку от Асуана, исследователь пришел в определенное место. Здесь я привожу его собственные слова, просто помещая перевод на современный английский:

Ближе к вечеру мы подошли ко входу в узкую, глубокую долину, протянувшуюся с востока на запад. Я хотел пройти через это, потому что солнце, уже почти опустившееся за горизонт, показывало широкий проход за сужающимися утесами. Но феллахи категорически отказались входить в долину в такое время, утверждая, что ночь может застать их прежде, чем они смогут выйти с другого конца. Поначалу они не давали повода для своего страха. До сих пор они ходили без возражений, куда бы я ни пожелал, в любое время. Однако, когда на меня надавили, они сказали, что это Долина Колдуна, куда никто не может прийти ночью. Когда их попросили рассказать о Колдуне, они отказались, сказав, что у него нет имени и что они ничего не знают. Однако на следующее утро, когда солнце взошло и осветило долину, их страхи несколько развеялись. Потом они рассказали мне, что в древние времена — они использовали термин ’миллионы миллионов лет назад’ — там был похоронен великий Колдун, король или Королева, они не могли сказать, кто именно. Они не могли назвать имя, до последнего настаивая на том, что имени не было; и что любой, кто назовет его, угаснет при жизни, так что после смерти от него ничего не останется, чтобы воскреснуть в Другом Мире. Проходя через долину, они держались вместе, спеша впереди меня. Никто не осмеливался отстать. В качестве причины для такого поступка они привели то, что у Колдуна были длинные руки и что быть последним было опасно. Это было слабым утешением для меня, который в силу такой необходимости занял этот почетный пост. В самой узкой части долины, на южной стороне, возвышался огромный каменный утес с гладкой и ровной поверхностью. На нем были выгравированы определенные кабалистические знаки и множество фигур людей и животных, рыб, рептилий и птиц; солнца и звезд; и множество причудливых символов. Некоторые из этих последних представляли собой разрозненные конечности и черты лица, такие как руки и ноги, пальцы, глаза, носы, уши и губы. Таинственные символы, которые озадачат Ангела-регистратора, чтобы он мог их истолковать в Судный день. Утес был обращен точно на север. В нем было что-то настолько странное и так отличавшееся от других резных скал, которые я посетил, что я сделал привал и провел день, изучая скальную поверхность так хорошо, как только мог, с помощью своей подзорной трубы. Египтяне из моей компании были ужасно напуганы и использовали все виды уговоров, чтобы заставить меня уйти. Я оставался там до позднего вечера, но к этому времени мне так и не удалось толком разглядеть вход в какую-либо гробницу, поскольку я подозревал, что таково было назначение каменной скульптуры. К этому времени люди взбунтовались, и мне пришлось покинуть долину, если я не хотел, чтобы вся моя свита дезертировала. Но я втайне решил найти гробницу и исследовать ее. С этой целью я отправился дальше в горы, где встретился с арабским шейхом, который был готов пойти со мной на службу. Арабы не были связаны теми же суеверными страхами, что египтяне; шейх Абу Сом и его последователи были готовы принять участие в исследованиях.

“Когда я вернулся в долину с этими бедуинами, я попытался взобраться на скалу, но потерпел неудачу, так как она была непроницаемой гладкостью. Камень, обычно плоский и гладкий от природы, был обтесан до совершенства. То, что здесь когда-то были выступающие ступени, было очевидно, потому что остались нетронутые чудесным климатом этой странной страны следы от пилы, долота и молотка там, где ступени были срезаны или отколоты.

Будучи, таким образом, сбит с толку попыткой проникнуть в гробницу снизу и не имея лестниц для подъема, я нашел способ значительно окольными путями подняться на вершину утеса. Оттуда я заставил спустить себя на веревках, пока не исследовал ту часть скалы, где ожидал найти отверстие. Я обнаружил, что там был вход, закрытый, однако, большой каменной плитой. Он был вырублен в скале на высоте более ста футов, что составляет две трети высоты утеса. Иероглифические и кабалистические символы, вырезанные в скале, были выполнены таким образом, чтобы замаскировать его. Выемка была глубокой и продолжалась в скале и порталах дверного проема, а также в огромной плите, которая образовывала саму дверь. Он был закреплен на месте с такой невероятной точностью, что никакое каменное долото или режущий инструмент, которые у меня были с собой, не могли найти места в промежутках. Однако я применил много силы и многими сильными ударами отвоевал себе путь в гробницу, ибо такой я ее нашел. Когда каменная дверь упала на вход, я прошел по ней в гробницу, заметив по пути длинную железную цепь, которая свисала, свернувшись кольцом, на скобе рядом с дверным проемом.

“Гробница, как я обнаружил, была законченной, на манер лучших египетских гробниц, с камерой и шахтой, ведущей вниз, в коридор, заканчивающийся в яме с мумиями. Там была таблица с картинками, которая, похоже, была своего рода записью, значение которой теперь навсегда утрачено, выгравированной чудесным цветом на чудесном камне.

“Все стены комнаты и прохода были покрыты странными письменами в упомянутой сверхъестественной форме. Огромный каменный гроб или саркофаг в глубокой яме был покрыт чудесными надписями. Арабский вождь и двое других, которые отважились войти в гробницу вместе со мной и которые, очевидно, привыкли к таким мрачным исследованиям, сумели снять крышку с саркофага, не сломав ее. Чему они удивились, ибо такая удача, по их словам, обычно не сопутствовала подобным усилиям. Действительно, они, казалось, были не слишком осторожны; и обращались с различным убранством гробницы с такой небрежностью, что только из-за его большой прочности и толщины мог пострадать даже сам гроб. Что меня очень встревожило, потому что он был очень красиво сделан из редкого камня, о котором я ничего не знал. Я очень горевал, что его невозможно было унести. Но время и путешествия по пустыне запрещали это; я мог взять с собой только те мелочи, которые можно было унести с собой лично.

“В саркофаге находилось тело, очевидно, женское, завернутое во множество льняных бинтов, как это обычно бывает со всеми мумиями. По некоторым вышивкам на ней я понял, что она была высокого ранга. Поперек груди лежала одна рука, развернутая. У мумий, которые я видел, руки скрыты одеяниями, а снаружи завернутого тела лежат определенные украшения из дерева, по форме и окраске напоминающие руки.

Но эту руку было странно видеть, потому что это была настоящая рука той, кто лежала там завернутой; рука, выступающая из-под покрывала, была из плоти, по-видимому, сделанной из мрамора в процессе бальзамирования. Рука была темно-белой, оттенка слоновой кости, который долго оставался на воздухе. Кожа и ногти были целыми, как будто тело клали для погребения на ночь. Я коснулся кисти и пошевелил ею, рука была гибкой, как живая, хотя и одеревеневшей от долгого неиспользования, как руки тех факиров, которых я видел в Индии. Еще одним чудом было то, что на этой древней руке было не менее семи пальцев, причем все они были тонкими, длинными и необычайной красоты. Мягко говоря, прикосновение к этой руке, которая лежала там нетронутой столько тысяч лет и все же была похожа на живую плоть, заставило меня содрогнуться, а мою плоть покрыться мурашками. Под рукой, словно охраняемый ею, лежал огромный драгоценный камень из рубина; огромный камень удивительной величины, потому что рубин, по сути, маленькая драгоценность. Этот был чудесного цвета, как из чистой крови, на которой сияет свет. Но его чудо заключалось не в его размере или цвете, хотя они, как я уже сказал, были бесценной редкостью; но в том, что его свет исходил от семи звезд, каждая из семи точек, так ясно, как будто звезды на самом деле были заключены там в тюрьму. Когда эта рука была поднята, вид лежащего там чудесного камня поверг меня в шок, почти приведший к мгновенному параличу. Я стоял и смотрел на это, как и те, кто был рядом со мной, как будто это была поблекшая голова Медузы Горгоны со змеями в волосах, чей вид превращал в камень тех, кто смотрел. Это чувство было настолько сильным, что мне захотелось поскорее убраться отсюда. То же самое было и с теми, кто был со мной; поэтому, взяв эту редкую драгоценность вместе с некоторыми необычными и богатыми амулетами, сделанными из драгоценных камней, я поспешил удалиться. Я бы остался подольше и продолжил изучение обертки мумии, но побоялся этого делать. Ибо до меня вдруг дошло, что я нахожусь в пустынном месте, с незнакомыми мужчинами, которые были со мной, потому что не были чересчур щепетильны. Что мы были в одинокой пещере мертвых, в сотне футов над землей, где никто не мог найти меня, если бы со мной плохо поступили, и никто никогда не стал бы искать. Но втайне я решил, что приду снова, хотя и с более надежными последователями. Более того, у меня возникло искушение продолжить поиски, поскольку, рассматривая обертки, я увидел много вещей странного значения в этой чудесной гробнице; в том числе шкатулку эксцентричной формы, сделанную из какого-то странного камня, который, как мне показалось, мог содержать и другие драгоценности, поскольку она надежно хранилась в самом большом саркофаге. В гробнице был также другой сундук, который, хотя и отличался редкими пропорциями и украшениями, имел более простую форму. Он был сделан из железняка большой толщины, но крышка была слегка зацементирована чем-то похожим на камедь и парижскую штукатурку, как бы для того, чтобы воздух не мог проникнуть внутрь. Арабы, которые были со мной, так настаивали на его открытии, думая, что из-за его толщины в нем хранится много сокровищ, что я согласился. Но их надежда, как оказалось, была ложной. Внутри, плотно упакованные, стояли четыре кувшина искусной работы с различными украшениями. В одном из них была голова человека, в другом - собаки, в третьем - шакала и в третьем - ястреба. Я и раньше знал, что подобные погребальные урны использовались для хранения внутренностей и других органов мумифицированных умерших; но, открыв их, поскольку воск, хотя и был готовым, был тонким и легко поддавался, мы обнаружили, что в них было всего лишь масло. Бедуины, пролив при этом большую часть масла, шарили руками в кувшинах, опасаясь, что там могли быть спрятаны сокровища. Но их поиски были безрезультатны; никаких сокровищ там не было. Я был предупрежден об опасности, увидев в глазах арабов жадные взгляды. После чего, чтобы ускорить их отъезд, я воспользовался теми суеверными страхами, которые были очевидны даже у этих черствых людей. Вождь бедуинов поднялся из Ямы, чтобы дать сигнал тем, кто наверху, поднимать нас; и я, не желая оставаться с людьми, которым я не доверял, немедленно последовал за ним. Остальные пришли не сразу, из-за чего я испугался, что они заново обыскивают гробницу по своим собственным соображениям. Однако я воздержался говорить об этом, чтобы не случилось чего-нибудь похуже. Наконец они пришли. Один из них, который поднялся первым, приземлившись на вершине утеса, потерял опору и упал вниз. Он был мгновенно убит. Другой последовал за ним, но в безопасности. Следующим шел вождь, а я - последним. Прежде чем уйти, я снова, насколько мог, водрузил на место каменную плиту, закрывавшую вход в гробницу. Я хотел, если возможно, сохранить его для собственного изучения, если приду снова.

“Когда мы все стояли на холме над обрывом, было приятно видеть палящее солнце, яркое и полное славы, после темноты и странной таинственности гробницы. Я даже был рад, что бедный араб, который упал со скалы и лежал мертвым внизу, лежал на солнце, а не в этой мрачной пещере. Я бы охотно отправился со своими спутниками на поиски и устроил ему какое-нибудь погребение, но шейх отнесся к этому легкомысленно и послал двух своих людей позаботиться об этом, пока мы будем продолжать наш путь.

В ту ночь, когда мы разбили лагерь, вернулся только один из мужчин и сказал, что лев пустыни убил его товарища, после чего они похоронили мертвеца в глубоком песке за пределами долины и завалили место, где он лежал, множеством больших камней, чтобы шакалы или другие хищные звери не смогли снова выкопать его, как это у них обычно бывает.

Позже, при свете костра, вокруг которого сидели или лежали мужчины, я увидел, как он показывал своим товарищам что-то белое, к чему они, казалось, относились с особым благоговением. Поэтому я бесшумно приблизился и увидел, что это была не кто иная, как белая рука мумии, которая лежала, защищая Драгоценность в большом саркофаге. Я слышал, как бедуин рассказывал, как он нашел его на теле того, кто упал со скалы. Ошибки быть не могло, потому что там были те самые семь пальцев, которые я заметил раньше. Этот человек, должно быть, сорвал его с мертвого тела, пока мы с его начальником были заняты другими делами; и, судя по благоговейному страху остальных, я не сомневался, что он надеялся использовать его как Амулет или талисман. Принимая во внимание, что если у него и были силы, то они принадлежали не тому, кто забрал его у мертвого, поскольку его смерть последовала сразу за его кражей. Его Амулет уже прошел устрашающее крещение, потому что запястье мертвой руки было окрашено в красный цвет, как будто его окунули в свежую кровь.

В ту ночь я был в некотором страхе, как бы со мной не совершили какого-нибудь насилия; ибо если бедная мертвая рука так ценилась как талисман, то какова же должна быть ценность редкого Драгоценного Камня, который она хранила? Хотя об этом знал только шеф полиции, мои сомнения были, пожалуй, еще больше, потому что он мог так распорядиться делами, что я был в его власти, когда хотел. Поэтому я охранял себя, бодрствуя, насколько мог, и решил, что при первой же возможности покину этот отряд и завершу свое путешествие домой, сначала к берегу Нила, а затем вниз по его течению в Александрию; с другими проводниками, которые не знали, какие странные дела у меня были со мной.

Наконец на меня снизошло расположение ко сну, настолько сильное, что я почувствовал, что ему невозможно будет сопротивляться. Опасаясь нападения или того, что бедуин, обыскивая меня во сне, может найти Звездный Драгоценный камень, который, как он видел, я спрятала вместе с другими в своем платье, я незаметно достала его и держала в руке. Казалось, он с одинаковой точностью воспроизводил свет мерцающего костра и свет звезд - поскольку луны не было — и я мог заметить, что на его обратной стороне были глубоко выгравированы определенные знаки, подобные тем, что я видел в гробнице. Когда я погрузился в беспамятный сон, Драгоценный Камень в виде гравированной Звезды был спрятан во впадине моей сжатой руки.

“Я проснулся от света утреннего солнца на моем лице. Я сел и огляделся вокруг. Костер погас, и лагерь был опустошен; за исключением одной фигуры, которая лежала ничком рядом со мной. Это был вождь арабов, который лежал на спине мертвый. Его лицо было почти черным, а глаза открыты и с ужасом смотрели в небо, как будто он увидел там какое-то ужасное видение. Очевидно, он был задушен, потому что, присмотревшись, я обнаружил на его горле красные отметины в тех местах, где надавливали пальцы. Этих отметин было так много, что я их сосчитал. Их было семь; и все параллельные, за исключением отпечатка большого пальца, как будто сделанные одной рукой. Это взволновало меня, когда я подумал о руке мумии с семью пальцами.

- Даже там, в открытой пустыне, казалось, что здесь могут быть какие-то чары!

К своему удивлению, склонившись над ним, я разжал правую руку, которую до сих пор держал сжатой с инстинктивным даже во сне чувством бережного отношения к тому, что она держала. Когда я это сделал, Драгоценный Камень-Звезда, который я держал там, выпал и ударил мертвеца по губам. Мирабиле дикту: тут же из мертвого рта хлынул сильный поток крови, в котором на мгновение затерялся красный драгоценный камень. Я перевернул мертвеца, чтобы поискать его, и обнаружил, что он лежит, подогнув под себя правую руку, как будто упал на нее; а в ней он держал большой нож с острым концом, какие арабы носят на поясе. Возможно, он собирался убить меня, когда на него обрушилась месть, то ли от человека, то ли от Бога, то ли от Древних Богов, я не знаю. Достаточно того, что когда я нашел свой Рубиновый Драгоценный Камень, который сиял, как живая звезда, в кровавом месиве, на котором он лежал, я не остановился, а убежал с того места. Я продолжал странствовать в одиночестве по жаркой пустыне, пока, по милости Божьей, не наткнулся на арабское племя, разбившее лагерь у колодца, которое дало мне соли. С ними я отдыхал, пока они не отправили меня в путь.

“ Я не знаю, что стало с рукой мумии или с теми, у кого она была. Какие раздоры, или подозрения, или бедствия, или жадность были с этим связаны, я не знаю; но какая-то такая причина должна была быть, поскольку те, у кого она была, бежали вместе с ней. Несомненно, какое-нибудь пустынное племя использует его как талисман силы.

“При первой же возможности я исследовал Звездчатый Рубин, поскольку хотел попытаться понять, что на нем выгравировано. Символы, значение которых, однако, я не мог понять, были следующими...”

Дважды, пока я читал это захватывающее повествование, мне казалось, что я вижу поперек страницы полосы тени, которые из-за странности сюжета казались тенью от руки. В первом из этих случаев я обнаружил, что иллюзия создавалась бахромой из зеленого шелка вокруг лампы; но во втором я поднял глаза, и мои глаза наткнулись на руку мумии в другом конце комнаты, на которую падал звездный свет из-под края шторы. Неудивительно, что я связал это с таким повествованием; ибо, если мои глаза говорили мне правду, здесь, в этой комнате, со мной была та самая рука, которой писал путешественник Ван Хайн. Я посмотрел на кровать, и меня утешила мысль, что Медсестра все еще сидит там, спокойная и бодрствующая. В такое время, в таком окружении, во время такого повествования хорошо было быть уверенным в присутствии какого-нибудь живого человека.

Я сидел, глядя на книгу, лежавшую передо мной на столе, и столько странных мыслей теснилось во мне, что в голове у меня помутилось. Это было почти так, как если бы свет на белых пальцах передо мной начинал оказывать какое-то гипнотическое воздействие. Внезапно все мысли, казалось, остановились, и на мгновение мир и время замерли.

На книге лежала настоящая рука! Что же там было такого, что так поразило меня? Я узнал руку, которую увидел на книге, — и она мне понравилась. Мне было приятно видеть руку Маргарет Трелони, к ней можно было прикоснуться; и все же в тот момент, после других чудесных вещей, она произвела на меня странно трогательное впечатление. Однако это было всего лишь мгновение и прошло еще до того, как до меня донесся ее голос.

“ Что тебя беспокоит? Чего ты уставился в книгу? На мгновение я подумал, что ты, должно быть, снова переутомился! Я вскочил.

“Я читал, - сказал я, - старую книгу из библиотеки”. С этими словами я закрыл ее и сунул под мышку. “ Теперь я положу его обратно, поскольку понимаю, что ваш отец желает, чтобы все вещи, особенно книги, хранились на своих местах. Мои слова намеренно вводили в заблуждение, потому что я не хотел, чтобы она знала, что я читаю, и подумал, что лучше не будить ее любопытство, оставив книгу на виду. Я ушел, но не в библиотеку; я оставил книгу в своей комнате, где мог взять ее, когда высплюсь днем. Когда я вернулся, сестра Кеннеди была готова лечь спать; поэтому мисс Трелони дежурила вместе со мной в палате. Мне не нужны были никакие книги в ее присутствии. Мы сидели близко друг к другу и разговаривали шепотом, пока пролетали минуты. Я с удивлением заметил, что края штор меняют цвет с серого на желтый. То, о чем мы говорили, не имело никакого отношения к больному человеку, за исключением того, что все, что касалось его дочери, в конечном счете должно касаться и его. Но это не имело никакого отношения ни к Египту, ни к мумиям, ни к мертвецам, ни к пещерам, ни к вождям бедуинов. В разгорающемся свете я вполне мог заметить, что на руке Маргарет было не семь пальцев, а пять, потому что она лежала в моей.

Когда доктор Винчестер приехал утром и навестил своего пациента, он зашел навестить меня, когда я сидел в столовой за небольшим ужином — завтраком или ужином, я даже не знал, что это было, — прежде чем лечь спать. Мистер Корбек вошел в то же время, и мы возобновили наш разговор с того места, на котором прервали его накануне вечером. Я сказал мистеру Корбеку, что прочитал главу о находке гробницы и что, по моему мнению, доктору Винчестеру тоже следует ее прочитать. Последний сказал, что, если можно, он взял бы ее с собой; в то утро ему предстояло совершить поездку по железной дороге в Ипсвич, и он прочтет ее в поезде. Он сказал, что принесет его с собой, когда придет вечером снова. Я поднялся в свою комнату, чтобы отнести его вниз, но нигде не мог его найти. Я отчетливо помнил, что оставил его на маленьком столике у своей кровати, когда поднялся наверх после того, как мисс Трелони ушла на дежурство в комнату больного. Это было очень странно, потому что книга была не из тех, которые мог бы взять кто-нибудь из слуг. Мне пришлось вернуться и объяснить остальным, что я не смог его найти.

Когда доктор Винчестер ушел, мистер Корбек, который, казалось, знал труд голландца наизусть, обсудил со мной все это дело. Я сказал ему, что меня прервала смена медсестер, как раз когда я перешел к описанию кольца. Он улыбнулся и сказал:

Что касается этого, вам не стоит разочаровываться. Ни во времена Ван Хайна, ни почти два столетия спустя значение этой гравюры было непонятно. Только когда за эту работу взялись Янг и Шампольон, Берч и Лепсиус, Розеллини и Сальволини, Мариетт Бей, Уоллис Бадж, Флиндерс Петри и другие ученые того времени, и им последовали за ними, были получены замечательные результаты, и истинное значение иероглифов стало известно.

Позже я объясню вам, если мистер Трелони не объяснит это сам или если он не запретит мне, что это означает в данном конкретном месте. Я думаю, вам будет лучше узнать, что последовало за рассказом Ван Хайна; ибо на описании камня и рассказе о том, как он привез его в Голландию по окончании своих путешествий, эпизод заканчивается. Заканчивается, насколько это касается его книги. Главное в книге то, что она заставляет других думать - и действовать. Среди них были мистер Трелони и я. Мистер Трелони - хороший лингвист Востока, но он не знает северных языков. Что касается меня, то у меня есть факультет изучения языков; и когда я продолжал учебу в Лейдене, я выучил голландский, чтобы мне было легче обращаться к справочникам в тамошней библиотеке. Таким образом, случилось так, что в то самое время, когда мистер Трелони, который, создавая свое огромное собрание сочинений о Египте, приобрел по каталогу книготорговцев этот том с рукописным переводом, изучал его, я читал другой экземпляр, в оригинале на голландском языке, в Лейдене. Мы оба были поражены описанием одинокой могилы в скале, вырубленной так высоко, что она недоступна обычным искателям: все способы добраться до нее тщательно стерты; и все же с таким замысловатым орнаментом сглаженной поверхности скалы, как описал Ван Хайн. Нам обоим также показалось странным — ибо за годы, прошедшие со времен Ван Хайна до наших дней, общие знания о египетских диковинках и летописях удивительно расширились, — что в случае с такой гробницей, сделанной в таком месте и которая, должно быть, стоила огромную сумму денег, не было никаких записей или изображений, указывающих на то, кто лежал внутри. Более того, само название этого места, ‘Долина колдуна’, в прозаическую эпоху имело свою привлекательность. Когда мы встретились, что нам удалось благодаря тому, что он обратился за помощью к другим египтологам в своей работе, мы обсудили это, как и многое другое; и мы решили отправиться на поиски таинственной долины. Пока мы ждали начала путешествия, поскольку требовалось много дел, о которых мистер Трелони взялся позаботиться сам, я отправился в Голландию, чтобы попытаться, смогу ли я по каким-либо признакам подтвердить рассказ Ван Хайна. Я отправился прямо в Хорн и принялся терпеливо разыскивать дом путешественника и его потомков, если таковые имелись. Мне нет нужды утруждать вас подробностями моих поисков — и находки. Хорн - это место, которое не сильно изменилось со времен Ван Хайна, за исключением того, что оно утратило то место, которое занимало среди торговых городов. Его внешний вид такой, каким он был тогда; в таком сонном старом месте столетие или два мало что значат. Я нашел дом и обнаружил, что никого из потомков не было в живых. Я искал записи; но только с одной целью — смерть и вымирание. Затем я принялся за поиски того, что стало с его сокровищами; было очевидно, что у такого путешественника должны были быть великие сокровища. Я проследил путь многих из них до музеев Лейдена, Утрехта и Амстердама, а некоторых - до частных домов богатых коллекционеров. Наконец, в лавке старого часовщика и ювелира в Хорне я нашел то, что он считал своим главным сокровищем: огромный рубин, вырезанный в виде скарабея, с семью звездами и выгравированными на них иероглифами. Старик не знал иероглифических знаков, и в его старомодной, сонной жизни филологические открытия последних лет до него не дошли. Он ничего не знал о Ван Хайне, кроме того, что такой человек был и что его имя в течение двух столетий почиталось в городе как великого путешественника. Он ценил драгоценный камень всего лишь как редкий, частично испорченный огранкой; и хотя поначалу ему не хотелось расставаться с таким уникальным драгоценным камнем, в конце концов он подчинился коммерческим соображениям. У меня был полный кошелек, поскольку я делала покупки для мистера Трелони, который, как вы, полагаю, знаете, очень богат. Вскоре я был на обратном пути в Лондон, со Звездным рубином в целости и сохранности в моей записной книжке, а в моем сердце царили радость и ликование, которым не было предела.

“Ибо вот мы и получили доказательство замечательной истории Ван Хайна. Драгоценный камень был надежно спрятан в большом сейфе мистера Трелони, и мы отправились в наше исследовательское путешествие с полной надеждой.

В конце концов мистеру Трелони не хотелось расставаться со своей молодой женой, которую он нежно любил; но она, любившая его не меньше, знала о его стремлении продолжить поиски. Поэтому, держа при себе, как это делают все порядочные женщины, все свои тревоги, которые в ее случае были особенными, она велела ему следовать своим наклонностям”.

ГЛАВА XI

Гробница королевы

“Надежда мистера Трелони была по крайней мере такой же большой, как и моя собственная. Он не такой непостоянный человек, как я, склонный к взлетам и падениям надежды и отчаяния; но у него есть твердая цель, которая превращает надежду в веру. Временами я опасался, что таких камней могло быть два или что приключения Ван Хайна были выдумкой путешественника, основанной на каком-нибудь обычном приобретении редкости в Александрии или Каире, Лондоне или Амстердаме. Но мистер Трелони никогда не колебался в своей вере. У нас было много вещей, которые отвлекали наши умы от веры или неверия. Это было вскоре после Араби-паши, и Египет был таким безопасным местом для путешественников, особенно если они были англичанами. Но мистер Трелони - бесстрашный человек, и временами я почти начинаю думать, что сам я не трус. Мы собрали группу арабов, которых тот или иной из нас знал по прежним поездкам в пустыню и которым мы могли доверять; то есть мы не доверяли им так сильно, как другим. Нас было достаточно много, чтобы защититься от случайных банд мародеров, и мы взяли с собой большие силы. Мы заручились согласием и пассивным сотрудничеством официальных лиц, все еще дружественных Великобритании; вряд ли мне нужно говорить, что богатство мистера Трелони имело первостепенное значение для получения этого согласия. Через дахабию мы добрались до Асуана; оттуда, взяв у шейха несколько арабов и отдав наш обычный бэкшиш, мы отправились в наше путешествие по пустыне.

“Итак, после долгих блужданий и опробования каждого поворота в бесконечном нагромождении холмов мы, наконец, с наступлением темноты вышли именно к такой долине, какую описывал Ван Хайн. Долина с высокими крутыми скалами, сужающаяся в центре и расширяющаяся к восточному и западному концам. При дневном свете мы были напротив утеса и могли легко заметить отверстие высоко в скале и иероглифические фигуры, которые, очевидно, изначально предназначались для его сокрытия.

Но знаки, которые ставили в тупик Ван Хайна и людей его времени - и более поздних - не были для нас секретом. Множество ученых, отдавших свои мозги и жизни этой работе, вырвались из таинственной тюрьмы египетского языка. На высеченной поверхности скалистого утеса мы, знавшие тайны, могли прочесть то, что фиванское жречество начертало там почти пятьдесят веков назад.

В том, что внешняя надпись была делом рук священства — и притом враждебного священства, - не могло быть ни малейшего сомнения. Надпись на скале, сделанная иероглифами, гласила так:

“Сюда боги не приходят ни по чьему зову. “безымянный” оскорбил их и навеки одинок. Не приближайся, чтобы их месть не иссушила тебя!"

“Предупреждение, должно быть, было ужасно действенным в то время, когда оно было написано, и в течение тысячелетий после этого; даже когда язык, на котором оно было передано, стал мертвой тайной для жителей страны. Традиция такого террора длится дольше, чем его причина. Даже в используемых символах добавилось значение аллитерации. ‘Навсегда’ передается иероглифами как ‘миллионы лет’. Этот символ повторялся девять раз, тремя группами по три человека; и после каждой группы следовал символ Верхнего Мира, Нижнего Мира и Неба. Так что для этого Одинокого Человека, благодаря мести всех Богов, не могло быть воскресения ни в Мире Солнечного Света, ни в Мире Мертвых, ни для души в царстве Богов.

“Ни мистер Трелони, ни я не осмелились сказать кому-либо из наших людей, что означала эта надпись. Ибо, хотя они не верили в религию, откуда пришло проклятие, или в Богов, которым угрожала месть, все же они были настолько суеверны, что, вероятно, если бы узнали об этом, бросили бы все дела и убежали.

Однако их невежество и наша осмотрительность спасли нас. Мы разбили лагерь неподалеку, но за выступающей скалой чуть дальше по долине, чтобы надпись не всегда была у них перед глазами. Ибо даже такое традиционное название этого места, как "Долина Колдуна", внушало страх за них, а через них и за нас. Из привезенных досок мы соорудили лестницу на поверхность скалы. Мы повесили блок на балку, закрепленную так, чтобы она выступала из вершины утеса. Мы нашли большую каменную плиту, которая образовывала дверь, неуклюже установленную на свое место и закрепленную несколькими камнями. Собственный вес удерживал ее в безопасном положении. Чтобы войти, нам пришлось толкнуть его; и мы прошли по нему. Мы нашли большой моток цепи, который описал Ван Хайн, прикрепленный к скале. Однако среди обломков огромной каменной двери, которая вращалась на железных петлях сверху и снизу, было множество свидетельств того, что изначально было сделано достаточно для того, чтобы закрыть и запереть ее изнутри.

Мы с мистером Трелони отправились в гробницу одни. У нас было с собой много светильников, и мы устанавливали их по пути. Сначала мы хотели получить полный обзор, а затем изучить все в деталях. По мере того, как мы продвигались дальше, нас переполняли все возрастающее удивление и восторг. Гробница была одной из самых величественных и красивых, которые кто-либо из нас когда-либо видел. По замысловатому характеру скульптуры и живописи, а также по совершенству исполнения было очевидно, что гробница была подготовлена при жизни той, для чьего упокоения она предназначалась. Рисунок иероглифических изображений был прекрасен, а краски превосходны; и в этой высокой пещере, вдали даже от сырости разлива Нила, все было таким же свежим, как тогда, когда художники отложили свои палитры. Была одна вещь, которую мы не могли не увидеть. Хотя выемка на внешней скале была работой священнослужителей, выравнивание поверхности скалы, вероятно, было частью первоначального замысла строителя гробницы. Символизм росписи и резьбы внутри - все это давало одну и ту же идею. Внешняя пещера, частично естественная, частично высеченная, с архитектурной точки зрения рассматривалась только как прихожая. В конце его, так что он был обращен на восток, находился портик с колоннами, высеченный в цельной скале. Колонны были массивными и имели семь граней, чего мы не встречали ни в одной другой гробнице. На архитраве была изваяна Лунная Ладья, в которой находилась Хатхор с головой коровы и диском с перьями, а также Хапи с Головой собаки, Бог Севера. Гарпократ направил его на север, представленный Полярной звездой, окруженной Драконом и Большой Медведицей. На последнем звезды, образующие то, что мы называем ‘Плугом’, были вырезаны крупнее, чем любые другие звезды, и были наполнены золотом, так что в свете факелов казалось, что они горят с особым значением. Войдя в портик, мы обнаружили две архитектурные особенности скальной гробницы, Камеру, или Часовню, и Яму, все в полном порядке, как и заметил Ван Хайн, хотя в его время названия, данные этим частям древними египтянами, были неизвестны.

“Стела, или летопись, располагавшаяся низко на западной стене, была настолько примечательной, что мы внимательно изучили ее, даже прежде чем отправиться на поиски мумии, которая была объектом наших поисков. Эта Стела представляла собой большую плиту из лазурита, сплошь покрытую иероглифическими фигурами небольшого размера и очень красивой формы. Выемка была залита цементом исключительной пробы цвета чистой киновари. Надпись начиналась так:

“ ’Тера, царица Египта, дочь Антефа, монарха Севера и Юга’. "Дочь солнца", "Королева диадем".

Затем в нем полностью излагалась история ее жизни и правления.

“Знаки суверенитета были даны с поистине женственным изобилием украшений. Объединенные короны Верхнего и Нижнего Египта были, в частности, вырезаны с изысканной точностью. Для нас обоих было внове найти Хеджет и Дешер — Белую и красную короны Верхнего и Нижнего Египта — на Стеле царицы; ибо в записях без исключения было правилом, что в Древнем Египте обе короны носили только цари; хотя их можно найти и на богинях. Позже мы нашли объяснение, о котором я расскажу позже.

“Такая надпись сама по себе была настолько поразительной, что привлекла внимание любого человека в любом месте и в любое время; но вы не можете себе представить, какой эффект она произвела на нас. Хотя наши глаза были не первыми, кто увидел это, они были первыми, кто смог увидеть это с пониманием, поскольку впервые каменная плита была закреплена в отверстии скалы почти пять тысяч лет назад. Нам было дано прочесть это послание из мертвых. Это послание того, кто в Древности воевал против Богов и утверждал, что контролировал их в то время, когда иерархия считала себя единственным средством возбудить их страхи или завоевать их добрую волю.

“Стены верхней камеры Ямы и Камеры саркофага были густо исписаны; все надписи, за исключением надписи на Стеле, были окрашены голубовато-зеленым пигментом. При взгляде сбоку, когда глаз улавливал зеленые грани, создавался эффект старой, выцветшей индийской бирюзы.

Мы спустились в яму с помощью снаряжения, которое захватили с собой. Трелони спустилась первой. Это была глубокая яма, более семидесяти футов; но ее никогда не засыпали. Проход на дне поднимался к камере с саркофагом и был длиннее, чем обычно бывает. Она не была замурована.

Внутри мы обнаружили огромный саркофаг из желтого камня. Но мне нет нужды описывать его; вы видели его в комнате мистера Трелони. Крышка его лежала на земле; она не была зацементирована и была именно такой, как описывал Ван Хайн. Излишне говорить, что мы были взволнованы, когда заглянули внутрь. Однако должно быть одно чувство разочарования. Я не мог отделаться от ощущения, насколько иным, должно быть, было зрелище, представшее глазам голландского путешественника, когда он заглянул внутрь и обнаружил эту белую руку, лежащую как живая поверх покрывала мумии. Это правда, что там была часть руки, белая, как слоновая кость.

“Но для нас это был трепет, которого не было у Ван Хайна!

“Конец запястья был покрыт засохшей кровью! Это было так, как будто тело истекало кровью после смерти! Зазубренные концы сломанного запястья были шершавыми от запекшейся крови; сквозь них торчала белая кость, похожая на опаловую матрицу. Кровь стекала вниз и окрашивала коричневые бинты, как ржавчина. Итак, вот полное подтверждение этого рассказа. Имея перед собой такие доказательства правдивости рассказчика, мы не могли сомневаться в других фактах, о которых он рассказал, таких как кровь на руке мумии или следы семи пальцев на горле задушенного шейха.

Я не буду утруждать вас подробностями всего, что мы видели, или того, как мы узнали все, что нам было известно. Частично это было из знаний, общих для ученых; часть мы прочитали на Стеле в гробнице, а также в скульптурах и иероглифических рисунках на стенах.

“ Царица Тера принадлежала к Одиннадцатой, или Фиванской, династии египетских царей, правившей между двадцать девятым и двадцать пятым веками до нашей Эры. Она стала единственным ребенком своего отца, Антефа. Должно быть, она была девушкой с незаурядным характером и способностями, поскольку была всего лишь юной девушкой, когда умер ее отец. Ее молодость и пол поощряли амбициозное жречество, которое к тому времени достигло огромной власти. Благодаря своему богатству, численности и учености они господствовали над всем Египтом, особенно над Верхушкой. Тогда они были втайне готовы приложить усилия для осуществления своего смелого и давно обдуманного замысла - передачи управляющей власти от Царствования к Иерархии. Но король Антеф подозревал о каком-то подобном движении и принял меры предосторожности, обеспечив своей дочери верность армии. Он также обучил ее управлению государством и даже приобщил к знаниям самих жрецов. Он использовал представителей одного культа против другого; каждый надеялся на какую-то нынешнюю выгоду со своей стороны благодаря влиянию короля или на какую-то конечную выгоду от своего собственного влияния на его дочь. Таким образом, принцесса выросла среди писцов и сама была неплохим художником. Многие из этих вещей были изображены на стенах картинами или иероглифическими письменами необычайной красоты; и мы пришли к выводу, что немалое из них было сделано самой принцессой. Недаром она была начертана на Стеле как ‘Защитница искусств’.

Но король пошел еще дальше и обучил свою дочь магии, с помощью которой она получила власть над Сном и Волей. Это была настоящая магия — “черная” магия; не магия храмов, которая, как я могу объяснить, была безвредного или “белого” порядка и предназначалась скорее для впечатления, чем для воздействия. Она была способной ученицей и пошла дальше своих учителей. Ее власть и ресурсы предоставили ей огромные возможности, которыми она воспользовалась в полной мере. Странными способами она добивалась секретов от природы и даже дошла до того, что сама спустилась в могилу, ее завернули в одеяло, положили в гроб и оставили как мертвую на целый месяц. Священники пытались доказать, что настоящая принцесса Тера погибла в ходе эксперимента и что ее заменили другой девочкой; но она убедительно доказала их ошибку. Все это было описано в замечательных картинах. Вероятно, именно в ее время был дан импульс к восстановлению художественного величия Четвертой династии, которое достигло своего совершенства во времена Чуфу.

“В Камере саркофага были рисунки и надписи, свидетельствующие о том, что она одержала победу над Сном. Действительно, повсюду присутствовал символизм, удивительный даже в стране и эпохе символизма. Особое внимание уделялось тому факту, что она, хотя и была королевой, претендовала на все привилегии королевского сана и мужественности. В одном месте она была изображена в мужском платье и с Белой и красной коронами на голове. На следующем снимке она была в женском платье, но все еще носила короны Верхнего и Нижнего Египта, в то время как сброшенная мужская одежда лежала у ее ног. На каждой картине, где выражалась надежда или цель воскресения, присутствовал дополнительный символ Севера; и во многих местах — всегда в изображениях важных событий прошлого, настоящего или будущего — была группа звезд Плуга. Очевидно, она считала это созвездие каким-то особым образом связанным с ней самой.

“Пожалуй, самым замечательным утверждением в записях, как на Стеле, так и на фресках, было то, что королева Тера обладала властью принуждать Богов. Это, кстати, не было единичным верованием в египетской истории, но имело иную причину. Она выгравировала на рубине, вырезанном в виде скарабея и имеющем семь семиконечных звезд, Главные Слова, чтобы подчинить себе всех Богов, как Верхнего, так и Нижнего Миров.

В заявлении было ясно указано, что она знала, что ненависть священников была накоплена к ней и что после ее смерти они попытаются замалчивать ее имя. Могу вам сказать, что это была ужасная месть в египетской мифологии, ибо без имени никто не может после смерти быть представлен Богам или за него возносят молитвы. Поэтому она предполагала, что ее воскрешение произойдет спустя долгое время в более северной стране, под созвездием, семь звезд которого определили ее рождение. С этой целью ее рука должна была находиться в воздухе — "развернутой" — и в ней должен был быть Драгоценный Камень Семи Звезд, чтобы везде, где был воздух, она могла двигаться так же, как могло двигаться ее Ка! Поразмыслив, мы с мистером Трелони согласились, что это означает, что ее тело может становиться астральным по команде и таким образом перемещаться, частица за частицей, и снова становиться целым, когда и где потребуется. Затем был фрагмент письма, в котором содержался намек на сундук или шкатулку, в которой содержались все Боги, и Воля, и Сон, причем два последних были олицетворены символами. Упоминалось, что коробка имела семь сторон. Для нас не было большой неожиданностью, когда под ногами мумии мы обнаружили семигранный ларец, который вы также видели в комнате мистера Трелони. На нижней части оберточной ткани левой ступни тем же алым цветом, что и на Стеле, был нарисован иероглифический символ, обозначающий много воды, а под правой ступней - символ земли. Мы разобрали символику в том, что ее тело, бессмертное и переносимое по желанию, управляло землей и водой, воздухом и огнем — примером последнего является свет Драгоценного камня, а также кремень и железо, которые лежали за обертками мумии.

“Когда мы вынимали шкатулку из саркофага, мы заметили на ее боках странные выступы, которые вы уже видели; но в то время мы не могли объяснить их причину. В саркофаге было несколько амулетов, но ни один из них не представлял какой-либо особой ценности. Мы предположили, что если они и были, то внутри обертки; или, что более вероятно, в странном ларце под ногами мумии. Однако его мы не смогли открыть. Имелись признаки того, что здесь была крышка; несомненно, верхняя и нижняя части были цельными. Тонкая линия, немного удаленная от верха, по-видимому, была местом крепления крышки; но она была выполнена с такой изысканной тонкостью и отделкой, что соединение было едва заметно. Конечно, крышку нельзя было сдвинуть. Мы предположили, что это было каким-то образом закреплено изнутри. Я рассказываю вам все это для того, чтобы вы могли понять вещи, с которыми вы, возможно, столкнетесь позже. Вы должны полностью отложить свое суждение. Такие странные вещи происходили с этой мумией и со всем, что ее окружало, что где-то возникла необходимость в новой вере. Абсолютно невозможно согласовать определенные события, которые произошли, с обычными течениями жизни или знаний.

“Мы оставались в Долине Чародея, пока не скопировали грубо все рисунки и надписи на стенах, потолке и полу. Мы взяли с собой Стелу из лазурита, гравюра на которой была раскрашена киноварным пигментом. Мы взяли саркофаг и мумию; каменный сундук с алебастровыми сосудами; столики из кровавика, алебастра, оникса и сердолика; и подушку из слоновой кости, дужка которой покоилась на "пряжках", вокруг каждой из которых был обвит золотой урей. Мы забрали все предметы, которые лежали в Часовне и в Яме с мумиями; деревянные лодки с экипажами, фигурки ушаптиу и символические амулеты.

Уходя, мы сняли лестницы и на некотором расстоянии закопали их в песок под скалой, которую отметили, чтобы при необходимости найти их снова. Затем с нашим тяжелым багажом мы отправились в наше утомительное путешествие обратно к Нилу. Скажу вам, пронести ящик с этим огромным саркофагом через пустыню было нелегкой задачей. У нас была грубая повозка и достаточно людей, чтобы тащить ее; но продвижение казалось ужасно медленным, так как мы стремились доставить наши сокровища в безопасное место. Ночь была для нас тревожным временем, потому что мы опасались нападения какой-нибудь банды мародеров. Но еще больше мы боялись некоторых из тех, кто был с нами. В конце концов, они были всего лишь хищными, беспринципными людьми, а у нас с собой было значительное количество ценных вещей. Они, или, по крайней мере, самые опасные из них, не знали, почему это было так ценно; они считали само собой разумеющимся, что это было какое-то материальное сокровище, которое мы несли. Мы достали мумию из саркофага и упаковали ее для безопасности путешествия в отдельный футляр. В течение первой ночи было предпринято две попытки украсть вещи из тележки, а утром двое мужчин были найдены мертвыми.

На вторую ночь разразился сильный шторм, один из тех ужасных штормов пустыни, которые заставляют человека почувствовать свою беспомощность. Нас завалило дрейфующим песком. Некоторые из наших бедуинов бежали перед бурей, надеясь найти убежище; остальные, завернувшись в свои бурнусы, терпели, насколько могли. Утром, когда буря утихла, мы извлекли из-под груды песка все, что могли, из нашего снаряжения. Мы нашли ящик, в который была упакована мумия, полностью разбитым, но саму мумию нигде не могли найти. Мы обыскали все вокруг и раскопали песок, который насыпали вокруг нас; но напрасно. Мы не знали, что делать, потому что Трелони всем сердцем хотел забрать эту мумию домой. Мы ждали целый день в надежде, что бежавшие бедуины вернутся; у нас была слепая надежда, что они, возможно, каким-то образом сняли мумию с повозки и восстановят ее. В ту ночь, незадолго до рассвета, мистер Трелони разбудил меня и прошептал на ухо:

“Мы должны вернуться к гробнице в Долине Колдуна. Не проявляй никаких колебаний утром, когда я буду отдавать приказы! Если вы зададите какие-либо вопросы о том, куда мы направляемся, это вызовет подозрения и сведет на нет нашу цель.

“Хорошо!” Ответил я. “Но зачем нам туда идти?’ Его ответ, казалось, взволновал меня, как будто задел какую-то струну, настроенную внутри:

“ Мы найдем мумию там! Я уверен в этом! Затем, предвосхищая сомнения или возражения, он добавил:

- Подожди, и ты увидишь! - и он снова закутался в одеяло.

“Арабы были удивлены, когда мы вернулись по своим следам; и некоторые из них не были удовлетворены. Было много трений, и несколько человек дезертировали; так что с уменьшившимся количеством последователей мы снова двинулись на восток. Сначала шейх не проявил никакого любопытства относительно нашего определенного пункта назначения; но когда стало очевидно, что мы снова направляемся в Долину Колдуна, он тоже проявил беспокойство. Шум нарастал по мере нашего приближения; наконец, у входа в долину он остановился и отказался идти дальше. Он сказал, что подождет нашего возвращения, если мы решим идти дальше одни. Что он подождет три дня; но если к тому времени мы не вернемся, он уедет. Никакое предложение денег не заставит его отступить от этого решения. Единственная уступка, на которую он мог пойти, заключалась в том, что он найдет лестницы и поднесет их поближе к утесу. Он так и сделал, а затем вместе с остальным отрядом вернулся и стал ждать у входа в долину.

Мы с мистером Трелони взяли веревки и факелы и снова поднялись к гробнице. Было очевидно, что кто-то побывал там в наше отсутствие, потому что каменная плита, закрывавшая вход в гробницу, лежала внутри плашмя, а с вершины утеса свисала веревка. Внутри была еще одна веревка, свисающая в шахту Ямы с мумиями. Мы посмотрели друг на друга, но ни один не произнес ни слова. Мы закрепили нашу собственную веревку, и, как и было условлено, Трелони спустился первым, я сразу же последовал за ним. Только когда мы стояли вместе у подножия шахты, у меня мелькнула мысль, что мы, возможно, попали в какую-то ловушку; что кто-то может спуститься по веревке со скалы и, перерезав веревку, по которой мы спускались в яму, похоронить нас там заживо. Мысль была ужасающей; но было слишком поздно что-либо предпринимать. Я промолчал. У нас обоих были факелы, так что было достаточно света, когда мы прошли по коридору и вошли в Помещение, где раньше стоял саркофаг. Первое, что бросилось в глаза, - это пустота помещения. Несмотря на все свое великолепное убранство, гробница была в запустении из-за отсутствия большого саркофага, для хранения которого она была высечена в скале; сундука с алебастровыми кувшинами; столов, на которых хранились принадлежности и пища для умерших, и фигурок ушаптиу.

“Это место казалось еще более бесконечно пустынным из-за закутанной в саван фигуры мумии царицы Теры, которая лежала на полу там, где раньше стоял большой саркофаг! Рядом с ним в странных, искаженных позах насильственной смерти лежали трое арабов, дезертировавших из нашего отряда. Их лица были черными, а руки и шеи вымазаны кровью, которая текла изо рта, носа и глаз.

На горле у каждого были следы, теперь уже чернеющие, руки о семи пальцах.

Мы с Трелони подошли ближе и с благоговением и страхом вцепились друг в друга, глядя друг на друга.

“Ибо, что самое удивительное, поперек груди мумифицированной царицы лежала семипалая рука, белая, как слоновая кость, на запястье виднелся только шрам, похожий на неровную красную линию, из которого, казалось, вытекали капли крови”.

ГЛАВА XII

Волшебный Сундук

Когда мы оправились от изумления, которое, казалось, длилось неоправданно долго, мы, не теряя времени, перенесли мумию по проходу и подняли ее в шахту ямы. Я подошел первым, чтобы принять его наверху. Когда я посмотрел вниз, я увидел, как мистер Трелони поднял отрубленную руку и приложил ее к груди, очевидно, чтобы уберечь ее от травм или потери. Мы оставили мертвых арабов там, где они лежали. С помощью веревок мы спустили нашу драгоценную ношу на землю, а затем отнесли ее ко входу в долину, где должен был ждать наш эскорт. К нашему удивлению, мы обнаружили их в пути. Когда мы возразили шейху, он ответил, что выполнил свой контракт в точности; он ждал три дня, как было условлено. Я думал, что он лжет, чтобы скрыть свое низменное намерение покинуть нас; и я обнаружил, когда мы сравнили записи, что у Трелони было такое же подозрение. Только прибыв в Каир, мы обнаружили, что он был прав. Было 3 ноября 1884 года, когда мы во второй раз вошли в Яму с мумиями; у нас были причины запомнить дату.

“ Мы потеряли целых три дня из нашего расчета — из наших жизней, — пока стояли в недоумении в той комнате мертвых. Было ли тогда странно, что у нас возникло суеверное чувство по отношению к мертвой королеве Тере и всему, что принадлежало ей? Стоит ли удивляться, что это остается с нами сейчас, с ошеломляющим ощущением какой-то силы вне нас или нашего понимания? Стоит ли удивляться, если это сойдет с нами в могилу в назначенное время? Если, конечно, существуют какие-нибудь могилы для нас, ограбивших мертвых! Он помолчал целую минуту, прежде чем продолжил:

“ Мы благополучно добрались до Каира, а оттуда до Александрии, где должны были сесть на корабль почтовой службы до Марселя, а оттуда экспрессом отправиться в Лондон. Но

"Самые продуманные планы группы "Мыши и люди" на корме эгли".

В Александрии Трелони нашла ожидающую телеграмму, в которой говорилось, что миссис Трелони умерла при родах дочери.

“Ее убитый горем муж сразу же уехал Восточным экспрессом, и мне пришлось одной приносить сокровище в опустевший дом. Я добрался до Лондона целым и невредимым; казалось, в нашем путешествии была какая-то особая удача. Когда я добрался до этого дома, похороны уже давно закончились. Ребенка отдали кормить, и мистер Трелони настолько оправился от потрясения, вызванного его потерей, что решил снова взяться за оборванные нити своей жизни и своей работы. Было очевидно, что он пережил потрясение, и серьезное. Внезапная седина в его черных волосах сама по себе была достаточным доказательством; но вдобавок волевые черты его лица стали резкими. С тех пор как он получил ту телеграмму в офисе судоходства в Александрии, я ни разу не видел счастливой улыбки на его лице.

“Работа - лучшее, что есть в таком случае; и своей работе он посвятил все свое сердце и душу. Странная трагедия его потери и обретения — ведь ребенок родился после смерти матери — произошла в то время, когда мы стояли в трансе в Яме с Мумиями королевы Теры. Казалось, это каким-то образом стало связано с его изучением Египта, и особенно с тайнами, связанными с царицей. Он очень мало рассказывал мне о своей дочери; но было очевидно, что в его сознании относительно нее боролись две силы. Я видел, что он любил ее, почти боготворил. И все же он никогда не мог забыть, что ее рождение стоило жизни ее матери. Кроме того, было что-то, существование чего, казалось, сжимало сердце его отца, хотя он никогда не говорил мне, что именно. Опять же, однажды он сказал в минуту расслабления о своей цели молчания:

- “Она не похожа на свою мать, но и чертами лица, и цветом кожи удивительно похожа на изображения королевы Теры".

Он сказал, что отослал ее к людям, которые будут заботиться о ней так, как не мог бы позаботиться он; и что, пока она не станет женщиной, у нее должны быть все простые радости, какие только могут быть у молодой девушки, и это лучше всего для нее. Я часто говорил с ним о ней, но он никогда не говорил много. Однажды он сказал мне: ‘Есть причины, по которым я не должен говорить больше, чем необходимо. Когда—нибудь ты узнаешь - и поймешь! Я уважал его сдержанность; и, кроме того, что спросил о ней по возвращении из путешествия, я больше никогда о ней не говорил. Я никогда не видел ее, пока не сделал этого в вашем присутствии.

“ Ну, когда сокровища, которые мы— ах! — извлекли из гробницы, были доставлены сюда, мистер Трелони сам распорядился об их размещении. Мумию, всю, кроме отрубленной руки, он поместил в большой саркофаг из железняка в зале. Это было сделано для фиванского верховного жреца Уни, и, как вы, возможно, заметили, на нем начертаны чудесные обращения к старым богам Египта. Остальные вещи из гробницы он расставил по своей комнате, как вы видели. Среди них он поместил, по своим особым причинам, руку мумии. Я думаю, он считает это самым священным из своих владений, за, возможно, одним исключением. Это резной рубин, который он называет "Драгоценным камнем Семи Звезд", который он хранит в том огромном сейфе, который, как вы знаете, заперт и охраняется различными устройствами.

“ Осмелюсь сказать, вы находите это утомительным, но я должен был объяснить это, чтобы вы поняли все до настоящего времени. Прошло много времени после моего возвращения с мумией королевы Теры, когда мистер Трелони вновь завел со мной разговор на эту тему. Он несколько раз бывал в Египте, иногда со мной, иногда один; и я побывал в нескольких поездках, за свой счет или для него. Но за все это время, почти шестнадцать лет, он ни разу не упоминал об этом, разве что по какому-нибудь неотложному поводу, если это не требовало упоминания.

Однажды рано утром он в спешке послал за мной; я тогда занимался в Британском музее и снимал комнаты на Харт-стрит. Когда я пришел, он весь горел от возбуждения. Я не видел его таким сияющим с тех пор, как узнал о смерти его жены. Он сразу же повел меня в свою комнату. Жалюзи на окнах были опущены, а ставни закрыты; внутрь не проникало ни единого лучика дневного света. Обычный свет в комнате не горел, но по одной стороне комнаты было расставлено множество мощных электрических ламп мощностью не менее пятидесяти свечей. Маленький столик из кроваво-красного камня, на котором стоит семиугольный сундук, был выдвинут в центр комнаты. Сундук выглядел изысканно в ярком свете, падавшем на него. Казалось, он действительно светился, как будто подсвечивался каким-то образом изнутри.

“Что вы об этом думаете?" - спросил он.

“Это похоже на драгоценный камень", - ответил я. ‘Вы вполне можете назвать это ’Волшебной шкатулкой чародея", если оно часто так выглядит. Оно кажется почти живым.

- Ты знаешь, почему мне так кажется?

- Полагаю, из-за яркого света?

“Свет, конечно, ’ ответил он, ‘ но это скорее расположение света’. Говоря это, он включил обычный свет в комнате и выключил специальный. Эффект, произведенный на каменный ящик, был удивительным; через секунду он утратил все свое сияние. Это все еще был очень красивый камень, как всегда; но это был камень, и не более того.

“Вы заметили что-нибудь в расположении ламп?’ - спросил он.

-“Нет!"

“Они были в форме звезд на Плуге, как звезды на рубине!’ Это утверждение прозвучало для меня с определенным чувством убежденности. Я не знаю почему, за исключением того, что было так много таинственных ассоциаций с мумией и всем, что к ней относилось, что любая новая ассоциация казалась поучительной. Я слушал, как Трелони продолжал объяснять:

“В течение шестнадцати лет я не переставал думать об этом приключении или пытаться найти ключ к тайнам, которые стояли перед нами; но никогда до прошлой ночи мне не казалось, что я нахожу разгадку. Я думаю, что, должно быть, мне это приснилось, потому что я проснулась вся в огне. Я вскочила с кровати с решимостью что-то сделать, прежде чем поняла, что именно я хочу сделать. Затем, совершенно внезапно, цель стала ясна передо мной. В надписях на стенах гробницы были намеки на семь звезд Большой Медведицы, из которых состоит Плуг; и Север подчеркивался снова и снова. Те же символы повторялись и в отношении “Волшебной шкатулки”, как мы ее назвали. Мы уже заметили эти своеобразные полупрозрачные пространства в камне шкатулки. Вы помните, что иероглифические надписи гласили, что драгоценный камень был извлечен из сердцевины аэролита и что шкатулка тоже была вырезана из него. Возможно, подумал я, свет семи звезд, сияющий в нужном направлении, может оказать какое-то воздействие на коробку или что-то внутри нее. Я поднял штору и выглянул наружу. Плуг находился высоко в небесах, и обе его звезды, в том числе Полярная, были прямо напротив окна. Я выдвинул стол с ларцом на свет и сдвинул его так, чтобы полупрозрачные пятна были направлены в сторону звезд. Мгновенно ящик начал светиться, как вы видели при свете ламп, хотя и совсем слабо. Я ждал и ждал; но небо заволокло тучами, и свет померк. Поэтому я достал провода и лампы — вы знаете, как часто я использую их в экспериментах — и попробовал эффект электрического света. Мне потребовалось некоторое время, чтобы правильно расставить лампы, чтобы они соответствовали частям камня, но в тот момент, когда я их правильно расставил, все это начало светиться, как вы это видели.

“Однако я не смог добиться дальнейшего. Очевидно, чего-то не хватало. Внезапно мне пришло в голову, что если свет может оказывать какое-то воздействие, то в гробнице должны быть какие-то средства для получения света, потому что в яме с мумиями в пещере не могло быть звездного света. Тогда, казалось, все стало ясно. На стол из кровавого камня, в крышке которого вырезано углубление, в которое помещается дно ларца, я положил Волшебный Ларчик; и я сразу увидел, что странные выступы, так тщательно вырезанные в материале камня, в некотором роде соответствуют звездам в созвездии. Значит, в них должны были находиться фонари.

’Эврика!’ - Воскликнул я. ‘Все, что нам сейчас нужно, - это лампы’.” Я попробовал разместить электрические лампы на выступах или рядом с ними. Но свечение так и не достигло камня. Поэтому во мне росло убеждение, что для этой цели были созданы специальные лампы. Если бы мы смогли их найти, был бы сделан шаг на пути к разгадке тайны.

“А как же лампы?’ - Спросил я. ‘ Где они? Когда мы должны их обнаружить? Как мы узнаем о них, если найдем? Что...”

Он сразу же остановил меня:

“Давайте по порядку!’ - тихо сказал он. ‘В вашем первом вопросе содержится все остальное. Где эти лампы? Я скажу тебе: в могиле!"

“В гробнице!’ - В изумлении повторил я. ‘ Почему мы с тобой сами обыскали это место из конца в конец; и не было никаких признаков лампы. Ни малейших признаков того, что что-либо осталось, когда мы уходили в первый раз; или во второй, кроме тел арабов.

Пока я говорил, он развернул несколько больших листов бумаги, которые принес в руке из своей комнаты. Он разложил их на большом столе, придавив их края книгами и гирьками. Я узнал их с первого взгляда; это были аккуратные копии, которые он сделал с наших первых расшифровок надписей в гробнице. Когда у него все было готово, он повернулся ко мне и медленно произнес:

- Помните, когда мы осматривали гробницу, вы удивились отсутствию одной вещи, которую обычно находят в таких гробницах?

“Да! сердаба не было".

“Сердаб, возможно, я смогу объяснить, - сказал мне мистер Корбек, - это своего рода ниша, построенная или высеченная в стене гробницы. Те, которые еще не были исследованы, не имеют надписей и содержат только изображения умерших, для которых была сделана гробница ”. Затем он продолжил свое повествование:

Трелони, когда он увидел, что я уловил его намек, продолжил говорить с чем-то вроде своего прежнего энтузиазма:

“Я пришел к выводу, что должен быть сердаб - секретный. Мы были глупцами, что не подумали об этом раньше. Мы могли бы догадаться, что создательница такой гробницы — женщина, проявившая в других отношениях такое чувство красоты и завершенности и завершившая каждую деталь с женственным богатством проработки, — не пренебрегла бы такой архитектурной особенностью. Даже если бы это не имело особого ритуального значения, она бы использовала его в качестве украшения. У других оно было, и ей нравилось, чтобы ее собственная работа была законченной. Будьте уверены, там был — и есть — сердаб; и что в нем, когда его обнаружат, мы найдем лампы. Конечно, если бы мы знали тогда то, что знаем сейчас, или, по крайней мере, предполагали, что там были лампы, мы могли бы заподозрить какое-то потайное место, какую-то тайну. Я собираюсь попросить тебя снова отправиться в Египет; поискать гробницу; найти сердаба; и вернуть лампы!”

“А если я обнаружу, что там нет сердаба; или если, открыв его, я не найду в нем ламп, что тогда?’ Он мрачно улыбнулся своей мрачной улыбкой, которую так редко можно было увидеть за прошедшие годы, и медленно произнес:

- Тогда тебе придется поторопиться, пока ты их не найдешь!

“Хорошо!’ - Сказал я. Он указал на один из листов.

“Вот записи из часовен на юге и востоке. Я снова просмотрел надписи и обнаружил, что в семи местах за этим углом находятся символы созвездия, которое мы называем Плугом, которое, по мнению королевы Теры, определяло ее рождение и ее судьбу. Я внимательно изучил их и заметил, что все они представляют собой группировку звезд, поскольку созвездие появляется в разных частях неба. Все они астрономически верны; и как на настоящем небе указатели указывают на Полярную звезду, так и все они указывают на одно место на стене, где обычно находится сердаб!"

“Браво!’ - крикнул я, поскольку подобное рассуждение вызвало аплодисменты. Он, казалось, был доволен, когда продолжил:

“Когда будете в гробнице, осмотрите это место. Вероятно, там есть какая-нибудь пружина или механическое приспособление для открывания сосуда. Что это может быть, гадать бесполезно. Вы будете знать, что лучше всего делать, когда окажетесь на месте.

На следующей неделе я отправился в Египет; и не отдыхал, пока снова не оказался в гробнице. Я нашел кое-кого из наших старых последователей; и мне довольно хорошо помогли. Сейчас страна находилась в состоянии, сильно отличающемся от того, в котором она была шестнадцать лет назад; не было необходимости в войсках или вооруженных людях.

Я взобрался на скалу один. Трудностей не возникло, так как в том прекрасном климате деревянная конструкция лестницы была все еще надежной. Нетрудно было заметить, что за прошедшие годы у гробницы побывали и другие посетители; и у меня упало сердце, когда я подумал, что кто-то из них, возможно, случайно наткнулся на это тайное место. Было бы поистине горьким открытием обнаружить, что они опередили меня и что мое путешествие было напрасным.

Горечь осозналась, когда я зажег свои факелы и прошел между семигранными колоннами к Часовне гробницы.

“ Там, на том самом месте, где я ожидал его найти, было отверстие сердаба. И сердаб был пуст.

Но Часовня не была пуста, потому что высохшее тело человека в арабской одежде лежало прямо под отверстием, как будто его сбили с ног. Я осмотрел все стены вокруг, чтобы убедиться, верна ли догадка Трелони; и я обнаружил, что во всех приведенных положениях звезд указатели Плуга указывали место слева, или с южной стороны, от входа в сердаб, где была единственная золотая звезда.

Я нажал на это, и оно поддалось. Камень, которым была отмечена передняя часть сердаба и который лежал у внутренней стены, слегка сдвинулся. При дальнейшем изучении другой стороны отверстия я обнаружил похожее место, обозначенное другими изображениями созвездия; но это само по себе было изображением семи звезд, и каждая была отчеканена из полированного золота. Я нажимал на каждую звездочку по очереди, но безрезультатно. Затем мне пришло в голову, что если открывающая пружина находилась слева, то эта пружина справа могла быть предназначена для одновременного нажатия на все звезды одной рукой с семью пальцами. Используя обе руки, мне удалось добиться этого.

С громким щелчком металлическая фигура, казалось, метнулась к отверстию сердаба; камень медленно вернулся на свое место и со щелчком закрылся. Мельком увидев спускающуюся фигуру, я на мгновение ужаснулся. Это было похоже на того мрачного стража, которого, согласно арабскому историку Ибн Абд Алхокину, строитель пирамид, царь Саурид Ибн Салхук поставил в Западной пирамиде, чтобы защищать ее сокровища: ‘Мраморная фигура, выпрямленная, с копьем в руке; на голове у него обвился змей. Когда кто-нибудь приближался, змея кусала его в бок, обвивалась вокруг его горла и, убив его, снова возвращалась на свое место".

Я хорошо знал, что такая фигура создана не для шутки и что отважиться на нее - не детская забава. Мертвый араб у моих ног был доказательством того, что можно было сделать! Поэтому я снова осмотрел стену; и тут и там обнаружил сколы, как будто кто-то стучал тяжелым молотком. Вот что произошло дальше.: Грабитель могил, более опытный в своем деле, чем мы, и подозревающий наличие спрятанного сердаба, предпринял попытку найти его. Он случайно нажал на пружину; освободил мстительного ‘Казначея", как назвал его арабский писатель. Результат говорил сам за себя. Я взял кусок дерева и, стоя на безопасном расстоянии, надавил его концом на звезду.

Камень мгновенно отлетел назад. Скрытая внутри фигура метнулась вперед и выставила свое копье. Затем она поднялась и исчезла. Я подумал, что теперь могу безопасно нажать на семь звезд; и сделал это. Снова камень откатился; и "Казначей" промелькнул мимо к своему скрытому логову.

“Я повторил оба эксперимента несколько раз; всегда с одним и тем же результатом. Мне бы хотелось изучить механизм этой фигуры, обладающей такой зловещей подвижностью; но это было невозможно без таких инструментов, которые нелегко было достать. Возможно, потребуется вырезать целую секцию скалы. Когда-нибудь я надеюсь вернуться, должным образом экипированный, и попробовать это сделать.

“Возможно, вы не знаете, что вход в сердаб почти всегда очень узкий; иногда туда едва можно просунуть руку. Две вещи я узнал из этого сердаба. Во-первых, лампы, если лампы там вообще были, не могли быть большого размера; и, во-вторых, они каким-то образом ассоциировались с Хатхор, чей символ, ястреб в квадрате, правый верхний угол которого образует квадрат поменьше, был рельефно вырезан на стене внутри и окрашен в ярко-красный цвет, который мы нашли на Стеле. Хатхор - богиня, которая в египетской мифологии соответствует греческой Венере в той мере, в какой она является верховным божеством красоты и наслаждения. Однако в египетской мифологии каждый Бог имеет множество форм; и в некоторых аспектах Хатхор имеет отношение к идее воскресения. Существует семь форм или вариантов Богини; почему бы им каким-то образом не соответствовать семи светильникам! Я был убежден, что такие светильники существовали. Первый расхититель могил встретил свою смерть; второй нашел содержимое сердаба. Первая попытка была предпринята много лет назад; состояние тела доказывало это. Я не имел ни малейшего представления о второй попытке. Это могло быть давным-давно; или, возможно, совсем недавно. Однако, если в гробнице побывали другие люди, вполне вероятно, что лампы забрали давным-давно. Что ж! тем более трудными будут мои поиски; ибо они должны быть предприняты!

“ Это было почти три года назад; и все это время я был подобен человеку из "Тысячи и одной ночи", который искал старые лампы не ради новых, а за наличные. Я не осмеливался сказать, что я ищу, или попытаться дать какое-либо описание, ибо это помешало бы моей цели. Но с самого начала у меня в голове было смутное представление о том, что я должен найти. Со временем это становилось все более и более ясным; пока, наконец, я почти не превысил свою отметку, ища что-то, что могло быть неправильным.

“Разочарования, которые я пережил, и погони за дикими гусями, которые я совершал, заполнили бы целый том; но я выстоял. Наконец, менее двух месяцев назад, старый торговец в Моссуле показал мне одну лампу, именно такую, какую я искал. Я отслеживал это почти год, всегда испытывая разочарование, но всегда воодушевляясь на дальнейшие усилия растущей надеждой, что я на верном пути.

“Я не знаю, как я сдержался, когда понял, что, наконец, был, по крайней мере, близок к успеху. Однако я был искусен в тонкостях восточной торговли, и еврей, араб и португальский торговец встретил достойного соперника. Я хотел посмотреть все его запасы, прежде чем покупать; и одну за другой он извлек из груды мусора семь разных ламп. У каждого из них был отличительный знак, и каждый из них представлял собой ту или иную форму символа Хатхор. Думаю, я поколебал невозмутимость моего смуглого друга масштабом своих покупок, ибо, чтобы он не догадался, какие товары я ищу, я почти обчистил его лавку. В конце концов он чуть не заплакал и сказал, что я разорил его, потому что теперь ему нечего продавать. Он бы рвал на себе волосы, если бы знал, какую цену я в конечном итоге дал бы за некоторые из его акций, которые, возможно, он ценил меньше всего.

Спеша домой, я расстался с большей частью своих товаров по нормальной цене. Я не осмелился отдать их или даже потерять, чтобы не навлечь на себя подозрения. Моя ноша была слишком драгоценна, чтобы сейчас рисковать из-за какой-либо глупости. Я пустился в путь так быстро, как только возможно путешествовать по таким странам, и прибыл в Лондон, захватив с собой только лампы и несколько портативных диковинок и папирусов, которые я прихватил во время своих путешествий.

- Итак, мистер Росс, вы знаете все, что знаю я, и я оставляю на ваше усмотрение, сколько из этого вы расскажете мисс Трелони, если вообще расскажете.

Когда он закончил, чистый молодой голос произнес позади нас:

“ А как же мисс Трелони? Она здесь!

Мы испуганно обернулись и вопросительно посмотрели друг на друга. В дверях стояла мисс Трелони. Мы не знали, как долго она находилась здесь и как много она услышала.

ГЛАВА XIII

Пробуждение от транса

Первые неожиданные слова всегда могут ошеломитьслушателя; но когда шок проходит, разум слушателя заявляет о себе, и он может судить о манере речи, а также о сути. Так было и в этот раз. Теперь, когда разум был начеку, я не мог сомневаться в простой искренности следующего вопроса Маргарет.

“ О чем вы, двое мужчин, говорили все это время, мистер Росс? Я полагаю, мистер Корбек рассказывал вам о своих приключениях в поисках ламп. Я надеюсь, что вы когда-нибудь расскажете и мне, мистер Корбек, но это не должно произойти до тех пор, пока моему бедному отцу не станет лучше. Я уверена, он хотел бы сам рассказать мне все об этих вещах или присутствовать при том, как я их услышу. ” Она резко перевела взгляд с одного на другого. “О, это вы говорили, когда я вошел? Хорошо! Я подожду, но надеюсь, это ненадолго. Я чувствую, что продолжающееся состояние отца подтачивает меня. Некоторое время назад я почувствовала, что мои нервы сдают; поэтому я решила пойти прогуляться в парк. Я уверена, это пойдет мне на пользу. Я хочу, чтобы вы, мистер Росс, если хотите, были с отцом, пока меня не будет. Тогда я буду чувствовать себя в безопасности.

Я с готовностью поднялся, радуясь, что бедняжка уходит, пусть даже на полчаса. Она выглядела ужасно усталой и изможденной, и при виде ее бледных щек у меня защемило сердце. Я пошел в комнату больной и сел на свое обычное место. Миссис Грант тогда была на дежурстве; мы не сочли необходимым, чтобы в комнате находилось больше одного человека в течение дня. Когда я вошел, она воспользовалась случаем, чтобы заняться какими-то домашними делами. Жалюзи были подняты, но северная сторона комнаты смягчала жаркий солнечный свет снаружи.

Я долго сидел, обдумывая все, что рассказал мне мистер Корбек, и вплетая его чудеса в ткань странных событий, произошедших с тех пор, как я переступил порог этого дома. Временами я был склонен сомневаться; сомневаться во всем и в каждом; сомневаться даже в показаниях моих собственных пяти органов чувств. Предупреждения опытного детектива продолжали возвращаться мне на ум. Он назвал мистера Корбека ловким лжецом и сообщником мисс Трелони. Маргарет! Это все решило! Оказавшись лицом к лицу с таким предложением, сомнения рассеялись. Каждый раз, когда ее образ, ее имя, малейшая мысль о ней возникали в моем сознании, каждое событие резко выделялось как живой факт. Моя жизнь на ее вере!

Меня поразительным образом вывели из задумчивости, которая быстро превращалась в мечту о любви. С кровати донесся голос; глубокий, сильный, властный голос. Первая же его нота, словно громовой зов, отозвалась в моих глазах и ушах. Больной человек проснулся и заговорил!

“ Кто вы? Что вы здесь делаете?

Какие бы представления ни сложились у кого-либо из нас о его пробуждении, я совершенно уверен, что никто из нас не ожидал увидеть его полностью проснувшимся и полностью владеющим собой. Я был так удивлен, что ответил почти машинально:

“ Меня зовут Росс. Ты наблюдал за мной!” На мгновение он выглядел удивленным, а затем я увидел, что в игру вступила его привычка судить самостоятельно.

“ Наблюдаю я! Что ты имеешь в виду? Почему наблюдаю я? Теперь его взгляд остановился на туго забинтованном запястье. Он продолжил другим тоном, менее агрессивным, более добродушным, как человек, принимающий факты:

“ Вы врач? - спросил я. Отвечая, я почувствовал, что почти улыбаюсь; облегчение от долгого давления беспокойства за его жизнь начинало сказываться:

- Нет, сэр!

“ Тогда почему вы здесь? Если вы не врач, то кто вы? Его тон снова стал более повелительным. Мысль быстра; вся цепочка рассуждений, на которых должен основываться мой ответ, пронеслась в моем мозгу прежде, чем слова успели слететь с моих губ. Маргарет! Я должен думать о Маргарет! Это был ее отец, который еще ничего не знал обо мне, даже о самом моем существовании. Естественно, ему было бы любопытно, если не сказать тревожно, узнать, почему именно я была выбрана в качестве подруги его дочери по случаю его болезни. Отцы, естественно, немного ревнивы в таких вопросах, как выбор дочери, и при необъявленном состоянии моей любви к Маргарет я не должен делать ничего, что могло бы в конечном итоге поставить ее в неловкое положение.

“ Я адвокат. Однако я здесь не в этом качестве, а просто как друг вашей дочери. Вероятно, именно знание того, что я юрист, заставило ее попросить меня приехать, когда она думала, что вас убили. Впоследствии она была достаточно добра, чтобы считать меня другом, и позволила мне остаться в соответствии с вашим выраженным желанием, чтобы кто-нибудь остался наблюдать.

Мистер Трелони явно был человеком быстро соображающим и немногословным. Он пристально смотрел на меня, пока я говорил, и его проницательные глаза, казалось, читали мои мысли. К моему облегчению, он больше ничего не сказал на эту тему, казалось, приняв мои слова на веру. Очевидно, в его собственном сознании была какая-то причина для принятия, более глубокая, чем мои собственные знания. Его глаза вспыхнули, а рот непроизвольно дернулся — вряд ли это можно было назвать подергиванием, — что означало удовлетворение. Он прослеживал в уме какую-то цепочку рассуждений. Вдруг он сказал:

“ Она думала, что меня убили! Это было прошлой ночью?

“ Нет! четыре дня назад. Он казался удивленным. Пока он говорил в первый раз, он сел в постели; теперь он сделал движение, как будто собирался выпрыгнуть. С усилием, однако, он сдержался; откинувшись на подушки, он тихо сказал:

“ Расскажи мне все! Все, что ты знаешь! Каждую деталь! Ничего не опускай! Но останься; сначала запри дверь! Я хочу знать, прежде чем кого-либо увижу, как именно обстоят дела.

Каким-то образом его последние слова заставили мое сердце подпрыгнуть. “Кто угодно!” Тогда он, очевидно, принял меня за исключение. При моем теперешнем состоянии чувств к его дочери эта мысль была утешительной. Я почувствовал ликование, когда подошел к двери и тихонько повернул ключ. Когда я вернулся, то обнаружил, что он снова сидит. Он сказал:

“Продолжай!”

Соответственно, я рассказал ему все до мельчайших подробностей, какие только смог вспомнить, о том, что произошло с момента моего прибытия в дом. Конечно, я ничего не сказал о своих чувствах к Маргарет и говорил только о тех вещах, которые уже были ему известны. Что касается Корбека, я просто сказал, что он привез несколько ламп, которые искал. Затем я подробно рассказал ему об их пропаже и об их повторном обнаружении в доме.

Он слушал с самообладанием, которое в данных обстоятельствах показалось мне чуть ли не изумительным. Это было бесстрастие, потому что временами его глаза вспыхивали, а сильные пальцы здоровой руки сжимали простыню, собирая ее в глубокие складки. Это стало особенно заметно, когда я рассказал ему о возвращении Корбека и находке ламп в будуаре. Время от времени он что-то говорил, но всего несколько слов и как бы неосознанно эмоционально комментировал. Таинственные моменты, те, что больше всего озадачивали нас, казалось, не представляли для него особого интереса; казалось, он и так их знал. Наибольшее беспокойство он проявил, когда я рассказал ему о стрельбе Доу. Его невнятный комментарий: “тупая задница!” - вместе с быстрым взглядом через комнату на поврежденный шкафчик обозначили меру его отвращения. Когда я рассказал ему о мучительном беспокойстве его дочери за него, о ее бесконечной заботе и преданности, о нежной любви, которую она проявляла, он, казалось, был очень тронут. В его бессознательном шепоте прозвучало какое-то скрытое удивление:

“ Маргарет! Маргарет!

Когда я закончил свое повествование, доведя дело до того момента, когда мисс Трелони вышла на прогулку — теперь я думал о ней как о “мисс Трелони", а не как о "Маргарет" в присутствии ее отца, — он довольно долго молчал. Прошло, вероятно, две или три минуты, но это казалось бесконечным. Внезапно он повернулся и отрывисто сказал мне:

“ А теперь расскажи мне все о себе! Это было что-то вроде удара по полу; я почувствовала, что раскаляюсь докрасна. Глаза мистера Трелони были устремлены на меня; теперь они были спокойными и пытливыми, но не переставали проникать в душу. На губах появилось лишь подобие улыбки, которая, хотя и усилила мое смущение, принесла мне определенное облегчение. Однако я столкнулся лицом к лицу с трудностями; и привычка моей жизни сослужила мне хорошую службу. Говоря, я смотрел ему прямо в глаза:

“ Как я вам уже говорил, меня зовут Росс, Малкольм Росс. По профессии я адвокат. Я был назначен королевским королем в последний год правления королевы. Я был довольно успешен в своей работе ”. К моему облегчению, он сказал:

“ Да, я знаю. Я всегда был о вас хорошего мнения! Где и когда вы познакомились с Маргарет?

- Сначала в “Хэй" на Белгрейв-сквер, десять дней назад. Потом на пикнике у реки с леди Стратконнелл. Мы отправились из Виндзора в Кукхэм. Марта—мисс Трелони была в моей лодке. Я немного гребу, и у меня была своя лодка в Виндзоре. У нас было много разговоров — естественно.

“ Естественно! ” в тоне согласия послышалось что-то сардоническое, но других намеков на его чувства не было. Я начал думать, что, поскольку я нахожусь в присутствии сильного мужчины, я должен показать что-то из своей собственной силы. Мои друзья, а иногда и мои оппоненты, говорят, что я сильный человек. В моих нынешних обстоятельствах не быть абсолютно правдивым означало бы проявить слабость. Итак, я справился с возникшей передо мной трудностью, однако всегда помня о том, что мои слова могут повлиять на счастье Маргарет из-за ее любви к отцу. Я продолжал:

“В беседе в таком приятном месте и в такое время, в такой обстановке, в уединении, располагающем к доверию, я получил представление о ее внутренней жизни. Такой взгляд, какой мужчина моих лет и с моим опытом может получить от молодой девушки! Лицо отца становилось все серьезнее по мере того, как я продолжал; но он ничего не сказал. Теперь я твердо придерживался определенной линии речи и продолжал, владея своим умом, насколько мог. Это событие могло быть чревато серьезными последствиями и для меня тоже.

Я не мог не видеть, что над ее душой витало привычное для нее чувство одиночества. Я думал, что понимаю это; я сам единственный ребенок в семье. Я рискнул побудить ее говорить со мной свободно; и был достаточно счастлив, что мне это удалось. Между нами установилось своего рода доверие ”. В лице отца было что-то такое, что заставило меня поспешно добавить:

“ Как вы можете себе представить, сэр, она не сказала ничего такого, что было бы неправильно. Она лишь импульсивно рассказала мне о своем страстном желании высказать мысли, которые долго тщательно скрывала, о своем стремлении быть ближе к отцу, которого она любила; больше общаться с ним; больше пользоваться его доверием; ближе входить в круг его симпатий. О, поверьте мне, сэр, что все это было хорошо! Все, на что только может надеяться или желать отцовское сердце! Все это было преданно! То, что она сказала это мне, возможно, потому, что я был почти незнакомцем, с которым раньше не было преград для доверия ”.

Здесь я остановился. Продолжать было трудно, и я боялся, что в своем рвении окажу Маргарет медвежью услугу. Облегчение от напряжения исходило от ее отца.

-А ты? - спросил я.

“Сэр, мисс Трелони очень мила и красива! Она молода, и ее ум подобен кристаллу! Ее сочувствие - радость! Я не старый человек, и мои чувства не были обручены. До тех пор их никогда не было. Надеюсь, я могу сказать то же самое даже отцу! Мои глаза невольно опустились. Когда я снова подняла их, мистер Трелони все еще пристально смотрел на меня. Вся доброта его натуры, казалось, проявилась в улыбке, когда он протянул руку и сказал:

“Малькольм Росс, я всегда слышал о тебе как о бесстрашном и благородном джентльмене. Я рад, что у моей девочки есть такой друг! Продолжай!”

Мое сердце подпрыгнуло. Первый шаг к завоеванию отца Маргарет был сделан. Осмелюсь сказать, что я был несколько более экспансивен в своих словах и поведении, когда продолжал. Я определенно так и чувствовал.

“С возрастом мы приобретаем одно: разумно использовать свой возраст! У меня большой опыт. Я боролся за это и работал ради этого всю свою жизнь; и я чувствовал, что у меня было право использовать это. Я осмелился попросить мисс Трелони рассчитывать на меня как на друга; позволить мне служить ей, если представится случай. Она пообещала мне, что сделает это. Я понятия не имел, что мой шанс послужить ей представится так скоро и таким способом; но в ту же ночь ты был сражен наповал. В своем отчаянии и тревоге она послала за мной!” Я сделал паузу. Он продолжал смотреть на меня, пока я продолжал:

“ Когда было найдено ваше письмо с инструкциями, я предложил свои услуги. Как вы знаете, они были приняты.

“А в наши дни, как они сошли за тебя?” Вопрос поразил меня. В этом было что-то от голоса и манер самой Маргарет; что-то настолько похожее на ее более светлые моменты, что это выявило во мне всю мужественность. Теперь я чувствовал себя более уверенным в своей правоте, когда сказал:

“Эти дни, сэр, несмотря на все их мучительные тревоги, несмотря на всю боль, которую они причиняли девушке, которую я с каждым часом любил все больше и больше, были самыми счастливыми в моей жизни!” Он долго молчал; так долго, что, пока я ждал, когда он заговорит, с бьющимся сердцем я начал задаваться вопросом, не была ли моя откровенность слишком бурной. Наконец он сказал:

“ Я полагаю, трудно говорить так много чужим голосом. Если бы вас услышала ее бедная мать, это обрадовало бы ее сердце! Затем по его лицу пробежала тень, и он продолжил более поспешно.

- Но вы совершенно уверены во всем этом?

- Я знаю свое сердце, сэр; или, по крайней мере, мне кажется, что знаю!

“ Нет! нет! - ответил он, - я не тебя имею в виду. Все в порядке! Но ты говорила о привязанности ко мне моей девочки ... и все же...! И все же она прожила здесь, в моем доме, целый год… И все же она говорила вам о своем одиночестве, о своей опустошенности. Я никогда — мне горько это говорить, но это правда — я никогда не видел признаков такой привязанности к себе за весь год!..” Его голос дрогнул и перешел в грустный, напоминающий самоанализ.

“Тогда, сэр, - сказал я, - мне выпала честь увидеть за несколько дней больше, чем вам за всю ее жизнь!” Мои слова, казалось, вывели его из себя, и мне показалось, что он сказал не только с удивлением, но и с удовольствием:

“ Я понятия не имел об этом. Я думал, что я ей безразличен. То, что казалось пренебрежением ее юности, мстило мне. Что у нее было холодное сердце.… Для меня невыразимая радость, что дочь ее матери тоже любит меня!” Бессознательно он откинулся на подушку, погрузившись в воспоминания о прошлом.

Как он, должно быть, любил ее мать! Ему нравилась любовь к ребенку ее матери, а не к собственной дочери. Мое сердце наполнилось к нему огромной волной сочувствия и доброты. Я начал понимать. Понять страсть этих двух великих, молчаливых, сдержанных натур, которые успешно скрывали жгучую жажду любви друг друга! Я не удивился, когда вскоре он пробормотал себе под нос:

“Маргарет, дитя мое! Нежная, и вдумчивая, и сильная, и верная, и храбрая! Как ее дорогая мать! как ее дорогая матушка!”

И тогда в самой глубине своего сердца я порадовался, что говорил так откровенно.

Вскоре мистер Трелони сказал:

“ Четыре дня! Шестнадцатое! Значит, сегодня двадцатое июля? Я утвердительно кивнул; он продолжил:

“Итак, я лежу в трансе уже четыре дня. Это не в первый раз. Однажды я был в трансе при странных условиях в течение трех дней; и даже не подозревал об этом, пока мне не сказали об истечении времени. Когда-нибудь я расскажу тебе все об этом, если ты захочешь послушать.

Это заставило меня затрепетать от удовольствия. То, что он, отец Маргарет, так доверился мне, сделало это возможным.… Деловая, повседневная настороженность в его голосе, когда он заговорил дальше, очень напомнила мне:

“ Мне лучше сейчас встать. Когда войдет Маргарет, скажи ей сам, что со мной все в порядке. Это позволит избежать потрясения! И передай, пожалуйста, Корбеку, что я хотел бы увидеться с ним, как только смогу. Я хочу увидеть эти лампы и услышать о них все!

Его отношение ко мне наполнило меня восторгом. Был возможный аспект тестя, который поднял бы меня со смертного одра. Я поспешил прочь, чтобы исполнить его желание; однако, когда моя рука уже взялась за ключ от двери, его голос напомнил мне:

-Мистер Росс! - позвал я

Мне не нравилось слышать, как он говорит “мистер”, После того как он узнал о моей дружбе с его дочерью, он называл меня Малькольмом Россом; и это очевидное возвращение к официальности не только причинило боль, но и наполнило меня дурными предчувствиями. Должно быть, это что-то связанное с Маргарет. Я думал о ней как о “Маргарет”, а не как о “мисс Трелони”, теперь, когда была опасность потерять ее. Теперь я знаю, что я чувствовал тогда: я был полон решимости бороться за нее, а не потерять. Мистер Трелони, проницательный наблюдатель за мужчинами, казалось, прочитал мои мысли; его лицо, на котором отразилась новая тревога, расслабилось, когда он сказал:

“ Присядьте на минутку; нам лучше поговорить сейчас, чем потом. Мы оба мужчины, и люди светские. Все, что касается моей дочери, для меня очень ново и очень неожиданно; и я хочу точно знать, как и где я нахожусь. Имейте в виду, я не возражаю, но как у отца у меня есть серьезные обязанности, которые могут оказаться болезненными. Я... я... ” Он, казалось, слегка растерялся, с чего начать, и это вселило в меня надежду. — Полагаю, из того, что вы сказали мне о своих чувствах к моей девушке, я должен заключить, что вы намерены позже стать претендентом на ее руку? Я сразу же ответил:

“Абсолютно! Твердым и непреклонным было мое намерение вечером после того, как я был с ней на реке, разыскать вас, конечно, после надлежащего и почтительного перерыва, и спросить вас, могу ли я поговорить с ней по этому поводу. События вынудили меня к более тесным отношениям быстрее, чем я мог надеяться, что это возможно; но эта первоначальная цель оставалась свежей в моем сердце, становилась все более интенсивной и умножалась с каждым часом, прошедшим с тех пор ”. Его лицо, казалось, смягчилось, когда он посмотрел на меня; к нему инстинктивно возвращались воспоминания о его собственной юности. После паузы он сказал:

— Полагаю, я также могу считать, Малкольм Росс, — возвращение к фамильярному обращению охватило меня восхитительным трепетом, - что до сих пор вы не выразили никакого протеста моей дочери?

“ Не на словах, сэр. Смысл моей фразы поразил меня не своим юмором, а серьезной, доброй улыбкой на лице отца. В его комментарии был приятный сарказм:

“ Не словами! Это опасно! Она могла усомниться в словах или даже не поверить им.

Я почувствовал, что краснею до корней волос, когда продолжил:

“ Долг деликатности в ее беззащитном положении; мое уважение к ее отцу — тогда я знал вас, сэр, не как вас самих, а только как ее отца, — удерживали меня. Но даже если бы не существовало этих барьеров, я бы не осмелился в присутствии такого горя и тревоги заявить о себе. Мистер Трелони, уверяю вас своим честным словом, что мы с вашей дочерью пока, со своей стороны, всего лишь друзья и ничего больше!” Он снова протянул руки, и мы тепло обнялись. Затем он сердечно сказал:

“ Я удовлетворен, Малкольм Росс. Конечно, я полагаю, что до тех пор, пока я не увижу ее и не дам вам разрешения, вы не будете делать никаких заявлений моей дочери - на словах, - добавил он со снисходительной улыбкой. Но его лицо снова стало суровым, когда он продолжил:

“ Время поджимает, а мне нужно подумать о некоторых делах, таких срочных и странных, что я не смею терять ни часа. В противном случае я не был бы готов так быстро заговорить с таким новым другом об устройстве моей дочери в жизни и о ее будущем счастье”. В его манерах было достоинство и определенная гордость, которые произвели на меня большое впечатление.

“ Я уважу ваши пожелания, сэр! - Сказал я, возвращаясь и открывая дверь. Я слышал, как он запер ее за мной.

Когда я сказал мистеру Корбеку, что мистер Трелони полностью выздоровел, он начал танцевать как дикий человек. Но он внезапно остановился и попросил меня быть осторожным и не делать никаких выводов, по крайней мере поначалу, когда в будущем буду говорить о находке ламп или о первых посещениях гробницы. Это было на случай, если мистер Трелони заговорит со мной на эту тему; “что, конечно, он и сделает”, - добавил он, искоса взглянув на меня, что означало осведомленность о делах моего сердца. Я согласился с этим, чувствуя, что это совершенно правильно. Я не совсем понимал почему; но я знал, что мистер Трелони был необычным человеком. Ни в коем случае нельзя допустить ошибку, проявляя сдержанность. Сдержанность - это качество, которое сильный мужчина всегда уважает.

То, как остальные члены палаты восприняли известие о выздоровлении, сильно отличалось. Миссис Грант заплакала от умиления; затем она поспешила посмотреть, не может ли она что-нибудь сделать лично, и навести порядок в доме для “Хозяина”, как она всегда его называла. Лицо медсестры вытянулось: ее лишили интересного случая. Но разочарование было кратковременным, и она обрадовалась, что неприятности миновали. Она была готова прийти к пациентке в тот момент, когда она понадобится, но тем временем занялась укладкой своего чемодана.

Я отвел сержанта Доу в кабинет, чтобы мы были одни, когда я сообщу ему новости. Даже его железное самообладание удивило, когда я рассказал ему о методе пробуждения. В свою очередь, я сам был удивлен его первыми словами:

“ А как он объяснил первое нападение? Он был без сознания, когда было совершено второе.

До этого момента природа нападения, которое стало причиной моего прихода в дом, даже не приходила мне в голову, за исключением того случая, когда я просто пересказал мистеру Трелони различные происшествия в определенной последовательности. Детектив, казалось, не придал большого значения моему ответу:

“ Знаешь, мне никогда не приходило в голову спросить его! Профессиональный инстинкт был силен в этом человеке и, казалось, вытеснял все остальное.

“Вот почему раскрывается так мало дел, ” сказал он, “ если только в них не участвуют наши люди. Ваш детектив-любитель никогда не ведет охоту до смерти. Что же касается обычных людей, то в тот момент, когда дела начинают налаживаться и напряжение неизвестности спадает с них, они бросают это дело. Это как морская болезнь, ” философски добавил он после паузы. “ В тот момент, когда ты причаливаешь к берегу, ты никогда не думаешь об этом, а бежишь в буфет перекусить! Что ж, мистер Росс, я рад, что дело закрыто, потому что, насколько я понимаю, оно закрыто. Я полагаю, что мистер Трелони знает свое дело; и что теперь, когда он снова здоров, он займется им сам. Возможно, однако, что он ничего не будет делать. Поскольку он, казалось, ожидал, что что-то произойдет, но ни в коем случае не просил защиты у полиции, я так понимаю, что он не хочет, чтобы они вмешивались в процесс вынесения наказания. Полагаю, нам официально скажут, что это был несчастный случай, или хождение во сне, или что-то в этом роде, чтобы успокоить совесть нашего Отдела документации; и на этом все закончится. Что касается меня, я откровенно говорю вам, сэр, что это будет моим спасением. Я искренне верю, что начинал сходить с ума от всего этого. Было слишком много загадок, которые не по моей части, чтобы я мог быть по-настоящему удовлетворен ни фактами, ни причинами их возникновения. Теперь я смогу умыть руки и вернуться к чистой, полезной, криминальной работе. Конечно, сэр, я буду рад узнать, если вы когда-нибудь прольете свет на какое-либо дело. И я буду благодарен, если вы когда-нибудь расскажете мне, как мужчину вытащили из постели, когда его укусила кошка, и кто воспользовался ножом во второй раз. Потому что мастер Сильвио никогда бы не сделал этого сам. Но вот! Я все еще продолжаю думать об этом. Я должен быть осторожен и держать себя в руках, иначе я буду думать об этом, когда мне придется думать о других вещах!”

Когда Маргарет вернулась с прогулки, я встретил ее в холле. Она все еще была бледной и печальной; почему-то я ожидал увидеть ее сияющей после прогулки. В тот момент, когда она увидела меня, ее глаза заблестели, и она пристально посмотрела на меня.

“ У тебя есть для меня хорошие новости? ” спросила она. - Отцу лучше?

“ Так и есть! Почему ты так подумал?

“ Я увидел это по твоему лицу. Я должен немедленно пойти к нему. Она уже спешила прочь, когда я остановил ее.

- Он сказал, что пришлет за вами, как только оденется.

“ Он сказал, что пошлет за мной! ” изумленно повторила она. “ Значит, он снова проснулся и в сознании? Я понятия не имела, что с ним все настолько хорошо! О Малкольм!”

Она опустилась на ближайший стул и заплакала. Я сам почувствовал себя побежденным. Вид ее радости и волнения, упоминание моего собственного имени таким образом и в такое время, поток великолепных возможностей, все это объединилось, совершенно лишили меня сил. Она увидела мои эмоции и, казалось, поняла. Она протянула руку. Я крепко сжал ее и поцеловал. Такие моменты, как этот, возможности влюбленных - это дары богов! До этого момента, хотя я знал, что люблю ее, и хотя я верил, что она отвечает мне взаимностью, у меня была только надежда. Теперь, однако, самоотдача, проявленная в ее готовности позволить мне сжать ее руку, пылкость ее ответного пожатия и восхитительный блеск любви в ее прекрасных, глубоких, темных глазах, когда она подняла их на меня, были всем красноречием, которого мог ожидать или требовать самый нетерпеливый или требовательный любовник.

Не было произнесено ни слова; в этом не было необходимости. Даже если бы я не дал обет молчания, слов было бы недостаточно, чтобы выразить то, что мы чувствовали. Взявшись за руки, как двое маленьких детей, мы поднялись по лестнице и стали ждать на лестничной площадке, пока не придет вызов от мистера Трелони.

Я прошептал ей на ухо — это было приятнее, чем говорить вслух и на большем расстоянии, — как ее отец проснулся и что он сказал; и все, что произошло между нами, за исключением тех случаев, когда она сама была предметом разговора.

Вскоре в комнате раздался звонок. Маргарет выскользнула из моих объятий и оглянулась, предостерегающе приложив палец к губам. Она подошла к двери отца и тихонько постучала.

- Войдите! - произнес сильный голос.

“ Это я, отец! Голос дрожал от любви и надежды.

В комнате послышались быстрые шаги; дверь поспешно распахнулась, и в то же мгновение Маргарет, бросившаяся вперед, оказалась в объятиях отца. Речи было мало, всего несколько обрывочных фраз.

“ Отец! Дорогой, дорогой отец!

“ Дитя мое! Маргарет! Мое дорогое, ненаглядное дитя!

“О отец, отец! Наконец-то! Наконец-то!”

Тут отец и дочь вместе вошли в комнату, и дверь закрылась.

ГЛАВА XIV

Родимоепятно

Пока я ждал вызова в кабинет мистера Трелони, который, как я знал,придет, время было долгим и одиноким. После первых нескольких мгновений эмоционального счастья от радости Маргарет я почему-то почувствовал себя обособленным и одиноким; и на какое-то время мной овладел эгоизм влюбленного. Но это было ненадолго. Счастье Маргарет было всем для меня, и в сознательном осознании этого я утратил свое низменное "я". Последние слова Маргарет, когда за ними закрылась дверь, дали ключ ко всей ситуации, такой, какой она была и остается. Эти два гордых, сильных человека, отец и дочь, узнали друг друга только тогда, когда девочка выросла. Натура Маргарет была из тех, что рано взрослеют.

Гордость и сила каждого из них, а также скрытность, которая была их следствием, поначалу создавали барьер. С тех пор каждый слишком уважал сдержанность другого, и непонимание переросло в привычку. И вот эти два любящих сердца, каждое из которых жаждало сочувствия другого, оказались порознь. Но теперь все было хорошо, и в глубине души я радовался, что Маргарет наконец-то счастлива. Пока я все еще размышлял на эту тему и видел сны личного характера, дверь открылась, и мистер Трелони поманил меня к себе.

“ Входите, мистер Росс! ” сказал он сердечно, но с некоторой официальностью, которой я боялся. Я вошел в комнату, и он снова закрыл дверь. Он протянул мне руку, и я вложила в нее свою. Он не отпустил ее, но все еще держал, когда привлек меня к своей дочери. Маргарет перевела взгляд с меня на него и обратно, и ее глаза опустились. Когда я подошла к ней совсем близко, мистер Трелони отпустил мою руку и, глядя своей дочери прямо в лицо, сказал:

“ Если все обстоит так, как я представляю, между нами не будет никаких секретов. Малкольм Росс уже так много знает о моих делах, что, как я понимаю, он должен либо оставить все как есть и уйти в тишине, либо он должен знать больше. Маргарет! вы готовы показать мистеру Россу свое запястье?

Она бросила на него быстрый умоляющий взгляд, но даже при этом, казалось, приняла решение. Не говоря ни слова, она подняла правую руку, так что браслет с распростертыми крыльями, покрывавший запястье, упал, обнажив плоть. Затем меня пронзил ледяной холод.

На ее запястье была тонкая красная зазубренная линия, с которой, казалось, свисали красные пятна, похожие на капли крови!

Она стояла там, настоящее воплощение терпеливой гордости.

О! но она выглядела гордой! Сквозь всю ее мягкость, все ее достоинство, все ее высокодушное отрицание себя, которое я знал и которое никогда не казалось более заметным, чем сейчас, — сквозь весь огонь, который, казалось, проникал из темных глубин ее глаз в саму мою душу, отчетливо просвечивала гордость. Гордость, в которой есть вера; гордость, рожденная сознательной чистотой; гордость настоящей королевы Древних Времен, когда быть царственной означало быть первой, величайшей и храбрейшей во всех высоких делах. Пока мы стояли так несколько секунд, глубокий, серьезный голос ее отца, казалось, прозвучал в моих ушах вызовом:

- Что ты теперь скажешь?

Мой ответ не был облечен в слова. Я поймал правую руку Маргарет в свою, когда она падала, и, крепко сжав ее, другой рукой отодвинул золотой пояс, наклонился и поцеловал запястье. Когда я поднял на нее глаза, но так и не выпустил ее руки, на ее лице было выражение радости, о котором я мечтаю, когда думаю о небесах. Затем я повернулся лицом к ее отцу.

“ У вас есть мой ответ, сэр! Его сильное лицо выглядело серьезным и милым. Он сказал только одно слово, когда положил свою руку на наши сплетенные руки, в то время как наклонился и поцеловал свою дочь:

“Хорошо!”

Нас прервал стук в дверь. В ответ на нетерпеливое “Войдите!” мистера Трелони вошел мистер Корбек. Когда он увидел, что мы собрались вместе, он хотел отступить; но в одно мгновение мистер Трелони выскочил вперед и потащил его вперед. Когда он тряс его за обе руки, он казался совершенно другим человеком. Казалось, весь энтузиазм его юности, о котором рассказывал нам мистер Корбек, вернулся к нему в одно мгновение.

“ Так у тебя есть лампы! он почти кричал. “ В конце концов, мои рассуждения были верны. Приходи в библиотеку, где мы будем одни, и расскажи мне все об этом! И пока он это делает, Росс, - сказал он, поворачиваясь ко мне, - будь хорошим парнем, достань ключ из сейфа, чтобы я мог взглянуть на лампы!

Затем они втроем, дочь, нежно держащая отца под руку, отправились в библиотеку, а я поспешил на Чансери-лейн.

Когда я вернулся с ключом, то обнаружил, что они все еще увлечены рассказом; но доктор Винчестер, прибывший вскоре после моего ухода, был с ними. Мистер Трелони, услышав от Маргарет о его огромном внимании и доброте и о том, как он, несмотря на сильное давление, неуклонно выполнил его письменные пожелания, попросил его остаться и выслушать. “Возможно, вам будет интересно узнать конец этой истории!” - сказал он.

У нас у всех был ранний совместный ужин. Мы долго сидели за ним, а потом мистер Трелони сказал:

“ А теперь, я думаю, нам всем лучше разойтись и пораньше тихо лечь спать. Возможно, завтра нам будет о чем поговорить, а сегодня вечером я хочу подумать.

Доктор Винчестер ушел, с учтивой предусмотрительностью прихватив с собой мистера Корбека и оставив меня позади. Когда остальные ушли, мистер Трелони сказал:

“ Я думаю, будет хорошо, если ты тоже отправишься домой на сегодняшний вечер. Я хочу побыть наедине со своей дочерью; есть много вещей, о которых я хотел бы поговорить с ней, и только с ней. Возможно, даже завтра я смогу рассказать тебе и о них; но тем временем нас обоих будет меньше отвлекать, если мы останемся в доме одни. Я вполне понимал его чувства и сочувствовал им; но переживания последних нескольких дней были сильны на мне, и с некоторым колебанием я сказал:

“Но разве это не может быть опасно? Если бы ты знал, как знаем мы...” К моему удивлению, Маргарет перебила меня:

“ Никакой опасности не будет, Малькольм. Я буду с отцом! Говоря это, она прижималась к нему, словно защищая. Я больше ничего не сказал, но встал, чтобы сразу уйти. Мистер Трелони сердечно сказал:

“ Приходи, Росс, когда пожелаешь, пораньше. Приходи к завтраку. После него нам с тобой захочется перекинуться парой слов. Он тихо вышел из комнаты, оставив нас вдвоем. Я сжал и поцеловал руки Маргарет, которые она протянула ко мне, а затем притянул ее ближе к себе, и наши губы впервые встретились.

Той ночью я почти не спал. Счастье на одной стороне моей кровати и Тревога на другой не давали уснуть. Но если у меня была тревожная забота, то у меня было и счастье, равного которому не было в моей жизни — и никогда не будет. Ночь пролетела так быстро, что рассвет, казалось, нахлынул на меня, а не подкрался, как обычно.

Еще до девяти часов я был в Кенсингтоне. Все тревоги, казалось, рассеялись, как облако, когда я встретил Маргарет и увидел, что бледность ее лица уже сменилась тем ярким румянцем, который я знал. Она сказала мне, что ее отцу хорошо спалось и что он скоро будет с нами.

- Я верю, - прошептала она, - что мой дорогой и заботливый отец нарочно держался поодаль, чтобы я могла встретиться с тобой первой и наедине!

После завтрака мистер Трелони провел нас в кабинет, сказав на ходу:

“ Я попросил Маргарет тоже прийти. Когда мы сели, он серьезно сказал:

Вчера вечером я сказал тебе, что нам, возможно, есть что сказать друг другу. Осмелюсь предположить, что ты, возможно, думал, что это касается Маргарет и тебя. Разве это не так?”

- Я так и думал.

“ Что ж, мой мальчик, все в порядке. Мы с Маргарет поговорили, и я знаю ее желания. Он протянул руку. Когда я пожал ее и поцеловал Маргарет, которая придвинула свой стул поближе к моему, чтобы мы могли держаться за руки, слушая, он продолжил, но с некоторой нерешительностью — вряд ли это можно было назвать нервозностью, — которая была для меня в новинку.

“ Вам многое известно о моей охоте за этой мумией и ее вещами; и я осмелюсь сказать, что вы догадались о многом из моих теорий. Но, во всяком случае, это я объясню позже, кратко и категорично, если это будет необходимо. Сейчас я хочу посоветоваться с вами вот о чем: мы с Маргарет расходимся во мнениях по одному пункту. Я собираюсь провести эксперимент; эксперимент, который должен увенчать все то, чему я посвятил двадцать лет исследований, опасностей и труда, чтобы подготовиться. С его помощью мы можем узнать то, что было скрыто от глаз и знаний людей на протяжении веков; на протяжении десятков веков. Я не хочу, чтобы при этом присутствовала моя дочь, потому что я не могу закрывать глаза на тот факт, что в этом может таиться опасность — большая опасность неизвестного рода. Я, однако, уже сталкивался с очень большими опасностями, причем неизвестного рода; так же как и тот храбрый ученый, который помогал мне в работе. Что касается меня, я готов пойти на любой риск. Ибо наука, история и философия могут принести пользу; и мы можем перевернуть одну старую страницу мудрости, неизвестной в наш прозаический век. Но я не хочу, чтобы моя дочь подвергалась такому риску. Ее молодая яркая жизнь слишком драгоценна, чтобы ею легкомысленно пренебрегать, особенно сейчас, когда она стоит на самом пороге нового счастья. Я не желаю видеть, как ее лишают жизни, как лишили жизни ее дорогую мать...

На мгновение он сломался и закрыл глаза руками. В одно мгновение Маргарет оказалась рядом с ним, крепко обняла его, поцеловала и утешила словами любви. Затем, выпрямившись, положив одну руку ему на голову, она сказала:

“Отец! мать не велела тебе оставаться рядом с ней, даже когда ты хотел отправиться в это полное неизвестных опасностей путешествие в Египет; хотя тогда эта страна была из конца в конец охвачена войной и опасностями, которые следуют за войной. Ты рассказал мне, как она оставила тебя свободным идти, как ты пожелаешь; хотя то, что она думала об опасности для тебя и боялась ее за тебя, доказывается вот этим! ” Она подняла запястье со шрамом, по которому, казалось, текла кровь. “Теперь мамина дочь поступает так, как поступила бы сама мама!” Затем она повернулась ко мне:

“Малькольм, ты знаешь, что я люблю тебя! Но любовь - это доверие; и ты должен доверять мне как в опасности, так и в радости. Ты и я должны стоять рядом с Отцом в этой неизвестной опасности. Вместе мы пройдем через это; или вместе мы потерпим неудачу; вместе мы умрем. Это мое желание; мое первое желание моему будущему мужу! Ты не думаешь, что как дочь я права? Скажи моему отцу, что ты думаешь!”

Она была похожа на королеву, склоняющуюся в мольбе. Моя любовь к ней росла и росла. Я встал рядом с ней, взял ее за руку и сказал:

“ Мистер Трелони! в этом мы с Маргарет едины!

Он взял нас обоих за руки и крепко сжал их. Вскоре он сказал с глубоким волнением:

- Именно так поступила бы ее мать!

Мистер Корбек и доктор Винчестер пришли точно в назначенное время и присоединились к нам в библиотеке. Несмотря на мое огромное счастье, я чувствовала, что наша встреча была очень торжественной. Ибо я никогда не мог забыть тех странных вещей, которые были; и мысль о странных вещах, которые могли бы быть, была со мной, как облако, давящее на всех нас. По серьезности моих спутников я понял, что каждым из них тоже руководила какая-то такая доминирующая мысль.

Инстинктивно мы собрали стулья в кружок вокруг мистера Трелони, который занял большое кресло у окна. Маргарет сидела рядом с ним справа, а я рядом с ней. Мистер Корбек сидел слева от него, с доктором Винчестером по другую сторону. После нескольких секунд молчания мистер Трелони сказал мистеру Корбеку:

- Вы рассказали доктору Винчестеру все до настоящего момента, как мы договорились?

“Да”, - ответил он; тогда мистер Трелони сказал:

“ И я рассказал Маргарет, так что мы все знаем! Затем, повернувшись к Доктору, он спросил:

“ И должен ли я понимать это так, что вы, зная все так, как знаем это мы, годами следившие за этим вопросом, хотите принять участие в эксперименте, который мы надеемся провести? Его ответ был прямым и бескомпромиссным:

“ Конечно! Почему, когда этот вопрос был для меня новым, я предложил довести его до конца. Теперь, когда это представляет такой странный интерес, я бы не пропустил это ни за что, что вы могли бы назвать. Будьте спокойны, мистер Трелони. Я ученый и исследователь феноменов. У меня нет никого, кто принадлежал бы мне или зависел от меня. Я совершенно одинок и волен делать со своей жизнью все, что мне заблагорассудится!” Мистер Трелони серьезно поклонился и, повернувшись к мистеру Корбеку, сказал:

“ Я знал о твоих идеях много лет назад, старый друг; поэтому мне нет нужды спрашивать тебя ни о чем. Что касается Маргарет и Малкольма Росс, то они уже недвусмысленно изложили мне свои пожелания. Он помолчал несколько секунд, как бы приводя в порядок свои мысли или слова; затем начал излагать свои взгляды и намерения. Он говорил очень осторожно, казалось, всегда помня о том, что некоторые из нас, кто слушал, были невежественны в корне и природе некоторых затронутых вещей, и по ходу дела объяснял их нам:

“Эксперимент, который нам предстоит, состоит в том, чтобы проверить, есть ли в старой Магии какая-либо сила, какая-либо реальность. Более благоприятных условий для тестирования быть не могло; и я лично желаю сделать все возможное, чтобы сделать оригинальный дизайн эффективным. Я твердо верю, что такая сила существует. Возможно, было бы невозможно создать, или организовать, или упорядочить такую власть в наше время; но я полагаю, что если в Старые времена такая власть существовала, она могла бы каким-то исключительным образом выжить. В конце концов, Библия - это не миф; и мы читаем там, что солнце остановилось по приказу человека и что заговорил осел, а не человек. И если Ведьма из Эндора смогла призвать к Саулу дух Самуила, то почему не могло быть других людей с равными способностями; и почему ни один из них не выжил? Действительно, в Книге Самуила говорится, что Ведьма из Эндора была лишь одной из многих, и Саул обратился к ней за советом совершенно случайно. Он искал только одного из многих, кого изгнал из Израиля; "всех тех, у кого были Знакомые Духи и Волшебники’. У этой египетской царицы Теры, царствовавшей почти за две тысячи лет до Саула, был Фамильяр, и к тому же она была Волшебницей. Посмотрите, как священники ее времени и те, кто был после этого, пытались стереть ее имя с лица земли и наложили проклятие на саму дверь ее гробницы, чтобы никто никогда не узнал утраченного имени. Да, и они преуспели настолько хорошо, что даже Манефон, историк египетских царей, писавший в десятом веке до Рождества Христова, имея за плечами все знания жречества на сорок веков вперед и имея возможность доступа ко всем существующим записям, не смог даже найти ее имени. Кому-нибудь из вас, размышляя о последних событиях, приходило в голову, кем или чем был ее Фамильяр? Последовала пауза, потому что доктор Винчестер громко ударил одной рукой по другой и воскликнул:

“ Кот! Мумия кота! Я так и знал! - мистер Трелони улыбнулся ему.

“Вы правы! Есть все основания полагать, что Фамильяром Королевы-волшебницы был тот кот, который был мумифицирован, когда она была еще ребенком, и не только помещен в ее гробницу, но и был положен в саркофаг вместе с ней. Это было то, что впилось мне в запястье, что порезало меня острыми когтями. Он сделал паузу. Комментарий Маргарет был чисто девичьим:

“ Значит, мой бедный Сильвио оправдан! Я рад! Отец погладил ее по волосам и продолжал:

“Эта женщина, похоже, обладала необычайной дальновидностью. Дальновидность намного, намного превосходила ее возраст и философию ее времени. Похоже, она увидела слабость своей собственной религии насквозь и даже подготовилась к переходу в другой мир. Все ее стремления были устремлены на Север, к той точке компаса, откуда дул прохладный бодрящий бриз, наполняющий жизнь радостью. С самого начала ее взгляд, по-видимому, был прикован к семи звездам Плуга из-за того факта, как записано в иероглифах на ее гробнице, что при ее рождении упал огромный аэролит, из сердца которого в конце концов был извлечен тот Драгоценный Камень из Семи Звезд, который она считала талисманом своей жизни. Похоже, это до сих пор управляло ее судьбой, что все ее мысли и заботы крутились вокруг этого. Волшебный Сундучок, столь чудесно сделанный, с семью гранями, как мы узнаем из того же источника, был изготовлен аэролитом. Семь было для нее магическим числом, и неудивительно. С семью пальцами на одной руке и семью пальцами на одной ноге. С талисманом из редкого рубина с семью звездами в том же положении, что и в том созвездии, которое определило ее рождение, причем каждая звезда из семи имела семь точек — само по себе геологическое чудо, — было бы странно, если бы она не была привлечена им. Опять же, она родилась, как мы узнаем из Стелы на ее могиле, в седьмой месяц года — месяц, начавшийся с разлива Нила. В этом месяце главной Богиней была Хатхор, богиня своего собственного дома, из рода Антеф фиванской линии — Богиня, которая в различных формах символизирует красоту, наслаждение и воскресение. И снова, в этот седьмой месяц, который, согласно более поздней египетской астрономии, начинался 28 октября и продолжался до 27 ноября по нашему календарю, на седьмой день Стрелка Плуга как раз поднимается над горизонтом неба в Фивах.

Таким образом, удивительно странным образом в жизни этой женщины сгруппированы эти различные вещи. Число семь; Полярная звезда с созвездием из семи звезд; бог месяца Хатхор, который был ее собственным Богом, Богом ее семьи, антефов Фиванской династии, символом царей которой он был, и чьи семь форм управляли любовью, радостями жизни и воскресения. Если когда-либо и была почва для магии; для силы символизма, применяемой в мистике; для веры в конечных духов в эпоху, которая не знала Живого Бога, то именно здесь.

“ Помните также, что эта женщина была сведуща во всех науках своего времени. Ее мудрый и осторожный отец позаботился об этом, зная, что с помощью своей собственной мудрости она должна в конечном счете бороться с интригами Иерархии. Имейте в виду, что в древнем Египте зародилась наука астрономия, которая достигла необычайной высоты, и что астрология следовала за астрономией в ее развитии. И возможно, что в более поздних разработках науки в отношении световых лучей мы все же обнаружим, что астрология основана на научных принципах. Наша следующая волна научной мысли может иметь дело с этим. Сейчас у меня будет нечто особенное, к чему я обращу ваше внимание по этому поводу. Имейте в виду также, что египтяне знали науки, в которых сегодня, несмотря на все наши преимущества, мы пребываем в глубоком невежестве. Акустика, например, точная наука, которой занимались строители храмов Карнака, Луксора, пирамид, сегодня является загадкой для Белла, Кельвина, Эдисона и Маркони. Опять же, эти древние чудотворцы, вероятно, понимали какой-то практический способ использования других сил, и среди них сил света, о которых в настоящее время мы и не мечтаем. Но об этом я расскажу позже. Этот Волшебный сундук королевы Теры, вероятно, является волшебной шкатулкой во многих отношениях. В нем могут — возможно, так и есть — содержаться силы, о которых мы не подозреваем. Мы не можем его открыть; он должен быть закрыт изнутри. Как же тогда он был закрыт? Это сундук из цельного камня удивительной твердости, больше похожий на драгоценный камень, чем на обычный мрамор, с такой же прочной крышкой; и все же все сделано так искусно, что самый лучший инструмент, изготовленный сегодня, невозможно вставить под фланец. Как он был доведен до такого совершенства? Как был выбран камень, чтобы эти полупрозрачные участки соответствовали соотношению семи звезд созвездия? Как получается или по какой причине, что когда на него падает звездный свет, он светится изнутри — что, когда я устанавливаю лампы аналогичной формы, свечение становится еще ярче; и все же коробка невосприимчива к обычному свету, каким бы сильным он ни был? Я говорю вам, что в этой шкатулке скрывается какая-то великая тайна науки. Мы обнаружим, что свет откроет его каким-то образом: либо воздействуя на какое-то вещество, особым образом чувствительное к его воздействию, либо высвобождая какую-то большую силу. Я только надеюсь, что в своем невежестве мы не сможем так запутать вещи, чтобы нанести вред их механизму; и таким образом лишить знания нашего времени урока, передававшегося, как чудо, на протяжении почти пяти тысяч лет.

“ В этой шкатулке могут быть спрятаны и другие секреты, которые, к добру или ко злу, могут просветить мир. Мы знаем из их записей, а также из логических выводов, что египтяне изучали свойства трав и минералов для магических целей — как белой, так и черной магии. Мы знаем, что некоторые волшебники древности могли вызывать во сне сновидения любого заданного вида. Я почти не сомневаюсь, что эта цель достигалась главным образом с помощью гипноза, который был еще одним искусством или наукой Древнего Нила. Но, тем не менее, они, должно быть, владели лекарствами, превосходящими все, что мы знаем. С помощью нашей собственной фармакопеи мы можем, в определенной степени, вызывать сновидения. Мы можем даже различать хорошие и плохие сны, приносящие удовольствие, или тревожащие и душераздирающие сны. Но эти старые практики, казалось, были способны по своему желанию управлять любой формой или цветом сновидения; могли работать с любым заданным предметом или мыслью практически в любом случае, когда это требовалось. В этом сундуке, который ты видел, может покоиться целый арсенал снов. Действительно, некоторые из сил, которые заключены в нем, возможно, уже использовались в моем доме.” И снова доктор Винчестер прервал его.

“Но если в вашем случае были использованы некоторые из этих заключенных сил, что освободило их в подходящее время или как? Кроме того, вы с мистером Корбеком уже однажды были погружены в транс на целых три дня, когда во второй раз побывали в гробнице королевы. А потом, как я понял из рассказа мистера Корбека, сундука в гробнице больше не было, хотя мумия была. Несомненно, в обоих этих случаях должен был проснуться какой-то активный разум, обладающий какой-то другой силой ”. Ответ мистера Трелони был в равной степени по существу:

“ Там проснулся какой-то активный разум. Я убежден в этом. И он обладал силой, в которой никогда не испытывал недостатка. Я полагаю, что в обоих этих случаях гипноз был силой, которой обладали”.

“ И в чем же заключается эта сила? Какого мнения вы придерживаетесь по этому вопросу? Голос доктора Винчестера дрожал от сильного волнения, когда он наклонился вперед, тяжело дыша и вытаращив глаза. Мистер Трелони торжественно произнес:

“ В мумии царицы Теры! Я как раз к этому подходил. Возможно, нам лучше подождать, пока я немного расчищу почву. Я считаю, что подготовка этого ящика была сделана для особого случая; как, впрочем, и все приготовления к гробнице и всему, что к ней относится. Королева Тера не утруждала себя заботой о защите от змей и скорпионов в этой скалистой гробнице, вырубленной в отвесном утесе на высоте ста футов над уровнем долины и пятидесяти ниже вершины. Ее предосторожности были направлены против вмешательства человеческих рук; против ревности и ненависти священников, которые, если бы знали о ее истинных целях, попытались бы сбить их с толку. С ее точки зрения, она сделала все необходимое для воскрешения, когда бы оно ни наступило. Из символических изображений в гробнице я заключаю, что она настолько отличалась от верований своего времени, что ожидала воскресения во плоти. Несомненно, именно это усилило ненависть жрецов и дало им приемлемый повод для уничтожения самого существования, настоящего и будущего, того, кто возмущал их теории и хулил их богов. Все, что могло ей понадобиться либо при совершении воскрешения, либо после него, содержалось в этой почти герметично закрытой анфиладе комнат в скале. В огромном саркофаге, который, как вы знаете, имеет размеры, совершенно необычные даже для королей, находилась мумия ее Фамильяра, кота, который, судя по его огромным размерам, я принимаю за разновидность тигрового кота. В гробнице, также в прочном сосуде, находились канопы, обычно содержащие те внутренние органы, которые бальзамируются отдельно, но в данном случае в них такого содержимого не было. Таким образом, я полагаю, что в ее случае при бальзамировании были допущены отклонения; и что органы были возвращены телу, каждый на свое место — если, конечно, они когда-либо были удалены. Если это предположение верно, мы обнаружим, что мозг Царицы либо никогда не извлекался обычным способом, либо, если и извлекался, то был должным образом заменен, вместо того чтобы быть завернутым в обертки мумии. Наконец, в саркофаге находился Волшебный Ларец, на который опирались ее ноги. Обратите внимание также на заботу, проявленную к сохранению ее способности управлять стихиями. Согласно ее вере, открытая ладонь вне обертки управляла Воздухом, а странный Драгоценный камень с сияющими звездами управлял Огнем. Символика, начертанная на подошвах ее ног, давала власть над Сушей и Водой. О Звездном Камне я расскажу вам позже; но пока мы говорим о саркофаге, обратите внимание, как она хранила свой секрет на случай разрушения могилы или вторжения посторонних. Никто не мог открыть ее Волшебный Сундук без ламп, поскольку теперь мы знаем, что обычный свет не будет эффективен. Большая крышка саркофага не была закрыта, как обычно, потому что она хотела контролировать воздух. Но она спрятала лампы, которые по своей структуре принадлежат Волшебному Ларцу, в таком месте, где никто не мог их найти, кроме как следуя тайному указанию, которое она приготовила только для очей мудрости. И даже здесь она защитила себя от случайного обнаружения, приготовив смертельный удар для неосторожного первооткрывателя. Для этого она применила урок традиции мстительного стража сокровищ пирамиды, построенной ее великим предшественником из Четвертой династии египетского престола.

“ Я полагаю, вы заметили, что в случае с ее гробницей имели место определенные отклонения от обычных правил. Например, шахта ямы с мумиями, которая обычно полностью завалена камнями и мусором, была оставлена открытой. Почему это произошло? Я полагаю, что она приняла меры к тому, чтобы покинуть гробницу, когда после своего воскрешения она станет новой женщиной, с другим характером и менее привыкшей к трудностям, которые выпали на ее долю в ее первом существовании. Насколько мы можем судить о ее намерениях, было продумано все необходимое для ее выхода в мир, даже железная цепь, описанная Ван Хайном, рядом с дверью в скале, с помощью которой она могла бы спуститься на землю. То, что она ожидала, что пройдет много времени, проявилось в выборе материала. Обычная веревка со временем стала бы слабее или небезопаснее, но она полагала, и совершенно справедливо, что железо выдержит.

“Каковы были ее намерения, когда она вновь ступила на открытую землю, мы не знаем и никогда не узнаем, если только ее собственные мертвые губы не смягчатся и не заговорят”.

ГЛАВА XV

Цель королевы Теры

Теперь, что касается Звездного Камня! Это она явно считала величайшей из своихпричин. На нем она выгравировала слова, которые никогда в жизни не осмеливалась произнести.

В древнеегипетских верованиях считалось, что существуют слова, которые при правильном использовании — поскольку способ их произнесения был так же важен, как и сами слова, — могут повелевать Владыками Верхнего и Нижнего Миров. ‘хекау’, или слово силы, было чрезвычайно важным в определенных ритуалах. На Драгоценном Камне в виде Семи Звезд, который, как вы знаете, вырезан в виде скарабея, иероглифами выгравированы два таких гекау, один сверху, другой снизу. Но ты поймешь лучше, когда увидишь это! Подожди здесь! Не шевелись!”

С этими словами он встал и вышел из комнаты. Меня охватил сильный страх за него, но я испытал какое-то странное облегчение, когда посмотрел на Маргарет. Всякий раз, когда возникала какая-либо опасность для ее отца, она проявляла большой страх за него; теперь же она была спокойной и безмятежной. Я ничего не говорил, но ждал.

Через две-три минуты мистер Трелони вернулся. В руке он держал маленькую золотую коробочку. Вернувшись на свое место, он положил его перед собой на стол. Мы все подались вперед, когда он открыл его.

На подкладке из белого атласа лежал чудесный рубин огромных размеров, почти такой же, как верхний сустав мизинца Маргарет. Он был вырезан — это не могло быть его естественной формой, но драгоценные камни не показывают, как работал инструмент, — в форме скарабея со сложенными крыльями и прижатыми к бокам лапами и щупальцами. Сквозь его чудесный цвет “голубиной крови” просвечивали семь разных звезд, каждая из семи точек, расположенных таким образом, что они в точности повторяли очертания Плуга. На этот счет не могло быть никакой ошибки ни у кого, кто когда-либо обращал внимание на это созвездие. На нем были какие-то иероглифические фигуры, вырезанные с высочайшей точностью, как я смог разглядеть, когда подошла моя очередь воспользоваться увеличительным стеклом, которое мистер Трелони достал из кармана и протянул нам.

Когда мы все разглядели его полностью, мистер Трелони перевернул его так, чтобы он лежал на спине в углублении, сделанном для его удержания в верхней половине коробки. Обратная сторона была не менее замечательной, чем верхняя, поскольку была вырезана так, чтобы напоминать нижнюю сторону жука. На нем тоже были вырезаны какие-то иероглифические фигуры. Мистер Трелони возобновил свою лекцию, когда мы все сидели, склонив головы поближе к этому замечательному драгоценному камню:

“Как вы видите, здесь есть два слова, одно сверху, другое снизу. Символы вверху представляют собой одно слово, состоящее из одного продленного слога, с его определительными. Я полагаю, вы все знаете, что египетский язык был фонетическим и что иероглифический символ обозначал звук. Первый символ здесь, мотыга, означает ‘мер’, а два заостренных эллипса являются продолжением последнего r: мер-р-р. Сидящая фигура, прижимающая руку к лицу, - это то, что мы называем "определяющим фактором" "мысли", а свиток папируса - "абстракции". Таким образом, мы получаем слово "мер", любовь, в его абстрактном, общем и самом полном смысле. Это гекау, который может повелевать Высшим Миром”.

Лицо Маргарет сияло, когда она сказала глубоким, низким, звенящим голосом:

“ О, но это правда. Как древние чудотворцы угадывали всемогущую Истину! Затем горячий румянец залил ее лицо, и она опустила глаза. Отец с любовью улыбнулся ей и продолжил:

“Символизация слова на обратной стороне проще, хотя значение более заумное. Первый символ означает ‘люди’, ‘постоянство’, а второй, ‘ab", ‘сердце’. Таким образом, мы получаем ‘постоянство сердца", или на нашем родном языке ‘терпение’. И это гекау, который управляет Нижним Миром!”

Он закрыл шкатулку и, жестом велев нам оставаться на месте, вернулся в свою комнату, чтобы положить Драгоценность обратно в сейф. Вернувшись и заняв свое место, он продолжил:

“Этот Драгоценный Камень с его мистическими надписями, который королева Тера держала под рукой в саркофаге, должен был стать важным фактором — возможно, самым важным — в осуществлении акта ее воскрешения. С самого начала мне казалось, что я каким-то инстинктом понял это. Я хранил Драгоценность в своем огромном сейфе, откуда никто не мог ее извлечь, даже сама королева Тера с ее астральным телом.

“ Ее ‘астральное тело’? Что это, отец? Что это значит? В голосе Маргарет, когда она задавала этот вопрос, была проницательность, которая меня немного удивила; но Трелони улыбнулся чем-то вроде снисходительной родительской улыбки, которая пробивалась сквозь его мрачную серьезность, как солнечный луч сквозь разорванное облако, когда он говорил:

“Астральное тело, которое является частью буддийской веры задолго до того времени, о котором я говорю, и которое является общепринятым фактом современного мистицизма, возникло в Древнем Египте; по крайней мере, насколько нам известно. Она заключается в том, что одаренный индивидуум может по своему желанию, быстро, как сама мысль, переносить свое тело туда, куда он пожелает, путем растворения и перевоплощения частиц. Согласно древним верованиям, у человека было несколько частей тела. Вы также можете знать их; чтобы понимать вопросы, связанные с ними или зависящие от них, по мере их возникновения.

Во-первых, есть "Ка", или "Двойник", который, как объясняет доктор Бадж, может быть определен как ‘абстрактная индивидуальность личности’, которая была наделена всеми характерными атрибутами индивидуума, который она представляла, и обладала абсолютно независимым существованием. Он был волен перемещаться с места на место на земле по своему желанию; и он мог входить в рай и беседовать с богами. Затем было ‘Ба’, или "душа", которая обитала в "Ка" и обладала способностью становиться телесной или бестелесной по желанию; "она имела как субстанцию, так и форму.… У него была сила покинуть гробницу.… Оно могло вновь посетить тело в гробнице ... и могло перевоплотить его и поддерживать с ним беседу’. Снова появилось ‘Кху", "духовный разум", или дух. Это принимало форму ‘сияющей, светящейся, неосязаемой формы тела’.… Затем, опять же, существовал ‘Сехем", или ‘могущество’ человека, олицетворенная его сила или витальная мощь. Это были "хайбит", или "тень", "Рен", или "имя", "Хат", или "физическое тело", и "Аб", "сердце", в котором пребывала жизнь, вплоть до полного формирования человека.

“Таким образом, вы увидите, что если это разделение функций, духовных и телесных, эфирных и телесных, идеальных и действительных, будет принято как точное, то появятся все возможности телесного переноса, всегда направляемого неподкупной волей или разумом”. Когда он замолчал, я пробормотал строки из “Освобожденного Прометея” Шелли:

“Великий Зороастр...

Встретил свой собственный образ, гуляя по саду”.

Мистер Трелони не был недоволен. “Совершенно верно!” - сказал он в своей спокойной манере. “У Шелли было лучшее представление о древних верованиях, чем у любого из наших поэтов”. Снова изменившимся голосом он продолжил свою лекцию, ибо так было для некоторых из нас:

“У древних египтян есть еще одно поверье, которое вы должны иметь в виду; оно касается фигур ушаптиу Осириса, которые помещались вместе с умершими для их работы в Подземном мире. Расширение этой идеи привело к вере в то, что с помощью магических формул можно передать душу и качества любого живого существа фигуре, сделанной по его образу и подобию. Это дало бы ужасное расширение власти тому, кто обладал магическим даром.

“Именно из объединения этих различных верований и их естественных следствий я пришел к выводу, что королева Тера ожидала, что сможет осуществить свое собственное воскрешение, когда, где и как она это сделает. То, что она, возможно, имела в своем распоряжении определенное время для совершения своих усилий, не только возможно, но и вероятно. Я не буду сейчас останавливаться на объяснении этого, но перейду к этой теме позже. С душой, принадлежащей Богам, духом, который мог бы странствовать по земле по своему желанию, и способностью телесного переноса, или астральным телом, для ее честолюбия не должно быть границ. Нам навязывают веру в то, что все эти сорок или пятьдесят веков она дремала в своей могиле — ждала. Ожидание с тем ‘терпением’, которое могло бы управлять Богами Нижнего Мира, той "любви", которая могла бы управлять Богами Верхнего Мира. Что ей могло присниться, мы не знаем; но ее мечта, должно быть, была нарушена, когда голландский исследователь вошел в ее скульптурную пещеру, а его последователь нарушил священное уединение ее гробницы, грубо похитив ее руку.

Однако эта кража со всем, что за ней последовало, доказала нам одну вещь: каждая часть ее тела, хотя и отделена от остальных, может быть центральной точкой или местом сбора предметов или частиц ее астрального тела. Эта рука в моей комнате могла обеспечить ее мгновенное присутствие во плоти и столь же быстрое ее растворение.

Теперь наступает кульминация моего аргумента. Целью нападения на меня было открыть сейф, чтобы можно было извлечь священный Драгоценный камень Семи Звезд. Эта огромная дверца сейфа не могла защитить ее астральное тело, которое или любая его часть могли собираться как внутри сейфа, так и вне его. И я не сомневаюсь, что во тьме ночи эта мумифицированная рука часто искала Драгоценный Камень-Талисман и черпала новое вдохновение в его прикосновении. Но, несмотря на всю свою мощь, астральное тело не могло извлечь Драгоценный Камень через щели в сейфе. Рубин не является астральным, и его можно было переместить обычным способом, открыв дверцы. С этой целью королева использовала свое астральное тело и неистовую силу своего Фамильяра, чтобы поднести к замочной скважине сейфа отмычку, которая воспрепятствовала ее желанию. В течение многих лет я подозревал, нет, верил в это; и я тоже защищал себя от сил Нижнего Мира. Я тоже терпеливо ждал, пока не соберу воедино все факторы, необходимые для открытия Волшебного Ларца и воскрешения мумифицированной Королевы!” Он сделал паузу, и голос его дочери прозвучал нежно, ясно и был полон глубокого чувства:

“Отец, по верованиям египтян, была ли сила воскрешения мумифицированного тела общей или она была ограниченной? То есть: могло ли оно воскресать много раз на протяжении веков; или только один раз, и тот последний?”

“Было только одно воскрешение”, - ответил он. “Были некоторые, кто верил, что это должно было быть определенное воскрешение тела в реальный мир. Но, по общепринятому мнению, Дух обрел радость на Елисейских полях, где было вдоволь еды и можно было не бояться голода. Где была влага, и глубоко укоренившийся тростник, и все радости, которых ожидают люди засушливой земли и жаркого климата”.

Затем Маргарет заговорила с серьезностью, которая свидетельствовала об убежденности в глубине ее души:

“Итак, мне дано понять, о чем мечтала эта великая, дальновидная и благородной душой леди древности; мечта, которая удерживала ее душу в терпеливом ожидании своего осуществления на протяжении всех этих десятков веков. Мечта о любви, которая могла бы быть; о любви, которую, как она чувствовала, она могла бы сама вызвать, даже в новых условиях. Любовь, о которой мечтает каждая женщина; Старая и Новая; языческая или христианская; под любым солнцем; в любом звании; какой бы радостью или болью ни была ее жизнь в других отношениях. О! Я знаю это! Я знаю это! Я женщина, и я знаю женское сердце. Что значили недостаток пищи или ее изобилие; что значили праздник или голод для этой женщины, родившейся во дворце, с тенью Короны Двух Египтов на челе! Что значили заросшие тростником болота или журчание бегущей воды для той, чьи баржи могли переплыть великий Нил от гор до моря. Что значили мелкие радости и отсутствие мелких страхов для нее, поднятие руки которой могло повергнуть армии или привлечь к водяным лестницам ее дворцов торговцев всего мира! По чьему слову выросли храмы, наполненные всей художественной красотой Древних Времен, восстановить которые было ее целью и удовольствием! Под чьим руководством твердая скала разверзлась в гробнице, которую она спроектировала!

“Конечно, конечно, у такого человека были более благородные мечты! Я чувствую их своим сердцем; я вижу их своими спящими глазами!”

Когда она говорила, казалось, ее охватило вдохновение, а взгляд ее был устремлен вдаль, как будто она видела что-то недоступное взору смертных. И тогда глубокие глаза наполнились непролитыми слезами великого волнения. Казалось, сама душа женщины говорила в ее голосе; в то время как мы, слушавшие, сидели зачарованные.

“Я вижу ее в ее одиночестве и молчании ее могучей гордости, мечтающую о своих собственных мечтах о вещах, сильно отличающихся от тех, что ее окружают. О какой-то другой стране, далеко-далеко отсюда, под пологом безмолвной ночи, освещенной прохладным, прекрасным светом звезд. Земля под этой северной звездой, откуда дуют ласковые ветры, охлаждающие раскаленный воздух пустыни. Земля пышной зелени, далеко-далеко отсюда. Где не было коварного и злобного духовенства, чьи идеи должны были привести к власти через мрачные храмы и еще более мрачные пещеры мертвых, через бесконечный ритуал смерти! Земля, где любовь была не низменной, а божественным владением душой! Где мог бы быть хоть один родственный дух, который мог бы говорить с ней смертными устами, подобными ее собственным; чье существо могло бы слиться с ее существом в сладостном единении души с душой, подобно тому, как их дыхания могли бы смешиваться в окружающем воздухе! Мне знакомо это чувство, потому что я сам разделял его. Я могу говорить об этом сейчас, поскольку благословение пришло в мою собственную жизнь. Я могу говорить об этом, поскольку это позволяет мне интерпретировать чувства, саму тоскующую душу этой милой и прелестной королевы, так непохожей на свое окружение, так высоко стоящей над своим временем! Чья природа, выраженная одним словом, могла управлять силами Подземного Мира; и имя чьего стремления, хотя и выгравированное на драгоценном камне, освещенном звездами, могло повелевать всеми силами в Пантеоне Высших Богов.

- И в осуществлении этой мечты она, несомненно, будет довольна отдыхом!“

Мы, мужчины, сидели молча, пока молодая девушка давала свою убедительную интерпретацию замысла или цели женщины в древности. Каждое ее слово и тон несли в себе убежденность в ее собственной вере. Возвышенность ее мыслей, казалось, воодушевляла всех нас, пока мы слушали. Ее благородные слова, струящиеся в музыкальном ритме и вибрирующие внутренней силой, казалось, исходили из какого-то великого инструмента стихийной мощи. Даже ее тон был новым для всех нас; так что мы слушали как какое-то новое и незнакомое существо из нового и незнакомого мира. Лицо ее отца было полно восторга. Теперь я знал его причину. Я понял, какое счастье пришло в его жизнь после его возвращения в мир, который он знал, после того длительного пребывания в мире грез. Обнаружить в своей дочери, природу которой он до сих пор не знал, такое богатство привязанности, такое великолепие духовной проницательности, такое богатое воображение, такое… Все остальное, что он чувствовал, было надеждой!

Двое других мужчин бессознательно хранили молчание. У одного был свой сон; у другого его мечтам было суждено сбыться.

Что касается меня, то я был как бы в трансе. Кем было это новое, сияющее существо, которое вырвалось к существованию из тумана и тьмы наших страхов? Любовь обладает божественными возможностями для сердца любящего! Крылья души могут в любой момент расправиться с плеч любимого человека, который затем может принять форму ангела. Я знал, что в природе моей Маргарет заложены божественные возможности многих видов. Когда в тени нависшей над рекой ивы я заглянул в глубину ее прекрасных глаз, у меня с тех пор сложилась твердая вера в многообразие красот и совершенств ее натуры; но этот парящий и понимающий дух был, действительно, откровением. Моя гордость, как и гордость ее отца, была вне меня; моя радость и восторг были полными и безграничными!

Когда мы все по-своему вернулись на землю, мистер Трелони, держа руку дочери в своей, продолжил свою речь:

Теперь, что касается времени, в которое королева Тера намеревалась осуществить свое воскрешение! Мы находимся в контакте с некоторыми высшими астрономическими расчетами в связи с истинной ориентацией. Как вы знаете, звезды меняют свое относительное положение на небе; но хотя реальные пройденные расстояния выходят за рамки обычного понимания, наблюдаемые нами эффекты невелики. Тем не менее, они поддаются измерению, на самом деле не годами, а столетиями. Именно таким образом сэр Джон Гершель пришел к дате строительства Великой пирамиды — дате, установленной по времени, необходимому для изменения положения звезды истинного севера с Дракона на Полярную звезду, и с тех пор подтвержденной более поздними открытиями. Из вышесказанного не может быть никаких сомнений в том, что астрономия была точной наукой у египтян по крайней мере за тысячу лет до времен царицы Теры. Итак, звезды, составляющие созвездие, со временем меняют свое относительное положение, и Плуг является ярким примером. Изменения в положении звезд даже за сорок столетий настолько малы, что едва заметны глазу, не привыкшему к детальным наблюдениям, но их можно измерить и проверить. Вы или кто-нибудь из вас заметил, как точно звезды на Рубине соответствуют положению звезд на Плуге; или как то же самое справедливо в отношении прозрачных мест в Волшебном Ларце?

Мы все согласились. Он продолжал:

“ Вы совершенно правы. Они в точности соответствуют друг другу. И все же, когда царицу Теру положили в ее гробницу, ни звезды в Драгоценном Камне, ни прозрачные места в Ларце не соответствовали положению звезд в Созвездии, каким они были тогда!”

Мы посмотрели друг на друга, когда он сделал паузу: новый свет озарил нас. С нотками мастерства в голосе он продолжил:

“ Неужели ты не понимаешь, что это значит? Разве это не проливает свет на намерения королевы? Она, руководствовавшаяся предзнаменованием, магией и суевериями, естественно, выбрала время для своего воскрешения, которое, казалось, было указано самими Высшими Богами, которые послали свое послание в виде молнии из других миров. Когда такое время было определено высшей мудростью, разве не было бы верхом человеческой мудрости воспользоваться им? Таким образом, — здесь его голос стал глубже и задрожал от силы его чувства, — нам и нашему времени предоставлена возможность этого чудесного взгляда в старый мир, который не был привилегией ни у кого другого в наше время; который, возможно, никогда больше не повторится.

“От начала до конца загадочные письмена и символика этой чудесной могилы этой чудесной женщины полны путеводного света; и ключ ко многим тайнам лежит в том самом чудесном Драгоценном Камне, который она держала в своей мертвой руке над мертвым сердцем, которое, как она надеялась и верила, снова забьется в новом и более благородном мире!

“Теперь нужно рассмотреть только концы с концами. Маргарет открыла нам истинную глубину чувств другой королевы!” С этими словами он с нежностью посмотрел на нее и погладил по руке. “Со своей стороны, я искренне надеюсь, что она права; ибо в таком случае, я уверен, для всех нас будет радостью помочь такой надежде осуществиться. Но мы не должны торопиться или слишком сильно верить в наше нынешнее состояние знаний. Голос, к которому мы прислушиваемся, исходит из времен, странно отличных от наших собственных; когда человеческая жизнь мало что значила и когда мораль того времени мало учитывала устранение препятствий на пути к достижению желания. Мы должны не спускать глаз с научной стороны и ждать развития событий в области психики.

Теперь, что касается этого каменного ящика, который мы называем Волшебным Ларцом. Как я уже говорил, я убежден, что она открывается только в повиновении какому-то принципу света или в проявлении каких-то его сил, в настоящее время нам неизвестных. Здесь есть много оснований для догадок и экспериментов, ибо ученые еще не до конца различили виды, силы и степени света. Не анализируя различные лучи, мы можем, я думаю, принять как должное, что существуют различные качества и силы света; и это великое поле научных исследований представляет собой почти девственную почву. Мы пока еще так мало знаем о силах природы, что воображению не нужно ограничивать свой полет при рассмотрении возможностей будущего. Всего за несколько лет мы сделали такие открытия, которые два столетия назад предали бы огню самого первооткрывателя. Сжижение кислорода; существование радия, гелия, полония, аргона; различная мощность рентгеновского излучения, катодных лучей и лучей Бекереля. И поскольку мы можем, наконец, доказать, что существуют различные виды и качества света, мы можем обнаружить, что горение может обладать своими собственными способностями к дифференциации; что в одних языках пламени есть качества, отсутствующие в других. Возможно, что некоторые из существенных состояний вещества сохраняются даже при разрушении их основ. Прошлой ночью я думал об этом и пришел к выводу, что поскольку в одних маслах есть определенные качества, которых нет в других, то и в комбинациях каждого из них могут быть определенные сходные или соответствующие качества или силы. Я полагаю, все мы когда-нибудь замечали, что свет рапсового масла не совсем такой, как у парафина, или что пламя угольного газа и китового жира разное. Так считают на маяках! Мне вдруг пришло в голову, что масло, которое нашли в кувшинах при вскрытии гробницы царицы Теры, могло обладать какими-то особыми свойствами. Они не использовались для консервирования кишок, как обычно, так что, должно быть, их поместили туда с какой-то другой целью. Я вспомнил, что в рассказе Ван Хайна он прокомментировал способ, которым были запечатаны банки. Это было легко, хотя и эффективно; их можно было открывать без применения силы. Сами кувшины хранились в саркофаге, который, несмотря на огромную прочность и герметичность, можно было легко открыть. Соответственно, я сразу же пошел осмотреть банки. Немного— очень немного масла еще оставалось, но оно загустело за те два с половиной столетия, в течение которых банки были открыты. Тем не менее, оно не было прогорклым; и, рассмотрев его, я обнаружил, что это было кедровое масло и что оно все еще источало что-то от своего первоначального аромата. Это натолкнуло меня на мысль, что его можно использовать для заправки ламп. Тот, кто поместил масло в кувшины, а кувшины - в саркофаг, знал, что со временем может произойти усадка даже в алебастровых вазах, и полностью учел это, поскольку каждый из кувшинов наполнил бы лампы полдюжины раз. Поэтому с частью оставшегося масла я провел несколько экспериментов, которые могут дать полезные результаты. Вы знаете, доктор, что кедровое масло, которое широко использовалось при подготовке и проведении церемоний над египетскими умершими, обладает определенной преломляющей способностью, которой мы не находим в других маслах. Например, мы используем его на линзах наших микроскопов, чтобы придать дополнительную четкость зрению. Прошлой ночью я добавила немного в одну из ламп и поместила ее рядом с полупрозрачной частью Волшебного ларца. Эффект был очень велик; свечение света внутри было более полным и интенсивным, чем я мог себе представить, в то время как электрическая лампочка, размещенная подобным образом, почти не производила эффекта, если вообще производила какой-либо эффект. Мне следовало попробовать другие из семи ламп, но у меня закончился запас масла. Это, однако, на пути к исправлению. Я послал за большим количеством кедрового масла и рассчитываю, что вскоре у нас будет достаточный запас. Что бы ни случилось по другим причинам, наш эксперимент, во всяком случае, не провалится из-за этого. Посмотрим! Посмотрим!”

Доктор Винчестер, очевидно, следил за логическим ходом мыслей собеседника, поскольку его комментарий был таким:

“Я очень надеюсь, что, когда свет будет эффективен при открытии коробки, механизм не будет поврежден”.

Его сомнения относительно этого заставили некоторых из нас с тревогой задуматься.

ГЛАВА XVI

Пещера

Вечером мистер Трелони снова собрал всю компанию в кабинете. Когда мы все обратили внимание, он начал излагать свои планы:

“Я пришел к выводу, что для надлежащего проведения того, что мы назовем нашим Великим Экспериментом, мы должны находиться в абсолютной и абсолютной изоляции. Изоляция не только на день или два, но и на столько, сколько нам может потребоваться. Здесь такое было бы невозможно; потребности и привычки большого города с его укоренившимися возможностями вмешательства весьма расстроили бы нас. Телеграмм, заказных писем или срочных курьеров было бы достаточно, но огромная армия тех, кто хочет что-то получить, сделала бы катастрофу неизбежной. Кроме того, события прошлой недели привлекли внимание полиции к этому дому. Даже если Скотленд-Ярд или окружной участок не давали специальных инструкций присматривать за ним, вы можете быть уверены, что отдельный полицейский во время своих обходов будет тщательно следить за ним. Кроме того, слуги, которые уволились сами, вскоре начнут болтать. Они должны; ибо они должны, ради сохранения своего собственного характера, привести какую-то причину для прекращения службы, которая имеет, я бы сказал, положение по соседству. Начнут болтать слуги соседей, а возможно, и сами соседи. Тогда активная и интеллигентная пресса, со своим обычным рвением к просвещению общественности и стремлением увеличить тираж, ухватится за этот вопрос. Когда репортер будет охотиться за нами, у нас не будет особых шансов на уединение. Даже если бы мы заперлись, нам не помешали бы, возможно, и вторглись. И то, и другое разрушило бы наши планы, и поэтому мы должны принять меры к отступлению, унося с собой все наши препятствия. К этому я готов. В течение долгого времени я предвидел такую возможность и готовился к ней. Конечно, я не предвидел того, что произошло; но я знал, что что-то произойдет или могло произойти. Вот уже более двух лет мой дом в Корнуолле готов к приему всех хранящихся здесь диковинок. Когда Корбек отправился на поиски ламп, я подготовил старый дом в Киллионе; он повсюду оснащен электрическим освещением, и все приспособления для изготовления светильников готовы. Возможно, мне лучше сказать вам, поскольку никто из вас, даже Маргарет, ничего об этом не знает, что дом абсолютно закрыт для посторонних глаз. Он стоит на небольшом скалистом мысу за крутым холмом, и его видно только с моря. В старину он был огорожен высокой каменной стеной, потому что дом, пришедший ему на смену, был построен моим предком в те дни, когда большой дом, расположенный далеко от центра, должен был быть готов к обороне. Итак, вот место, настолько хорошо приспособленное к нашим потребностям, что, возможно, оно было подготовлено специально. Я объясню это вам, когда мы все будем там. Это не займет много времени, поскольку наше движение уже началось. Я отправил сообщение Марвину, чтобы он подготовил все для нашей транспортировки. У него должен быть специальный поезд, который будет курсировать ночью, чтобы его не заметили. Также несколько телег и повозок с камнем, с достаточным количеством людей и приспособлений, чтобы перевезти все наши ящики в Паддингтон. Мы уедем до того, как Газетчик с глазами Аргуса встанет на стражу. Сегодня мы начнем собирать вещи, и я осмелюсь сказать, что к завтрашнему вечеру мы будем готовы. Во флигелях у меня хранятся все упаковочные ящики, которые использовались для перевозки вещей из Египта, и я доволен, что, поскольку их было достаточно для путешествия через пустыню и вниз по Нилу в Александрию, а оттуда в Лондон, они безошибочно прослужат здесь до Киллиона. Мы, четверо мужчин, и Маргарет, которая передаст нам все необходимое, сможем надежно упаковать вещи, а люди перевозчика отнесут их к грузовикам.

“ Сегодня слуги отправляются в Киллион, и миссис Грант сделает все, что может потребоваться. Она возьмет с собой запас всего необходимого, чтобы мы не привлекали внимания местных своими повседневными нуждами, и будет снабжать нас скоропортящимися продуктами из Лондона. Благодаря мудрому и великодушному обращению Маргарет со слугами, которые решили остаться, у нас появился штат, на который мы можем положиться. Их уже предупредили о соблюдении секретности, так что нам не нужно опасаться сплетен изнутри. Действительно, поскольку слуги прибудут в Лондон после того, как их приготовления в Киллионе будут завершены, там не будет много тем для сплетен, во всяком случае, в деталях.

- Поскольку, однако, нам следует немедленно приступить к укладке вещей, мы оставим последующие процедуры на потом, когда у нас будет свободное время.

Соответственно, мы приступили к нашей работе. Под руководством мистера Трелони и с помощью слуг мы вынесли из пристройки большие упаковочные ящики. Некоторые из них были огромной прочности, укрепленные толстыми деревянными пластинами, а также железными полосами и стержнями с завинчивающимися концами и гайками. Мы расставили их по всему дому, каждый рядом с предметом, который в нем должен был находиться. Когда эта предварительная работа была закончена и в каждой комнате и в холле было разложено большое количество свежего сена, хлопковых отходов и бумаги, слуг отослали. Затем мы принялись за сборы.

Никто, не привыкший упаковывать вещи, не мог иметь ни малейшего представления о количестве работы, связанной с такой задачей, как та, которой занимались мы. Что касается меня, то у меня было смутное представление о том, что в доме мистера Трелони находится большое количество египетских предметов; но пока я не начал рассматривать их последовательно, я не имел ни малейшего представления ни об их важности, ни о размере некоторых из них, ни об их бесконечном количестве. Мы работали далеко за полночь. Иногда мы использовали все силы, которые могли собрать, для выполнения одного задания; снова мы работали отдельно, но всегда под непосредственным руководством мистера Трелони. Он сам, с помощью Маргарет, точно высчитывал высоту каждого предмета.

Только когда мы, совершенно уставшие, сели за давно отложенный ужин, до нас начало доходить, что большая часть работы была сделана. Однако были закрыты лишь несколько упаковочных ящиков, поскольку оставалось еще много работы. Мы закончили несколько ящиков, в каждом из которых находился только один из больших саркофагов. Шкафы, в которых хранилось много предметов, нельзя было закрыть до тех пор, пока все они не были дифференцированы и упакованы.

Я спал той ночью без движения и сновидений; и утром, сравнивая наши записи, я обнаружил, что у каждого из нас был такой же опыт.

К обеду следующего вечера вся работа была завершена, и все было готово для носильщиков, которые должны были прибыть в полночь. Незадолго до назначенного времени мы услышали грохот тележек; затем нас вскоре окружила армия рабочих, которые, казалось, благодаря одной только своей численности без усилий передвигали в бесконечной процессии все наши подготовленные свертки. Им хватило чуть больше часа, и когда повозки с грохотом отъехали, мы все приготовились следовать за ними в Паддингтон. Сильвио, конечно, должен был быть принят в нашу группу.

Перед отъездом мы всем скопом прошлись по дому, который действительно выглядел заброшенным. Поскольку все слуги уехали в Корнуолл, никаких попыток навести порядок не предпринималось; каждая комната и коридор, в которых мы работали, и все лестницы были завалены бумагой и мусором и помечены грязными ногами.

Последнее, что сделал мистер Трелони перед уходом, это достал из большого сейфа Рубин с Семью Звездами. Когда он благополучно положил его в свою записную книжку, Маргарет, которая, казалось, вдруг смертельно устала и стояла рядом с отцом, бледная и оцепеневшая, внезапно вся засияла, как будто вид Драгоценности вдохновил ее. Она одобрительно улыбнулась отцу и сказала:

- Ты прав, отец. Сегодня вечером больше не будет никаких неприятностей. Она ни за что не нарушит ваши договоренности. Я бы поставил на это свою жизнь.

“Она - или что—то еще - разбила нас в пустыне, когда мы выходили из гробницы в Долине Колдуна!” - мрачно прокомментировал Корбек, стоявший рядом. Маргарет ответила ему молниеносно:

“ Ах! тогда она была возле своей могилы, из которой тысячи лет не извлекали ее тело. Она должна знать, что теперь все по-другому.

- Откуда ей знать? - проницательно спросил Корбек.

“ Если у нее есть то астральное тело, о котором говорил отец, то она наверняка должна знать! Как она может не сделать этого, обладая невидимым присутствием и интеллектом, который может путешествовать даже к звездам и мирам за пределами нас!” Она сделала паузу, и ее отец торжественно произнес:

Именно из этого предположения мы исходим. Мы должны иметь мужество отстаивать свои убеждения и действовать в соответствии с ними — до последнего!”

Маргарет взяла его за руку и мечтательно держала ее, пока мы выходили из дома. Она все еще держала его в руке, когда он запирал дверь в холл и когда мы двинулись по дороге к гейту, откуда взяли такси до Паддингтона.

Когда все товары были погружены на станции, все рабочие отправились к поезду; для этого потребовалось также несколько каменных вагонов, использовавшихся для перевозки ящиков с большими саркофагами. Обычные повозки и много лошадей можно было найти в Вестертоне, который был нашей станцией в Киллионе. Мистер Трелони заказал для нашей компании спальный вагон; как только поезд тронулся, мы все разошлись по своим кабинкам.

В ту ночь я спал крепко. Мной владела уверенность в безопасности, которая была абсолютной и высшей. Решительное заявление Маргарет: “Сегодня вечером никаких неприятностей не будет!”, казалось, несло в себе уверенность. Я не подвергал это сомнению; как и никто другой. Только потом я начал задумываться, почему она была так уверена. Поезд шел медленно, останавливаясь много раз и со значительными интервалами. Поскольку мистер Трелони не хотел прибывать в Вестертон засветло, спешить было незачем, и были приняты меры, чтобы накормить рабочих в определенных местах по пути. У нас была с собой собственная корзина с едой в частной машине.

Весь тот день мы обсуждали Великий Эксперимент, который, казалось, стал определенной целью в наших мыслях. С течением времени мистер Трелони проявлял все больший энтузиазм; надежда у него перерастала в уверенность. Доктор Винчестер, казалось, отчасти проникся его духом, хотя временами он приводил какой-нибудь научный факт, который либо ставил в тупик аргументацию собеседника, либо вызывал ошеломляющий шок. Мистер Корбек, с другой стороны, казался слегка враждебно настроенным по отношению к этой теории. Возможно, в то время как мнения других развивались, его собственное оставалось неподвижным; но результатом было отношение, которое казалось негативным, если не полностью отрицательным.

Что касается Маргарет, то она, казалось, была в некотором роде подавлена. Либо это была какая-то новая фаза ее чувств, либо она относилась к проблеме серьезнее, чем раньше. Обычно она была более или менее рассеянной, как будто погруженной в мрачное изучение; от этого она с трудом приходила в себя. Обычно это происходило, когда в путешествии происходил какой-то заметный эпизод, например, остановка на станции, или когда оглушительный грохот при пересечении виадука будил эхо от окружающих нас холмов или утесов. В каждом таком случае она погружалась в разговор, принимая в нем такое участие, чтобы показать, что, какими бы ни были ее отвлеченные мысли, ее чувства полностью восприняли все, что происходило вокруг нее. По отношению ко мне ее поведение было странным. Иногда в нем чувствовалась отстраненность, наполовину застенчивость, наполовину надменность, что было для меня внове. В других случаях были моменты страсти во взгляде и жестах, от которых у меня почти кружилась голова от восторга. Однако мало что примечательного произошло во время путешествия. Был только один эпизод, в котором был какой-то элемент тревоги, но поскольку в то время мы все спали, он нас не потревожил. Мы узнали об этом только утром от общительного охранника. Во время движения между Доулишем и Тинмутом поезд был остановлен из-за предупреждения, сделанного кем-то, кто передвигал факел взад и вперед прямо по самому пути. Остановившись, машинист обнаружил, что прямо перед поездом произошел небольшой оползень, часть красной земли с высокого берега осыпалась. Однако до металла дело не дошло, и водитель продолжил свой путь, не слишком довольный задержкой. По его собственным словам, охранник подумал, что “на этой линии было слишком много осторожности!”

Мы прибыли в Вестертон около девяти часов вечера. Повозки и лошади были наготове, и работа по разгрузке поезда началась немедленно. Наша собственная партия не стала ждать, чтобы увидеть проделанную работу, поскольку она находилась в руках компетентных людей. Мы сели в ожидавшую нас карету и сквозь ночную тьму помчались в Киллион.

Мы все были впечатлены домом, каким он предстал в ярком лунном свете. Огромный особняк из серого камня эпохи Якобинцев; огромный и просторнейший, стоящий высоко над морем, на самом краю высокого утеса. Когда мы обогнули изгиб аллеи, прорубленной в скале, и вышли на высокое плато, на котором стоял дом, далеко внизу до нас донеслись грохот волн, разбивающихся о скалы, и бодрящее дуновение влажного морского воздуха. Тогда мы в одно мгновение поняли, насколько надежно мы были отрезаны от мира на этом скалистом выступе над морем.

В доме все было готово. Миссис Грант и ее сотрудники хорошо поработали, и все было ярким, свежим и чистым. Мы быстро осмотрели главные комнаты, а затем разделились, чтобы умыться и переодеться после нашего долгого путешествия, длившегося более двадцати четырех часов.

Мы ужинали в большой столовой на южной стороне, стены которой фактически нависали над морем. До нас донесся приглушенный ропот, но он никогда не прекращался. Поскольку небольшой мыс выдавался далеко в море, северная сторона дома была открыта; и прямой север никоим образом не был закрыт огромной массой скал, которая, возвышаясь высоко над нами, отгораживала нас от остального мира. Вдалеке, на другом берегу залива, виднелись дрожащие огни замка, а кое-где на берегу виднелся слабый свет из окон рыбацких лавок. В остальном море представляло собой темно-синюю равнину с редкими проблесками света, когда отблеск звезд падал на склон набегающей волны.

Когда с ужином было покончено, мы все перешли в комнату, которую мистер Трелони отвел под свой кабинет, так как его спальня находилась рядом с ней. Когда мы вошли, первое, что я заметил, был большой сейф, чем-то похожий на тот, что стоял в его комнате в Лондоне. Когда мы вошли в комнату, мистер Трелони подошел к столу и, достав свою записную книжку, положил ее на стол. Делая это, он надавил на нее ладонью. Странная бледность разлилась по его лицу. Дрожащими пальцами он открыл книгу, сказав при этом:

“Его объем не кажется прежним; я надеюсь, что ничего не случилось!”

Мы, трое мужчин, столпились поближе. Одна Маргарет оставалась спокойной; она стояла прямо, безмолвно и неподвижно, как статуя. У нее был отстраненный взгляд, как будто она не знала, или ей было все равно, что происходит вокруг.

Жестом отчаяния Трелони раскрыл бумажник, в который он положил Драгоценный Камень Семи Звезд. Опустившись на стул, стоявший рядом с ним, он сказал хриплым голосом:

“Боже мой! оно пропало. Без него Великий Эксперимент может ни к чему не привести!”

Его слова, казалось, вывели Маргарет из состояния самоанализа. По ее лицу пробежала судорога, но почти сразу же она успокоилась. Она почти улыбнулась, когда сказала:

“ Возможно, ты забыл это в своей комнате, отец. Возможно, оно выпало из записной книжки, пока ты переодевался. Не говоря ни слова, мы все поспешили в соседнюю комнату через открытую дверь между кабинетом и спальней. И тут внезапное спокойствие опустилось на нас, как облако страха.

Вот! на столе лежал Драгоценный Камень в виде Семи Звезд, сияющий и искрящийся зловещим светом, как будто каждое из семи остриев каждой из семи звезд просвечивало сквозь кровь!

Мы робко оглянулись, а затем посмотрели друг на друга. Маргарет теперь была такой же, как все мы. Она утратила свое величественное спокойствие. Вся напряженность, связанная с самоанализом, покинула ее, и она сжала руки так, что побелели костяшки пальцев.

Не говоря ни слова, мистер Трелони поднял Драгоценный Камень и поспешил с ним в соседнюю комнату. Так тихо, как только мог, он открыл дверцу сейфа ключом, пристегнутым к запястью, и положил Драгоценность внутрь. Когда тяжелые двери были закрыты и заперты, ему показалось, что он вздохнул свободнее.

Каким-то образом этот эпизод, хотя и тревожный во многих отношениях, казалось, вернул нас к нашим прежним "я". С тех пор как мы покинули Лондон, мы все были перенапряжены, и это было своего рода облегчением. Был сделан еще один шаг в нашем странном предприятии.

Обратная перемена была более заметна в Маргарет, чем в ком-либо из нас. Возможно, дело было в том, что она была женщиной, в то время как мы были мужчинами; возможно, дело было в том, что она была моложе остальных; возможно, обе причины были действенными, каждая по-своему. Во всяком случае, перемена произошла, и я почувствовал себя счастливее, чем за все время долгого путешествия. Вся ее жизнерадостность, ее нежность, ее глубокие чувства, казалось, снова засияли; время от времени, когда глаза ее отца останавливались на ней, его лицо, казалось, озарялось.

Пока мы ждали прибытия тележек, мистер Трелони провел нас по дому, показывая и объясняя, куда следует поместить привезенные с собой предметы. Только в одном отношении он не доверял. Положения всех тех вещей, которые имели отношение к Великому Эксперименту, не были указаны. Ящики с ними пока следовало оставить во внешнем холле.

К тому времени, как мы закончили осмотр, начали прибывать тележки; и суматоха предыдущей ночи возобновилась. Мистер Трелони стоял в холле у массивной, окованной железом двери и отдавал указания относительно размещения каждого из больших упаковочных ящиков. Те, в которых было много вещей, были помещены во внутренний зал, где их предстояло распаковать.

За невероятно короткое время вся партия была доставлена, и мужчины отбыли, взяв с собой по дусеру для каждого, переданному через их бригадира, что заставило их рассыпаться в благодарностях. Затем мы все разошлись по своим комнатам. Всеми нами овладела странная уверенность. Я не думаю, что у кого-то из нас были сомнения в том, что остаток ночи пройдет спокойно.

Вера оправдалась, ибо, собравшись утром, мы обнаружили, что все спали хорошо и мирно.

В течение этого дня все диковинки, за исключением тех, которые требовались для Великого Эксперимента, были расставлены по предназначенным для них местам. Затем было решено, что все слуги должны вернуться с миссис Грант в Лондон на следующее утро.

Когда все ушли, мистер Трелони, убедившись, что двери заперты, провел нас в кабинет.

“Теперь, ” сказал он, когда мы сели, “ я должен поделиться секретом; но, согласно старому обещанию, которое не оставляет меня свободным, я должен попросить каждого из вас дать мне торжественное обещание не разглашать его. По крайней мере, в течение трехсот лет такое обещание требовалось от каждого, кому оно было дано, и не раз жизнь и безопасность были обеспечены верным выполнением этого обещания. Несмотря на то, что это так, я нарушаю букву, если не дух традиции, поскольку я должен рассказывать об этом только ближайшим членам моей семьи ”.

Мы все дали требуемое обещание. Затем он продолжил:

“В этом доме есть тайное место, пещера, изначально естественная, но законченная трудом, под этим домом. Я не возьмусь утверждать, что он всегда использовался в соответствии с законом. Во время Кровавого судебного процесса немало корнуолльцев нашли в нем убежище; а позже и раньше он, я нисколько не сомневаюсь, служил полезным местом для хранения контрабандных товаров. ‘Тре Поль и Пен’, я полагаю, вы знаете, всегда были контрабандистами, и их родственники, друзья и соседи не удержались от этого предприятия. По всем этим причинам надежное убежище всегда считалось ценным достоянием; и поскольку главы нашего Дома всегда настаивали на сохранении тайны, я по чести связан этим. Позже, если все будет хорошо, я, конечно, расскажу тебе, Маргарет, и тебе тоже, Росс, на тех условиях, которые я обязан выдвинуть.

Он поднялся, и мы все последовали за ним. Оставив нас в прихожей, он на несколько минут вышел один, а вернувшись, жестом пригласил нас следовать за ним.

Во внутреннем зале мы обнаружили, что целая секция с выдающимся углом сдвинута в сторону, и из полости увидели большую, смутно темнеющую дыру и начало грубой лестницы, вырубленной в скале. Поскольку было не совсем темно, очевидно, существовали какие-то средства естественного освещения, поэтому, не останавливаясь, мы последовали за нашим хозяином, когда он спускался. Пройдя около сорока или пятидесяти шагов по извилистому проходу, мы пришли в большую пещеру, дальний конец которой сужался, уходя в темноту. Это было огромное помещение, тускло освещенное несколькими неправильными щелями эксцентричной формы. Очевидно, это были разломы в скале, которые легко позволяли замаскировать окна. Рядом с каждым из них был подвесной ставень, который можно было легко перекинуть с помощью свисающей веревки. Звук непрекращающегося прибоя приглушенно доносился откуда-то далеко снизу. Мистер Трелони сразу же заговорил:

“Это место, которое я выбрал, как лучшее из известных мне, для проведения нашего Великого Эксперимента. Сотней различных способов это соответствует условиям, которые, по моему убеждению, являются первостепенными для достижения успеха. Здесь мы находимся и будем находиться в такой же изоляции, в какой была бы сама королева Тера в своей скальной гробнице в Долине Чародея, да еще и в скальной пещере. Хорошо это или плохо, но здесь мы должны полагаться на свои шансы и придерживаться результатов. Если мы добьемся успеха, мы сможем впустить в мир современной науки такой поток света из Старого Света, который изменит все условия мышления, экспериментов и практики. Если мы потерпим неудачу, то даже знание о нашей попытке умрет вместе с нами. Я верю, что к этому и ко всему остальному, что может произойти, мы готовы! Он сделал паузу. Никто не произнес ни слова, но мы все серьезно склонили головы в знак согласия. Он продолжил, но с некоторой нерешительностью:

“Еще не слишком поздно! Если у кого-то из вас есть сомнения, ради Бога, скажите об этом сейчас! Кто бы это ни был, он может уйти отсюда беспрепятственно. Остальные из нас могут продолжать свой путь в одиночку!”

Он снова сделал паузу и пристально посмотрел на нас по очереди. Мы переглянулись, но никто не дрогнул. Что касается меня, то, если бы у меня были хоть какие-то сомнения относительно продолжения, выражение лица Маргарет успокоило бы меня. Это было бесстрашно, это было напряженно, это было полно божественного спокойствия.

Мистер Трелони глубоко вздохнул и более бодрым, а также более решительным тоном продолжил:

“Поскольку мы все единомышленники, чем скорее мы подготовимся к необходимым вопросам, тем лучше. Позвольте мне сказать вам, что это место, как и все остальное в доме, может быть освещено электричеством. Мы не могли подсоединить провода к электросети, чтобы наш секрет не стал известен, но у меня здесь есть кабель, который мы можем подсоединить в холле и замкнуть цепь!” Говоря это, он начал подниматься по ступенькам. Неподалеку от входа он взял конец кабеля, протянул его вперед и прикрепил к выключателю в стене. Затем, открыв кран, он залил светом все хранилище и лестницу внизу. Теперь по количеству света, льющегося в коридор, я мог видеть, что отверстие рядом с лестницей ведет прямо в пещеру. Над ним находился блок и масса прочных снастей с увеличивающимися блоками порядка Смитона. Мистер Трелони, увидев, что я смотрю на это, сказал, правильно истолковав мои мысли:

“ Да! он новый. Я сам специально повесил его туда. Я знал, что нам придется снизить большие веса; и поскольку я не хотел доверять слишком многим, я приготовил снасть, с которой при необходимости мог работать один ”.

Мы немедленно приступили к работе; и еще до наступления темноты опустили, отцепили и расставили по местам, назначенным для каждого Трелони, все большие саркофаги, все редкости и другие предметы, которые мы взяли с собой.

Это было странное и непостижимое мероприятие - размещение этих замечательных памятников ушедшей эпохи в этой зеленой пещере, которая своим обликом, назначением, современным механизмом и электрическим освещением олицетворяла как старый, так и новый мир. Но время шло, и я все больше и больше убеждался в мудрости и правильности выбора мистера Трелони. Я был очень встревожен, когда Сильвио, которого принесли в пещеру на руках его хозяйки и который спал на моем пальто, которое я снял, вскочил, когда мумию кота распаковали, и набросился на нее с той же свирепостью, которую он демонстрировал ранее. Этот инцидент показал Маргарет новую фазу, от которой у меня защемило сердце. Она совершенно неподвижно стояла в углу пещеры, облокотившись на саркофаг, в одном из тех приступов рассеянности, которые в последнее время овладевали ею; но, услышав звук и увидев яростный натиск Сильвио, она, казалось, впала в настоящее неистовство страсти. Ее глаза сверкнули, а рот сжался в жесткое, жестокое напряжение, которое было для меня внове. Инстинктивно она шагнула к Сильвио, как будто собираясь вмешаться в атаку. Но я тоже шагнул вперед; и когда она поймала мой взгляд, странный спазм охватил ее, и она остановилась. Его интенсивность заставила меня затаить дыхание; и я поднял руку, чтобы протереть глаза. Когда я сделал это, к ней мгновенно вернулось спокойствие, и на ее лице появилось выражение краткого удивления. Со всей своей прежней грацией и нежностью она подошла и подняла Сильвио, точно так же, как делала это в прежних случаях, и держала его на руках, лаская и обращаясь с ним, как с маленьким ребенком, совершившим ошибку.

Пока я смотрела, странный страх охватил меня. Маргарет, которую я знала, казалось, менялась; и в глубине души я молилась, чтобы этому тревожному делу поскорее пришел конец. Больше, чем когда-либо, мне хотелось в тот момент, чтобы наш ужасный Эксперимент благополучно завершился.

Когда все было расставлено в комнате так, как хотел мистер Трелони, он обратился к нам, к одному за другим, пока не сосредоточил на себе все наши сведения. Затем он сказал:

“ Теперь в этом месте все готово. Нам остается только дождаться подходящего времени, чтобы начать.

Некоторое время мы молчали. Доктор Винчестер заговорил первым:

“ Какое точное время? У вас есть какие-нибудь приблизительные данные, даже если вас не устраивает точный день? Он ответил сразу:

“После самых тревожных раздумий я назначил 31 июля!”

“ Могу я спросить, почему именно эта дата? Он медленно произнес свой ответ:

“Королевой Тэрой в значительной степени правил мистицизм, и есть так много свидетельств того, что она надеялась на воскрешение, что, естественно, она выбрала период, когда правил Бог, специально предназначенный для такой цели. Итак, четвертым месяцем сезона Наводнений правил Гармахис, это было имя "Ра", Бога Солнца, восходящего утром, и, следовательно, символизирующего пробуждение или возникновение. Это возникновение явно относится к физической жизни, поскольку относится к срединному миру повседневной жизни человека. Теперь, поскольку этот месяц начинается у нас 25 июля, седьмым днем будет 31 июля, поскольку вы можете быть уверены, что мистическая Королева не выбрала бы никакого другого дня, кроме седьмого или какой-то степени семи.

“Осмелюсь сказать, что некоторые из вас задавались вопросом, почему наши приготовления были столь целенаправленными. Вот почему! Мы должны быть готовы всеми возможными способами, когда придет время; но не было никакого смысла ждать в течение ненужного количества дней ”.

Итак, мы ждали только 31 июля, предпоследнего дня, когда будет проведен Великий Эксперимент.

ГЛАВА XVII

Сомнения и страхи

Мы узнаем о великих вещах из маленького опыта. История веков - это всего лишь бесконечное повторение истории часов. Летопись души - это всего лишь кратная история мгновения. Ангел-Летописец пишет в Великой Книге без радужных оттенков; его перо не окрашено ни в какие цвета, кроме света и тьмы. Для ока бесконечной мудрости нет необходимости в затенении. Все вещи, все мысли, все эмоции, все переживания, все сомнения, надежды и страхи, все намерения, все желания, рассматриваемые вплоть до низших слоев их конкретных и многочисленных элементов, в конце концов превращаются в прямые противоположности.

Если бы кто-нибудь из людей пожелал стать воплощением жизни, в которой были бы собраны и сгруппированы все переживания, которые могли быть у ребенка Адама, история, полностью и откровенно написанная моим собственным умом в течение следующих сорока восьми часов, предоставила бы ему все, что только можно пожелать. И Записывающий мог бы работать, как обычно, при солнечном свете и тени, которые можно было бы принять за окончательные выражения Рая и Ада. Ибо на высочайших Небесах пребывает Вера, а Сомнение нависает над зияющей чернотой Ада.

Конечно, в те два дня были солнечные моменты; моменты, когда при осознании нежности Маргарет и ее любви ко мне все сомнения рассеивались, как утренний туман перед солнцем. Но в то время — и это было непреодолимое равновесие — мрак навис надо мной, как покров. Час, с приходом которого я смирился, приближался так быстро и был уже так близок, что мною овладело чувство завершенности! Возможно, речь шла о жизни или смерти для любого из нас; но к этому мы все были готовы. Мы с Маргарет были едины в том, что касалось риска. Вопрос о моральном аспекте этого дела, который касался религиозной веры, в которой я был воспитан, не беспокоил меня; ибо проблемы и причины, стоящие за ними, были не в моей власти даже постичь. Сомнение в успехе Великого Эксперимента было таким сомнением, какое существует во всех предприятиях, обладающих большими возможностями. Для меня, чья жизнь прошла в череде интеллектуальных схваток, эта форма сомнения была скорее стимулом, чем сдерживающим фактором. Что же тогда стало для меня проблемой, которая превратилась в муку, когда я долго размышлял об этом?

Я начинал сомневаться в Маргарет!

В чем я сомневался, я не знал. Это была не ее любовь, или ее честь, или ее правда, или ее доброта, или ее рвение. Что же тогда это было?

Это была она сама!

Маргарет менялась! Временами в течение последних нескольких дней я с трудом узнавал в ней ту самую девушку, с которой познакомился на пикнике и чье бдение я разделял в комнате больного ее отца. Тогда, даже в моменты величайшей печали, испуга или тревоги, она была сама жизнь, мысль и чуткость. Теперь она обычно была рассеянной, а временами пребывала в каком-то негативном состоянии, как будто ее разум — само ее существо — отсутствовал. В такие моменты она полностью владела наблюдательностью и памятью. Она знала и помнила все, что происходило вокруг нее; но ее возвращение к себе прежней вызвало у меня нечто вроде ощущения нового человека, входящего в комнату. До момента отъезда из Лондона я был доволен, когда она была рядом. Мной владело то восхитительное чувство безопасности, которое приходит с сознанием того, что любовь взаимна. Но теперь его место заняли сомнения. Я так и не узнал, была ли присутствующая личность моей Маргарет — прежней Маргарет, которую я полюбил с первого взгляда, — или другой новой Маргарет, которую я едва понимал и чья интеллектуальная отчужденность воздвигла между нами неосязаемый барьер. Иногда она как бы внезапно просыпалась. В такие моменты, хотя она и говорила мне приятные вещи, которые часто говорила раньше, она казалась совершенно непохожей на саму себя. Это было почти так, как если бы она говорила, как попугай, или под диктовку того, кто мог читать слова или поступки, но не мысли. После одного или двух переживаний такого рода мои собственные сомнения начали создавать барьер; ибо я не мог говорить с той легкостью и раскрепощенностью, которые были для меня обычными. И так час за часом мы отдалялись друг от друга. Если бы не несколько странных моментов, когда прежняя Маргарет вернулась ко мне, полная своего очарования, я не знаю, что бы произошло. Как бы то ни было, каждый такой момент давал мне новый старт и не давал моей любви измениться.

Я бы отдал мир за доверенное лицо, но это было невозможно. Как я мог высказать кому-либо сомнения в Маргарет, даже ее отцу! Как я мог высказывать сомнения Маргарет, когда темой была сама Маргарет! Я мог только терпеть — и надеяться. И из двух причин выносливость была меньшей болью.

Я думаю, что Маргарет, должно быть, временами чувствовала, что между нами возникло какое-то облако, потому что ближе к концу первого дня она начала немного избегать меня; или, возможно, дело было в том, что она стала более застенчивой, чем обычно, по отношению ко мне. До сих пор она искала любую возможность быть со мной, точно так же, как я пытался быть с ней; так что теперь любое уклонение, одно от другого, причиняло новую боль нам обоим.

В этот день в доме царила тишина. Каждый из нас был занят своей работой или своими мыслями. Мы встречались только за едой; и тогда, хотя мы разговаривали, все казались более или менее озабоченными. В доме не было даже намека на рутину обслуживания. Предусмотрительность мистера Трелони, распорядившегося приготовить для каждого из нас по три комнаты, избавила от необходимости в прислуге. Столовая была полностью укомплектована провизией на несколько дней. Ближе к вечеру я вышел один прогуляться. Я искал Маргарет, чтобы попросить ее пойти со мной; но когда я нашел ее, она была в одном из своих апатичных настроений, и очарование ее присутствия, казалось, было утрачено для меня. Злясь на себя, но не в силах подавить собственный дух недовольства, я в одиночестве отправился на скалистый мыс.

На утесе, передо мной расстилалась широкая гладь чудесного моря, и ни звука, кроме плеска волн внизу и резких криков чаек над головой, мои мысли были свободны. Что бы я ни делал, они постоянно возвращались к одной теме - разрешению терзавших меня сомнений. Здесь, в уединении, среди широкого круга силы и борьбы Природы, мой разум начал работать по-настоящему. Подсознательно я обнаружил, что задаю вопрос, на который не позволяю себе ответить. Наконец настойчивость работающего разума по-настоящему возобладала; я оказался лицом к лицу со своим сомнением. Привычка моей жизни начала заявлять о себе, и я проанализировал имеющиеся у меня доказательства.

Это было так поразительно, что мне пришлось заставить себя подчиниться логическому усилию. Моя отправная точка была такова: Маргарет изменилась — каким образом и какими средствами? Был ли это ее характер, или ее ум, или ее натура? потому что ее внешность осталась прежней. Я начал группировать все, что когда-либо слышал о ней, начиная с ее рождения.

Поначалу это было странно. Согласно заявлению Корбека, она родилась от мертвой матери в то время, когда ее отец и его друг находились в трансе в гробнице в Асуане. Этот транс предположительно был осуществлен женщиной; женщиной, мумифицированной, но сохранившей, как у нас были все основания полагать из последующего опыта, астральное тело, подчиненное свободной воле и активному разуму. С появлением этого астрального тела пространство перестало существовать. Огромное расстояние между Лондоном и Асуаном сошло на нет; и какая бы сила некромантии ни была у Колдуньи, она могла быть применена к мертвой матери и, возможно, к мертвому ребенку.

Мертвый ребенок! Возможно ли, что ребенок был мертв и снова ожил? Откуда же тогда взялся оживляющий дух — душа? Логика теперь указывала мне путь с удвоенной силой!

Если египетская вера была верна для египтян, то “Ка” мертвой царицы и ее “Кху” могли оживлять то, что она могла выбрать. В таком случае Маргарет была бы вообще не личностью, а просто фазой самой королевы Теры; астральным телом, послушным ее воле!

Здесь я восстал против логики. Каждая клеточка моего существа возмущалась таким выводом. Как я мог поверить, что никакой Маргарет вообще не было; а просто оживший образ, использованный Двойником женщины сорокавековой давности в своих целях ...! Так или иначе, теперь перспективы казались мне более радужными, несмотря на новые сомнения.

По крайней мере, у меня была Маргарет!

Логический маятник снова качнулся назад. Значит, ребенок не был мертв. Если да, то имела ли Колдунья вообще какое-либо отношение к ее рождению? Было очевидно — и я снова взял это у Корбека, — что между Маргарет и изображениями королевы Теры было странное сходство. Как это могло быть? Это не могло быть какое-либо родимое пятно, воспроизводящее то, что было в голове у матери, потому что миссис Трелони никогда не видела этих фотографий. Более того, даже ее отец не видел их до тех пор, пока не нашел свой путь в гробницу всего за несколько дней до ее рождения. От этой фазы я не мог избавиться так легко, как от предыдущей; фибры моего существа оставались спокойными. Для меня оставался ужас сомнения. И даже тогда, столь странен человеческий разум, само Сомнение обрело конкретный образ; обширный и непроницаемый мрак, сквозь который нерегулярно и спазматически мерцали крошечные точки мимолетного света, которые, казалось, оживляли тьму в позитивное существование.

Оставшаяся возможность отношений между Маргарет и мумифицированной Королевой заключалась в том, что каким-то оккультным образом Колдунья обладала способностью меняться местами с другой. Такой взгляд на вещи нельзя было так легко отбросить. Было слишком много подозрительных обстоятельств, чтобы оправдать это, теперь, когда мое внимание было приковано к этому и мой разум признал такую возможность. Вслед за этим в моем сознании начали всплывать все те странные, непостижимые события, которые вихрем пронеслись в нашей жизни за последние несколько дней. Сначала все они столпились вокруг меня беспорядочной массой, но снова привычка к моей трудовой жизни взяла верх, и они навели порядок. Теперь мне было легче контролировать себя, потому что нужно было за что-то ухватиться, нужно было сделать какую-то работу, хотя и печального рода, потому что она была или могла быть враждебна Маргарет. Но на карту была поставлена сама Маргарет! Я думал о ней и боролся за нее; и все же, если бы я работал в темноте, я мог бы даже навредить ей. Моим первым оружием в ее защиту была правда. Я должен знать и понимать; тогда я мог бы действовать. Конечно, я не мог бы действовать благотворно без справедливой концепции и признания фактов. Они были расположены в следующем порядке:

Во-первых, странное сходство королевы Теры с Маргарет, которая родилась в другой стране, за тысячу миль отсюда, где ее мать не имела ни малейшего представления о ее внешности.

Второе: исчезновение книги Ван Хайна, когда я дочитал до описания Звездного рубина.

В-третьих, обнаружение ламп в будуаре. Тера со своим астральным телом могла отпереть дверь номера Корбека в отеле и снова запереть ее после того, как вышла с лампами. Она могла бы точно так же открыть окно и поставить лампы в будуаре. Вовсе не обязательно, что Маргарет собственной персоной приложила к этому какую—то руку; но... но это было по меньшей мере странно.

В-четвертых, подозрения Детектива и Доктора вернулись ко мне с новой силой и с большим пониманием.

В-пятых: были случаи, когда Маргарет с точностью предсказывала наступление тишины, как будто она была в чем-то убеждена или знала о намерениях королевы в астральном теле.

В-шестых, она высказала предположение о находке Рубина, который потерял ее отец. Когда я заново обдумал этот эпизод в свете подозрений, в которых были замешаны ее собственные силы, единственным выводом, к которому я мог прийти, было — всегда предполагая, что теория об астральной силе королевы верна, — что королева Тера, желая, чтобы все прошло хорошо при переезде из Лондона в Киллион, по-своему взяла Драгоценный Камень из записной книжки мистера Трелони, найдя в нем какую-то пользу для своего сверхъестественного надзора за путешествием. Затем каким-то таинственным образом она через Маргарет сделала предположение о его потере и обретении.

В-седьмых, и наконец, это было странное двойное существование, которое, казалось, в последнее время вела Маргарет; и которое в некотором роде казалось следствием всего, что было раньше.

Двойственное существование! Это действительно был вывод, который преодолел все трудности и примирил противоположности. Если бы Маргарет действительно не была во всех отношениях свободным агентом, но ее можно было заставить говорить или действовать так, как ее могли бы проинструктировать; или если бы все ее существо можно было изменить для другого так, чтобы никто этого не заметил, тогда все было бы возможно. Все будет зависеть от духа личности, которым она могла бы быть так увлечена. Если бы эта индивидуальность была справедливой, доброй и чистой, все могло бы быть хорошо. Но если нет!…Мысль была слишком ужасной, чтобы выразить ее словами. Я заскрежетал зубами от бесполезной ярости, когда мысли об ужасных возможностях пронеслись через меня.

До сегодняшнего утра провалы Маргарет в ее новом "я" были редки и едва заметны, за исключением того, что раз или два ее отношение ко мне было отмечено странной для меня осанкой. Но сегодня произошло обратное; и перемена предвещала недоброе. Возможно, та другая индивидуальность была низшего, а не лучшего сорта! Теперь, когда я подумал об этом, у меня были основания опасаться. В истории мумии, начиная с момента взлома гробницы Ван Хайн, список смертей, о которых мы знали, предположительно совершенных по ее воле и при ее содействии, был поразительным. Араб, который украл руку у мумии, и тот, кто оторвал ее от его тела. Арабский вождь, который пытался украсть Драгоценный Камень у Ван Хайна и на чьем горле виднелись следы семи пальцев. Двое мужчин были найдены мертвыми в первую ночь после того, как Трелони забрал саркофаг; и трое по возвращении в гробницу. Араб, открывший секрет сердаба. Девять мертвецов, один из которых явно был убит собственной рукой королевы! И помимо этого, снова несколько жестоких нападений на мистера Трелони в его собственной комнате, во время которых она с помощью своего Фамильяра пыталась открыть сейф и извлечь драгоценный камень-Талисман. Его уловка с пристегиванием ключа к запястью стальным браслетом, хотя и увенчавшаяся в конце концов успехом, едва не стоила ему жизни.

Если тогда королева, намеревавшаяся воскреснуть на своих собственных условиях, так сказать, добилась этого кровью, то чего бы она не сделала, если бы ее замыслу помешали? На какой ужасный шаг она не могла бы пойти, чтобы осуществить свои желания? Нет, каковы были ее желания; какова была ее конечная цель? До сих пор у нас было только заявление Маргарет о них, сделанное со всем великолепным энтузиазмом ее возвышенной души. В ее послужном списке не было никакого выражения любви, которое можно было бы искать или найти. Все, что мы знали наверняка, это то, что она поставила перед собой цель воскрешения, и что в нем Север, который она явно любила, должен был сыграть особую роль. Но то, что воскрешение должно было совершиться в уединенной гробнице в Долине Чародея, было очевидным. Все приготовления были тщательно сделаны для свершения изнутри и для ее окончательного выхода в ее новой и живой форме. Саркофаг не был закрыт. Кувшины с маслом, хотя и были герметично закрыты, должны были легко открываться вручную; и в них была предусмотрена усадка в течение длительного периода времени. Для добывания пламени использовались даже кремень и сталь. Яма с мумиями была оставлена открытой в нарушение правил пользования, а рядом с каменной дверью на склоне утеса была прикреплена неразрушимая цепь, с помощью которой она могла в безопасности спуститься на землю. Но о том, каковы были ее дальнейшие намерения, мы понятия не имели. Если дело было в том, что она намеревалась начать жизнь заново как скромный человек, то в этой мысли было что-то настолько благородное, что это даже согрело мое сердце по отношению к ней и обратило мои пожелания к ее успеху.

Сама эта идея, казалось, подтверждала великолепную приверженность Маргарет ее цели и помогла успокоить мой встревоженный дух.

Тогда и там, с этим сильным чувством, охватившим меня, я решил предупредить Маргарет и ее отца об ужасных возможностях и ждать, насколько это возможно в моем неведении, развития событий, над которыми я не имел власти.

Я вернулся в дом совсем в другом расположении духа, чем покидал его; и был очарован, обнаружив, что Маргарет — прежняя Маргарет — ждет меня.

После ужина, когда я ненадолго остался наедине с отцом и дочерью, я заговорил на эту тему, хотя и со значительными колебаниями:

“Не было бы неплохо принять все возможные меры предосторожности на случай, если Королева может не пожелать того, что мы делаем, в отношении того, что может произойти до Эксперимента; и во время или после ее пробуждения, если это удастся?” Ответ Маргарет пришел быстро; так быстро, что я был убежден, что она, должно быть, приготовила его для кого-то:

“ Но она одобряет! Конечно, иначе и быть не может. Отец делает, используя все свои мозги, всю свою энергию и все свое великое мужество, именно то, что задумала великая королева!”

“Но, ” ответил я, “ этого едва ли может быть. Все, что она устроила, находилось в гробнице высоко в скале, в пустынном уединении, отгороженная от мира всеми мыслимыми способами. Похоже, она полагалась на эту изоляцию, чтобы застраховаться от несчастных случаев. Конечно, здесь, в другой стране и эпохе, с совершенно иными условиями, она может в своем беспокойстве совершать ошибки и относиться к любому из вас — к нам — так же, как она относилась к тем другим в давно прошедшие времена. Девять человек, о которых нам известно, были убиты ее собственной рукой или по ее наущению. Она может быть безжалостной, если захочет. Только впоследствии, когда я обдумывал этот разговор, до меня дошло, насколько основательно я принял живое и сознательное состояние королевы Теры как факт. Прежде чем заговорить, я опасался, что могу обидеть мистера Трелони, но, к моему приятному удивлению, он довольно добродушно улыбнулся и ответил мне:

“Мой дорогой друг, в каком-то смысле вы совершенно правы. Королева, несомненно, намеревалась изолироваться; и, судя по всему, было бы лучше, если бы ее эксперимент проводился так, как она его организовала. Но только подумайте, это стало невозможным, когда однажды голландский исследователь вломился в ее гробницу. Это было не моих рук дело. Я невиновен в этом, хотя это было причиной моего намерения заново открыть гробницу. Имейте в виду, я ни на минуту не утверждаю, что не поступил бы точно так же, как Ван Хайн. Я вошел в гробницу из любопытства; и я забрал то, что сделал, воспламененный жаждой приобретения, которая одушевляет коллекционера. Но помните также, что в то время я не знал о намерении королевы воскреснуть; я понятия не имел о полноте ее приготовлений. Все это произошло много времени спустя. Но когда это произошло, я сделал все, что мог, чтобы в полной мере исполнить ее желания. Мое единственное опасение заключается в том, что я, возможно, неправильно истолковал некоторые из ее загадочных инструкций, или что-то упустил из виду. Но в одном я уверен: я не оставил незавершенным ничего из того, что, по моему мнению, следовало бы сделать; и я не сделал ничего, что, насколько мне известно, противоречило бы плану королевы Теры. Я хочу, чтобы ее Великий эксперимент увенчался успехом. Для достижения этой цели я не жалел ни труда, ни времени, ни денег - ни себя. Я переносил трудности и смело шел на опасность. Все мои мозги; все мои знания и выучка, какие они есть; все мои усилия, какими они могут быть, были, есть и будут посвящены этой цели, пока мы либо не выиграем, либо не проиграем великую ставку, ради которой мы играем ”.

“Великий кол?” Я повторил: “воскрешение женщины и ее жизнь? Доказательство того, что воскрешение может быть осуществлено с помощью магических сил, научных знаний или с помощью какой-то силы, о которой в настоящее время мир не знает?”

Затем мистер Трелони высказал свои сердечные надежды, которые до сих пор скорее обозначал, чем выражал. Раз или два я слышал, как Корбек говорил о пламенной энергии своей юности; но, за исключением благородных слов Маргарет, когда она говорила о надежде королевы Теры — которая, исходящая от его дочери, позволяла верить, что ее сила в некотором смысле передается по наследству, — я не видел никаких заметных признаков этого. Но теперь его слова, сметая перед собой подобно потоку все враждебные мысли, дали мне новое представление об этом человеке.

“Жизнь женщины!" Что такое жизнь женщины по сравнению с тем, на что мы надеемся! Ведь мы уже рискуем жизнью женщины, самой дорогой для меня жизнью на всем белом свете, и с каждым проходящим часом она становится все дороже. Мы также рискуем жизнями четырех человек; вашей и моей собственной, а также тех двух других, которые завоевали наше доверие. ‘Доказательство того, что воскрешение возможно!’ Это много. Удивительная вещь в наш век науки и того скептицизма, который порождает знание. Но жизнь и воскрешение сами по себе являются лишь элементами в том, что может быть достигнуто в результате выполнения этого Великого Эксперимента. Представьте, что будет с миром мысли — истинным миром человеческого прогресса — истинной дорогой к Звездам, itur ad astra древних, — если к нам вернется из неизвестного прошлого тот, кто сможет передать нам знания, хранящиеся в великой Александрийской библиотеке и утерянные в ее всепожирающем пламени. Не только историю можно исправить, а научные учения сделать истинными с самого начала; но и нас можно направить по пути познания утраченных искусств, утраченного обучения, утраченных наук, чтобы наши ноги могли ступать по указанному пути к их окончательному и абсолютному восстановлению. Да ведь эта женщина может рассказать нам, каким был мир до того, что называется "Потопом"; может рассказать нам о происхождении этого обширного поразительного мифа; может вернуть разум к рассмотрению вещей, которые нам сейчас кажутся первобытными, но которые были старыми историями еще до времен Патриархов. Но это еще не конец! Нет, даже не начало! Если история этой женщины соответствует тому, что мы думаем — во что некоторые из нас наиболее твердо верят; если ее силы и их восстановление окажутся такими, как мы ожидаем, что ж, тогда мы все же можем достичь знания, превосходящего все, что когда—либо знал наш век, - того, что сегодня считается возможным для детей человеческих. Если действительно это воскрешение может быть осуществлено, как мы можем сомневаться в старых знаниях, старой магии, старой вере! И если это так, мы должны признать, что ‘Ка’ этой великой и ученой Королевы добилась от своего звездного окружения секретов, более чем достойных смертных. Эта женщина в своей жизни добровольно сошла живой в могилу и вернулась снова, как мы узнаем из записей в ее гробнице; она предпочла умереть своей смертной смертью молодой, чтобы при своем воскрешении в другую эпоху, после транса бесчисленного масштаба, она могла выйти из своей могилы во всей полноте и великолепии своей молодости и силы. У нас уже есть доказательства того, что, хотя ее тело терпеливо спало на протяжении многих веков, ее разум никогда не угасал, ее решимость никогда не ослабевала, ее воля оставалась непоколебимой; и, что самое важное, ее память не пострадала. О, какие возможности открываются перед появлением такого существа среди нас! Тот, чья история началась до конкретного учения нашей Библии; чей опыт предшествовал созданию Богов Греции; кто может связать воедино Старое и Новое, Землю и Небеса и открыть известным мирам мысли и физического существования тайну Неизвестного — Старого Мира в его юности и Миров, находящихся за пределами нашего понимания!”

Он замолчал, почти потрясенный. Маргарет взяла его за руку, когда он заговорил о том, что она ему так дорога, и крепко сжала ее. Пока он говорил, она продолжала сжимать ее. Но на ее лице произошла та перемена, которую я так часто наблюдал в последнее время; та таинственная завеса, скрывающая ее собственную личность, которая давала мне тонкое ощущение разлуки с ней. В своей страстной горячности ее отец ничего не заметил, но когда он замолчал, она, казалось, сразу же снова стала самой собой. В ее великолепных глазах заблестели непролитые слезы, и с жестом страстной любви и восхищения она наклонилась и поцеловала руку своего отца. Затем, повернувшись ко мне, она тоже заговорила:

“Малькольм, ты говорил о смертях, которые произошли от бедной королевы; или, скорее, которые справедливо произошли из-за вмешательства в ее приготовления и срыва ее замысла. Вам не кажется, что, говоря так, как вы поступили, вы были несправедливы? Кто бы не поступил так, как она? Помните, она боролась за свою жизнь! Да, и не только ради своей жизни! Ради жизни, и любви, и всех великолепных возможностей того туманного будущего в неведомом мире Севера, который возлагал на нее такие чарующие надежды! Не думаете ли вы, что она, со всей ученостью своего времени и со всей великой и несокрушимой силой своей могучей натуры, надеялась шире распространить возвышенные устремления своей души! Что она надеялась привнести в завоевание неизвестных миров и использовать в интересах своего народа все, что она выиграла у сна, смерти и времени; все это могло быть разрушено безжалостной рукой убийцы или вора. Будь это вы, в таком случае разве вы не боролись бы всеми средствами за достижение цели вашей жизни и надежды, чьи возможности росли и увеличивались с течением этих бесконечных лет? Можете ли вы подумать, что этот деятельный мозг пребывал в покое все эти утомительные столетия, в то время как ее свободная душа порхала от мира к миру среди бескрайних областей звезд? Неужели эти звезды в их бесчисленной и разнообразной жизни не преподали ей уроков, как они преподали их нам с тех пор, как мы последовали по славному пути, который она и ее народ проложили для нас, когда они послали свои крылатые фантазии кружить среди ночных ламп!”

Здесь она сделала паузу. Она тоже была потрясена, и по ее щекам потекли слезы. Я сам был тронут больше, чем могу выразить. Это действительно была моя Маргарет, и при сознании ее присутствия мое сердце подпрыгнуло. От счастья ко мне пришла смелость, и я осмелилась сказать сейчас то, чего боялась, что это будет невозможно: нечто такое, что привлекло бы внимание мистера Трелони к тому, что, как я представляла, было двойным существованием его дочери. Взяв руку Маргарет в свою и поцеловав ее, я сказал ее отцу:

“ Ну что вы, сэр! она не могла бы говорить более красноречиво, даже если бы сам дух королевы Теры был с ней, чтобы оживлять ее и наводить на размышления!”

Ответ мистера Трелони просто ошеломил меня. Мне стало ясно, что он тоже прошел через точно такой же мыслительный процесс, как и я.

“А что, если бы это было так; если это так! Я хорошо знаю, что дух ее матери находится внутри нее. Если бы вдобавок существовал дух этой великой и чудесной Королевы, то она была бы мне не менее дорога, а вдвойне! Не бойся за нее, Малькольм Росс; по крайней мере, бойся не больше, чем за всех нас! Маргарет подхватила тему, говоря так быстро, что ее слова казались продолжением слов отца, а не их прерыванием.

“ Не бойся за меня, Малкольм. Королева Тера знает и не причинит нам вреда. Я знаю это! Я знаю это так же точно, как то, что я потерялся в глубине своей собственной любви к тебе!”

В ее голосе было что-то настолько странное для меня, что я быстро взглянул ей в глаза. Они были яркими, как всегда, но скрытая от меня внутренняя мысль скрывалась за ними, как глаза льва в клетке.

Затем вошли двое других мужчин, и тема разговора сменилась.

ГЛАВА XVIII

Урок “Ка”

В ту ночь мы все рано легли спать. Следующая ночь обещала быть тревожной, и мистер Трелони подумал, что всем нам следует подкрепиться тем, что удастся выспаться. День тоже был бы полон работы. Нужно было бы продумать все, что связано с Великим Экспериментом, чтобы в конце концов мы не потерпели неудачу из-за какого-нибудь непредусмотренного недостатка в нашей работе. Мы, конечно, приняли меры к тому, чтобы вызвать помощь на случай, если таковая потребуется; но я не думаю, что кто-либо из нас действительно предчувствовал опасность. Конечно, мы не боялись такой опасности со стороны насилия, от которой нам приходилось остерегаться в Лондоне во время долгого транса мистера Трелони.

Что касается меня, то я испытал странное чувство облегчения по этому поводу. Я согласился с рассуждениями мистера Трелони о том, что если королева действительно такова, как мы предполагали, — такой, какой мы сейчас считаем само собой разумеющейся, — то с ее стороны не будет никакого сопротивления; ибо мы выполняли ее собственные желания до самого последнего. До сих пор я чувствовал себя непринужденно — гораздо более непринужденно, чем ранее в тот день, я считал возможным; но были и другие источники неприятностей, которые я не мог выбросить из головы. Главным из них было странное состояние Маргарет. Если это действительно было то, что она сама вела двойственное существование, что могло произойти, когда эти два существования сольются в одно? Снова, и снова, и снова я прокручивал этот вопрос в уме, пока не был готов закричать от нервного возбуждения. Для меня не было утешением вспомнить, что сама Маргарет была довольна, а ее отец смирился. В конце концов, любовь - это эгоистичная вещь, и она отбрасывает черную тень на все, что стоит между ней и светом. Мне казалось, я слышу, как стрелки вращаются по циферблату часов; я видел, как тьма превращается во мрак, мрак - в серое, а серое - в свет, без перерыва или помехи череде моих несчастных чувств. Наконец, когда это стало прилично возможным, не опасаясь потревожить других, я встал. Я прокрался по коридору, чтобы проверить, все ли в порядке с остальными; мы договорились, что двери каждой из наших комнат будут оставлены слегка приоткрытыми, чтобы любой посторонний звук был легко и отчетливо слышен.

Все до единого спали; я слышал ровное дыхание каждого, и мое сердце радовалось, что эта ужасная тревожная ночь благополучно миновала. Когда я преклонил колени в своей комнате в порыве благодарственной молитвы, в глубине своего сердца я осознал меру своего страха. Я нашел выход из дома и спустился к воде по длинной лестнице, вырубленной в скале. Купание в прохладном светлом море укрепило мои нервы и вернуло меня в прежнее состояние.

Когда я вернулся на вершину лестницы, я увидел яркий солнечный свет, поднимающийся из-за моей спины, окрашивающий скалы по ту сторону залива в сверкающее золото. И все же я чувствовал какое-то беспокойство. Все было слишком ярко; как это иногда бывает перед приближением бури. Когда я остановился, чтобы посмотреть на это, я почувствовал мягкую руку на своем плече; и, обернувшись, увидел Маргарет рядом со мной; Маргарет такая же яркая и лучезарная, как утреннее сияние солнца! На этот раз это была моя собственная Маргарет! Моя старая Маргарет, не похожая ни на кого другого; и я чувствовал, что, по крайней мере, этот последний и роковой день начался хорошо.

Но, увы! радость длилась недолго. Когда мы вернулись в дом с прогулки вокруг скал, возобновилась та же вчерашняя рутина: уныние и тревога, надежда, приподнятое настроение, глубокая депрессия и апатичная отчужденность.

Но это должен был быть рабочий день, и мы все приготовились к нему с энергией, которая сама по себе принесла спасение.

После завтрака мы все отправились в пещеру, где мистер Трелони пункт за пунктом описал расположение каждого предмета наших принадлежностей. По ходу дела он объяснил, почему каждая деталь была расположена именно так. У него были с собой большие рулоны бумаги с измеренными планами, знаками и рисунками, которые он сделал на основе своих собственных черновых записей и записей Корбека. Как он и сказал нам, они содержали все иероглифы на стенах, потолке и полу гробницы в Долине Колдуна. Даже если бы измерения, сделанные в масштабе, не фиксировали положение каждого предмета мебели, мы могли бы в конечном итоге разместить их, изучив загадочные письмена и символы.

Мистер Трелони объяснил нам некоторые другие вещи, не указанные в таблице. Например, то, что выемчатая часть стола была точно подогнана ко дну Волшебного Ларца, который, следовательно, предназначался для размещения на нем. Соответствующие ножки этого стола были обозначены уреями различной формы, очерченными на полу, головка каждого из которых была вытянута в направлении аналогичного урея, обвитого вокруг ножки. Кроме того, мумия, уложенная на приподнятую часть дна саркофага, по-видимому, сделанную по форме, будет лежать головой на запад, а ногами на Восток, таким образом получая естественные земные токи. “Если это было сделано намеренно, - сказал он, - а я предполагаю, что так оно и есть, я полагаю, что сила, которую нужно использовать, имеет какое-то отношение к магнетизму или электричеству, или к тому и другому вместе. Конечно, может быть задействована какая-то другая сила, такая, например, как сила, исходящая от радия. Я экспериментировал с последним, но только в таком малом количестве, какое смог раздобыть; но, насколько я могу установить, камень Ларца абсолютно невосприимчив к его воздействию. В природе должны быть какие-то такие невосприимчивые вещества. Радий, по-видимому, не проявляет себя при распространении через смоляную обманку; и, несомненно, существуют другие подобные вещества, в которых он может содержаться. Возможно, они принадлежат к тому классу “инертных” элементов, которые были открыты или выделены сэром Уильямом Рамзи. Следовательно, возможно, что в этом Ларце, сделанном из аэролита и, следовательно, содержащем какой-то неизвестный в нашем мире элемент, может быть заключена некая могущественная сила, которая высвободится при его открытии ”.

Казалось, на этом тема закончилась; но поскольку он по-прежнему сохранял неподвижный вид человека, увлеченного какой-то темой, мы все молча ждали. После паузы он продолжил:

“Есть одна вещь, которая до сих пор, признаюсь, ставила меня в тупик. Возможно, это не имеет первостепенного значения, но в подобном деле, где все неизвестно, мы должны исходить из того, что все важно. Я не могу думать, что в деле, разработанном с такой необычайной скрупулезностью, подобную вещь следует упускать из виду. Как вы можете видеть на плане гробницы, саркофаг стоит у северной стены, а Волшебный Сундук - к югу от него. Пространство, занимаемое первым, совершенно лишено каких-либо символов или орнаментов. На первый взгляд это, по-видимому, подразумевает, что рисунки были сделаны после того, как саркофаг был установлен на свое место. Но более тщательное изучение покажет, что символика на полу расположена так, что создается определенный эффект. Смотрите, здесь надписи расположены в правильном порядке, как будто они перепрыгнули через пропасть. Только из определенных эффектов становится ясно, что существует какой-то смысл. Каким может быть этот смысл, мы хотим знать. Посмотрите на верхнюю и нижнюю части свободного пространства, которое лежит к западу и востоку, что соответствует изголовью и изножью саркофага. В обоих случаях дублируется одна и та же символика, но расположенная таким образом, что части каждой из них являются неотъемлемыми частями какой-либо другой надписи, идущей крест-накрест. Только когда мы получаем удар головой или ногой, вы осознаете, что есть символизация. Смотрите! они расположены в трех экземплярах по углам и в центре как сверху, так и снизу. В каждом случае солнце разрезано пополам линией саркофага, как и линией горизонта. Вплотную за каждым из них и обращенной к нему стороной, как будто каким-то образом зависящей от него, находится ваза, которая иероглифическим письмом символизирует сердце — египтяне называли ее ’Ав’. За каждым из них снова изображена пара широко расставленных рук, повернутых вверх от локтя; это определяющий признак "Ка" или "Двойника". Но их относительное положение различно сверху и снизу. В изголовье саркофага верхняя часть "Ка" обращена к горловине вазы, но у подножия вытянутые руки направлены в сторону от нее.

Символизация, по-видимому, означает, что во время прохождения Солнца с Запада на Восток - от заката до восхода солнца или через Нижний Мир, иначе ночь, — Сердце, которое материально даже в могиле и не может покинуть ее, просто вращается, так что оно всегда может покоиться на ‘Ра’, Боге Солнца, источнике всего доброго; но что Двойник, представляющий активный принцип, отправляется туда, куда пожелает, как ночью, так и днем. Если это верно, то это предупреждение — предостережение — напоминание о том, что сознание мумии не успокаивается, с ним нужно считаться.

Или это может быть сделано для того, чтобы передать, что после конкретной ночи воскресения "Ка" полностью покинет сердце, таким образом символизируя, что в своем воскресении Королева будет возвращена к низшему и чисто физическому существованию. В таком случае, что стало бы с ее памятью и переживаниями ее блуждающей души? Главная ценность ее воскрешения была бы потеряна для мира! Это, однако, меня не тревожит. В конце концов, это всего лишь догадки, которые противоречат интеллектуальной вере египетской теологии в то, что ‘Ка’ является существенной частью человечества ”. Он сделал паузу, и мы все ждали. Тишину нарушил доктор Винчестер:

“Но не означает ли все это, что королева опасалась вторжения в свою гробницу?” Мистер Трелони улыбнулся и ответил:

“Мой дорогой сэр, она была готова к этому. "Расхититель могил" - не современное приложение усилий; вероятно, он был известен в собственной династии королевы. Она не только была готова к вторжению, но, как было показано несколькими способами, ожидала его. Сокрытие ламп в сердабе и институт мстящего ‘казначея" показывают, что существовала защита, как положительная, так и отрицательная. Действительно, из множества указаний, содержащихся в подсказках, составленных с самой тщательной продуманностью, мы можем почти заключить, что она рассматривала возможность того, что другие — такие, как мы, например, — могли бы со всей серьезностью взяться за работу, которую она подготовила для своих собственных рук, когда придет время. Тот самый вопрос, о котором я говорил, является примером. Подсказка предназначена для видящих глаз!”

Мы снова замолчали. Заговорила Маргарет:

“ Отец, можно мне взять эту карту? Я хотел бы изучить ее в течение дня!

“ Конечно, моя дорогая! ” сердечно ответил мистер Трелони, протягивая ей конверт. Он возобновил свои инструкции другим тоном, более будничным, подходящим для практической темы, в которой не было никакой тайны:

“Я думаю, вам всем лучше разобраться в работе электрического освещения на случай возникновения каких-либо внезапных непредвиденных обстоятельств. Осмелюсь предположить, вы заметили, что у нас в каждой части дома есть полный запас, так что нигде не должно быть темного угла. Я специально об этом позаботился. Он приводится в действие набором турбин, приводимых в движение приливом и отливом, наподобие турбин на Ниагаре. Я надеюсь таким образом свести к нулю несчастный случай и в обязательном порядке иметь наготове полный запас в любое время. Пойдемте со мной, и я объясню вам систему цепей и укажу вам на отводы и предохранители. Когда мы обходили с ним весь дом, я не мог не заметить, насколько совершенной была система и как он защитил себя от любой катастрофы, которую могла предвидеть человеческая мысль.

Но из самой полноты происходил страх! В таком предприятии, как наше, границы человеческой мысли были весьма узки. За ним простирались просторы Божественной мудрости и Божественной силы!

Когда мы вернулись в пещеру, мистер Трелони заговорил на другую тему:

“Теперь мы должны определенно установить точный час, в который должен быть проведен Великий Эксперимент. Что касается науки и механизмов, то, если приготовления завершены, все часы одинаковы. Но поскольку нам приходится иметь дело с приготовлениями, сделанными женщиной необычайно тонкого ума, которая полностью верила в магию и во всем видела загадочный смысл, мы должны поставить себя на ее место, прежде чем принимать решение. Теперь очевидно, что закат занимает важное место в аранжировках. Поскольку эти солнца, столь математически вырезанные по краю саркофага, были расположены по полной схеме, мы должны извлечь из этого пример. Опять же, мы все время обнаруживаем, что число семь оказывало важное влияние на каждую фазу мыслей, рассуждений и действий Королевы. Логичным результатом является то, что зафиксированным временем был седьмой час после захода солнца. Это подтверждается тем фактом, что в каждом из случаев, когда в моем доме предпринимались какие-либо действия, было выбрано именно это время. Поскольку солнце заходит сегодня вечером в Корнуолле в восемь, нашим часом будет три часа ночи!” Он говорил как ни в чем не бывало, хотя и с большой серьезностью; но в его словах или манерах не было ничего таинственного. Тем не менее, на всех нас это произвело огромное впечатление. Я мог видеть это у других мужчин по бледности, проступившей на некоторых из их лиц, и по спокойствию и беспрекословному молчанию, с которым было принято это решение. Единственной, кто хоть как-то сохранял непринужденность, была Маргарет, впавшая в одно из своих приступов рассеянности, но, казалось, проснувшаяся с ноткой радости. Ее отец, пристально наблюдавший за ней, улыбнулся; ее настроение было для него прямым подтверждением его теории.

Что касается меня, то я был почти побежден. Точное определение часа казалось голосом Рока. Когда я думаю об этом сейчас, я могу понять, что чувствует осужденный при вынесении приговора или при звуке последнего часа, который ему предстоит услышать.

Теперь пути назад быть не могло! Мы были в руках Божьих!

Руки Бога...! И все же...! Какие еще силы были задействованы?…Что стало бы со всеми нами, бедными атомами земной пыли, кружащимися на ветру, который приходит откуда-то и уходит куда-то, никто не может знать. Это было не для меня.… Маргарет...!

Меня отвлек твердый голос мистера Трелони:

“ Теперь мы займемся лампами и закончим наши приготовления. Соответственно, мы приступили к работе и под его наблюдением приготовили египетские лампы, проследив, чтобы они были хорошо наполнены кедровым маслом и чтобы фитили были подогнаны и находились в хорошем состоянии. Мы зажигали и тестировали их один за другим и оставляли наготове, чтобы они загорелись сразу и равномерно. Когда это было сделано, мы провели общий осмотр и привели все в готовность к нашей ночной работе.

На все это ушло время, и, я думаю, все мы были удивлены, когда, выйдя из пещеры, услышали, как большие часы в холле пробили четыре.

У нас был поздний ленч, что при нынешнем состоянии наших комиссариатских порядков было возможно без особых проблем. После этого, по совету мистера Трелони, мы разделились; каждый по-своему готовился к напряжению предстоящей ночи. Маргарет выглядела бледной и несколько взвинченной, поэтому я посоветовал ей лечь и попытаться заснуть. Она пообещала, что заснет. Рассеянность, которая урывками овладевала ею весь день, на время рассеялась; со всей своей прежней мягкостью и любящей деликатностью она поцеловала меня на прощание! С чувством счастья, которое это мне дало, я вышел прогуляться по скалам. Я не хотел думать; и у меня было инстинктивное чувство, что свежий воздух, солнечный свет Бога и мириады красот творений Его рук были бы лучшей подготовкой к стойкости перед тем, что должно было произойти.

Когда я вернулся, вся компания собиралась на поздний чай. Я только что оправился от восторга природы, и мне показалось почти комичным, что мы, приближающиеся к концу столь странного — почти чудовищного — предприятия, все еще связаны потребностями и привычками нашей жизни.

Все члены отряда были серьезны; время уединения, даже если и дало им отдых, также дало возможность подумать. Маргарет была яркой, почти жизнерадостной; но мне не хватало в ней чего-то от ее обычной непосредственности. По отношению ко мне чувствовалась какая-то скрытность, которая отчасти вернула мне подозрительность. Когда с чаем было покончено, она вышла из комнаты, но через минуту вернулась со свитком для рисования, который взяла с собой ранее днем. Подойдя вплотную к мистеру Трелони, она сказала:

“Отец, я тщательно обдумал то, что ты сказал сегодня о скрытом значении этих солнц, сердец и ”Ка", и я снова изучил рисунки".

- И с каким результатом, дитя мое? - нетерпеливо спросил мистер Трелони.

“Возможно и другое прочтение!”

“ И это? Теперь его голос дрожал от беспокойства. Маргарет заговорила со странным звоном в голосе; звоном, которого не может быть, если за ним не стоит сознание правды:

“Это значит, что на закате ”Ка" войдет в "Ав"; и только на восходе солнца оно покинет его!"

- Продолжай! - хрипло сказал ее отец.

Это означает, что на эту ночь Двойник королевы, который в остальном свободен, останется в ее сердце, которое смертно и не может покинуть свою тюрьму в саване мумии. Это означает, что когда солнце опустится в море, королева Тера перестанет существовать как сознательная сила до восхода солнца; если только Великий Эксперимент не вернет ее к бодрствующей жизни. Это означает, что ни вам, ни другим не будет абсолютно ничего, чего можно было бы опасаться с ее стороны, о чем у всех нас есть основания помнить. Какие бы изменения ни произошли в результате проведения Великого Эксперимента, они не могут произойти от бедной, беспомощной, мертвой женщины, которая все эти столетия ждала этой ночи; которая пожертвовала ради грядущего часа всей свободой вечности, завоеванной старым путем, в надежде на новую жизнь в новом мире, такую, какой она жаждала ...!” Она внезапно замолчала. По мере того, как она продолжала говорить, в ее словах слышался странный патетический, почти умоляющий тон, который тронул меня за живое. Когда она остановилась, прежде чем она отвернула голову, я увидел, что ее глаза полны слез.

На этот раз сердце ее отца не откликнулось на ее чувство. Он выглядел ликующим, но с мрачной властностью, которая напомнила мне застывшее выражение его сурового лица, когда он лежал в трансе. Он не стал утешать свою дочь в ее сочувственной боли. Он только сказал:

“ Мы можем проверить точность вашей догадки и ее чувств, когда придет время! Сказав это, он поднялся по каменной лестнице в свою комнату. На лице Маргарет появилось встревоженное выражение, когда она смотрела ему вслед.

Как ни странно, ее беда, как обычно, не задела меня за живое.

Когда мистер Трелони ушел, воцарилось молчание. Не думаю, что кому-то из нас хотелось разговаривать. Вскоре Маргарет ушла в свою комнату, а я вышел на террасу с видом на море. Свежий воздух и красота всего, что было раньше, помогли восстановить хорошее настроение, которое я испытал ранее днем. Вскоре я почувствовал, что действительно радуюсь, веря в то, что опасность, которой я опасался из-за буйства королевы предстоящей ночью, миновала. Я так глубоко верил в убеждения Маргарет, что мне и в голову не пришло оспаривать ее доводы. В возвышенном расположении духа и с меньшим беспокойством, чем я испытывал в последние дни, я пошел в свою комнату и лег на диван.

Меня разбудил Корбек, торопливо окликнувший меня:

“ Спускайтесь в пещеру как можно быстрее. мистер Трелони хочет видеть нас всех там немедленно. Поторопитесь!

Я вскочил и побежал вниз к пещере. Там были все, кроме Маргарет, которая пришла сразу же за мной, неся Сильвио на руках. Когда кот увидел своего старого врага, он попытался слезть, но Маргарет крепко держала его и успокаивала. Я посмотрел на часы. Было почти восемь.

Когда Маргарет была с нами, ее отец прямо сказал со спокойной настойчивостью, которая была для меня в новинку:

“ Ты веришь, Маргарет, что королева Тера добровольно согласилась отказаться от своей свободы на эту ночь? Превратиться в мумию и ничего больше, пока Эксперимент не будет завершен? Довольствоваться тем, что она будет бессильна при всех и ни при каких обстоятельствах до тех пор, пока все не закончится и акт воскрешения не будет завершен, или попытка не увенчается успехом?” После паузы Маргарет тихо ответила:

“Да!”

За время паузы все ее существо, внешность, выражение лица, голос, манеры изменились. Даже Сильвио заметил это и с неистовым усилием вывернулся из ее объятий; она, казалось, ничего не заметила. Я ожидал, что кот, оказавшись на свободе, набросится на мумию; но в данном случае он этого не сделал. Казалось, он был слишком напуган, чтобы приблизиться к ней. Он отпрянул и с жалобным “мяу” подошел и потерся о мои лодыжки. Я взяла его на руки, и он уютно устроился там. Мистер Трелони снова заговорил:

“ Вы уверены в том, что говорите! Вы верите в это всей душой? Лицо Маргарет утратило рассеянное выражение; теперь оно казалось озаренным преданностью человека, которому дано говорить о великих вещах. Она ответила голосом, который, хотя и был тихим, вибрировал убежденностью:

“Я знаю это! В мои знания невозможно поверить!” Мистер Трелони заговорил снова:

- Значит, вы так уверены, что, будь вы самой королевой Тэрой, вы были бы готовы доказать это любым способом, который я мог бы предложить?

“ Да, любым способом! ” прозвучал бесстрашный ответ. Он заговорил снова, голосом, в котором не было ни капли сомнения:

“Даже в отказе от своего Фамильяра до смерти — до полного уничтожения”.

Она сделала паузу, и я увидел, что она страдает — ужасно страдает. В ее глазах было затравленное выражение, которое ни один мужчина не может равнодушно увидеть в глазах своей возлюбленной. Я собирался прервать ее, когда глаза ее отца, с яростной решимостью оглядывавшиеся по сторонам, встретились с моими. Я стоял молча, почти завороженный; то же самое было и с другими мужчинами. Перед нами происходило что-то, чего мы не понимали!

Несколькими широкими шагами мистер Трелони подошел к западной стене пещеры и отодвинул ставень, закрывавший окно. В комнату ворвался прохладный воздух, и солнечный свет залил их обоих, потому что Маргарет теперь была рядом с ним. Он указал туда, где солнце погружалось в море в ореоле золотого огня, и лицо его было твердым, как кремень. Голосом, абсолютную бескомпромиссную твердость которого я буду временами слышать в своих ушах до конца своих дней, он сказал:

“ Выбирай! Говори! Когда солнце опустится за море, будет слишком поздно! Сияние заходящего солнца, казалось, осветило лицо Маргарет, пока оно не засияло, словно освещенное изнутри благородным светом, когда она ответила:

“Даже это!”

Затем, подойдя к тому месту, где на маленьком столике стояла мумия кошки, она положила на нее руку. Теперь она покинула солнечный свет, и тени над ней казались темными и глубокими. Ясным голосом она сказала:

“Будь я Тэрой, я бы сказал: "Возьми все, что у меня есть! Эта ночь только для богов!”

Пока она говорила, солнце зашло, и на нас внезапно упала холодная тень. Некоторое время мы все стояли неподвижно. Сильвио выпрыгнул из моих рук и подбежал к своей любовнице, прижимаясь к ее платью, словно прося, чтобы его подняли. Теперь он не обращал на мумию никакого внимания.

Маргарет была великолепна со всей своей обычной мягкостью, когда печально сказала:

“Солнце зашло, отец! Увидит ли кто-нибудь из нас его снова? Настала ночь ночей!”

ГЛАВА XIX

Великий Эксперимент

Если бы требовалось какое-либосвидетельство того, насколько абсолютно все мы пришли к вере в духовное существование египетской царицы, его можно было бы найти в перемене, которая за несколько минут произошла в нас благодаря заявлению о добровольном отрицании, сделанному, как мы все верили, через Маргарет. Несмотря на предстоящее страшное испытание, ощущение которого невозможно было забыть, мы выглядели и вели себя так, как будто к нам пришло огромное облегчение. Мы действительно жили в таком состоянии терроризма в те дни, когда мистер Трелони лежал в трансе, что это чувство глубоко укусило нас. Никто не знает, пока сам не испытает это на себе, что значит находиться в постоянном страхе перед какой-то неизвестной опасностью, которая может прийти в любое время и в любой форме.

Перемена проявлялась по-разному, в зависимости от характера каждого. Маргарет было грустно. Доктор Винчестер был в приподнятом настроении и очень наблюдателен; мыслительный процесс, который служил противоядием от страха, теперь, когда он был освобожден от этой обязанности, усилил его интеллектуальный энтузиазм. Мистер Корбек, казалось, был настроен скорее на ретроспективу, чем на размышления. Я сам был довольно склонен к веселости; на тот момент мне было достаточно избавления от некоторого беспокойства по поводу Маргарет.

Что касается мистера Трелони, то он казался менее изменившимся, чем кто-либо другой. Возможно, это было вполне естественно, поскольку он столько лет вынашивал в своем сознании намерение заняться тем, чем мы были заняты сегодня вечером, что любое событие, связанное с этим, могло казаться ему лишь эпизодом, шагом к концу. У него была та командирская натура, которая настолько стремится к завершению начинания, что все остальное имеет второстепенное значение. Даже сейчас, хотя его ужасная суровость ослабла под влиянием пережитого напряжения, он ни на мгновение не дрогнул в достижении своей цели. Он попросил нас, мужчин, пойти с ним; и, войдя в зал, мы вскоре сумели спустить в пещеру дубовый стол, довольно длинный и не слишком широкий, который стоял у стены в зале. Это мы поместили под сильным светом электрических ламп в центре пещеры. Маргарет некоторое время смотрела на это, потом вдруг ее лицо побледнело, и взволнованным голосом она сказала:

- Что ты собираешься делать, отец? - спросил я.

“ Чтобы развернуть мумию кошки! Королеве Тере сегодня не понадобится ее Фамильяр. Если он ей понадобится, это может быть опасно для нас; поэтому мы позаботимся о его безопасности. Ты не встревожена, дорогая?

“ О нет! ” быстро ответила она. “Но я думала о моем Сильвио и о том, что бы я чувствовала, если бы он был мумией, которую нужно было снять!”

Мистер Трелони приготовил ножи и ножницы и положил кошку на стол. Это было мрачное начало нашей работы, и у меня сжалось сердце, когда я подумал о том, что могло произойти в этом одиноком доме посреди мрака ночи. Чувство одиночества и оторванности от мира усиливалось завыванием ветра, который теперь зловеще усилился, и биением волн о скалы внизу. Но перед нами стояла слишком серьезная задача, чтобы поддаваться влиянию внешних проявлений: началось разворачивание мумии.

Там было невероятное количество бинтов; и звук рвущихся бинтов — они были намертво приклеены друг к другу битумом, камедью и специями — и поднявшееся маленькое облачко красной едкой пыли давили на чувства всех нас. Когда с нас сняли последнюю обертку, мы увидели животное, сидящее перед нами. Оно сидело на корточках; его шерсть, зубы и когти были целыми. Глаза были закрыты, но веки не имели того свирепого выражения, которого я ожидал. Бинт был прижат к щеке сбоку, но когда давление было снято, они выделились, точно так же, как это было бы при жизни. Это было великолепное создание, тигровая кошка огромных размеров. Но когда мы посмотрели на него, наш первый взгляд восхищения сменился взглядом страха, и дрожь пробежала по каждому из нас, ибо это было подтверждением тех страхов, которые мы пережили.

Его рот и когти были испачканы засохшими красными пятнами свежей крови!

Доктор Винчестер пришел в себя первым; кровь сама по себе не вызывала у него особого беспокойства. Он достал увеличительное стекло и рассматривал пятна на кошачьей пасти. Мистер Трелони громко вздохнул, как будто с него сняли напряжение.

“Все так, как я и ожидал”, - сказал он. “Это сулит много хорошего для того, что должно последовать”.

К этому времени доктор Винчестер осмотрел лапы в красных пятнах. “Как я и ожидал!” - сказал он. “У него тоже семь когтей!” Открыв свою записную книжку, он достал листок промокательной бумаги, отмеченный когтями Сильвио, на котором также была карандашом нанесена схема порезов, сделанных на запястье мистера Трелони. Он подложил бумагу под лапу мумии кошки. Отметины совпали в точности.

Когда мы внимательно осмотрели кошку, не обнаружив, однако, в ней ничего странного, кроме ее чудесной сохранности, мистер Трелони взял ее со стола. Маргарет бросилась вперед, выкрикивая:

“Береги себя, отец! Береги себя! Он может поранить тебя!”

“ Не сейчас, моя дорогая! ” ответил он, направляясь к лестнице. Ее лицо вытянулось. - Куда ты идешь? - спросила я. - спросила она слабым голосом.

“На кухню”, - ответил он. “Огонь устранит все опасности на будущее; даже астральное тело не может материализоваться из пепла!” Он сделал нам знак следовать за ним. Маргарет со всхлипом отвернулась. Я подошел к ней, но она жестом остановила меня и прошептала:

“ Нет, нет! Иди с остальными. Ты можешь понадобиться отцу. О! это похоже на убийство! Любимчик бедной королевы!.. Слезы капали из-под пальцев, прикрывавших ее глаза.

На кухне был разложен камин с дровами. Мистер Трелони поднес к нему спичку; через несколько секунд щепка занялась, и пламя взметнулось. Когда огонь разгорелся полностью, он бросил в него тело кошки. Несколько секунд оно лежало темной массой среди пламени, и в комнате стоял отвратительный запах горящей шерсти. Затем сухое тело тоже загорелось. Горючие вещества, используемые при бальзамировании, стали новым топливом, и пламя взревело. Несколько минут свирепого пожара; а затем мы вздохнули свободно. Фамильяра королевы Теры больше не было!

Вернувшись в пещеру, мы нашли Маргарет сидящей в темноте. Она выключила электрический свет, и только слабый отблеск вечернего света проникал через узкие отверстия. Отец быстро подошел к ней и обнял с любовью, защищая. Она на минуту положила голову ему на плечо и, казалось, успокоилась. Вскоре она окликнула меня:

“ Малькольм, включи свет! Я выполнил ее приказ и увидел, что, хотя она плакала, теперь ее глаза были сухими. Ее отец тоже увидел это и, казалось, обрадовался. Он сказал нам серьезным тоном:

“Теперь нам лучше подготовиться к нашей великой работе. Не годится ничего оставлять напоследок!” Маргарет, должно быть, догадывалась о том, что за этим последует, потому что упавшим голосом спросила:

- Что ты собираешься теперь делать? - мистер Трелони, должно быть, тоже заподозрил ее чувства, потому что тихо ответил:

“ Развернуть мумию царицы Теры! Она подошла к нему вплотную и умоляющим шепотом сказала:

“Отец, ты не собираешься распутывать ее! Все вы, мужчины...! И при ярком свете!”

- Но почему бы и нет, моя дорогая?

“ Только подумай, отец, женщина! Совсем одна! Таким образом! В таком месте! О! это жестоко, жестоко! Было очевидно, что она очень расстроена. Ее щеки пылали, а глаза были полны слез негодования. Отец увидел ее горе и, сочувствуя ему, начал утешать ее. Я уже собирался уходить, но он сделал мне знак остаться. Я понял это так, что в обычной для мужчин манере он нуждался в помощи в таком случае и по-мужски хотел переложить на кого-нибудь другого заботу о женщине, находящейся в негодующем состоянии. Однако сначала он начал взывать к ее разуму:

“ Не женщина, дорогая, а мумия! Она мертва почти пять тысяч лет!

“ Какое это имеет значение? Секс - это не вопрос лет! Женщина есть женщина, даже если она мертва пять тысяч веков! И вы ожидаете, что она очнется от этого долгого сна! Это не может быть настоящей смертью, если она должна очнуться от этого! Вы заставили меня поверить, что она оживет, когда Сундук будет открыт!”

“ Да, моя дорогая, и я верю в это! Но если все эти годы ее мучила не смерть, то что-то необычайно похожее на нее. С другой стороны, только подумайте; ее бальзамировали мужчины. В Древнем Египте не было прав женщин или женщин-врачей, моя дорогая! И кроме того, - продолжил он более свободно, видя, что она принимает его доводы, если не уступает им, - мы, мужчины, привыкли к таким вещам. Мы с Корбеком развернули сотню мумий, и среди них было столько же женщин, сколько мужчин. Доктору Винчестеру в его работе приходилось иметь дело как с женщинами, так и с мужчинами, пока обычай не заставил его забыть о сексе. Даже Росс в своей работе адвоката ... ” Он внезапно остановился.

“Ты тоже собирался помочь!” - сказала она мне с возмущенным видом.

Я ничего не сказал; я подумал, что лучше всего помолчать. Мистер Трелони торопливо продолжал; я видел, что он рад, что его прервали, потому что часть его аргументации, касающаяся работы адвоката, становилась явно слабой:

“Дитя мое, ты сама будешь с нами. Сделали бы мы что-нибудь, что причинило бы тебе боль или оскорбило тебя? Ну же! будь благоразумен! Мы не на увеселительной вечеринке. Мы все серьезные люди, серьезно приступающие к эксперименту, который может раскрыть мудрость древних времен и бесконечно расширить человеческие знания; который может направить умы людей на новые пути мышления и исследований. Эксперимент, ” по мере того, как он продолжал, его голос становился все более глубоким, — который может быть чреват смертью для любого из нас - для всех нас! Из того, что было, мы знаем, что впереди нас подстерегают или могут подстерегать огромные и неизвестные опасности, конца которым сегодня, возможно, никто в палате представителей никогда не увидит. Пойми, дитя мое, что мы действуем не легкомысленно, а со всей серьезностью глубоко серьезных людей! Кроме того, моя дорогая, какие бы чувства ты или любой из нас ни испытывал по этому поводу, для успеха эксперимента необходимо распутать ее. Я думаю, что при любых обстоятельствах было бы необходимо снять повязки, прежде чем она снова станет живым человеческим существом, а не одухотворенным трупом с астральным телом. Если бы ее первоначальное намерение осуществилось и если бы она вернулась к новой жизни в своих мумифицирующих одеждах, то, возможно, сменила бы гроб на могилу! Она умерла бы смертью погребенного заживо! Но теперь, когда она добровольно отказалась на время от своей астральной силы, на этот счет не может быть никаких сомнений”.

Лицо Маргарет прояснилось. “ Хорошо, отец! - сказала она, целуя его. “ Но, о! это кажется ужасным унижением для королевы и женщины”.

Я уже направлялся к лестнице, когда она окликнула меня:

“Куда ты идешь?” Я вернулся, взял ее за руку и, погладив, ответил:

“Я вернусь, когда закончится раскатка!” Она долго смотрела на меня, и слабое подобие улыбки появилось на ее лице, когда она сказала:

“ Возможно, вам тоже лучше остаться! Это может пригодиться вам в вашей работе в качестве адвоката!” Она улыбнулась, встретившись со мной взглядом, но в одно мгновение изменилась. Ее лицо стало серьезным и смертельно белым. Далеким голосом она сказала:

“Отец прав! Это ужасное событие; нам всем нужно отнестись к нему серьезно. Но все равно — Нет, именно по этой причине тебе лучше остаться, Малкольм! Возможно, позже ты будешь рад, что присутствовал при этом вечере!

Мое сердце упало вниз, вниз, от ее слов; но я подумал, что лучше ничего не говорить. Страх уже достаточно открыто бродил среди нас!

К этому времени мистер Трелони с помощью мистера Корбека и доктора Винчестера поднял крышку саркофага из железного камня, в котором находилась мумия королевы. Он был большой, но не слишком. Мумия была одновременно длинной, широкой и высокой; и была такой тяжелой, что даже нам четверым было нелегко поднять ее. Под руководством мистера Трелони мы разложили его на приготовленном для этого столе.

Тогда, и только тогда, весь ужас всего произошедшего обрушился на меня! Там, при ярком свете, вся материальная и грязная сторона смерти казалась поразительно реальной. Внешняя обертка, порванная и ослабевшая от грубого прикосновения, а цвет либо потемнел от пыли, либо слегка стерся от трения, казалась помятой, как при грубой обработке; неровные края оберточной ткани казались бахромчатыми; картина была пятнистой, а лак облупился. Покрывал, очевидно, было много, так как основная масса была велика. Но сквозь все было видно ту неразличимую человеческую фигуру, которая, кажется, выглядит более ужасной, когда частично скрыта, чем в любое другое время. То, что было перед нами, было Смертью, и ничем иным. Вся романтика и сентиментальность фантазии исчезли. Двое пожилых мужчин, энтузиасты, которые часто выполняли подобную работу, не были смущены; а доктор Винчестер, казалось, держался по-деловому, словно перед операционным столом. Но я чувствовал себя подавленным, несчастным и пристыженным; и, кроме того, мне было больно и встревожено мертвенной бледностью Маргарет.

Затем началась работа. Разворачивание мумии кошки в какой-то степени подготовило меня к этому; но она была настолько больше и бесконечно замысловатее, что казалась совсем другой. Более того, в дополнение к постоянно присутствующему ощущению смерти и человечности, во всем этом было ощущение чего-то более прекрасного. Кошка была забальзамирована более грубыми материалами; здесь, после снятия внешних покровов, все было сделано более деликатно. Казалось, что при этом бальзамировании использовались только самые лучшие смолы и специи. Но там было то же самое окружение, та же сопутствующая красная пыль и едкий привкус битума; раздавался тот же трескучий звук, который означал срывание бинтов. Их было огромное количество, и в раскрытом виде они были очень объемными. По мере того, как мужчины разворачивали их, я возбуждался все больше и больше. Я сам не принимал в этом участия; Маргарет с благодарностью посмотрела на меня, когда я отступил. Мы взялись за руки и крепко прижались друг к другу. По мере разворачивания обертки становились все тоньше, а запах менее насыщенным битумом, но более резким. Я думаю, мы все начали чувствовать это, как будто это каким-то особым образом зацепило или коснулось нас. Это, однако, не мешало работе; она продолжалась непрерывно. На некоторых внутренних упаковках были символы или рисунки. Иногда они были выполнены полностью в бледно-зеленом цвете, иногда во многих цветах, но всегда с преобладанием зеленого. Время от времени мистер Трелони или мистер Корбек указывали на какой-нибудь особый рисунок, прежде чем положить бинт на кучу позади них, которая продолжала расти, достигая чудовищной высоты.

Наконец мы поняли, что обертывание подходит к концу. Пропорции уже были сведены к нормальным для фигуры королевы, которая была выше среднего роста. И по мере того, как приближался конец, бледность Маргарет росла, а ее сердце билось все сильнее и сильнее, пока ее грудь не вздымалась так, что это напугало меня.

Как раз в тот момент, когда ее отец снимал последние бинты, он случайно поднял глаза и заметил страдальческое и встревоженное выражение ее бледного лица. Он помолчал и, приняв ее беспокойство за оскорбление скромности, сказал успокаивающим тоном:

“Не беспокойся, дорогая! Смотри! тебе ничто не причинит вреда. На королеве мантия.— Да, и королевскую мантию тоже!”

Обертка представляла собой широкий кусок по всей длине тела. Когда его сняли, появилось просторное одеяние из белого льна, покрывавшее тело от горла до ступней.

И какое белье! Мы все наклонились, чтобы посмотреть на него.

Маргарет утратила свою заботу, ее женский интерес к изысканным вещам. Затем остальные из нас посмотрели с восхищением; наверняка глаза нашего возраста никогда не видели такого белья. Оно было тонким, как тончайший шелк. Но никогда еще не пряли и не ткали шелка, который лежал бы такими изящными складками, хотя они были плотно обернуты тканью мумии и за прошедшие тысячи лет стали жестче.

Вокруг шеи оно было изящно вышито чистым золотом с крошечными веточками сикомора; а вокруг ног таким же образом был выткан бесконечный ряд лотосов разной высоты со всей грациозной непринужденностью естественного роста.

Поперек тела, но явно не вокруг него, был перевязан драгоценными камнями. Чудесный пояс, который сиял всеми формами, фазами и цветами неба!

Пряжка представляла собой большой желтый камень, округлый по очертаниям, глубокий и изогнутый, как будто на него надавили податливым шаром. Он сиял, как будто внутри находилось настоящее солнце; лучи его, казалось, били наружу и освещали все вокруг. По бокам от него располагались два огромных лунных камня меньшего размера, чье сияние, рядом с великолепием солнечного камня, было подобно серебристому блеску лунного света.

А затем по обе стороны, соединенные золотыми застежками изысканной формы, тянулся ряд пылающих драгоценных камней, цвета которых, казалось, светились. Каждый из этих камней, казалось, содержал живую звезду, которая мерцала в каждой фазе меняющегося света.

Маргарет в экстазе воздела руки. Она наклонилась, чтобы рассмотреть поближе; но внезапно отстранилась и выпрямилась во весь свой огромный рост. Казалось, она говорила с убежденностью в абсолютном знании, когда сказала:

“ Это не облачение! Оно не предназначалось для одежды смерти! Это брачное одеяние!

Мистер Трелони наклонился и коснулся льняного халата. Он приподнял складку на шее, и по его учащенному дыханию я поняла, что его что-то удивило. Он приподнялся еще немного, а затем тоже отступил назад и указал, говоря:

“ Маргарет права! Это платье не предназначено для ношения мертвыми! Смотрите! ее фигура не облачена в него. Оно всего лишь надето на нее. Он поднял пояс с драгоценностями и протянул его Маргарет. Затем обеими руками приподнял просторное одеяние и перекинул его через руки, которые она протянула в естественном порыве. Вещи такой красоты были слишком драгоценны, чтобы обращаться с ними иначе, как с величайшей осторожностью.

Мы все замерли, пораженные красотой фигуры, которая, если не считать повязки на лице, теперь лежала перед нами полностью обнаженной. Мистер Трелони наклонился и слегка дрожащими руками поднял эту льняную ткань, которая была такой же тонкой, как и халат. Когда он отступил назад и открылась вся великолепная красота Королевы, я почувствовала, как меня захлестывает волна стыда. Было неправильно, что мы были там, непочтительно взирая на такую неприкрытую красоту: это было неприлично; это было почти кощунственно! И все же о белом чуде этой прекрасной формы можно было только мечтать. Это было совсем не похоже на смерть; это было похоже на статую, вырезанную из слоновой кости рукой Праксителя. Не было ничего от той ужасной усадки, которая, кажется, наступает в одно мгновение после смерти. Не было и той морщинистой жесткости, которая, по-видимому, является главной характеристикой большинства мумий. Здесь не было сморщенного тела, высушенного на песке, которое я видел раньше в музеях. Казалось, что все поры тела каким-то чудесным образом сохранились. Плоть была полной и округлой, как у живого человека, а кожа гладкой, как атлас. Цвет казался необыкновенным. Это было похоже на слоновую кость, свежую слоновую кость; за исключением того места, где правая рука с раздробленным, окровавленным запястьем и отсутствующей кистью лежала обнаженной в саркофаге на протяжении стольких десятков веков.

С женственным порывом, с приоткрытым от жалости ртом, с глазами, вспыхнувшими от гнева, и пылающими щеками Маргарет набросила на тело красивое платье, перекинутое через руку. Тогда было видно только лицо. Это было даже более поразительно, чем тело, потому что оно казалось не мертвым, а живым. Веки были закрыты, но длинные, черные, загибающиеся ресницы лежали на щеках. Ноздри, вздернутые в могучей гордости, казалось, имели тот покой, который, когда его видишь при жизни, больше, чем покой смерти. Полные красные губы, хотя рот и не был открыт, обнажали тончайшую белую линию жемчужных зубов внутри. Ее волосы, великолепные по количеству и блестяще-черные, как вороново крыло, были уложены большими прядями на белый лоб, по которому, как завитки, ниспадали несколько вьющихся локонов. Я был поражен ее сходством с Маргарет, хотя мой разум был подготовлен к этому цитатой мистера Корбека из заявления ее отца. Эта женщина — я не мог думать о ней как о мумии или трупе — была образом Маргарет, когда мой взгляд впервые упал на нее. Сходство усиливалось украшением из драгоценных камней, которое она носила в волосах, - “Диском с перьями”, похожим на то, что носила Маргарет. Это тоже была великолепная драгоценность; благородная жемчужина, отливающая лунным светом, обрамленная резными кусочками лунного камня.

Мистер Трелони был потрясен, когда посмотрел на меня. Он совершенно сломался, и когда Маргарет подлетела к нему, крепко обняла и утешила, я услышала, как он прерывисто пробормотал:

- Похоже, ты умерла, дитя мое!

Последовало долгое молчание. Я и без того слышал рев ветра, который теперь перерос в бурю, и яростный плеск волн далеко внизу. Голос мистера Трелони разрушил чары:

“Позже мы должны попытаться выяснить процесс бальзамирования. Это не похоже ни на что из того, что я знаю. По-видимому, не было никакого отверстия для извлечения внутренностей и органов, которые, по-видимому, остаются нетронутыми внутри тела. С другой стороны, в мякоти опять нет влаги, но ее место занимает что-то другое, как будто воск или стеарин были введены в вены с помощью какого-то тонкого процесса. Интересно, возможно ли, что в то время они могли использовать парафин? Возможно, с помощью какого-то неизвестного нам процесса его закачали в вены, где он затвердел!”

Маргарет, накинув на тело королевы белую простыню, попросила нас отнести ее в ее собственную комнату, где мы положили ее на кровать. Затем она отослала нас, сказав:

“ Оставь ее со мной наедине. Впереди еще много часов, и мне не хочется оставлять ее лежать там, совершенно голую, в ярком свете. Возможно, это Свадьба, к которой она готовилась, Свадьба Смерти; и, по крайней мере, она наденет свои красивые одежды”.

Когда вскоре она привела меня обратно в свою комнату, мертвая королева была одета в одеяние из тонкого льна с золотой вышивкой, и все ее прекрасные драгоценности были на месте. Вокруг нее были зажжены свечи, а на груди лежали белые цветы.

Некоторое время мы стояли, держась за руки, и смотрели на нее. Затем Маргарет со вздохом укрыла ее одной из своих белоснежных простыней. Она отвернулась и, тихо прикрыв дверь комнаты, вернулась вместе со мной к остальным, которые уже вошли в столовую. Здесь мы все начали обсуждать то, что было и что должно было быть.

Время от времени я чувствовал, что тот или иной из нас затягивает разговор, как будто мы не уверены в себе. Долгое ожидание начинало действовать нам на нервы. Мне было очевидно, что мистер Трелони пострадал в этом странном трансе больше, чем мы подозревали, или чем он хотел показать. Правда, его воля и решимость были такими же сильными, как всегда; но чисто физическая сторона его характера была несколько ослаблена. Действительно, это было вполне естественно. Ни один человек не может пройти через четырехдневный период абсолютного отрицания жизни, не будучи каким-либо образом ослабленным этим.

По мере того, как проходили часы, время тянулось все медленнее. Другие мужчины, казалось, бессознательно погрузились в сон. Я задавался вопросом, проявлялась ли такая же дремота в случае с мистером Трелони и мистером Корбеком, которые уже находились под гипнотическим влиянием королевы. У доктора Винчестера бывали периоды рассеянности, которые с течением времени становились все более продолжительными и частыми.

Что касается Маргарет, то неизвестность сказалась на ней чрезвычайно сильно, как и следовало ожидать в случае с женщиной. Она становилась все бледнее и бледнее, пока, наконец, около полуночи я не начал всерьез беспокоиться за нее. Я уговорил ее пойти со мной в библиотеку и попытался заставить ее ненадолго прилечь на диван. Поскольку мистер Трелони решил, что эксперимент должен быть проведен ровно в седьмом часу после захода солнца, самое главное испытание должно было состояться как можно ближе к трем часам ночи. Даже если выделить целый час на последние приготовления, нам предстояло еще два часа ожидания, и я честно пообещал присмотреть за ней и разбудить в любое время, которое она назовет. Однако она и слышать об этом не хотела. Она мило поблагодарила меня и улыбнулась мне при этом; но она заверила меня, что ей не хочется спать и что она вполне в состоянии выдержать. Что только напряженность и волнение ожидания заставили ее побледнеть. Я волей-неволей согласился; но я заставил ее говорить о многих вещах в библиотеке больше часа; так что, наконец, когда она настояла на том, чтобы вернуться в комнату своего отца, я почувствовал, что, по крайней мере, сделал что-то, чтобы помочь ей скоротать время.

Мы нашли троих мужчин терпеливо сидящими в тишине. С присущей мужчинам стойкостью они были довольны тем, что оставались неподвижными, когда чувствовали, что сделали все, что в их силах. И вот мы ждали.

Казалось, что бой двух часов освежил всех нас. Какие бы тени ни сгущались над нами в течение долгих предшествующих часов, казалось, они сразу рассеялись; и мы приступили к своим отдельным обязанностям настороженно и с готовностью. Сначала мы посмотрели на окна, чтобы убедиться, что они закрыты, и приготовили респираторы, чтобы надеть их, когда придет время. Мы с самого начала договорились использовать их, так как не знали, не пойдет ли какой-нибудь ядовитый дым из волшебного ларца, когда его откроют. Почему-то никому из нас, казалось, никогда не приходило в голову, что были какие-либо сомнения относительно его открытия.

Затем, под руководством Маргарет, мы перенесли мумифицированное тело королевы Теры из ее комнаты в комнату ее отца и положили его на кушетку. Мы слегка накрываем ее простыней, чтобы, если она проснется, она могла сразу же выскользнуть из-под нее. Отрубленная рука была положена в ее истинном положении на грудь, а под ней - Драгоценный камень в виде Семи Звезд, который мистер Трелони достал из большого сейфа. Казалось, она вспыхнула и засияла, когда он поставил ее на место.

Это было странное зрелище и странный опыт. Группа серьезных молчаливых мужчин несла белую неподвижную фигуру, которая выглядела как статуя из слоновой кости, когда из-за нашего движения простыня откинулась назад, подальше от зажженных свечей и белых цветов. Мы положили его на кушетку в той другой комнате, где яркий электрический свет освещал огромный саркофаг, установленный посреди комнаты, готовый к последнему эксперименту, великому эксперименту, ставшему результатом исследований, проведенных в течение жизни этими двумя учеными-путешественниками. Опять же, поразительное сходство между Маргарет и мумией, усиленное ее собственной необычайной бледностью, усиливало странность всего происходящего. Когда все, наконец, было улажено, прошло три четверти часа, поскольку мы действовали обдуманно. Маргарет поманила меня, и я вышел с ней, чтобы привести Сильвио. Он подошел к ней, мурлыкая. Она взяла его на руки и передала мне; а затем сделала вещь, которая странно тронула меня и остро напомнила мне об отчаянном характере предприятия, в которое мы ввязались. Одну за другой она осторожно задула свечи и расставила их по своим обычным местам. Закончив, она сказала мне:

“ С ними покончено. Что бы ни случилось — жизнь или смерть, - в их использовании сейчас не будет смысла ”. Затем, взяв Сильвио на руки и крепко прижав его к своей груди, где он громко замурлыкал, мы вернулись в комнату. Я осторожно закрыл за собой дверь, чувствуя при этом странный трепет от завершенности. Теперь пути назад не было. Затем мы надели респираторы и заняли свои места, как было условлено. Я должен был стоять у выключателей электрического освещения рядом с дверью, готовый выключить или включить их по указанию мистера Трелони. Доктор Винчестер должен был стоять за кушеткой, чтобы не оказаться между мумией и саркофагом; он должен был внимательно наблюдать за тем, что должно происходить с королевой. Маргарет должна была быть рядом с ним; она держала Сильвио наготове, чтобы положить его на кушетку или рядом с ней, когда сочтет нужным. Мистер Трелони и мистер Корбек должны были позаботиться о зажигании ламп. Когда стрелки часов приблизились к назначенному часу, они встали наготове со своими шерстяными чулками.

Казалось, что удар серебряного колокола часов ударил в наши сердца, как похоронный звон. Раз! Два! Три!

Перед третьим ударом фитили ламп загорелись, и я выключил электрический свет. В полумраке мерцающих ламп и после яркого электрического света комната и все в ней приняло странные очертания, и все, казалось, мгновенно изменилось. Мы ждали с бьющимися сердцами. Я знаю, что мой слушал, и мне показалось, что я слышу пульсацию других.

Секунды, казалось, пролетали со свинцовой быстротой. Казалось, весь мир замер. Фигуры остальных смутно вырисовывались, одно только белое платье Маргарет было отчетливо видно в полумраке. Толстые респираторы, которые мы все носили, придавали странный вид. Слабый свет ламп высветил квадратную челюсть и волевой рот мистера Трелони и загорелое бритое лицо мистера Корбека. Их глаза, казалось, сверкали на свету. На другом конце комнаты глаза доктора Винчестера мерцали, как звезды, а глаза Маргарет сверкали, как черные солнца. Глаза Сильвио были подобны изумрудам.

Если бы лампы никогда не загорались!

Прошло всего несколько секунд, прежде чем они вспыхнули. Медленный, ровный свет, становившийся все более ярким и менявший цвет с голубого на кристально белый. Так они простояли в сундуке пару минут без изменений, пока, наконец, по всему нему не начало появляться нежное свечение. Это росло и росло, пока не стало похоже на сверкающий драгоценный камень, а затем на живое существо, сутью жизни которого был свет. Мы ждали и ждали, и наши сердца, казалось, замерли.

Внезапно раздался звук, похожий на тихий приглушенный взрыв, и крышка приподнялась на ровной плоскости на несколько дюймов; теперь ни в чем нельзя было ошибиться, потому что вся комната была залита ярким светом. Затем крышка, крепко державшаяся с одной стороны, медленно поднялась с другой, словно поддаваясь какому-то давлению для поддержания равновесия. Шкатулка все еще продолжала светиться; из нее начал подниматься слабый зеленоватый дымок. Я не мог полностью ощутить его запах из-за респиратора, но даже сквозь него я почувствовал странный резкий запах. Затем этот дым начал становиться гуще и выплескиваться во все увеличивающиеся объемы, пока вся комната не стала затемняться. У меня возникло ужасное желание броситься к Маргарет, которая, как я увидел сквозь дым, все еще стояла прямо за диваном. Затем, когда я посмотрел, я увидел, как доктор Винчестер осел на пол. Он не был без сознания, потому что махал рукой взад и вперед, как бы запрещая кому бы то ни было подходить к нему. В это время фигуры мистера Трелони и мистера Корбека стали расплываться в дыму, который клубился вокруг них густыми клубами. Наконец я совсем потерял их из виду. Сундук все еще продолжал светиться, но лампы начали тускнеть. Сначала я подумал, что их свет заглушает густой черный дым, но вскоре я увидел, что они один за другим догорают. Должно быть, они сгорели быстро, раз получилось такое яростное и яркое пламя.

Я все ждал и ждал, каждое мгновение ожидая услышать команду включить свет, но ничего не последовало. Я все еще ждал и с мучительным напряжением смотрел на клубящиеся клубы дыма, все еще валившие из пылающего ларца, в то время как лампы опускались и гасли одна за другой.

Наконец, горела только одна лампа, тускло-голубая и мерцающая. Единственным источником света в комнате был светящийся гроб. Я не сводил глаз с Маргарет; теперь все мои тревоги были направлены на нее. Я мог видеть только ее белое платье за все еще закутанной в белое фигурой на диване. Сильвио был встревожен; его жалобное мяуканье было единственным звуком в комнате. Черный туман становился все гуще, и его едкость начала проникать не только в глаза, но и в ноздри. Теперь объем дыма, выходящего из кофра, казалось, уменьшился, а сам дым стал менее плотным. В другом конце комнаты я увидел, как что-то белое шевельнулось там, где стоял диван. Было несколько движений. Я смог лишь уловить быстрый белый отблеск сквозь густой дым в угасающем свете; потому что теперь свечение ларца начало быстро гаснуть. Я все еще слышал Сильвио, но его мяуканье доносилось совсем близко; мгновение спустя я почувствовал, как он жалобно присел у моей ноги.

Затем последняя искра света исчезла, и сквозь египетскую тьму я смог разглядеть слабую белую полоску вокруг оконных жалюзи. Я почувствовал, что пришло время заговорить, поэтому снял респиратор и крикнул:

“ Мне включить свет? Ответа не последовало; поэтому, прежде чем густой дым задушил меня, я позвал снова, но уже громче:

“ Мистер Трелони, мне включить свет? Он не ответил, но с другого конца комнаты я услышала голос Маргарет, звучащий нежно и ясно, как колокольчик:

“ Да, Малкольм! Я повернул кран, и лампы погасли. Но они были всего лишь тусклыми точками света посреди этого мутного клубка дыма. В этой плотной атмосфере было мало возможностей для освещения. Я подбежал к Маргарет, ориентируясь по ее белому платью, схватил ее за руку. Она поняла мое беспокойство и сразу сказала:

- Со мной все в порядке.

“Слава Богу!” - Воскликнул я. “ Как поживают остальные? Давайте скорее откроем все окна и избавимся от этого дыма! К моему удивлению, она сонно ответила:

“ С ними все будет в порядке. Им не причинят никакого вреда.” Я не стал останавливаться, чтобы спросить, как и на каком основании у нее сложилось такое мнение, но поднял нижние створки всех окон и опустил верхние. Затем я распахнул дверь.

Через несколько секунд произошли заметные изменения, когда густой черный дым начал валить из окон. Затем свет начал набирать силу, и я смог разглядеть комнату. Все мужчины были побеждены. Рядом с кушеткой доктор Винчестер лежал на спине, как будто упал и перевернулся; а на дальней стороне саркофага, там, где они стояли, лежали мистер Трелони и мистер Корбек. Для меня было облегчением увидеть, что, хотя они были без сознания, все трое тяжело дышали, словно в ступоре. Маргарет все еще стояла за диваном. Сначала казалось, что она находится в частично оглушенном состоянии, но с каждым мгновением, казалось, все больше овладевала собой. Она шагнула вперед и помогла мне поднять ее отца и подтащить его поближе к окну. Вместе мы точно так же расставили остальные тарелки, и она слетала в столовую и вернулась с графином бренди. Мы принялись разливать его всем по очереди. Прошло не так много минут после того, как мы открыли окна, когда все трое с трудом пришли в сознание. Все это время все мои мысли и усилия были сосредоточены на их восстановлении; но теперь, когда это напряжение спало, я оглядел комнату, чтобы посмотреть, каков был эффект эксперимента. Густой дым почти рассеялся, но в комнате все еще было туманно и стоял странный резкий запах.

Огромный саркофаг был точно таким же, как и прежде. Сундук был открыт, и в нем, рассыпанные по определенным отделениям или перегородкам, выполненным из его собственного материала, лежала россыпь черного пепла. Саркофаг, сундук, да и вообще все в комнате было покрыто чем-то вроде черной пленки жирной сажи. Я подошел к кушетке. Белая простыня все еще частично прикрывала его, но она была откинута, как бывает, когда встаешь с постели.

Но королевы Теры нигде не было видно! Я взял Маргарет за руку и повел ее туда. Она неохотно оставила своего отца, за которым ухаживала, но довольно послушно подчинилась. Я прошептал ей, держа за руку:

“ Что стало с королевой? Скажи мне! Ты был поблизости и должен был видеть, если бы что-нибудь случилось! Она ответила мне очень тихо:

“Я ничего не мог разглядеть. Пока дым не стал слишком плотным, я не сводил глаз с дивана, но никаких изменений не произошло. Затем, когда стало так темно, что я ничего не мог разглядеть, мне показалось, что я услышал какое-то движение рядом со мной. Возможно, это был доктор Винчестер, который упал в обморок, но я не был уверен. Я подумала, что это, должно быть, просыпается королева, и опустила бедного Сильвио на землю. Я не видела, что с ним стало; но мне показалось, что он бросил меня, когда я услышала его мяуканье у двери. Надеюсь, он не обиделся на меня! Словно в ответ, Сильвио вбежал в комнату и вцепился в ее платье, дергая его, как будто требуя, чтобы его подняли. Она наклонилась, взяла его на руки и начала гладить и утешать.

Я подошел и самым тщательным образом осмотрел диван и все вокруг него. Когда мистер Трелони и мистер Корбек достаточно оправились, что произошло быстро, хотя доктору Винчестеру потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя, мы повторили все заново. Но все, что мы смогли найти, - это что-то вроде горки неосязаемой пыли, издававшей странный мертвенный запах. На ложе лежали драгоценный камень в виде диска и перьев, которые королева носила в волосах, и Драгоценный Камень-Звезда, на котором были слова для повеления Богам.

Кроме этого, мы так и не получили ни малейшего представления о том, что произошло. Было только одно обстоятельство, которое подтверждало нашу идею о физическом уничтожении мумии. В саркофаге в холле, куда мы поместили мумию кошки, было небольшое пятно такой же пыли.

* * * *

Осенью мы с Маргарет поженились. По этому случаю на ней были одеяние мумии, пояс и драгоценный камень, который королева Тера носила в волосах. На груди, оправленной в золотое кольцо, похожее на изогнутый стебель лотоса, она носила странный Драгоценный Камень в виде Семи Звезд, который содержал слова повеления Богу всех миров. Во время бракосочетания на нее падал солнечный свет, струившийся из окон алтаря, и она, казалось, светилась, как живое существо.

Слова, высеченные на камне, возможно, были действенны, потому что Маргарет придерживается их, и во всем мире нет другой жизни, более счастливой, чем моя собственная.

Мы часто думаем о великой королеве и свободно говорим о ней. Однажды, когда я со вздохом сказал, что мне жаль, что она не смогла пробудиться к новой жизни в новом мире, моя жена, вложив обе свои руки в мои и глядя мне в глаза тем отстраненным красноречивым мечтательным взглядом, который иногда появляется у нее, сказала с любовью:

“Не горюй о ней! Кто знает, может быть, она нашла радость, которую искала? Любовь и терпение - это все, что делает нас счастливыми в этом мире; или в мире прошлого, или в мире будущего; живых или мертвых. Ей приснился ее сон, и это все, о чем любой из нас может просить!”

OceanofPDF.com

ТАЙНА МОРЯ

Чтобы разгадать тайну моря,

И узнать все секреты, которые там есть,

Соберите воедино эти три странности:

Луна гаудена в приливе;

И Ламмас заливается, чтобы заклинание продержалось;

И гауден мон умер из-за своей невесты.

—Гэльский стих

ГЛАВА I

ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ

Я только что прибыл в Круден-Бей с моим ежегодным визитом и после позднего завтрака сидел на низкой стене, которая была продолжением откоса моста через реку Круден. Напротив меня, через дорогу, под единственной в этом месте небольшой рощицей деревьев стояла высокая, изможденная пожилая женщина, которая продолжала пристально смотреть на меня. Пока я сидел, мимо прошла небольшая группа, состоящая из мужчины и двух женщин. Я поймал себя на том, что провожаю их взглядом, потому что после того, как они прошли мимо меня, мне показалось, что две женщины шли вместе, а мужчина один шел впереди, неся на плече маленькую черную коробочку — гроб. Я вздрогнул при этой мысли, но мгновение спустя увидел всех троих рядом, такими же, какими они были раньше. Теперь старуха смотрела на меня горящими глазами. Она перешла через дорогу и сказала мне без предисловий:

- Что же ты тогда увидел, что у тебя был такой благоговейный вид?

Мне не хотелось говорить ей об этом, поэтому я промолчал. Ее большие глаза были пристально устремлены на меня, казалось, она видит меня насквозь. Я почувствовал, что сильно покраснел, после чего она сказала, по-видимому, самой себе: “Я так думаю! Даже я не видел того, что видел он”.

- Чтоты имеешь в виду? - Спросил я.

Она ответила двусмысленно: “Подождите! Возможно, вы узнаете это завтра до этого часа!”

Ее ответ заинтересовал меня, и я попытался заставить ее сказать больше, но она не стала. Она удалилась величественным движением, которое, казалось, было под стать ее огромной изможденной фигуре.

После ужина, когда я сидел перед отелем, в деревне поднялась большая суматоха; множество мужчин и женщин с печальным видом бегали взад и вперед. Расспросив их, я выяснил, что в маленькой гавани внизу утонул ребенок. Как раз в этот момент мимо с дикими взглядами пробежали женщина и мужчина, те самые, что днем проходили по мосту. Один из прохожих с жалостью посмотрел им вслед и сказал:

“Чистые души. Печально возвращаться домой ни с чем”.

“Кто они?” - Спросил я. Мужчина благоговейно снял кепку и ответил:

“ Отец и мать утонувшего ребенка! Пока он говорил, я оглянулся, как будто кто-то позвал меня.

Там стояла изможденная женщина с выражением триумфа на лице.

* * * *

Изогнутый берег залива Круден, Абердиншир, окружен песчаными холмами, в ложбинах которых водоросли, мох и дикие фиалки вместе с красивой “травой Парнаса” образуют зеленый ковер. Поверхность холмов скреплена скошенной травой и постоянно меняется, когда ветер поднимает мелкий песок и переносит его туда-сюда. Позади все покрыто зеленью, от лугов, отмечающих южную оконечность залива, до вздымающихся возвышенностей, которые простираются все дальше и дальше, пока голубыевершины гор в Бремаре не становятся своего рода барьером. В центре залива находится самая высокая точка суши, спускающаяся к морю, похожая на миниатюрный холм, известный как Хоклоу; начиная с этой точки и далее на крайний юг, местность становится высокой с пологим спуском.

Круденовые пески широкие и твердые, а море простирается на значительное расстояние. Когда на берегу шторм с ветром, вся бухта представляет собой массу набегающих волн и разбитой воды, которая в любое мгновение угрожает уничтожить рыболовные сети, растянутые тут и там вдоль берега. На этих обширных песках погибло немало судов, и, возможно, именно рев мелководья и ужас, который они внушали, отправили экипажи в комнату духов, а тела тех из них, кого позже вынесло на берег, - на церковное кладбище на холме.

Если образно понимать Краден-Бей как рот, с песчаными холмами вместо мягкого неба и зеленым ястребиным клювом вместо языка, то камни, которые работают на конечностях, - это его зубы. На севере возвышаются зазубренные и изломанные скалы из красного гранита. На юге, в полутора милях по прямой, Природа, кажется, проявила свои самые дикие силы. Именно здесь, где выступает небольшой мыс под названием Уиннифолд, сходятся две замечательные геологические особенности побережья Абердина. Красный сиенит на севере соединяется с черным гнейсом на юге. Этот союз, должно быть, изначально был диким; есть свидетельства переворота, который, должно быть, потряс землю до самого ее центра. То тут, то там вздымаются вверх огромные массы тех или иных пород всевозможных форм, иногда сплавленных или спрессованных друг с другом так, что невозможно точно сказать, где заканчивается гнейс или начинается сиенит; но, вообще говоря, здесь проходит неровная линия разделения. Эта линия проходит вдоль побережьяна восток, и ее сила проявляется в ее обнажении. На протяжении полумили или более скалы поднимаются из моря поодиночке или обрывистыми массами, образуя опасное скопление, известное как “Скарес”, которое на протяжении веков несло полную ответственность за крушения и катастрофы. Если бы море хранило своих мертвецов там, где они упали, его дно вокруг Скаров побелело бы от их костей, и из нагромождающихся обломков могли бы образоваться новые острова. Временами здесь можно увидеть океан в самом свирепом настроении, ибо именно когда с юго-востока налетает буря, море волнуется среди скалистых утесов и выбрасывает свою пену на сушу. Скалы, которые в более спокойное время поднимаются темными из соленых глубин, на мгновения теряются из виду из-за грандиозного набега волн. Чайки, которые обычно украшают их белизной, теперь с криками порхают вокруг, и звук их криков перекрывает шторм почти непрерывной нотой, поскольку отдельные крики сливаются с многоголосым ревом моря и воздуха.

Деревня, примостившаяся у устья реки Круден на северной стороне залива, достаточно проста: несколько рядов рыбацких домиков, два или три больших, крытых красной черепицей сушильных сарая, приютившихся на песчаной насыпи позади рыбацких домиков. В остальном это место таким, каким я увидел его впервые: небольшая смотровая площадка рядом с высоким флагштоком на северном утесе, несколько разбросанных ферм по внутреннему проспекту, один маленький отель на западном берегу реки Круден с окаймленным ивами садом, который всегда был полон фруктов и цветов.

От самой южной части пляжа Круден-Бей до деревни Уиннифолд расстояние составляет всего несколько сотен ярдов; сначала крутой подъем по склону скалы, а затем ровная дорога, рядом с частью которой протекает крошечный ручей. Слева от этой тропинки, ведущей в сторону Виннифолда, земля круто поднимается, а затем снова опускается по всей окружности, образуя что-то вроде широкого миниатюрного холма площадью около восемнадцати или двадцати акров. Южная сторона отвесная, черная скала обрывается в воды маленькой бухты Уиннифолд, в центре которой находится живописный скальный остров, круто выступающий из воды с северной стороны, как и все гнейсы и граниты в этой части. Но к востоку и северу есть заливы неправильной формы, так что самые дальние точки мыса вытягиваются, как пальцы. На оконечностях этих рифов находятся затонувшие скалы, уходящие в глубокую воду, о существовании которых можно заподозрить только в плохую погоду, когда стремительное течение под ними поднимает бурлящие водовороты или клубящиеся массы пены. Эти маленькие бухты в основном изогнуты и покрыты зеленью там, где осыпающаяся земля или дрейфующий песок скрыли крайнюю сторону скал и дали опору водорослям и клеверу. Когда-то здесь были те или иные большие пещеры, ныне либо заваленные, либо заиленные песком, либо уничтоженные землей, обрушенной потоками поверхностных вод во время затяжных дождей. В одной из таких бухт, Брод-Хейвен, обращенной прямо к Скарам, стоит изолированный каменный столб, называемый местными жителями “Пуир мон”, в основании которого время и погода проделали дыру, через которую можно пройти сухим.

Сквозь массы скал, спускающихся к морю со склонов и берегов всех этих бухт, тут и там пролегают естественные каналы с прямыми краями, как будто специально вырубленные для сбора булыжников, принадлежащих рыбацкому народу Уиннифолда.

Когда я впервые увидел это место, я влюбился в него. Если бы это было возможно, я бы провел лето там, в собственном доме, но отсутствие какого-либо места, в котором можно было бы жить, лишало меня такой возможности. Так что я остановился в маленьком отеле "Килмарнок Армз".

На следующий год я приехал снова, и на следующий, и на следующий. А потом я договорился сЭдом о том, что устрою феу в Уиннифолде и построю для себя дом с видом на Скарес. Подробности этого заставляли меня постоянно ходить в "Уиннифолд", и мой будущий дом всегда был в моих мыслях.

До сих пор моя жизнь не была богата событиями. В школе я был, хотя и втайне честолюбив, скучен в том, что касалось результатов. В колледже мне было лучше, потому что мое крупное тело и спортивные данные давали мне определенное положение, в котором я должен был преодолевать свою природную застенчивость. Когда мне было около двадцати восьми, я обнаружил, что номинально являюсь адвокатом, не имея ни малейшего представления о юридической практике и немногим меньше о теории, и с поручением в "Владениях дьявола" — непочтительное название, данное "Постоялым дворам судебных волонтеров". У меня было мало родственников, но приличное, хотя и не большое, состояние; и я объездил весь мир на манер дилетанта.

ГЛАВА II

ГОРМАЛА

Всюту ночь я думал о мертвом ребенке и о странном видении, которое посетило меня. Во сне или наяву это было все равно; мой разум не мог оставить родителей в процессии, видимой в воображении, или их рассеянный вид в реальности. К ним присоединилась большеглазая, с орлиным лицом, изможденная пожилая женщина, которая проявила такой интерес к этому делу и к моей части в нем. Я спросил домовладельца, знает ли он ее, поскольку, занимая должность почтмейстера, он знал почти всех на много миль вокруг. Он сказал мне, что она была незнакомкой в этом месте. Затем он добавил:

“ Не могу представить, что привело ее сюда. За последнее время она приезжала из Питерхеда два или три раза, но, похоже, ей совсем нечем заняться. Ей нечего продавать, и она ничего не покупает. Она не путешественница, и она не нищенка, и она не воровка, и она вообще не работник. В любом случае, она странно выглядит. Судя по ее речи, она с запада; возможно, с какого-нибудь из дальних островов. Я могу сказать, что она владеет гэльским языком, судя по тому, как она говорит.

Позже в тот же день, когда я прогуливался по берегу возле "Хоклоу", она подошла поговорить со мной. Берег был довольно пустынен, потому что в те дни редко можно было увидеть кого-либо на пляже, за исключением тех случаев, когда ловцы лосося вытаскивали свои сети во время отлива. Я шел к Поржунье, когда она бесшумно подошла ко мне сзади. Должно быть, она была здесь, вгустой траве песчаных холмов, потому что, если бы она была где-нибудь в поле зрения, я бы увидел ее на том пустынном берегу. Она, очевидно, была в высшей степени властным человеком; она сразу же обратилась ко мне таким тоном и манерой, которые заставили меня почувствовать себя в чем-то низшим и в чем-то виноватым:

- Почему ты не рассказал мне, что видел вчера?

Инстинктивно я ответил:

“Я не знаю почему. Возможно, потому, что это казалось таким нелепым”. Ее суровые черты окаменели в презрении, когда она ответила:

“Неужели Смерть и Роковой Приговор настолько искупительны, что доставляют вам удовольствие в полном молчании?” Я почему-то почувствовал, что это уже немного чересчур, и собирался дать резкий ответ, как вдруг мне показалось замечательным то, что она уже знала. Преисполненный удивления, я сразу же спросил ее:

“ Да откуда, черт возьми, ты знаешь? Я никому не говорил.

Я остановился, потому что чувствовал, что полностью погружен в море; здесь была какая-то тайна, которую я не мог постичь. Казалось, она читала мои мысли, как открытую книгу, потому что продолжала смотреть на меня, пока говорила, испытующе и со странной улыбкой.

“Эх! парень, ты что, не понимаешь, что ты тот, кто может видеть? Ты что, не понимаешь, что ты тот, кто может говорить? Дело в том, что человек, обладающий Даром Второго Зрения, не имеет представления об этом. Ведь твое лицо, когда ты увидел печать Рока, было похоже на печатную книгу для таких, как я.

“Вы хотите сказать, - спросил я, - что могли бы сказать, что я видел, просто взглянув на мое лицо?”

“Na! na! парень. Не все это, хотя я и Провидец; но я знал, что ты видел Судьбу! Это не настолько разнообразно, чтобы могла быть какая-то ошибка. В конце концов, Смерть только одна, как бы мы ни говорили!” После паузыраздумий я спросил ее:

“Если у вас есть способность Второго зрения, почему вы сами не увидели это видение, или что бы это ни было?”

“ Эх! парень, - ответила она, качая головой. - Ты плохо разбираешься в хитросплетениях Судеб! Познайте же тогда, что Голос говорит только тогда, когда его слышат избранные уши, и Видение приходит только к избранным людям. Никто не может желать слышать или видеть, чтобы доставить себе удовольствие”.

“ Тогда, - сказал я, и мне показалось, что в моем тоне прозвучала нотка триумфа, “ если никому, кроме избранных, не дано знать, как получается, что ты, который, во всяком случае, не был избран в этом случае, все равно знаешь? Она ответила с оттенком нетерпения:

“ Знаешь ли ты, юный сэр, что даже смертные люди способны многое увидеть, если за ними стоит тохт, а также знания и опыт, которые направляют их правильно. Как, по-вашему, получается, что одни могут многое видеть и многому научиться вместе, в то время как другие слепнут, как маудиварты, в конце путешествия, как и до него?”

- Тогда, может быть, вы расскажете мне, как много вы видели и как вы это видели?

“Ах! тем, кто видел там Гибель, нужно лишь руководство своими мыслями. Слишком давно и слишком часто я сам видел знак смерти, сторожевую свечу и тайник, чтобы не знать, когда их увидят позже. Na, na! парень, я знаю, что ты видел это не благодаря Дару, а только благодаря тому, что использовал свой собственный взгляд. Я ни черта не знаю из того, что ты видел. Не знаю, был ли это один или другой из гарниров мертвых, но мы знаем, что это была смерть.

- Значит, - вопросительно спросил я, - Второе зрение - это всецело дело случая?

“ Шанс! шанс! ” повторила она с презрением. “Na! молодой сэр, когда Голос заговорил, шансов не больше, чем на то, что за этимднем последует ничто”.

“Вы ошибаетесь во мне, ” сказал я, чувствуя некоторое превосходство теперь, когда поймал ее на ошибке, - я ни на секунду не имел в виду, что Рок — чем бы он ни был — не является истинным предтечей. Я имел в виду, что, по—видимому, дело случая, в чье ухо заговорит Голос — каким бы он ни был ; когда однажды было предопределено, что он должен звучать в ухе кого-то другого ”. И снова она ответила с презрением:

“Na, na! у нас нет никаких шансов избежать Гибели. Те, кто посылает Голос и Видение, хорошо знают, кому они посланы и зачем. Неужели вы не можете понять, что это происходит не для детских игр. Когда Голос говорит, за ним в основном следуют слезы, ’горе’ и причитания! Нет! и это не единственное проявление, которое стоит на своих дорожках, удаленное и изолированное от всего остального. Воистину, это всего лишь пара в великом плане вещей; и будьте уверены, что тот, кто избран видеть или слышать, избран хорошо, и ”должен соответствовать своей паре в том, что должно быть, до самого конца ".

“Должен ли я понимать это так, - спросил я, - что Второе Зрение - это лишь малая часть некоей великой цели, которая должна быть достигнута с помощью многих средств; и что тот, кто видит Видение или слышит Голос, является всего лишь слепым бессознательным инструментом Судьбы?”

“ Да! парень. Мы хотим, чтобы Судьба знала их желания и их предостережение, чтобы они не нуждались в помощи или чутье ни одного человека — слепого или прозревшего, здравомыслящего или глупого, сознательного или бессознательного”.

На протяжении всего ее выступления меня поражало, как старушка употребляла слово "Судьба", и особенно когда она употребляла его во множественном числе. Было очевидно, что, какой бы христианкой она ни была — а на Западе они, как правило, ревностно соблюдают обязанности своего вероучения, — ее вера в этом отношении проистекала из некоторых старых языческих мифологий. Мне бы хотелось расспросить ее об этом, но я побоялся прижать ее губы к себе. Вместо этого я спросил ее:

- Расскажите мне, пожалуйста, если не возражаете, о каком-нибудь известном вам случае обретения Второго Зрения?

“Не им хвастаться тем, кому дано увидеть предостережение руки Судьбы. Но если ты сам Провидец и хочешь научиться, тогда я могу говорить. Я видел, как волнуется море, потому что в том самом месте, где позже должна была появиться лодка, я услышал на одиноком болоте стук молотка гробовщика, когда мимо меня проходил тот, кто вскоре должен был умереть. Я видел, как сарк смерти обволакивает тело утопленника, когда он спит и когда просыпается во сне. Я слышал приближающуюся гибель Спайков, и я видел Плакальщиков на трупе, который шел. Да, и во многих других отношениях я видел и слышал Приближение Рока”.

“ Но все ли видения и слухи сбылись? - Спросил я. “ Случалось ли когда-нибудь, что вы слышали странные звуки или видели странные зрелища, но из этого ничего не вышло? Я так понимаю, что вы не всегда знаете, с кем что-то должно случиться; но только то, что к кому-то приближается смерть!” Она не была недовольна моим вопросом, но сразу ответила:

“На хрен! но бывают моменты, когда увиденное или услышанное не имеет явного продолжения. Но подумайте вы, молодой сэр, сколько трупов, которых все еще ждут, покоится в морских глубинах; сколько людей лежат далеко на склонах холмов или упали в глубокие места, где их кости белеют неубранными. Нет! более того, к скольким Смерть пришла таким образом, что люди думают, что это коварство природы, когда ее ускорила рука человека, несказанно.” Ответить на этот вопрос было трудно, поэтому я сменил или, скорее, разнообразил тему.

“Сколько времени должно пройти, прежде чем предупреждение сбудется?”

“Вы сами знаете, ибо только сейчас вы увидели, как Смерть может неотвратимо следовать за Судьбой; но бывают времена, нет, чаще всего это так, когда проходят дни или недели, прежде чем Судьбоносный Исход исполняется”.

“Это так?” Я спросил: “Когда ты узнаешь человека, в отношении которого произносится Приговор”. Она ответила с видом уверенности, которая каким-то образом втайне несла в себе убежденность.

“ Даже так! Я знаю того, кто сейчас ходит по воздуху, гордясь своей силой. Но о нем говорили о Роке. Я видел, как он с этими прелестями лежал ничком на камнях, и вода стекала с его волос. И снова я услышал звон крошечных колокольчиков, когда он проезжал мимо меня по дороге, где на десятки миль вокруг не было ни одного звонка. Да, и снова я видел его в самой церкви, а вокруг него летали птицы, и они собирались издалека!”

Это действительно был случай, когда можно было проверить Второе зрение; поэтому я сразу спросил ее, хотя для этого мне пришлось преодолеть странное отвращение:

“Можно ли это доказать? Разве это не был бы великолепный случай, о котором стоило бы рассказать; так что, если бы смерть произошла, это, вне всякого сомнения, доказало бы существование такой вещи, как второе зрение ”. Мое предложение было воспринято не очень хорошо. Она ответила с медленным презрением:

“Beyon’ all doot! Doot! Что там такого, что мешает быть Обреченным? Поймите и вы, юный сэр, что Гибель и все остальное, связанное с этим, не для торговли с ними, которая заботится только о любопытстве и общественной безопасности. Голос и Видение Провидицы - не для прекрасных дам и праздных джентльменов, чтобы коротать время в играх-выдумках!”

Я сразу же спустился вниз.

“Простите меня!” Я сказал: “Я сказал, не подумав. Я не должен был так говорить - вам, во всяком случае”. Она приняла мои извинения с царственной покорностью, но через мгновение после этого своими словами показала, что она, в конце концов, всего лишь женщина!

“Я скажу вам, что таким образом в течение всего времени вы можете ничего не делать сами’. Ибо ты Провидец, и как Те, у кого есть сила, ты наделен Даром, не таким, как я, усложнять себе путь в своих действиях. Знайте же вы и хорошенько помните, как Гормала Макнил сказала вам, что его звали Лаклейн Маклауд с Внешних Островов; хотя до сих пор этот Голос звучал не в его ушах, а только в моих. Но вы увидите, придет время...”

Она внезапно остановилась, как будто ее осенила какая-то мысль, а затем внушительно продолжила:

“Когда я увидел, что он лежит ничком на камнях, над ним склонилось что-то такое, чего я ни в малейшей степени не понял, что это было, хотя вокруг него был свет луны. Посмотрим! Посмотрим!”

Не сказав больше ни слова, она повернулась и ушла от меня. Она не слушала, как я звал ее вдогонку, но широкими шагами прошла по пляжу и затерялась среди песчаных холмов.

ГЛАВА III

ДРЕВНЯЯ РУНА

На следующий день я поехал на велосипеде в Питерхед и прогулялся по пирсу. Был ясный день, дул свежий северный бриз. Рыбацкие лодки были готовы отплытьс началом прилива; и когда я подошел, первые из них начали выходить из гавани. Было приятно наблюдать за их движением; сначала медленно, а затем все быстрее по мере подъема парусов, пока, наконец, они не пронеслись через узкий вход, опустив шпигаты, выпрямляясь, покачиваясь под ветром в открытом море. Время от времени появлялся запоздавший смэксмен, спешивший поймать свою лодку до того, как она отчалит от пирса.

Восточный пирс Питерхеда защищен массивной гранитной стеной, построенной в несколько ступеней или ярусов, которая сдерживает ярость шторма. Когда бушует северный шторм, это дикое место; волны обрушиваются на него сплошными зелеными стенами, увенчанными горами пены и брызг. Но сейчас, когда палило июльское солнце, это был наблюдательный пункт, с которого открывался вид на всю гавань и море снаружи. Я забрался наверх и сел на самый верх, восхищенно наблюдая за происходящим, и лениво закурил в тихом наслаждении. Вскоре я заметил, что кто-то, очень похожий на Гормалу, торопливо идет по пирсу и время от времени приседает за одним из швартовых столбов. Я ничего не сказал, но не спускал с нее глаз, так как предположил, что она занята своей обычной игрой - наблюдает за кем-то.

Вскоре мимо неторопливо прошел высокий мужчина, и по каждому движению женщины я видел, что она наблюдает за ним. Он подошел к тому месту, где я сидел, и встал там с тем спокойным, беззаботным терпением, котороеявляется характерной чертой рыбака.

Это был симпатичный парень, ростом значительно больше шести футов, со спутанной копной густых рыже-желтых волос и вьющейся окладистой бородой. У него были блестящие, далеко видящие золотисто-карие глаза и массивные, тонко очерченные черты лица. Его брюки из лоцманской ткани, сплошь усыпанные серебристой селедочной чешуей, были заправлены в большие высокие ботинки. На нем была толстая синяя майка и кепка из кожи ласки. Я думал об уменьшении численности сельди в результате действий траулеров в определенных водах и решил, что это будет хорошей возможностью узнать мнение местных жителей. Вскоре я подошел и присоединился к этому сыну викингов. Он сделал это, и это было решение, бескомпромиссно направленное против траулеров и законов, которые позволяли им делать свою гнусную работу. Он говорил каким-то старомодным библейским языком, который был умеренным и лишенным эпитетов, но полным подходящих иллюстраций. Когда он указал на то, что определенные рыболовные угодья, ранее приносившие рыбакам наибольшие плоды, теперь абсолютно бесполезны, он закончил свой аргумент так:

“ И, конечно, добрый мастер, это касается рейсона. Предположим, вы фермер, и когда вы подготовили свою землю и удобрили ее, вы сеете семена, вспахиваете гряды и защищаете все это от ветра и разрушительной бури. Если, когда зеленая кукуруза прорастет по воздуху, ты возьмешь свою борону и потащишь ее за весенними посевами, где же тогда обещание твоего золотого зерна?”

На мгновение или два красота его голоса, глубокий, звучный, серьезный тон и великолепная, простая чистота этого человека отвлекли меня от происходящего. Ему казалось, что я изучил его насквозь и нашел, что он во всем достоин внимания. Возможно, дело было в образности его собственной речи и цвете его глаз, волос и кепки, но на мгновение он показался мне маленькой фигуркой, выступающей на фоне холмистой возвышенности, покрытой спелыми злаками. Вокруг его ног были сложены складки большой белой простыни, края которой растворялись в воздухе. Через мгновение изображение исчезло, и он предстал передо мной во весь свой рост.

Я чуть не ахнул, потому что прямо за ним, куда она бесшумно подошла, стояла Гормала, глядя не на рыбака, а на меня, и глаза ее определенно горели каким-то зловещим нетерпением. Она смотрела прямо мне в глаза; я понял это, когда поймал ее взгляд.

Рыбак продолжал говорить. Однако я не расслышал, что он говорил, потому что в нашем окружении снова произошла какая-то таинственная перемена. Синее море окутывала таинственная ночная тьма; полуденное солнце утратило свою жгучую силу и сияло бледно-желтым великолепием полной луны. Повсюду вокруг меня, впереди и по обе стороны, была пустыня вод; сам воздух и земля, казалось, были покрыты движущейся водой, и звук падающей воды звучал у меня в ушах. И снова золотой рыбак на мгновение предстал передо мной, но не как движущееся пятнышко, а в натуральную величину, теперь он лежал ничком; вялый и безжизненный, с восковыми холодными щеками, в красноречивом бездействии смерти. Белая простыня — теперь я мог видеть, что это саван, — была обернута вокруг него до самого сердца. Мне казалось, что я чувствую, как глаза Гормалы прожигают мне мозг, пока я смотрю. Внезапно все, казалось, вернулось на круги своя, и я спокойно слушал рассуждения викинга.

Я инстинктивно обернулся и посмотрел на Гормалу. На мгновение ее глаза, казалось, торжествующе сверкнули; затем она плотнее запахнула маленькую шаль, которую носила на плечах, и жестом, полным скромности и почтения, отвернулась. Она взобралась на гребни стенки гавани и села, глядя на раскинувшееся за ней море, теперь усеянное мириадами коричневых парусов.

Немного запоздалоr флегматичное безразличие ко времени внезапно покинуло рыбака. У него был инстинкт жить и действовать, и, прикоснувшись к фуражке и крикнув “Прощай, добрый хозяин!”, он застыл на самом краю пирса, готовый прыгнуть на аккуратную, побитую непогодой лодку, которая неслась вперед, почти задевая грубую каменную кладку. Наши сердца подпрыгнули, когда он вскочил на борт и, взяв румпель из рук рулевого, повернул лодку носом в открытое море. Когда она выскочила из гавани, мы услышали позади себя голос старого рыбака, который прихрамывал к нам:

“ Он будет делать это слишком часто! Лаклейн Маклауд такой же, как все эти люди из Уиста и остальные жители Внешних островов. Им ”наплевать на все".

Лаклейн Маклауд! Тот самый человек, о котором пророчествовала Гормала! Казалось, от одного упоминания его имени я похолодела.

После обеда в отеле я играл в гольф на поле до наступления вечера. Затем я сел на велосипед, чтобы вернуться домой. Я медленно поднимался по длинному склону к карьере Стирлинг, когда увидел Гормалу, сидящую на обочине дороги на большом валуне из красного гранита. Она, очевидно, высматривала меня, потому что, когда я подошел ближе, она поднялась и намеренно встала на проезжей части у меня на пути. Я спрыгнул с руля и прямо спросил ее, чего ей от меня так сильно нужно, что она остановила меня на дороге.

Гормала от природы была впечатляющей фигурой, но сейчас она выглядела странно и почти неземно. Ее высокая, изможденная фигура, освещенная закатом мягким таинственным светом, вырисовывалась на фоне серого темнеющего моря, мрачность которого подчеркивалась ярко-изумрудной зеленью травы, простиравшейся от того места, где мы стояли, до зубчатой линии утеса.

Одиночество этого места было глубоким. С того места, где мы стояли, не было видно ни одного дома, итемнеющее море было пустыней парусов. Казалось, что мы двое были единственными живыми существами на бескрайних просторах природы. Для меня это было немного потрясающе. Первое загадочное приветствие Гормалы, когда я увидел траур по ребенку, и то, что с тех пор она неотступно следовала за мной, начали действовать мне на нервы. Она стала для меня своего рода вынужденным условием, и присутствовала ли она во плоти или нет, ожидание или предчувствие ее прихода — я едва знал, что это было — постоянно занимало мои мысли о ней. Теперь ее странная, величественная поза и сцена вокруг нас закончили мое интеллектуальное порабощение. Погода изменилась до почти непостижимой степени. Ясное утреннее небо стало мрачно-таинственным, а ветер стих, сменившись зловещим штилем. Природа казалась вполне разумной и готовой напрямую поговорить с человеком, находящимся в моем восприимчивом настроении. Женщина-Провидица, очевидно, знала это, потому что она целую минуту хранила молчание, чтобы сработало природное обаяние, прежде чем заговорить. Затем торжественным предупреждающим голосом она произнесла:

“Время летит мимо нас; близится Ламмасский прилив”. Эти слова произвели на меня впечатление, не знаю почему, потому что, хотя я и слышал о Ламмас-тайде, я не имел ни малейшего представления о том, что это значит. У Гормалы, безусловно, были быстрые глаза — у нее в замечательной степени было это цыганское качество — и она, казалось, читала по моему лицу, как по открытой книге. В ее манерах чувствовалось сдерживаемое нетерпение, как у человека, который должен остановиться посреди какого-то важного дела, чтобы объяснить ребенку, чья помощь немедленно необходима:

“Ты не знаешь, почему? То ли потому, что вы не обратили внимания на Ламмас-тайд, то ли потому, что вы не знаете пророчества о Тайне Моря и сокровищах, которые скрыты в нем. Я чувствовал себя смущенным больше, чем когда-либо, и понимал, что мне давно следовало бы догадаться о техвещах, о которых говорила худощавая женщина, возвышавшаяся надо мной, когда я опирался на руль. Она продолжала:

- Если ты не знаешь, тогда слушай и учись! - и она произнесла следующую руну странным отрывистым тоном, который, казалось, соответствовал нашему окружению и запал мне в сердце и память так глубоко, что забыть было бы невозможно:

“Чтобы разгадать Тайну Моря,

- И узнаешь все секреты, которые там есть,

“Соберите в одну эти странности три:

“Луна гаудена в приливе,

“И Ламмас ждет, пока заклинание продлится;

- И гауденский мон готов умереть за свою невесту.

Между нами повисла долгая пауза молчания, и я почувствовал себя очень странно. Море передо мной приобрело странные, неопределенные очертания. Казалось, что она была кристально чистой, и с того места, куда я смотрел, я мог видеть все ее тайны. То есть я мог видеть так, чтобы знать, что существуют тайны, хотя о том, какими они были по отдельности, я не мог даже мечтать. Прошлое, настоящее и будущее, казалось, смешались в одном диком, хаотичном, кружащемся сне, из массы которого, казалось, то и дело неожиданно вылетали во все стороны мысли и представления, как искры из раскаленного железа под молотом. В моем сердце росли смутные, неопределенные стремления, возможности. Пришло ощущение силы, настолько огромной, что инстинктивно я выпрямился во весь рост и осознал внутреннюю физическую силу. Сделав это, я огляделся по сторонам и, казалось, очнулся ото сна.

Вокруг меня не было ничего, кроме плывущих облаков, безмолвной темнеющей земли и задумчивого моря. Гормалы нигде не было видно.

ГЛАВА IV

НАВОДНЕНИЕ В ЛАММАСЕ

Когда я добрался до Крудена, там было довольно мрачно. По дороге я задержался, думая о Гормале Макнил и обо всей той странной тайне, в которую она, казалось, опутывала меня. Чем больше я думал, тем больше приходил в замешательство; ибо самым странным для меня было то, что я понял часть того, что казалось загадкой. Например, я был лишь несовершенно знаком с мнением женщины-Провидицы о том, что должно было стать результатом ее наблюдения за Локлейном Маклаудом. Я, конечно, знал из ее слов при нашем первом разговоре, что в нем она узнала человека, обреченного на близкую смерть в соответствии с проявлением ее собственной силы Второго Зрения; но я знал то, чего, казалось, не знала она, - что это действительно был золотой человек. Судя по мимолетному взгляду, который я уловил в том странном состоянии транса, или что бы это ни было, посетившем меня на пирсе, мне показалось, что я знаю его как человека из золота, безупречного во всем. Дело было не только в том, что его волосы были рыжевато-золотистыми, а глаза вполне можно было назвать золотыми, но и в том, что вся его сущность могла быть выражена только таким образом; так что, когда Гормала заговорил, старая рифма сразу показалась первостепенным фактором в группе трех сил, которые должны были объединиться, прежде чем постичь Тайну Моря. Соответственно, я решил поговорить с женщиной-Провидицей и попросить ее объяснить. Меня заинтересовало мое собственное интеллектуальное отношение к этому вопросу. Я не был настроен скептически, я не верил; но я думаю, что мой разум сохранял равновесие. Конечно, мои симпатии склонялись к таинственной стороне, подкрепленной каким-то пониманием внутренней природы вещей, которое было эмоциональным или непреднамеренным, а нефиксированным.

Всю ту ночь я, казалось, грезил, мой разум вечно перебирал данные за день; сотни различных взаимосвязей между Гормалой, Лаклейном Маклаудом, Ламмас-тайдом, луной и тайнами моря вращались передо мной. Было серое утро, прежде чем я заснул под редкое щебетание первых птиц.

Как иногда бывает после ночи беспокойных сновидений на какую-нибудь тревожную тему, реакция утра принесла с собой забвение. Было далеко за полдень, когда я вдруг вспомнил о существовании женщины-ведьмы - ибо именно так я начал думать о Гормале. Эта мысль пришла в сопровождении чувства подавленности, которое не было вызвано страхом, но, безусловно, было связано с беспокойством. Возможно ли, что женщина каким-то образом или в некоторой степени загипнотизировала меня? С легким волнением я вспомнил, как накануне вечером, послушный ее воле, я остановился на проезжей части и как в ее присутствии я утратил индивидуальность своего окружения. Внезапная идея осенила меня; я подошел к окну и выглянул наружу. На мгновение мое сердце, казалось, замерло.

Прямо напротив дома неподвижно стояла Гормала. Я сразу же вышел и присоединился к ней, и мы инстинктивно направились к песчаным холмам. Пока мы шли, я сказал ей:

- Куда ты пропал прошлой ночью? - спросил я.

“О том, что должно быть сделано!” Ее губы и лицо были напряжены; я знал, что развивать эту тему бесполезно, поэтому спросил снова:

“Что вы имели в виду под теми стихами, которые вы мне рассказали?” Ее ответ был дан торжественным тоном:

“Только те, кто их создал, могут сказать, пока не придет время!”

- Кто их сделал? - спросил я.

“ Теперь Нэйн может сказать. Они такие же твердые, как скалистые основания самих островов.

“ Тогда как вы познакомились с ними? В ее ответе отчетливо слышалась нотка гордости. Такое замечание, какого можно было бы ожидать от принца, говорящего о своем происхождении:

“Они пришли ко мне через столетия. Иди от одного к другому и снова от одного к другому, и никогда не прерывай длинную линию повествования. Знай, юный господин, что я принадлежу к расе Провидцев. Я беру свое имя в честь того Гормалы о'Уиста, который на протяжении долгих лет предвидел уход каждого. Та Гормала, которую знали и боялись все люди на островах запада; та Гормала, чья мать была матерью, и еще раз будет матерью, далеко во тьме времен, когда корабли ползли к закату над морем и не возвращались, распоряжалась судьбами мужчин и женщин в их руках и управляла Тайнами моря ”. Поскольку было очевидно, что Гормала должна была иметь в своем уме какое-то значение пророчества, или заклинания, или что бы это ни было, я спросил ее снова:

- Но вы должны понимать кое-что из смысла, иначе не придавали бы этому такого значения?

“Я не знаю ничего, кроме того, что видит человек, и того внутреннего ”я", которое сообщает душе то, что она видит!"

“Тогда почему ты предупредил меня, что Ламмас-тайд близок?” Мрачная женщина искренне улыбнулась, когда ответила:

“Разве вы не слышали слов, сказанных о потопах Ламмаса, которые относятся к Силам, управляющим Заклинанием?”

“ Дело в том, что я ничего не знаю о "Ламмас-тайде’! Мы не храним его в Англиканской церкви, ” добавила я запоздало, объясняя свое невежество. Гормала была достаточно умна, чтобы воспользоваться тем, что поймала меня на слабости; поэтому она воспользовалась этим, чтобы повернуть разговортак, как ей хотелось самой:

- Что ты увидел, когда Лаклейн Маклауд вырос в твоем возрасте и снова опоясался?

“ Просто потому, что он вдруг показался крошечным отражением самого себя на фоне пустоши спелой кукурузы. Затем меня осенило, что я еще не рассказал ей или кому-либо еще о том, что видел. Как же тогда она узнала об этом? Я был раздосадован и спросил ее. Она презрительно ответила:

“Как я это понимаю, ведь я Провидец из расы Провидцев! Просыпаюсь ли я тогда настолько тускло или слабо, что не могу прочесть мысли мужчин во взглядах их глаз. Разве я не видел, что ты смотришь близко и далеко так же быстро, как тохт? Но что ты увидел после, когда у тебя был восхищенный вид и ты все время оглядывался по сторонам, как будто на человека, лежащего ничком? Я был раздражен еще больше, чем когда-либо, и ответил ей в каком-то ступоре:

“Я видел, как он лежал мертвый на скале, а мимо пробегал быстрый прилив, и на воде виднелся изломанный след золотой луны”. Она издала звук, который был почти криком, и который напомнил мне о себе, когда я посмотрел на нее. Она была в огне. Она выпрямилась во весь рост с властным, ликующим видом; свет в ее глазах был более чем человеческим, когда она сказала:

“ Мертв, когда я впервые увидел его среди пены прибоя! И боже, всегда храни его в присутствии этого великого Провидца. Говден корн, и говден мун, и говден си! Да! и теперь я вижу, какой я был мелкой сошкой; воистину гауденский мон, с его гауденской внешностью, с его гауденскими волосами и всей правдой о его гауденской жизни! Затем, повернувшись ко мне, она яростно сказала:

“ Зачем я предупреждал вас, что близится Ламмас-прилив? Идите и спросите тех, кто ценит месяцы и дни их проведения, когда наступают Ламмы и что это значит для тех, кто верит. Посмотри, что это такое; узнай о появлении луны и отечении последующих за ней приливов и отливов!”

Не сказав больше ни слова, она повернулась и ушла от меня.

Я сразу же вернулся в отель, полный решимости рассказать о Ламмас-тайде, его фактах и устройстве, а также о верованиях и традициях, которые его окружали. Также для того, чтобы узнать часы приливов и отливов и возраст луны примерно во время Ламмас-прилива. Несомненно, я мог бы узнать все, что хотел, от некоторых служителей различных религиозных домов, которые проводятся в Крудене; но я не желал предавать гласности, даже пока, тайну, которая сгущалась вокруг меня. Отчасти моим чувством было спасительное чувство юмора или боязнь быть осмеянным, а отчасти искреннее отвращение обсуждать эту тему с кем-либо, кто мог отнестись к ней не так серьезно, как мне хотелось бы. Из чего я заключаю, что все это дело постепенно вплеталось в структуру моей жизни.

Возможно, дело было в том, что какая-то черта, или тенденция, или сила, которая была присуща мне лично, начинала проявляться и находить свои средства выражения. В глубине души я не только верил, но и знал, что какой-то внутренний инстинкт каким-то странным образом направляет мои мысли. Ощущение оккультной силы, которая является столь важной частью гадания, росло во мне и утверждало свое господство, а вместе с ним пришло не менее сильное желание хранить тайну. Провидец во мне, так долго дремавший, начал осознавать свою силу и завидовать ей.

В это время, по мере того как росло ощущение силы и осознанности, казалось, что оно теряло часть своей мощи именно по этой причине. Постепенно мне внушили, что для полного проявления такой способности, какой я мог бы обладать, необходима своего рода абстракция или отказ от себя. Даже несколько часов опыта многому научили меня; ибо теперь, когда мой разум был сосредоточен на феномене Второго зрения, весь живой и движущийся мир вокруг меня превратился в настоящую диораму возможностей. В течение двух днейпосле эпизода на Пирсе у меня за плечами был больший опыт применения оккультной силы, чем обычно бывает у человека за всю жизнь. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что моему взору открылись все силы жизни и природы. Тысячи вещей, которые до сих пор я принимал на простую веру как факты, наполнились новым смыслом. Я начал понимать, что вся земля, и море, и воздух — все то, о чем люди обычно имеют представление, - это всего лишь пленка, или кора, которая скрывает более глубокие движущие силы. Благодаря этому прозрению я начал понимать грандиозные догадки пантеистов, как язычников, так и христиан, которые в силу своей духовной, нервной и интеллектуальной восприимчивости начали осознавать, что где-то существует целенаправленная причина вселенского действия. Действие, которое в своем особом или конкретном проявлении походило на восприятие природы в целом и мириадов элементов ее космогонии.

Вскоре я узнал, что день Ламмас приходится на первое августа и так часто сопровождается непогодой, что наводнения в Ламмас повторяются почти ежегодно. Канун этого дня в большей или меньшей степени связан с различными суевериями.

Это заставило меня еще больше захотеть получить дополнительную информацию, и с помощью случайного друга я нашел в Абердине ученого профессора, который без обиняков предоставил мне всю информацию, которую я желал. На самом деле он был настолько богат астрономическими познаниями, что мне приходилось время от времени останавливать его, чтобы прояснить какой-нибудь момент, легко объяснимый для тех, кто разбирался в его терминологии, но который окутывал мои незрелые знания собственной тайной. Даже сейчас я испытываю скрытое дружелюбие ко всем, для кого слово "сизигия" не несет особого значения.

Однако я ознакомился с основами фактов и понял, что в ночь на 31 июля, в канун Ламмас-тида, луна будет меркнутьровно в полночь. Я узнал также, что по определенным астрономическим причинам прилив, который якобы начнется вскоре после полуночи, на самом деле начнется сразу после удара. Поскольку это были те моменты, которые меня беспокоили, я ушел с новым чувством благоговения. Казалось, что небеса, так же как и земля, склоняются к осуществлению старого пророчества. В то время моя собственная связь с тайной или то, как это может повлиять на меня лично, даже не приходили мне в голову. Я был доволен тем, что был послушным элементом в общей схеме вещей.

Сейчас было 28 июля, так что, если бы это произошло в прилив Ламмас текущего года, мы вскоре узнали бы всю полноту развязки. Не хватало только одного, чтобы выполнить условия пророчества. Погода была аномально сухой, и, в конце концов, наводнений на Ламмасе могло и не быть. Однако сегодня небо было затянуто тяжелыми тучами. Огромные черные тучи, которые, казалось, катились, кувыркаясь, снова и снова, как парус затонувшей лодки по течению, надвигались с запада. Воздух становился все плотнее, и дышать было трудно. Что-то вроде дрожи пробежало по широкому участку открытой местности. Небо становилось все темнее и темнее, пока не стало так похоже на ночь, что птицы в редких низких перелесках и скудных живых изгородях перестали петь. Блеяние овец и мычание крупного рогатого скота, казалось, разносилось в неподвижном воздухе глухим звуком, как будто доносилось издалека. Невыносимая тишина, предшествующая буре, стала такой гнетущей, что я, необычайно восприимчивый к капризам природы, едва не закричал.

Затем внезапно разразилась гроза. Сверкнула молния, такая яркая, что осветила всю страну вплоть до гор, окружающих Бремар. Яростный грохот и широкий раскат грома последовали сневероятной быстротой. А потом хлынул горячий летний дождь с тяжелыми каплями.

Весь тот день лил дождь, и лишь в несколько коротких промежутков светило яркое солнце. К тому же всю ночь дождь, казалось, лил не переставая, потому что всякий раз, когда я просыпался — а я часто просыпался с ощущением чего—то надвигающегося, - я слышал быстрый, тяжелый стук по крыше, шум и бульканье переполненных водосточных желобов.

Следующий день выдался совершенно мрачным. Дождь лил не переставая. Ветер был слабым, как раз достаточным, чтобы погнать на северо-восток огромные массы несущих дождь облаков, нагроможденных Гольфстримом на скалистые горы западного побережья и его острова. Целых два дня шел такой дождь, и тогда не осталось никаких сомнений в силе наводнения в Ламмасе в этом году. Все обширные возвышенности Бакана блестели ручейками воды всякий раз, когда на них падали редкие лучи солнца. И Уотер-Круден, и Бэк-Берн протекали высоко в берегах. Со всех сторон поступали сообщения о том, что наводнения в Ламмасе были самыми масштабными на моей памяти.

Все это время мое собственное духовное и интеллектуальное беспокойство постоянно росло. Все данные для исполнения пророчества были зафиксированы с поразительной точностью. Выражаясь театральным языком, ‘сцена была готова", и все было готово к предстоящему действу. По прошествии нескольких часов мое беспокойство несколько изменилось, и дурные предчувствия слились в любопытную смесь суеверия и экзальтации. Во мне росло нетерпение к наступающему времени.

День 31 июля выдался погожим. Ярко светило солнце; воздух был сухим и, для этого времени года, прохладным. Казалось, что период дождливой погоды закончился и тот огненный август снова вступал в свои права. Однако последствия ливня были налицо. Вода разлилась не только повсем ручьям и речкам на Севере, но и по горным болотам, которые были настолько насыщены влагой, что должно было пройти много дней, прежде чем они перестанут направлять свою порцию на наполнение ручьев. Горные долины, как правило, представляли собой озера в миниатюре. Когда едешь по стране, в ушах постоянно звучит журчание падающей воды. Я полагаю, что в моем собственном случае отчасти из-за того, что я был обеспокоен самим фактом существования наводнений Ламмаса, вся природа казалась такой настойчивой в этом вопросе. Звук текущей воды во всей его мириадной гамме так постоянно звучал в моих ушах, что я никогда не мог отвлечься от него. В тот день у меня была долгая прогулка по дорогам, все еще слишком мокрым и тяжелым для езды на велосипеде. Я вернулся к ужину совершенно уставшим и рано лег спать.

ГЛАВА V

ТАЙНА МОРЯ

Я не помню, что меня разбудило. У меня есть смутное представление, что это был голос, но то ли снаружи дома, то ли внутри меня, я не знаю.

По моим часам было одиннадцать часов, когда я покинул "Килмарнок Армз" и направился через песчаные холмы к "Хоклоу", который смело выделялся в ярком лунном свете. Я шел по извилистой овечьей тропе среди дюн, покрытых влажной полеглой травой, время от времени спотыкаясь среди кроличьих нор, которые в те дни испещряли песчаные холмы Круден-Бей. Наконец я добрался до "Хоклоу" и, взобравшись по крутому краю террасы у моря, сел на вершину, чтобы отдышаться после подъема.

Пейзаж поражал изысканной красотой. Его естественное очарование усиливалось мягким светом полной желтой луны, который, казалось, заливал как небо, так и землю. На юго-востоке унылый мыс Виннифолд выделялся суровым и черным, как бархат, а скалы Скариса казались черными точками в дрожащем золотом море. Я встал и продолжил свой путь. Отлив был далеко, и, когда я, спотыкаясь, брел по неровной тропинке над россыпью валунов, у меня возникло чувство, что я, должно быть, опоздал. Я поспешил дальше, пересек небольшой ручеек, который обычно протекал только рядом с зигзагообразной тропой рыбаков на задворках Уиннифолда, но который теперь превратился в стремительный ручей — снова шум падающей воды, журчание разливов Ламмаса — и свернул на тележную колею, которая круто спускалась вдоль утеса к тому месту, откуда открывался прямой вид на Скарес.

Когда я добрался до самого края утеса, где высокая морская трава и густой клевер ложились под ноги роскошным ковром, я не удивился, увидев Гормалу, сидящую и смотрящую в сторону моря. Широкая лунная дорожка пролегала прямо надсамой дальней скалой Скареса и, падая на некоторые из зазубренных скал, которые казались клыками, поднимающимися из глубокой воды, когда волна бесстрастного моря отступила и белая вода хлынула вниз, подошла к тому месту, где мы стояли, и, казалось, залила светом и женщину-Провидицу, и меня. Нигде не было течения, а только безмолвный подъем и опускание воды в вечном движении моря. Услышав, что я стою у нее за спиной, Гормала обернулась, и терпеливое спокойствие с ее лица исчезло. Она быстро поднялась и при этом указала на маленькую лодку, которая приплыла с юга и теперь плыла напротив нас и, казалось, держала курс как можно ближе к берегу, как раз огибая внешний бастион Скаров.

“ Смотрите! - сказала она. - Лаклейн Маклауд идет по своим дорожкам. Вокруг него скалы, и его гибель близка!”

Такой курс не представлял никакой опасности; ветер был слабым, прилив находился на стадии затишья между отливом и отливом, а гладкость воды за скалой, казалось, указывала на ее большую глубину.

Внезапно лодка, казалось, остановилась — мы были слишком далеко, чтобы расслышать какой-либо звук даже в такую тихую ночь. Мачта наклонилась вперед и обломилась, паруса безвольно повисли в воде, а кончик паруса торчал большим треугольником, как плавник гигантской акулы. Через несколько секунд на воде, которая вокруг него заволновалась, появилось темное пятнышко; было очевидно, что пловец направляется к суше. Я бы пошел ему на помощь, если бы это было полезно, но это было не так, внешняя скала находилась в полумиле отсюда. Действительно, хотя я знал, что это бесполезно, я все же собирался плыть ему навстречу, когда голос Гормалы позади меня остановил меня:

Неужели вы не понимаете, что, если вы встретите его среди вон тех скал, вы никому не сможете помочь, когда начнется прилив. Если он сможет выкарабкаться, вы сможете помочь ему, если останетесь здесь ”.

Совет был хорош, и я удержался на ногах. Пловец, очевидно, знал об опасности, поскольку отчаянно спешил занять какое-нибудь безопасное место до того, как начнется прилив. Но скалы Скареса смертельно круты; они повсюду отвесно поднимаются из воды, и взбираться на них с моря - безнадежная задача. Раз за разом пловец пытался найти щель, куда он мог бы забраться; но каждый раз, когда он пытался подняться, он падал обратно в воду. Более того, я мог видеть, что он был ранен, потому что его левая рука безвольно висела. Он, казалось, осознал безнадежность задачи и, повернувшись, отчаянно направился к той части, где мы стояли. Теперь он находился в самом опасном месте во всем регионе Скарес. Вода повсюду очень глубокая, и острия скал поднимаются почти к самой поверхности. Только когда волны бурные во время отлива, их вообще можно увидеть, когда наклон волн оставляет их обнаженными; но с поверхности в тихую погоду их нельзя увидеть, так как водоворот прилива вокруг них невидим. Здесь тоже прилив, огибающий мыс и прерываемый течением из-за массивов огромной скалы, накатывает с непостижимой быстротой. Я слишком часто наблюдал с мыса, где находился мой дом, за приливом, чтобы не осознавать опасности. Я закричал так громко, как только мог, но по какой-то причине он меня не услышал. Мгновения до начала прилива казались вечностью; и все же я испытал внезапный шок, услышав бульканье движущейся воды, за которым последовал плеск, плеск, плеск, становившийся с каждой секундой все быстрее. Где-то в глубине страны часы пробили двенадцать.

Прилив повернул вспять и начал разливаться.

Через несколько секунд пловец ощутил его воздействие, хотя, казалось, и не заметил его. Затем его понесло на север. Внезапно раздался приглушенный крик, который, казалось, медленно долетел до того места, где мы стояли, и пловец на мгновение перевернулся. Было слишком очевидно, что произошло: он ударился рукой об один из затонувших камней и повредил ее. Затем он начал безумную борьбу за жизнь, плывя без обеих рук в этом смертоносном течении, которое с каждым мгновением становилось все быстрее и быстрее. Он задыхался, и время от времени его голова опускалась; но он храбро держался. Наконец в одном из таких провалов, увлекаемый импульсом собственной силы и силой течения, он ударился головой о другую затонувшую скалу. На мгновение он поднял ее, и я увидел, как она покраснела в ярком лунном свете.

Затем он затонул; с высоты, где я стоял, я мог видеть, как тело снова и снова перекатывалось в яростном течении, которое стремилось к самой дальней точке к северо-востоку от мыса. Я побежал так быстро, как только мог, Гормала последовал за мной. Когда я добрался до скалы, которая здесь выступала, я нырнул внутрь и после нескольких гребков случайно наткнулся на тело, которое катилось вверх. Отчаянным усилием я посадил его на землю.

Борьба за то, чтобы поднять тело из воды и втащить его на скалу, вымотала меня так, что, когда я добрался до вершины утеса, мне пришлось остановиться на несколько секунд, чтобы тяжело вздохнуть. С тех пор как началась борьба бедняги за жизнь, я ни на мгновение не задумывался о пророчестве. Но теперь, совершенно внезапно, когда я посмотрел мимо фигуры, безвольно лежащей передо мной с неестественно вывернутыми руками и отвернутой головой, мимо залитого лунным светом моря и огромного золотого шара, след от которого морщинился на бегущей волне, вся сила этого обрушилась на меня, и я почувствовал своего рода духовное преображение. Воздух, казалось, был полон трепещущих крыльев; море и суша были полны жизни, о которой я до сих пор и не мечтал. Я впал в своего рода духовный транс. Но открытые глаза были устремлены на меня; я боялся, что этот человек мертв, но, как британец, я не принял бы этого приговора, несмотря навсе усилия. Поэтому я поднял тело на плечи, полный решимости как можно быстрее добраться до Уиннифолда, где огонь и готовые помочь руки могли бы помочь в восстановлении. Когда я перекинул обмякшее тело себе на плечи, держа обе руки в правой, чтобы удержать ношу, в то время как левой туго натягивал одежду, я поймал взгляд Гормалы. Она ничем не помогла мне, хотя я не раз звал ее в беде. И теперь я сердито сказал:

“ Уходи, женщина! Тебе должно быть стыдно за то, что ты никогда не помогала в такое время”, - и я пошла своей дорогой без посторонней помощи. В тот момент я не обратил внимания на ее ответ, произнесенный с определенной долей осуждения, хотя впоследствии он вспомнился мне:

“Должен ли я предостерегать Судьбу, когда Она заговорила? Мертвые действительно мертвы, когда Голос прошептал им в уши!”

Теперь, когда я проходил мимо, держа руки мертвеца в своих — истинную оболочку человека, дух которого мог находиться совсем недалеко, пока кровь в венах была еще теплой, — начали происходить странные вещи. Духи земли, моря и воздуха, казалось, обрели для меня форму, и все мириады ночных звуков обрели разумную причину для произнесения. Пока я, тяжело дыша, боролся дальше, мои физические усилия в равной степени боролись с новым духовным опытом, так что не осталось ничего, кроме чувств и памяти, я увидел, что Гормала идет рядом со мной ровными шагами. Ее глаза злобно сверкнули от жестокого разочарования; ни разу она не отвела бдительного, проницательного взгляда, который, казалось, проникал в самую мою душу.

На короткое время в моем отношении к ней возникло что-то вроде враждебности; но это незаметно прошло, и я не заботился о ней и не думал о ней, за исключением тех случаев, когда мое внимание привлекалось к ней. Я все больше погружался в осознание более могущественных сил вокруг меня.

Как раз там, где переулок со скалы соединяется с Wхиннифолдом, есть крутая зигзагообразная тропа, спускающаяся к каменистому пляжу далеко внизу, где рыбаки держат свои лодки и который защищен от самых бурных волн огромной черной скалой — Кодменом, — которая занимает середину маленькой бухты, оставляя глубокие протоки по обе стороны. Когда я подошел к этому месту, внезапно все звуки ночи, казалось, стихли. Сам воздух затих, так что травы не шевелились и не шелестели, и воды бурлящего прилива перестали течь в мрачном молчании своим чередом. Даже для этого внутреннего чувства, которое было настолько новым для меня, что перемена во всем, к чему оно было восприимчиво, сразу стала заметной, все вокруг замерло. Это было так, как если бы духи земли, воздуха и воды затаили дыхание в ожидании какого-то редкого предзнаменования. Действительно, обводя взглядом поверхность моря, я заметил, что лунный след на этот раз больше не был покрыт рябью, а лежал широкой блестящей полосой.

Единственным живым существом во всем огромном мире, как мне казалось, была фигура Гормалы, которая, опустив глаза и затаив дыхание, наблюдала за мной с бескомпромиссной, настойчивой суровостью.

Тогда мое собственное сердце, казалось, замерло, став частью мрачного молчания ожидающих сил мира. Я не испугался; я даже не был поражен. Казалось, все настолько соответствовало преобладающему влиянию того времени, что я не испытал ни малейшего удивления.

Вверх по крутой тропинке поднималась молчаливая процессия призрачных фигур, очертания которых были настолько размыты, что сквозь серо-зеленую призрачность их существ были видны скалы и залитое лунным светом море, и даже бархатная чернота теней от скал не утрачивала своей мрачности. И все же каждая фигура была очерчена настолько точно, что можно было различить каждую черточку, каждую частицу одежды или снаряжения. Даже блеск их глаз в этой мрачной пустыне призрачно-серого цвета был подобен ярким вспышкам фосфоресцирующего света в пене движущейся воды, рассекаемой быстрым носом. Мне не было нужды судить по исторической последовательности их одеяний или по каким-либо слуховым заключениям; в глубине души я знал, что это призраки умерших, утонувших в водах Круден-Скарес.

Действительно, моменты их прохождения — а их было много, потому что очередь была тошнотворно длинной — стали для меня уроком долгого бегства времени. Первыми были одетые в кожу дикари со спутанными длинными волосами, затем другие в грубой, примитивной одежде. И так далее в историческом порядке - мужчины, да, а кое-где и женщины из многих стран, чьи одежды были самого разного покроя и материала. Рыжеволосые викинги, черноволосые кельты и финикийцы, светловолосые саксы и смуглые мавры в ниспадающих одеждах. Поначалу фигур, в основном варваров, было немного; но по мере того, как печальная процессия продвигалась вперед, я мог видеть, как каждый последующий год приносил все больше рассказов о потерях и бедствиях и все быстрее увеличивал мрачную жатву моря. Огромное количество призраков уже прошло, когда появилась большая группа, которая сразу привлекла мое внимание. Все они были смуглыми и гордо держались под своими кирасами и кольчугами или в одежде морских воинов. Это были испанцы, я понял это по их одежде, и жили они три столетия назад. На мгновение мое сердце подпрыгнуло; это были люди великой Армады, поднявшиеся с обломков какого-нибудь погибшего галеона или острова паташ, чтобы еще раз полюбоваться проблесками Луны. У них был величественный вид, крупные орлиные черты лица и надменные глаза. Когда они проходили мимо, один из них обернулся и посмотрел на меня. Когда его глаза остановились на мне, я увидела в них, как будто он был быстрым, ужас, ненависть и боязнь.

До сих пор меня поражало, внушало благоговейный трепет безразличие проходящих мимо призраков. Они никуда не смотрели, но состорожностью, бесшумно, ровной поступью продолжили свой путь. Но когда этот человек посмотрел на меня, это был взгляд из мира духов, который пробрал меня холодом до глубины души.

Но он тоже ушел из жизни. Я стоял в начале извилистой тропинки, все еще держа мертвеца на плечах, и с замиранием сердца смотрел на печальную череду жертв Круден Скейрс. Я заметил, что большинство пришедших сейчас были моряками, то тут, то там попадались группы береговых и несколько женщин среди них. Рыбаков было много, и все без исключения носили большие морские ботинки. И вот, со всем терпением, на какое только был способен, я дождался конца.

Наконец оно приобрело очертания смутной фигуры огромного роста, обе руки которой безвольно свисали. Кровь из глубокой раны на его лбу стекала на золотистую бороду, а золотистые глаза смотрели куда-то вдаль. С содроганием я увидел, что это призрак человека, чье тело, уже не такое теплое, лежало у меня на плечах; и тогда я понял, что Лаклейн Маклауд мертв. Я почувствовал облегчение, когда увидел, что он даже не взглянул на меня; хотя, когда я двинулся дальше, следуя за процессией, он шел рядом со мной равными шагами, останавливаясь и двигаясь так же, как останавливался и двигался я.

Гробовая тишина царила в маленькой деревушке Уиннифолд. Не было видно ни малейших признаков жизни; ни одна собака не залаяла, когда мрачная процессия поднималась по крутой тропинке или теперь переправлялась через бегущий ручей и двигалась по тропинке в сторону Крудена. Гормала нетерпеливыми глазами продолжала наблюдать за мной; и по мере того, как шли минуты, я начал возобновлять свою двойную мыслительную деятельность, поскольку по ее лицу я видел, что она пытается понять по выражению моего лица что-то из того, на что я смотрел. По мере того как мы продвигались вперед, она начала яростным шепотом делать мне предложения, очевидно, надеясь, что сможет чему-то научиться из моего согласия или отрицания ее мысли. Сквозь эту призрачную тишинупрорезался ее живой голос с резкостью коростеля.

“Рассекая ночную тишину рваным краем”.

Возможно, это было к лучшему; оглядываясь сейчас на тот ужасный опыт, я знаю, что ни один человек не может сказать, от чего может пострадать его разум в будущем, если он останется наедине с Мертвыми. То, что я был натянут на какую-то удивительную высоту, проявлялось в том факте, что я, казалось, не чувствовал огромного веса, который лежал на моих плечах. Я от природы обладаю огромной силой, и спортивные тренировки моей юности сильно развили ее. Но вес обычного человека слишком велик, чтобы выдержать его даже короткое время, а тело, которое я носил, было почти телом гиганта.

Тропинка через перешеек, который превращает Скарес в мыс, плоская, с кое-где виднеющимися глубокими расселинами, похожими на миниатюрные овраги, куда вода с возвышенности устремляется во время паводка вниз, к морю. Все эти ручейки теперь текли сильно, но я не слышал ни звука журчащей воды, ни плеска, когда ручьи переливались через край утеса на камни внизу белыми брызгами. Призрачная процессия не остановилась ни у одного из этих ручьев, а невозмутимо двинулась дальше, к дальнему берегу, где тропинка спускалась к пескам залива Круден. Гормала постояла немного, наблюдая за моими глазами, пока они скользили по длинной линии, проходящей под углом, чтобы я мог видеть их всех сразу. То, что она о чем-то догадалась, было очевидно из ее речи:

“Их много; у него широко раскрытые глаза!” Я вздрогнул, и она поняла, что угадала правильно. Эта единственная догадка, казалось, снабдила ее безграничными данными; она, очевидно, знала кое-что о мире духов, хотя и не могла проникнуть в его тайны. Ее следующие слова принесли мне просветление:

“Это человеческие души; они следуют по пути, проложенному ногами людей!”

Так оно и было. Процессия не плыла по поверхностиполя или песка, а совершала свой мучительный путь вниз по зигзагообразному обрыву и по каменистой тропинке между огромными валунами на берегу. Когда его вершина достигла песка, он прошел вдоль вершины хребта, как это делали каждый воскресный вечер рыбаки Уиннифолда и Коллистона, возвращаясь к своим лодкам с сельдью в Питерхеде.

Путь по пескам был долгим и унылым. Часто, когда я совершал эту прогулку под дождем или в грозу, когда ветер почти сбивал меня с ног, а песок, осыпающийся с покрытых изгибами холмов, почти резал мне щеки и уши, я никогда не чувствовал, что путь будет таким долгим или трудным для преодоления. Хотя в то время я этого не осознавал, вес мертвеца начал сильно давить на меня. На другом берегу залива я мог видеть несколько огней в деревне Порт-Эрролл, которые обычно можно увидеть в такое время ночи; и далеко над водой разливался холодный серый свет, который является признаком скорее ухода ночи, чем наступления утра.

Когда мы подошли к "Хоклоу", голова процессии повернула вглубь песчаных холмов. Гормала, наблюдавшая за моими глазами, увидела это, и с ней произошла необычайная перемена. На мгновение она была словно поражена и стояла неподвижно. Затем она в изумлении подняла руки и сказала благоговейным шепотом:

“ Святой колодец! Они направляются к колодцу Святого Олафа! Наводнения Ламмаса сослужат им хорошую службу.

Движимый сильным инстинктом любопытства, я поспешил дальше, чтобы возглавить процессию. Продвигаясь по неровной тропинке среди песчаных холмов, я чувствовал, как тяжесть ноши на моих плечах становится все тяжелее и тяжелее, так что мои ноги волочились, как ноги человека, запряженного ночной кобылой. Двигаясь дальше, я инстинктивно оглянулся и увидел, что тень Лаклейна Маклауда больше не поспевала за мной, но сохранила свое место в процессии. Злой взгляд Гормалы снова был устремлен на меня, но со своей дьявольской хитростью она разгадала секрет моего озирания. Она двинулась вперед, не со мной, но с той скоростью, с какой шла, как будто ей нравилось или она ожидала оставаться рядом с тенью мертвеца; должна была быть достигнута какая-то ее собственная цель.

По мере того, как я продвигался вперед, тени вокруг меня, казалось, становились все тусклее и тусклее; пока, наконец, я не смог разглядеть немногим больше, чем пленку или дымку. Когда я подошел к колодцу Святого Олафа — тогда это был просто неровный пруд у подножия возвышенности, простирающейся за Ястребиным холмом, — призрачный туман начал растворяться в воде. Я стоял рядом, и тяжесть на моих плечах стала невыносимой. Я едва мог стоять; однако я решил продержаться как можно дольше и посмотреть, что произойдет. Мертвец тоже становился холоднее! Я не знал, было ли потускнение теней вызвано этим, или потому, что дух человека был дальше. Возможно, это было и то, и другое, потому что по мере того, как молчаливая, печальная процессия приближалась, я мог видеть все отчетливее. Когда призрак испанца повернулся и посмотрел на меня, мне показалось, что он снова смотрит живыми глазами живой души. Затем было тоскливое ожидание, пока остальные подходили и в устрашающей тишине спускались в колодец и исчезали. Тяжесть на моих плечах на мгновение стала еще более невыносимой. Наконец я больше не мог этого выносить и, наполовину согнувшись, позволил телу соскользнуть на землю, держась только за руки, чтобы не упасть. Гормала теперь была напротив меня и, увидев, что я натворил, с громким криком прыгнула ко мне. На одно смутное мгновение призрак мертвеца поднялся над своей земной оболочкой, а затем я больше не видел этого призрачного видения.

В этот момент, как раз когда Гормала собирался прикоснуться к мертвому телу, раздалось громкое шипение и журчание воды. Весь бассейн взорвался огромным фонтаном, разбрасывая песок и воду на большое пространство. Я бросился назад; Гормала сделала то же самое.

Затем вода снова отступила, и когда я оглянулся, трупа Лаклейна Маклауда уже не было. Он был поглощен Священным Колодцем.

Охваченный физической усталостью и странным ужасом от увиденного, я опустился на мокрый песок. Сцена закружилась вокруг меня.… Больше я ничего не помню.

ГЛАВА VI

СЛУЖИТЕЛИ СУДЬБЫ

Когда я наконец огляделся вокруг, то не был удивлен ничему, что увидел; даже напряженному лицу Гормалы, чьи глаза, яркие в свете полной луны, изучали мое лицо более жадно, чем когда-либо. Я лежал на песке, а она склонилась надо мной так близко, что ее лицо почти касалось моего. Даже моему полусонному восприятиюбыло очевидно, что она внимательно слушает, чтобы не пропустить ни единого моего слова, сказанного шепотом.

Женщина-ведьма, казалось, все еще была в огне, но при этом на ее лице отразилось разочарование, которое меня успокоило. Я подождал несколько минут, пока не почувствовал, что в голове у меня прояснилось, а тело отдохнуло от невыносимого напряжения, которому оно подверглось, перенося это ужасное бремя из Уиннифолда.

Когда я снова поднял глаза, Гормала заметила произошедшую во мне перемену, и выражение ее собственного лица изменилось. Зловещий блеск ее глаз померк, и слепая, беспричинная ненависть и гнев сменились острым вопросом. Теперь она была не просто обманута в своих надеждах и лицом к лицу столкнулась с человеком, находящимся без сознания; по крайней мере, у нее была возможность получить какие-то знания, и вся энергия ее натуры снова пробудилась, когда она заговорила:

“Итак, ты вернулся со мной и луной. Куда ты ушел, когда лег на песок. Возвращались ли вы назад или бежали вперед; вместе с гаистами в Священный Колодец и дальше по их разнообразному пути; или обратно к их приходу из моря и всему, что там можно было рассказать? О боже, какое мне дело до того, что любой другой может напасть такой бандой на страну духов, а я должен ждать здесь, на своих дорожках; заламывать руки и терзать волосы разбитыми надеждами!”

Я ответил на ее вопрос другим:

“ Что ты имеешь в виду, говоря, что призраки спускаются в колодец и за его пределы? Ее ответ был по началу дан строгим тоном, который, однако, становился мягче по мере того, как она продолжала.

“Разве вы не знали, что Разливы Ламмаса переносят Мертвых; что в Ламмас-нихт Мертвые могут пробраться туда, куда пожелают, по воздуху, везде, где есть хоть какая-то вода. Счастливы те, кто может обрести Святой Источник и таким образом пройти в недра воздуха туда, куда им хочется”.

- А как и когда они возвращаются?

“ Я не шучу ни с Судьбой, ни с Мертвыми. Они в своем размахе могут объединяться в группы и возвращаться снова; никто, кроме вас, ни один человек или Провидец не видел метода их объединения. Никто, даже ты, не увидит, как они снова крадутся в никуда, когда избранные могилы, которые они искали, забрали у них отбросы воздуха. Я почувствовал, что говорить дальше неразумно, поэтому, не говоря ни слова, повернулся и пошел домой по овечьим тропам среди песчаных холмов. Время от времени я спотыкался в кроличьей норе, и когда я наклонялся вперед, мокрая ткань касалась моего лица.

Обратный путь на рассвете казался бесконечным. Все это время в голове у меня царил сумбур. Казалось, я даже не помнил ничего определенного или думал последовательно; но факты и фантазии проносились в моем сознании хаотичным вихрем. Добравшись до дома, я быстро разделся и лег в постель; должно быть, я мгновенно погрузился в глубокий сон.

На следующий день я пошел берегом в Уиннифолд. Было почти невозможно поверить, что я смотрю на то же место, что и прошлой ночью. Я сидел на утесе, где сидел прошлой ночью, жаркое августовское солнце и прохладный бриз с моря были невообразимо успокаивающими. И я думал и думал.… Недостаток сна прошлой ночью и чувство усталости от перенесенного физического напряжения — мои плечи все еще болели — сказались на мне, и я заснулп.

Когда я проснулся, передо мной стояла Гормала.

После долгой паузы она заговорила:

“ Я вижу, что ты помнишь, иначе ты бы заговорил со мной. Неужели ты не расскажешь мне все, что видел? Затем, с помощью вашего Провидца и моего знания о том факте, что мы можем скоро разгадать великую Тайну Моря.”Я почувствовал более сильную, чем когда-либо, инстинктивную уверенность в том, что я должен оставаться с ней настороже. Поэтому я ничего не сказал, ожидая, что таким образом смогу чему-нибудь научиться, будь то из ее слов или из ее молчания. Она не могла этого вынести. Я видел, как она покраснела, пока ее лицо не залилось румянцем, который позорил закат; и наконец гнев сверкнул в ее глазах. Она произнесла это угрожающим тоном, хотя сами слова были достаточно примирительными:

“Тайны моря должны быть завоеваны; и тебе и мне дано завоевать их. То, что было, - всего лишь залог того, что будет. Веками мы пытались победить, но потерпели неудачу; и если мы тоже потерпим неудачу из’за отсутствия цели или потому, что я вам не нравлюсь, тогда со временем для нас придет великая награда. Ибо тайны там, и сокровища лежат в ожидании. Путь открыт для тех, кому даны Дары. Не отвергай благосклонность Судьбы. Ибо, если они будут добры и дадут то, что пожелают, им трудно помешать, и их месть неизбежна! Я должен признаться, что ее слова начали ослаблять мои намерения. В каком-то смысле неумолимая логика была на ее стороне. Силы, подобные моим, наверняка были даны с какой-то целью. Не ошибусь ли я, отказываясь их использовать. Если бы Конечная Причина моих способностей была целенаправленной, то разве с меня не было бы взыскано наказание за то, что я сорвал проект? Гормала, со своей дьявольской хитростью, очевидно, проследила за ходом моих мыслей, потому что ее лицо просияло. Как она узнала, я не знаю, но я точно знаю, что ее глаза ни на секунду не отрывались от моих. Я предполагаю, что, возможно, глаза, способные временами видеть внутреннюю суть вещей, обладают какой-то ненормальной способностью также выражать стоящие за ними мысли. Однако я чувствовал, что нахожусь в опасности. Все мои инстинкты подсказывали мне, что, оказавшись во власти Гормалы, я пожалею об этом, поэтому я сразу же решительно высказался:

“ Я не буду иметь с тобой ничего общего, что бы там ни было. Прошлой ночью, когда ты отказался помочь мне с раненым человеком — помнишь, ты следовал за ним неделями, надеясь на его смерть, — я увидел тебя в твоем истинном облике; и я не намерен иметь с тобой ничего общего. - Яростный гнев снова вспыхнул в ее глазах; но она снова взяла себя в руки и заговорила с видимым спокойствием, хотя это далось ей с большим трудом, как я мог видеть по напряжению ее мышц:

“ И вы хотите осудить меня за то, что я не помогу вам вернуть Мертвых к жизни! Я знал, что Локлейн мертв! Да! и ты знаешь это так же хорошо, как я знал Мэйсела. Не нужно было быть Провидцем, чтобы сказать это, когда ты выбросил его на скалы во время прилива. Потом, когда он был мертв, почему вы не захотели использовать его? Разве сами Мертвые возражают против того, что они помогают живым достигать своих целей, пока в них еще теплая кровь? Это вы возражаете против власти Мертвых? Ты, в чьих жилах течет сила быстрого предсказания; ты, перед кем разверзлись сами небеса, и воздух, и воды под воздухом, когда дух Умершего, которого ты нес, шел рядом с тобой, когда вы шли к колодцу Святого Олафа. А что касается меня, то что я такого сделал, что вы должны возражать. Я, как и вы, видел, что пески Лаклейна истощены. В этом мы с вами похожи. Нам было дано увидеть по знакам, которые века сделали священными, что Судьба говорила в его ушах, хотя сам он этого Голоса не слышал. Более того, мне было дано только увидеть, что Голос заговорил. Но вам было показано, как, когда и где должен наступить Конец Света, хотя вы сами, кто может читать будущее так, как никто изизвестных вам людей, не можете читать прошлое; и поэтому не могли бы сказать, что меньший догадался бы о лэнг Сайне. Я последовал за Судьбой; ты последовал за Судьбой. Я своей хитростью; ты, когда просыпался от своего сна, следовал своим убеждениям, пока мы не встретились здесь из-за смерти Лаклейна, среди наводнений Ламмаса и под луной Гоудена в море Гоудена. С его помощью — да, юный сэр, — ибо без свежего отряда на помощь ни один Провидец воздуха не смог бы увидеть так, как вы, тот длинный ряд воинов, которых вы видели в последний раз. С Его помощью чудеса небес и бездн, воздуха и безвоздушия открылись для вас. Кто же тогда вы, осуждающие меня, который только увидел знамение и последовал за ним? Если я виноват, то кто же ты?”

Было бы невозможно описать грубое, дикое, естественное красноречие, с которым это было произнесено. В лучах заходящего солнца изможденная женщина, казалось, возвышалась надо мной; и когда она двигала руками, длинные тени от них тянулись по зелени перед нами и вдаль, над морщинистым морем, как будто ее жесты были гигантскими, взывающими ко всей природе.

Я был явно впечатлен, поскольку все, что она сказала, было чистой правдой. На самом деле она не сделала ничего такого, что закон назвал бы неправильным. Смерть Лаклейн никоим образом не была вызвана каким-либо ее поступком. Она только наблюдала за ним; и поскольку он даже не знал, что она наблюдала, на него никак не могли повлиять ни это, ни она сама. Что касается меня! Ее слова пролили на меня новый свет. Почему я встал ночью и вышел в Поржунью? Была ли это интуиция или зов ведьмы, которая в таком случае, должно быть, имела на меня какое-то гипнотическое влияние? Или это было...?

Я стоял, потрясенный этой невысказанной мыслью. Могло ли быть так, что силы Природы, открывшиеся мне в тот страшный час, обладали не только разумом, но и целью!

Я почувствовал, что мой тон стал более примирительным, когда я ответил ей:

- Я не хотел винить тебя ни в чем, что ты сделал. Теперь я вижу, что ваша ошибка была лишь пассивной.

Я почувствовал, что мои слова прозвучали слабо, и мое чувство было подчеркнуто презрением, прозвучавшим в ее ответе:

“Мой спор был только пассивным! Мой спор! Что я такого натворил, что вы должны судить меня. Мог ли я что-то поделать, когда Лаклейн встретил свою смерть на скалах во время прилива? Почему ты сам сидел здесь рядом со мной, а ты не помог ему и не пытался помочь, каким бы сильным человеком ты ни был, если смог донести его труп сюда, к колодцу Святого Олафа; ибо ты знал, что никакая живая рука не сможет помочь ему в тот роковой час. Да! Парень, Судьбы знают свое дело, и мы постараемся внести такое улучшение в их планы! И ты думаешь, что любым своим поступком, любым отказом от поступка или речи ты можешь сбить с толку цель Судьбы. Вы еще молоды и должны учиться; тогда учитесь сейчас, пока можете, что, когда произносится Слово, все следует так, как предписано. Да! хотя Служителей Судьбы будет много и они будут разными, и хотя они соберутся в одном месте из многих эпох и с самых дальних концов света!”

Логика Гормалы и точность ее заявления были для меня непосильны. Я чувствовал, что должен ей некоторое возмещение, и сказал ей об этом. Она приняла это в своей изможденной манере, с достоинством императрицы.

Но тут ее достоинство иссякло, ибо, увидев, что в ее руках появился рычаг, она сразу же, как женщина, начала им пользоваться. Без каких-либо колебаний или проволочек она прямо попросила меня рассказать ей, что я видел прошлой ночью. Прямота ее вопроса была для меня лучшим подспорьем; мое сердце ожесточилось, а губы сжались. Она поняла мой ответ еще до того, как я его произнес, и отвернулась с красноречивым, грубым жестом отчаяния. Она чувствовала, что ее последняя надежда исчезла; что ее последний рывок был напрасен.

С ее уходом связь с прошлой ночью, казалось, оборвалась, и по мере того, как она шла по дороге, все это странное переживание становилось все более и более тусклым.

Я шел домой по Круден Сэндс, словно во сне. Холод и напряжение предыдущей ночи, казалось, с каждым часом действовали на меня все сильнее. Чувствуя усталость и сонливость, я лег на свою кровать и погрузился в тяжелый, летаргический сон.

Последнее, что я помню, - это звук обеденного гонга и смутное решение не отвечать на его зов....

* * * *

Спустя несколько недель, когда лихорадка прошла, я встал с постели в "Килмарнок Армз".

ГЛАВА VII

Из ДРУГИХ ЭПОХ И С ДРУГИХ КОНЦОВ ЗЕМЛИ

Последняя неделя июня следующего, 1898 года, застала меня снова в Крудене. Мой собственный дом находился в процессе строительства. Я намеренно договорился со строителями, что монтаж и то, что перевозчики называют “благоустройством”, не должно проводиться до тех пор, пока я сам не приеду на место в следующем году, чтобы со мной обо всем проконсультировались. Каждый день я приходил, чтобы осмотреть это место и ознакомиться с ним, прежде чемможно будет приступить к разработке планов по отделке. И все же мне не доставляло удовольствия промокать каждый раз, когда я уходил и возвращался, или оставаться в мокрой одежде, так что мой день в основном проходил дома.

Одним из моих первых визитов был Питерхед, который, казалось, находился в состоянии абсолютной активности, поскольку ловля сельди была хорошей, а торговля всеми видами - оживленной. На рыночной площади, которая была наполовину заполнена киосками, можно было купить почти все, что требовалось для удовлетворения потребностей или обеспечения комфорта жизни, такого, каким он может быть на рыбацкой лодке. Фрукты и всевозможные летние деликатесы были в изобилии. Была суббота, лодки вернулись рано и убрали сети на сушу, а мужчины смогли побриться и опрятно одеться. Женщины тоже рано приготовили соус — сначала рыбу, а потом самих себя.

Некоторое время я бесцельно бродил между киосками, испытывая чувство неудовлетворенности, которое в последнее время было прелюдией ко многим проявлениям силы Второго Зрения. Раньше это было так, как если бы что-то внутри меня нащупывало или безуспешно искало что-то неизвестное, удовлетворение приходило с осознанием цели поиска.

Вскоре я подошел к странствующему аукционисту, который имел дело с небольшой тележкой всякой всячины, очевидно, собранной в разных местах. Его аукцион, или “розыгрыш”, проходил по “голландскому” плану; экстравагантная ценаce, согласно его собственной идее, ставилась на каждый предмет, а предложение уменьшалось при отсутствии участников торгов. Аукционист был наготове; его скороговорка показывала, насколько хорошо он понимал потребности и идеи класса, к которому обращался.

“Вот труды преподобного Роберта Уильяма Макалистера из Троттермавериша в двух томах, нужны первый и два последних; три повреждены от использования, но все еще полны силы в решении насущных потребностей людей, которые спускаются в великую пучину на кораблях. Проповедь на каждый день в году, на гэльском для них, как для всех англичан, и на хорошем английском для них, как для всех. Сколько за два тома, хочешь только три? Ни одной бабки меньше, чем за девять шеллингов, продолжаю. Кто говорит, восемь шиллингов за всех. Семь шиллингов, не меньше. Выходит шесть. Пять шиллингов за вас, сэр. Любой участник торгов по четыре шеллинга. Ни одной бауби меньше трех шеллингов. Полпевочки. Любой участник торгов по два шеллинга. Пропал для вас, сэр!” девять томов были переданы серьезному старику и два шиллинга, которые он достал из тяжелой холщовой сумки, должным образом положенной аукционистом в карман.

Все, что у него было, находило покупателя; даже синяя книга, казалось, имела свою привлекательность. Странность некоторых необычных лотов иногда забавляла. Когда я обошел бассейны в гавани и увидел, как разделывают рыбу и укладывают в бочки, я снова наткнулся на аукциониста на рыночной площади. Очевидно, он с пользой использовал свое время, потому что тележка была почти пуста. Он как раз ставил последний предмет - старый дубовый сундук, который до сих пор использовался им как своего рода стол для выставления предмета на продажу. Старый дубовый сундук всегда привлекал меня, и я собирался обставить дом. Я подошел, открыл крышку и заглянул внутрь; на дне были разбросаны какие-то бумаги. Я спросилпродавца, подходит ли содержимое к сундуку, моей настоящей целью было взглянуть на замок, который казался очень старым, сделанным из стали, хотя он был сильно поврежден и в нем отсутствовал ключ. Мне ответили потоком речи в манере истинного аукциониста:

“ Да, добрый хозяин. Принимайте все как есть. Дубовый куст, которому сотни лет, и он все еще достоин отдыха в доме любого человека, которому нужно охранять добро. По правде говоря, нужен ключ; но замок отличный, и вы легко сможете вставить ключ. Более того, содержимое, каким бы оно ни было, тоже ваше. Смотрите! письма на каком-то иностранном языке — кажется, французском. Пожелтевшие от времени и выцветшие чернила. Думаю, это чьи-то любовные письма. Ну же, молодые люди, у нас есть шанс. Может быть, если ты не настолько знаменит в написании своих причесок для девочек, ты сможешь получить несколько намеков на это. Они могут тебя выучить, я гарантирую!”

Я был не совсем непривычен к аукционам, поэтому напустил на себя беззаботность, которой на самом деле не чувствовал. На самом деле я был необъяснимо взволнован. Возможно, мои чувства и воспоминания были возбуждены тем, что я снова увидел пирс, где впервые встретил Лаклейна Маклауда, и волнующую жизнь, которая тогда окружала его. Я почувствовал, как на меня накатывает то странное, неосязаемое влияние или склонность, которые были частью моей натуры в дни, непосредственно предшествовавшие затоплению "Чужеземца". Даже когда я смотрел, мне казалось, что я скорее почувствовал, чем увидел устремленные на меня зловещие глаза человека из призрачной процессии в тот канун Ламмаса. Меня привел в себя голос аукциониста:

“Кист и его содержимое будут проданы за гинею, и ни на йоту меньше”.

“Я беру это!” - импульсивно воскликнула я. Аукционист, который и в самых смелых мечтах не надеялся на такую цену, казалось, был поражен и на мгновение погрузился в сравнительную тишину. Он быстро пришел в себя и сказал: “Киста твоя, добрый хозяин; и на этомвсе!”

Я огляделся, нет ли среди присутствующих кого-нибудь, кто мог бы хоть как-то предположить появление человека в призрачной процессии. Но такого человека не было. Я встретил только мирабиле дикту, жадные глаза Гормалы Макнил.

В тот вечер в своей комнате в "Килмарнок Армз" я изучил бумаги, насколько это было возможно, при свете лампы. Они были написаны в старомодном стиле, с длинными хвостиками и множеством росчерков, что создавало для меня дополнительные трудности. Языком был испанский, которого я не знал; но с помощью французского и того немногого, что я мог вспомнить по латыни, я разобрал несколько слов тут и там. Даты варьировались между 1598 и 1610 годами. Письма, которых было восемь, были явно неважными, короткие записки, адресованные “Дону де Эскобану” и просто договаривавшиеся о встречах. Затем было несколько вырванных страниц какого-то печатного фолианта, использовавшихся, возможно, как своего рода счет или шифр, потому что они были сплошь помечены точками. Завершала лот тонкая, узкая полоска бумаги, покрытая цифрами — возможно, какой-то отчет. Бумаги трехсотлетней давности были ценны, если бы не их стиль письма. Поэтому я тщательно запер их все перед тем, как лечь спать, с твердым намерением когда-нибудь тщательно изучить. Появление Гормалы как раз в то время, когда я овладел ими, казалось, каким-то таинственным образом связало их с прежними странными переживаниями, в которых она сыграла столь заметную роль.

В ту ночь мне снился обычный сон, хотя мои сны носили рассеянный и бессвязный характер. Навязчивое присутствие Гормалы и все, что произошло в течение дня, особенно покупка сундука с таинственными бумагами, а также то, что произошло с момента моего прибытия в Круден, были перемешаны в постоянно повторяющихся образахс началом моего Второго Зрения и смертью Лаклейна Маклауда. Снова, и снова, и снова я видел глазами памяти, отрывочно, величественную фигуру рыбака, стоящего в сиянии золота, а позже пробивающегося сквозь неподвижное золотое море, единственными рельефами которого были разбросанные груды черных камней и бледное лицо, заляпанное кровью. Снова, и снова, и снова призрачная процессия поднималась по крутой тропинке из морских глубин и медленно, безмолвно входила в колодец Святого Олафа.

Слова Гормалы становились для меня истиной; что надо мной и вокруг меня была некая сила, которая стремила к концу все, о чем я мог знать, в том числе и себя. Здесь я остановился, внезапно пораженный мыслью, что это сама Гормала заставила мой разум работать в этом направлении; и словами, которыми она сразу же предупредила и пригрозила мне, когда после ночи смерти Лаклейна мы стояли в Витсеннан-пойнт:

“Когда произносится Слово, все происходит так, как предписано. Да! хотя Служителей Судьбы может быть много и они различны, и хотя им, возможно, придется собраться в одном из многих эпох и с самых дальних концов земли!”

Следующие несколько дней были восхитительно прекрасными, и жизнь превратилась в одно сплошное удовольствие. Вечером в понедельник был закат, который я никогда не забуду. Все небо на западе, казалось, пылало красным и золотым; огромные массы облаков, собравшихся вокруг, казались огромными малиновыми балдахинами, обрамленными золотом над солнцем, восседавшим на троне западных гор. Я стоял на холме Хоклоу, откуда мне открывался хороший обзор; рядом со мной был пастух, чье стадо покрывало крутой зеленый склон холма, как снегом. Я повернулся к нему и сказал:

- Разве это не великолепное зрелище?

“ Да! Это великолепно. Но, как и вся красотамира, она сходит на нет; это всего лишь маска для дуля”.

“ Вы, кажется, не очень оптимистично смотрите на вещи в целом. Он намеренно затянулся из табакерки, прежде чем ответить:

“Я ни оптимист, ни пессимист, ни ичи, ни очи. Я думаю, что оптимист и пессимист похожи друг на друга; они принимают пару за целое и поэтому виновны в логическом грехе частного и универсального. Софизм, который они искажают; как будто в искажении "фактов" есть что угодно, кроме подвоха. Фасады мне очень нравятся; и позвольте мне сказать вам, именно поэтому я сказал, что великолепие заката - всего лишь маска для дурака. Смотрите-ка! Облака сияют золотом и великолепием, как полк, идущий на битву. Но подождите, пока солнце не опустится не только за горизонт, но и за пределы угла преломления. Тогда что вы видите? Все мрачное и серое, и опустошение, и уныние, и тупость; как армия, возвращающаяся из фехта. Есть такие, кто думает, что, поскольку солнце садится прекрасно утром, оно обязательно взойдет прекрасно утром. Они, кажется, не знают, что ему нужно пройти половину поля боя, прежде чем он вернется; и что средние значения хорошего и плохого, светлого и темного должны быть обязательно сохранены. Может случиться так, что прекрасные дни сменяются еще быстрее; или что отвратительные времена так же затягиваются. Но, в конце концов, цифры штрафа и фола складываются в соответствии с их упорядоченной суммой. Тогда какой смысл не обращать внимания на факты? Мы знаем, что завтрашний день будет отличаться от того, что было сегодня. Не напрасно я видел мудрость и славу Господа на закатах и рассветах, когда они усваивали уроки, которые они преподают. Друзья, я говорю вам, что все это великолепие пышности и зрелищности - вся непристойная роскошь цвета и великолепия, которые являются предвестниками катастрофы. Разве вы не видите полос ветра, расчерчивающих небо с востока на запад? Вы знаете, что они предвещают?Я говорю вам, что завтра, еще до захода солнца, по всей этой стороне Шотландии начнутся разрушения и катастрофы. Шторм начнется не здесь. Возможно, это отбрасывает ноо далеко на восток. Но это произойдет быстро, скорее всего, с началом прилива; и горе тогда тем, кто не обезопасил себя всем, чем мог. Прислушайтесь к тишине!”

Подобно пастуху, он не обращал внимания на своих собственных овец, чье непрекращающееся блеяние, звучащее в каждой ноте гаммы, нарушало всеобщее безмолвие природы. “Я думаю, это всего лишь затишье перед бурей. Ну, сэр, я поддерживаю банду. Йоуи говорят, что пришло время для войны. И заметьте, это колли! Он смотрит на меня с упреком, как будто я забыл о йоуи! Мое почтение вам, сэр!”

- Спокойной ночи, - ответил я. - Надеюсь, мы еще встретимся.

“Я думаю о том же самом, мэйзел". Мне очень понравилась ваша приятная беседа. Я надеюсь, что это хоть какая-то трещина, к которой мы еще можем приблизиться!” И вот мой философствующий эгоист отправился домой, пребывая в блаженном неведении относительно того факта, что моим единственным вкладом в “приятную беседу” было замечание о том, что он не выглядит оптимистом.

Вся масса его подопечных ровным шагом двинулась домой, колли делал отчаянные перебежки то тут, то там, чтобы удержать свое стадо в нужном направлении. Вскоре я увидел, как стадо, подобно белой от пены шумной реке, хлынуло по узкому мосту через реку Круден.

Следующее утро было погожим, очень жарким и необычно тихим. Обычно я бы радовался такому дню; но предупреждение эрудированного и философствующего пастыря вызвало у меня недоверие. Для меня худшим в пророчестве было то, что оно стало оказывать тревожное влияние. Сегодня, волей-неволей, поскольку все было прекрасно, я должен был ожидать, что это плохо кончится. Около полудня я подошел к Уиннифолду; была суббота, и я знал, что рабочие уйдут пораньше, и мне хотелось, чтобы это время былов моем распоряжении, чтобы я мог спокойно обдумать его и окончательно согласовать схему окраски. Я пробыл там несколько часов, а затем, приняв решение, отправился в отель.

За эти несколько часов погода чудесным образом изменилась. Занятый своими делами и думающий о чем-то другом, я не заметил перемены, которая, должно быть, была постепенной, хотя и быстрой. Жара усилилась, пока не стала совсем невыносимой; и все же, несмотря на все это, в воздухе время от времени чувствовалась холодная дрожь, которая почти заставляла меня вздрагивать. Все было тихо, настолько неестественно тихо, что случайные звуки, казалось, доносились до слуха как помехи. Крики чаек в основном прекратились, и шум волн, разбивающихся о скалы и берег, нарушал тишину над морем; овцы и крупный рогатый скот вели себя так тихо, что время от времени “мычание” коровы или блеяние овцы казались странно одинокими. Пока я стоял и смотрел в сторону моря, мне показалось, что поднялся холодный ветер; я не мог точно почувствовать его, но я знал, что он был. Когда я спускался по тропинке через пляж, мне показалось, что я услышал чей—то зов - слабый далекий звук. Сначала я не обратил на это внимания, так как знал, что это не мог быть кто-то, зовущий меня; но когда я обнаружил, что звук продолжается, я огляделся. В каждом из нас есть, по крайней мере, достаточное количество любопытства, чтобы заставить нас оглянуться, когда есть призвание. Сначала я не мог определить его местонахождение; но затем зрение пришло на помощь звуку, и я увидел на скале двух женщин, размахивающих носовыми платками. Зов явно исходил от них. Никому не годилось оставаться в одиночестве на скале в то время, когда надвигался шторм; а я хорошо знал скалы, среди которых находились эти женщины. Я поспешил дальше так быстро, как только мог, потому что был хороший способ добраться до них.

Недалеко от южной оконечности залива Круден есть группа скал, выступающих из берега, что-то вроде петушиной шпоры. За пределами этого скопления находятся изолированные rock, многие из которых невидимы во время прилива. Они образуют часть скалистой системы Скаров, которые веерообразно расходятся от мыса Уиннифолд. Среди этих скал море во время прилива течет с огромной силой; не раз, когда я плавал там, меня чуть не уносило течением. Что значит быть унесенным среди скал Скариса, я слишком хорошо знал по судьбе Лаклейна Маклауда. Я побежал так быстро, как только мог, вниз по крутой тропинке и вдоль усыпанного валунами пляжа, пока не добрался до Песчаных отмелей. Пока я бежал, я мог видеть по быстрому набегу волн, которые, хотя и были сейчас не большими, с каждым мгновением набирали силу, что шторм, предсказанный пастухом, быстро приближался к нам. В таком случае каждое мгновение было драгоценно. Действительно, это могло означать жизнь; и поэтому, задыхаясь, я поспешил перебраться через камни. За основной частью Песчаных берегов находятся две изолированные скалы, вершины которых только обнажаются во время прилива, но которые омываются с каждой волной. Ближний из них во время отлива не отделен от основной массы, а соединен лишь узким перешейком длиной в несколько футов, по которому с силой набегают первые волны прилива, поскольку он находится в прямом направлении текущего прилива. За этим, примерно в девяноста или ста футах от нас и отделенный глубоким каналом, находится внешняя скала, всегда имеющая форму острова. С этого места при низкой воде открывается лучший вид на многочисленные скалы Скареса. Со всех сторон они возвышаются вокруг вас, когда вы стоите, гранит кажется желтым от морских волн между линиями прилива и отлива; над последней черные водоросли перестают расти. Этот остров настолько скрыт окружающими его высокими скалами, что его нельзя увидеть ни из какой части залива Круден, ни из Порт-Эрролла на другой стороне; его можно увидеть только с тропинки, ведущей в Уиннифолд. К счастью, как раз в это время кто-то проходил мимо, иначе усилия бедных женщин привлечь к себе внимание могли оказаться напрасными.

Добравшись до Песчаных отмелей, я сразу же вскарабкался на самую дальнюю точку скалы и увидел изолированную скалу. К счастью, был отлив. Прилив начался совсем недавно, и он начал быстро переливаться через скалы. Когда я вскарабкался на предпоследний камень, я был всего в тридцати ярдах от крайнего и мог ясно видеть двух женщин. Один был полный и пожилой, другой молодой, высокий и необычайно красивый. Пожилая была в почти безумном состоянии испуга, но младшая, хотя ее лицо было смертельно бледным — а по тревожным взглядам, которые она бросала по сторонам, я видел, что ей далеко не по себе, — внешне была спокойна. На мгновение возник странный эффект, когда ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, выделилось на фоне пены прилива, бившейся о далекие скалы. Казалось, что ее голова украшена белыми цветами. Поскольку терять времени было нельзя, я сбросил пальто и ботинки и приготовился к плаванию. При этом я крикнул: “Что стало с вашей лодкой?” Ответ прозвучал чистым молодым голосом с явно американскими интонациями:

“ Оно уплыло. Оно скрылось среди тех скал на мысе.

На мгновение у меня мелькнула мысль, что лучшим моим планом было бы сначала достать его, но, взглянув на расстояние и состояние моря, я понял тщетность любой такой надежды. Волны уже поднимались так быстро, что начали перехлестывать через гребень скал. Даже то место передо мной, где стояли женщины, теперь было покрыто почти каждой волной. Без дальнейших промедлений я прыгнул в море и переплыл его. Девушка помогла мне взобраться на скалу, и я встал рядом с ними, пожилая леди крепко прижималась ко мне, пока я держал на руках младшую, а набегающие волны омывали наши ноги. Минуту или две я обдумывал ситуацию, а затем спросил, умеет ли кто-нибудь из них плавать. Ответ был отрицательным. “Тогда, ” сказал я решительно, “ вы должны предоставить себя мне, и я переплыву с каждым из вас по очереди”. Пожилая леди застонала. Я указал, что другого пути нет и что, если бы мы пришли сразу, это было бы нетрудно, так как расстояние было небольшим, а волны еще не доставляли хлопот. Я попытался отнестись к этому делу так, как будто это был приятный праздничный эпизод, чтобы поддержать их настроение; но все равно я чувствовал серьезную тревогу. Расстояние вплавь составляло всего около тридцати ярдов, но пролив был глубоким, а прилив сильным. Кроме того, волны поднимались, и нам нужно было закрепиться на скользкой, покрытой водорослями скале. Однако ничего не оставалось, как поторопиться; и пока я раздумывал, как лучше переправить старую леди через реку, я сказал:

- Как жаль, что у нас нет даже прочной веревки, тогда мы могли бы перетянуть друг друга через реку. Девушка ухватилась за эту идею и сказала:

“В лодке было много чего, но, конечно, оно исчезло. И все же здесь должен быть небольшой фрагмент. Я позаботился о том, чтобы привязать маляра к куску скалы, но, как женщина, забыл заметить, что другой конец был прикреплен к лодке, так что, когда начался прилив, ее унесло течением. Быстрый конец все еще должен быть здесь ”.

Когда набегающая волна накатила, она указала на короткий кусок веревки, привязанный к выступающему куску скалы; ее свободный конец раскачивался взад-вперед с каждой волной. Я сразу же ухватился за нее, потому что увидел возможный выход из нашего затруднительного положения; даже если веревка была короткой, таким же было и расстояние, и ее разорванные нити могли покрыть ширину канала. Я отвязал веревку так быстро, как только мог. Это было нелегко сделать, потому что волны не давали возможности работать, за исключением нескольких секунд за раз; однако, наконец, я освободил его и вытащил наверх. Это был всего лишь фрагмент длиной около тридцати футов, но мое сердце подпрыгнуло, потому что теперь я ясно видел свой путь. Девушка тоже это увидела и сразу сказала:

“ Позволь мне помочь тебе. ” Я протянул ей один конец веревки, и мы одновременно начали разбирать сваи. Это было немного трудновато сделать, стоя на неровной поверхности скалы, когда волны захлестывали наши ноги, а пожилая леди рядом с нами стонала и умоляла нас поторопиться. В основном она обращалась ко мне, как к некоему богу из машины и, таким образом, превосходящему ситуацию, когда речь шла о беспомощных женщинах; но иногда вопль был адресован ее спутнице, которая тогда, даже в это напряженное время, находила минутку, чтобы утешить ее, говоря:

“Тише! о, тише! Ничего не говори, дорогая. Ты только напугаешь себя. Будь храброй!” и подобные фразы, полные доброты и ласки. Как только девушка остановилась, волна, большая, чем все остальные, захлестнула ее ноги. Пожилая леди попыталась превратить свой крик в стон, держась за нее и приговаривая: “О, мисс Анита! О, мисс Анита!” - жалобно повторял он снова и снова.

Наконец мы размотали четыре нити веревки, и я начал связывать их вместе. В результате получилась веревка, достаточно длинная, чтобы перекидываться со скалы на скалу, хотя прочность ее была весьма сомнительной. Я сделал большую петлю на одном конце шнура и надел ее на голову полной дамы и под мышками. Я предупредил обеих женщин, чтобы они не слишком сильно натягивали шнур при сильном или внезапном натяжении. Пожилая леди запротестовала против того, чтобы идти первой, но была немедленно отвергнута молодой леди, чьи пожелания на этот счет были для меня предрешены заранее. Я взял последнийконец веревки и, нырнув в воду, поплыл к другой скале, на вершину которой вскарабкался с некоторым трудом, потому что волны, хотя сами по себе еще и не были опасны, затрудняли любое движение, которое подвергало меня воздействию их силы. Я сделал знак пожилой леди соскользнуть в море, что она, с помощью девушки, сделала очень отважно. Она часто задыхалась и булькала и мертвой хваткой вцепилась в петлю, но я продолжал равномерно натягивать веревку, в прочности которой я не сомневался. Через несколько секунд она была в безопасности на другой стороне, и я подтягивал ее за руки вверх по скале. Когда она прочно закрепилась, я дал ей свободный конец веревки, чтобы она держалась, и поплыл обратно с петлей. Девушка не задерживала и не доставляла никаких хлопот. Когда она помогала мне взобраться на скалу, я не мог не заметить, какой силой она обладала; ее пожатие моей мокрой руки было твердым, и в нем не было ни тени беспокойства. Я чувствовал, что теперь, когда ее спутница была в безопасности, она не заботилась о себе. Я подал знак пожилой леди быть наготове; девушка скользнула в воду, я зашел в то же время и поплыл рядом с ней. Пожилая леди усердно тянула. Она была так поглощена своей работой, что не обратила внимания на мой предостерегающий крик не тянуть слишком сильно. Она тянула так, словно от ее силы зависел вопрос жизни и смерти; в результате, не успели мы пройти и трети пути, как веревка оборвалась, и она упала, сидя на камне позади себя. На мгновение девушка погрузилась в воду и вынырнула, задыхаясь. В судорожном порыве, обычном в такие моменты, она так сильно обхватила меня за шею, что я почувствовал, что мы оба в опасности. Прежде чем мы погрузились, я вывернул, хотя и с некоторым трудом, ее руки из своих, так что, когда мы поднялись, она была на расстоянии вытянутой руки. Несколько секунд я держал ее, чтобы она могла отдышаться, и в этот момент я услышал, как старая леди в агонии кричит:

“ Марджори! Марджори! Марджори! Вместе с дыханием к девушке вернулся рассудок, и она пассивно предоставила себя мне. Когда я держал ее за плечо, волна, накатившая на скалу, подхватила нас, и в моем внезапном усилии удержать ее я разорвал платье у ее горла. Было совершенно очевидно, что теперь она полностью пришла в себя, потому что внезапно воскликнула:

“ О, моя брошь! моя брошь! Нельзя было терять ни времени, ни вопросов. Когда мужчине приходится плавать за двоих в неспокойном море, а другая - полностью одетая женщина, нет смысла тратить силы впустую. Поэтому я поплыл так, как никогда раньше не плавал, и подвел ее к скале, где пожилая леди помогла ей подняться на ноги. Когда я отдышался, я спросил ее о броши. Она ответила:

“ Я бы ни за что на свете не потерял это. Это семейная реликвия.

“ Это было золото? - Спросил я, потому что хотел узнать, как оно выглядит, поскольку намеревался нырнуть за ним.

“Да!” - сказала она, и, не сказав больше ни слова, я снова прыгнул в канал, чтобы доплыть до внешней скалы, потому что она была близко, должно быть, она затерялась, и я мог нырнуть оттуда. Канал между скалами имеет песчаное дно, и в нем было бы легко увидеть золото. Когда я уходил, она крикнула мне, чтобы я возвращался, не обращая внимания, что она скорее тысячу раз потеряет это, чем заставит меня подвергаться какому-либо риску, и так далее; очень приятно слышать вещи, произносимые такими устами. Что касается меня, то я испытывал только ликование. Я благополучно отделался от обеих женщин, а море было еще не таким, чтобы беспокоить хорошего пловца. Я нырнул со скалы и легко достиг дна, глубина была всего десять или двенадцать футов; и через несколько секунд, оглядевшись вокруг, я увидел блеск золота.Когда я поднялся и поплыл к внутренней скале, две женщины подняли меня на ноги.

Когда я подарил ей брошь, молодая леди прижала ее к губам и, повернувшись ко мне со слезами на глазах, сказала:

“О, ты храбрый человек! Ты добрый, храбрый человек! Я бы не потерял это ни за что, что называю своим. Спасибо тебе, что ты спас наши жизни; и что ты сохранил это для меня”. Затем с девичьей импульсивностью и непредусмотрительностью она подняла лицо и поцеловала меня.

Тот момент, когда ее мокрое лицо оказалось рядом с моим, был самым счастливым в моей жизни.

ГЛАВА VIII

ПРОБЕЖКА ПО ПЛЯЖУ

Поцелуй девушки был настолько спонтанным и естественным, что не мог произвести на меня ложного впечатления. Это было явное выражение благодарности, и только. Тем не менее, это заставило мое сердце забиться, а вены затрепетать от восторга. С этого момента я не чувствовала себя совсем чужой для дарителя; и я никогда больше не смогу чувствовать себя такой же чужой. Что-то похожее, возможно, промелькнуло в голове девушки, потому что она покраснела и застенчиво огляделась по сторонам; но, гордо вскинув голову и слегка топнув ногой по камню, она пока оставила этот вопрос в прошлом. Пожилая леди, в серединесвоей заботы о своей спутнице и о себе самой, смогла бросить на меня неодобрительный взгляд, как будто я сделал что-то не так; из чего я заключил, что молодая леди была не только очень дорога ей, но и пользовалась каким-то необычным уважением. Было странно, что в своем теперешнем состоянии она могла задуматься о такой тривиальной вещи. Ибо, хотя смерть теперь не смотрела ей в лицо, ей было холодно и мокро; скала, на которой она стояла, была твердой и скользкой, а пена разбивающихся волн даже сейчас клубилась у ее ног.

Она с опаской огляделась по сторонам; она не знала, находимся ли мы на еще одной изолированной скале. Я успокоил ее на этот счет, и мы так быстро, как только могли, перебрались через камни по пути к берегу. Пожилая леди отняла у меня большую часть времени. То тут, то там, в труднодоступных местах, поскольку ветер к этому времени дул так сильно, что было трудно сохранять равновесие, как это необходимо при ходьбе по камням, я протягивал младшему руку. Сначала она решительно отказалась; но затем, явно сочтя это невежливым, смягчилась и позволила мне помочь ей. Тот поцелуй, очевидно, терзал ее память.

Обе женщины вздохнули свободнее, когда мы достигли берега и оказались в безопасности от моря. И действительно, к этому времени вид, открывшийся нам, когда мы оглянулись, был достаточным, чтобы напугать любого. Огромные волны, покрытые белой шапкой, накатывались со всех сторон, насколько мы могли видеть; разбегались о скалы, поднимая тут и там белые столбы брызг, или со зловещим ревом накатывались на плоский берег перед нами. Горе тому, кто мог бы оказаться сейчас изолированным на какой-нибудь скале за ее пределами; его смели бы и разбили о скалы. Старая леди застонала, увидев это, а затем громко произнесла благодарственную молитву. Даже девушка на мгновение побледнела; затем, к моей тайной радости, бессознательно она придвинулась ко мне поближе. Я взял на себя руководство вечеринкой.

“ Пойдем, - сказал я, “ тебе нельзя стоять здесь в мокрой одежде. Поспеши в отель и вытрись. Ты умрешь от простуды. Мы все должны бежать! Или, во всяком случае, поторопиться! - Добавила я, оценив размеры пожилой леди.

“Мы оставили нашу ловушку в отеле”, - сказала молодая леди, когда мы быстро зашагали в направлении Порт-Эрролла.

Когда мы отъезжали, мне вдруг пришло в голову, что Гормала, возможно, видела эпизод со спасением. Сама мысль об этом наполнила меня таким ужасом, что я громко застонал. Ни за что на свете я бы не позволил ей приложить к этому руку; это было слишком свято, слишком восхитительно, слишком сильно отличалось от обычных вещей! Пока я был погружен в невыразимо сладкие грезы, возможно, всего на две или три секунды, меня привел в себя голос девушки, которая подошла ко мне вплотную:

“ Ты ранен? Пожалуйста, скажи мне, если ранен. Я оказываю первую помощь.

“ Больно? “ Совсем нет? - удивленно спросила я. Что, черт возьми, заставляет тебя так думать?

- Я слышал, как ты застонал!

“Ах, это...” - начал я с улыбкой. Затем я замолчал, потому что снова навязчивый страх перед вмешательством Гормалы окутал мое сердце, как влажный туман. Однако вместе со страхом пришло решение; я не хотел, чтобы какие-либо сомнения терзали меня. Оглядев берег, когда мы спустились со скал на пляж, я не заметил никаких признаков присутствия кого-либо.В этой части берега песчаные холмы превратились в узкую равнину, покрытую скошенной травой, за которой местность переходит непосредственно в более высокую равнину. Там не было места, где кто-либо мог бы спрятаться; даже того, кто лежал среди длинных изгибов, можно было увидеть с первого взгляда сверху. Не говоря ни слова, я повернул налево и побежал так быстро, как только мог, через пляж и вверх по крутому берегу песчаного плато. С определенной долей опасения, и мое сердце колотилось как отбойный молоток — я, конечно, отнесся к этому вопросу с большим беспокойством — я огляделся по сторонам. Затем я вздохнул свободно; насколько я мог видеть, не было никаких признаков чьего-либо присутствия. Ветер, теперь яростно налетевший с моря, разметал высокую склонившуюся траву, пока она не легла, обнажив более бледно-зеленую ее нижнюю сторону; сине-зеленый металлический отблеск, характерный для нее и который художникам так трудно воспроизвести, полностью исчез из-за напряжения.

Я побежал обратно, чтобы присоединиться к дамам. Старшая продолжала невозмутимо идти вдоль берега, оставляя мокрые следы на наполовину сухом песке, но младшая задержалась и подошла ко мне, когда я приблизился.

- Надеюсь, ничего не случилось? - спросила она самым естественным образом.

“ Нет, - я сказал это, не подумав, потому что в этой девушке было что-то такое, что заставляло меня чувствовать себя так, словно мы старые друзья, и я бессознательно разговаривал с ней в таком тоне. “Все в порядке. Ее там нет!”

- Кто? - спросила она с бессознательностью, свойственной любому arrière pensée, бессознательностью, подобной моей собственной.

“ Гормала! - Ответил я.

“ А кто такая Гормала? Минуту или две я шел молча, потому что хотел подумать, прежде чем ответить. Я чувствовал, что будет трудно объяснить странный способ, которым женщина-Провидица, казалось, загорелав моей жизни; и все же я хотел рассказать об этом этой девушке. Я боялся, что она может посмеяться надо мной; что она может посчитать меня смешным; что она может презирать меня; или даже что она может посчитать меня сумасшедшим! Тогда снова могла прийти Гормала и все ей рассказать. Невозможно было предугадать, что может сделать эта женщина. Она могла наткнуться на нас в любой момент; она могла быть здесь даже сейчас! То, что она следовала за мной или наблюдала за мной, начало сказываться на моем сознании; ее существование преследовало меня. Я с тревогой огляделся и вздохнул свободно. Ее не было видно. Мой взгляд, наконец, остановился на лице девушки.… Ее красивые темные глаза были устремлены на меня с интересом и изумлением.

“ Ну! ” сказала она после паузы. - Не думаю, что я более любознательна, чем мои соседи, но я просто хотела бы знать, прямо здесь, что с тобой не так. В тот раз вы огляделись так, словно вас преследовали! Почему в тот раз вы убежали и искали вокруг, как будто кто-то выстрелил в вас, и вы хотели найти его? Почему ты стонал перед уходом и вернулся, напевая? Кстати, кто такая Гормала; и почему ты обрадовался, что не увидел ее? Почему ты не ответил мне, когда я спросил тебя, кто она? Почему ты шел с поднятой головой и вытаращенными глазами, как будто у тебя были видения? И почему...

Внезапно она остановилась, и быстрый румянец залил ее лицо и даже шею. “О, ” сказала она тихо, с ноткой пафоса в голосе, “ прошу прощения! мой непослушный язык подвел меня. Я не имею права задавать так много вопросов, да еще от незнакомца! Она замолчала так же внезапно, как и начала.

“ Ты мог бы избавить меня от этого! Я сказал: “Я знаю, что я был груб в задержке ответить на ваш вопрос о Gormala; но факт, что есть так много странных вещей, в связи с тем, что я была реально с учетом того, вы считаете меня дураком или сумасшедшим, если я скажу их тебе. И вы, конечно, не поняли бы, почему я не хотел ее видеть, если бы я этого не сделал. И, возможно, даже если бы и хотел, - добавил я, подумав. Неловкость девушки соскользнула с нее, как халат; румянец превратился в улыбку, когда она повернулась ко мне и сказала:

“ Это очень интересно. О! пожалуйста, расскажите мне, если не возражаете.

“Я буду в восторге”, - сказал я и всего лишь выразил свою мысль. “ Гормала, ” начал я, но как раз в этот момент полная дама, шедшая впереди нас, которая теперь была значительно впереди, обернулась и окликнула нас. Я расслышал только “мисс Анита”, но девушка, очевидно, поняла, потому что крикнула:

“ Хорошо! Мы немедленно едем! ” и она поспешила дальше. Меня пронзил трепет удовольствия от того, что она сказала ”мы“, а не ”я"; было сладко участвовать в таком понимании. Когда мы шли, она повернулась ко мне и сказала:

“ Ты должен рассказать мне все; я не буду счастлив, пока не услышу всю историю, какой бы она ни была. Все это слишком мило и волнующе. Когда мы выходили сонные сегодня утром, у меня и в мыслях не было, что потом будет о чем подумать в течение дня ”. Я почувствовал, что собрал все свое мужество в обе руки, когда сказал:

“ Вы оба поужинаете со мной в отеле, не так ли? Вы пропустили ленч и, должно быть, голодны, так что мы можем поужинать пораньше. Для меня это будет настоящим удовольствием, и я смогу рассказать тебе обо всем позже, если нам удастся побыть наедине”.

Она сделала паузу, и я с тревогой ждал. Затем она заговорила с очаровательной улыбкой:

“ Должно быть, все так, как говорит миссис Джек. Но посмотрим!

Этим мне пока приходилось довольствоваться.

Когда мы подошли к ней, миссис Джек сказала горестным "":

“О, мисс Анита, я не знаю, что делать. Песок такой тяжелый, моя одежда такая тяжелая от намокания, а в ботинках так хлюпает от набравшейся в них воды, что я начинаю думать, что никогда больше не смогу согреться или высохнуть; хотя в других отношениях мне и достаточно тепло, и достаточно сухо ”. Говоря это, она двигала ногами на манер танцующего медведя, так что ее мокрые сапоги скрипели. Мне хотелось рассмеяться, хотя на самом деле мне было жаль бедняжку, но один взгляд на озабоченное лицо мисс Аниты остановил меня. Очень нежно она начала помогать и утешать старую леди и умоляюще посмотрела на меня, чтобы я помог ей. “Ну, дорогой, ” сказала она, - неудивительно, что тебе трудно ходить в такой промокшей одежде“, - и она опустилась на колени на мокрый песок и начала отжимать ее. Я огляделся, чтобы посмотреть, чем я могу помочь. Прямо напротив того места, где мы находились, скальный выступ, на котором расположен отель Hawklaw, поднимался вверх по зазубренному гранитному выступу сквозь песок, прямо под покрытыми изгибами холмами. Я указал на это, и мы подвели старую леди к нему и заставили ее сесть на плоский камень. Затем мы принялись отжимать ее, она все время протестовала против того, что о ней столько хлопот. Мы стянули с нее пружинящие ботинки, вытряхнули из них воду и с большим трудом снова натянули их. Затем мы все встали, и мы с девушкой взяли ее за руки и поспешили вдоль пляжа; мы все знали, что ничего нельзя сделать для настоящего комфорта, пока мы не доберемся до отеля. Пока мы шли, она говорила с благодарностью в каждой ноте своего голоса, слова вырывались из нее, когда она подпрыгивала на месте:

“О, мои дорогие, вы так добры ко мне”.

В очередной раз употребление множественного числа доставило мне удовольствие. На этот раз, однако, пострадал мой разум, а не сердце; быть так тесно связанным с мисс Анитой означало иметь не только удовольствие, но и надежду.

У меня все начинало развиваться быстро.

Когда мы добрались до Крудена, там царило большое оживление, и добрые люди из отеля бегали туда-сюда, чтобы раздобыть сухую одежду для незнакомых дам. Никто из нас не сообщил никаких подробностей о том, как происходило намокание; по какому-то общему согласию на тот момент было просто сообщено, что их настиг прилив. Когда однажды была начата незавершенная идея, я позаботился о том, чтобы не развивать ее в деталях. Я достаточно ясно видел, что, хотя старшая леди желала всячески выразить мне свою благодарность, младшая не только хранила молчание, но и время от времени останавливала свою спутницу предостерегающим взглядом. Излишне говорить, что я позволил событиям идти своим чередом; для меня было слишком сладостным удовольствием поделиться каким-либо секретом со своим новым другом, чтобы рисковать таким блаженством любым нарушением молчания. Дам отвели в спальни переодеваться, и я попросил, чтобы ужин для нас троих был подан в мою комнату. Переодевшись сам, на что я не стал терять времени, я стал ждать в комнате прихода моих гостей. Пока накрывали на стол, я узнал, что две дамы приехали в отель рано утром в собачьей упряжке, которой управляла та, что помоложе. Они не отдавали никаких приказов, за исключением того, что лошадь должна быть поставлена на прикол и о ней должен быть хороший уход.

Вскоре появились дамы. Миссис Джек начала выражать мне свою благодарность. Я попытался отмахнуться от этого, потому что, хотя это немного тронуло меня своей искренностью, я чувствовал себя несколько неловко, как будто принимал похвалу под ложным предлогом. Такая услуга, которую я смог оказать, хотя и имела для них первостепенное значение, была настолько проста в исполнении для меня, что нечто большее, чем мимолетное выражение благодарности, казалось неуместным. В конце концов, я согласился на обливание только от имени двух дам, оказавшихся в неловком положении. Я был хорошим пловцом; и моя часть всего путешествия не сопровождалась какой бы то ни было опасностью, подумал я, конечно, если бы это произошло позже, при приближении шторма, все могло бы быть совсем по-другому. Здесь я содрогнулся, когда мое воображение мгновенно нарисовало мне картину двух беспомощных женщин, попавших в сети бушующего моря среди этих мрачных скал и унесенных стремительным приливом, который убил бедную Лаклейн Маклауд. Словно в подтверждение моих опасений, налетел ужасающий порыв ветра, который, казалось, пронесся над домом с ужасающей яростью. Он выл и ревел над нами, так что каждое окно, труба и дверь, казалось, доносили этот звук прямо до нас. Над головой, в промежутке между взрывами, от которых задрожали окна и двери, был слышен тот неясный, гулкий звук, который, возможно, лучше передает ощущение сил природы, когда они выпущены на волю, чем даже конкретное выражение их неистовства. В этом новом ощущении возможностей шторма я осознал глубину и истинность благодарности, которую испытывали дамы; и я также понял, какая ужасная трагедия могла бы произойти, если бы я или кто-то другой не спустился по тропинке из Уиннифолда как раз тогда, когда я это сделал.

Меня привело в чувство озабоченное выражение лица миссис Джек:

“ Посмотри, как он побледнел. Надеюсь, он не пострадал. Я машинально ответил:

“Больно! Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше”, - потом я почувствовала, что бледность, должно быть, покинула меня, и покраснела от удовольствия, услышав, как мисс Анита сказала:

“ А! Я понимаю. Он совсем не боялся за себя, но он начинает чувствовать, как это было ужасно для нас. Полнота понимания со стороны прекрасной девушки, ее совершенное и готовое сочувствие, точность ее толкования моих мыслей доставили мне невыразимое удовольствие.

Когда я сказал миссис Джек, что осмелился пригласить их обоих в качестве своих гостей и надеюсь, что они окажут мне честь отобедать со мной, она посмотрела на свою спутницу тем же вопросительным взглядом, который я уже заметил. В тот момент я не мог видеть лица молодой леди, поскольку оно было отвернуто от меня, но ее одобрение было очевидным; ответ был с радостью утвердительным. Затем я выразил надежду, что они позволят мне иметь наготове экипаж, чтобы отвезти их домой, когда они пожелают, чтобы они могли чувствовать себя спокойно, оставаясь здесь до тех пор, пока полностью не восстановятся после переутомления. Я добавил, что, возможно, это пошло бы на пользу мисс Аните. Миссис Джек слегка приподняла брови, и мне показалось, что в ее голосе прозвучала нотка отстраненности, как будто она тихо обиделась на то, что я упомянул это имя:

“ Мисс Анита! ” сказала она, и спина ее неосознанно напряглась, свидетельствуя о том, что человек настороже. Я почувствовал себя несколько неловко, как будто позволил себе вольность. Молодая леди заметила мое затруднение и с быстрой улыбкой поспешила на помощь.

“О, миссис Джек, - сказала она, - Я совсем забыла, что мы так и не были представлены; но, конечно, он слышал, как вы упомянули мое имя. Наша встреча была довольно поспешной, не так ли? Мы должны исправить это прямо сейчас. Затем она добавила очень скромно:

- Дорогая миссис Джек, не могли бы вы представить мисс Аните мистера... - она вопросительно посмотрела на меня.

“ Арчибальд Хантер, - сказал я, и представление было официально произведено. Затем мисс Анита ответила на мой вопрос о карете:

“Спасибо вам за ваше любезное предложение, мистер Арчибальд Хантер”, - мне показалось, что она остановилась на имени, - “но мы поедем обратно тем же путем, каким приехали.Погода в глубине страны будет не такой уж плохой, а поскольку дождя нет, с повозкой все будет в порядке; у нас достаточно накидок. Фонари хорошие, и я знаю дорогу; я хорошо заметила ее, когда мы ехали. Не так ли? - добавила она, поворачиваясь к своему спутнику.

“ Совершенно верно, моя дорогая! Поступай, как знаешь”, - и так они договорились.

Затем мы поужинали; восхитительная, уютная трапеза. Огонь вспыхивал всякий раз, когда ревел ветер, а поскольку грозовая тьма как бы преждевременно сгущалась, это придавало всему приятный, домашний вид. После ужина мы сели у костра, и, думаю, какое-то время все были довольны. Для меня это было так похоже на сон. Сидеть так близко к прекрасной незнакомке и думать о романтическом начале нашего знакомства было неописуемым наслаждением. Я все еще не осмеливался бросить взгляд вперед; но я был рад дождаться этого. У меня было убеждение, что я сам принял решение.

Через некоторое время мы все замолчали. Миссис Джек начала дремать в своем кресле, и мы, двое молодых людей, инстинктивно объединились в нашем юношеском превосходстве над сном и усталостью. Я сидел совершенно неподвижно; было что-то такое милое в этом организованном молчаливом общении, что оно приводило меня в восторг. Мне не нужен был предостерегающий взгляд мисс Аниты, чтобы сохранять спокойствие; в ее лице было что-то такое, какая-то сила или качество, которые были столь же красноречивы, как речь. Я начал думать об этом, и привычка к самоанализу, которая теперь стала частью моей натуры, дала о себе знать. Сколько этого качества, как я думал, было в ее лице, сколько в моих собственных глазах и в мозгу, который стоял за ними. Меня привел в себя шепот:

- На мгновение мне показалось, что ты тоже собираешься уснуть. Тсс! ” Она на мгновение приложила палец к губам, а затем на цыпочках подошла к дивану; взяв мягкую подушку, она подложила ее под голову миссис Джек, которая теперь свалилась набок на подлокотник кресла. Потом она снова села рядом со мной и, наклонившись, тихо сказала:

“ Пока она спит, не могли бы вы спуститься на пляж, я хочу посмотреть на волны. Должно быть, они уже выросли; я слышу их рев отсюда.

“Я пойду с удовольствием”; Я сказал: “Но ты должен одеться как следует. Не стоит рисковать простудиться ”.

“Хорошо, о мудрец! Я повинуюсь, царь Соломон! Я подожду, пока вернусь, чтобы переодеться в свою одежду, а вы можете одолжить мне макинтош, если хотите. Я купил для нее одну из своих, самую новую, и мы пошли по песчаным холмам к пляжу.

Ветер дул яростно. Он не утихал ни на мгновение; но иногда раздавались порывы такой силы, что нам было трудно удержаться на ногах. В такие моменты мы прижимались друг к другу, и само ощущение силы, позволившее мне хоть как-то защитить ее от ярости бури, породило новое чувство любви — теперь я не мог скрыть его от самого себя. Что-то передалось от меня к ней; какое-то неуловимое чувство, которое, я полагаю, должно было каким-то образом проявиться, каким образом, я не знаю, потому что я держал себя в руках. На одно блаженное мгновение, возможно, забвения, она прильнула ко мне, как слабые цепляются за сильных, цепляясь за самоотдачу, которая одинаково дорога слабым и сильным, женщине и мужчине. А потом она резко отстранилась от меня.

В этом движении не было никакого недопонимания; оно было преднамеренным и сознательным, и мотив, стоявший за обоими, был ее женской тайной. Я мало что знал о женщинах, но в этом я не мог ошибиться. Поскольку Провидение в своей мудрости сочло нужным сделать мужчин и женщин разными, совершенно справедливо, что каждый пол в критические моменты должен использовать свои собственные возможности для своей защиты и продвижения. Вот тут-то, посреди неестественной цивилизации, и проявляется истинная полезность инстинкта. С тех пор как мы утратили потребность в ранней информации о присутствии дичи, хищных животных или враждебных людей, даже наши инстинкты приспосабливаются к нашему окружению. Многие поступки, которые впоследствии могут показаться результатом долгого и тщательного обдумывания, при размышлении оказываются просто результатом той формы сиюминутного импульса, которая на самом деле является слепым повиновением некоторым знаниям наших предков, приобретенным в результате болезненного опыта. Некий защитный или воинственный инстинкт, нынешнее проявление которого является лишь вариантом его первичного использования. На мгновение мужчина и женщина воспротивились друг другу. Женщина съежилась, следовательно, в интересах мужчины было продвинуться вперед; внезапно мужчина во мне заговорил сквозь застенчивость и скрытность прожитых лет:

“Почему ты избегаешь меня? Я что-нибудь натворил?”

-О нет!-воскликнул

“ Тогда почему? Горячий румянец залил ее лицо и шею. Если бы она была англичанкой, у меня, вероятно, не было бы прямого ответа; она перевела бы разговор в более безопасное русло или, после некоторой перепалки, вообще запретила бы эту тему. Однако подготовка этой девушки была иной. Ее равноправное общение с мальчиками в школе и колледже научило ее тщетности попыток задать вопрос, когда ее противник был мужчиной; а природная смелость и доминирование — утверждение индивидуальности, которое является частью права американской женщины по рождению, — пробудили в ней гордость. Все еще краснея, но держась с еще большим достоинством, она заговорила. Если бы она была более застенчивой и могла бы увидеть егов тот момент, она бы в полной мере осознала, что с такой гордостью и таким достоинством вполне может позволить себе обсуждать любую тему, которую выберет.

“ Это не твоя вина. Это моя собственная.

“ Ты имеешь в виду, когда я вернул тебе брошь? Кровь все усиливалась и усиливалась до болезненной интенсивности. Тихим голосом, в интонации речи, но только с силой шепота она ответила мне:

“Да!” Это был мой шанс, и я сказал со всей серьезностью, которая у меня была и которую я чувствовал в полной мере:

Позволь мне кое-что сказать. Я никогда больше не буду упоминать об этом, если ты не пожелаешь. Я воспринял это милое признание твоей благодарности именно так, как оно было задумано. Поверьте, я джентльмен. К сожалению, у меня нет сестры, но если бы она у меня была, я бы не возражал, если бы она поцеловала незнакомца при таких обстоятельствах. Это был милый и женственный поступок, и я уважаю тебя за это еще больше. Я бы, конечно, ни за что на свете не стал бы этого делать, если бы ты этого не сделала; и я никогда этого не забуду. Но поверьте мне, я никогда не забуду себя из-за этого. Если бы я это сделал, я был бы отъявленным негодяем, и ... вот и все.

Пока я говорил, ее лицо просветлело, и она вздохнула с выражением облегчения. Румянец почти исчез, и на ее лице появилась яркая улыбка. С серьезным глубоким взглядом глаз, которые блестели сквозь ее улыбку, она протянула руку и сказала:

- Ты хороший парень, и я благодарю тебя от всего сердца.

Мне казалось, что я иду по воздуху, когда мы пробивались сквозь шторм, который ревел вокруг нас, через песчаные холмы к морю. С ликованием, от которого у меня закружилась голова, я заметил, что она идет в ногу со мной.

ГЛАВА IX

КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ И СЕКРЕТНОЕ ПИСЬМО

Берег представлял собой чудо бурной воды и белой пены. Когда ветер дует в залив Круден, буйству волн нет конца и края, которые, кажется, набирают силу, набегая на плоскую поверхность берега. Сейчас прилив был только наполовину, и в обычное время между дюнами и морем была бы огромная полоса голого песка. Однако сегодня ночью скопление воды вызвало неестественный прилив, который с необычайной силой обрушился на плоский берег. Рев был нескончаемым, и когда мы стояли на пляже, нас окутывали клубы летящей пены. Временами налетали яростные взрывы такой силы, что мы физически не могли противостоять им. Немного погодя мы укрылись за одним из деревянных купальных ящиков, закрепленных под песчаными холмами. Здесь, защищенное от прямого воздействия шторма, убежище казалось затишьем, из которого мы слышали рев ветра и волн, как издалека. В убежище было ощущение уюта, которое заставило нас инстинктивно прижаться друг к другу. Я мог бы вечно оставаться счастливым в такой близости, но боялся, что это может закончиться в любой момент. Поэтому я с восторгом услышал голос мисс Аниты, повышенный в соответствии с требованиями случая:

“ Теперь, когда мы одни, не расскажешь ли ты мне о Гормале и странных происшествиях? Я попытался заговорить, но шторм был слишком силен для повествования. Поэтому я предложил зайти за песчаный холм. Мы пошли соответственно и устроили гнездо в глубокой ложбине за внешней грядой холмов. Здесь, скорчившись среди высоких деревьев, которые разлетались, как плети, когда налетали более сильные порывы бури, и среди нескончаемого потока мелкого песка, несущегося с вершин песчаных холмов, я рассказал ей обо всех своих впечатлениях от Гормалы и Второго зрения.

Она слушала с пристальным вниманием. Временами я не мог разглядеть ее лица, потому что близился вечер, а над головой сгущались тучи, которые огромными массами громоздились на западном горизонте, скрывая остатки дня. Когда, однако, в паузах между дрейфующим песком и летящей пеной я смог разглядеть ее как следует, я обнаружил, что ее лицо положительно светится нетерпеливым интеллектом. Все это время она была взволнована и время от времени подползала ко мне поближе; как, например, когда я рассказал ей о мертвом ребенке и об ужасной борьбе Лаклейна Маклауда за жизнь в "гонке прилива среди Скаров". Временами ее вопросы проливали на меня свет, поскольку ее быстрая женская интуиция улавливала возможности, от которых мои простые логические способности уклонялись. Помимо всего прочего, ее интересовало шествие призраков в канун Ламмаса. Только однажды во время моего повествования об этом эпизоде она прервала меня; не намеренно, а своим собственным мимолетным комментарием, высказанным откровенно. Именно здесь появилась группа вооруженных людей, на что она сказала, с глубоким свистом втянув воздух сквозь зубы:

“ Испанцы! Я так и знал! Они были с какого-то потерянного корабля Армады! Когда я заговорил о той, кто обернулась и посмотрела на меня глазами, которые, казалось, были быстрыми, она выпрямила спину, расправила плечи и, настороженно оглядевшись по сторонам, словно в поисках какого-то скрытого врага, сжала руки и плотно сжала губы. Ее большие темные глаза, казалось, вспыхнули, но через мгновение она снова успокоилась.

Когда я закончил, она некоторое время сидела молча, устремив взгляд перед собой, как человек, чей ум занят самоанализом. Вдруг она сказала:

“ У этого человека был какой-то секрет, и он боялся, что ты его раскроешь. Я все это вижу! Он, восстав из могилы, мог видеть своими мертвыми глазами то, что вы могли видеть своими живыми. Нет, более того; возможно, он смог бы увидеть не только то, что видели вы, и то, что вы видели, но и то, куда это знание привело бы вас. Это, безусловно, великая идея Гормалы - разгадать Тайну Моря!”

После паузы в несколько мгновений она продолжила, встав при этом и беспокойно расхаживая взад-вперед со сжатыми руками и сверкающими глазами:

- И если уесть какие-то Морские Тайны, почему бы их не завоевать? Если они из Испании и испанец, почему бы в тысячу раз больше не победить их. Если у испанца был секрет, будьте уверены, он не принес пользы нашей Расе. Почему— ” она взволнованно заерзала, продолжая: “ Почему это становится невероятно интересным. Если его мертвые глаза могли на мгновение стать быстрыми, почему бы этой перемене не продлиться дольше? Он может материализоваться совсем. Она внезапно остановилась и сказала: “Ну вот! Я, как обычно, становлюсь легкомысленной. Я должна все это обдумать. Все это слишком чудесно и слишком волнующе для чего бы то ни было. Ты позволишь мне расспросить тебя об этом подробнее, не так ли, когда мы снова встретимся?

Когда мы встретимся снова! Тогда мы встретимся снова: эта мысль привела меня в восторг, и только через несколько восторженных секунд я ответил ей:

“ Я расскажу тебе все, что знаю, абсолютно все. Вы сможете помочь мне раскрыть эту Тайну; возможно, работая вместе, мы сможем разгадать Тайну Моря”.

“ Это было бы слишком очаровательно! ” импульсивно воскликнула она и вдруг остановилась, словно опомнившись. Помолчав, она спокойно сказала:

“ Боюсь, нам пора возвращаться. Нам предстоит долгий путь, и в любом случае будет уже довольно поздно.

Когда мы тронулись в путь, я спросил, нельзя ли мне проводить ее и миссис Джек до дома в целости и сохранности. Я мог бы взять лошадь в отеле и поехать с ними. Она слегка рассмеялась и ответила:

“ Вы действительно очень добры. Но, конечно, нам никто не понадобится! Я хороший кучер; лошадь отличная, а фонари яркие. У вас здесь нет никаких "наездов", как у нас на Западе; и поскольку я не нахожусь в сфере влияния Гормалы, я не думаю, что здесь есть чего бояться!” Затем, помолчав, она добавила:

“ Кстати, ты с тех пор когда-нибудь видел Гормалу? Со странным чувством, которое я тогда не мог проанализировать, но которое, как я обнаружил впоследствии, содержало определенную долювосторга, я ответил:

“ О да! Я видел ее всего два дня назад— ” Тут я замолчал, потому что меня поразило новое ощущение взаимосвязи вещей. Мисс Анита увидела удивление на моем лице и, подойдя ко мне поближе, сказала:

“Расскажи мне об этом все! - попросил я. Поэтому я рассказал ей об аукционе в Питерхеде, о сундуке и бумагах с таинственными пометками, и о том, что, по моему мнению, это мог быть какой—то счет...“или, - добавил я, когда меня осенила новая идея, — “тайнопись”. Когда я зашел так далеко, она решительно сказала:

“ Я совершенно уверен, что это так. Ты должен попытаться это выяснить. О, ты должен, ты должен!

“Я сделаю это, - сказал я, - если ты этого хочешь”. Она ничего не сказала, но румянец разлился по ее лицу. Затем она возобновила свое движение к отелю.

Мы шли молча; вернее, мы бежали, спотыкаясь, потому что свирепый ветер гнал нас вперед. Подъемы и спады поверхности были скрыты дымкой летящего песка, поднимавшегося из-под скошенной травы на вершинах песчаных холмов. Я бы хотел помочь ей, но благоразумный страх показаться назойливым — и тем самым потерять ее расположение — удерживал меня. Я чувствовал, что расплачиваюсь воздержанием за этот поцелуй. Пока мы шли, молчание между нами казалось нелепым; поэтому, чтобы покончить с этим, я сказал, поискав в уме тему, которая не задела бы ее симпатии ко мне:

- Вам, кажется, не нравятся испанцы?

“Нет, ” быстро ответила она, “ я ненавижу их! Мерзкие, жестокие, вероломные негодяи! Посмотрите, как они обращаются с Кубой! Посмотри на Мэн! Затем она внезапно добавила:

“Но откуда, черт возьми, вы узнали, что они мне не нравятся”. Я ответил:

- Твой голос подсказал мне, когда ты разговаривал сам с собой, пока ярассказывал тебе о призраках и человеке с глазами.

“ Верно, ” сказала она задумчиво. “ Я так и сделала. Я должна больше следить за собой и не позволять своим чувствам брать верх. Я так ужасно выдаю себя”. Я мог бы что-то ответить на это, но побоялся. Этот поцелуй казался воплощенным духом предупреждения, держащим меч на волосок над моей головой.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я осознал ценность своего молчания. Уверенность леди в моем благоразумии была восстановлена, и она начала говорить по собственной инициативе. Она говорила о процессии призраков; однако, внезапно остановившись, как будто что-то вспомнив, она сказала мне:

- Но почему ты так беспокоился, чтобы Гормала не увидела, как ты спасал нас от скалы?

“Потому что, - ответил я, - я не хотел, чтобы она имела к этому какое-либо отношение”.

“ Что ты подразумеваешь под ‘этим’? В тоне ее вопроса было что-то такое, что насторожило меня. Это было неискренне; в нем даже не было той естественной интонации, которая отличает вопрос, заданный с простой верой. Скорее это было сказано тоном человека, который спрашивает, хорошо зная ответ, который будет или может быть дан. Как я уже говорил, я мало что знал о женщинах, но тон кокетства, каким бы милым, каким бы простодушным, каким бы привлекательным он ни был, не может быть принят ни одним мужчиной с красной кровью в жилах! Втайне я ликовал, ибо инстинктивно чувствовал, что на моей стороне какое-то преимущество в сексуальной борьбе. Это знание придало мне хладнокровия и привело мой мозг на помощь моему сердцу. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия в тот момент, чем броситься к ногам девушки, как на самом деле, так и метафорически. Я твердо решил попытаться завоевать ее; сейчас моей единственной мыслью было найти лучшее средство для достижения этой цели. Я почувствовал, что был немного назидателен, когда ответил на ее вопрос:

- Под “этим” я подразумеваю весь эпизод моей встречи с тобой.

- И миссис Джек, - добавила она, перебивая меня.

“И миссис Джек, конечно, ” продолжал я, радуясь, что она предоставила мне возможность сказать то, что в противном случае я бы не осмелился сказать. “ Или, скорее, я должен был бы сказать, о моей встрече с миссис Джек и ее подругой. Для меня было очень приятно встретиться с миссис Джек, и я могу честно сказать, что этот день был самым счастливым в моей жизни”.

“ Тебе не кажется, что нам лучше продолжить? Миссис Джек будет ждать нас!” - сказала она, но без всякого упрека в голосе.

“Хорошо”, - ответил я, взбегая по крутому песчаному склону и протягивая ей руку, чтобы помочь. Я не отпускал ее руки, пока мы не сбежали с другой стороны, не поднялись и не спустились с другого холма и не вышли на плоскую песчаную равнину, которая лежала между нами и дорогой и над которой плыло что-то вроде призрачного облака песка.

Прежде чем мы покинули песок, я серьезно сказал:

Кажется, присутствие Гормалы всегда означает мрак и печаль, рыдания и скорбь, страх и смерть. Я бы не хотел, чтобы кто-то из них приближался к тебе или твоим близким. Вот почему я поблагодарил Бога тогда и благодарю Его сейчас, что в нашей встрече не участвовала Гормала!”

Она импульсивно протянула мне руку. Когда на мгновение ее мягкая ладонь легла в мою ладонь, а сильные пальцы сжали мои, я почувствовал, что между нами возникла связь, которая, возможно, когда-нибудь позволит мне защитить ее от вреда.

Когда миссис Джек и ‘ее подруга’ выходили из отеля, я подошел к двери, чтобы проводить их. Когда я прощался, она тихо сказала мне:

“ Осмелюсь предположить, мы скоро увидимся. Я знаю, что миссис Джек намерена снова приехать сюда. Спасибо вам за всю вашу доброту. Спокойной ночи! Послышалось тряханье вожжей, топот ног по твердой дороге, размашистый круг лучей света от фонаря, когда повозка покачнулась на старте под ударами породистой лошади и понеслась вверх по крутой внутренней дороге. Последнее, что я увидел, была темная закутанная фигура в кепке "тэм-о'шантер", вырисовывавшаяся на фоне тумана из движущегося света лампы.

На следующее утро я был несколько рассеян. Половину ночи я пролежал без сна, размышляя; другую половину мне снились сны. Сны как во сне, так и наяву были смешанными, варьируясь от яркой надежды до мучительных возможностей смутного, неопределенного страха.

Сны во сне отличаются от снов наяву тем, что возможности на время становятся реальностью, и, таким образом, к добру или ко злу, удовольствию или боли, умножаются радости или страдания. Однако, несмотря ни на что, оставалась одна твердая надежда, всегда граничащая с верой: я увижу мисс Аниту—Марджори— снова.

Ближе к вечеру я получил письмо, написанное незнакомым почерком, изящным и твердым, с ярко выраженными характеристиками и четкими буквами, но с достаточной неровностью, чтобы успокоить меня. Я никогда не бываю вполне доволен писателем, чей почерк точен, буква за буквой, слово за словом, строка за строкой. "Так много можно сказать по почерку", - подумал я, глядя на письмо, лежащее рядом с моей тарелкой. Рука, у которой нет характерных черт, - это рука безвкусного человека; рука, которая слишком заметна и слишком разнообразна, сбивает с толку и ненадежна. На этом моим философствованиям пришел конец, потому что я вскрыл конверт и, не зная почерка, взглянул на подпись: “Марджори Анита”.

Я надеялся, что никто за завтраком не заметил меня, потому что чувствовал, что то краснею, то бледнею попеременно. Я отложил письмо, позаботившись о том, чтобы незаполненная обратная сторонабыла самой верхней; со всей возможной беспечностью я продолжил есть копченую хэдди. Затем я положил письмо в карман и подождал, пока не окажусь в своей комнате, где мне никто не помешает, прежде чем прочесть его.

То, что человек должен поцеловать письмо, прежде чем прочитать его, вполне допустимо, особенно если это первое, которое он получил от девушки, которую любит.

На нем не было ни даты, ни адреса. Интуиция подсказала мне, что она не указала дату, потому что не хотела называть адрес; отсутствие обоих было менее заметным, чем присутствие только одного. В письме ко мне обращались “Дорогой мистер Хантер”. Она, конечно, знала мое имя, потому что я назвал его ей; оно было на конверте. В основной части письма говорилось, что миссис Джек просила ее передать свою теплую благодарность за оказанную большую услугу; к этому она осмелилась добавить выражение своей собственной благодарности. Что в спешке и смятении ума, вызванных их неожиданным положением, они оба совершенно забыли о лодке, которую наняли и которая была потеряна. Что владелец яхты, без сомнения, будет обеспокоен этим и что они оба были бы благодарны, если бы я встретился с ним — он жил в одном из коттеджей недалеко от гавани Порт—Эрролл - и узнал у него стоимость яхты, чтобы миссис Джек могла выплатить ему ее, а также разумную сумму за потерю возможности пользоваться ею до тех пор, пока он не сможет приобрести другую. Что миссис Джек осмелилась доставить ему столько хлопот, поскольку мистер Хантер уже был так добр, что она набралась смелости злоупотребить его добротой. И было: “Искренне ваша, Марджори Анита”." Конечно, там был постскриптум — это было женское письмо! Оно гласило следующее:

“ Вы расшифровали эти бумаги? Я обдумывал их, как и другие вещи, и я убежден, что в них содержится какая-то тайна. Ты должен рассказать мне оних все, когда я увижу тебя во вторник.

М.”

Боюсь, что логика в том виде, в каком ее понимают в книгах, имела мало общего с моим восторгом при чтении этих строк; рассуждения принадлежали к тому высшему уровню мышления, на котором зиждется счастье мужчин и женщин в этом мире и в загробном. В постскриптуме не было ни одной мысли, которая не доставляла бы мне радости — полной и невыразимой радости; и чем больше я думал об этом и чем чаще перечитывал, тем больше, казалось, это удовлетворяло какую-то щемящую пустоту в моем сердце: “Вы расшифровали бумаги?” — бумаги, о существовании которых знали только она и я! Было восхитительно, что мы знали так много общих секретов. Она ‘размышляла над ними" — и над другими вещами! ‘Другие вещи!’ — Я думал о других вещах; думал о них так часто, что каждая деталь их существования или происходящего запечатлелась не только в моей памяти, но, казалось, и в самой моей душе. И из всех этих "других вещей" была одна!!...

Увидеть ее снова; услышать ее голос; заглянуть в ее глаза; увидеть, как шевелятся ее губы, и следить за каждым изменением выражения, которое может промелькнуть на этом прекрасном лице, вызванном мыслями, которые у нас должны быть общими; прикоснуться к ее руке....

Некоторое время я сидел, как человек в восторженном сне, где видишь, как все надежды сердца исполняются во всей полноте и бесконечно. И все это должно было произойти в следующий вторник — Всего шесть выходных дней!...

Я импульсивно вздрогнул, подошел к дубовому сундуку, стоявшему в углу моей комнаты, и достал бумаги.

Внимательно просмотрев их, я спокойно приступил к их тщательному изучению. Я инстинктивно чувствовал, что моим мандатом было проверить, не содержат ли они каких-либо секретных надписей. Письма я отложил в сторону, во всяком случае, на данный момент. Они были прозрачно простыми и написаны плавным почерком, который делал невозможным что-либо вроде необходимойрасшифровки. Я кое-что знал о тайнописи, потому что в детстве это было моим любимым развлечением. Когда-то я долгое время был инвалидом и взял из библиотеки моего отца книгу епископа Уилкинса, шурина Оливера Кромвеля, под названием “Меркурий, или Тайный и быстрый вестник”. Здесь были даны описания многих старых методов тайной связи, шифров, строчного письма, скрытых значений и многих механических устройств, использовавшихся в эпоху, когда переписка послов, шпионов и секретных агентов велась в основном с помощью таких средств. Этот опыт в какой-то степени навел меня на мысль о тайнописи, и с тех пор, когда в ходе разнообразного чтения я натыкался на что-либо, относящееся к этому предмету, я брал это на заметку. Теперь я просмотрел бумаги, чтобы посмотреть, смогу ли я найти следы какого-либо из методов, с которыми я был знаком; вскоре у меня появилась идея.

Это была всего лишь рудиментарная идея, предположение, возможность; но все же в нее стоило вникнуть. Для меня это не было поводом для чрезмерной гордости, поскольку явилось следствием устоявшегося вывода, а не прекрасным рассуждением, основанным на остром наблюдении. Даты писем относились к концу шестнадцатого века, когда был разработан один из лучших шифров того времени - “Двусторонний шифр” Фрэнсиса Бэкона. На это мое внимание обратила работа Джона Уилкинса, и я следил за ней с большой тщательностью. Поскольку я был знаком с принципом и методом этого шифра, я смог обнаружить признаки его существования; и поскольку это было так, у меня сразу же появилась сильная надежда найти к нему ключ. Большим преимуществом двуязычного шифра является то, что он может быть использован в любом обычном письме и что его формы и методы просто бесконечны. Все, что для этого требуется в первую очередь, - это чтобы между автором и читателем был установлен какой-то метод различения различных форм одной и той же буквы. В моем столе лежала отпечатанная на машинке копия монографии о двустороннем шифре, в которой я наполовину предположил, что, возможно, идею Бэкона можно было бы развить более полно, чтобы было достаточно меньшего количества символов, чем его пять. Оставив на минуту свое нынешнее занятие, я пошел и взял его, потому что, перечитав его, я мог бы получить какую-нибудь подсказку, которая помогла бы мне. Какая-то мысль, которая уже пришла мне в голову, или какой-то вывод, к которому я уже пришел, могли бы направить меня в этом новом лабиринте фигур, слов и символов.

Внимательно прочитав документ, время от времени сверяясь с лежащими передо мной документами, я сел и написал письмо мисс Аните, в котором сообщил ей, что я сразу же взялся за это задание по ее предложению и что я предположил, что принятый метод секретного письма, если таковой вообще существовал, вероятно, был вариантом двустороннего шифра. Поэтому я послал ей свою собственную монографию на эту тему, чтобы, если она захочет, она могла изучить ее и быть готовой углубиться в этот вопрос, когда мы встретимся. Я старательно избегал говорить что-либо, что могло бы напугать ее или воздвигнуть какую-либо преграду между нами; ситуация складывалась слишком ясно, чтобы я мог позволить себе впасть в безрассудство и чересчур поспешить. Только когда я положил письмо вместе с вложением в конверт и написал имя Марджори - мисс Аниты, — я вспомнил, что у меня нет ее адреса. Я положил его в карман, чтобы сохранить для нее до нашей встречи во вторник.

Когда я возобновил свою работу, я начал с двух оставшихсяэкспонатов. Первая представляла собой пачку примерно из тридцати страниц, вырванных из какой-то юридической книги, исписанной черными буквами. Единственнойпримечательной вещью в нем было то, что каждая страница, казалось, была покрыта точками — сотнями, возможно, тысячами на каждой странице. Второй был совсем другим: узкий листок бумаги, чуть длиннее половины листа современной почтовой бумаги, покрытый бесконечным множеством цифр ровными линиями, написанных мелко и с изысканной аккуратностью. Бумага была как раз такого формата, какой можно было бы использовать в качестве маркера в обычном кварто; о том, что ее использовали именно таким образом, свидетельствовало обесцвечивание ее части, которая, очевидно, выступала в верхней части тома. К счастью, во время долгого пыльного стояния на книжной полке сторона, на которой было написано, была обращена вниз, так что цифры, хотя и были затемнены пылью и выцвели от света и воздействия воздуха, все еще можно было разобрать. Эту бумагу я самым тщательным образом исследовал под микроскопом, но не смог разглядеть в ней никаких признаков тайнописи, кроме тех, которые могли содержаться в расположении самих цифр. Я взял лист бумаги и сделал увеличенную копию, позаботившись оставить достаточное пространство между рядами фигур и между самими фигурами.

Затем я положил копию рисунков и первую страницу с пунктиром рядом перед собой и начал их изучать.

Сначала я сосредоточил свое внимание главным образом на бумаге с цифрами, поскольку мне пришло в голову, что она по необходимости должна быть более простой для чтения из двух систем, поскольку символы должны быть самодостаточными. В пунктирных буквах, возможно, присутствовало более одного элемента, поскольку расположение значений, по-видимому, было бесконечно разнообразным, а сама новизна метода — поскольку глаза и органы чувств к нему не были привычны - поначалу затрудняла его понимание. Однако я почти не сомневался, что в конечном счете найду точечный шифр более простым из двух, когда узнаю его секрет и привыкну к его форме. Сам его объем делал вероятным предположение, что на самом деле он был простым; ибо было бы поистине бесконечной задачей разработать в такой трудоемкой форме целых два листа сложного шифра.

Снова, и снова, и снова я перечитывал письмена чисел. Вперед и назад; по вертикали; вверх и вниз, поскольку линии как по горизонтали, так и по вертикали были полными и точными, я прочитал это. Но ничто не показалось мне достаточно важным, чтобы начать с самого начала.

Конечно, то тут, то там повторялись одни и те же комбинации цифр, иногда по две, иногда по три, иногда по четыре вместе; но более крупные комбинации встречались редко и не давали мне ни малейшего намека на разгадку!

Поэтому я стал практичным и потратил остаток своего рабочего времени в тот день на то, чтобы с помощью микроскопа сделать точную, но увеличенную копию, но латинскими буквами, первой из напечатанных страниц.

Затем я воспроизвел точки настолько точно, насколько мог. Это была действительно трудоемкая задача. Когда страница была закончена, полуослепленный, я взял шляпу и пошел вдоль берега в сторону Уиннифолда. Я хотел съездить в Сэнд-Крэйгс, но даже про себя я сказал "Ржач", который лежал дальше.

“Мужчины всегда обманщики”, - пел Бальтазар в пьесе: временами они обманывают даже самих себя. Или они притворяются, что это так, что является новой и продвинутой формой того же обмана.

ГЛАВА X

ЧИСТЫЙ ГОРИЗОНТ

Если какой-либо обычный человек страдает от скуки и хочет чем-нибудь отвлечь свои мысли от постоянного размышления о собственной усталости, позвольте мне порекомендовать ему заняться толкованием тайных письмен. Поначалу, возможно, он отнесется к этому вопросу легкомысленно и будет склонен улыбнуться его тривиальности. Но через некоторое время, если в нем есть хоть капля настойчивости или упорства, которые есть и должны быть частью мужской натуры, он обнаружит, что предмет завладевает им почти полностью, исключая все остальное. Как бы он ни отворачивался от этого; никогда не принимает он стольких решений оставить этот вопрос позади; никогда так усердно не пытается найти какую-нибудь более захватывающую тему, он все равно обнаружит, что уклончивая тайна всегда рядом с ним. Со своей стороны, я могу честно сказать, что ел, пил, спал и видел сны о тайнописи в течение всех дней и ночей, прошедших между моим вступлением в таск и приездом мисс Аниты в Круден-Бей. Весь день скрытая тайна была передо мной; где бы я ни был, в своей комнате, неподвижный или корчащийся; гуляя по пляжу; или на мысе, когда бриз поет у меня в ушах, а волны плещутся у моих ног. До сих пор моим единственным опытом общения с призраками был опыт Гормалы; но даже этот опыт потерпел неудачу перед вечно обнадеживающей, вечно сбивающей с толку темой криптограмм. Самым худшим из моих ощущений и тем, что делало его еще более острым, было то, что я был твердо убежден не только в существовании криптограммы, но и в том, что мой разум уже напал на ее след. Время от времени, иногда, когда рукопись или ее копия лежали передо мной, а иногда, когда я был на виду, на мгновение вообще не думая о ней, ко мне приходило своего рода вдохновение; какая-то корневая идея, полное значение которой, как мне казалось, было трудно уловить.

Первое облегчение пришло ко мне во вторник, когда в полдень я увидел, как высокая собачья повозка промчалась мимо ворот и остановилась напротив почты.

Я, не теряя времени, добрался до повозки, чтобы помочь дамам спуститься. Марджори протянула мне обе руки и легко подпрыгнула, но пожилой леди потребовалась большая помощь. Так бывает всегда; опыт каждого молодого человека одинаков. Каждая женщина, старая или молодая, за исключением той, которую он любит нежно поднимать или нести на руках, желает, чтобы ее поднимали или несли самым неторопливым или самоотверженным образом.

Когда миссис Джек и "ее подруга" вошли в гостиную отеля, последняя сказала мне:

-Надеюсь, вы простите нас за все те неприятности, которые мы вам доставили.

“Никаких проблем”, - ответила я - и о! это прозвучало так буднично: “Всего лишь удовольствие!”

“ Спасибо, ” серьезно продолжила она, “ это очень мило с вашей стороны. Теперь мы хотим, чтобы вы прибавили доброты и снова взяли нас на ту скалу. Я еще не закончил свой набросок, и мне не нравится, когда меня ставят в тупик”.

“ Закончила свой набросок, моя дорогая, ” сказала миссис Джек тоном, который явно показывал, что все это для нее в новинку. “ Но, Марджори, его смыло в море еще до того, как мистер Хантер пришел нам на помощь! Легкий румянец, выступивший на ее лице, показал, что она поняла, в какое ложное положение поставило ее это грубое замечание; но она храбро продолжала:

“О, да, дорогая, я знаю! Я имею в виду, что, настроив свое сердце на создание этого эскиза, я хочу это сделать; даже если моя первая попытка не удалась. То есть, дорогая миссис Джек, если вы не возражаете, что мы снова туда сходим.

“О, моя дорогая, ” сказала пожилая леди, “ конечно, я сделаю все, что ты пожелаешь. Но, полагаю, будет достаточно, если я сяду на камень поблизости?" Почему-то, после нашего опыта там, я, кажется, предпочитаю материк любому месту, где вам, возможно, придется плыть, чтобы убраться подальше от него ”.

Марджори улыбнулась мне и сказала:

“ Этого вполне хватит. А корзинку с обедом можешь оставить себе, и все время следи за мной и за приливом”.

Поэтому я послал в Уиннифолд, чтобы приготовили лодку к нашему приезду. Пока дамы готовились к прогулке на лодке, я пошел в свою комнату и достал из кармана бумаги из сундука и свои рескрипты. Я взял также письмо, которое не смог доставить.

В Уиннифолде мы с мисс Анитой сделали крутой зигзаг к пляжу, пилотируемый одним из сыновей Джона Хэя, в то время как другой повел миссис Джек через перешеек мыса к Песчаным отмелям.

Когда мы спускались по крутой тропинке, ко мне вернулось видение процессии призраков, неуклонно поднимающихся по ней в канун Ламмаса; инстинктивно я оглянулся, чтобы посмотреть, наблюдает ли за нами Гормала. Я вздохнул свободнее, когда увидел, что ее нет поблизости.

Мне бы очень хотелось взять мисс Аниту одну в лодку, но я опасался, что это небезопасно. Гребля среди скал Скариса и в лучшие времена не детская забава, а я был хранителем слишком большого сокровища, чтобы идти на какой-либо риск. Мы с юным Хэем тянули, мальчик находился на носу и рулил. Такое положение вещей меня превосходно устраивало, поскольку я находился рядом с моей спутницей и лицом к ней. Мне всегда было приятно, как и любому мужчине, наблюдать за ее лицом; но сегодня ее бурная радость от красоты всего, что ее окружало, заставляла меня трепетать от восторга. День был идеальным для этого места; яркий, ясный день с легким порывом ветра от воды, который спасал от июльской жары. Море дрожало от светящихся точек, как будто было усыпано бриллиантами, а линии набегающего прилива, прокладывающие путь среди скал внизу, сами по себе были бесконечным источником интереса. Мы гребли медленно, что является самым безопасным способом передвижения в этих водах, особенно когда, как сейчас, прилив приближался к концу. Поскольку мальчик, казалось, знал каждый из мириадов камней, выступавших над водой, и, повинуясь какому-то инстинкту, даже те, что лежали внизу, мы выбрали окольный курс. Я велел ему провести нас вокруг внешних скал, с которых при нашем приближении с криками взлетали тысячи морских птиц; и когда мы подкрадывались ксамой крупной из них, мы испытывали то таинственное чувство недостойности, которое приходит к человеку на большой глубине в тени скал. Я видел, что Марджори испытывала чувство сомнения или возможной опасности, которое заставляло ее изо всех сил хвататься за каждый борт лодки, пока костяшки ее пальцев не побелели. Когда мы обогнули реку о'Пиркаппи и обнаружили, что прилив бушует среди остроконечных скал, она так смертельно побледнела, что я забеспокоился. Мне бы хотелось расспросить ее, но поскольку я знал по своему опыту о ее мужестве, что она, вероятно, предпочла бы, чтобы я хранил молчание, я притворился, что ничего не заметил. Мужское притворство мало что значит для женщин. Она сразу раскусила меня и со слабой улыбкой, осветившей бледность ее лица, как солнечный луч на снегу, сказала таким тихим шепотом, что мальчик-рыбак не расслышал:

— Я думал, что было бы в тот день для нас - только для тебя.

— Я был рад, - ответил я так же тихо, - что смог оказать хоть какую-то помощь... миссис Джек и ее подруге.

“ Миссис Джек и ее подруга очень вам признательны, — весело ответила она своим обычным голосом и интонацией. Я видел, что к ней полностью вернулось мужество, поскольку она непроизвольно отняла руки от бортов лодки. Теперь мы держались подальше от скал и на большой глубине и вскоре увидели Песчаные отмели. Поскольку мы могли видеть миссис Джек и ее спутницу, неторопливо бредущую по песку, и поскольку мы не хотели ее торопить, я попросил юного Хэя, с согласия моего спутника, держаться самой дальней из Песчаных отмелей, которая теперь была серо-белой от морских чаек. При нашем приближении все птицы поднялись и закружились с мириадами криков; приятно было видеть удивление и восхищение в глазах девушки, когда они жадно следили за проносящимся облаком птиц.

Мы бродили вокруг большой остроконечной скалы, пока не увидели миссис Джек, осторожно пробиравшуюся вдоль скал. Мы сразу же поплыли к внутреннейскале и поставили корзину с завтраком в безопасное место. Затем мы приготовили для миссис Джек небольшой укромный уголок с ковриками и подушками, чтобы она чувствовала себя непринужденно. Мисс Анита сама выбрала место. Я должен сказать, что это было не совсем то, что я должен был выбрать, потому что, когда она села, ее спина была обращена к скале, с которой она была спасена. Несомненно, это была заботливость молодой девушки, державшей свои мысли подальше от места, чреватого такими неприятными воспоминаниями.

Когда она была надежно установлена, мы отпустили мальчиков до половины прилива. Миссис Джек немного устала от своей ходьбы по песку, и даже когда мы расстались с ней, она клевала головой, чувствуя приближение сна. Затем мисс Анита достала свой маленький мольберт, который я установил для нее по ее указанию; когда ее складной табурет был правильно расставлен, а палитра приготовлена, я сел на камень у ее ног и смотрел на нее, пока она начинала свою работу. Некоторое время она рисовала молча, затем, повернувшись ко мне, вдруг сказала:

“ А что с теми бумагами? Вы уже нашли что-нибудь? Только тогда я вспомнил о письме в кармане. Не говоря ни слова, я достал его и протянул ей. На ее лице был легкий румянец, а также улыбка, когда она взяла его. Увидев дату, она импульсивно воскликнула:

“Почему я не понял этого раньше?”

- Потому что у меня не было вашего адреса, и я не знал, как с вами связаться.

“Понятно!” - рассеянно ответила она, начиная читать. Дочитав до конца, она протянула его мне и сказала:

“Теперь ты прочитаешь мне это вслух, пока я рисую; и позволь мне задавать вопросы, чтобы я мог понять”. Итак, я читал; и время от времени она задавала мне пытливые вопросы. Дважды или трижды мне пришлось перечитывать записку, но с каждым разом она начинала понимать лучше и делатьставки и, наконец, нетерпеливо сказала:

- Вы когда-нибудь прибегали к таким сокращениям?

“ Пока нет, но я мог бы это сделать. Я был так занят, пытаясь расшифровать тайные письмена, что у меня не было времени самому попробовать что-нибудь подобное написать ”.

- Вам удалось в чем-нибудь преуспеть?

“ Нет! - Ответил я. “К сожалению, должен сказать, что пока у меня нет ничего определенного, хотя я должен сказать, что удовлетворен тем, что шифр существует”.

- Вы пробовали использовать и цифры, и точки?

“И то, и другое, - ответил я, - но пока мне нужно место для старта”.

“Вы действительно думаете, исходя из того, что вы изучили, что шифр является двусторонним или основан на двустороннем шифре?”

“ Верю! Не могу точно сказать, как я пришел к такому выводу, но определенно верю.

- Существуют ли комбинации из пяти?

- Насколько я вижу, нет.

- Существуют ли комбинации, состоящие менее чем из пяти?

“ Может быть. Безусловно, есть.

“ Тогда почему бы вам, ради всего святого, не начать с сокращения двуязычного шифрования до наименьших размеров, с которыми вы можете справиться? Возможно, таким образом вы на что-то наткнетесь”.

Передо мной забрезжил свет, и я решил, что моей задачей — как только мои друзья покинут Круден — будет сократить двусложность Бэкона. С неподдельным восхищением от ее предложения я ответил мисс Аните:

“ Ваша женская интуиция быстрее моей мужской логики. ”Я сделаю все, что в моих силах, чтобы повиноваться вам, мадам!"

Некоторое время она упорно рисовала. Я смотрел на нее исподтишка, но пристально, когда странная вспышка воспоминания посетила меня; не задумываясь, я сказал:

- Когда я впервые увидел тебя, когда вы с миссис Джек стояли на скале, а вдали все камни были окаймлены пеной, твоя голова выглядела так, словно ее украсили цветами. Минуту или две она помолчала, прежде чем спросить:

- Какие цветы? - спросил я.

И снова за время нашего короткого знакомства я был настороже. В ее голосе было что-то такое, что заставило меня остановиться. Это заставило мой мозг тоже закружиться, но в нем была нотка предупреждения. В тот момент, видит Бог, я не хотел никаких подстегиваний. Я был по уши влюблен в эту девушку, и моим единственным страхом было, как бы своей опрометчивостью я все не испортил. Ни за что на свете я бы не отказался от надежд, которые зарождались во мне и наполняли меня лихорадочной тревогой. Я не мог сдержать своего рода удовлетворенного чувства, когда ответил:

“Белые цветы!”

- О! - импульсивно воскликнула она, а затем, густо покраснев, продолжила:

“Это то, что они надевают на мертвых! Я вижу!” Это был ответный удар с удвоенной силой. Не стоило пропускать это мимо ушей, поэтому я добавил:

“Существует еще одна функция "первого столбца", в которой также используются белые цветы. Кроме того, они не возлагают цветы на головы трупов.

“ От кого же тогда? Нотка предупреждения снова прозвучала в кротости голоса. Но я не обратил на это внимания. Я не хотел обращать на это внимания. Я ответил:

“ О невестах! Она ничего не ответила — словами. Она просто подняла глаза и послала сквозь меня один сверкающий взгляд, а затем продолжила свою работу. Этот взгляд был в определенной степени ободряющим, но в гораздо большей степени опасным, потому что он был полон предупреждения. Хотя в голове у меня все кружилось, я сдержался и позволил ей сменить тему разговора со всей возможной кротостью.

Соответственно, мы вернулись к шифру. Она задала мне много вопросов, и я пообещал показать ей секретные записи, когда мы вернемся в отель. Тут она вмешалась:

- Мызаказали ужин в отеле, и вы будете ужинать с нами. Я старался не дрожать, когда ответил:

- Я буду в восторге.

“ А теперь, - сказала она, - если мы собираемся сегодня пообедать здесь, нам лучше пойти и разбудить миссис Джек. Смотрите! все время, пока мы разговариваем, прилив усиливался. Пора кормить животных”.

Миссис Джек была удивлена, когда мы ее разбудили; но она тоже была готова к ленчу. Нам очень понравился обед.

В половине прилива вернулись Хэй Бойз. Мисс Анита решила, что им обоим хватит работы - нести корзину и помогать миссис Джек вернуться в экипаж. “Ты ведь сможешь нормально грести, не так ли?” - спросила она, поворачиваясь ко мне. “Теперь ты знаешь дорогу и можешь управлять. Я не буду бояться!”

Когда мы отошли далеко за скалу и увидели, что миссис Джек и мальчики с каждым шагом удаляются все дальше, я собрался с духом обеими руками; теперь я становился безрассудным и сказал ей:

“Когда человек очень беспокоится о чем-то и боится, что просто из-за того, что он не сказал того, что хотел бы сказать, он может потерять то, за что отдал бы весь остальной мир, чтобы иметь шанс получить— как ты думаешь, он должен хранить молчание?” Я видел, что она тоже уловила нотку предупреждения. В ее голосе, когда она ответила мне, были чопорность и отсутствие обычной реальности:

“ Говорят, молчание - золото. Я рассмеялся с ноткой горечи, которую не мог не почувствовать, когда ответил:

“Значит, в этом мире золото истинного счастья предназначено только для глупцов!” она ничего не сказала, но с каким-то непоколебимым вниманиемнаблюдала за миллионами сверкающих бриллиантов моря; я греб изо всех сил, радуясь, что хоть на что-то упустил. Вскоре она повернулась ко мне и со всем сиянием своего духа на лице сказала с нежностью, от которой у меня мурашки побежали по телу:

“ Ты не слишком усердно гребешь? Кажется, тебе не терпится добраться до Уиннифолда. Боюсь, мы будем там слишком рано. Спешить некуда; мы встретимся с остальными там в свое время. Не лучше ли вам держаться подальше от опасных скал. В поле зрения нет ни одного паруса; ни одного, насколько я знаю, на всем горизонте, так что вам не нужно опасаться никакого столкновения. Помните, я не советую вам прекращать грести, потому что, в конце концов, течение может унести нас, если мы будем просто пассивны. Но греби легко, и мы доберемся до гавани в целости и сохранности!

Ее речь наполнила меня потоком чувств, которым нет названия. Это была не любовь; это было не уважение; это было не поклонение; это не было благодарностью. Но оно состояло из них всех. В последнее время я так усердно изучал тайнопись, что теперь во всем, что я читал, был возможный тайный смысл. Но о! бедность написанных слов рядом с изящным богатством речи! Ни один человек, у которого есть сердце, чтобы чувствовать, или мозг, чтобы понимать, не мог ошибиться в ее значении. Она предостерегала, вселяла надежду, мужество и давала советы; все, что жена могла дать мужу, или друг - другу. Я только посмотрел на нее и, не говоря ни слова, протянул руку. Она откровенно вложила в это свою душу; на краткий, блаженный миг моя душа слилась с яркостью моря и неба.

Там, на том самом месте, где я видел, как Лаклейн Маклауд погрузился в пучину, моя собственная жизнь обрела новое существо.

ГЛАВА XI

В СУМЕРКАХ

Не без дурных предчувствий взбирался я по крутому зигзагу в Уиннифолде, ибо на каждом повороте наполовину ожидалувидеть перед собой неприветливое лицо Гормалы. Казалось невероятным, что со мной все может идти так хорошо и что при этом ее присутствие меня не потревожит. Мисс Анита, я думаю, заметила мое беспокойство и догадалась о его причине; я видел, как она проследила за моим взглядом, а затем тоже нетерпеливо выглянула наружу. Однако мы выиграли первое место и без происшествий сели в ожидавший нас экипаж. В отеле она попросила меня принести в их гостиную бумаги с секретным почерком. Она шепотом объяснила, что нам следует побыть совершенно одним, поскольку миссис Джек всегда по возможности дремлет перед ужином.

Она долго и озабоченно размышляла над бумагами и над моей увеличенной копией. Наконец она покачала головой и на время оставила это занятие. Затем я изложил ей главную из своих догадок относительно средств, с помощью которых мог быть выражен двусторонний шифр, если таковой существовал. То, что это должны быть какие-то знаки, было очевидно; но какие из тех, что использовались, были нанесены для этой цели, я пока не мог разобрать. Когда я исчерпал свой запас предположений, она сказала:

“Более чем когда-либо я убежден, что вы должны начать с сокращения двуязычного шифра. Каждый раз, когда я думаю об этом, мне становится все яснее, что Бэкон или любой другой, использующий подобную систему, естественно, усовершенствовал бы ее, если бы это было возможно. А теперь давайте пока забудем об этом. Я уверен, что вы, должно быть, хотите отдохнуть от размышлений о шифре, и я чувствую, что хочу. Ужин готов; после него, если хотите, я бы хотел еще раз сбегать на пляж.

“Еще” беги на пляж! потом она вспомнила наш предыдущий, как некую неподвижную точку. Мое сердце переполнилось, и моя решимость идти своим путем, даже если это было неразумно, возросла.

После ужина мы отправились через песчаные холмы вдоль берега в сторону Хоклоу, держась линии твердого песка чуть ниже отметки прилива.

Солнце село, и уже начинались сумерки. В этих северных широтах сумерки долгие и вначале мало отличаются от полного дневного света. Во всем чувствуется смягченная мягкость, и земля, и море, и воздух все серое. Света, однако, поначалу здесь в избытке. Тайна сумерек, какой ее знают южане, раскрывается позже, когда из-за моря подкрадывается ночь и тени сгущаются, превращаясь во мрак. И все же сумерки остаются сумерками в любой степенисвоего меняющегося существования; и ощущение сумерек одинаково во всем мире. Это время само по себе; между стрессом и осторожностью дня и безмолвным забвением ночи: Это час, когда все живые существа, как звери, так и люди, заняты своими собственными делами. С легким расслаблением приходит нечто вроде самоотдачи; душа склоняется к душе, разум к разуму, как и тело к телу в моменты более масштабного и завершенного намерения. Точно так же, как в момент после захода солнца, когда земля освещается не узким диском солнца, а великолепием широких небес над головой, тени-близнецы сливаются в одну, так и в сумерках две родственные натуры сближаются до тождества одной. Между дневным светом и темнотой по мере того, как мириады звуков жизни замирают один за другим, щебет птиц, мычание крупного рогатого скота, блеяние овец, лай собак, так же как и естественные звуки, такие как шелест деревьев, плеск падающей воды или рев разбивающихся волн, пробуждаются с новой силой, которая поражает слух ощущением намерения или сознательной мощи. Как будто во всем широком круговороте могущества природы никогда не должно быть такого явления, как застой; ни минуты равновесия, за исключением тех случаев, когда духи природы провозглашают ненормальную тишину, подобную той, что царила, когда земля стояла “во взгляде, как луна Иисуса Навина на Аджалоне”.

Духи моего спутника и мой собственный подчинились этому безмолвному влиянию наступающей ночи. Бессознательно мы шли близко друг к другу, в ногу; и молчали, окутанные окружающей красотой. Для меня это был нежный экстаз. Остаться с ней наедине таким образом, в таком месте было благом всех небес и всей земли одновременно. И так в течение многих минут мы медленно брели по пустынному песку, слушая музыку звучащего моря и гулкого берега.

Но даже Небеса взбунтовались. Кажется, что будь то наземле или на Небесах, разум не довольствуется сохранением равновесия. Всегда есть высоты, которые нужно завоевывать. Из самого моего собственного счастья и покоя, который оно мне дало, вновь возникло дикое желание покорить новые высоты и превратить нынешнюю высоту, которой я достиг, в трамплин для еще более высоких высот. Все аргументы, казалось, теснились у меня в голове, чтобы доказать, что я был прав, попросив Марджори стать моей женой. Другие мужчины просили женщин, которых они знали совсем недолго, выйти за них замуж; и со счастливым результатом. Было очевидно, что, по крайней мере, я не вызывал у нее неприязни. Я был джентльменом, порядочным и состоятельным; я мог предложить ей свое истинное и цельное сердце. Она, которая, казалось бы, была всего лишь компаньонкой богатой женщины, не могла обидеться на то, что мужчина предложил ей все, что у него было. Я уже подходил к этой теме, и она не предостерегала меня от нее; она только дала мне в приятной и искусной форме совет, в котором надежда занимала особое место. Прежде всего, пролетали дни, часы и мгновения. Я не знал ни ее адреса, ни того, когда увижу ее снова, и увижу ли вообще. Эта последняя мысль решила меня. Сегодня вечером я хотел бы говорить откровенно.

О, но мужчины скучны рядом с женщинами в том, что касается интуиции. Эта девушка, казалось, смотрела на море, и все же каким-то двойным взглядом, каким владеют женщины, она, казалось, все это время смотрела прямо сквозь меня и по моему меняющемуся выражению лица получила какое-то собственное представление. Я полагаю, видимость решимости напугала ее или насторожила, потому что она внезапно сказала:

- А не пора ли нам поворачивать домой?

“ Не сейчас! - взмолилась я, мгновенно очнувшись от своих грез. - Несколько минут, а потом мы сможем вернуться.

“ Очень хорошо, ” сказала она с улыбкой, а затем скромно добавила: “ Мы не должны задерживаться надолго. Я почувствовал, что настал мой час, и импульсивно заговорил:

- Марджорты, ты будешь моей женой? Произнеся эти слова, я остановился. Мое сердце билось так сильно, что я не могла больше говорить. Несколько секунд, которые показались мне вечностью, мы оба молчали. Осмелюсь предположить, что она, возможно, была готова к чему-то; из того, что я знаю теперь, я убежден, что ее собственным намерением было предотвратить любые надвигающиеся трудности. Но внезапность и смелость вопроса удивили ее и заставили замолчать. Она остановилась, и, когда она замерла, я увидел, как вздымается ее грудь — совсем как моя собственная. Затем с огромным усилием, потребовавшим долгого вдоха, выпрямления фигуры и расправления плеч, она заговорила:

- Но ты ничего обо мне не знаешь!

“Я знаю о вас все, что хочу знать!” Эта истинно хибернианская речь позабавила ее, даже несмотря на явную взволнованность и неловкость, если можно применить это слово к одному из столь многих достоинств. Я увидела его улыбку, и, казалось, нам обоим стало легче.

“Это звучит очень грубо, - сказала она, “ но я понимаю, что вы имеете в виду, и приму это так”. Это дало мне возможность, за которую я сразу ухватилась. Она слушала, не выказывая неудовольствия по поводу моих слов, но в целом была рада минутной паузе, чтобы собраться с мыслями, прежде чем снова заговорить:

“Я знаю, что ты прекрасна; самая красивая и грациозная девушка, которую я когда-либо видел. Я знаю, что ты храбрая, милая, нежная и вдумчивая. Я знаю, что ты умен, находчив и тактичен. Я знаю, что ты хороший товарищ; что ты художник с душой поэта. Я знаю, что ты для меня единственная женщина на всем белом свете; что после того, как я увидел тебя, никто другой никогда не сможет занять твое место в моем сердце. Я знаю, что предпочел бы умереть с тобой на руках, чем жить королем с любой другой королевой!”

“ Но ты видел меня всего дважды. Откуда ты знаешь так много приятных вещей обо мне. Хотел бы я, чтобы все это было правдой! Я всего лишь девушка, и, должна сказать, мне приятно их слышать, независимо от того, правдивы они или нет. В любом случае, если предположить, что все это правда, как вы могли их узнать?

Теперь Хоуп шла рядом со мной. Я продолжал:

“Мне не нужна была вторая встреча, чтобы узнать так много. Сегодняшний день был всего лишь повторением моей радости, подтверждением моего суждения, новым заклепыванием моих оков! Она невольно улыбнулась, отвечая:

“Ты оставляешь меня немым. Как я могу отвечать или спорить с такой убежденностью”. Затем она нежно положила руку мне на плечо и продолжила:

“ О, я понимаю, что ты имеешь в виду, мой друг. Я принимаю все это за простую истину; и поверьте мне, я горжусь тем, что слышу это, хотя это также заставляет меня чувствовать себя несколько недостойным такой веры. Но есть еще одна вещь, которую вы должны учитывать. Ради справедливости ко мне ты должен.

Она остановилась, и я почувствовал, что мое сердце охладеет. “Что это?” Я спросил. Я пыталась говорить непринужденно, но я чувствовал, что мой голос был хриплым. Ее ответ пришел медленно, но, казалось, превратил меня в ледышку:

“Но я тебя не знаю!”

В ее глазах была жалость, которая принесла мне некоторое утешение, хотя и не очень; человек, чья душа взывает о любви, не нуждается в жалости. Любовь - это великолепная самоотдача; вся спонтанность; вся радость, все удовлетворение, в которых нет места сомнениям и предусмотрительности. Жалость - это сознательный акт ума; в котором заключается знание собственной безопасности и опоры. Эти два явления могут смешиваться не больше, чем вода и масло.

Шок наступил, и я приготовился к нему. Я чувствовал, что сейчас, если вообще когда-либо, я должен поступить по-джентльменски. Это был мой долг, а также моя привилегия - оградить эту женщину от ненужной боли и унижения. Хорошо, я знал, что ей было больно говорить мне такие вещи; и эта боль была вызвана моим собственным эгоистичным порывом. Она предупредила меня ранее в тот же день, и я нарушил ее предупреждение. Теперь из-за моего поступка она оказалась в ложном положении; было необходимо, чтобы я как можно меньше причинял ей боль. Даже тогда у меня была какая-то смутная мысль, что лучшим моим планом было бы заключить ее в объятия и поцеловать. Будь мы оба постарше, я, возможно, так и поступил бы; но моя любовь была построена не таким образом. Страсть была настолько смешана с уважением, что другой путь - признание и повиновение ее желаниям - казался мне единственным, что было открыто для меня. Кроме того, у меня мелькнула мысль, что она может счесть, будто я предполагаю ее собственный импульсивный поступок на скале. Я сказал со всей добротой, на какую был способен:

В настоящее время на этот аргумент невозможно ответить. Я могу только надеяться, что время выдержит, мой друг. Только, - добавил я, и мой голос дрогнул, когда я произнес это, - Верьте, верьте, что я говорю совершенно серьезно; что вся моя жизнь поставлена на карту; и что я только жду, и я буду ждать преданно, со всем терпением, на какое только способен, повинуясь вашей воле. Мои чувства, и мое желание, и— и моя просьба останутся неизменными до самой моей смерти!” Она не сказала ни слова, но слезы навернулись на ее прекрасные глаза и потекли по раскрасневшимся щекам, когда она протянула мне руку. Она не возражала, когда я поднес его к губам и поцеловал от всей души в поцелуе!

Мы инстинктивно повернулись и пошли домой. Я чувствовал себя подавленным, но не сломленным. Сначала песок показался мне тяжелым для моих ног; но когда немного погодя я заметил, что моя спутница идет с необычной даже для нее жизнерадостностью, мне тоже снова стало весело. Мы вернулись в отель во многом в том духе, в каком и отправились в путь.

Мы нашли миссис Джек одетой во все, кроме верхней накидки, и готовой к дороге. Она ушла с Марджори, чтобы закончить свой туалет, но вернулась раньше своей младшей спутницы. Когда мы остались одни, она сказала мне после нескольких минут "хмыканья" и неуклюжей подготовки речи:

“О, мистер Хантер, Марджори сказала мне, что намерена поехать на велосипеде в Абердин из Бремара, куда мы отправляемся в пятницу. Я должен доехать из Бремара в Баллатер, а затем продолжить путь поездом, чтобы прибыть раньше нее, хотя мне придется уехать позже. Но я боюсь, что девушка отправится в такое путешествие одна. У нас здесь нет друга-джентльмена, и было бы очень любезно с вашей стороны позаботиться о ней, если бы вы случайно оказались где-нибудь поблизости. Я знаю, что могу доверять тебе в том, что ты позаботишься о ней, ты уже был так добр к ней и ко мне.

Мое сердце подпрыгнуло. Тут мне представился неожиданный шанс. Время уже показало себя моим другом.

“ Будьте совершенно уверены, ” сказал я как можно спокойнее. - Я буду искренне рад оказать вам хоть малейшую услугу. И действительно, это как раз соответствует моим планам, так как я надеялся очень скоро отправиться в Бремар на велосипеде и могу организовать поездку так, как вам будет удобно. Но, конечно, вы понимаете, что я не должен ехать, если этого не желает мисс Анита. Я не мог позволить себе навязываться ей.

“О, все в порядке!” - быстро ответила она, так быстро, что я решил, что она уже обдумала этот вопрос и осталась им довольна. “ Марджори не будет возражать. В этот момент в комнату вошла молодая леди, и миссис Джек, повернувшись к ней, сказала:

“Я попросила мистера Хантера, моя дорогая, поехать с тобой из Бремара; и он говорит, что, поскольку это как раз соответствует его планам, поскольку он собирался туда, он будет очень рад, если ты пригласишь его”. Она улыбнулась и сказала:

“О, поскольку вы спросили его, и он сказал "да", мне нет необходимости спрашивать его тоже; но я буду очень рад!” Я поклонился. Когда миссис Джек вышла, Марджори, повернувшись ко мне, сказала:

- Когда ты планировал отправиться в Бремар?

- Когда миссис Джек сказала мне, что ты уезжаешь, - смело ответила я.

“ О! Я не это имела в виду, - сказала она, слегка покраснев, “ но в какое время вы должны были быть там. На что я сказал:

“ Это будет сделано только для вашего удобства. Вы напишете и дадите мне знать? Она разгадала мою уловку с получением письма и с улыбкой предостерегающе подняла палец.

Когда мы шли по дороге, ожидая, пока приготовят собачью повозку, она сказала мне:

“Теперь я знаю, что ты можешь быть хорошим товарищем; и ты сказал, что, помимо всего прочего, я был хорошим товарищем. Так оно и есть; и между Бремаром и Абердином мы оба должны быть хорошими товарищами. Это и ничего больше! Что бы ни случилось потом, хорошо это или плохо, это время должно быть разделено”.

“ Согласен! - Сказал я и почувствовал тайное ликование, когда мы присоединились к миссис Джек. Прежде чем они начали, Марджори сказала:

Миссис Джек, я также попросил мистера Хантера приехать из Бремара. Я подумала, что ему было бы приятно, если бы мы оба спросили его, раз уж он такой застенчивый и бесстрастный!”

Она с улыбкой попрощалась и помахала хлыстом, когда они тронулись в путь.

ГЛАВА XII

ШИФР

Я прямикомнаправился в свою комнату и заново принялся за работу над двусторонним шифром. Более чем когда-либо я был убежден, что прочтение тайного письма станет первым шагом к осуществлению моих желаний относительно Марджори. Поэтому было бы странно, если бы я сначала не попробовал метод, предложенный ею самой, а именно сведение бэконовского шифра к его низшим элементам.

В течение многих часов я трудился над этой работой, и, наконец, когда я сократил пять бэконовских символов до трех, я почувствовал, что таким образом достиг всего, что было возможно.

Когда я пришел к этому результату,и проверил его точность в работе, я почувствовал, что могу поэкспериментировать со своими новыми знаниями о старом числовом шифре. Сначала я описал свой метод сокращения в качестве своего рода приложения к статье, которую я подготовил для Марджори. Затем я сделал ключ для шифрования и один для расшифровки. К этому времени уже наступила глубокая ночь,и серость раннего утра начала пробираться сквозь края жалюзи; Однако спать мне не хотелось; я был слишком взволнован, чтобы думать о сне, поскольку решение проблемы, казалось, было почти в пределах моей досягаемости. Взволнованный до состояния, которое почти напугало меня своей интенсивностью, я приготовил свою копию числового шифра и свой недавно подготовленный ключ. С усилием, потребовавшим от меня всей моей решимости, я продолжал неуклонно писать соответствующую букву под каждой комбинацией, ни разу не оглянувшись назад; ибо я знал, что даже если некоторые буквы будут неуместны в ключе, шанс распознать правильные значительно возрастет, если увидеть значительное количество букв вместе.

Затем я просмотрел все целиком и обнаружил, что многие символы состоят из букв. С такой основой для работы все остальное было просто трудом. Несколько пробных попыток, и я исправил ключ, чтобы он соответствовал некоторым комбинациям в шифре.

Однако я обнаружил, что только кое-где видны буквы; как я ни старался, я не мог разобрать промежуточные символы. Наконец мне пришло в голову, что в документе могут быть два или более шифров. При попытке проследить за этой идеей стало очевидно, что по всему шифру разбросано по меньшей мере некоторое количество мешающих чисел. Они могли быть введены только для того, чтобы сбить с толку преследование, как я предполагал, когда создавал шифр; или же они могли иметь более определенную цель. В любом случае, они мешали моей работе, поэтому я вычеркивал их по ходу дела. Так я продолжал до тех пор, пока не исчерпал весь список цифр в сценарии.

Когда я снова просмотрел буквы, переведенные с сокращенного таким образом шифра, я, к своей невыразимой радости, обнаружил, что последовательность и смысл были почти завершены. Перевод гласил следующее:

“Читать истории о целевом использовании шифра фр. Бекон. Чувства и фигуры менее достойны, чем Троица Б. де Э.”

Еще один шаг, и моя работа была выполнена. Я расположил отброшенные числа в последовательности на другом листе бумаги и обнаружил, к моему глубокому удовлетворению, что они образуют внутреннюю запись, читаемую одним и тем же ключом. “Вложенными” словами, по выражению Бэкона, были:

“Утес пещеры сокровищ в полутора градусахк северо-востоку от внешней скалы”.

Тогда, и только тогда, я почувствовал усталость. Солнце стояло высоко, но я рухнул в постель и мгновенно уснул.

Когда я проснулся, прозвучал гонг к завтраку. После завтрака, когда я возобновил свою работу, я решил сконструировать вариант моего цифрового ключа в соответствии с пунктирными буквами, поскольку теперь, когда я был на трассе, мой лучший шанс состоял в том, чтобы сконструировать, а не расшифровать. После некоторой кропотливой работы я, наконец, сконструировал шифр по этому плану.

Поэтому я начал применять свой новый ключ к копии шифра на печатных страницах.

Я работал упорно и исписал всю первую страницу, записав только ответы на те комбинации, которые вписывались в мою схему, и оставив все сомнительные вопросы незаполненными. Затем я отложил ключ в сторону и с бьющимся сердцем взглянул на результат.

Это более чем удовлетворило меня, потому что в разрозненных письмах, хотя и было много пробелов, было явно связное повествование. Затем я взял заготовки и поработал над ними, изменяя свой ключ в соответствии со схемой первоначального автора, пока постепенно не овладел секретом построения шифра.

С этого часа, пока я не перевел зашифрованный текст от начала до конца, я не знал покоя, которого мог бы избежать. Мне приходилось принимать пищу и время от времени урывать несколько часов сна, потому что работа над переводом была очень тяжелой и медленной, а напряжение моих глаз было слишком велико, чтобы поддерживать их постоянно; однако с каждым часом я становился все более легким в работе. Однако, прежде чем моя работа была завершена, наступил вечер четвертого дня. Тогда я был abабсолютным хозяином замысла писателя.

Все это время я ничего не слышал о Марджори, и уже одно это делало чрезмерную работу необходимым болеутоляющим средством. Если бы у меня не было долгой и всепоглощающей заботы о том, чтобы отвлечься от мыслей о бесконечном разочаровании, я не знаю, что бы мне следовало делать. Я полностью ожидал получить письмо с последней почтой в тот вечер. Я знал, что Марджори остановилась где-то в Округе; именно с этой почтой мы получали местные письма. Однако ничего не пришло, и ту ночь я потратил на составление точной расшифровки всего перевода.

Первая часть его была в форме буквы и гласила следующее:

“Моя дорогая Сонн, это из города Абердейн в Шотландии, где я лежу больной, и прежде чем я отправлюсь на поиски полного оправдания моего Доверия. Во время моей долгой болезни я время от времени писал полный рассказ о том, что было, чтобы вы могли знать все так, как если бы слышали собственными ушами и видели собственными глазами. Все, что я написал, предназначено для одной цели — чтобы ты, мой старший сын, и остальные мои дети, могли, если я потерплю неудачу — а я слаб телом, чтобы так стремиться, — продолжать Доверие, которому я поклялся тебе, а также себе; так что до тех пор, пока это Доверие не будет полностью утрачено, ни я, ни ты, ни они не свободны ни в чем, что может вступить в противоречие с целью, которой отныне предана наша раса. Но эта моя клятва не может слишком сильно давить на моих детей, и, если потребуется, на их детей и детей их детей до конца, будет достаточно, если кто-то один всегда будет считать себя обязанным полностью выполнить возложенное Доверие. С этой целью я настоящим поручаю всей моей крови и расе, чтобы старший сын каждого поколения считал себя обязанным выполнять цели Фонда, если только кто-либо другой изпрямой линии не возьмет на себя это от его имени. В случае невыполнения которого или если такое принятое на себя Доверительное управление потерпит неудачу, то обязанность возвращается назад и назад до тех пор, пока не будет найдено лицо, чьей обязанностью это является в силу приоритета наследования, если только кто-либо другой из прямой линии не возьмет на себя Доверительное управление от его имени. И помните, все и каждый, для кого это священный долг, что секретность составляет саму суть. Большое доверие было оказано мне в первую очередь потому, что Его Святейшество папа Сикст Пятый и мой добрый родственник, известный как испанский кардинал, милостиво отнеслись ко мне как к тому, что я был тем, в чьем сердце древняя честь нашей дорогой Испании укоренилась настолько надежно, что только время не могло стереть ее и сохранить в сердцах моих детей. Итак, в соответствии с этим великим Доверием Его Святейшество лично предоставил мне и моим сотрудникам все полномочия любого рода для того, чтобы справляться с такими обстоятельствами, которые могут возникнуть, чтобы работа, которую мы предприняли, могла во всех случаях завершиться успешно. На что Его Святейшество сформулировал Отказ, который будет сосуществовать с Фондом и который очистит от естественного греха любого, у кого при исполнении обязанностей Фонда может возникнуть какая-либо необходимость. Но поскольку Траст является секретным, и неправомерная публикация такого Отказа может привлечь внимание любопытных к его существованию, такой Документ внесен в секретный архив Ватикана, где, если впоследствии возникнет необходимость, его может найти Святой Отец, который затем может занять кафедру Святого Петра по заявлению, поданному ему от имени любого, кто может таким образом нарушить закон или правила благополучия, которыми руководствуются дети Христа. И я обвиняю тебя, о! моя просьба всегда иметь в виду, что, хотя в повествовании есть некоторые странные вещи, в моих собственных глазах они верны во всех отношениях, хотя вам может показаться, что онине согласуются с тем, что может быть сказано позже об этих временах другими людьми.

И, о, мой сын и все мои дети, примите это мое последнее благословение, а вместе с ним и мой совет, чтобы вы всегда ходили в Вере и Праведности, с Честью и на Хорошем счету, выполняя свой долг перед Святой Церковью и Королем в верном служении. Прощайте! Бог, Пресвятая Дева, Святые и Ангелы наблюдают за вами и помогают вам исполнить свой долг.

“Твой любящий отец,

“Бернардино де Эскобан”.

“ Это будет доставлено надежной рукой, ибо я боюсь, как бы они не попали в руки английской королевы или кого-либо из ее еретического окружения. Если с самого начала вам не удастся быстро выполнить возложенное на вас Доверие — что может случиться теперь, когда цель нашей великой Армады поставлена под сомнение, — может быть, будет хорошо, если тот, кому это Доверие Оказано, прибудет сюда и поселится на этих берегах, чтобы он мог следить за назначением Доверия и быть под рукой для его полного осуществления, когда представится случай. Но всегда помни, о мой сын, что тот, кто так бережет Доверие, всегда будет окружен врагами, язычниками и без угрызений совести, чья жадность, если она когда-нибудь пробудится для этой цели, станет фатальной для всего, чем мы дорожим. Dixi.”

Вслед за этим последовало:

Рассказ Бернардино де Эскобана, кавалера Креста Святого Престола и гранда Испании.

В ней была во всех подробностях изложена история огромных Сокровищ, собранных папой Сикстом Fifth для покорения Англии и которые он доверил автору повествования, который за свой счет построил и укомплектовал экипажем одно из судов армады "Сан-Кристобальф"из эскадры Кастильских галеонов. Папа, утомленный требованиями Филиппа Испанского и оскорбленный его притязаниями назначать епископов в новых владениях, а также еще больше разгневанный неосторожной наглостью графа де Оливареса, посла Испании в Риме, решил сохранить это в тайне и по предложению испанского кардинала избрал на службу дона Бернардино де Эскобана. В развитие его замысла он прислал ему для своего нового галеона “носовую фигуру”, выполненную из серебра и золота для его собственной галеры работы Бенвенуто Челлини. Кроме того, он подарил ему в качестве сувенира брошь, изготовленную той же рукой мастера, - фигурную головку, выполненную в технике петто. Дон Бернардино рассказывает о поражении Армады и о том, как его судно было повреждено, и он, опасаясь захвата вверенных ему сокровищ, закапывает их вместе с желанной фигурой на носу в водной пещере на мысе бухты на побережье Абердейна. Он взорвал вход в пещеру для безопасности. В повествовании были определенные поучительные фразы, такие как, когда папа говорит:

“С этой целью я передаю вам несметные сокровища, каких никогда не видел ни один народ”. Который должен был применяться только к распространению Истинной Веры и который в случае провала предприятия Армады должен был быть передан на попечение того Короля, который после смерти Сикста V сядет на трон. И еще:

“Пещера была большой на южной стороне залива, со множеством изгибов и глухих ответвлений.…”Черный камень с одной стороны и красный с другой, отражающий свет фонаря".

Нижеследующие меморандумы рассказывают о будущей истории Фонда:

“Повествование моего отца, великого и добрейшего дона Бернардино де Эскобана, я изложил в настоящем виде для сохранения тайны. Поскольку карту, на которую он ссылался, невозможно найти, хотя другие бумаги и карты там есть, может оказаться необходимым, чтобы филиал нашего дома мог жить в этой стране в соответствии с условиями Фонда и поэтому должен научиться говорить по-английски, как если бы это был родной язык. Поскольку я был всего лишь юношей, когда писал мой отец, прошло так много лет, что смерть внесла много изменений, и руки, которая должна была передать послание и передать мне бумаги и карту, больше нет, она, как считается, лежит рядом с моим отцом среди волн Скайров. Так что только краткая записка, указывающая на содержимое дубового сундука, в котором я их нашел, хотя и неполная, была всем, чем я мог руководствоваться. Язык , который мог бы произнести еще несколько важных слов , замолчал навсегда

“Франсиско де Эскобан”.

“23 октября 1599 года”.

“Рассказ моего деда вместе с запиской моего отца я добросовестно перевел на английский и поместил в эту секретную форму для руководства теми, кто может последовать за мной, и чья жизнь должна пройти в этом суровом климате, пока священное Доверие, возложенное на нас папой Сикстом Пятым, не будет выполнено. Когда после смерти моего старшего брата, я был всего лишь вторым сыном, меня отправили к моему отцу в Абердейн, я серьезно подготовился к тому, чтобы достойно нести бремя, возложенное на нас Фондом, и настолько выучил английский, что теперь он стал моим родным языком. Затем, когда мой отец, завершив строительство своего замка, принялся за поиски пещеры, секрет которой был утерян, в этом предприятии он, подобно моему деду, потерял свою жизнь среди вод Скайров Крудена. Вы, которые можете следовать за мной в доверии, внимательно относитесь к этому тайному письму, сделанному для смущениялюбопытных, но для сохранения нашей тайны. Всегда имейте в виду, что не все, что есть, видно на поверхности даже простых слов. Шифр моего дедушки, разработанный о. У Бэкона, ныне верховного канцлера Англии, много ртов, и каждый из них может высказаться, если будет что сказать.

“Бернардино де Эскобан”.

“4 июля 1620 года”.

В дополнение к описанию шифра при ближайшем рассмотрении я обнаружил, что в примечаниях на полях на более ранней из напечатанных страниц был отдельный шифр. В переводе это звучало следующим образом:

Вход в пещеру находится к северу от внешней скалы, в полутора градусах к северо-востоку. Риф находится от береговой отметки в трех с половиной градусах к югу от юго-востока”.

ГЛАВА XIII

ПОЕЗДКА Через ГОРУNS

Я перечитывал рассказ дона Эскобыn снова и снова,пока не усвоил досконально каждую его деталь; затем я изучал ключ числового шифра, пока не выучил его наизусть. У меня было инстинктивное ощущение, что память об этом предмете поможет мне сейчас или в будущем. Теперь меня начали одолевать новые сомнения. То, что я узнал, на самом деле было государственной тайной и имело возможные последствия, которые, несмотря на прошедшие три столетия, могли оказаться далеко идущими и опасными. Сокровище, о котором шла речь, было таким огромным, его назначение таким определенным, а его хранители так ревностно охранялись от времени и случайностей, что вероятность того, что о нем забудут, была весьма мала. Меня ни в коем случае не мучили моральные угрызения совести. Сокровище было накоплено и посвящено уничтожению Англии; и за тех, кто его собрал и отправил, мне было наплевать. То, что оно было спрятано в Британии врагами Британии во время войны, несомненно, лишало их всякого права на возвращение законным путем. Какой закон может быть на этот счет, я не знал, и пока я не узнал, меня это мало волновало. Это был случай с “искателями хранителей”, и если бы я смог найти его первым, я счел бы себя вправе использовать его в своих собственных целях. Тем не менее, я решил заглянуть в "Закон сокровищницы", который, как я смутно представлял, находился в довольно неопределенном состоянии. Поначалу ни один из этих вопросов меня не беспокоил. Они действительно были второстепенными вопросами до тех пор, пока сокровище не будет найдено; когда они приобретут первостепенное значение. Я чувствовал, что моим первым шагом к завоеванию руки Марджори Аниты было прочесть шифр. Это я сделал; и при этом открыл тайну такого свойства, что она могла бы поставить меня выше мечтаний алчности и дать возможность сделать предложение любой девушке в мире. Я полагаю, что считал это сокровище уже своим собственным, как если бы я уже извлек его из недр земли.

Ранним утром я отправился в Уиннифолд, захватив с собой карманный компас, чтобы точно определить место, где был закрыт вход в пещеру. Я, конечно, знал, что даже гранитные скалы не могут выдержать нетронутыми удары трех столетий штормового моря, триста лет и зим, тысячи ночей сильного мороза и дней палящего солнца, которые прошли с тех пор, как вход в пещеру был так грубо разрушен. Но, признаюсь, я был не готов к полному уничтожению всех следов его местонахождения. Раз за разом море вгрызалось в сушу; падающие камни, расползающаяся зелень и дрейфующий песок изменили прибрежную полосу до неузнаваемости.

Однако я сделал все, что мог, чтобы сориентироваться в местности, указанной доном де Эскобаном, пройдя вдоль вершины утеса, начиная с самого края Витсеннан-Пойнт, пока не достиг места, где выступал южный край внешней скалы Скарес.

Затем, к своему удивлению, я обнаружил, что это было как можно ближе по направлению к моему собственному дому. На самом деле, когда я взглянул на план моего дома, составленный местным землемером, я обнаружил, что северная стена образует прямую линию, ведущую к южной оконечности главной скалы Скаров. Поскольку было очевидно, что то, что первоначально было фасадом пещеры, обвалилось и было частично изношено и обработано, моей последнейнадеждой было, что сама пещера находится под частью моей земли, если не под самим домом. Это придало всему делу новую черту. Если бы мое предположение было верным, мне вообще не нужно было спешить; самое безопасное, что я мог бы сделать, это тихо проделать проход из моего дома в пещеру и исследовать на досуге. Для этого все казалось ясным. Рабочие, которые строили здание, ушли, а приезд декораторов еще не был назначен. Таким образом, дом мог быть в моем полном распоряжении. Возвращаясь в отель, я прикидывал в уме, как мне достать из Глазго или Абердина подходящие инструменты для рытья и прорубания скалы в дом; их присылали в ящиках, чтобы никто не заподозрил, что я затеваю. Эту работу пришлось бы выполнять самому, если бы я хотел сохранить секретность. Теперь мне нужно было так много рассказать Марджори, когда мы встретимся, что я чувствовал, что едва ли буду знать, с чего начать, и деловая сторона моего разума начала планировать и расставлять все так, чтобы все шло в должном порядке и с наилучшим эффектом.

Когда я добрался до отеля, меня ждало письмо от Марджори, пришедшее с последней почтой. Я унес его к себе в номер и запер дверь, прежде чем открыть. На нем не было ни адреса, ни даты, и оно было явно характерным:

“Мой дорогой сэр, миссис Джек просит меня написать ей, чтобы сообщить, что мы покидаем Бремар во вторник. Мы остановимся в отеле "Файф Армс", и она будет очень рада, если вы позавтракаете с нами в девять часов утра в комнате № 16. Это все, конечно, на случай, если вы захотите съездить в Абердин. Мы завтракаем так рано, потому что поездка предстоит долгая, шестьдесят миль, и миссис Джек считает, что мне следует отдохнуть по крайней мере дважды в пути. Поскольку, я полагаю, вы знаете road, она будет рада, если вы любезно организуете наши остановки. Миссис Джек покинет Бремар около трех часов и поедет в Баллатер, чтобы успеть на поезд, отходящий в половине шестого. Она просит меня передать, что надеется, что вы простите ее за беспокойство, которое она вам доставляет, и убедить вас, что на случай, если вы предпочтете не приезжать, или если произойдет что-то, что помешает вам, она вполне поймет телеграмму с одним словом ‘сожалею’. Кстати, она будет вам очень признательна, если вы будете любезны не упоминать ее имени — ни фамилии, ни отчества — ни при ком из людей — незнакомых или служащих отеля, ни в Бремаре, ни во время путешествия, ни вообще в течение дня. Поверь мне,

Искренне ваш,

“Марджори Анита”.

“P.S. — Как насчет шифра; вы сократили число букв или уже получили какую-нибудь подсказку?

“P.P.S. — Я не думаю, что что-либо, если только это не будет действительно серьезно, помешает твоему приезду. Миссис Джек с таким нетерпением ждет, когда я совершу эту велосипедную прогулку.

“P.P.P.S. — Вы уже заметили какие-нибудь корабли? Или еще какие—нибудь белые цветы - для мертвых?”

Я долго сидел с письмом в руке после того, как перечитал его снова и снова много-много раз. С каждым разом его цель казалась мне все более ясной. Возможно, ко мне вернулась моя старая привычка годичной давности находить во всем тайный смысл. Я думал и думал; и привычка к самоанализу заставила меня рассуждать о причинах даже в разгар полета воображения. “А не может ли быть, - подумал я, - что существуют второстепенные формы Второго Зрения; Сны наяву, основанные на каком-то великом усилии истины?” В реальном мире существуют проявления жизни как в низших, так и в высших формах; и все же все они в равной степени инстинктивно связаны с каким-то высшим принципом, который разделяет живых и мертвых. Тайные голоса мозга не всегда должны звучать громом; Художнику-Мечтателю внутри нас не всегда нужно иметь полное полотно для проявления своего мастерства ”.

Во вторник утром, когда ровно в девять часов я отправился в "Файф Армз" в Брэмар, я застал Марджори одну. Она вышла вперед с яркой, откровенной улыбкой и пожала руку. “Очень рада вас видеть” - вот и все, что она сказала. Через некоторое время она добавила:

“ Миссис Джек будет здесь через минуту или две. Прежде чем она приедет, понятно, что между этим и Абердином, да и вообще на сегодняшний день, мы с тобой будем только товарищами ”.

“Да!” - сказал я, а затем добавил: “Без предубеждения!”

Она обнажила в улыбке свои жемчужные зубки и ответила:

“Хорошо. Без предубеждений! Да будет так!” Затем вошла миссис Джек, и, тепло поприветствовав меня, мы сели завтракать. Когда с этим было покончено, Марджори нарезала большую упаковку бутербродов и сама завязала их. Она протянула их мне со словами:

“ Ты не против взять это с собой. Будет приятнее пообедать где-нибудь вне дома, чем идти в отель; ты так не думаешь? Излишне говорить, что я сердечно согласился. Оба наших велосипеда стояли наготове у двери, и мы, не теряя времени, взвесились. Действительно, моя спутница выказывала некоторое беспокойство по поводу того, что ей нужно поскорее уйти, как будто она хотела избежать наблюдения.

День был чудесный. Светило яркое солнце; небо было бирюзового цвета, по которому то тут, то там пробегали стайки пушистых облаков. Свежий восточный бриз гнал нас вперед, как под парусом. Воздух был прохладным, а дорога гладкой, как асфальт, но с упругостью хорошо утрамбованного гравия. При малейшем усилии крутить педали мы, казалось, просто летели. Я мог видеть радостное возбуждение на лице моего спутника так же ясно, как ощущал его в своей собственной натуре. Все былорадостно, вверху, внизу, вокруг нас; и я сомневаюсь, что во всем широком круге солнечных лучей было два таких радостных сердца, как у Марджори и у меня.

Пока мы летели, прекрасный пейзаж по обе стороны от нас казался бесконечной панорамой. О высоких горах, поросших вереском, который кое-где, несмотря на раннее время года, пробивался нежными розовыми пятнами; о раскидистых лесах, чьи скрипучие ветви, раскачиваемые ветром, отбрасывали на нашем пути калейдоскопические узоры света; о коричневой реке, питаемой бесконечными потоками, несущимися по ложу из камней, которые тут и там поднимали свои темные головки сквозь пену коричнево-белой воды; о зеленых полях, простиравшихся по обе стороны реки или круто поднимавшихся у наших ног к опушке высоких сосен или черным горам, возвышавшимся сразу за ними; о бесконечных лесах, которые тянулись вдоль берега. проходы в лесу, где сквозь темную тень коричневых стволов поднималась коричневая масса давно опавших сосновых иголок, устилавших землю внизу, и где солнечные лучи падали местами с кажущимся невыносимым блеском! Затем снова вышли на открытое пространство, где солнечный свет казался совершенно естественным, и даже идея тени казалась нереальной. Вниз по крутым холмам, где земля, казалось, ускользала из-под наших летающих колес, и вверх по холмам поменьше, несомым без усилий ветром позади нас и быстрым ускорением нашего шага.

Через некоторое время горы перед нами, которые поначалу казались сплошной линией хмурых великанов, преграждающих нам путь, казалось, открыли нам дорогу. Мы проносились круг за кругом, изгибаясь за изгибом, отступая и открывая новые перспективы; пока, наконец, не въехали в открытый промежуток между холмами вокруг Баллатера. Здесь, перед лицом возможной опасности, мы начали осторожно спускаться с крутого холма в город. миссис Джек предложила нам сделать нашу первую остановку в Баллатере. Однако, когда мы снова прибавили шагу у подножия холма, Марджори сказала:

“О, давай не будем останавливаться в городе. Я не смогла этого вынести сразу после той чудесной поездки по горам”.

“Согласен!” Я сказал: “Давайте двигаться дальше! Эти двадцать миль кажутся сущим пустяком. За Камбус-о-Мэй на северной стороне есть озеро; мы можем объехать его и снова вернуться на дорогу в Диннет. Если хочешь, мы можем пообедать в тени прекрасного леса на дальней его окраине.

“ Это будет очаровательно! ” сказала она, и счастливая девичья свежесть ее голоса была подобна музыкальному аккорду, который хорошо подходил к этой сцене. Миновав Баллатер и поднявшись на холм к железнодорожному мосту, мы остановились, чтобы оглянуться; и в неподдельном восторге она схватила меня за руку и прижалась ко мне. И неудивительно, что она была тронута, ведь в мире может быть мало мест равной красоты подобного рода. Прямо над нами, справа, и снова через долину, возвышались горы насыщенного коричневого цвета с пурпурными вкраплениями и зелеными полосами; а перед нами, в центре амфитеатра, два круглых холма, вырисовывающиеся в легком тумане, служили порталами в долину, которая поднималась вверх между холмами за ней. Дорога в Бремар казалась настоящей дорогой тайн, охраняемой заколдованными воротами. Со вздохом мы повернулись спиной ко всей этой красоте и, обогнув реку, побежали мимо Камбус-о-Мэй между сосновыми рощами, открывая вид на новую красоту. На востоке перед нами простиралась могучая гряда холмов и пустошей, со всех сторон окруженных огромными горами, которые уходили одна за другой в туманную даль нежно-голубого цвета. Далеко внизу, у наших ног, лежали два обширных озера сапфирового оттенка, окаймленных тут и там лесом и усеянных маленькими островками, деревья которых склонились к самой кромке воды. Марджори некоторое время стояла в восхищении, ее грудь вздымалась, а лицо пылало. Наконец она со вздохом повернулась ко мне; ее прекрасные глазаблестели от непролитых слез, когда она сказала:

“О, было ли когда-нибудь в мире что-нибудь более прекрасное, чем эта Страна! И была ли когда-нибудь такая восхитительная поездка, как наша сегодня!”

Любит ли когда-нибудь мужчина женщину больше, чем когда она показывает себя восприимчивой к красоте и тронутой полнотой и простотой эмоций, в которых отказано представителям его пола? Я думал, что нет, когда мы с Марджори спускались по крутой дороге и огибали кристально чистые озера Кендер и Даван, направляясь к лесу, в котором нам предстояло пообедать на свежем воздухе. Здесь, защищенные от ветра, солнечные лучи казались слишком сильными, чтобы было приятно сидеть на открытом воздухе, и мы были рады тени деревьев. Когда мы сели и я начал распаковывать ланч, Марджори сказала:

“ А теперь расскажи мне, как у тебя продвигаются дела с шифром. Я стоял неподвижно так долго, что она подняла голову и бросила на меня острый удивленный взгляд.

В очаровании ее присутствия я совершенно забыл о шифре и о том, что из него может вырасти.

ГЛАВА XIV

ОБЩИЙ СЕКРЕТ

“ Мне так много нужно рассказать, - сказал я, - что я даже не знаю, с чего начать. Возможно, мне лучше рассказать вам все здесь, посколькуздесь мы одни, и вряд ли нас побеспокоят. Мы прибыли так быстро, что у нас много времени и нам не нужно торопиться. Когда вы пообедаете, я вам все расскажу.

“О, пожалуйста, не жди до тех пор, - сказала она, - я вся в нетерпении. Дай мне знать прямо сейчас”.

“Молодая женщина, - строго сказал я, - в настоящее время вы неискренни. Вы знаете, что ужасно голодны, как и должно быть после двадцатимильной поездки верхом; и вы говорите в соответствии со своими представлениями об условностях, а не от чистого сердца. Это не условность; во всем наряде нет ничего традиционного. Ешьте еду, приготовленную для вас заботливой и обаятельной девушкой!” Она предостерегающе подняла палец и сказала:

— Помните “Приятного товарищества - без предубеждений”.

“Хорошо, ” ответил я, - так и будет. Но если леди захочет привлечь меня к уголовной ответственности за клевету, я обязуюсь повторить это выражение, когда, где и как она это сделает. Я повторю утверждение и буду отвечать за последствия ”. Она продолжала есть свои бутерброды, как мне показалось, без всякого недовольства. Когда мы оба доели, она повернулась ко мне и сказала:

“ Сейчас! Я достал из кармана рескрипт рассказа дона Бернардино де Эскобана и протянул его ей. Она посмотрела на него, перевернула страницы и еще раз взглянула на них по пути. Затем она вернулась к началуи, прочитав первые несколько строк, сказала мне с жадным выражением в глазах:

“Это действительно перевод "тайного письма"? О, я так рада, что тебе это удалось. Ты милый!” Она достала часы и, взглянув на них, продолжила: “У нас еще куча времени. Не прочтете ли вы мне? Так будет намного приятнее! И позвольте мне задать вам вопросы.

“В восторге!” Я ответил: “Но не будет ли лучше, если я сначала прочитаю это от начала до конца, а потом позволю вам задавать вопросы!" Или еще лучше, если вы сами прочтете это от начала до конца, а затем спросите: ”У меня была цель в этом. Если бы мне пришлось читать это, мои глаза должны были быть полностью поглощены моей работой; но если бы она читала, мне не нужно было бы отрывать их от ее лица. Я жаждал увидеть меняющееся выражение, с которым она будет следить за каждым этапом этой странной истории. Она подумала несколько секунд, прежде чем ответить, и, как ей показалось, посмотрела мне прямо в глаза. Я думаю, она разгадала мою тайну или, по крайней мере, достаточно ее, чтобы понять мое желание; ничто другое не могло объяснить нежный румянец, разлившийся по ее лицу. Затем она сказала довольно кротким тоном:

- Я прочту это сам, если ты считаешь, что так будет лучше!

Я никогда не забуду это чтение. Ее лицо, всегда выразительное, было для меня как открытая книга. К этому времени я был уже достаточно хорошо знаком с повествованием де Эскобана, поскольку с бесконечным терпением выкапывал его букву за буквой из шифра, в котором он так долго хранился. Поскольку я также переписал это дважды, неудивительно, что я хорошо это знал. Пока она читала, я так внимательно следил за ней, что мог бы с точностью до предложения сказать, как далеко она продвинулась в истории. Однажды она бессознательно поднесла руку к горлу и нащупала брошь, но тут же снова отдернула ее, бросив на мгновение взгляд на меня из-под ресниц, чтобы убедиться, заметил ли я. Она увидела, что я прочитал, с улыбкой покачала головой и продолжила читать.

Закончив читать, она глубоко вздохнула, а затем протянула мне руку со словами:

“Браво! Поздравляю вас от всего сердца!” Ее прикосновение взволновало меня; она вся горела, и на ее лице было целеустремленное выражение, которое было вне всякой радости, которую она могла испытывать по поводу любого моего успеха. Это так поразило меня, что я импульсивно сказал:

“ Чему ты так радуешься? Она ответила инстинктивно, не подумав:

“ Потому что ты скроешь это от испанцев! Затем она внезапно остановилась, жестом подавив себя.

Я почувствовал себя немного задетым. Я думал, что ее беспокойство было скорее индивидуальным, чем политическим. Что в таком вопросе даже до расовой ненависти пришла бы радость от успехов даже такого друга — без предрассудков, — каким был я. Посмотрев на меня, она, казалось, увидела меня насквозь и сказала

Протянув свои белые руки,

как будто молится тот, кого обидели —

“ О, прости! Я не хотел причинить тебе боль. Я пока не могу объяснить; не сегодня, это только по-дружески.— Да, без предубеждения”, — потому что она увидела мой взгляд и ответила на него: “Но когда-нибудь ты поймешь”. Она была так явно смущена и огорчена тем, что по какой-то причине, которой я не понимал, проявила сдержанность по отношению ко мне, который был так откровенен с ней, что я счел своим долгом успокоить ее. Я попытался сделать это, заверив ее, что вполне понимаю, что у нее была какая-то веская причина, и что я был вполне доволен ожиданием. Я не удержался и добавил, прежде чем остановиться: “В конце концов, это мелочь, которой приходится ждать; когда мне приходится ждать чего-то гораздо более важного”. Предупреждающий палец снова был поднят с улыбкой.

Затем мы снова повторили весь рассказайв, на этот раз я читал, а она останавливалась, чтобы задать мне вопросы. Спрашивать было особо не о чем; вся история была настолько простой, что рассмотрение не заняло много времени. Затем она попросила меня объяснить, как я пришел к расшифровке криптограммы. Я достал свою записную книжку и приступил к изготовлению ключа к шифру, по ходу дела объясняя принцип. “Для меня, ” сказал я, “ это очень полное выражение, и его можно использовать бесконечным количеством способов. Можно использовать любой способ выражения, который имеет два объекта с пятью разновидностями каждого”. Здесь она прервала меня. Во время объяснения я протягивал руки с растопыренными пальцами, как естественный способ выразить свою мысль. Она сразу поняла, что ускользнуло от меня, и, всплеснув руками, импульсивно воскликнула:

“Как твои две руки! Это восхитительно! Две руки, и по пять пальцев на каждой. Мы можем говорить на новом алфавите глухонемых, который никто, кроме нас самих, не сможет понять!”

Ее слова взволновали меня. Еще один секрет, которым я хотел поделиться с ней; еще один секрет, который будет заключаться в постоянном упражнении, в следовании общей мысли. Я уже собирался заговорить, когда она жестом остановила меня.

“Прости!” - сказала она. “Давай, объясни мне! Мы можем подумать о разнообразии позже!”

Поэтому я продолжил:

“Пока у нас есть подходящие средства, нам остается только переводить на двуязычный язык, и мы, знающие это, можем понять. Таким образом, у нас двойная охрана секретности. Есть люди, которые могли бы перевести в символы, с которыми они знакомы, символы, с которыми они не знакомы; но в этом методе у нас есть буфер невежества или тайны между известным и неизвестным. Существует также такое преимущество: шифр в его нынешнем виде в достаточной степени основан на науке или, во всяком случае, упорядочен, так что его ключ легко поддается воспроизведению. Как вы видели, я могу создать ключ без чьей-либо помощи. Двусторонний шифр Бэкона является научно точным. Следовательно, его можнолегко воспроизвести; метод исключений также полностью рационален, так что нам не составит труда запомнить его. Если бы два человека взяли на себя труд выучить символы билиберальной системы, сохраненные после исключений и используемые в этом шифре, они могли бы с очень небольшой практикой научиться писать или читать от руки. Действительно, предложение, которое вы только что сделали, об алфавите для глухонемых написано с большой буквы. Это просто, как божий день! Вам нужно только решить, означает ли большой палец или мизинец 1 или 2; а затем воспроизвести правой или левой рукой, используя пальцы каждой руки, пять символов исправленного билитерального алфавита, и вы сможете говорить так же хорошо и легко, как это делают глухонемые!” И снова она импульсивно заговорила:

“ Давайте оба выучим наизусть символы нашего шифра, и тогда нам не понадобится даже создавать ключ. Мы можем разговаривать друг с другом в толпе, и никто не поймет, о чем мы говорим”.

Это было очень мило с моей стороны. Когда мужчина влюблен, как я, все, что связывает его с его дамой, и только с ней, обладает неописуемым очарованием. Это была вечная связь, если бы мы захотели, чтобы это было так, и если бы Судьба была благосклонна к нам.

“Судьба!” С этой мыслью я вспомнил слова Гормалы, сказанные мне в самом начале. Она сказала мне, и почему-то мне казалось, что я всегда верил в то же самое, что Судьбы действуют сами по себе и по-своему. Доброта или недоброжелательность не играли никакой роли в их работе; жалости не было места в начале их интереса, так же как и раскаянию в конце. Возможно ли, что в схеме Судьбы, в которой были Гормала, я и Лаклейн Маклауд, нашлось место и для Марджори? Колдунья сказала, что Судьбы исполнят свою волю, хотя для ее исполнения и пришли элементы из прошлых веков и с концовземли. Шифр дона де Эскобана пролежал скрытым три столетия только для того, чтобы быть возрожденным в свое время. Марджори происходила из народа, которого не существовало, когда жил Дон, и из места, которое в его время было далекой родиной краснокожего человека, волка, бизона и медведя.

Но все же, что связывало Марджори с доном де Эскобаном и его тайной? Как я и думал, я увидел, как Марджори, которая повернулась ко мне спиной, тихонько вынула что-то из горла и положила в карман. Вот и разгадка.

Брошь! Когда я подобрал его с моря в "Сэнд Крейгс", я вернул его ей, едва взглянув; и поскольку с тех пор я часто видел его без всякой тайны, я почти не обратил на него внимания. Мне пришло в голову, что оно было той же формы, что и то, что, по описанию дона де Эскобана, было дано папой римским. Я заметил только большую фигуру и еще одну маленькую; но, конечно, это не мог быть никто иной, как фигура Святого Христофора. Мне хотелось бы сразу же спросить об этом Марджори, но ее уже сказанные слова откладывали объяснение, а ее недавний поступок, о котором я, как предполагалось, ничего не знал, убрав это с глаз долой, запретил мне расспрашивать. Однако тем больше я думал, и другие вопросы, касающиеся этого, теснились в моем сознании.

Цепочка была полной, единственным слабым звеном была связь между Марджори и брошью Святого Кристофера. И даже здесь была какая-то тайна, признанная в ее скрытности, которая могла объясниться сама собой, когда придет время.

В связи с моим последним предположением дело приняло для меня такой серьезный оборот, что я подумал, что было бы неплохо улучшить ситуацию с Марджори, насколько это возможно, чтобы узнать что-нибудь о ее окружении. Она сама запретила мне задавать вопросы, но все же мне не хотелось упускать этот шанс без особых усилий, поэтому я сказал ей:

- Сегодня мы многому научились, не так ли?

“Действительно, так и есть. Едва ли кажется возможным, что один день мог так измениться!”

“ Полагаю, нам следует исходить из того, что новое знание должно применять новые условия к установленному факту? Я сказал это с некоторой застенчивостью; и я мог видеть, что перемена в моем тоне, во многом против моей воли, привлекла ее внимание. Она, очевидно, поняла мое желание, потому что решительно ответила:

Если вы подразумеваете под "новыми условиями’ любое изменение соглашения, заключенного между нами на сегодняшний день — да, я помню "без предубеждений", — то в наших новых знаниях нет ничего, что могло бы изменить старые. Пожалуйста, помните, сэр, что этот день особенный, и нельзя допустить, чтобы что-либо, кроме действительно очень серьезного, изменило то, что установлено относительно него ”.

“Тогда, — сказал я, - во всяком случае, давайте изучим шифр - наш шифр, как вы его очень правильно назвали”.

“ О нет! конечно? это было сказано с нарастающим румянцем.

— Действительно, да, рад сообщить!

- Береги себя! - многозначительно ответила она, а затем добавила:

“Очень хорошо! Пусть будет по-нашему. Но на самом деле я не имею права на его раскрытие; я чувствую себя обманщиком, когда слышу, как ты это говоришь”.

“Будь проще”, - ответил я. “Ты помогла мне больше, чем я могу выразить словами. Это было ваше предложение сократить термины в билитеральном тексте; и именно таким образом я прочитал шифр. Но в любом случае, когда мы называем это ”нашим“, я буду доволен, если слово ”наш", — я не мог удержаться, чтобы не повторить это слово, потому что оно доставляло мне удовольствие; ей оно тоже не рассердило, хотя и заставило ее покраснеть, — будет применено не к изобретению, а к обладанию!

“Хорошо”, - сказала она. “Это мило с вашей стороны. Я не могу с вами спорить. Поправка принята! Давайте снова встанем на колеса. У тебя с собой ключ к нашему шифру; ты можешь называть мне пункты один за другим, и мы будем изучать их по ходу дела.

И вот, когда мы огибали озеро Даван, а ветер гнал нас вперед, за исключением того момента, когда мы снова выехали на шоссе в Диннет, я повторил символы сокращенного двуязычия. Мы повторяли их снова и снова, пока не перестали озадачивать друг друга вопросами с ног до головы, "увиливая", как говорят школьники.

О, но эта поездка была восхитительной! Между нами было какое-то осознанное равенство, которое, я видел, мой товарищ чувствовал так же, как и я. По падающей дороге мы мчались почти без усилий, наши колеса, казалось, скользили по воздуху. Когда мы подъехали к мосту через железную дорогу чуть выше Абойна, где река берет начало на севере и протекает под берегом из сланца и камней, мы спешились и оглянулись. Позади нас был наш последний вид на ущелье над Баллатером, где два круглых холма стояли как врата, и где облачная гряда, нависшая над нами, создавала тайну, полную восхитительного очарования и не менее восхитительных воспоминаний. Затем мы со вздохом повернулись.

Там перед нами лежала темная аллея между смыкающимися соснами. Не менее таинственная, но кажущаяся темной и мрачной.

ГЛАВА XV

СВОЕОБРАЗНЫЙ ЗВАНЫЙ ОБЕД

Мы не стали останавливаться в Абойне, а проехали дальше, за Кинкардин О'Нил, и сделали второй привал недалеко от моста Потарч, где выпили чаю в маленькой гостинице на правом берегу реки. Затем на некоторое время мы перегнулись через парапет и смотрели на воду, быстро текущую далеко внизу, когда река сужается от своего галечного русла к скальному ущелью, на котором покоится мост. В непрерывном журчании воды есть что-то успокаивающее, возможно, что-то гипнотическое. Это бессознательно уводит мысли человека все дальше и дальше, пока реальность настоящего в какой-то мере не утрачивается и ум не устремляется к воображению через области неизвестного. Когда я смотрел на Марджори, когда послеполуденное солнце падало на ее великолепную фигуру и подчеркивало ее четкий профиль со всей завершенностью камеи, я не мог не быть поражен союзом мягкости и независимости, который так ясно проявлялся в ней. Не задумываясь, я высказал все, что у меня на уме. Это привилегия тех, кто понимает друг друга, или очень молодых людей - озвучивать последнюю часть хода мыслей, не чувствуя необходимости просвещать слушателя относительно того, что послужило основанием для заключения. С каждым часом во мне росло чувство, что, даже если я не мог до конца понять Марджори, она, по крайней мере, понимала меня.

“Но ведь все вы, американские девушки, такие независимые!”

Она, казалось, нисколько не удивилась такому странному завершению рассуждений; очевидно, она следовала какому-то собственному ходу мыслей, и по какому-то счастливому инстинкту мои слова соответствовали ему. Не поворачиваясь ко мне, но по-прежнему не сводя глаз с ручья, туда, где вдали он уходил вправо через просвет междупоросшими травой холмами, она ответила:

“ Да! Нас, как правило, воспитывают независимыми. Похоже, это часть того, что наши люди называют ‘гениальностью" страны. Действительно, для многих, как женщин, так и мужчин, это своего рода необходимость. Наша нация настолько обширна и расширяется так быстро, что почти везде происходит разделение семей. В основном все дети одного поколения становятся главами семей следующего. Так или иначе, основная масса нашей молодежи все еще следит за закатом; и в новой жизни, которая приходит к каждому, будь то на полях, в городе или при освоении дикой природы, единственное, что делает жизнь сносной, - это независимость, которая является еще одной формой уверенности в себе. Именно это позволяет им противостоять голоду, жажде и всем опасностям, подстерегающим первопроходцев; это в городах делает одиночество выносимой как для молодых, так и для старых; это заставляет их терпеливо работать и учиться; это делает их самоотверженными, бережливыми и выносливыми. Я говорю вам, что именно это создает расу патриотов, чьи голоса звучат в унисон до тех пор, пока великий глас нации, поднятый во имя какого-нибудь благого дела, не зазвучит эхом по всему миру!” По мере того, как она говорила, она становилась все более и более серьезной, все более и более воодушевленной, пока ее голос не начал вибрировать, а лицо краснеть. Когда в конце она повернулась ко мне, ее глаза были полны духовного света. Я посмотрел на нее и, должно быть, выразил свою любовь и восхищение, потому что ее глаза опустились, а румянец на лице сменился мягким румянцем. Она повернулась, снова посмотрела на воду, а затем продолжила говорить:

“Это хорошая сторона нашей независимости и доброе дело, которому она служит; те, кто не знает лучшего, не упускают того, что могло бы быть. Но о! за это нужно платить. Маленькие страдания изо дня в день могут вырасти в массу, которая в конце концов перевесит те, кажущиеся гораздо большими "я", которые проявляются все сразу. Никто не знает и никогда не узнает, сколько тихой, тупой боли уходит на то, чтобы приучить женское сердце к одиночеству жизни. Я не видела этого так часто, как некоторые другие; моя жизнь протекала в приятных местах, и только благодаря мелким жизненным случайностям я узнала о негативной боли, которую приходится терпеть другим девушкам. Это так много - видеть вокруг себя знакомые лица нашей юности; встречать сочувствие на каждом шагу жизни и знать, что к нам всегда относятся с пониманием. Мы, женщины, должны что-то отдавать, чтобы быть счастливыми. Самые сильные духом, как мы их называем, винят Создателя в таком расположении вещей — или я не знаю, кого или что они винят; но остальные из нас, достаточно мудрые, чтобы принять то, что изменить нельзя, пытаются понять, что можно сделать к лучшему. Мы все хотим заботиться о ком-то или о чем-то, даже если это всего лишь кошка или собака. Что касается меня самого, то, сколько я себя помню, я мечтал иметь брата или сестру, но я думаю, что в глубине души я хотел именно брата. Конечно, по мере того, как я вливался в свое реальное окружение, я перерастал это; но однажды это вернулось ко мне с новой силой. Мы остановились на несколько дней в одном из тех великолепных английских домов, где жила растущая семья мальчиков и девочек. Там была одна милая молодая девушка, примерно моего возраста, которую, казалось, боготворили все ее братья. Когда мы приехали, все они собирались на вечернюю молитву. Последние лучи солнца падали сквозь старое витражное окно большого баронского зала и освещали маленькую семейную группу. Девушка сидела между двумя своими младшими братьями, большими крепкими парнями, обладавшими всеми признаками семьи солдат. Во время молитвы каждый из них держал ее за руку, а когда все они преклонили колени, ее руки обвились вокруг их шей. Я не мог не чувствовать глубоко — в самых глубинах своей души - как это было хорошо для них всех. Я бы отдал все, что у меня есть или когда-либо, вероятно, будет, за то, чтобы у меня было такое воспитание. Подумайте, как спустя годы это вернется к этим мальчикам в часы испытаний, или боли, или процветания, или страсти; во все времена, когда будет подвергаться испытанию их мужественность, или их честь, или их ценность; как они будут помнить слова, которые были сказаны им так, как они были сказаны, и которые были выслушаны так, как их слушали, среди сочувствия и любви. Много-много раз в грядущие годы эти мальчики будут благословлять такие часы, и Сам Бог, несомненно, будет радоваться тому, что Его воля исполнялась таким приятным образом. И то же самое происходит в тысячах английских домов!” Она сделала паузу и повернулась ко мне, и чувства в ее сердце нашли выражение в тихих слезах, которые потекли по ее щекам. Она снова перевела взгляд на бегущую воду и некоторое время смотрела, прежде чем заговорить снова. Затем, посмотрев на меня, она продолжила:

И девочка тоже, как это было хорошо для нее! Какое противоядие от эгоизма! Сколько самоконтроля, сочувствия, любви, терпимости было заложено, взращено и завершено в те моменты, когда она выражала свое сердце! Какое место на самом деле может быть для эгоистичных желаний и печалей в сердце женщины, столь приученной сочувствовать и помогать другим? Это хорошо! хорошо! хорошо! и я молюсь, чтобы в дальнейшем развитии моей собственной дорогой страны все это сыграло свою роль. Экспансия с ее нынешними темпами должна скоро прекратиться; и тогда место вечной самостоятельности должна занять какая-то преобладающая идея. Я надеюсь, что мы не потеряем ни перышка нашего национального чувства личного долга; но я уверен, что наш народ, и особенно наши женщины, будут вести более счастливую и здоровую жизнь ”.

Эта нынешняя сторона характера Марджори была для меня новой, свежей и очаровательной. Казалось, каждый час раскрывал новые достоинства и прелести характера девушки, ее интеллектуальных способностей, бесконечного богатства ее сердца.

Когда она замолчала, я взял ее руку в свою, она не обиделась, и поцеловал. Я произнес только одно слово: “Марджори!” - но этого было достаточно. Я увидел это в ее глазах, и это заставило мое сердце подпрыгнуть.

Тогда, казалось, к нам обоим пришла новая жизнь. Мы дружно направились к нашим велосипедам и молча сели на них. После нескольких минут быстрого спуска по наклонной дороге от моста мы снова начали весело болтать. Что касается меня, то я был в дико радостном настроении. Даже сомневающийся в себе любовник не мог не понять такого выражения в глазах своей любовницы. Если когда-либо любовь говорила красноречивым молчанием, то именно тогда все сомнения растаяли в моем сердце, как ночные тени бледнеют перед рассветом. Теперь я был доволен ожиданием, безграничным и в тишине. Она тоже казалась совершенно счастливой и с беспрекословной верой принимала все маленькие радости, которые сопутствовали нашему путешествию. И таких радостей много. По мере того как мы спускались по долине Ди, где горы отступали, а темные сосновые леса взбегали по ним, как языки пламени, и подчеркивали своей мрачностью яркость травы и вереска, которые росли среди скал за ними, каждый поворот дороги приводил нас к какому-нибудь новому пейзажу умиротворяющей красоты. Из-под великолепных лесов замка Кратес мы видели реку, бегущую голубой лентой далеко на восток, а по обе стороны от нее широко раскинулись поля, сады и перелески. Мы мчались вперед, наслаждаясь каждым мгновением, пока, наконец, через мили тенистого леса не добрались до большого каменного моста и не закончили нашу прогулку по грубой гранитной брусчатке Абердина.

Мы приехали незадолго до отправления поезда, поэтому, оставив свои колеса в отеле "Палас", спустились на платформу, чтобы встретить миссис Джек по прибытии.

Мы встретились с ней в свое время и отвезли в отельl. На лестнице Марджори, отставшая от своей спутницы на полпролета, прошептала мне:

- Сегодня ты был хорошим мальчиком, по-настоящему хорошим мальчиком, и скоро получишь свою награду. Когда она протянула мне руку, я прошептал:

“Теперь я готов ждать, Марджори, дорогая Марджори!”

Она покраснела, улыбнулась и убежала наверх, предупреждающе приложив палец к губам.

Было решено, что я должен был пообедать с миссис Джек и ее подругой, поэтому я поднялся в отведенную мне комнату, чтобы переодеться. Когда я спустился вниз, как мне показалось, в разумные сроки, я подошел к отдельной гостиной и постучал. Поскольку ответа не последовало, я постучал снова; затем, не получив ответа, я счел само собой разумеющимся, что дамы еще не вышли из своих комнат, и вошел.

Комната была пуста, но на столе, накрытом к ужину на троих, лежала записка, написанная рукой Марджори и адресованная мне. С замиранием сердца я открыл его и несколько минут стоял пораженный. В нем не было апострофа, и оно гласило следующее:—

“ Нам пришлось внезапно уехать, но миссис Джек хочет, чтобы вы оказали ей большую услугу, если будете так добры. Оставайтесь в комнате, а когда подадут ужин, сядьте в одиночестве и съешьте его. Пожалуйста, пожалуйста, не подумайте плохо о просьбе миссис Джек; и не преминьте выполнить ее. Для этого есть веская причина, как вы очень скоро узнаете. Многое зависит от ваших действий в качестве миссис Джек” — “миссис Джек” было написано поверх вычеркнутого “Я“. "Это важнее, чем ты можешь подумать. Я уверен, что к этому времени ты уже знаешь, что можешь мне доверять.

“Марджори”.

Ситуация была разочаровывающей, унизительной и смущающей одновременно. Быть гостем при таких условиях былов высшей степени нелепо; и при обычных обстоятельствах я бы отказался. Но потом я вспомнил тот последний взгляд Марджори на мосту Потарч! Не сказав ни слова и не подумав о бунте, я сел за ужин, который официант как раз в этот момент приносил в комнату.

Поскольку мне было очевидно, что мое пребывание в номере было вызвано какой-то задержкой, я задержался за бокалом вина и выкурил две сигары, прежде чем уйти.

ГЛАВА XVI

ОТКРОВЕНИЯ

В холле я встретил двух мужчин, которых хорошо знал. Первым был Адамс из американского посольства в Лондоне; вторым Кэткарт из британского посольства в Вашингтоне, сейчас в отпуске. Я не видел ни того, ни другого два года, и мы встретились с обоюдным удовольствием. После нашего предварительногорукопожатия и неизбежной выпивки по просьбе американца Адамс хлопнул меня по плечу и сердечно сказал:

- Ну, старина, я поздравляю тебя; или, вернее, я должен тебя поздравить?

“ Что вы имеете в виду? - Спросила я в легком замешательстве.

“ Ладно, старина! - сердечно сказал он. - Достаточно того, что ты покраснел. Во всяком случае, я вижу, что он еще не снят!”

Мужчина никогда не оставляет Уэллса в покое, когда он находится в неловком положении. Если бы я только придержал язык, то, возможно, не стал бы строить из себя парня; но поскольку я сомневался относительно того, чем может быть вызван мой иск к Марджори, я чувствовал себя дополнительно вынужденным притворяться, что не понимаю, что он имел в виду. Итак, я запнулся:

“ ‘Пока не кончил"? Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Он снова хлопнул меня по спине и сказал в своей насмешливой манере:

“Мой дорогой мальчик, я видел, как ты перешел мост. Вы долго ехали, я видел это по вашим колесам; и я должен сказать, что вы, похоже, были в отличных отношениях друг с другом! Это становилось опасным, поэтому я попытался резко свернуть. “О, — сказал я, - вы имеете в виду мою поездку на велосипеде с мисс Анитой”, - меня прервал его внезапный свист.

“ О, - сказал он, в точности подражая моей манере. “ Ты имеешь в виду мисс Аниту! Значит, до этого уже дошло! Во всяком случае, я сердечно поздравляю вас с тем, чтоона пришла, или может прийти, или придет к чему-нибудь другому”.

“Я не вижу, - сказал я с беспомощным чувством, что меня загнали в угол, - что есть что-то особенно примечательное в том, что мужчина катается на велосипеде со своей знакомой молодой леди”.

“ Не распускай волосы, старина! - сказал он с улыбкой. “Нет ничего примечательного в том, что мужчина едет верхом с молодой леди; но есть что-то очень примечательное в том, что любой мужчина едет верхом с этой конкретной молодой леди. Да ведь, живой человек, разве ты не знаешь, что нет ни одного человека в Америке или за ее пределами, который не вылез бы из орбит, чтобы занять твое место в таком случае. Ехать наедине с Марджори Дрейк...

“ С кем? - импульсивно спросила я; и, сказав это, могла бы откусить себе язык. Адамс сделал паузу; он молчал так долго, что мне стало не по себе. Его лицо стало очень серьезным, и по нему разлилось то выражение хитрости и превосходства, которое было его официальным выражением. Затем он заговорил, но в его словах не было прежней небрежности. В них чувствовались явная осторожность и некое неопределенное чувство дистанции.

“ Послушай, Арчи Хантер! Возможно ли, что ты не знаешь, с кем ты был. Хорошо! Я, конечно, знаю, что вы знакомы с ней лично, ” потому что он увидел, что я собираюсь возразить, “ сам факт вашего пребывания с ней и то, что вы знаете имя, которым она редко пользуется, подтверждают это; и вы можете поверить мне, что леди не нуждается в моей репутации для благоразумия. Но как получилось, что вы с ней в таких хороших отношениях, и все же, кажется, даже не знаете ее имени? На целую минуту между нами повисло молчание. Кэткарт до сих пор не произнес ни слова, и Адамс задумался. Что касается меня, то я был погружен в море множества забот; куда бы я ни повернулся, я сталкивался лицом к лицу с какой-нибудь новой трудностью. Не годилось оставлять у этих людей впечатление, что в моей дружбе с Марджори была какая-то социальная неправильность; я слишком ревновал к ее доброму имени, чтобы допустить подобное. И все же я не мог подробно объяснить, как мы стали такими хорошими друзьями. Уже было так много маленьких тайн; вплоть до этого самого вечера, когда они с миссис Джек так странно ушли, оставив меня в нелепом положении гостя без хозяина. Было нелегко объяснить эти вещи; избежать их было невозможно. Посреди этого хаотического водоворота мыслей Адамс заговорил:

“ В любом случае, думаю, мне лучше больше ничего не говорить. В конце концов, если мисс Дрейк решит сохранить секрет или создать его, не мое дело разглашать его или ее. Она знает, что делает. Ты уж извини меня, старина, не так ли? Но поскольку это явно желание леди, я думаю, что лучше всего мне придержать язык.

- Любое желание этой леди, - сказал я, чувствуя, что, должно быть, говорю высокопарно, - может рассчитывать только на мою самую преданную поддержку.

Повисло неловкое молчание, которое нарушил Кэткарт, сказавший мне:

“ Поднимись ко мне в комнату, Арчи; я хочу тебе кое-что сказать. Ты тоже присоединишься к нам, Сэм, правда?

“ Хорошо, Билли, ” сказал Адамс, “ я приду через несколько минут. Я хочу дать кое-какие указания насчет лошади на завтра.

Когда мы оказались в комнате Кэткарта, он закрыл дверь и сказал мне с самым искренним добрым чувством:

“ Мне не хотелось говорить ни слова внизу, старина, но я видел, что ты в некотором затруднении. Конечно, я знаю, что все в порядке; но разве вы не должны кое-что знать об этой леди? У любого другого, кроме нас с Сэмом, такое сообщение могло бы произвести ложное впечатление. Конечно, вы можете наилучшим образом защитить леди, зная, как избежать всего, что может поставить ее в неловкое положение! Все это было хорошо, в этом был здравый смысл. На мгновение я сопоставил этот вопрос с возможностью того, что Марджори хотела сохранить свое имя в секрете. Однако, оглядываясь назад, я мог видеть, что любое сокрытие было скорее положительным, чем отрицательным. Первоначальная ошибка была моей; она просто позволила этому пройти. Вероятно, все это было мимолетной фантазией яркой, энергичной молодой девушки; отнестись к этому слишком серьезно или придавать этому слишком большое значение могло нанести вред. Ведь даже эти люди могли бы, если бы я счел это важным, воспринять это как какой-то преднамеренный обман с ее стороны. Убедившись таким образом в мудрости предложения Кэткарта, я сказал:

“Вы совершенно правы! и я был бы вам очень признателен, если бы вы... если бы вы просветили меня. Он поклонился, улыбнулся и добродушно продолжил:

“ Леди, которую вы назвали мисс Анитой, вы пока назвали совершенно правильно. Ее зовут Анита, но это всего лишь ее второе христианское имя. Всему миру она известна как мисс Марджори Дрейк из Чикаго.

“Известный миру”. Было ли это простой фразой или простым выражением факта! Я спросил напрямую:

“ Насколько известна миру? Вы имеете в виду, что это имя известно в кругу ее знакомых? Есть ли ... есть ли какая-нибудь причина, по которой великий мир за пределами этого круга вообще должен знать ее? Он улыбнулся и очень по-братски положил руку мне на плечо, отвечая:

“ Да, старина. Есть причина, и веская, по которой большой свет должен знать ее. Я вижу, вы все пребываете в неведении, так что мне лучше рассказать вам то, что я знаю. Марджори Анита Дрейк - наследница, великая наследница, очень великая наследница; возможно, во многом величайшая наследница в Америке или за ее пределами. Ее отец, который умер, когда она была младенцем, оставил ей огромное состояние, и ее попечители преумножали его снова и снова ”. Он сделал паузу; поэтому я сказал — видимо, было необходимо что-то сказать:

- Но быть богатой наследницей - еще не достаточная причина, по которой девушка должна быть известна всему миру.

“Это довольно хороший фильм. Большинство людей не хотели бы ничего лучшего. Но в ее случае причина не в этом. Это та девушка, которая подарила боевой корабль американскому правительству!”

“Дали боевой корабль! Я не понимаю!”

“ Дело было вот в чем. В то время продолжали поступать сообщения о зверствах испанцев на реконцентрадосе; когда общественное мнение в Соединенных Штатах росло, эта девушка загорелась желанием освободить Кубу. С этой целью она купила боевой корабль, который Cramp's построили для Японии. Она вооружила корабль пушкой Круппа, которую купила через друзей в Италии; и ходила вдоль Восточного побережья среди моряков и рыбаков, пока не набрала команду. Затем она передала все это правительству, чтобы побудить его предпринять какие-то действия. На корабле работают офицеры из Военно-морской академии в Аннаполисе; и они сказали мне, что нет ни одного члена экипажа — от юнги до капитана, — который завтра не отдал бы жизнь за девушку.

“Браво!” Я инстинктивно воскликнул! “Это девушка, которой нация может гордиться!”

“Она такая!” - с энтузиазмом воскликнул Кэткарт. “ Теперь вы можете понять, почему Адамс поздравил вас и почему он был так удивлен, когда вы, казалось, не знали, кто она такая. Я постоял с минуту, размышляя, и все тучи, окутывавшие цель Марджори тайной, казалось, рассеялись. Так вот почему она допустила ошибку в своем имени. Она не была инкогнито; случай сделал это за нее, и она просто приняла это. Несомненно, обласканнаясамодельным взрывным устройством с похвалой, публичностью и дурной славой во всех ее популярных проявлениях, она была рада уехать и спрятаться на некоторое время. Судьба бросила на ее пути человека, который явно не подозревал о самом ее существовании, и ей доставляло удовольствие играть с ним в прятки!

В конце концов, это была актуальная история о переодетой принцессе; и я был тем ничего не подозревающим молодым человеком, с которым она играла.

Тут меня охватило ужасное сомнение. Другие принцессы играли в прятки; и, позабавившись, исчезли, оставив после себя опустошение и пустое сердце. Возможно ли, что она тоже была такой; что все это время она играла со мной; что даже будучи самой любезной, она предпринимала шаги, чтобы скрыть от меня даже свое местонахождение? Вот я, который даже сделал предложение руки и сердца; и все же кто даже не знал, когда и где я увижу ее снова - если я вообще когда-нибудь увижу ее снова. Я не мог в это поверить. Я посмотрел в ее глаза и увидел правду. Здесь не было распутницы, играющей в шары с мужскими сердцами. Моя жизнь в ее вере!

Мне казалось, что я погрузился в своего рода транс. От этого разговора меня отвлек Кэткарт, который, увидев меня погруженным в задумчивость, подошел к камину и встал ко мне спиной, набивая трубку у каминной полки:

“ Мне кажется, я слышу, как приближается Адамс. Простите меня, старина, но, хотя я уверен, что он знает, что я рассказал вам о мисс Дрейк, и хотя он, вероятно, придумал предлог для задержки, чтобы у меня была возможность сделать это, он хочет сделать вид, что не касается этой темы. Он дипломат во всем. Помните, что он из посольства США; и мисс Дрейк, как гражданка АМЕРИКИ, теоретически находится под его опекой в этой чужой стране. Давайте поговорим о чем-нибудь другом, когда он войдет! ” Сэм шел по коридору, тихо насвистываятакт из "Янки Дудл”. Кэткарт кивнул мне и прошептал:

“ Я же тебе говорил! Он очень заботится о том, чтобы не застать нас врасплох.” Когда он вошел, мы говорили о перспективах осенней рыбалки на реке Ди.

Когда мы вышли из комнаты Кэткарта, выкурив по сигаре, я, несколько уставший от долгой езды верхом, сразу же отправился в свою комнату. Адамс проводил меня до двери.

Я уже ложился спать, когда услышал легкий стук в дверь. Я открыл ее и обнаружил Адамса снаружи. Он предупреждающе поднял руку и сказал шепотом:

“ Могу я войти? Я хочу сказать кое-что очень конфиденциально.

Более чем когда-либо озадаченная — теперь все казалось загадкой — я открыла дверь. Он вошел, и я тихо закрыла ее и заперла на ключ.

ГЛАВА XVII

ЗАДАЧА СЭМА АДАМСА

Адамс сразу же начал: “Арчи, я хочу тебе кое-что сказать, но это строго конфиденциально. Вы должны пообещать мне никому не упоминать, заметьте, никому, о том, что я говорю, или даже о том, что я говорил с вами на эту тему ”. Я на мгновение задумался, прежде чем ответить. У меня мелькнула мысль, что то, что он хотел сказать, должно касаться Марджори, поэтому я ответил:

- Боюсь, я не могу дать такого обещания, если делокасается кого-то, кроме меня. Тень раздражения пробежала по его лицу, когда он сказал:

“ Ну, это касается кого-то другого, но на самом деле вы должны мне доверять. Я бы ни за что на свете, старина, не стал просить тебя делать что-то неправильное”.

“Я знаю это, - сказал я, - я очень хорошо это знаю; но, видите ли, это может касаться кого-то, с кем мои отношения могут быть странными - неустановленными, вы знаете. Возможно, мне придется высказаться. Возможно, не сейчас, но позже. ” Я спотыкался вслепую, поэтому обратился к фактам и спросил: “Скажите мне, - сказал я, - это имеет отношение к мисс Дрейк?”

- Да, но я подумал, что вы, ее друг, могли бы оказать ей услугу.

“Конечно, я бы сделал”. Я ответил. “Нет ничего, чего бы я не сделал для нее, если бы это было в моих силах”.

“За исключением того, что придержи язык! - сказал он с несвойственной ему горечью. Я видел, что, как бы мне ни хотелось это услышать, ему еще больше не терпелось рассказать мне; так что я смог сдержаться и не усугубить ситуацию саркастическим ответом. Я сказал:

“ Да, старина, даже придерживая язык. Если бы я мог понять, что принесу ей пользу, придержав язык или отрезав его, я бы это сделал. От чего я должен отказаться, так это пообещать держать язык за зубами. Ну же, старина, не ставь меня в неловкое положение. Ты не знаешь всего, чем я занимаюсь, или точно, в каком я положении. Почему ты мне не доверяешь? Я готов пообещать, что я вообще не буду говорить об этом деле, если в этом не будет необходимости; и что я вообще не буду говорить в любом случае о том, что вы мне что-то говорили”. Он сразу просветлел и сказал:

“Хорошо, тогда мы можем ехать дальше. Я так понимаю, что с тех пор, как мы виделись в последний раз, — это было несколько минут назад, но он был дипломатом, — вы узнали о мисс Дрейк, или, скорее, о ее прошлом, ее положении и значимости, больше, чем знали в то время?

“Да”, - ответил я и не смог удержаться от улыбки.

“ Тогда нам не нужно вдаваться в подробности. Мы принимаем факты как должное. Что ж, этот ее прекрасный поступок — вы понимаете, что я имею в виду, — принес ей или может принести кучу неприятностей. Дома есть или было немало испанцев —Копперхедов, которые смотрят на нее как на своего рода воплощение американского антагонизма к их собственной нации. Это низкий народ; ибо имейте в виду, хотя мы и находимся с ними в состоянии войны, я говорю это, но добрый испанец - отличный парень. До ушей властей в Вашингтоне дошло, что существует какой-то заговор с целью причинить ей вред. Секретная служба была немного не в себе и не могла получить точную или полную информацию; вполне естественно, что испанцы не доверяли никому, кроме самих себя, в таком вопросе. Однако мы знаем достаточно, чтобы несколько беспокоиться за нее; и было решено, что за ней будет вестись тайное наблюдение, чтобы не случилось ничего такого, что можно было бы предотвратить. Для этой работы были выделены соответствующие люди, когда, к нашему удивлению и некоторому ужасу, оказалось, что молодая леди исчезла. Мы, конечно, знали, что ее отъезд был добровольным; она оставила сообщение на этот счет, чтобы о ней не беспокоились. Но беда была в том, что она не знала о грозившей ей опасности; а поскольку наши люди не знали, где она находится, мы не могли предпринять никаких шагов, чтобызащитить или предупредить ее. Ясно, что миледи надоели фейерверки и история с Жанной д'Арк, и она сбежала. В штаб-квартире сочли необходимым, чтобы мы все тем временем держали головы на замке. Но в посольстве в Лондоне нам сообщили, что готовится заговор, и что нам следует немного потрудиться, чтобы присмотреть за ней на случай, если она окажется в Англии. Дело было передано мне, и с тех пор я нахожусь в бегах; но мне не удалось ничего услышать о ней. Два дня назад мы получили шифрованную телеграмму, в которой говорилось, что на основании полученной информации и остального, они подозревают, что она находится в Англии или, возможно, в Шотландии; и что позже появились доказательства того, что заговор был более активным, чем когда-либо. К сожалению, у нас пока нет подробностей и даже зацепки. Вот почему я здесь. Я приехал с Кэткартом, который, к счастью, направлялся на Север, поскольку это скрывало мою цель. Последние дни у меня было обычное рагу. Марджори Дрейк слишком хороша, чтобы допустить, чтобы у нее возникли проблемы, в которых любой американец может помочь. Вы можете представить себе мой восторг, когда я увидел ее сегодня вечером; ибо теперь, когда я нашел ее, я могу предпринять шаги, чтобы позаботиться о ее безопасности, если это необходимо. Вы двое так быстро мчались на своих колесах, что я потерял вас на мосту; но я предположил, что вы все равно приедете сюда после своей поездки. Поэтому я поднялся так быстро, как только смог, и увидел, как вы двое и пожилая леди выходите с железнодорожной станции. Мне не удалось повидать мисс Дрейк сегодня вечером, но я рассчитываю повидаться с ней довольно рано утром.

Здесь возникла новая путаница. Мне казалось более чем вероятным, что Марджори, увидев Адамса и зная его дипломатическое положение, заподозрила какое-то вмешательство в ее свободу и сразу же сбежала. Значит, это и было причиной, по которой она попросила меня остаться и поужинать в одиночестве; я должен был замести ее следы и обеспечить ей ночную отсрочку. Таким образом, даже для Адамса мой язык был прикованк ее движениям. Я не хотел показаться обманутым, поэтому избегал этой темы. В ответ на это я спросил:

“ Но скажи мне, старина, как и где я фигурирую в твоей истории? Зачем ты мне это рассказываешь? Он ответил очень серьезно:

“ Потому что мне нужна ваша помощь. Это очень серьезное дело для мисс Дрейк, или, скорее, может оказаться им. Все это дело доверено нашим правительством моему начальнику, который подробно рассказал мне о службе. Это настолько деликатный и секретный процесс, что я не могу доверять многим людям, и я не могу доверять никому, кроме джентльмена. Кроме того, мисс Дрейк - очень своеобразная девушка. Она абсолютно независима, решительно настроена и более чем отважна. Если бы она знала, что готовится заговор, скорее всего, она попыталась бы поощрить его просто из безрассудства; и попыталась бы самостоятельно противодействовать заговору. Ее враги знают это и воспользуются любым шансом и каждым ее неверным движением, чтобы она могла помочь себе совершить предназначенное ей зло. Мы не можем этого допустить, и я совершенно уверен, что вы, ее друг, здесь заодно со мной. Теперь, если вы хотите точно знать, как вы можете помочь, я расскажу вам; и вы, я уверен, простите меня, если я скажу слишком много - или слишком мало. Если бы она знала, что вопрос о ее защите решается правительством, ничто на свете не заставило бы ее согласиться с нашими взглядами. Но если бы это предложил друг, которого она ценила, ее поступок, вероятно, был бы прямо противоположным. Она девушка всем сердцем и душой. Когда она взята правильно, вы можете вести ее на поводу; но вы не можете тащить ее на веревках. Из того, что я видел вчера, я склонен думать, что ты можешь иметь на нее больше влияния, чем кто-либо другой, кого я мог бы выбрать.

Я не мог ничего сказать на это, ни положительного, ни отрицательного, поэтому промолчал. Он продолжал:

“Есть еще одна причина, по которой я прошу вас помочь, но она вторична по сравнению с первой, поверьте мне, и я использую ее только для того, чтобы усилить ее. Я прошу вас как старого друга помочь мне в деле, которое, даже если вас это не касается, может иметь первостепенное значение для моей дипломатической карьеры. Это дело было передано в мои руки, и я не хотел бы потерпеть неудачу. Если все будет хорошо, от этого мало что можно будет извлечь — за исключением моих непосредственных начальников; но если я потерплю неудачу, это обернется далеко не против меня. Если Марджори Дрейк пострадает от этого испанского заговора, она, которая, так сказать, зажгла факел нации в войне, для меня это будет формальным, официальным крахом. Не нашлось бы человека от штата Мэн до Калифорнии, от озер до Мексиканского залива, который не считал бы меня слабоумной или того хуже!” Пока он говорил, я думал и пытался решить, что мне делать. Очевидно, я не мог рассказать ему о зарождающихся отношениях между мной и Марджори. Я еще не был готов говорить о сокровищах папы римского. По чести говоря, я не мог предать доверие Марджори, попросив меня скрыть ее побег, или подразумеваемое обещание, что я приму это. И все же уверенность Адамса требовала от меня некоторой откровенности. Его последняя просьба ко мне как к старому другу помочь ему как личности в важной работе, которая могла бы испортить ему жизнь, если бы не помогла, потребовала, чтобы я выдвинул все возможные аргументы в его пользу. Поэтому я сказал:

“Сэм, я сделаю все, что в моих силах, честно и благородно. Но я должен попросить тебя немного подождать и довериться мне. Дело в том, что в данный момент я не волен поворачивать так, как мне заблагорассудится. Я уже связан определенными обязательствами по секрету, которые были сделаны до того, как я увидел вас или узнал о том, что вы мне рассказали. Более того, я в некотором смысле невежественен в вопросах, которых вы не ожидаете. Я немедленно предприму все возможныешаги, чтобы иметь возможность говорить с вами более свободно. Я потрясен тем, старина, что вы мне рассказали, больше, чем могу выразить словами; и от всего сердца я благодарен вам и вашему правительству за вашу заботу о мисс Аните - мисс Дрейк. Я могу сказать, что, во всяком случае, до завтрашнего дня я не в состоянии помочь вам каким-либо возможным образом. Если бы я попытался что-то предпринять, пока не произойдет определенное событие, это скорее помешало бы, чем помогло вашей цели. Поэтому терпеливо ждите и, пожалуйста, постарайтесь понять меня ”.

Он ответил с непривычным сарказмом:

“Пытаюсь понять тебя! Почему человек жив, я пытался, пока ты говорил, пока у меня не закружилась голова. Но я виноват, если могу понять, что ты говоришь. Ты, кажется, запутался в большем количестве узлов, чем фокусник. Что, черт возьми, все это значит? Кажется, ты не в состоянии никуда повернуться или что-либо предпринять, даже когда под вопросом безопасность или жизнь такой девушки, как Марджори Дрейк. Клянусь честью, мистер Хантер, я надеюсь, что не ошибаюсь на ваш счет!”

“ Да, ты понимаешь, Сэм! - Тихо сказала я, потому что не могла не почувствовать, что у него были веские причины для разочарования или даже гнева. “В первый момент, когда я буду свободен, я расскажу вам все, что смогу; и тогда вы увидите, что я всего лишь делаю то, что вы бы сделали сами при подобных обстоятельствах. Неужели ты не доверяешь мне, старый друг? Он пристально смотрел на меня несколько секунд, а затем его взгляд смягчился.

- Клянусь Богом, я сделаю это! - сказал он, протягивая руку.

“Теперь скажите мне, - сказал я, - что я могу сделать, чтобы поддерживать с вами связь. Утром я должен вернуться в Круден. Это необходимо”. Это было в ответ на его вопросительный взгляд. “Это первый шаг в моем исполнении твоих желаний”. Я знал, что Марджори пошлет ко мне, если вообще пошлет, к Крудену. “Но скажите мне, как или куда я могу телеграфировать вам, если нас не будет поблизости”. Вместо ответа он вытащил из кармана пачку “приоритетных” телеграмм, адресованных посольству Соединенных Штатов в Лондоне.

“Возьмите их и используйте по мере необходимости. Я нахожусь на постоянной связи с посольством, и они будут знать, где меня найти. Как мне тебя найти?”

- Присылайте мне почту, Круден-Бей, - сказал я. - Я буду держать вас в курсе, где бы я ни был. С этими словами мы пожелали друг другу спокойной ночи.

- Увидимся утром, - сказал он, выходя.

ГЛАВА XVIII

ФЕЙЕРВЕРК И ЖАННА Д' АРК

Некоторое время я не спал. События развивались так быстро, и обнаруживалось так много новых событий, фактов и опасностей, что я едва знал, с чего начать думать. Конечно, все, что касалось Марджори, главным образом ее безопасности, занимало первое место. Что могло быть этим испанским заговором; каков мог быть его метод или цель? Сначала, когда Адамс рассказал мне об этом, я не был сильно обеспокоен; это казалось таким далеким, таким невероятным, что, боюсь, я не воспринял это с достаточной серьезностью. В то время я не думал, что две нации на самом деле находятся в состоянии войны и что уже до войны и во время нее были совершены отчаянные предательства, память о которых не стерлись даже из-за доблести и рыцарства, проявленных благороднейшим из врагов Америки. “Помни о Мэне” все еще было лозунгом и боевым кличем. Было много негодяев, таких, какие в основном всплывают на поверхность во время войны, которые взялись бы за любую работу, какой бы смертельной, какой бы жестокой, какой бы опасной она ни была. Такие негодяи могут быть за работой даже сейчас! Одним прыжком я оказался на полу. В тот момент, когда я конкретно подумал об опасности для Марджори, я в полной мере осознал опасность моего собственного незнания ее положения и даже местности, где она могла находиться. Это бессилие что-либо сделать просто сводило с ума; когда я почувствовал это, я не мог не понять раздражения Адамса, который в некоторой степени ощущал то же бессилие, к которому, похоже, добавилось мое упрямство. Но как бы я ни думал, я ничего не мог сделать, пока не увижу Марджори или не получу от нее весточку. С этой мыслью, которая в данных обстоятельствах была более чем мучительной, я вернулся в постель.

Меня разбудил стук Адамса, который в ответ на мое “Войдите” проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь.

“Они ушли!”

“ Кто? - Машинально спросил я, хотя прекрасно знал.

“ Мисс Дрейк и ее подруга. Они уехали прошлой ночью, сразу после того, как вы вернулись со станции.Кстати, я думал, вы ужинали с ними? ” спросил он вопросительно и с ноткой подозрения в голосе.

“Я должен был обедать с ними”; Я ответил: “Но их там не было”. Он сделал долгую паузу.

“ Я не понимаю! ” сказал он. Я чувствовал, что по мере того, как истекало время, которое я должен был освещать, я мог говорить; ради всего святого, я хотел избежать столкновения с Адамсом или видимости того, что обманываю его. Поэтому я сказал:

“ Теперь я могу сказать тебе, Сэм. Вчера вечером меня пригласили поужинать с миссис Джек и мисс Анитой — мисс Дрейк. Когда я спустился в номер, то нашел письмо, в котором говорилось, что им пришлось уехать, и содержалась особая просьба, чтобы я поужинал один, как если бы они были там. Я не должен был никому ни слова говорить об их отъезде. Пожалуйста, поймите, мой дорогой друг — и я должен попросить вас понять, что это всего лишь намек, который вы должны принять и не пытаться выполнять, — что есть причины, по которым я должен выполнять любую просьбу мисс Дрейк с завязанными глазами. Прошлой ночью я сказал вам, что мои руки были связаны; это была одна из веревок. Сегодня я считаю себя свободным объясниться, теперь я могу рассказать вам больше. Прошлой ночью я ничего не мог сделать. Я сам не мог ничего предпринять и не мог помочь вам сделать это; просто по той причине, что я не знаю, где остановилась мисс Дрейк. Я знаю, что она остановилась или была до недавнего времени где-то в восточной части округа Абердин; но где это место находится, я не имею ни малейшего представления. Я рассчитываю узнать это очень скоро; и как только я узнаю, я постараюсь сообщить вам, если только мне не запретят. Со временем вы поймете, что я сказал чистую правду; хотя вам, возможно, было трудно понять мои слова или смысл. Я более чем озабочен тем, чтобы Марджори была настороже. Когда ты ушел от меня прошлой ночью, вся смертельная серьезность случившегося стала давить на меня, пока я не почувствовал себя настолько несчастным, насколько только может быть несчастен человек. Его лицо просветлело, когда я заговорил.

“Что ж, - сказал он, - по крайней мере, мы едины в этом вопросе; это уже кое-что. Я боялся, что вы работали и будете работать против меня. Теперь послушайте, я обдумал этот вопрос и, осмелюсь сказать, подошел ближе к пониманию вашей позиции, чем вы себе представляете. Я не хочу ограничивать или мешать вам работать по-своему на благо мисс Дрейк; но я могу сказать вам вот что. Я намерен найти ее, если смогу, и своим собственным способом. Я нигде не связан, за исключением необходимой секретности. В остальном я свободен в своих действиях. Я буду держать вас в курсе событий в Крудене”.

Прежде чем я успел одеться, у меня был еще один посетитель. На этот раз именно Кэткарт со значительной застенчивостью и всем стыдливым смущением англичанина, совершающего доброе дело, которое может быть воспринято как вторжение, предложил мне свои услуги. Я попытался успокоить его искренней благодарностью. После чего он расширился настолько, что сказал:

“Из того, что обронил Адамс — поверьте мне по секрету, — я заключаю, что у вас есть или могут быть проблемы из-за какого-то друга. Если это произойдет, а от всего сердца я верю, что этого не произойдет, я надеюсь, вы будете иметь в виду, что я друг и ни к чему не привязан. В том, что касается семьи, я совершенно одинок в этом мире, и мне некому помешать. Действительно, есть некоторые, кто был бы счастлив, по причинам, связанным с завещанием, присутствовать на моих похоронах. Надеюсь, ты запомнишь это, старина, если будет весело ”. Затем он ушел, как всегда, легко держась и жизнерадостный. Именно таким образом этот галантный джентльмен предложил мне свою жизнь. Это тронуло меня больше, чем я могу выразить словами.

Я отправился в Круден ближайшим поездом и договорился с начальником почты, чтобы он немедленно отправил мне посыльным или телеграфировал любую телеграмму, которая может прийти, в том направлении, в каком я сказал Адамсу.

Ближе к вечеру мне принесли письмо. Оно было в руке Марджори, и когда я сразу спросил, как оно попало, мне сказали, что его принес всадник, который, передавая его, сказал “ответа нет” и уехал.

Со смешанными надеждой, радостью и опасениями я открыл его. Все эти чувства были оправданы несколькими словами, которые в нем содержались:

- Встретимся завтра в одиннадцать в “Пиркаппис”.

Я провел ночь, насколько мог терпеливо, и встал рано. В десять часов я сел в легкую лодку и в одиночку поплыл из Порт-Эрролла через залив. Я околачивался неподалеку от Скариса, якобы ловя рыбу, но в то же время высматривая любые признаки Марджори, потому что с этого места мне была видна дорога в Уиннифолд и тропинка у пляжа. Незадолго до одиннадцати я увидел женщину, катившую на велосипеде по переулку Уиннифолд. Взявшись за свои лески, я тихонько, стараясь не показывать спешки, так как не знал, может ли кто-нибудь увидеть нас, вошел в крошечную гавань за выступающей скалой. Марджори прибыла как раз в то же время, и я обрадовался, увидев, что на ее лице не было ни следа тревоги. Пока ничего не произошло. Мы встретились легким рукопожатием; но в ее глазах было выражение, от которого мое сердце подпрыгнуло. За последние тридцать шесть часов моя тревога за нее вытеснила все остальные чувства. Я не думал о себе и, следовательно, не о своей любви к ней; но теперь мой эгоистичный инстинкт снова проснулся в полную силу. В ее присутствии и в ликовании моего собственного сердца страх во всех формах казался столь же невозможным осознать, как и то, что палящее солнце над нами может быть закрыто падающим снегом. Одним из своих таинственных знаков молчания она указала на скалу, которая здесь простирается iк морю и вершину которой венчает высокая морская трава. Вместе мы взобрались на скалу и, миновав узкий мыс, пролетели над вершиной скалы. Мы нашли уютное гнездышко, спрятанное за ним. Здесь мы были абсолютно изолированы от мира, вне пределов слышимости кого бы то ни было и вне поля зрения, кроме как из-за полоски скалистого моря. Она скромно признала мое удовлетворение.

“ Не правда ли, милое местечко. Я выбрала его вчера, когда была здесь! На мгновение мне показалось, что она ударила меня. Просто подумать, что она была здесь вчера, пока я ждал ее на другом берегу залива, разрывая мне сердце. Однако не было смысла оглядываться назад. Сейчас она была со мной, и мы были одни. Весь восторг от происходящего вытеснил все остальные чувства. Милым легким движением, устраиваясь поудобнее, и которое, как мне показалось, предшествовало долгому разговору, она начала:

- Полагаю, теперь ты многое обо мне знаешь?

- Что ты имеешь в виду?

“ Ну же, не увиливай. Я видел Сэма Адамса в Абердине, и, конечно, он все тебе обо мне рассказал. Я перебил:

“Нет, он этого не делал”. Сам тон моего голоса просветил ее. С улыбкой она сказала:

“ Значит, это сделал кто-то другой. Ответь мне на несколько вопросов. Как меня зовут?

“Марджори Анита Дрейк”.

“Я бедный?”

- В смысле денег - нет.

“Правильно! Почему я уехал из Америки?”

“Сбежать от фейерверков и истории с Жанной д'Арк”.

“ Опять верно; но это звучит очень похоже на Сэма Адамса. Что ж, все в порядке; теперь мы можем начинать. Я хочу рассказать тебе кое-что, чего ты не знаешь. Она сделала паузу. Наполовину в восторге, наполовину в страхе, поскольку ее целеустремленность встревожила меня, я приготовился слушать.

ГЛАВА XIX

О СМЕНЕ ИМЕНИ

Марджори с улыбкой начала:

- Вы удовлетворены тем, что я уехал из-за фейерверков и истории с Жанной д'Арк?

“О да!”

- И что это было последней и определяющей причиной?

- Почему же, конечно!

“Тогда ты ошибаешься!” Я посмотрел на нее с удивлением и какой-то тайной тревогой. Если я ошибался в этом убеждении, то почему не в других? Если вера Адамса и мое принятие ее были ошибочными, то какая новая тайна должна была быть раскрыта? Как раз в данный момент все выглядело так хорошо для исполнения моих желаний, что любое беспокойство должно было быть нежелательным. Марджори, наблюдавшая за мной из-под ресниц, к этому времени уже подвела мне итог. Строгий взгляд, который у нее всегда был, когда она задумчиво хмурила брови, сменился улыбкой, отчасти счастливой, отчасти озорной и совершенно девичьей.

“Успокойся, Арчи”, - сказала она, и о! как подпрыгнуло мое сердце, когда она впервые обратилась ко мне по имени. “ Здесь нет ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться. Если хочешь, я расскажу тебе, что это было.

- Конечно, хотелось бы, если тебе не противно рассказать мне.

Поэтому она продолжила:

“Я не возражал против фейерверков; то есть я был против них, и они мне тоже понравились. Между нами говоря, фейерверков должно быть много, чтобы кто-то возражал против них. Люди могут говорить все, что им заблагорассудится, но только те, кто не пробовал народной благосклонности, говорят, что им это не нравится. Я не знаю, что чувствовала Жанна д'Арк, но у меня есть довольно милая мысль, что она была такой же, как другие девушки. Если ей нравилось, когда ее подбадривали и о ней заботились так же хорошо, как и мне, неудивительно, что она продолжала играть так долго, как только могла. Что меня совсем сломало, так это предложения руки и сердца! Все это очень хорошо, когда тебе делают предложение люди, которых ты знаешь и которые тебе не вызывают неприязни. Но когда ты каждое утро получаешь по почте корзину для белья, полную предложений; когда захудалыепрохвосты глазеют на тебя; когда самодовольные молодые люди в мягких шляпах и без подбородков ждут у твоей двери, чтобы вручить тебе свои стихи; и когда жирные чудаки останавливают твой экипаж, чтобы открыть тебе свое сердце перед твоими слугами, это становится чересчур. Конечно, вы можете сжечь письма, хотя некоторые из них слишком хороши и честны, чтобы не относиться к их авторам с уважением. Но чудаки, эгоисты, негодяи, мытари и грешники, бездельники, которые витают вокруг человека, как нездоровые миазмы; их слишком много, они слишком разнообразны и слишком ужасны, чтобы с ними справиться. Я почувствовал настолько укоренившееся во мне убеждение, что девушка или, по крайней мере, ее личность значат так мало, но что ее деньги, или ее дурная слава, или знаменитость, или что бы это ни было, значат так много, что я вообще не мог выносить встречи с незнакомцами. Грабители, и привидения, и тигры, и змеи, и все виды тварей, которые бросаются на вас, - это достаточно плохо; но я говорю вам, что те, кто пытается напасть, - это священный ужас. В конце концов, я начал всем не доверять. Среди моих знакомых не было ни одного неженатого мужчины, которого я не начала бы подозревать в каком-то умысле; и самое смешное во всем этом было то, что, если они не подходили к делу, я чувствовала себя обиженной. Это было ужасно несправедливо, не так ли? Но я ничего не мог с собой поделать. Интересно, существует ли своего рода моральная желтуха, которая заставляет человека неправильно видеть цвета! Если это так, то у меня это было; и поэтому я просто уехал, чтобы вылечиться, если смогу.

“Ты не можешь себе представить, какой свободой для меня было то, что мной не слишком дорожили и за мной не бегали. Конечно, в этом была и разочаровывающая сторона; я боюсь, что у людей очень быстро опухают головы! Миссис Джек поехала со мной, и я замела свои следы дома, чтобы никто не беспокоился. Мы добрались до Канады и в Монреале сели на пароход до Ливерпуля. Однако вышли в Мовилле. Мы назвали вымышленные имена, чтобы нас не могли выследить ”. Здесь она остановилась, и наее лице появилось застенчивое выражение. Я ждал, так как думал, что ее смутит не столько то, что она расскажет все по-своему, сколько то, что ей будут задавать вопросы. Застенчивый взгляд перерос в розовый румянец, сквозь который проступила та божественная истина, которая время от времени может сиять в глазах девушки. Она сказала совсем не так, как говорила со мной до сих пор, с мягкой притягательной серьезностью:

“ Вот почему я позволил вам составить неверное представление о моем имени. Я не мог вынести, что ты, который был так добр ко мне, в самом начале нашей— нашей дружбы уличил меня во лжи. А потом, когда мы узнали друг друга лучше, и после того, как ты отнесся ко мне с таким доверием по поводу Второго Зрения, Гормалы и Сокровища, я каждый раз чувствовал себя таким виноватым, когда думал об этом, что мне было стыдно говорить.” Она замолчала, и я рискнул взять ее за руку. Я сказал так утешительно, как только мог:

“ Но, моя дорогая, это не было никаким обманом — во всяком случае, для меня. Ты взял другое имя, чтобы избежать неприятностей еще до того, как я тебя увидел; как же тогда я мог быть обижен? Кроме того, - добавил я, чувствуя себя смелее, поскольку она не сделала ни малейшей попытки убрать свою руку, - я был бы последним человеком в мире, который возражал бы против того, чтобы ты сменила имя!

“ Почему? ” спросила она, поднимая на меня глаза, и взгляд ее пронзил меня насквозь. Это было чистое кокетство; она так же хорошо, как и я, знала, что я имею в виду. Тем не менее, однако, я сказал:

“ Потому что я тоже хочу, чтобы ты это изменил! Она не сказала ни слова, но опустила глаза.

Теперь я был уверен в своей правоте и, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал ее. Она не отстранилась. Ее руки обвились вокруг меня, и в одно мгновение я увидел небеса.

Вскоре она мягко отстранила меня и сказала:

“ Была еще одна причина, по которой я молчал все это время. Теперь я могу рассказать тебе об этом.

- Простите, - перебил я. - Нопрежде чем вы мне скажете, должен ли я понимать это так, что ... ну, то, что только что было между нами, является утвердительным ответом на мой вопрос? Ее зубы сверкнули так же, как и глаза, когда она ответила:

“У вас есть какие-либо сомнения? Был ли какой-либо недостаток в ответе? Если да, возможно, нам лучше прочитать его как ”нет"."

Мой ответ не был устным, но он меня удовлетворил. Затем она продолжила:

“ Во всяком случае, теперь я могу с уверенностью сказать вам. Вы все еще сомневаетесь?

“Да, - сказал я, - многие, очень многие, сотни, тысячи, миллионы, и все они требуют немедленного удовлетворения!”

Она сказала тихо и очень скромно, в то же время подняв предостерегающую руку, которую я уже хорошо знал и которая, как я не мог не чувствовать, могла оказать влияние на мою жизнь, хотя я не сомневался, что это всегда будет к добру:

“Тогда, поскольку их так много, нет ни малейшего смысла пытаться разобраться с ними сейчас”.

“Хорошо, - сказал я, - мы возьмем их в надлежащее время и разберемся с ними по порядку”. Она ничего не сказала, но выглядела счастливой.

Я сам чувствовал себя таким счастливым, что сам воздух вокруг нас, и солнечный свет, и море, казалось, были полны радостной песни. Музыка звучала даже в криках мириад чаек, проносящихся над головой, и в плеске вздымающихся и опадающих волн у наших ног. Я не сводил глаз с Марджори, пока она продолжала говорить:

“О, как приятно иметь возможность сказать вам сейчас, какое удовольствие было для меня узнать, что вы, ничего не знавшая ни обо мне, ни о моих деньгах, ни о моем корабле, ни обо всех фейерверках и делах Жанны д'Арк — я никогда не забуду эту фразу — пришли ко мне только ради менясебя. Это было удовольствие, которое я не мог не продлить. Даже если бы я не испытывал неловкости, называя свое имя, я бы по возможности сдержался; так что, пока мы не открыли друг другу наши внутренние чувства, я мог бы наслаждаться этой уверенностью в личном влечении ”.

Я был так счастлив, что почувствовал, что могу прервать:

“ Звучит ужасно высокопарно, не правда ли? - Спросил я. — Могу ли я понимать это так, что вы имеете в виду, что, хотя вы немного любили меня — конечно, после того, как я показал вам, что люблю вас очень сильно, - вы все еще хотели держать меня на привязи, чтобы мое незнание ваших внешних качеств добавило вкуса к вашему удовольствию от моей личной преданности?

“ Ты говоришь, - сказала она с радостной улыбкой, “ как маленькая книжечка с позолоченными краями! А теперь, я знаю, ты хочешь побольше узнать о моем окружении, о том, где мы живем и каковы наши планы ”.

От ее слов меня пробрала холодная дрожь. От безмерного счастья я на время забыл обо всех тревогах за ее безопасность. В один миг на меня нахлынули все вопросы, которые причиняли мне такие душевные муки последние полтора дня. Она заметила перемену во мне и с поэтическим чувством облекла в живописную форму свою очевидную озабоченность:

“Арчи, что тебя беспокоит? твое лицо похоже на облако, проплывающее над кукурузным полем!”

“Я беспокоюсь о тебе”, - сказал я. “В совершенстве счастья, которое ты подарил мне, я на мгновение забыла о некоторых вещах, которые меня беспокоят”. С бесконечной мягкостью и с той сладкой нежностью, которая является отзывчивой гранью любви, она положила свою руку на мою и сказала:

“ Расскажи мне, что тебя беспокоит. Теперь я имею право знать, не так ли? Вместо ответа я поднял ее руку и поцеловал; затем, держа ее в своей, я продолжал:

“Одновременно с тем, как я узнал о вас, я услышал о некоторыхдругих вещах, которые вызвали у меня большое беспокойство. Ты ведь поможешь мне успокоиться, правда?

“ Я сделаю все, что ты захочешь. Теперь я весь твой!

“Спасибо тебе, моя дорогая, спасибо тебе!” - вот и все, что я мог сказать; ее сладкая самоотдача ошеломила меня. “Но я расскажу тебе позже; а пока расскажи мне все о себе, потому что это часть того, чего я жду”. И она заговорила:

Мы живем, миссис Джек и я, в старом замке в нескольких милях отсюда. Прежде всего я должен сказать вам, что миссис Джек - моя старая няня. Ее муж был рабочим моего отца в те дни, когда тот был пионером. Когда папа сам копил землю, он заботился о Джеке — его звали Джек Демпси, но мы никогда не называли его иначе, как Джек. Его женой тогда была миссис Джек, и с тех пор она была таковой для меня. Когда умерла мама, миссис Джек, которая незадолго до этого потеряла мужа, приехала, чтобы позаботиться обо мне. Потом, когда умер отец, она позаботилась обо всем и с тех пор была мне как мать. Как, я осмелюсь сказать, вы заметили, она так и не избавилась от почтительных манер, которые были у нее в бедные дни. Но миссис Джек - женщина богатая, как все женщины; если бы кто-нибудь из моих претендентов имел представление о том, сколько у нее денег, они бы никогда не оставили ее в покое, пока она не выйдет за кого-нибудь замуж. Я думаю, она немного испугалась того, как со мной обошлись; и у нее было тайное убеждение, что она может пострадать следующей. Если бы не это, я сомневаюсь, что она когда-нибудь, даже чтобы доставить мне удовольствие, согласилась бы на мой безумный план побега под вымышленным именем. Когда мы приехали в Лондон, то увидели людей у Моргана, и джентльмен, ведавший нашими делами, обязался хранить о нас молчание. Он был милым стариком, и я рассказал ему достаточно о положении дел, чтобы онпонял, что у меня были веские причины скрывать это. Я подумал, что Шотландия могла бы стать хорошим местом, чтобы спрятаться на некоторое время; поэтому мы поискали среди земельных агентов дом, где нас вряд ли могли бы найти. Они предлагали нам многое, но в конце концов рассказали об одном между Эллоном и Питерхедом, далеко в стороне от дороги. Мы нашли его в ложбине между множеством холмов, где вы никогда бы не заподозрили, что здесь вообще был дом, тем более что он был плотно окружен лесом. На самом деле это старый замок, построенный около двухсот-трехсот лет назад. Люди— которым это принадлежит, по имени Барнард, уехали, сказал нам агент, и это место сдавалось год за годом, но никто так и не занял его. Похоже, он мало что знал о владельцах, поскольку видел только их адвоката; но он сказал, что они могут как-нибудь приехать и попросить разрешения осмотреть дом. Это интересное старое место, но ужасно мрачное. Там есть стальные решетчатые ворота и большие дубовые двери, окованные сталью, которые грохочут, как гром, когда вы их закрываете. Здесь сводчатые крыши; и окна в толще стены, которые, хотя и достаточно велики, чтобы в них можно было сидеть, снаружи представляют собой всего лишь щели. О! это идеальное подобие старого дома. Вы должны прийти и увидеть это! Я покажу вам все, что смогу, потому что некоторые части этого закрыты и заперты ”.

“ Когда я могу идти? - Спросил я.

“Ну, я подумала, - ответила она, - что было бы очень мило, если бы ты взял свое колесо и поехал сегодня со мной”.

“Рассчитывайте на меня в любой момент! Кстати, как называется это место?”

“ Замок Кром. Кром - название маленькой деревушки, но она находится в паре миль отсюда. Я немного помолчал, размышляя, прежде чем заговорить. Затем, приняв решение, я сказал:

“ Прежде чем мы уйдем отсюда, я хочу поговорить кое о чем, что, каким бы незначительным вы это ни считали, вызывает у меня беспокойство. Вы позволите мне с самого начала попросить вас не спрашивать меня, кто мой информатор, или не говорить вам ничего, кроме того, что я считаю целесообразным. Ее лицо стало серьезным, когда она сказала:

“ Ты пугаешь меня! Но, Арчи, дорогой, я доверяю тебе. Я доверяю тебе; и ты можешь говорить прямо. Я пойму.

ГЛАВА XX

ТОВАРИЩЕСТВО

“Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь прятаться там, где я не смогу тебя найти. У меня есть серьезные основания для этой просьбы. Кроме того, я хочу, чтобы вы, если хотите, сообщили кое-кому еще, где вы находитесь.” Сначала в ее губах и ноздрях чувствовался инстинктивный вызов. Затем она задумчиво нахмурила брови; последовательность была показателем характера, который я не мог не заметить. Однако война была недолгой; разум, каким бы ни был исход ее господства, восторжествовал над импульсом. Я думал, что смогу понять логический процесс, который привел к ее устному заключению:

- Ты хочешь донести на меня “дяде Сэму”.

“Примерно так!” - Ответил я и поспешил объяснить ей причину, прежде чем она решится возразить.

Помни,э, моя дорогая, что твоя нация находится в состоянии войны; и, хотя в настоящее время ты в безопасности в стране, дружественной обеим воюющим сторонам, во всех странах есть злонамеренные люди, которые воспользуются любым необычным явлением для достижения своих целей. Этот ваш великолепный подарок нации, хотя и сделал вас любимцем публики и завоевал миллионы друзей - и предложений — все же нажил вам множество врагов. Это не то же самое, как если бы вы подарили корабль-госпиталь или машину скорой помощи. Ваш подарок принадлежит стороне войны и вызывает активную ненависть; и, без сомнения, есть люди, объединившиеся, чтобы причинить вам вред. Этого нельзя допустить. Ваши друзья и нация в целом предприняли бы любой шаг, чтобы предотвратить подобное; но все они могли бы оказаться бессильными, если бы вы были спрятаны там, где они не смогли бы вас найти.” Пока я говорил, Марджори пристально смотрела на меня, но не с враждебностью, а с неподдельным интересом. Когда я закончил, она тихо сказала:

“ Это очень хорошо, но теперь скажи мне, дорогая, ” это слово взволновало меня; она впервые использовала его по отношению ко мне, —Сэм Адамс привел тебе этот аргумент или это твой собственный? Не сочтите меня противным, но я хочу знать что-нибудь о том, что происходит. Поверьте мне, я готов сделать все, что вы пожелаете, если на то будет ваша собственная воля; и я благодарен за то, что вы подумали обо мне. Но я не хочу, чтобы вы были простым рупором каких-либо партийных шагов политиков у себя дома ”.

- Как ты оцениваешьэто?

“Мой дорогой мальчик, я не думаю, что ты достаточно разбираешься в американской политике, чтобы понять, как определенная группа людей использует в своих интересах все, что встает у них на пути. Любой человек или что-либо, к чему проявляет интерес общественность, могло бы быть использовано ими недобросовестно. Ведь если приверженцы партии войны захотят устроить шоу, они могли бы зачислить моих кандидатов и сформировать новый батальон ”.

“Но, - возразил я, - вы же не думаете, что правительство такое?” В ответ она улыбнулась:

“ Я не совсем разбираюсь в этом. Вечеринки есть вечеринки по всему миру. Но, конечно, жители Вашингтона не стали бы делать то, что делают местные политики. И еще кое-что. Ни на секунду не воображайте, что я считаю Сэма Адамса чем-то подобным. Он состоит на службе нации и подчиняется приказам своего начальника. Как может он или любой другой человек, подобный ему, знать все тонкости, кроме как из того, что он слышит в частном порядке из дома, или из того, что происходит вокруг него, если он симпатичный?” Мне показалось, что все это имело тенденцию стать аргументом против того, чтобы посвящать американское посольство в тайну, поэтому я вмешался до того, как все было завершено. Поскольку я не имел права посвящать Марджори в тайну своего источника информации, мне пришлось попытаться заставить ее согласиться с тем, что я считал правильным или необходимым, на других основаниях:

“Моя дорогая, ты не могла бы оставить в стороне политику, американскую или иную. Какое отношение к нам имеет политика?” Она удивленно открыла глаза; она рассуждала лучше меня. С видом убежденности она сказала:

“ Да все! Если кто-то хочет причинить мне вред, это должно быть из политических соображений. Я не верю, что в мире есть кто-то, кто мог бы захотеть причинить мне вред на личной почве. О, моя дорогая, я не хочу говорить об этом, даже с тобой; но всю свою жизнь я старалась незаметно помогать oэтим людям. Мои опекуны сказали бы вам, что я просила у них слишком много денег, чтобы пожертвовать их на благотворительность; и лично я старалась делать то, что в силах девочки, помогая другим. Я бывала в больницах и домах престарелых всех видов; и я провожу занятия с девочками у себя дома и стараюсь сделать их счастливее и лучше. Арчи, не думай обо мне плохо за такие слова, но я не мог вынести, чтобы ты думал, что у меня нет чувства ответственности, связанного с большим богатством. Я всегда смотрел на это как на доверие; и я надеюсь, моя дорогая, что со временем ты поможешь мне нести это бремя и разделить это доверие!” До сих пор я думал, что не могу любить ее больше, чем сейчас. Но когда я услышал ее слова и осознал высокую цель, стоявшую за ними, и увидел милое смущение, которое она испытала, говоря их мне, я почувствовал, что ошибался. Она с любовью посмотрела на меня и, держа мою руку обеими руками, продолжала:

“Что же тогда могло причинить мне боль, кроме того, что это произошло с политической стороны. Я вполне мог бы понять, если бы испанцы хотели причинить мне вред, потому что я сделал все, что мог, чтобы помешать им убивать и пытать других жертв. И я мог бы понять, если бы кто-нибудь из наших собственных низкопробных политиков попытался использовать меня в качестве поводыря, хотя они и не причинили бы мне вреда. Я хочу держаться подальше от политики; и я откровенно говорю вам, что сделаю это, если смогу”.

“ Но Марджори, дорогая, там могут быть, я верю, что есть испанцы, которые попытаются причинить тебе вред. Если бы вы были в Америке, вы были бы в большей безопасности от них, потому что там сейчас, пока идет война, каждый незнакомец - отмеченный человек. Здесь, на нейтральной территории, иностранцы свободны, и за ними не следят таким же образом. Если бы такие злодеи существовали, а мне говорили, что они есть, они могли бы причинить вам вред прежде, чем кто-либо узнал бы об их намерениях или успел предупредить их.

Вся врожденная независимость расы и натуры Марджори проявилась с явным рельефом, когда она ответила мне:

“Мой дорогой Арчи, я принадлежу к расе мужчин, которые держали свою жизнь в своих руках от колыбели до могилы. Мой отец, и мой дед, и мой прадед были пионерами в Иллинойсе, Кентукки, Скалистых горах и Калифорнии. Они знали, что за ними каждый час их жизни стоят коварные враги; и все же они не боялись. И я тоже не боюсь. Их кровь течет в моих жилах и громко отзывается во мне, когда ко мне приближается чувство страха. Их мозги, так же как и их руки, охраняли их жизни; и мои мозги похожи на их. Я не боюсь никакого врага, явного или тайного. Действительно, когда я думаю о тайном враге, во мне просыпается вся сила моего народа, и я хочу сражаться. И эта секретная работа - способ, с помощью которого женщина может бороться в такой век, как наш. Если мои враги замышляют заговор, я могу противодействовать заговору; если они наблюдают, не колеблясь, чтобы застать меня врасплох, я могу непоколебимо стоять на страже. В наши дни женщина не может выходить на улицу, за исключением редких случаев, и сражаться оружием, подобным Жанне д'Арк или Сарагосской деве; но она может сражаться по-своему, в соответствии со своим временем. Я не вижу, что если вокруг меня должна быть опасность, почему я не должен поступать так, как поступали мои предки, сражаться упорнее, чем их враги. Вот! позволь мне сказать тебе сейчас кое-что, что я намеревался сказать позже. Ты знаешь, к какой расе людей я принадлежу? Тебе ничего не говорит мое имя? Если нет, то это сработает!”

Она сняла с шеи, где она снова была скрыта кружевным воротничком, золотой драгоценный камень, который я подобрал из моря. Когда я взял его в руки и осмотрел, она продолжила:

Это перешло ко мне от моего отца, который получил это от своего, а он от своего, и так далее, пока наша история об этом, которая является только устной, поскольку у нас нет записей, не затерялась в легенде о том, что это реликвия Армады, привезенная в Америкудвумя двоюродными братьями, которые поженились, оба были из семьи, к которой принадлежал великий сэр Фрэнсис Дрейк. До недавнего времени я не знала, и никто из нас никогда не знал, откуда именно в семье появились последние владельцы броши и как они стали обладателями такого прекрасного драгоценного камня. Но вы сказали мне об этом в своем переводе рассказа Дона де Эскобана. Это была драгоценность, которую Бенвенуто Челлини изготовил в двух экземплярах, когда ковал носовую фигуру для галеры папы римского. Папа подарил его Бернардино де Эскобану, а тот - адмиралу Педро де Вальдесу. Я просматривал историю того времени с тех пор, как увидел вас, и обнаружил, что адмирал де Вальдес, когда он был взят в плен сэром Фрэнсисом Дрейком в битве с Армадой, содержался в ожидании выкупа в доме Ричарда Дрейка, родственника сэра Фрэнсиса. Я не знаю, как брошь попала в руки семьи Дрейк, но, во всяком случае, я не думаю, что они ее украли. Наедине они были добрыми людьми, все, кого я когда-либо знал; хотя, когда они дрались, они дрались как демоны. Старые испанские доны были щедры и не скупились на подарки, и я полагаю, что когда Педро де Вальдес получил свой выкуп, он сделал лучший подарок, какой только мог, тем, кто был добр к нему. Вот как я это понимаю”.

Пока она говорила, мысли продолжали тесниться во мне. Это действительно было недостающее звено в цепи связи Марджори со спрятанным сокровищем; и это было началом конца пророчества Гормалы, поскольку именно так я стал его рассматривать. Судьба действовала на нас. Клото плела нить, которая должна была опутать Марджори, меня и всех, кто был вовлечен в план древнего пророчества о Тайне Моря и его осуществлении.

Мной снова овладело чувство бессилия. Все мы были как воланы, которых швыряло туда-сюда, не имея сил изменить курс. С этой мыслью пришла та мера смирения, которая является обезболивающим средством от отчаяния. Находясь в каком-то пассивном трансе, я слышал, как Марджори продолжала:

Поэтому, мой дорогой Арчи, я надеюсь, что ты поможешь мне. Дружеские отношения, которые были между нами, никогда из-за этого не ослабнут; хотя может показаться, что более тесные и родственные узы затмевают их”.

Я не мог ответить на подобные рассуждения; но я обнял ее и поцеловал. Я понимал, как и она, что мои поцелуи означали согласие с ее желаниями. Через некоторое время я сказал ей:

“ Я должен сделать одну вещь. Долгом чести для меня является сообщить моему информатору, что я не могу сообщить ваш адрес американскому посольству и что я сам не могу принимать участие ни в чем, что должно быть сделано, кроме как с вашего согласия. Но, о! моя дорогая, боюсь, мы вступаем на опасный путь. Мы все намеренно остаемся в темноте, пока есть свет; и нам понадобится весь свет, который мы сможем получить ”. Затем мне пришла в голову мысль, и я добавил: “Кстати, полагаю, я волен предоставлять информацию, как могу, при условии, что вы не связаны обязательствами и не скомпрометированы?” Она думала довольно долго, прежде чем ответить. Я видел, что она взвешивает ситуацию и рассматривает ее со всех точек зрения. Затем она сказала, вложив обе свои руки в мои:

“ В этом, как и во всех других отношениях, Арчи, я знаю, что могу тебе доверять. Между нами есть нечто гораздо большее, чем даже это, что я счел бы подлостью думать об этом в дальнейшем!”

ГЛАВА XXI

СТАРЫЙ ДАЛЬНИЙ ЗАПАД И НОВЫЙ

Тут Марджори вскочила и сказала:

“ Теперь ты должен взять свое колесо и приехать в Кром. Я горю желанием показать его тебе! Мы пересекли небольшой перешеек и взобрались на скалы над рекой о'Пиркаппи. Когда мы поднялись по крутой тропинке, я чуть не упала назад от толчка, который дала.

Там сидела Гормала Макнил, неподвижная, как будто она была из камня. Она выглядела такой беззаботной, что я начал подозревать ее. Сначала она, казалось, не замечала нас, но я видел, что она смотрит на нас из-под ресниц. Мне не терпелось узнать, как долго она там пробыла, поэтому я сказал, упомянув ее имя, чтобы Марджори могла знать, кто она такая:

“ Что с тобой, Гормала, что с тобой стало? Я думал, ты снова уехала на Острова. Мы давно тебя не видели.Она ответила в своей обычной бескомпромиссной манере:

“Я не думаю, что ты далеко ушел от меня, джин, что ты меня не видел. Да! Да! время поджимало, но я мог подождать: Я мог подождать!”

“ Чего ты ждал? Голос Марджори казался почти таким же, как у существа из другого мира. Это было так свежо, так правдиво, так независимо, что казалось противоречащим Гормале и всему ее существованию. Как мужчина рядом с двумя женщинами, я чувствовал себя скорее зрителем, чем участником, и моим первым общим впечатлением было то, что Новый Мир разговаривает со Старым. Гормала показался мне совершенно ошеломленным. Она ошеломленно смотрела на девушку, вставая, когда та делала это с инстинктивной привычкой, укоренившейся веками, подчиненного по отношению к вышестоящему. Затем она провела рукой по лбу, словно пытаясь прочистить мозги, прежде чем ответить:

“Чего я ждал? Я скажу тебе, и ты согласишься. Я ждал исполнения Приговора. Голоса прозвучали; и то, что они сказали, будет. Найдутся те, кто встанет на пути Судьбы и попытается воспрепятствовать тому, что должно произойти. Но они потерпят неудачу, они потерпят неудачу! Они не могут перекрыть реку времени своими делами, как не могут остановить поток детской игрушкой.” Снова последовал пытливый вопрос Марджори, со всей разгоняющей тайны свежестью ее раскрепощенной юности;и в самом деле казалось, что тайна Старого света не может сохранить своего достоинства перед лицом открытого, прямого допроса:

“Кстати, что там сказал Дум? Это было что-нибудь такое, что могла бы понять американская девушка?” Гормала посмотрела на нее с явным удивлением. Для нее, выросшей в атмосфере Старого Дальнего Запада, этот продукт Нового Дальнего Запада казался существом из другого мира. Если бы Марджори была менее мила в своих манерах, чем была на самом деле, или менее красива на вид, менее достойна или менее серьезна, старая женщина, вероятно, сразу же проявила бы враждебность. Но мне казалось невероятным, что даже ведьма может быть враждебна Марджори сегодня. Она выглядела такой милой, доброй и счастливой, такой яркой и радостной, так похожей на воплощение идеального девичества, что критика была обезоружена, и враждебность не могла пробить себе дорогу в заколдованный круг этого сияющего присутствия. Для меня ее отношение к Гормале было непостижимым. Она знала Гормалу, потому что я рассказал ей о том, кто и что такое Провидица, и о пророчествах и предупреждениях, которые она уже произнесла; и все же, судя по ее поведению, она ничего не знала ни о себе, ни о них. Она не была примирительной, как молодые, которые хотят угодить старикам или втереться к ним в доверие. Она не была враждебной, как это было бы с человеком, настроенным на противодействие. В ней или ее манерах не было ничего жесткого, легкомысленного или противоречивого. И все же мне было очевидно, что у нее была какая-то своя определенная цель; и вскоре мне также стало очевидно, что другая женщина знала или, по крайней мере, подозревала о таком существовании, хотя и не могла ни понять, ни локализовать его. Раз, другой Гормале показалось, что она собирается что-то сказать, но заколебалась; наконец, с усилием она произнесла:

“Голос Судьбы не звучит в таких словах, которые могут услышать смертные. Оно произносится звуками, которые слышны внутренним ухом. Какое значение имеют слова, когда ухо, которое слышит, может понять!”

“Но, - сказала Марджори, - разве мне нельзя было сказать эти слова, или, если там не было настоящих слов, разве вы не могли бы передать мне своими словами, что, по вашему мнению, означали произносимые звуки?” Любому, кроме Провидца, такая просьба показалась бы достаточно разумной; но провидцы, обладающие собственной восприимчивой силой и обучающиеся средствами, методы которых для них неосознанны, вряд ли могут попытаться перевести туманную, широко распространяющуюся цель сил Неизвестного в простую человеческую речь. Брови Гормалы нахмурились в раздумье; затем по ее лицу пробежала гримаса разочарования. Сердитым тоном она повернулась ко мне и сказала:

“Что это за девушка, которая так беспечно подвергает сомнению правдивость Голоса, который слышим мы с тобой? Почему ты не предупредил ее до того, как она посмеялась надо мной, и во мне заговорил Рок, и я ничего не сказал ей?” Марджори заговорила сама за себя.

Пожалуйста, не сочтите за вольность спрашивать вас, но мне бы очень хотелось точно знать, что было сказано. Люди так легко путают идеи, когда слова используются свободно. Вы не находите, что это так?” Я не думаю, что Гормала Макнил вообще обладала чувством юмора; если бы оно у нее и было, я уж точно никогда не видел никаких его следов. Если бы это было там, это наверняка спасло бы ее от гнева, потому что было что-то восхитительное в том, как Марджори задала свой вопрос, словно обращаясь к кому-то из себе подобных и придерживаясь тех же взглядов, что и она сама, на общие вопросы. Гормале это не понравилось. Хотя в ее голове была пустота относительно существования юмора, она, должно быть, осознавала эту пустоту. Она не могла понять другую женщину и на некоторое время погрузилась в молчание, состоящее примерно из равных долей угрюмости и достоинства. Но Марджори не удовлетворилась молчанием; она настаивала на своем вопросе самымвежливым, но самым прозаичным образом, пока я не увидел, как Колдунья мысленно скривилась. Мне следовало вмешаться, потому что я не хотел неприятной сцены, в которой должна была участвовать Марджори; но я чувствовал, что в настойчивости девушки был какой-то целенаправленный смысл. Если бы у Гормалы была пауза в атаке, она бы, я чувствовал, отошла и выждала свой час; но при таком накале событий, к которому Марджори приготовилась, отступления быть не могло, разве что при поражении. Гормала время от времени оглядывалась по сторонам, как это делает человек или животное во время охоты, но каждый раз усилием воли сдерживала себя. Наконец она начала выходить из себя; ее лицо покраснело, а на лбу выступили вены страсти. Ее глаза вспыхнули, и белые пятна начали появляться и исчезать по всему лицу, особенно вокруг носа. По вспыхнувшему огню в глазах Марджори я понял, что это было именно то, чего она ждала. Она понизила голос и тон, которым говорила, до тех пор, пока суть дела и манеры не стали ледяными; но все это время она настаивала на своем деловом допросе.

Наконец самообладание Гормалы лопнуло, и она набросилась на девушку в такой ярости, что на несколько секунд мне показалось, что она собирается напасть на нее физически. Я стоял, готовый остановить ее, если потребуется. В первый момент страсть в ней была так велика, что она заговорила по-гэльски; слепая, раскаленная добела ярость не допускает выбора языков. Дикарь в ней заговорил, и заговорил на языке, который знал лучше всего. Конечно, никто из нас не мог этого понять, и мы только стояли и улыбались. Марджори намеренно улыбнулась, как бы желая вывести ее из себя; я улыбнулся, потому что Марджори улыбалась. Вскоре, охваченная буйством страсти, Гормала начала понимать, что мы ее не понимаем, и с усилием, которое потрясло ее, начала говорить по-английски. С английским, которым она владела, пришло намерение и сдержанность, которую оно подразумевает. Ее фразы были не обычными ругательствами, а скорее живописным полупророчеством, в основе которого лежала ненависть. Тяжесть ее обвинения заключалась в том, что Марджори насмехалась над Роком, Судьбой и Голосами. Для меня, страдавшего от осознания того, к чему она апеллировала, нападение было болезненным. То, в чем меня обвиняли, было своего рода естественным святотатством; и меня ранило и разозлило, что Марджори стала объектом каких-либо нападок. Я уже собирался вмешаться, когда жестом, которого Ведьма не видела, она предупредила меня, чтобы я замолчал. Она прервала разгневанную речь женщины тихим, резким, воспитанным голосом, который заставил собеседницу замолчать:

“Воистину, вы поступаете со мной несправедливо; я ни над чем не насмехался. Я не должен насмехаться над вашей религией больше, чем над своей собственной. Я всего лишь задал вам несколько вопросов относительно фактов, которые, как мне показалось, затронули моего друга. Смысл этой речи, которая, как ни странно, больше всего задела женщину, касался ее религии:

“Что это ты, хиззи, так долго искал меня, которая была христианкой до конца моих дней. В чем твоя вина, что ты пытаешься пристыдить меня моим. Марджори сказала намеренно, но со всей видимой вежливостью:

“Но я не знал, что в схеме христианской веры есть такие вещи, как Рок, Голос и Судьба!” Пожилая женщина выпрямилась; на мгновение она стала Провидицей и Пророком. Ее слова взволновали меня; и я мог видеть Марджори насквозь. Хотя она держалась гордо, губы ее побледнели:

Тогда познайте, пока можете, что в замысле Божьего военного дела и в Его творении чудес есть как меньшие, так и большие силы. Вы можете насмехаться надо мной, которая, в конце концов, всего лишь одухотворенная жена, хотя и та, кому даны Видения и в чьих ушах звучал Голос. Ты можешь гордиться тем, что твое невежество больше, чем знание других. Вы можете пренебречь истинами, которые были накоплены за столетия суровогоопыта, и надеть маску своего невежества как ответ на "грядущие тайны". Но попомните меня хорошенько! настанет день — он не за горами, — когда вы будете сжимать свои кулаки и молиться со всей силой и горькой скорбью вашей души о каком-нибудь наставлении, которого у вас еще не было!” Она сделала паузу и стояла в каком-то трансе, напрягшись всем телом, как указка на марка. Затем она подняла одну руку высоко над головой, так что длинная рука, казалось, удлиняла ее изможденное тело на неопределенную длину. Далеким торжественным голосом она произнесла:

“Я тоже вижу тебя, хотя и не по твоим следам, в дикой гонке прилива среди скал в темной нише, посреди прыгающих волн. И вот! отходы пены - это плавучий шрот! Затем она остановилась и через несколько секунд пришла в себя. Тем временем Марджори, губы которой побелели как смерть, хотя она и не утратила своей гордой осанки, вслепую нащупала мою руку и крепко сжала ее. Она ни на мгновение не сводила глаз с собеседника.

Когда Гормала снова стала самостоятельной женщиной, она молча повернулась и ушла своей изможденной, величественной походкой, чувствуя, я уверен, как и мы, что она не осталась без боевых почестей. Марджори продолжала наблюдать за ней, пока она не поднялась по тропинке и не скрылась за изгибом холма.

Затем, совершенно внезапно, она, казалось, упала в обморок; и если бы я не держал ее за руку и не смог заключить в свои объятия, она, должно быть, упала бы на землю.

За удивительно короткое время она пришла в себя, а затем с огромным усилием встала, хотя ей все еще приходилось держаться за мою руку. Когда с ней снова все было в порядке, она сказала мне:

“ Полагаю, тебе интересно, почему я так на нее набросился. О! да, я действительно напал на нее; я намеревался это сделать, ” потому что она увидела вопрос в моих глазах. “ Это потому, что она была так враждебна к тебе. Какое право она имела заставлять тебя что-либо делать? Она вредна для тебя, Арчи. Я знаю это! Я знаю это! Я знаю это! и я решил не позволять ей поступать по-своему. И кроме того, ” он бросил на меня застенчивый любящий взгляд, - поскольку она враждебна тебе, она, должно быть, враждебна и мне. Я хочу быть с тобой, даже несмотря на ненависть и любовь других. Это значит быть единым целым; и поскольку нам предстоит сражаться вместе, я должен разделить твою судьбу во всем!” Я обнял ее, и на несколько божественных мгновений наши сердца забились вместе.

В те мгновения я принял решение относительно желаний Адамса. Как я мог каким-либо образом отказаться вести битву, как она, возможно, хотела бы, чтобы она велась, с девушкой, которая так преданно разделила мою участь!

Потом мы договорились, что я поеду домой за велосипедом и встречу Марджори на мосту у приходской церкви.

ГЛАВА XXII

ЗАМОК КРОМ

Когда я присоединился к Марджори, мы поднялись по главной дороге, а затем свернули на проселок, который вел нас в обход бесчисленных склонов и насыпей, столь характерных для этой части Абердина. Вся округа, если смотреть с возвышенностей, выглядит голой и открытой; но здесь есть свои холмы и впадины в бесконечном разнообразии. С перекрестка мы свернули на другую дорогу и еще на одну, пока я окончательно не потерял ориентацию.

Та часть страны, где мы сейчас находились, представляла собой своего рода сельскохозяйственную пустошь; бесконечные низкие холмы, покрытые полями пшеницы и ячменя, и нигде не было видно ни одного дома, кроме какого-нибудь дальнего коттеджа или усадьбы лэрда, примостившегося на вершине холма. Наконец мы вошли через открытые ворота со сломанными колоннами, на которых все еще сохранились остатки какого-то герба в виде скульптуры. Там была аллея, окаймленная с обеих сторон высокими деревьями, а за широкой полосой подлеска. Аллея вилась круг за кругом бесконечной чередой изгибов. От ворот, через которые мы вошли, начинался густой, плотный лес шириной почти в четверть мили. Здесь деревья стояли так близко, а их смыкающиеся ветви создавали такую завесу, что внутри было довольно сумрачно. Здесь дорога тоже постоянно изгибалась, так что далеко вперед ничего не было видно. Действительно, я заметил Марджори, когда мы ехали:

“Неудивительно, что ты выбрал это место, чтобы спрятаться; оно выглядит так, словно было создано для маскировки. Это настоящая Беседка Розамунды!”

Пройдя через лес, мы вышли на большой участок ровной земли с широкой насыпью высотой около двадцати футов посреди нее. На этом месте был построен из гранита зубчатый замок. Он был не очень высоким, но вытянутым в ширину квадратом, с низким арочным дверным проемом перед нами, через который можно было бы осторожно проехать. Дверной проем был закрыт двумя воротами; во-первых, массивной сетью из переплетающихся стальных прутьев, по-видимому, иностранной работы, и, во-вторых, большими дубовыми воротами, укрепленными стальными полосами и массивными выступами из кованого железа. Прежде чем войти, Марджори провела меня по замку, и я увидела, что он одинаков со всех четырех сторон. Он был построен по сторонам света, но ворот не было, кроме как с одной стороны. Обычным способом входа была более современная дверь с такютой стороны. Изнутри замка ничего нельзя было разглядеть за пределами леса. Даже с каменной крыши, сооруженной для защиты, куда привела меня Марджори, можно было лишь мельком разглядеть сквозь верхушки деревьев то тут, то там округлые холмы, желтые от созревающих зерновых или увенчанные рощицами чахлых, продуваемых ветром сосен. В целом, это было самое мрачное место, которое я когда-либо видел. Оно было полностью отрезано от внешнего мира; в нем можно было оставаться неизвестным всю жизнь.

Внутри было, если это возможно, еще мрачнее. Маленькие комнаты почти везде, за исключением большого зала и одной комнаты наверху, выходящей окнами на южную сторону, которая находилась прямо под крышей и была облицована старым дубом. Здесь было довольно много окон, похожих на те, что описывала Марджори, и все они, хотя и были широкими с внутренней стороны, снаружи сужались до простых щелей. В замках и домах, построенных, подобно этому, для обороны, не годилось давать атакующим силам возможность посылать внутрь ракеты.

Миссис Джек и Марджори сделали эту комнату своей гостиной, и здесь были собраны все прелестные сокровища и безделушки, которые они собрали во время своих путешествий. Пожилая леди тепло приветствовала меня. Затем Марджори отвела ее в сторону и что-то сказала ей шепотом. Я мог догадаться, что это было, но все сомнения, которые у меня могли быть, рассеялись, когда она подошла, поцеловала меня и сказала:

“Действительно, я поздравляю тебя от всего сердца. Ты завоевал самую лучшую, милейшую и дорогую девушку, которая когда-либо дышала. Я был с ней всю свою жизнь и до сих пор не нашел в ней ни единого изъяна. И я рад, что она выбрала именно тебя. Так или иначе, я желал этого с того самого момента, как впервые увидел вас. Я молюсь Господу Богу, чтобы вы оба были счастливы! И я знаю, что ты это сделаешь, потому что ты правдива, а у Марджори золотое сердце”.

“Золотое сердце!” Ее слова доставили мне больше, чем удовольствие, но последняя фраза немного подорвала мою радость.Холодная дрожь пробежала по мне. Золотой человек был частью пророчества о Тайне моря; и совсем недавно Гормала в своем видении увидела Марджори, борющуюся во время прилива с поднятым в воздух саваном.

Я думаю, Марджори почувствовала нечто подобное, потому что она с тревогой посмотрела на меня и немного побледнела. Однако она ничего не сказала, и я счел за лучшее пропустить этот вопрос мимо ушей. Хотя Марджори слышала выражение видения Ведьмы и хотя я рассказал ей о своем первом опыте знакомства со старым рифмованным пророчеством, первое произошло в то время, когда ни я сам, ни вся тайна не имели для нее особого значения. Возможно, она этого и не помнила; я верил, что это так.

Однако сегодня ни один из нас не мог долго грустить. Наша радость была слишком свежа, чтобы ее могла омрачить какая-либо мысль о мраке, разве что на мгновение, как зеркало омрачается мимолетным дуновением.

Чаепитие в старой дубовой гостиной было восхитительным, поскольку послеполуденное солнце косо проникало через узкие окна и ложилось полосами света на пол. Марджори заварила чай и подала мне; и каждый раз, когда я брал что-нибудь из ее рук, наши пальцы соприкасались, она не больше, чем я сам, избегала прикосновения. Затем, оставив старую леди наверху, она провела меня по разным комнатам и в своей милой, импульсивной манере рассказала мне все романы, которые уже сложила о них в своей голове. Она вышла и проводила меня; с ее прощальным поцелуем на губах я поехал обратно через мрачный лес, чувствуя себя гордым и доблестным, как рыцарь древности.

Я нашел дорогу в Эллон и сел на поезд до Абердина, потому что чувствовал, что обязан Адамсу немедленно увидеться с ним. Было невозможно написать все, что я хотел сказать; и, кроме того, я хотел сохранить его доброе расположение и заручиться его помощью, если он согласится сделать это на наших изменившихся условиях.

Я застал его в его комнате за работой. Он писал что-то, что, я полагаю, считал важным, потому что аккуратно убрал это письмо и запер свой почтовый ящик, прежде чем мы начали разговор. Конечно, возможно, это была всего лишь его дипломатическая привычка, но он, казалось, был серьезен по этому поводу. Я сразу же перешел к делу, стоящему между нами, поскольку думал сначала покончить с неприятной стороной, а за этим последуют уступки и изменения:

- К сожалению, Сэм, я не смогу помочь вам информацией о мисс Дрейк.

“ Почему? Ты ничего о ней не слышал?

- Дело не в этом, но я не волен делать то, что вы хотите.

Адамс долго смотрел на меня. Потом тихо сказал:

“ Понятно. У вас есть приказ! Что ж, я сожалею об этом; это может принести ей ужасный вред, а теперь, осмелюсь предположить, и вам тоже. Скажи, старина, это твое решение окончательное? Дело серьезнее, чем я думал, когда видел тебя в последний раз. У нас появилось больше информации, и из Вашингтона на нас давят, чтобы мы приняли все возможные меры предосторожности. Ну же, ты не поможешь мне ... не поможешь ей?

“ Я не могу, как ты говоришь. Сэм Адамс, ты знаешь, я бы сделал для тебя все, что в моих силах, но в этом вопросе я дал обещание. Мне доверили секрет, и я должен с честью хранить его, несмотря ни на что. Но послушайте, я все равно волнуюсь. Не могли бы вы мне немного довериться и сказать, на что обращать внимание? Я не выдам тебя; и, возможно, я смогу выполнить твое желание помочь охранять ее, хотя мне придется делать это по-своему. Он улыбнулся, хотя и очень горько и иронично. Во всяком случае, я был рад увидеть эту улыбку, потому что мы были старыми и испытанными друзьями, и мне бы не хотелось, чтобы между нами произошел какой-либо разрыв. Кроме того, мне нужна была его помощь; его знания сейчас и его ресурсы позже, если понадобится. Он былофициальным лицом, и дело было официальным, хотя его сердце было приковано к нему; дело не в том, что были затронуты его личные чувства или его честь.

“Что ж, - сказал он, “ во всяком случае, у тебя прекрасная наглость! Вы наотрез отказываетесь оказать мне хоть малейшую помощь, хотя я прошу об этом по всем основаниям, официальным для Америки, личным, поскольку я здесь главный, и ради вашей собственной девочки; и затем вы ожидаете, что я расскажу вам все, что могу. Что ж, послушайте, я расскажу вам все, что поможет вам, как только узнаю, если вы будете держать меня в курсе, где именно вы находитесь, чтобы я мог найти вас, если захочу.

Я сердечно сказал ему, что буду держать его в курсе своих передвижений. Затем, поскольку оставаться было не на что, я попрощался — прощание, которое, я рад сказать, было дано и принято с нашей прежней сердечностью. Перед уходом я сказал:

“Сэм, ты знаешь, как сообщение может найти меня, если ты сочтешь нужным сообщить мне что-нибудь”. На что он ответил:

“ Хорошо, Арчи, я запомню. Ты понимаешь, что, поскольку мне придется заниматься этим делом в одиночку, я должен делать это по-своему, иначе у нас возникнут осложнения. Но если я могу что-то сделать с вашей стороны, я все равно это сделаю. Вы знаете, как со мной связаться. Если вы пошлете за мной, я приду в любое время дня и ночи. И скажи, старина, я хожу на каблуках! он указал на карман с пистолетом. “Позволь мне посоветовать тебе сделать то же самое прямо сейчас!”

Я последовал его совету и купил в Абердине, прежде чем вернуться в Круден, два самых лучших револьвера, какие только смог достать. Одно из них было сшито для леди; другое с того дня я всегда носил сам.

ГЛАВА XXIII

СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА

На следующее утро после завтрака я поехал в Кром, захватив в велосипедной сумке револьвер и патроны для Марджори. Я не мог не испытывать тревоги за ее безопасность, пробираясьчерез лес, окружавший дом. Понадобился бы целый полк, чтобы охранять его от бродячего убийцы. За себя я нисколько не беспокоился, но во мне росло и доходило до агонии убеждение, что с Марджори может случиться зло, которое я был бы бессилен предотвратить. Когда я был внутри дома, мне было легче. Здесь это место было во всех отношениях укреплено, поскольку ничто, кроме пушек или динамита, не могло произвести на него никакого впечатления.

Марджори приняла мой подарок очень любезно; по тому, как она обращалась с оружием, я понял, что она мало чему научилась в его использовании. Полагаю, у нее мелькнула мысль, что мне может показаться странным, что она так хорошо владеет смертоносным оружием, потому что она повернулась ко мне и сказала тем ровным тоном, который скорее знаменует конец, чем начало речи:

“Папа всегда хотел, чтобы я умел обращаться с оружием. Я не верю, что он сам когда-либо обходился без оружия, даже в постели, с тех пор, как был маленьким мальчиком. Он обычно говорил: "Никому не повредит быть готовым первым принять участие в драке!’ У меня в несессере есть маленькая прелесть, которую он сшил для меня. Теперь я вооружен вдвойне.

Я остался пообедать, но сразу после этого ушел, так как мне не терпелось узнать, не прислал ли мне Адамс какого-нибудь сообщения. Перед отъездом я попросил Марджори быть особенно осторожной и не выходить одной в лес вокруг дома, по крайней мере, в течение нескольких дней. Сначала она возражала, но в конце концов согласилась — ‘чтобы доставить вам удовольствие’, как она выразилась, — вообще не выходить, пока я не приду снова. Я сказал ей, что, поскольку на следующее утро собирался позавтракать, если можно, это было не очень долгое заключение.

Когда я попросил прислать телеграммы в почтовом отделении, которое находилось в отеле, мне сказали, что какой-то джентльмен ждет меня в кофейне. Я сразу же вошел и застал Сэма Адамса за чтением старой газеты. Увидев меня, он встрепенулся и сразу начал:

“Я поспешил сообщить вам, что у нас есть еще новости. Сегодня ничего определенного, но люди из Вашингтона надеются получить много подробностей к завтрашнему вечеру. Так что будь готов, старина! Я поблагодарил его, но даже в процессе этого мне пришло в голову, что ему стоило большого труда приехать, когда он мог бы прислать мне телеграмму. Однако я этого не говорил; сомнения по поводу поступка такого рода всегда могут подождать.

Сэм выпил со мной чаю, а потом мы выкурили сигары на маленькой террасе перед отелем. Там было несколько рыбаков и рабочих, которые, как обычно, сидели на стене через дорогу или прислонились к ней, и трое мужчин, которые бездельничали, очевидно, туристы, ожидающие, когда им подадут чай. Когда мы вышли и прошли мимо них, маленькая группа направилась в кофейню. Все трое были проницательными, подвижными мужчинами, и я мимоходом поинтересовался, что они делают в Крудене, ведь у них не было с собой сумок для гольфа. Сэм пробыл там недолго, но успел на обратный поезд в шесть десять до Абердина.

Не могу сказать, что моя ночь была легкой. Пока я лежал без сна, я представлял новые формы опасности для Марджори; а когда я заснул, они мне приснились. Я встал рано и после быстрой езды на велосипеде приехал в Кром как раз к завтраку.

Поскольку утро у нас было долгим, Марджори повела меня по дому. Все это представляло определенный интерес, поскольку отражало жизнь и потребности последних дней правления королевы Елизаветы в той части страны, где к войнам и междоусобицам нужно было быть готовым. Замок был подготовлен к осаде, вплоть до водоснабжения; в глубоком подземелье под углом замка был колодец огромной глубины, который они называли Цитаделью. Однако обычно они не зависели от этого, поскольку в остальном здесь имелся отличный запас воды. В темнице были цепи, кандалы и некоторые орудия пыток, все покрытое многовековой ржавчиной. Мы надеялись, что они не были использованы. Марджори утешала себя мыслью, что они были размещены там во время строительства как часть необходимой обстановки средневековогоэвальдского замка. Одна комната, библиотека, представляла большой интерес. Она не была построена специально для этой цели, поскольку не было света; но, должно быть, ее приспособили для этого использования вскоре после постройки здания. Изделия из резного дуба были изготовлены в начале семнадцатого века. У меня не было времени просмотреть книги, а каталога не было; но из тех немногих, на которые я взглянул, я понял, что тот, кто собрал библиотеку, должно быть, был ученым и энтузиастом.

В ходе нашего осмотра замка Марджори показала мне те части, которые были зарешечены, и комнаты, которые были заперты. То, что такая вещь должна быть в доме, в котором она жила, было неиссякаемым источником любопытства. Здесь было в десятки раз больше места, чем она могла пожелать; но здесь было что-то неизвестное и запретное. Поскольку она была женщиной, это Место стало Древом Познания и Покоем Синей Бороды одновременно. Она так рвалась к этому, что я спросил, не может ли она получить разрешение от агента пройти по закрытым комнатам и другим местам, чтобы убедиться в этом. Она ответила, что уже сделала это на следующий же день после своего приезда и получила ответ, что разрешение не может быть дано без согласия владельца; но что, поскольку его вскоре ожидают в Шотландии, ее запрос будет передан ему, и его ответ, когда он будет получен, будет немедленно передан ей. Пока мы обсуждали эту тему, миссис Джек получила телеграмму от агента, в которой говорилось, что владелец прибыл и был рад дать требуемое разрешение, и что далее он был бы признателен, если арендатор любезно разрешит ему в ближайшее время осмотреть дом, который он не видел много лет. На имя миссис Джек была немедленно отправлена телеграмма с благодарностью за разрешение и сообщением, что владелец будет рад заглянуть в дом,когда ему заблагорассудится.

Поскольку мне не терпелось узнать, есть ли какие-нибудь новости от Адамса, я попрощался у двери и поехал обратно на велосипеде. Я попросил Марджори повторить свое обещание не выходить из дома одной еще один день, и она согласилась; "Только для того, чтобы доставить тебе удовольствие", - сказала она на этот раз.

Я нашел телеграмму от Адамса, отправленную в шесть часов:

“ Важные новости. Немедленно приезжай сюда. Я мог бы успеть на поезд, если бы поторопился, поэтому вскочил на велосипед и добрался до станции как раз вовремя.

Я нашел Адамса в его номере в отеле "Палас", расхаживающим взад-вперед, как пантера в клетке. Когда я вошел, он бросился ко мне и нетерпеливо сказал, протягивая лист бумаги для заметок:

“ Прочтите это; это перевод нашей шифрованной телеграммы. Я думал, вы никогда не приедете! Я воспринял это с замиранием сердца; любая столь срочная новость не может быть хорошей, а плохая должна как-то повлиять на Марджори. Я дважды перечитал документ, прежде чем полностью понял его значение. Оно гласило следующее:

Секретная служба считает, что Дрейк замышлял похищение с целью получения выкупа. Под настоящими заговорщиками понимается банда, похитившая тело Стюарт. Используют определенных испанцев и других иностранцев в качестве приманки. Руководители заговора сейчас в Европе, Испании, Англии, Голландии. Ожидайте больше подробностей. Примите все меры предосторожности ”.

- Что вы об этом думаете? - спросил Адамс, когда я оторвал взгляд от газеты.

“ Я еще не знаю. Что вы об этом думаете? Вы думали об этом дольше, чем я.

“ Именно об этом я и думал все это время. Дело серьезное, очень серьезное! В каком-то смысле этот провод приносит облегчение. Если за этим стоит банда похитителей, это означает не политическую месть, а всего лишь уловку; так что страх перед любым внезапным покушением на ее жизнь не так неизбежен. Банда сделает все возможное, чтобы не убить курицу, несущую золотые яйца. Но с другой стороны, политические головорезы, которыевзялись бы за такое дело, - это суровая публика; если они у власти или, по крайней мере, обладают численностью, их может быть нелегко сдержать. Действительно, не исключено, что у них тоже может быть своя игра, и они могут использовать шантажистов в своих собственных целях. Говорю тебе, старина, мы оказались в очень затруднительном положении и должны подходить к работе с большой осторожностью. Все это так легко склоняется в ту или иную сторону, что любое неверное движение со стороны любого из нас может подтолкнуть к победе ту сторону, о победе которой мы меньше всего заботимся. Кстати, я так понимаю, что вы по-прежнему придерживаетесь того же мнения относительно желаний мисс Дрейк.

“ Сейчас и всегда! Но, как ты можешь догадаться, мне не терпится узнать все, что может помочь мне охранять ее.

К некоторому моему удивлению, он сердечно ответил:

- Хорошо, старина, конечно, я расскажу тебе, но я рассчитываю на то, что ты дашь мне знать обо всем, что ты можешь рассказать, что может пригодиться мне в моей работе.

“ Конечно! Послушайте, - добавил я, - вы не возражаете, что я не работал с вами над поиском ее адреса.

“ Ни капельки! Я должен найти это по-своему, вот и все!” В его тоне было какое-то удовлетворение, если не триумф, который заставил меня задуматься.

“ Значит, ты это уже знаешь? - Спросил я.

- Пока нет, но я надеюсь сделать это до конца ночи.

“ Ты имеешь представление? Он рассмеялся.

“ Подсказка? сотня. Да ведь никто из нас не родился вчера. На Божьей земле нет вещи, которая время от времени не могла бы стать подсказкой, если ее правильно использовать. Ты сам - подсказка, если уж на то пошло.” В мгновение ока я увидел все это. Адамс приехал в Круден, чтобы указать на меня своим детективам. Это были проницательные люди, которые работали в Крудене, когда был он. Конечно, они следили за мной, и секрет Марджори теперь уже не был секретом. Некоторое время я молчал, потому что сначала разозлился из-за того, что Адамс использовал меня против моей воли. Затем два чувства боролись за господство: одно - тревога, что мое бессознательное раскрытие ее тайны может повредить мне в глазах Марджори, другое - облегчение оттого, что теперь она была в какой-то мере защищена ресурсами своей великой страны. Мне стало легче думать о ее безопасности, когда я подумал об этих проницательных, бдительных мужчинах, присматривающих за ней. С другой стороны, я подумал, что Адамс не сделала ничего, к чему я мог бы придраться. Я, несомненно, сделал бы то же самое сам, если бы представился случай. Однако мне было досадно думать, что все это было так по-детски просто. Я даже не предполагал такой возможности. Если бы я не умел лучше планировать и скрывать свои следы, я был бы всего лишь плохим союзником Марджори в борьбе, которую она добровольно предприняла против своих неизвестных врагов.

Перед тем как расстаться с Адамсом, я сказал ему, что вернусь завтра вечером. Я рано лег спать в отеле "Палас", так как хотел успеть на первый поезд обратно в Круден.

ГЛАВА XXIV

ТОНКИЙ ПЛАН

Теперь мне предстояло серьезно подумать о том, как я мог бы должным образом довериться Марджори, не испортив дела и не предав доверие Адамса. По мере того как я размышлял, во мне росло убеждение, что мне лучше быть с ней предельно откровенным и спросить ее совета. Соответственно, когда я увидел ее в Кроме в полдень, я рассказал ей об этом, хотя, признаюсь, с трепетом. Когда я сказал ей, что хочу спросить у нее совета, она была вся внимание. Я особенно нервничал, когда начал:

- Марджори, когда человек в беде, он должен посоветоваться со своим лучшим другом, не так ли?

- Почему же, конечно!

- А ты мой лучший друг, не так ли?

“ Я надеюсь на это! Мне бы очень этого хотелось.

“Ну, послушай, дорогая, я попала в такую переделку, что не могу найти выхода, и я хочу, чтобы ты помогла мне”. Должно быть, она догадалась о чем-то вроде причины моего затруднения, потому что слабая улыбка пробежала по ее лицу, когда она сказала:

“ Старая проблема? Дипломатия Сэма Адамса, да?

“Дело вот в чем. Я хочу знать, как, по вашемумнению, я должен действовать, чтобы причинить наименьшую боль моему очень дорогому другу и в то же время выполнить очень важный долг. Возможно, ты видишь выход, которого нет у меня”.

- Продолжай, дорогая, я слушаю.

“С момента нашей встречи я получил кое-какую очень тревожную информацию из источника, который я не имею права упоминать. Я могу рассказать вам все об этом, хотя вы не должны спрашивать меня, откуда я это знаю. Но сначала есть кое-что еще. Я верю, хотя и не знаю наверняка, что ваша тайна раскрыта; что детективы выяснили, где вы живете. Она сразу села.

“ Что?! Я быстро продолжил:

“И мне жаль говорить, что если это обнаружится, то произошло это благодаря мне; хотя и не в результате какого-либо действия или даже по какой-либо моей вине”. Она положила свою руку на мою и успокаивающе сказала:

“Если вы в ней участвуете, я могу взглянуть на нее по-другому. Могу я спросить, как вы попали в эту галерею?”

“ Конечно! Я не ручаюсь за это. Это было сделано самым простым и прозрачным способом. Нас с тобой видели вместе. Они не знали, где тебя искать или следовать за тобой, когда потеряли след; но они знали меня и следили за мной. Вуаля!”

“В любом случае, это достаточно просто!” - было ее единственным комментарием. Через некоторое время она спросила:

- Вы знаете, как далеко они продвинулись в своих поисках?

- Я не знаю; я только знаю, что они ожидали найти место, где вы жили два дняназад. Я полагаю, они узнали об этом по этому поводу”.

“Сэм Адамс становится слишком умным. Они сделают его президентом, или олдерменом, или кем-то еще, если он не проявит осторожность. Но знаете ли вы еще, почему из-за меня предпринимаются все эти усилия?”

“Я могу сказать тебе, - ответил я, - но ты не должен никому говорить, потому что это не пойдет на пользу другим, если об этом узнают. Банда шантажистов разработала план похитить вас с целью получения выкупа.” Она подпрыгнула от возбуждения и начала хлопать в ладоши.

“О, это слишком вкусно!” - воскликнула она. “Расскажи мне все, что ты знаешь об этом. Возможно, нам удастся немного увлечь их. Это будет ужасная забава!” Я никак не мог разделить ее веселье; дело было действительно слишком серьезным. Она увидела мои чувства по моему лицу и замолчала. Она задумалась на минуту или две, нахмурив брови, а потом сказала:

- Арчи, ты действительно серьезно относишься к какой-либо опасности в этом деле?

“Моя дорогая, в заговоре подлых людей всегда есть опасность. Мы должны бояться, потому что не знаем ни силы, ни численности заговорщиков. Мы понятия не имеем ни об их методах работы, ни о том, где и как мы можем ожидать нападения. Все это для нас загадка. Несомненно, удар будет нанесен только с одной точки, но мы должны быть готовы отразить его по всему периметру”.

- Но послушайте, это всего лишь опасность.

“Опасность грозит тебе; если бы это было для меня, я думаю, я бы сам посмеялся. Но, моя дорогая, помни, что мой страх возникает из-за моей любви к тебе. Если бы ты ничего для меня не значила, я бы, наверное, смог достаточно легко это вынести. Ты взвалила на себя новую ответственность, Марджори, с тех пор как позволила мужчине любить себя. Его сердце перед тобой, так что ты должна действовать осторожно.

“Я могу не наступать на это, не так ли?” - спросила она, переходя на метафору. “Конечно, если и есть что-то в мире, о чем я инстинктивно мог бы знать, что оно в опасности, так это твое сердце!”

“Ах, моя дорогая, он не стоит на месте. Он будет продолжать катиться вместе с тобой, куда бы ты ни пошла; прыгая взад, вперед и вбок всеми мыслимыми способами. Ты должен время от времени ступать по нему со всей осторожностью, в темноте или на свету”.

“Я понятия не имела, - сказала она, - что взвалила на свои плечи такую ответственность, когда сказала, что выйду за тебя замуж”.

“Проблема не в женитьбе, - сказал я, - а в любви!”

“Понятно!” - ответила она и некоторое время молчала. Затем она повернулась ко мне и сказала очень ласково:

“ В любом случае, Арчи, как бы мы ни договорились о том, что нам делать, я рад, что ты пришел посоветоваться со мной и откровенно рассказать о своей беде. Делай это всегда, моя дорогая. Для тебя, да и для меня тоже, будет лучше, если я почувствую, что ты мне доверяешь. Сегодня вы доставили мне удовольствие, которое невозможно выразить словами”.

Затем мы поговорили о других вещах и договорились подождать до следующего дня, прежде чем разрабатывать какой-либо четкий план действий. Прежде чем я ушел, и пока чувство расставания все еще владело ею, она сказала мне — и я видел, что эта мысль уже некоторое время была у нее в голове:

“Арчи, мы с тобой должны жить вместе как муж и жена. Разве это не так? Я думаю, мы оба хотим быть настолько близки друг другу, насколько это возможно для мужчины и женщины — плоть от плоти друг друга, кость от кости, душа от души. Тебе не кажется, что мы станем лучше, если будем вместе, мы двое, против всех желающих. Мы знаем друг друга совсем недолго. То, что мы увидели друг в друге, было достаточно хорошим, чтобызаставить нас держаться вместе всю жизнь. Но, моя дорогая, то, что было, было всего лишь желанием цепляться; цепляние должно стать последующей борьбой. Будьте едины со мной в этой борьбе. Я чувствую, что это моя битва, начавшаяся еще до того, как я узнал тебя. Когда придет время твоей битвы, и я увижу, что тебе предстоит сразиться за это сокровище, ты поймешь, что можешь рассчитывать на меня. Возможно, это всего лишь моя фантазия, но товарищество пионеров, когда мужчинам и женщинам приходилось вместе сражаться против общего врага, у меня в крови! Дай мне почувствовать, прежде чем я полностью отдам себя на твое попечение или ты - на мое, что между нами есть что-то от товарищества; это сделает любовь вдвойне ценнее!”

Что мог сказать на это влюбленный мужчина? Это казалось самой сутью супружеской любви, и поэтому было мне вдвойне дорого. Подкрепленный своими поцелуями, я ушел, чувствуя себя так, словно действительно оставил свою жену здесь.

Вернувшись в Круден, я занялся вопросом о сокровище, пока ждал новостей от Адамса. В суматохе событий последних нескольких дней я почти забыл об этом. Я перечитал бумаги еще раз, так как хотел ознакомиться с фактами; я также просмотрел шифр, так как не хотел в нем зацикливаться. Пока я трудился над этим, ко мне вернулась вся нежность, с которой Марджори относилась ко мне в тот день поездки из Бремара; и пока я читал, я обнаружил, что бессознательно выбиваю символы на столе пальцами правой и левой руки в соответствии с вариантом Марджори. Закончив, я сел, размышляя, и всевозможные новые варианты продолжали возникать передо мной в той взаимосвязанной последовательности, когда разум свободно разгуливает в грезах наяву и одна идея порождает другую. Мне было не совсем легко, потому что теперь я постоянно ожидал какого-нибудь письма или телеграммы обескураживающего характера; тревога стала обычным фактором в моей рабочейдеятельности. Передо мной продолжали возникать всевозможные возможности, в основном связанные с Марджори. Я был рад, что мы уже разобрались в одном общем методе тайной связи; и я решил тогда же, когда поеду в Кром на следующий день, захватить бумаги с собой, и что мы с Марджори возобновим наш урок и будем практиковаться, пока не освоим шифр достаточно хорошо.

Как раз в этот момент мне принесли сообщение, что меня желает видеть джентльмен, поэтому я попросила горничную привести его наверх. Не думаю, что я был сильно удивлен, обнаружив, что он был одним из трех мужчин, которых я видел в Крудене раньше. Он молча протянул мне письмо, которое, как я обнаружил, было от Адамса. Я прочел это с замиранием сердца. В нем он сообщил мне, что теперь установлено, что два члена банды шантажистов прибыли в Англию. Видели, как они высадились в Дувре, но вышли оттуда между Лондоном; и их след был потерян. Он сказал, что хотел бы немедленно сообщить мне, чтобы я был начеку. Как я понял, он сам предпримет свои шаги. Посыльный, увидев, что я прочитал письмо, спросил меня, был ли какой-нибудь ответ. Я сказал “только спасибо”, и он ушел. Только потом я вспомнил, что мог бы попросить этого человека рассказать мне что-нибудь о внешности подозреваемых мужчин, чтобы я мог узнать их, если столкнусь с ними. Я снова проникся уважением к себе как к компетентному детективу. Тем временем я ничего не мог поделать; последнее обращение Марджори ко мне лишило меня возможности предпринять шаги против ее воли. Она явно хотела, чтобы борьба с похитителями продолжалась; и она хотела, чтобы я был с ней в этом всем сердцем и душой. Хотя это целеустремленное сообщество было приятным, сама наша изоляция породила новый источник опасности, нескончаемую череду опасностей. Сложности нарасталитак, что вскоре стало бы трудно предпринять вообще какой-либо шаг с какой-либо перспективой полезности. Теперь за Марджори будут следить со всей мощью и целеустремленностью американской секретной службы. То, что она вскоре безошибочно выяснит это и что в таком случае она постарается любыми способами избежать этого, было очевидно. Если бы она сбежала от их тайного наблюдения, то сыграла бы на руку своим врагам; и, таким образом, могла подвергнуться новой опасности. Я начал размышлять, как я мог бы наилучшим образом удовлетворить ее желания. Если бы нам пришлось сражаться вместе или в одиночку, мы бы, по крайней мере, провели сражение настолько хорошо, насколько это было возможно.

Я думал, и думал, и думал, пока у меня не закружилась голова; и тут мне в голову внезапно пришла идея. Это было так просто и так соответствовало моим желаниям, так восхитительно, что я чуть не закричала от радости.

Не теряя ни минуты, я поспешно сунула смену одежды в сумку и села на поезд до Абердина по пути в Лондон.

Я не стал терять времени. На следующее утро я был в Лондоне и отправился со своим адвокатом в Докторс Коммонс. Там я получил лицензию архиепископа Кентерберийского, дающую право Арчибальду Хантеру и Марджори Аните Дрейк сочетаться браком в любой точке Англии — в Шотландии подобной лицензии нет. Я сразу же вернулся, остановившись в Карлайле, чтобы договориться с местным священником о том, чтобы быть готовым совершить брачную службу в восемь часов второго утра.

ГЛАВА XXV

ИНДУКТИВНОЕ РАССУЖДЕНИЕ

Я думаю, Марджори, должно быть, заподозрила, что я хочу сказать что-то странное, потому что почти сразу, как я вошла в утреннюю гостиную, я увидела, как странно приподнялись ее брови и залегли морщинки, которые я привыкла видеть, когда она думала. Она протянула ко мне обе руки, чтобы я мог видеть их без миссис Джек. Она подняла пальцы в следующей последовательности:

Первыйуказательный палец левой руки, средний палец правой руки, левый мизинец, правый мизинец, большой палец левой руки, безымянный палец правой руки, указательный палец правой руки, большой палец левой руки, указательный палец правой руки; таким образом, “ждать” пишется в ее собственном варианте нашего двуязычного шифра. Я понял ее намек, и мы поговорили о банальностях. Вскоре она привела меня в длинную, обшитую дубом комнату на верхнем этаже Замка. Здесь мы были совсем одни; с места у окна в дальнем конце мы могли видеть, что никто не входил в комнату без нашего ведома. Таким образом, мы были уверены, что никто не находится над нами. Марджори поудобнее устроилась среди груды подушек. “А теперь, - сказала она, - продолжай и расскажи мне все об этом!”

- О чем? - спросил я, немного фехтуя.

“ Новость, которую тебе не терпится мне сообщить. Подожди! Я догадываюсь. Вы в приподнятом настроении, следовательно, это неплохо; но раз это новость, и не плохая, то она должна быть хорошей — во всяком случае, с вашей точки зрения. Тогда вы ликуете, значит, в этом должно быть что—то личное - вы в достаточной степени эгоист для этого. Я уверен, что ничто деловое или официальное, например, пресечение действий похитителей, не оказало бы на вас такого положительного эффекта. Тогда, поскольку это личное, и в тебе гораздо больше доминантности, чем обычно — Дай—ка подумать ... О! ” она смущенно замолчала, и яркий румянец залил ее лицо и шею. Я ждал. Я немного испугался, увидев безошибочную точность, с которой она подвела мне итог; но она быстро и эффективно расчищала для меня почву. После паузы она сказала тихим голосом:

“ Арчи, покажи мне, что у тебя в кармане жилета. Теперь была моя очередь немного покраснеть. Я достал крошечный футляр, в котором лежало золотое кольцо, и протянул ей. Она взяла его с очаровательно нежным видом и открыла. Я думаю, она подозревала только обручальное кольцо, потому что, когда она увидела, что оно из простого золота, она с внезапным “О!” захлопнула коробочку и держала ее спрятанной в руке, в то время как ее лицо было красным, как закат. Я чувствовал, что мое время пришло.

“ Сказать тебе сейчас? - Спросил я, обнимая ее.

“ Да! если пожелаете. Это было сказано высокимголосом. “ Но я слишком удивлен, чтобы думать. Что все это значит? Я думал, что это... такого рода вещи появились позже, и через некоторое время было взаимно зафиксировано для—для—этого!”

“ Сейчас самое подходящее время, Марджори, дорогая! Поскольку она молчала, хотя и смотрела на меня с тоской, я продолжил:

“Я составил план и думаю, вы его одобрите. Это в целом; даже если вам не нравятся некоторые детали. Что вы думаете о побеге от шпионажа как полиции, так и других парней. Вы прятались раньше; почему бы не сделать это снова, когда однажды вы сбили их со следа. На самом деле я запланировал небольшое мероприятие, в ходе которого, во всяком случае, попытаюсь выяснить, сможем ли мы ускользнуть от бдительности этих джентльменов.

- Хорошо! - сказала она с интересом.

- Ну, во-первых, - продолжил я, начиная нервничать по мере приближения к теме, - Тебе не кажется, что было бы неплохо, чтобы впредь никто не говорил о нас в неприятном ключе?

- Боюсь, я не совсем понимаю!

“ Ну, послушай сюда, Марджори. Вы и я будем во многом объединены в этих делах, которые, похоже, надвигаются; если и удастся чего-то избежать, то перед этим за нами будут следить бдительные глаза, а после - сплетничающие языки; повсюду будут расспросы и сравнение записей. Нам придется уходить вместе, часто поодиночке или при странных обстоятельствах. Вы не можете бороться с тайной в открытую, вы знаете; и вы не можете, смело выходя из игры, обманывать натренированных детективов, которые уже взяли вас на заметку ”.

“Не так уж много; но не нужно напрягать наш мозг размышлениями, чтобы понять это”.

“ Что ж, тогда мое предложение состоит в том, чтобы мы немедленно поженились. Тогда никто никогда не сможет сказать ничего такого, что могло бы вызвать скандал, что бы мы ни делали и куда бы ни пошли!”

Я ускорил шаг, и каким-то образом моя храбрость начала покидать меня. Я ждал, что она скажет. Она немного подождала, а затем тихо сказала:

“ Не бойся, Арчи, я обдумываю это. Я должен подумать; все это слишком серьезно и слишком неожиданно, чтобы принимать решения в один момент. В любом случае, я рад, что вы проявляете такую решительность характера и поворачиваете проходящие обстоятельства в том направлении, в котором вы хотите, чтобы они развивались. Это хороший аргумент в пользу будущего!”

“Теперь ты сатирик!”

“ Совсем чуть-чуть. Тебе не кажется, что этому есть оправдание?

Она была не совсем удовлетворена, и, по правде говоря, я не мог этому удивиться. Я так непрестанно думал об этом в течение последних двадцати четырех часов, что не упустил ни одного из аргументов против себя; мой естественный страх перед ее отказом позаботился об этом. Однако, поскольку я почти ожидал, что она начнет с немедленного отрицания, меня не слишком угнетала тень сомнения. Однако я был настолько целеустремлен в своей цели — моей непосредственной цели, — что мог терпеливо спорить с ее сомнениями. Поскольку было очевидно, что она, что вполне естественно, думала, что я хочу, чтобы она немедленно вышла за меня замуж из чувства пылкой любви, я постарался, насколько мог, дать ей понять, что уважаю ее желания. Каким-то образом, говоря это, я чувствовал себя наилучшим образом; и мне показалось, что она тоже это почувствовала:

“ Я не эгоистичен в этом вопросе, Марджори, дорогая; по крайней мере, я не хочу быть таким. При этом я думаю обо всех вас; и в доказательство этого позвольте мне сказать, что все, что я предлагаю, - это формальная церемония, которая сделает нас единым целым по форме. Позже — и это будет тогда, когда ты сама выберешь, и только тогда, — мы сможем устроить настоящую свадьбу, где и когда ты захочешь; с цветами, подружками невесты, свадебным тортом и всей обстановкой. Мы все еще можем быть хорошими товарищами, даже если вместе ходили в церковь; и я искренне обещаю тебе, что до твоего собственного времени я не буду пытаться заниматься с тобой любовью, даже когда ты станешь моей женой, — конечно, не больше, чем сейчас. Конечно, это не слишком большая просьба в плане рассмотрения.

Моя дорогая Марджори сразу сдалась. Возможно, ей понравилась идея немедленного замужества, потому что она любила меня, а всем влюбленным нравится печать обладания, наложенная на их надежды:

“Время идет на костылях, пока любовь не совершит все свои обряды”.

Но как бы то ни было, она хотела, во всяком случае, верить в меня. Она подошла ко мне, вложила обе свои руки в мои и сказала с нежной скромностью, которая на самом деле была воплощением нежности и обещанием женственности:

“Будь по-твоему, Арчи!"Теперь я весь твой сердцем; и я готов пройти церемонию, когда ты пожелаешь”.

- Помни, дорогая, - запротестовал я, - это только из-за тебя и чтобы попытаться удовлетворить твои желания, чем бы ты ни пожертвовала, я предложил прервать дружеские отношения. Что касается меня, то я хочу пойти прямо к алтарю — настоящему алтарю — прямо сейчас. - Ее предостерегающий палец поднялся вверх, когда она с любовью произнесла:

“ Я все это знаю, дорогая; и я вспомню, когда придет время. Но что нам делать, чтобы подготовиться к... к свадьбе. Должно ли это быть в церкви или в регистратуре. Я полагаю, что в данных обстоятельствах это не имеет значения, поскольку настоящий брак у нас состоится позже. Когда ты хочешь, чтобы это было и где?

“ Завтра! Она слегка вздрогнула, пробормотав:

“ Так скоро! Я не думал, что это может произойти так скоро.

“ Чем скорее, тем лучше, - сказал я, - Если мы хотим осуществить наши планы. Все готово, смотрите. ” Я протянул ей лицензию, которую она прочла с радостными глазами и сладким румянцем. Когда она дочитала до конца, я сказал:

“ Я договорился со священником церкви Святой Хильды в Карлайле, чтобы он был готов завтра к восьми часам утра. Некоторое время она сидела молча, а потом спросила меня:

- И как, по-вашему, мне добраться туда так, чтобы меня не заметили детективы?

“ Это будет наш эксперимент по побегу. Я бы предложил вам выскользнуть, как-нибудь замаскировавшись. Вам, конечно, придется договориться с миссис Джек и, по крайней мере, с одним слугой, чтобы они делали вид, что вы все еще дома. Почему бы не дать понять, что у вас болит голова и вы прибираетесь в своей комнате. Вам могут приносить еду, как обычно, и жизнь в доме, кажется, идет своим чередом ”.

- И какую маскировку ты придумал?

- Я подумала, что было бы лучше, если бы ты оделась как мужчина.

“О, это было бы забавно!” - сказала она. Затем ее лицо вытянулось. “Но где мне взять мужское платье?" У меня нет времени, если я хочу быть в Карлайле завтра утром.

“ Будь спокойна, дорогая. Мужское платье уже на пути к тебе по почте. Оно уже должно быть здесь. Боюсь, вам придется рискнуть, чтобы подобрать его по размеру. Однако оно из довольно плотной ткани, так что будет хорошо смотреться.

- Что это за платье? - спросила я.

“ Слуги, лакея. Я подумал, что это, вероятно, поможет избежать подозрений легче, чем любое другое.

“Это идет! О, это слишком волнующе”, - она внезапно остановилась и сказала:

- А как насчет миссис Джек? - спросил я.

“ Сегодня рано утром она отправится в Карлайл и остановится в маленьком отеле неподалеку. У меня есть комнаты в одном из них, недалеко от вокзала. Сначала я боялся, что она не сможет быть с нами; но потом, когда я все обдумал, я пришел к выводу, что вы, возможно, вообще не захотите доводить дело до конца, если она не будет присутствовать. И, кроме того, ты бы хотел, чтобы она была с тобой сегодня ночью, когда ты окажешься в незнакомом месте. Она снова спросила после очередной паузы раздумий:

“ Но как же мне переодеться? Я не могу выйти замуж как лакей, и я не могу пойти в незнакомый отель в качестве лакея, а выйти оттуда как юная леди”.

“ Все продумано. Когда ты выйдешь отсюда, то найдешь меня ждущим тебя с велосипедом в лесу по дороге в Эллон. Тебе придется начать примерно в половине шестого. Никто не заметит, что ты пользуешься дамским колесом. Ты придешь в "Уиннифолд", где найдешь юбку, жакет и кепку. Это лучшее, что я смог раздобыть. Мы поедем в Абердин, поскольку таким образом сведем к минимуму вероятность быть замеченными. Там мы сядем на восьмичасовой поезд до Карлайла, куда прибудем примерно без четверти два. Миссис Джек будет там, приготовит для вас платье, которое вы захотите завтра.

“О, бедняжка, разве она не будет взволнована и озадачена! Какое счастье, что ты ей нравишься и она тобой довольна; иначе, боюсь, она никогда бы не согласилась на такую опрометчивость. Но подожди минутку! Не покажется ли странным нашим друзьям на страже, если лакей выйдет и не вернется.

“ Вы вернетесь завтра поздно вечером. Миссис Джек к тому времени будет дома; она должна позаботиться о том, чтобы слуги были заняты в какой-нибудь отдаленной части дома, чтобы вы могли войти незамеченными. Кроме того, детективам придется разделить свои дежурства; насколько я понимаю, одни и те же люди дежурить не будут. Во всяком случае, если они не сочтут уход лакея достаточно важным, чтобы последовать за ним наверх, они не будут сильно беспокоиться о его приходе.

Все это показалось Марджори вполне осуществимым, поэтому мы обсудили этот вопрос и обговорили сотню мелких деталей. Все это она записала, чтобы просветить миссис Джек и помочь ей вспомнить, когда она останется одна, чтобы осуществить намеченные планы.

Миссис Джек было немного трудно убедить, но в конце концов она пришла в себя. Она почти до конца нашей беседы настаивала на том, что не понимает необходимости ни в спешке, ни в тайне. Она убедилась в этом, только когда наконец Марджори сказала:

“ Ты хочешь, чтобы мы снова пережили все чикагские волнения, дорогая? Ты одобряешь мой брак с Арчи, не так ли? Ну, меня так тошнило от предложений и всего остального, что, если я не смогу выйти замуж таким образом сейчас, я вообще не выйду замуж. Моя дорогая, я хочу выйти замуж за Арчи; ты же знаешь, что мы любим друг друга.

“Ах, это так, мои дорогие!”

- Что ж, тогда ты должна помочь нам и немного потерпеть нашу секретность, не так ли, дорогая?

- Такя и сделаю, дитя мое! - сказала она, вытирая слезы в уголках глаз.

Итак, все было улажено.

ГЛАВА XXVI

ЦЕЛЫЙ СВАДЕБНЫЙ ДЕНЬ

Удача благоприятствовала нам в осуществлении наших планов. Миссис Джек, взявтолько свою несессер и несколько разрозненных свертков, отправилась дневным поездом из Эллона в Абердин. Услышав о домочадцах, она пожалела, что ей пришлось пойти одной, поскольку мисс Марджори не могла выйти из своей комнаты. Около пяти часов я был в лесу, как и было условлено, а примерно через полчаса Марджори присоединилась ко мне в ливрее своего лакея. У меня в сумке было фланелевое пальто, которое мы обменяли на то, что было на ней, и спрятали в лесу. Таким образом, мы были менее заметны. Мы добрались до Уиннифолда чуть позже шести, и Марджори зашла в дом и переоделась в платье, которое оставалось наготове. Она задержалась ненадолго, и вскоре мы уже летели по дороге в Абердин. Мы приехали незадолго до восьми и забрали почту; в Карлайл прибыли без десяти два. В отеле мы обнаружили миссис Джек, с нетерпением ожидавшую нас.

Рано утром мы были готовы, а в восемь часов все вместе отправились в церковь Святой Хильды, где, как и было условлено, нас ждал священник. Все формальности были соблюдены, и мы с Марджори стали единым целым. Она выглядела о! такой милой в своем простом белом платье; и ее манеры были нежными и серьезными. Все это казалось мне сном о бесконечном счастье, от которого я каждое мгновение боялся проснуться и обнаружить вместо него какую-нибудь мрачную реальность боли, или ужаса, или невыразимой обыденности.

Когда мы вернулись к завтраку в отель, мы даже не сделали вид, что рассматриваем это каксвадебное застолье. У нас с Марджори была своя роль, и мы решили — я, конечно, так и сделал — сыграть ее хорошо. Марджори тщательно объяснила миссис Джек, как ей следует себя вести, и хотя время от времени она с тоской переводила взгляд с одного из нас на другого, она не сделала ни одного замечания.

Немного походив по магазинам, мы сели на поезд в 12:53 и прибыли в Абердин в 6:20. Миссис Джек должна была отправиться 7-м поездом в Эллон, где ее должен был встретить экипаж. Мы с женой взяли велосипеды и поехали в Уиннифолд через Ньюбург и Кирктон, чтобы избежать наблюдения. Когда она переоделась в нашем собственном доме, мы отправились в Кром. В лесу она сменила пальто и оставила велосипед.

Прежде чем мы расстались, она поцеловала и обняла меня так, что у меня кровь застучала в жилах.

“Вы были добры, - сказала она, “ и это для моего мужа!” Она снова подняла предупреждающий палец, который я так хорошо узнала, и ускользнула. Затем она одна отправилась в Замок, в то время как я нервно ждал, ожидая услышать свисток, в который она должна была дунуть в случае крайней необходимости. Потом я поехал домой, как человек во сне.

Я оставил велосипед в отеле и, немного поужинав, отправился пешком по пескам в Уиннифолд, останавливаясь, чтобы задержаться в каждом месте, которое ассоциировалось с моей женой. Моя жена! думать об этом было почти невыносимо; я едва мог осознать, что все это было реально. Когда я сидел на Песчаном берегу, мне почти почудилось, что я снова вижу фигуру Марджори на одинокой скале. Казалось, это было так давно, потому что с тех пор столько всего произошло.

И все же прошло всего несколько дней с тех пор, как мы впервые встретились. Все пошло наперекосяк. Казалось, паузы не было; для паузы не было места. И теперь я был женат. Марджори была моей женой, моей, хорошо или плохо, пока смерть не разлучила нас. Обстоятельства, казалось, свели нас так близко друг к другу, что мы казались не новыми любовниками, не женихом и невестой, а товарищами на всю жизнь.

И все же.… Марджори жила в Кроме, окруженная неведомыми опасностями, в то время как я, ее муж на несколько часов, был далеко в другом месте, не имея возможности даже любоваться ее красотой или слышать ее голос. Да ведь это совсем не было похоже на день свадьбы или медовый месяц. Другие мужья вместо того, чтобы расставаться со своими женами, могли оставаться с ними, свободно приходить и уходить, когда им заблагорассудится, и любить друг друга так, как им хотелось бы. Почему....

Я резко взял себя в руки. Это уже было ворчанием и выражением недовольства. Я, который сам предложил такое положение вещей Марджори, моей жене. Она была моей женой; моей вопреки всему остальному миру. Моя любовь была с ней, и мой долг был перед ней. Мое сердце и душа были в ее распоряжении, и я полностью доверял ей. Это вообще не был день моей свадьбы в обычном смысле этого слова. Это был не мой медовый месяц. Все это придет позже, когда наша радость не будет ограничена обстоятельствами. Конечно, у меня были причины радоваться. Марджори уже называла меня своим мужем, она целовала меня как такового; сладость ее поцелуя все еще ощущалась на моих губах. Если что-то, кроме любви и доверия, могло прийти ко мне от неподвижного сидения, сентиментальных размышлений, то чем скорее я начну заниматься какой-нибудь активной работой, тем лучше! ...

Я сразу же встал и направился через мыс к своему дому, распаковал коробку с инструментами, привезенными из Абердина, и приступил к своей задаче - попытаться проделать отверстие в пещере.

По разным причинам я выбрал подвал в качестве места для первой попытки. Во-первых, она уже была вырыта на определенную глубину, так что труда было бы меньше; а во-вторых, моя работа могла храниться в большем секрете. Расчищая фундамент дома, рабочие спустились к скале почти со всех сторон. Как раз в конце Уиценнан-пойнт, казалось, была какая-то чашеобразная впадина, где тонкий слой земли залегал глубже, чем где-либо еще. Именно здесь был выкопан погреб, и работа по вырубке или взрыву породы была сэкономлена. С помощью кирки я выломал и очистил большой участок бетона в центре подвала и за короткое время выкопал и убрал лопатой землю и песок, которые лежали между уровнем пола и камнем основания. Я расчищал скалу до тех пор, пока она не обнажилась на четыре или пять квадратных футов, прежде чем приступить к работе. Я трудился неистово. Чего я хотел, так это работы, активной работы, которая утомила бы мои мышцы и удержала бы мои мысли от погружения в уныние и дезинтеграцию.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы освоиться с использованием инструментов. Теоретически все это очень хорошо для заключенного - выбраться из тюрьмы или крепости с помощью куска железного лома. Пусть любой попробует это в реальной жизни; при самых благоприятных условиях и с лучшими доступными инструментами он придет к выводу, что заводить романы - легкая работа. У меня были самые современные американские приспособления, в том числе долото с скобой, на которое можно было опираться и работать, не сутулясь, и алмазные патентованные сверла, которые могли, по сравнению с обычными инструментами старого образца, вгрызаться в скалу с невероятной скоростью. Мой участок находился на гнейсовой стороне геологического отдела. Если бы он находился на гранитной стороне линии, моя работа и ее быстрота могли бы быть другими.

Я работал час за часом, и усталость, казалось, приходила и уходила. Мне не хотелось спать, и мной владело лихорадочное рвение, которое не давало мне покоя. Когда япопытался расслабить затекшие от работы мышцы, ко мне вернулась мысль о том, насколько другой могла бы быть эта ночь.… И тогда я снова яростно принялся за работу. В конце концов я перестал обращать внимание на часы, и только мерцание моей лампы, которая начала гаснуть, напомнило мне о времени. Когда я оторвался от своей работы, я был раздосадован, увидев, как мало я сделал. Слой породы глубиной в несколько дюймов был снят; и это все.

Когда я поднялся по ступенькам, заперев за собой дверь подвала и забрав ключ, я увидел, как серый свет рассвета пробирается в окна. Где-то в деревне прокричал петух. Когда я вышла за дверь, чтобы вернуться домой, восток начал оживать с наступлением дня. Моя брачная ночь прошла.

Когда я возвращался в Круден через пески, мое сердце наполнилось безотчетной любовью к моей отсутствующей жене; и первый красный луч зари над морем увидел на моем лице только надежду.

Добравшись до своей комнаты, я рухнул в постель, безмерно уставший. В одно мгновение я заснул, и мне снилась моя жена и все, что было, и все, что должно было быть.

Марджори договорилась, что они с миссис Джек, по крайней мере, в течение ближайшей недели, будут каждый день приезжать в Круден и обедать в отеле, потому что моя жена всем сердцем хотела научиться плавать. Я должен был стать ее учителем, и я с энтузиазмом отнесся к этому плану. Она была способной ученицей; она была сильной и грациозной, и уже была опытна в нескольких других физических упражнениях, нам обоим это давалось легко. Тренировки, которые она уже прошла, облегчили новое достижение. Еще до окончания недели она смогла так хорошо плавать, что требовалась только практика, чтобы сделать ее хорошей пловчихой. Все это время мы встречались на людях как друзья, но не более; мы были скрупулезно осторожны, чтобы никтоне заметил даже интимности между нами. Когда мы оставались наедине, что случалось редко и никогда не надолго, мы, как и прежде, были хорошими товарищами; и я ни в коем случае не отваживался заниматься любовью. Сначала мне было трудно сдерживаться, потому что я был безумно влюблен в свою жену, но я сдержал себя в соответствии со своим обещанием. Вскоре у меня начало зарождаться чувство, что именно это послушание было моим лучшим средством достижения цели, к которой я стремился. Марджори прониклась ко мне таким доверием, что могла быть более демонстративной, чем раньше, и я получил большую долю привязанности, чем ожидал. Кроме того, я с невыразимой радостью видел, что ее любовь ко мне растет день ото дня; наши робкие дружеские отношения — без предубеждений — иссякали!

Всю эту неделю, пока Марджори не было рядом, я работал в подвале Уиннифолда. По мере того как я становился все более опытным в обращении с инструментами, я добивался большего прогресса, и отверстие в скале приобретало определенное значение. Однажды, выйдя после дневной работы, я обнаружил Гормалу сидящей на камне у угла дома. Она пристально посмотрела на меня и сказала:

“ А у тебя есть могила, что ты там делаешь? Вопрос ошеломил меня. Я не знал, что кто-то подозревал, что я работаю в доме, или даже что я посещал его так часто, как это делал. Кроме того, моей цели не соответствовало, чтобы кто-либо при любых обстоятельствах знал, что я копаю яму. Я на мгновение задумался, прежде чем ответить ей:

- Что вы имеете в виду?

“ Эх! но я думаю, ты все прекрасно понимаешь. Скоро меня не обманешь. Я много раз слышал, что это фишка выбора, не говоря уже о том, что между ними есть стены. Я удивлялся, почему ты пришел своими переулками в этот унылый притон, когда отправил свою красавицу обратно к ее дому. Да, она бонни, хотя ее гордость жестока к ауду. А, ну и ну! Судьба идет к своему концу, каким бы он ни был. Я должен бодрствовать, чтобы быть ближе, когда придет конец!”

Спорить с ней было бесполезно, и, кроме того, все, что я мог бы сказать, только усилило бы ее подозрения. Подозрения за границей относительно моей нынешней задачи были последним, чего я желал.

Она кружила вокруг мыса на следующее утро, и на следующее, и на следующее. Днем я ее ни разу не видел, но ночью ее обычно можно было найти на утесе над Реиви о'Пиркаппи. Я был рад одному: она, казалось, не подозревала, что я все время работаю. Однажды я спросил ее, чего она ждет; она ответила, не глядя на меня:

“В темноте будет борьба в гонке за приливом, и в воздухе будет плавать крод! Когда наступит следующая смерть, луна и прилив, я смогу увидеть Тайну Моря!”

Мне стало холодно, когда я услышал ее. Это то, что она предсказала Марджори; и она ждала, когда ее пророчество сбудется.

ГЛАВА XXVII

ВХОД В ПЕЩЕРУ

Однажды ночью, когда я спустился на значительную глубину в скалу, я взял кирку, чтобы расшатать какой-то камень, который я просверлил. Когда я ударил, звук камня был более глухим, чем я заметил раньше. Мое сердце подскочило к горлу, и мне пришлось остановиться. Затем я ударил еще сильнее, и звук стал еще более глухим. Было ли это то место, которое я искал, или нет, но в скале подо мной была какая-то пещера. Я бы сразу же продолжил работу, если бы со мной был кто-нибудь; но, находясь в одиночестве, я должен был быть осторожен. Теперь я стоял, очевидно, всего лишь на слое скалы, над отверстием, глубины которого я не знал. Если бы этот кусок камня откололся, что было вполне возможно после моей работы над ним, я мог бы низвергнуться в живую могилу. Сама секретность, в которой я хранил свою работу, могла привести к моей смерти. Поэтому я тщательно подготовился к такому несчастному случаю. С тех пор я работал, обвязав вокруг пояса короткую веревку, другой конец которой был прикреплен к тяжелой скобе в стене. Даже если камень подо мной подломится, фут или два ограничат мое падение. Приняв эту предосторожность, я работал еще яростнее, чем когда-либо. Большим молотком я бил по камню на дне шахты снова и снова, изо всех сил. Затем я услышал глухой звук чего-то грохочущего внизу; верхняя часть пещеры обваливалась. Я удвоил свои усилия, и вдруг целая каменная глыба провалилась под моим молотком и исчезла в черной пропасти, из-за которой повеяло холодным воздухом. Я схватился за веревку, чтобы выбраться, опасаясь удушья; но когда я почувствовал запах соленой воды, я не испугался. Тогда я понял, что попал в какую-то морскую пещеру. Я продолжал свою работу, пока не проделал неправильной формы отверстие примерно в три квадратных фута. Затем я поднялся наверх, чтобы отдохнуть и подумать. Я спустил веревку с камнем на конце и обнаружил, что глубина была около тридцати футов. Камень ушел в воду еще до того, как коснулся дна. Я услышал “плюх”, когда он ударился о поверхность. Поскольку я подумал, что лучше не спускаться одному, чтобы не было никакой опасности вернуться, я провел остаток своего пребывания в тот вечер, устанавливая блок в крыше над отверстием, чтобы меня можно было спустить вниз, когда придет время. Затем я отправился домой, так как опасался, что меня одолеет захватывающее искушение немедленно спуститься вниз.

После завтрака я поехал верхом в Кром и, оставшись наедине с Марджори, рассказал ей о своем открытии. Она была вне себя от возбуждения, и я обрадовался, обнаружив, что это новое удовольствие сблизило нас еще больше. Мы договорились, что она придет мне на помощь; не годилось посвящать в нашу тайну кого-либо еще, и она и слышать не хотела о том, чтобы я спускался в пещеру один. Чтобы избежать комментариев, мы подумали, что будет лучше, если она придет поздно вечером. В пещере было темно, и, конечно, не имело значения, день или ночь были назначены для эксперимента. Тогда я ничего не мог с собой поделать и сказал ей:

“ Теперь ты видишь мудрость нашего брака. Мы можем ходить, куда захотим, и если нас обнаружат, никто не сможет сказать ни слова! Она ничего не сказала; говорить было нечего. Мы решили, что ей лучше выскользнуть, как она уже делала раньше, в платье лакея. Я ушел и занялся приготовлениями к ее приходу, захватив еды на ужин, а также побольше свечей, спичек, ламп и веревки, потому что мы не знали,сейчас, сколько времени может занять исследование.

Незадолго до девяти часов я, как и в прошлый раз, встретил ее в лесу. Она сменила ливрею на фланелевую, и мы поехали в Уиннифолд. Мы вошли в дом незамеченными.

Когда я отвел ее в подвал и просунул в отверстие отражатель сильной лампы, она прижалась ко мне с легкой дрожью. Отверстие действительно выглядело мрачно и устрашающе. Черная скала была скользкой от морской влаги, и лучи света терялись далеко внизу во мраке. Я рассказал ей, что ей нужно будет сделать, чтобы спустить меня вниз, и объяснил грубый механизм, который я сконструировал. Я видел, что она немного нервничала из-за возложенной на нее ответственности; и ей не терпелось узнать любую деталь настолько досконально, чтобы не произошло несчастного случая из-за незнания.

Когда веревка обвилась вокруг меня и я был готов спускаться, она поцеловала меня нежнее, чем когда-либо прежде, и прижалась ко мне, словно не желая расставаться. Когда я нырнул в проем, держа в руках бензиновый велосипедный фонарь, который решил взять с собой, я увидел, как ее хорошенький лобик наморщился от беспокойства, поскольку она все свое внимание уделила расплате за веревку. Даже тогда я был восхищен легкостью и уравновешенностью ее прекрасной фигуры, полностью демонстрируемой в мужском платье, которое она не сменила, поскольку оно так подходило для работы, которую ей предстояло выполнять.

Опустившись футов на двадцать, я направил фонарь вниз и сквозь блеск воды увидел скальное дно с кое-где разбросанными камнями; одна большая плита, торчащая торцом вверх, очевидно, была той, что упала с крыши под моим молотком. Было очевидно, что, во всяком случае, в этой части пещеры было недостаточно воды, чтобы вызывать какое-либо беспокойство. Я позвалМарджори медленно спускаться, и через несколько секунд я стоял в пещере, вода была мне чуть выше колен. Я отодвинул недавно упавшую плиту в сторону, чтобы она не поранила кого-нибудь из спускающихся. Затем я снял с себя крепкую веревку и обвязал вокруг талии конец тонкой веревки, которую я захватил с собой специально для этой цели. Это послужило зацепкой на случай, если таковая понадобится, и установило связь с Марджори, которая, как правило, успокаивала ее беспокойство. Поскольку шнур проходил сквозь ее пальцы, она знала, что со мной все в порядке. Я осторожно прошел по пещере, тщательно нащупывая дорогу длинной палкой, которую прихватил с собой. Отойдя на некоторое расстояние, я услышал голос Марджори, эхом разносящийся по пещере:

“Смотри, чтобы здесь не было осьминогов!” Она думала о всевозможных возможных опасностях. Что касается меня, то мысль об осьминоге в пещере никогда не приходила мне в голову. Это было обескураживающим дополнением к моим тревогам; но делать было нечего. Я не собирался отказываться от своего проекта из-за этого страха, и поэтому я пошел дальше.

Дальше вглубь пещеры одна сторона спускалась вниз, следуя линии скалы, так что я прошел через угловатое пространство, которое, хотя и было широким на самом деле, казалось узким по сравнению с широкой и высокой комнатой, в которую я спустился. Немного дальше скала снова уходила под уклон, так что над водой возвышался только низкий туннель высотой около четырех футов. Я пошел дальше, осторожно ощупывая дорогу, и обнаружил, что пещера заканчивается выступом или узкой расщелиной.

Все это время я думал о том, что внешний вид этого места не совсем соответствует описанию в рассказе де Эскобана. Ни о каких подобных трудностях не упоминалось; поскольку несколько человек несли то, что, должно быть, имело значительный объем и тяжесть, для них это было бы очень трудно.

Поэтому я вернулся по своим следам, намереваясь посмотреть, нет ли еще какого-нибудь ответвления ближе к морю. Я держал леску натянутой, чтобы Марджори не встревожилась. Думаю, я обрадовался не меньше, чем она, когда увидел свет через отверстие и черный кружок ее головы, когда она нетерпеливо смотрела вниз. Оказавшись внизу, я рассказал ей о своем приключении, а затем повернул в сторону моря, чтобы спуститься вниз по пещере. Пол здесь был более ровным, как будто его разгладили морские волны и бесконечное перекатывание гальки. Вода стала глубже всего на несколько дюймов. По пути я посветил фонарем по сторонам, с тревогой выискивая какой-нибудь просвет. Общее расстояние от места, где я проделал вход, до поверхности утеса было не очень большим; но расстояние на открытом месте кажется совсем иным, чем в неизвестной пещере. Вскоре я подошел к месту, где пол пещеры был усыпан камнями, которые становились все больше и больше по мере того, как я шел дальше; пока, наконец, я не стал взбираться на возвышающуюся груду камней. Это была скользкая работа, потому что на камнях, казалось, была какая-то жижа, которая затрудняла продвижение. Когда я преодолел примерно половину пути к крыше, я заметил, что с левой стороны от меня склон начал обрываться. Я подошел и, подняв лампу, к своей невыразимой радости, увидел, что в скале есть отверстие. Подойдя ближе, я обнаружил, что, хотя оно было почти завалено камнями, все еще оставалось пространство, достаточно большое, чтобы пролезть. Также с удовольствием я увидел, что камни здесь были небольшими. Приложив совсем небольшое усилие, я сдвинул некоторые из них и отправил их катиться вниз, расчищая таким образом путь. Грохот камней, очевидно, встревожил Марджори, потому что я услышал, как она зовет меня. Я поспешил обратно под отверстие — теперь, когда я это знал, путь казался достаточно легким — и рассказал ей о своем новом открытии.

Затем я снова вернулся и спустился по склону из упавших камней; очевидно, это былиобломки взрыва, завалившего вход в пещеру. Новый проход отклонялся немного вправо, образуя острый угол с пещерой, которую я покинул. Затем, отклонившись влево, она продолжалась почти прямо на значительное расстояние, таким образом, лежа, как я понял, почти параллельно первой пещере. Я очень мало беспокоился о безопасности пути. Пол казался более ровным, чем даже у входа в первую пещеру. В самой глубокой части было несколько футов воды, но не больше; перенести сюда сокровище не составило бы труда. Примерно на глубине двухсот футов пещера раздваивалась, одна рука слегка изгибалась влево, а другая - вправо. Я попробовал первый способ и добрался до отвесного провала в скале, подобного тому, что я встречал раньше. Соответственно, я вернулся и попробовал второй. Пройдя немного, я обнаружил, что моя леска на исходе; поэтому я вернулся и попросил Марджори бросить мне конец. Теперь я был настолько уверен в дороге, что мне не нужна была подсказка. Сначала она возражала, но я убедил ее; взяв веревку, я закрепил один ее конец в пещере, прежде чем он разветвлялся. Затем я снова пустился в путь, прихватив с собой моток веревки.

Это ответвление пещеры продолжалось криво, иногда со странными углами и острыми изгибами. Тут и там, с одной или другой стороны, а иногда и с обеих, каменные стены вздымались, образуя странные камеры или углубления, или сужая пещеру до отверстия шириной всего в несколько футов. Крыша тоже местами поднималась или опускалась, так что мне приходилось время от времени наклонять голову и даже сутулиться; в другое время я стоял под чем-то вроде высокого купола. Двигаясь таким зигзагообразным курсом, я несколько потерял ориентацию; но у меня было представление, что общая тенденция была направлена вглубь страны вправо. Как ни странно, пол пещеры оставался почти ровным. И здесь многовековой прилив и перекатывающаяся галька эффективно сделали свое дело. Мой шнур снова оборвался, и мне пришлось потерять дальний конец и натянуть его заново, так как мне не хотелось продолжать, не имея за собой подсказки. Немного дальше пещера нырнула и сузилась так, что мне пришлось согнуться почти вдвое, чтобы пройти, мое лицо оказалось прямо над водой, когда я шел. Я с трудом удерживал лампу от соприкосновения с водой внизу или от удара о камень наверху. Я был очень огорчен, обнаружив это изменение в структуре пещеры, ибо с тех пор, как я вошел в это ответвление, я полностью решил, что нахожусь на правильном пути и что лишь короткое время и небольшое расстояние отделяют меня от сокровища. Однако ничего не оставалось, как идти дальше.

Еще несколько футов, и крыша начала подниматься; сначала очень пологим наклоном, но затем внезапно. Размяв затекшую спину и подняв голову, я огляделся. Я высоко поднял лампу, поворачивая ее так, чтобы ее лучи позволяли мне охватить широкий круг.

Я стоял у входа в большую, возвышенную пещеру причудливых очертаний, с то тут, то там гладкими стенами, из которых зловеще выступали огромные массы красного камня. Эти нависающие массы выглядели настолько угрожающе, что несколько секунд я боялся пошевелиться, чтобы кто-нибудь из них не опрокинулся на меня. Затем, когда мои глаза привыкли к яркому свету, я увидел, что это были просто нагромождения самой неровной скалы. Вся пещера, насколько я мог видеть, была из красного гранита, образованного огромной скалой, выброшенной вверх в результате первозданного переворота, который погрузил Скаров в море.

ГЛАВА XXVIII

ГОЛОСА В ТЕМНОТЕ

Я оглядел пещеру со смешанными чувствами. Само место, как чудо природы, было превосходным; но для меня, как для охотника за сокровищами, оно стало разочарованием. Оно никоим образом не соответствовало описанию дона де Эскобана. Однако я не отчаивался; здесь было много проходов, и какой-нибудь из них мог привести меня в нужное место. Я прошел в центр пещеры и огляделся. Сделав это, я на мгновение испугался, потому что несколько отверстий были настолько похожи друг на друга, что, если бы не моя веревка, я не смог бы различить ту, по которой я вошел. Урок этого потрясения не должен быть упущен; я должен сделать отметку, по которой я мог бы отличить этот вход от других. Независимо от того, куда могли вести другие отверстия, только это, насколько я мог судить, могло привести меня в безопасное место. Тяжелым камнем я долбил по правой стороне входа, пока не отколол кусок скалы. Я снова мог узнать это место на вид или на ощупь. Затем я обошел пещеру, осматривая различные ответвления. Именно здесь я начал ощущать недостаток моего несовершенного освещения. Мне нужен был какой-нибудь факел, который давал бы достаточно света, чтобы видеть все место сразу. Невозможно было получить точное представление о пропорциях, просто заставляя маленькое пятно тусклого света от велосипедной фары двигаться по скалистым стенам. Я чувствовал, что все это время Марджори, должно быть, беспокоилась обо мне, вдвойне, поскольку она понятия не имела, куда я делся. Поэтому я решил немедленно вернуться и отложить тщательное обследование этого места до тех пор, пока у меня не будет соответствующих приспособлений. Соответственно, я вернулся туда, где меня с нетерпением ждала Марджори.

Ее прием был милым и нежным. Это было настолько естественно, что его сила едва проявлялась. Возможно, мои мысли были так заняты многими вещами, что я не принимал ее ласки с той же преданностью, как это было у меня обычно. Теперь, когда я был уверен в ее любви ко мне и с тех пор, как я назвал ее своей женой, моя любовь утратила свой элемент беспокойства. Именно эта уверенность отличает любовь мужа от любви любовника; сомнение - это элемент страсти, но не истинной супружеской любви. Только впоследствии, когда я остался один, и очаровательного присутствия Марджори со мной не было, я начал осознавать сквозь призму памяти и воображения всю сладость приветствия моей жены, ее радость от уверенности в моей безопасности. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы рассказать ей все подробности моего приключения и о выводе, к которому я пришел, относительно необходимости отсрочки. Она полностью согласилась со мной в этой необходимости, и мы тут же решили, что для нее было бы разумнее вернуться в Кром сегодня вечером. Мы должны были договориться позже, когда будут сделаны все приготовления, когда мы снова попытаемся исследовать пещеру.

Когда я переоделся в сухую одежду, мы отправились в Кром. Мы проехали на велосипедах мимо Уиннифолда и были благодарны за уникальную особенность этой деревни - отсутствие собак. Мы не зажигали фонарей, пока не выехали на Питерхед-роуд; и мы потушили их, когда въехали в сеть перекрестков близ Крома. В лесу Марджори снова надела пальто лакея, и мы отправились в замок. По дороге мы договорились, что лучше всего будет попробовать зайти с другой стороны замка, где было маловероятно, что кто-нибудь посторонний попытается приблизиться, так как там была только замшелая тропинка через лес у старой часовни. В последующие дни и Марджори, и я использовали наши возможности, чтобы найти новые тропинки в лесу вокруг замка; и мы уже отметили несколько следов, по которым могли идти даже в темноте с некоторой осторожностью. Это было почти необходимо, поскольку мы заметили следы наблюдателей у главных ворот, через которые все в замке привыкли приходить и уходить.

Тропинка, по которой мы пошли сегодня ночью, требовала большого обхода леса, так как он лежал прямо по другую сторону от въездных ворот. Это была всего лишь узкая заросшая травой тропинка, начинавшаяся между двумя большими деревьями, стоявшими вплотную друг к другу не очень далеко от одного из окружающих холмов, который здесь подходил ближе к замку, чем любой другой. Тропинка петляла между стволами деревьев, пока, наконец, не уперлась в заднюю часть старой часовни, которая стояла на возвышающейся скале, скрытая в лесу, примерно в трехстах футах от западной стороны замка. Это была очень старая часовня, частично находившаяся в руинах и существовавшая на столько веков раньше замка, что явно являлась реликвией более древнего замка, на месте которого был построен Кром. Возможно, его использовали для обслуживания в начале шестнадцатого века; но он не мог быть даже в ремонте или хотя бы защищен от непогоды, поскольку в конце его были проломы, в которых пустили корни саженцы, которые теперь стали лесными деревьями. Там был один старый дуб, чей обхват и корявый внешний вид не могли быть достигнуты в течение двух столетий. Не только корни, но и сам ствол и ветви отодвинули в сторону большие камни, которые прочно и массивно лежали на длинных низких окнах, характерных для этого места. Эти окна представляли собой простые продольные щели в стене, своего рода организованные промежутки между огромными массивами камня. Каждая из трех колонн по обе стороны от часовни была около двух футов в высоту и около шести футов в длину; одна неправильно установленная каменная опора нарушала длину каждой из них. Среди слуг было какое-тосуеверие относительно этого места. Никто из них ни при каких обстоятельствах не приблизился бы к нему ночью; и даже днем, если бы они могли прилично извиниться.

Перед часовней проход был намного шире. Первоначально там было свободное пространство, ведущее через лес, но столетия заброшенности сделали свое дело. Из упавших сосновых шишек, буковых мачт и желудей тут и там выросли деревья, которые теперь превратили первоначальную широкую аллею в множество извилистых тропинок между высокими стволами. Одной из причин, по которой мы решили использовать эту тропу, было то, что она была бесшумной. Трава, мох и ржавые кучи сосновых иголок не выдавали шагов; при осторожности можно было приходить и уходить незамеченным. Если бы ей удалось пробраться через лес незамеченной, Марджори могла бы подкрасться к дверному проему в тени замка и войти незамеченной.

Мы шли рука об руку медленно и осторожно, едва осмеливаясь дышать; и через время, которое казалось бесконечным, вышли в заднюю часть часовни. Затем мы тихо прокрались вдоль южной стены. Когда мы проходили мимо первого окна, Марджори, которая шла впереди меня, остановилась и так сильно сжала мою руку, что я понял, что для ее волнения должна быть какая-то веская причина. Она отодвинулась так, что мы оба отошли от оконного проема, который мы могли видеть лишь смутными очертаниями на гранитной стене, черную пустоту, выделявшуюся на фоне покрытого лишайником камня. Приблизив губы к моему уху, она прошептала:

“ Там люди. Я слышал, как они разговаривали!

У меня кровь застыла в жилах. В одно мгновение вся опасность, в которой находилась Марджори, обрушилась на меня. В последнее время мы были застрахованы от неприятностей, так что опасность, о которой мы не подозревали, казалась далекой; но теперь место и час, сама репутация старой часовни - все это потоком отбросило назад страшные явидения, которые преследовали меня с тех пор, как я впервые узнал о заговоре против Марджори. Инстинктивно моим первым действием было привлечь жену поближе к себе и крепко обнять. Даже в тот момент мне было приятно чувствовать, что она позволила себе кончить добровольно. Несколько мгновений мы стояли молча, и наши сердца бились в унисон; затем она снова прошептала мне:

“ Мы должны прислушаться. Возможно, нам удастся выяснить, кто они такие и что у них на уме.

Соответственно, мы снова приблизились к отверстию, Марджори встала под ним, а я рядом с ним, поскольку обнаружил, что в таком положении мне лучше слышно. Из-за того, что я наклонился, у меня в ушах зазвучал ток моей собственной крови. Голос, который мы услышали первым, был сильным, потому что даже когда он был понижен до шепота, он был звучным, а также резким и хриплым:

“ Тогда решено, мы подождем, пока не получим весточку от Виски Томми. Сколько времени это займет? Ответивший голос, тоже шепот, был ровным и маслянистым, но проникновенным:

“ Не могу сказать. Ему приходится улаживать дела с голландцами: и они берут много сахара, его сорта. Они очень набожны, когда оказываются правы; но Боже мой! когда они падают, они - священный ужас. Этот - персик. Но он умен — я скажу это; и он это знает. Теперь я почти жалею, что мы взяли его к себе, хотя он такой умный. Но ему лучше остерегаться, потому что никто из нас его не любит; и если он пойдет на попятную или не подойдет к цели ... — Он замолчал, и фраза была закончена щелчком, который, как я понял, был щелчком пружины охотничьего ножа, когда его раскрывают.

“ И совершенно верно. Я на связи, если понадобится! ” и раздался еще один щелчок. Ответивший голос был сильным и решительным, но почему-то, несмотря на все сказанные злые намерения, он звучал не так зло, как другой. Я посмотрел на Марджори и увидел сквозь темноту, что ее глаза сверкают. Мое сердце снова подпрыгнуло; в ней проснулся старый дух первопроходца, и почему-то мой страх за нее был уже не таким. Она придвинулась ко мне и снова прошептала:

“ Будь готов спрятаться за деревьями сзади, я слышу, как они поднимаются. Очевидно, она была права, потому что теперь голоса было слышно лучше, поскольку устья динамиков находились на одном уровне с окном. Голос, новый, произнес:

“ Нам пора уходить. Эти парни Мака скоро начнут свой обход. Быстрым движением Марджори согнулась под окном и подошла ко мне. Она прошептала, как и прежде:

“ Давайте спрячемся за деревьями впереди. Возможно, мы увидим, как они входят в дверь, и будет полезно познакомиться с ними. ” Поэтому, сделав ей знак идти с той стороны, с которой мы были, я проскользнул сзади, повернул с другой стороны часовни и, старательно пригибаясь под окнами, спрятался за одним из больших дубов впереди, к северу от первоначальной поляны. С того места, где я стоял, я мог видеть Марджори за деревом на другой стороне поляны. С того места, где мы находились, мы могли видеть любого, кто выходил из часовни, потому что тот или иной из нас командовал окнами, и мы оба командовали разрушенным дверным проемом. Мы ждали, и ждали, и ждали, боясь пошевелить рукой или ногой, чтобы не предупредить наших врагов. Время казалось бесконечным, но никто не выходил, и мы продолжали ждать, не смея пошевелиться.

Вскоре я заметил две фигуры, крадущиеся между деревьями к часовне. Я скользнул дальше за укрывшее меня дерево и, бросив тревожный взгляд на Марджори, обрадовался, увидев, что она делает то же самое. Две фигуры приближались все ближе и ближе. С их стороны не доносилось ни малейшего звука. Подойдя к двери с обеих сторон, они заглянули внутрь, прислушались, а затем прокрались в темноту между стволами деревьев, отмечавших пролом в стене. Я рискнул выйти и незаметно для себянашел дерево поближе; Марджори со своей стороны сделала то же самое, и, наконец, мы стояли за двумя ближайшими деревьями и могли оба видеть дверной проем, а каждый из нас - окна с одной стороны. Затем изнутри донесся шепот; почему-то я ожидал услышать пистолетный выстрел или увидеть толпу людей, выбегающих из неровной черноты дверного проема. По-прежнему ничего не произошло. Затем внутри чиркнула спичка. При вспышке я смог разглядеть лицо человека, зажегшего свет, — зоркого посланца Сэма Адамса. Он поднял фонарь, и, к нашему изумлению, мы увидели, что, за исключением двух мужчин, которые, как мы видели, вошли, часовня была пуста.

Марджори подлетела ко мне и прошептала:

“ Не бойся. Мужчины, которые так светятся, вряд ли споткнутся о нас, если мы будем достаточно осторожны.

Она была права. Двое мужчин, увидев, что место пусто, казалось, забыли об осторожности. Они вышли, особо не прислушиваясь, прокрались за часовню и направились по узкой тропинке через лес. Марджори прошептала мне:

“ Теперь у меня есть шанс попасть внутрь до того, как они вернутся. Ты можешь пойти со мной на опушку леса. Когда я вернусь, дорогая, возвращайся домой как можно быстрее. Ты, должно быть, устала и хочешь отдохнуть. Приходи завтра, как только сможешь. Нам нужно многое обсудить. Нужно позаботиться об этой часовне. Там есть какая-то тайна, которая больше, чем все, с чем мы сталкивались до сих пор. Нет смысла углубляться в это сейчас; это требует времени и обдумывания!” Мы шли, перешептываясь, по-прежнему старательно держась в тени деревьев. За последним деревом Марджори поцеловала меня. Это был ее собственный поступок, и так же импульсивно, как я крепко сжал ее в своих объятиях, она прижалась ко мне, как будто чувствовала, что ее место здесь. Пожелав друг другу спокойной ночи и прошептав благословение, она скрылась в тени. Я видел, как она дошла до двери и исчезла за ней.

Я вернулся в Круден в вихре мыслей и чувств. Среди них первой была любовь; со всей невыразимой радостью, которая приходит с ответной любовью.

Теперь я чувствовал, что имею право называть Марджори своей. Наши опасности, надежды и сочувствие связали нас, казалось, еще теснее, чем в церкви в Карлайле.

ГЛАВА XXIX

ПАМЯТНИК

Остаток той ночи, мчась домой на велосипеде, готовясь ко сну, лежа без сна, я размышлял над тайной исчезновенияколонок в старой часовне. Конечно, я заснул с этой мыслью и проснулся с ней. Она не покидала меня даже после завтрака, когда я выехал в сторону Крома. Было очевидно, что в часовне должно быть какое-то потайное хранилище или укромное место; или, возможно, существовал какой-то подземный ход. Если последнее, то куда он вел? Куда еще, если не в замок; таков был бы естественный вывод. От одной этой мысли у меня кровь стыла в жилах; неудивительно, что она заполнила мой разум, вытеснив все остальное. В таком случае враги Марджори действительно были опасны, поскольку у них всегда был тайный доступ к ней; оказавшись в замке, было бы нетрудно причинить ей зло.

Я подумал, что сегодня утром проведу небольшую разведку за свой счет. Соответственно, я оставил свой велосипед в лесу и сделал длинный круг, держась, по возможности, в тени леса, а в других местах крадучись за живой изгородью, пока не добрался до дальней стороны холма или отрога, который ближе всего подходил к старой часовне. Это был один из холмов, у подножия которого деревья росли пятнами в форме пламени. На полпути лес кончался, и начинался пояс бесплодия — обнажающиеся скалы, окаймленные зеленой травой. Вершина, как и большинство холмов или насыпей вокруг замка, была покрыта лесом, густо растущими сосновыми массивами, которые создавали полумрак даже в полдень.

Я поднялся на заднюю сторону холма и прокрался через лес, осторожнооглядываясь по сторонам, так как опасался присутствия любой из групп шпионов. На самом верху я наткнулся на внушительных размеров круг каменной кладки, низкий, но крепко сложенный из массивных камней, полностью покрытых густым зеленым лишайником. Круг имел около пятнадцати футов в диаметре, а вершина была слегка изогнута, как бы образуя крышу. Склонившись над ним, я услышал слабое журчание воды; очевидно, это был источник снабжения замка.

Я обошел его, внимательно осматривая; все, что имело какое-либо прямое отношение к замку, в настоящее время имело, возможно, первостепенную важность. Нигде не было ни трещины, ни отверстия, а по нетронутому лишайнику, покрывавшему камни, было очевидно, что их никто не трогал в течение многих лет.

Я присел на край каменной кладки и долго размышлял над вопросами вероятности. Если подо мной, что было почти само собой разумеющимся, находился резервуар замка, то он, должно быть, был создан одновременно с самим Кромом или даже с более старым замком, на руинах которого он был построен. Должно быть, он питался из источников в скале, которая образовывала основание холма и била по всему нему; и если к нему нельзя было добраться снаружи, должен был быть какой-то способ добраться до воды изнутри. Вполне возможно, что камера, в которой находился резервуар, имела какой-то другой вход с вершины холма или с какого-то более низкого уровня. Соответственно, я проложил, как и задумывал, пчелиную линию к замку, пока не добрался до самого подножия холма, поскольку знал, что в вопросах водопровода всегда выбирается прямой путь там, где необходимо выполнить работу. По пути я тщательно утрамбовывал землю; не только поверхность, поскольку она представляла собой равномерный толстый слой коричневых сосновых иголок, но и общий вид. Там, где была проделана траншея, всегда можно найти какие-то ее следы. Даже еслирабочие тут же самым тщательным образом разровняют траншею, просачивание дождя через более мягкую рыхлую землю выявит изменения в результате усадки. Здесь, однако, такого знака не было; земля, насколько можно было судить, никогда не вскрывалась. Деревья росли неравномерно, и не было ни одного просвета, который был бы, если бы его когда-либо убрали. Тут и там среди сосновых иголок торчали частички камня, как и везде. Если и существовал какой-нибудь проход, то не на прямой линии между водохранилищем и замком.

Вернувшись, я снова подошел к водохранилищу и, используя его как базу, начал осматриваться в поисках какого-нибудь отверстия или знака. Я описывал круги во всех направлениях, как это делает ретривер, выискивая упавшую куропатку на сухой стерне, когда запах приглушен жарой.

Наконец я наткнулся на что-то, хотя не мог сразу решить, может ли это иметь какое-либо отношение к моей цели. Это был какой-то грубый памятник, валун, поставленный торцом на грубо обтесанную каменную плиту, образующую нечто вроде квадратного постамента. Он снова был окружен снаружи, поскольку весь памятник находился на самом краю круто обрывающейся скалы, несколькими ярусами грубой каменной кладки. Камни были грубо обтесаны и уложены друг на друга без раствора; или, если там когда-либо был раствор или цемент, время и погода смыли его. В одном отношении это сооружение отличалось от того, что находилось над водохранилищем, на нем не было ни малейших признаков мха или лишайника. Деревья леса вплотную подступали к нему сзади; спереди он был закрыт от обзора ветвями нескольких сосен, которые криво росли на ненадежной опоре среди выступов скал внизу. Стоя перед ней, я ничего не мог видеть непосредственно под собой; однако, когда я вскарабкался на выступ несколькими футами ниже, стала видна задняя стена старой часовни, хотя и частично скрытаястволами и ветвями стоящих между ними деревьев. Я искал по всему памятнику какую-нибудь надпись, но ничего не увидел. Затем я встал на постамент, чтобы посмотреть, может ли быть какая-нибудь надпись на вершине валуна. Когда я стоял, глядя на него с берега, я мог видеть только через естественную аллею среди верхушек деревьев вершину одного угла замка, который находится сбоку от старой часовни и дальше всего от нее. Пока я смотрел, меня осенила блестящая мысль. Здесь было место, из которого можно было переписываться с замком, невидимое никому, кроме как с одного места. Тогда же я решил, что нам с Марджори следует придумать какой-нибудь способ подачи сигналов друг другу.

Каким-то образом это место произвело на меня впечатление, возможно, потому, что это было единственное, кроме водохранилища, что, казалось, имело какое-то назначение во всей схеме расположения вершины холма. Там, где был труд и явная цель, несомненно, должна быть какая-то связь. Я тщательно осмотрел все вокруг, спускаясь по скалам внизу и с обеих сторон, но всегда внимательно оглядываясь на случай появления шпионов. Единственное, что я заметил, это то, что здесь, казалось, был след какой-то тропинки через лес. Она не была достаточно размечена, чтобы можно было с уверенностью принять ее за тропинку; но есть что-то в месте, по которому даже иногда ходят, что отличает его от окрестностей, лишенных следов. Я не мог найти, где заканчивался путь и где он начинался. Казалось, он растет прямо из памятника, но здесь под ногами был камень и твердый гравий, а ветер, дувший с крутого склона, уносил опавшие сосновые иголки обратно под укрытие деревьев. Через несколько сотен ярдов любой намек на тропинку исчез, затерявшись в рядах сосен, раскинувшихся со всех сторон. Здесь, где все было открыто, тропинка была не нужна. Раз или два, пока я искал, мне приходила в голову мысль, что здесь может быть какой-нибудь проход к потайному ходу или тайнику; но как я ни искал, я не мог найти ни малейшего следа или намека на какой-либо проход. В конце концов мне пришлось признать, что сооружение было просто памятником или каким-то знаком, первоначальное назначение которого, вероятно, было утеряно со временем.

Наконец, когда день был в самом разгаре, я вернулся туда, где был спрятан мой велосипед, всегда стараясь оставаться незамеченным. Затем, выйдя на дорогу, я, как обычно, направился через старые разрушенные ворота и по длинной извилистой аллее к замку.

Марджори встретила меня встревоженным взглядом и, с любовью держась за мою руку, сказала:

“ О, вы опоздали! Я все утро очень нервничал, опасаясь, как бы с вами что-нибудь не случилось!

Миссис Джек, после того как мы поздоровались, благоразумно оставила нас одних; и я рассказал своей жене обо всем, что думал с тех пор, как мы расстались, и о том, что я видел на вершине холма. Она пришла в восторг от идеи подачи сигналов и настояла, чтобы я немедленно поднялся на крышу для дальнейших приготовлений и открытий.

Мы нашли место, которое я указал, превосходно приспособленным для нашей цели. Можно было сидеть на каменной крыше, подальше от стены, и через одно из отверстий в замке видеть вершину памятника среди верхушек деревьев; и при этом оставаться незамеченным из любого другого места поблизости. Углы возведения различных стен закрывают вершины других холмов или насыпей со всех сторон. Поскольку знаки нашего кода были уже завершены, нам оставалось только установить некоторые средства сигнализации ‘A’ и ‘B’. Мы сделали это, решив, что при дневном свете A должно обозначаться красным, а B - белым, а ночью A - красным, а B - зеленым. Таким образом, при дневном свете было бы достаточно двух носовых платков красного и белого цветов или двух цветов белого и красного цветов; или листа бумаги и красного листа или цветка. Мы остановились на цвете как наиболее репрезентативном, поскольку расстояние делало простоту необходимой. Ночью можно было использовать обычный велосипедный фонарь с закрытым стеклом; при необходимости можно было включать обычные красные и зеленые боковые огни. Тогда же мы договорились, что в тот же день, когда я покину замок, я прокрадусь обратно к памятнику, и мы испытаем нашу сигнализацию.

Потом мы заговорили о других вещах. Там, на крыше, наедине, мы могли говорить свободно; и мгновения быстро пролетали в приятном общении. Даже если темы, которые нам предстояло обсудить, были мрачными: опасности и интриги; тайные ходы и злобные враги; шпионы и возможности причинить вред одному из нас или обоим, все равно взаимность наших бед и опасностей делала их существование для нас сладким. То, что у нас были общие интересы даже в таких вопросах, было дорого нам обоим. Я не мог не сознавать растущей любви Марджори ко мне; и если время от времени мне приходилось сдерживаться, чтобы не обнять ее, не прижать к себе ее прекрасное тело и не покрыть поцелуями ее лицо, то я был вознагражден, когда, когда мы спускались, она вложила обе свои руки в мои и сказала:

“ О, Арчи! ты так добр ко мне! и— и— я так люблю тебя! Затем она опустилась в мои объятия, и наши губы встретились в долгом, любящем поцелуе.

Мы решили, что, поскольку в старой часовне должен быть какой-то потайной ход, нам следует поискать его на следующий день. Я должен был прийти вскоре после восхода солнца, поскольку, по нашему мнению, это было время, когда шпионы обоих видов меньше всего ожидали движения из замка. Я должен был пройти по заросшей травой тропинке между деревьями к старой часовне, где она встретит меня, и мы вместе проведем наше расследование.

После чая я ушел. Марджори вышла проводить меня на крыльцо. Когда мы прощались, она сказала вслух на тот случай, если кто-нибудь мог подслушать:

Помните, вы должны прийти завтра на чай и принести мне книгу. Мне не терпится узнать, чем это закончится. Очень плохо со стороны библиотекаря, что он не прислал нам все тома сразу!”

Добравшись до дороги, я спрятал свой велосипед на старом месте и тайком направился к памятнику. Марджори была очень поражена предложением пройтись по тропинке и, как подобает женщине, составила свое мнение на этот счет. Она предложила нам проверить, приходит ли кто-нибудь по ней или уходит, и с этой целью дала мне катушку с тончайшей нитью, чтобы я мог устроить ловушку. Прежде чем покинуть это место, я должен был протянуть нитки поперек него тут и там между стволами деревьев. Если при следующем посещении я обнаружу их сломанными, мы могли бы предположить, что там кто-то побывал.

С вершины валуна я подал сигнал, и мне немедленно ответили. Мой собственный сигнал был просто выражением чувств моего сердца:

“Я люблю тебя, моя жена!” Ответ пришел быстро, наполнив меня радостью:

“Я люблю тебя, муж мой! Не забывай меня! Думай обо мне!”

ГЛАВА XXX

ПОТАЙНОЙ ХОД

Та ночь была полной отдыха. Я был физически измотан, и после того, как отправил несколько писем торговцам в Абердин, отдав приказ немедленно отправить различные товары Уиннифуолду, я лег в постель и проспал до раннего утра. Я встал на рассвете и после утреннего заплыва поехал в Кром. Я снова оставил свой велосипед в лесу и направился в обход холма, а оттуда через лес к памятнику за водохранилищем. Было еще раннее утро, как принято считать в городах, хотя солнце стояло высоко. Я шел с особой осторожностью, крадучись от дерева к дереву, поскольку ничего не знал о местонахождении наблюдателей в этот час. Я не увидел никаких признаков присутствия кого-либо; и, добравшись, наконец, до того места, где пролегал рудиментарный путь, внимательно осмотрел место, куда я положил первую нитку. Сделав это, я быстро выпрямился и с опаской огляделся. Нитка была оборвана поперек, хотя два конца были завязаны там, где я их положил!

С бьющимся сердцем я осмотрел по очереди все остальные, с тем же результатом. Было совершенно очевидно, что кто-то или что-то прошло по дорожке. Несмотря на свое беспокойство, я радовался, потому что что-то было найдено. По крайней мере, было вероятно, что где-то поблизости есть обычный маршрут. Соответственно, я заново подготовил свои ловушки, на этот раз расставив их в разных направлениях и на неравных расстояниях вдоль тропинки и вокруг памятника. Таким образом, я мог бы точно отследить маршрут любого, кто мог бы их потревожить. Покончив с этим, и это заняло некоторое время, я вернулся в лес, а оттуда поскакал к замку.

Марджори с нетерпением ждала новостей, но меня взволновало, что ее рвение было вызвано не только этим; час от часу я обнаруживал, что привязываюсь к ней все больше. Когда я рассказал ей о порванных нитях, она захлопала в ладоши от восторга; унаследованный от нее дух охотника был доволен. Она высказала свое мнение, что на следующее утро я смогу найти вход в коридор, если таковой там есть. Говоря это, она замолчала; яркий, пронзительный огонек зажегся в ее глазах, и она нахмурила брови.

“Боже, ” сказала она, “ какая же я глупая. Я ни разу не подумала о том, чтобы сделать то же самое со своей стороны. Вчера, после того как вы ушли, я провел час в старой часовне и обследовал каждый ее дюйм; но мне никогда не приходило в голову сделать там то, что вы собирались сделать у памятника. Если бы я так поступил, то, возможно, сегодня утром смог бы раскрыть тайну исчезновения похитителей. Я постараюсь сделать это сегодня вечером ”.

Пока она говорила, мной овладел страх, что, оставшись одна среди руин, она может дать своим врагам именно ту возможность, о которой они мечтали. Она увидела мое смятение и со своим острым женским умом догадалась о его причине. Очень нежным движением она положила свою руку на тыльную сторону моей и, не сжимая ее, крепко сжала, сказав:

“Не бойся за меня, дорогая. Мы имеем дело с опытными рабочими. Они не сдвинутся с места, пока все их планы не будут готовы. Они не хотят задерживать меня в течение пяти минут и позволяют "людям Мака” — так, не проявляя должного уважения к президенту Маккинли, они называют агентов Секретной службы моей страны, — поймать их с поличным. Они пока только разрабатывают свои планы. Возможно, у нас будут причины для беспокойства, когда это будет сделано; но пока все в порядке. В любом случае, моя дорогая, поскольку я знаю, что тебе будет легче на душе, когда тебя не будет рядом, чтобы защититьменя, я буду расставлять ловушки, пока ты со мной. Ну вот! Я хорошо отношусь к своему мужу или нет?”

Я по—своему дал ей понять - я ничего не мог с этим поделать, — что она хорошая! и она оставила инцидент без внимания. Даже любовникам, хотя они и не имеют статуса мужа, время от времени должна быть предоставлена небольшая свобода действий.

Мы обсудили все возможные варианты, которые могли прийти в голову каждому из нас относительно потайного хода между замком и памятником. Было очевидно, что в древности такой скрытый путь мог иметь первостепенное значение; и было более чем возможно, что такой проход мог существовать. У нас уже были основания полагать, что между разрушенной часовней и вершиной водохранилищного холма есть ход, и мы знали, что там, должно быть, существует какое-то тайное убежище, полученное изнутри часовни. Что нам еще предстояло выяснить, и это было самым важным из всех, так это то, существовал ли способ сообщения между замком и часовней. После чая мы вместе отправились в путь; и, как мы договорились между собой перед отъездом, нам удалось во время прогулки обойти замок кругом и пройти по многим заросшим травой аллеям между лесами. Затем, чтобы никто не услышал, я сказал:

“ Пойдемте в старую часовню. Я не успел хорошенько рассмотреть ее с тех пор, как пришел сюда! Итак, мы вошли в часовню и начали расставлять ловушки. Конечно, мы не могли защититься от того, что за нами кто-то подглядывал. Там могут быть глаза врагов, устремленные на нас через какую-нибудь тайную щель или организованный лаз-шпион. С этим мы ничего не могли поделать и должны были рисковать; но если кто-нибудь находился в пределах слышимости и не мог нас видеть, мы скрывали наши передвижения, вводя в заблуждение замечаниями относительно истории и искусства. Марджори ловко перекладывала отрезки своей тонкой нити с места на место, так что, если кто-нибудь войдет в часовню, их путь должен быть отмечен оборванными нитями. Мы закончили у двери, и наш бесхитростный, невинный археологический разговор тоже закончился там. Мы побрели обратно к замку, чувствуя уверенность, что если бы в руинах было какое-нибудь потайное место, мы бы обнаружили вход в него утром.

В тот день я отправился в дом в Уиннифолде. Большая часть вещей, которые я заказал, была доставлена, и когда я перенес различные коробки и свертки внутрь, я почувствовал, что могу приступить к своей работе.

Сначала я соорудил подходящую лебедку над отверстием в пещеру и закрепил ее так, чтобы любой мог легко и безопасно манипулировать ею сверху. Им также можно было управлять снизу с помощью бесконечной цепи, обвитой вокруг оси. Я обколотил края отверстия несколько ровнее, чтобы при случайном трении веревка не перерезалась; и я установил свечи и фонари в разных местах, чтобы можно было легко получать весь необходимый свет. Затем я обставил комнату коврами и подушками, а также одеждой для Марджори, чтобы она могла переодеться. Она наверняка потребует ее, когда наши поиски сокровищ завершатся. У меня были наготове несколько банок с провизией, и я договорился в отеле, что, поскольку я мог иногда оставаться и работать у себя дома — предполагалось, что я писатель, — свежие продукты должны были присылаться каждое утро и оставаться готовыми для меня у миссис Сено в Уиннифолде. Когда я закончил работу, был поздний вечер, и я отправился в отель спать. Я договорился с Марджори, что буду с ней рано утром. Едва рассвело, когда я проснулся, но я сразу же встал и направился в сторону Крома, поскольку опыт предыдущего дня показал мне, что тот, кто пользовался тропинкой возле памятника, пользовался ею в предрассветных сумерках. Как обычно, я спрятал свой велосипед и осторожно направился к памятнику. К этому времени солнце уже взошло, и день был ясный; выпала обильная роса, и когда я наступала на какую-нибудь из своих нитей, я могла легко отличить их по мерцающим бусинам, которые делали каждую нить похожей на миниатюрную бриллиантовую гирлянду.

Снова нити, пересекавшие дорожку, были порваны. Мое сердце тяжело забилось, когда я начал следовать обратно к памятнику по следу порванной нити. Она вела прямо к нему, со стороны, противоположной замку, а затем обрывалась. Остальные нити вокруг памятника были нетронуты. Узнав так много, я первым делом попытался предотвратить раскрытие моего собственного плана. Соответственно, я аккуратно удалил все нити, оборванные и неповрежденные. Затем я приступил к тщательному исследованию самого памятника. Поскольку было очевидно, что тот, кто порвал нити, вышел прямо из них, возникло предположение, что где-то здесь есть отверстие. Скала внизу была целой, и каменная кладка, казалось, была закреплена на самой скале. В результате процесса исключений я пришел к убеждению, что, возможно, сам памятник может быть подвижным.

Соответственно, я начал экспериментировать. Я надавливал на нее то так, то этак. Я пытался сдвинуть ее, надавливая поочередно сверху и снизу; но всегда безуспешно. Затем я начал пытаться сдвинуть его вбок, как будто он вращался на оси. Сначала на мои усилия не последовало ни податливости, ни какого-либо ответа; но внезапно мне показалось, что я уловил легкое движение. Я пробовал снова и снова, используя свою силу таким же образом, но безрезультатно. Затем я попытался повернуть его в предполагаемом направлении, держась обеими руками низко за углы валуна; затем, постепенно поднимаясь все выше, я проделал то же усилие; снова никакого ответа. Тем не менее я чувствовал, что нахожусь на верном пути, и начал прилагать эксцентричные усилия. Внезапно, пока я нажимал левой рукой низко вниз, а правой тащил высоко вверх по другому краю, весьбольшой камень начал двигаться медленно и легко, как будто в идеальном равновесии. Я продолжил движение, и камень лениво перевернулся набок, открыв у самых моих ног темное отверстие овальной формы примерно трех футов в самой широкой части. Почему-то я не был полностью удивлен; моя голова оставалась холодной, что было для меня удивительным образом. Повинуясь импульсу, основанному на соображениях безопасности, чтобы отверстие ямы не обнаружило моего присутствия, я изменил действие на обратное, и камень медленно откатился на прежнее место. Несколько раз я сдвигал его с места, а затем возвращал обратно, чтобы привыкнуть к его использованию.

Некоторое время я колебался, стоит ли мне немедленно исследовать это отверстие, но вскоре пришел к выводу, что лучше начать немедленно. Поэтому я вернулся к своему велосипеду и взял с собой фонарь. В моем футляре были спички, а поскольку у меня был револьвер, который я теперь всегда носил с собой, я чувствовал себя готовым к любой чрезвычайной ситуации. Я думаю, что в конце концов на мое решение немедленно предпринять попытку перехода повлияло воспоминание о замечании Марджори о том, что похитители не будут предпринимать никаких усилий, пока их планы не будут полностью выполнены. Они, возможно, больше, чем я, боялись обнаружения; и в этой надежде я был силен, когда спускался вниз через узкое отверстие. Я был рад увидеть, что сдвинуть камень изнутри не составило труда; для этой цели в камень были вделаны две железные ручки.

Не могу сказать, что у меня было спокойно на душе, однако я был полон решимости идти дальше; и, помолившись Богу о защите и с любовью подумав о Марджори, я продолжил свой путь.

Проход, несомненно, имел естественное происхождение, поскольку было очевидно, что швы в скале были очень похожи на те, что на побережье, где соединялись пласты различных геологических формаций. Искусство, однако, чудесно улучшило это место. Там, где вершина была слишком низкой, ее отвалили;остатки все еще лежат рядом с тем местом, где пещера расширялась. Пол там, где склон был крутым, был вырублен в грубые ступени. В целом, были видны следы большого труда при прокладке прохода. Спускаясь вниз, я поглядывал на компас всякий раз, когда приближался к повороту, чтобы иметь приблизительное представление о направлении, в котором двигался. В основном дорога, с уравновешивающими ее изгибами и углами, вела прямо вниз.

Когда я добрался до того, что, по моему мнению, должно было быть на полпути, учитывая поразительные масштабы, которые, по-видимому, характеризуют даже короткий путь под землей, проход раздвоился, и под крутым углом другой проход, более низкий и менее измененный, чем тот, по которому я пришел, повернул влево. Поднявшись по ней на несколько футов, я услышал звук бегущей воды.

Очевидно, это был проход к водохранилищу.

ГЛАВА XXXI

ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАРДЖОРИ

Поскольку я чувствовал, что время, в течение которого я был предоставлен только себе, было драгоценно, я повернул обратно к главному пути вниз. Тропинка была очень крутой и низкой, а камень под ногами был вырублен грубыми ступенями; когда я держалфонарь перед собой, мне приходилось наклонять его, чтобы почувствовать запах горячего металла там, где пламя касалось обратной стороны. Это был действительно крутой и трудный путь, предназначенный не для людей моего уровня. По мере того, как я шел, я чувствовал, что мои первые страхи проходят. Сначала я боялся нехватки воздуха и всевозможных ужасов, которые постигают тех, кто пишет незнакомые отрывки. Мне вспомнились отрывки из исследований Бельцони в пирамидах, когда отдельные люди терялись и когда целые группы были остановлены первым, кто продвигался вперед, забившись в узкий проход, когда он полз на брюхе. Здесь, хотя крыша местами опускалась опасно низко, все равно оставалось достаточно места, а воздух был сладким и прохладным. Любой человек, не привыкший к глубоким норам, будь то естественные или искусственные, испытывает страх оказаться под землей. Человек отрезан от света и воздуха, и погребение заживо во всех его потенциальных ужасах всегда под рукой. Однако неожиданная ясность и легкость пути успокоили меня, и я спустился по крутому проходу с добрым сердцем. Любое расстояние под землей кажется непривычно большим для тех, кто к этому не привык; а мне сама глубина, на которую я спустился, казалась почти невозможной, когда путь передо мной снова стал несколько ровным. В то же время крыша поднялась так, что я смог стоять прямо. Я предположил, что, должно быть, нахожусь сейчас где-то у подножия холма и недалеко от старой часовни; поэтому я осторожно двинулся вперед, держа руку наготове, чтобы прикрыть крайлампы. Поскольку земля была довольно ровной, я мог в некотором роде расхаживать по ней; и поскольку я знал, что от подножия холма до часовни всего около двухсот футов, я не удивился, когда примерно через восемьдесят шагов обнаружил, что проход заканчивается чем-то вроде грубо вырубленной в скале камеры. Под прямым углом к месту моего входа находилась обычная лестница, частично вырубленная в скале, а частично построенная, ведущая наверх. Прежде чем подняться наверх, я внимательно огляделся и увидел, что части стен зала были сложены из огромных каменных блоков. Оставив дальнейшие исследования на будущее, я отправился наверх с бьющимся сердцем.

Лестница была грубо закругленной, и я насчитал тридцать ступенек, когда увидел, что путь прегражден большим камнем. Несколько секунд я был в страхе, что это окажется невозможным; затем я внимательно огляделся в поисках какого-либо средства сдвинуть препятствие. Я подумал, что более чем вероятно, что что-то из того же процесса будет принято для обоих концов отрывка.

Сегодня удача определенно была на моей стороне! Здесь были две железные ручки, почти такие же, как те, с помощью которых я смог сдвинуть памятник изнутри. Я крепко ухватился за них и начал экспериментировать, в какую сторону движется камень. Он задрожал от моего первого усилия; поэтому, приложив совсем немного моих сил в том же направлении, большой камень начал двигаться. Я увидел расширяющуюся линию открытого пространства, сквозь которое на меня падал тусклый свет. Удерживая камень в равновесии одной рукой, я прикрыл лампу колпачком, а затем возобновил процесс открытия. Медленно-медленно камень откатывался назад, пока рядом со мной не открылся свободный проход, по которому, согнувшись пополам, я мог пройти. С того места, где я стоял, мне была видна часть стены здания, стены с длинными низкими окнами из массивного камня; и я понял, что наконец-то добрался до старой часовни. Радостное чувство охватило меня; после неизвестных опасностей пещерного прохода я, наконец, оказался в безопасности. Я низко наклонился и начал выходить через узкий проем. Окружность камня составляла целых четыре фута, так что для того, чтобы выбраться наружу, мне потребовалось сделать два таких шага, какие были мне доступны. Я взял одну и уже занес ногу за второй, когда ясный твердый голос произнес шепотом:

“Руки вверх! Если ты пошевелишься, ты покойник!” Я, конечно, остановился и, подняв лицо, так как моя голова была низко наклонена из-за необходимого усилия наклониться, обнаружил, что нахожусь напротив дула револьвера. Мгновение я смотрел на него; он был тверд, как скала вокруг меня, и я почувствовал, что должен повиноваться. Затем я перевел взгляд за его пределы, на руку, которая держала его, и устремленные на меня глаза. Они тоже были непреклонны, но меня охватила великая радость, когда я узнал, что это были руки и глаза Марджори. Я бы бросился к ней, если бы не зловещий звон стали передо мной. Я подождал несколько секунд, потому что мне показалось странным, что она не опустила револьвер, увидев, кто это был. Однако, поскольку пистолет все еще неприятно прикрывал меня, я сказал:

“ Марджори! В тот же миг ее рука безвольно упала. Я не мог не заметить с восхищением перед ее самообладанием и силой ее решимости, что она все еще держала револьвер в руке. С радостным криком она прыгнула ко мне быстрым импульсивным движением, от которого у меня сжалось сердце, потому что это была сама любовь и непосредственность. Она положила левую руку мне на плечо, и когда она посмотрела мне в глаза, я почувствовал радостную дрожь, охватившую ее.

Несколько секунд она стояла неподвижно, а затем со вздохом сказала с упреком в голосе:

- А я не знал вас! То, как она произносила слова “я” и “ты”, было ослепительно! Если бы я уже не знал ее сердца, она бы в тот момент вновьраскрылась.

Мы явно были двумя глубоко практичными людьми, ибо даже в восторге от нашей встречи — для меня это был не меньший восторг, чем выйти из столь мрачного отверстия в потайном проходе пещеры, — мы сохраняли рассудок при себе. Я думаю, что она действительно была первой, кто осознал, что нас окружает, потому что как раз в тот момент, когда я открыл рот, чтобы заговорить, она предостерегающе подняла палец.

“Тише! Кто-нибудь может подойти; хотя я думаю, что поблизости никого нет. Подожди, дорогая, я посмотрю!” Она, казалось, бесшумно выпорхнула из дверного проема, и я увидел, как она исчезла среди деревьев. Через несколько минут она вернулась, бережно неся плетеную корзину. Открывая его, она сказала:

“ Кто-нибудь может что-нибудь заподозрить, если увидит тебя в таком состоянии. Она достала из корзины маленькую миску с водой, мыло, полотенце и щетку для мытья одежды. Пока я мыл лицо и руки, она причесывала меня. За очень короткое время я завершил грубый туалет. Затем она осторожно вылила воду в щель в стене и, положив все это вместе с моей лампой обратно в корзину, сказала:

- А теперь пошли! Давай доберемся до замка, пока нас никто не нашел. Они подумают, что я встретил тебя в лесу. Мы подошли к Замку так незаметно, как только могли, и вошли, я думаю, незамеченными. Я тщательно вымылся, прежде чем позволить кому-либо увидеть меня; наш секрет был слишком драгоценен, чтобы рисковать быть обнаруженным из-за подозрений. Когда я повидался с миссис Джек, Марджори отвела меня в свой будуар на верхнем этаже замка, и там, пока она сидела рядом со мной, держа меня за руки, я рассказал ей все подробности своего приключения. Я чувствовал, как тронул ее мой рассказ; когда в нем был какой-нибудь особенно интересный пассаж, ее пожатие становилось все более напряженным. Она, которая, казалось бы, не боялась за себя, была вся в страхе за меня!

Потом мы все обсудили. Теперь у нас был хороший ключ к разгадке приходов и уходов похитителей; и мы чувствовали, что при небольшой продуманной организации мы могли бы узнать, в какое время они приходили и уходили, и смогли бы отследить их одного за другим. Ко времени обеда мы определились с нашим планом действий. Мы взяли нашу идею из одной из старых "Сказок о гениях”, где побежденный царь был приведен своим верным визирем в пещеру и попросил перерезать веревку, которая была натянута перед ним, и которая, как он вскоре обнаружил, освободила огромный камень, покрывавший павильон, специально построенный визирем для того, чтобы завоеватель мог его увидеть и занять. Мы прикрепили бы тонкую нитку к верхушке памятника и тайно доставили бы ее в замок, где ее обрыв известил бы Марджори об открытии прохода; таким образом, она узнала бы час прихода похитителей в часовню. Мы придумали еще одно хитроумное устройство, с помощью которого вторая нитка, прикрепленная к камню в старой часовне, обрывалась при открывании камня, из-за чего книга падала на кровать Марджори и будила ее, если она спала. Большая часть дня ушла у нас на реализацию этих идей, потому что мы медленно и осторожно отправились на работу. Затем я отправился домой.

Утром я рано пришел к памятнику и, зайдя за камень, подал знак на крышу замка на случай, если Марджори случайно ожидает меня и будет там. Но ответа не последовало. Поэтому я сел, чтобы дождаться подходящего времени, чтобы отправиться в Замок на ранний завтрак.

Пока я сидел и ждал, мне показалось, что я услышал какой-то звук, то ли рядом со мной и приглушенный, то ли вдалеке; я едва мог сказать, какой именно. Дело могло бы осложниться, если бы меня обнаружили, поэтому я держал револьвер наготове. С таким тяжелым сердцебиением, что временами я принимал его за посторонний звук, я слушал и прислушивался, весь обратившись в слух.

Все было так, как я и подозревал; звук доносился из туннеля подо мной. Я едва знал, оставаться мне или уходить. Если бы я подождал, то смог бы увидеть, кто появился из отверстия; но, с другой стороны, обо мне сразу же стало бы известно, что я раскрыл секрет. И все же, поскольку камень мог откатиться в любой момент, мне было необходимо принять решение; я должен был либо уйти, либо остаться. Я решил, что останусь и немедленно сделаю открытие. В любом случае, если мне удастся поймать шантажиста или даже установить или частично установить его личность, я должен буду способствовать безопасности Марджори. Поэтому я приготовил револьвер и, отойдя так, чтобы никто из вышедших не мог меня сразу увидеть, стал ждать.

Никто не приближался, но я все еще слышал слабый звук. Охваченный растущим беспокойством, я решил проявить инициативу и начал приближаться к камню. Пока я смотрел, он начал дрожать, а затем медленно двигаться. Когда она мягко откатилась назад, я спрятался за ней, чтобы меня не заметили, и стал ждать, держа револьвер наготове и проявляя терпение, на какое был способен.

Наступила мертвая тишина, а затем рука с револьвером на мгновение замерла на краю отверстия.

Я знал эту руку, и я знал револьвер, и я знал быстроту того и другого. Я не произнес ни слова и не издал ни звука, пока Марджори, казалось, настороженным движением не выскочила из проема и не закружилась с пистолетом наготове, как будто подозревая врага со всех сторон.

Марджори, вся покрытая пылью, с белыми, как снег, щеками, так что пятна пыли лежали на них, как сажа; и глазами с расширенными зрачками, словно пришедшими из темноты. Несколько секунд она, казалось, с трудом узнавала меня, но когда узнала, то радостно бросилась в мои объятия.

“ О! Арчи, я рада тебя видеть. В темноте было так ужасно и одиноко. Я начала бояться, что никогда не найду выхода! В темноте! Я начал волноватьсяи спросил ее:

“ Но, дорогой, как ты сюда попал и почему? У тебя не было с собой фонарика? Конечно, ты не пришел неподготовленным, если все-таки рискнул войти в пещеру! Затем в спешке она рассказала мне всю историю. Как перед рассветом ее разбудил звук упавшей книги, и она поспешила на крышу замка, чтобы понаблюдать за камнем. Вскоре в полевой бинокль она увидела, как он движется. Затем она убедилась, что наблюдатели разошлись по домам, и решилась на небольшое приключение ради себя.

Я надела серое твидовое платье, взяла револьвер и велосипедный фонарь, выскользнула из замка и добралась до старой часовни. Зажег лампу, я откатил камень и отправился исследовать туннель. Из вашего описания я понял, что проход разветвляется, и решил исследовать другой рукав, ведущий к резервуару. Я легко нашел его - глубокий темный резервуар, вырубленный в скале и, по-видимому, питаемый источниками, которые били из участков мелкого песка, скопившихся за годы истощения породы. Пока я пытался заглянуть в глубину водоема, держа велосипедный фонарь так, чтобы его свет падал вниз, я увидел что-то белое на дне. Как раз в этот момент лампа в перевернутом положении начала коптить, но когда я в последний момент посмотрел сквозь кристально чистую воду, я понял, что белый предмет был черепом. От внезапного потрясения, вызванного этим открытием, лампа выпала у меня из рук и исчезла, шипя и пузырясь в последнем проблеске света ”. Когда она рассказывала мне это, я взял ее за руку, опасаясь, что воспоминание о таком ужасном моменте, должно быть, выбило ее из колеи; но, к моему удивлению, ее нервы оказались такими же крепкими, как и мои собственные. Она позволила своей руке остаться в моей, но, очевидно, поняла мою мысль, потому что сказала:

“ О! теперь все в порядке, Арчи. На секунду или две мне показалось, что я испугался. Ты можешь посмеяться надо мной, если хочешь! Но затем коздравый смысл пришел мне на помощь. Я был в затруднительном положении, и мне понадобились бы все мои знания, чтобы выбраться. Я обдумал этот вопрос так хладнокровно, как только мог; и знаете ли вы, что хладнокровие, казалось, росло вместе с усилием! Я был в темноте, в пещере, глубоко под землей, вход в которую был потайным; у меня не было возможности зажечь свет даже на мгновение, потому что, хотя я взял много восковых спичек, все они были в моей лампе. Единственное, что я мог сделать, это попытаться нащупать выход. Я заметил этот проход, когда шел сюда, но как только ощупью выбрался из резервуарной камеры, понял, как мало пользы от абстрактных воспоминаний, когда каждую секунду появляются новые детали. Я обнаружил также поразительную разницу между зрением и осязанием; то, что я помнил, происходило с моими глазами, а не с моими пальцами. Я должен был следить за всем вокруг себя, за головой, ногами, боками. Теперь, когда я думаю об этом, я поражаюсь, сколько разного рода ошибок и вычислений я допустил за несколько ярдов. Казалось, прошло ужасно много времени, пока я добрался до места, где проход разветвляется. Там я взвесил вопрос о том, что лучше: вернуться тем путем, которым я пришел к старой часовне, или подняться по другому проходу к памятнику, о котором вы мне рассказывали. Почему-то последнее казалось мне более осуществимым. Я думаю, должно быть, дело в том, что я доверял тебе больше, чем себе. Вы не побоялись бы войти в тот коридор, и я бы не побоялся выйти”.

Я крепко сжал ее руки, к этому времени у меня были уже обе. Она слегка покраснела, с нежностью посмотрела на меня и продолжила:

“Было что-то ободряющее в самом факте подъема, а не спуска. Это было все равно что снова выйти на воздух и свет; и время не казалось таким уж долгим, пока я не добрался до конца коридора, потому что, насколько я мог чувствовать, вокруг меня не было ничего, кроме твердой скалы. На мгновение мое сердце снова упало; но вскоре я воспрянул духом. Я знал, что это должен быть выход; и я нащупал железные ручки, о которых вы мне говорили. И тогда, слава Богу за Его доброту! когда камень начал поворачиваться, я увидел свет и снова вдохнул свежий воздух. Казалось, они вернули мне всю мою храбрость и осторожность. До этого я не беспокоилась о похитителях; у меня было достаточно забот, чтобы пройти по коридору. Но теперь я снова была самостоятельной женщиной и решила не рисковать. Когда я увидел, что это твой пистолет направлен на меня, я обрадовался!”

ГЛАВА XXXII

УТРАЧЕННЫЙ СЦЕНАРИЙ

После небольшого обдумывания путей и средств мы решили, что лучшее, что мы можем сделать, - это пройти по проходу к старой часовне. Было еще очень рано, так рано, что, по всей вероятности, никто из домочадцев еще не проснулся; если мариори успеет вернуться в свою комнату прежде, чем ее увидят, это избежит любопытства. Она, несомненно, была в ужасающем состоянии, вся в пыли и растрепанная. Ее продвижение ощупью в темноте по этому длинному неровному проходу далось ей нелегко. Ее платье было разорвано в нескольких местах, а шляпка просто разлетелась в клочья; даже волосы растрепались, и их снова и снова поправляли пыльными пальцами. Она увидела, что я улыбаюсь; думаю, это немного задело ее, потому что она вдруг сказала:

“ Пойдем скорее, просто ужасно стоять здесь при свете дня в такой грязи. В темном коридоре будет и вполовину не так плохо! Без лишних слов я зажег свою лампу, и, разумеется, закрыв за собой вход, мы вернулись в пещеру.

Обратный путь по туннелю уже не казался таким долгим и трудным, как поначалу. Возможно, сравнительное знакомство облегчало задачу; это определенно уменьшало ее ужас. Или, возможно, наше общение друг с другом облегчило перенос страхов и трудностей.

Как бы то ни было, для нас обоих было неожиданностью так быстро очутиться в грубом помещении, из которого ступени вели в старую часовню. Прежде чем покинуть это место, мы тщательно осмотрели его, поводя фонарем по стенам, полу и потолку; у меня возникла мысль, что ход из замка, который, как я был уверен, должен был существовать, выходил именно сюда. Однако мы не смогли увидетьникаких внешних признаков проема; стены были сложены из массивных неотесанных камней и казались такими же прочными, как сама скала.

Войдя в часовню, мы убедились в полезности предвидения Марджори. В углу стояла ее маленькая корзинка с мылом и полотенцем, водой и бельевой щеткой; и вместе мы вернули ей некоторое подобие приличия. Затем она вернулась в замок и вошла незамеченной, как я мог видеть, наблюдая из-за деревьев. Я пошел обратно по проходу; и так до леса, где был спрятан мой велосипед. Я вымыл руки в ручье и лег под прикрытием густой орешниковой рощи, где проспал до завтрака. Подъехав к замку, я обнаружил Марджори с ее "кодаком" на подмостках снаружи, она фотографировала различные его точки.

Утро выдалось очень жарким, а здесь, под защитой маленькой долины и окружающего ее леса, воздух был душным, а солнце палило безжалостно. Мы накрыли стол под сенью деревьев и позавтракали на фреске.

Когда мы остались одни в ее будуаре, я договорился с Марджори, что вечером мы попытаемся найти сокровище, поскольку в полночь начнется отлив. Итак, мы спустились в библиотеку, достали рассказ дона де Эскобана и начали перечитывать его заново, отмечая по ходу каждое слово и знак тайного письма в надежде, что, поступая таким образом, мы сможем наткнуться на какой-нибудь новый секрет или скрытый смысл.

Пока мы были заняты этим, пришел слуга в поисках миссис Джек, для которой незнакомец принес письмо. Марджори сказала, где ее можно найти, и некоторое время мы продолжали нашу работу.

Внезапно дверь открылась, и вошла миссис Джек, что-то сказав через плечо высокородному темноволосому мужчине, который последовал за ней. Увидев нас, она остановилась и сказала Марджори:

“ О! боже мой,ар, я не знала, что ты здесь. Я думал, ты в дамской комнате.”Это было то, что они обычно называли большой комнатой на верхнем этаже замка. Мы оба встали, увидев незнакомца. Что касается меня, то в его лице было нечто, заставившее меня задуматься; что касается Марджори, я не мог не заметить, что она выпрямилась во весь рост и держалась напряженно в той надменной манере, которая время от времени отмечала ее высокий дух и воспитание. Казалось, для такого отношения было так мало причин, что мои собственные мысли о новоприбывшей утонули в созерцании ее. Миссис Джек заметила некоторую неловкость и поспешно заговорила:

“ Это тот джентльмен, моя дорогая, о котором писал агент; и поскольку он хотел осмотреть дом, я сам привел его. Незнакомец, вероятно, поняв намек по ее извиняющемуся тону, заговорил:

“ Надеюсь, я не потревожил сеньору; если потревожил, прошу прощения! Я всего лишь пришел обновить свою память о месте, дорогом мне в юности, и которое с течением времени и благодаря некоторым из тех, кто им был, теперь стало моим собственным наследием ”. Марджори улыбнулась и сделала ему реверанс, сказав, но все еще на расстоянии вытянутой руки:

“ Значит, вы владелец замка, сэр. Надеюсь, мы вас не побеспокоили. Если вы захотите побыть где-нибудь наедине, мы с радостью удалимся и будем ждать вашего разрешения”.

Он поднял руку в знак красноречивого протеста, ухоженную руку джентльмена, и сказал мягким и почтительным тоном:

“ О! Умоляю тебя, не шевелись. Могу ли я сказать, что, когда мой дом украшен присутствием такой красоты, я слишком полон благодарности, чтобы желать каких-либо перемен. Я только оглянусь вокруг, ибо у меня есть определенный долг, который я должен выполнить. Увы! это мое наследие доставляет мне не только радость, но и серьезные обязанности, которые я должен выполнять. Хорошо я знаю эту комнату. Мальчиком я много раз сидел здесь со своим родственником, тогда таким старым и далеким от меня по моей расе; и все же я его следующий преемник. Здесь он рассказал мне о старых временах и о моей расе, которой мы, носящие это имя, так гордимся, и о священном долге, который, возможно, когда-нибудь выпадет на мою долю. Мог бы я только сказать...”

Тут он внезапно остановился.

Его взгляд блуждал по всей комнате, вверх и вниз по книжным полкам и немногочисленным картинам, висевшим на стенах. Когда они легли на стол, у них появился странный вид. Здесь лежал шрифт, который мы читали, и секретная надпись пунктирным шрифтом. Именно на последнем его взгляд был сосредоточен.

“Где ты это взяла?” - внезапно спросил он, указывая на нее. Вопрос в его неприкрытой простоте был, мягко говоря, грубым, но его манера задавать его была такой милой и почтительной, что для меня это лишило его всякой обиды. Я как раз собирался ответить, когда мой взгляд встретился с взглядом Марджори, и я сделал паузу. В ее глазах было такое значение, что я сам начал искать причину этого. Пока я смотрел, она положила руки на стол перед собой, и мне показалось, что ее пальцы нервно барабанят по столу. Для меня, однако, это не было пустяковым волнением; она говорила со мной нашим собственным шифром.

“Будь осторожен!” - произнесла она по буквам. “Здесь какая-то тайна! Позволь мне сказать”. Затем, повернувшись к незнакомцу, она сказала:

- Это любопытно, не правда ли?

“ Ах, сеньора, хотя это и любопытно само по себе, это ничто по сравнению со странностью его пребывания здесь. Если бы вы только знали, как его искали; как перерыли весь замок от крыши до подземелья, чтобы найти его, и всегда безрезультатно. Если бы вы только понимали значение этого документа для меня и моих близких — если бы действительно догадки многих поколений озабоченных людей могли что—то значить, - вы бы простили мое любопытство. В юности я помогал обыскивать все это место; ни один уголок не остался нетронутым, и даже тайные уголки были открыты заново. ” Пока он продолжал, глаза Марджори не отрывались от его лица, но ее пальцы произносили комментарии для меня.

“ Значит, есть тайные места, и он их знает. Подождите, - продолжал незнакомец.

“ Видите, я докажу вам, что говорю не из праздного любопытства, а из глубокого убеждения в долге, который был моим и моих предков на протяжении веков. Теперь к его серьезной любезности примешивалась суровость; было очевидно, что он был несколько огорчен или обескуражен нашим молчанием. Встав из-за стола, он подошел к одной из книжных полок и, пробежав по ней глазами, поднял руку и снял с полки над головой толстый том в кожаном переплете. Он положил это на стол перед нами. Это была красивая старинная юридическая книга с черными буквами, с заметками на полях, сделанными черными буквами, и заголовками, набранными римским шрифтом. Нумерация страниц, как я мог видеть, когда он переворачивал ее, была разделена на фолианты. Он перешел к титульному листу, который был важным элементом печати во многих типографиях и объяснял суть книги. Он начал читать абзацы, помещенные в модной в те дни треугольной форме; водя по тексту указательным пальцем, он прочел:

“Сборник на английском языке действующих в настоящее время законов продолжался с начала Великой хартии вольностей, принятой в 9 году правления короля Х. 3., до окончания сессии парламента, состоявшейся в 28 году правления нашей милостивой королевы Елизаветы, под названиями, расположенными в порядке алфавита. При этом выполняется (касаясь Уставов, которыми должны руководствоваться мировые судьи) столько, сколько было обещано в недавно опубликованном Справочнике их ведомства. С этой целью” — и т. Д. и т. П., — Затем, перевернув страницу, он указал на выцветший листок с надписью на обратной стороне, который не был напечатан. Мы наклонились и прочли чернилами, выцветшими от времени до бледно-коричневых:

“Сыны мои, здесь вы найдете закон, который связывает пришельца в этой стране, где пришелец - Бродяга. F. de E.

XXIII. X. MDLXLIX.”

Затем он быстро перевернул листья, пока ближе к концу не образовался просвет. На правой странице, там, где изначально был указан номер фолианта, стояло число 528.

“Смотрите”, - сказал он, поворачиваясь назад и указывая на нижнюю часть титульного листа “Anno 1588. Триста лет прошло с тех пор, как мой народ впервые воспользовался им.

Обернувшись, он взглянул на фолиант перед пробелом; там было 510. “ Смотри, - сказал он, положив руку на страницы, помеченные булавками. - Лист 511 с заголовком “Бродяги, попрошайки и так далее”. Он с достоинством скрестил руки на груди и замолчал.

Все это время я следовал своему собственному ходу мыслей, даже когда принимал доводы незнакомца и в то же время принимал к сведению предупреждение Марджори. Если этот человек, которому принадлежал Замок, знал о существовании тайного письма; чьи предки владели книгой, в которой был ключ, подписанный Ф. де Э., то, несомненно, это мог быть не кто иной, как потомок дона Бернардино, спрятавшего сокровище. Это был его замок; неудивительно, что он знал его тайные ходы.

Дела становились все сложнее. Если этот человек теперь был наследственным хранителем спрятанного сокровища — а судя по его сходству с призрачным испанцем, которого я видел в процессии в Уиннифолде, я не видел причин сомневаться в этом, — он мог оказаться врагом, с которым нам придется иметь дело. У меня все закружилось, и на несколько секунд мне показалось, что я совсем потерял голову. Затем меня охватило убеждение, что сам по себе промежуток времени, прошедший в эти несколько минут мучительного молчания, выдавал нашу тайну.Это заставило меня резко обернуться, и я огляделся по сторонам. Странный человек стоял неподвижно, как мраморный; его лицо было застывшим, и в нем не было никаких признаков жизни, кроме глаз, которые сверкали, блуждая вокруг, вбирая все в себя. Миссис Джек увидела, что происходит что-то, чего она не понимает, и попыталась отстраниться. Марджори стояла у стола неподвижно, прямая и бледная. Ее пальцы начали тихонько барабанить по столу, когда она поймала мой взгляд и произнесла по буквам:

“ Отдай ему бумагу от миссис Джек. Недавно нашли в старом дубовом сундуке. Ничего не говори об интерпретации. Это показалось мне таким сомнительным шагом, что я вопросительно взглянул на нее. Она кивнула в ответ. Поэтому я взял себя в руки и сказал:

“ Боюсь, сэр, что здесь кроется какая-то тайна, которую я не берусь разгадать. Однако я думаю, что могу сказать от имени моей подруги миссис Джек, что у вас не возникнет никаких проблем с тем, чтобы ваша книга была полностью в вашем распоряжении. Мне сказали, что эти страницы были недавно найдены в старом дубовом сундуке. Удивительно, что они так долго отсутствовали. Нас привлекли забавные отметины. Мы подумали, что там может быть какая-то криптограмма; и я полагаю, что могу заключить из того факта, что вы так долго их искали, что это так и есть?”

В нем мгновенно проснулись подозрения, и он весь напрягся. Марджори увидела и оценила причину. Она улыбнулась мне одними глазами, барабаня пальцами по столу:

“ Селедка попалась ему на пути! ” Поскольку на этот раз неловкая пауза возникла из-за незнакомца, мы ждали сравнительно спокойно. Я с удивлением заметил, что, несмотря на всю ее надменность, Марджори наслаждалась его замешательством с оттенком злобы. Я посмотрел на миссис Джек и сказал: “Могу я передать эти бумаги мистеру...” Она быстро ответилаэду:

“ Ну конечно! Если они нужны мистеру Барнарду. Марджори внезапно обернулась и удивленным голосом сказала:

-Мистер Барнард?

“ Это имя указано в письме, которое он принес, моя дорогая! Незнакомец сразу же заговорил:

“ Здесь я мистер Барнард, но в моей родной стране у меня более древнее имя. Я благодарю вас, сэр, и мадам, - поворачиваюсь к миссис Джек, “ за ваше вежливое предложение. Но у меня будет достаточно времени, чтобы обдумать утраченные страницы, когда, несмотря на печаль вашего отъезда из моего дома, я получу возможность приехать сюда жить. А пока все, о чем я попрошу, - это заменить страницы в этой книге и поставить ее на свое место на полке, где ее никто не тронет ”. Когда он говорил в своей милой, почтительной манере, в его взгляде или манерах было что-то, что не соответствовало его словам; быстрое нетерпеливое перемещение глаз и тяжелое дыхание, которые расходились с его словами о терпении. Однако я не стал притворяться, что заметил это; у меня была своя игра. Поэтому, не говоря ни слова, я аккуратно сложил страницы в книгу и поставил ее обратно на полку, с которой он ее взял. На лице Марджори появилось странное выражение, которое я не совсем понял; и поскольку она не дала мне никакого ключа к своим мыслям с помощью нашего языка жестов, я ждал. Надменно глядя на незнакомца с отчетливо воинственным выражением лица, она сказала:

“ Агент сказал нам, что этот замок принадлежит семье Барнардов! Он серьезно поклонился, но горячий, гневный румянец разлился по его лицу, когда он ответил:

“Он сказал ту правду, которую знал”. Ответ Марджори последовал быстро:

“Но вы говорите, что являетесь членом семьи, и тот самый меморандум, на который вы указали, был подписан Ф. де Э.”

Снова горячий румянец залил его лицо, но через мгновение прошел, оставив его бледным, как мертвец. Помолчав несколько секунд, он заговорил тоном ледяной вежливости:....

“ Я уже говорил, сеньора, что в этой стране наше имя — мое имя - Барнард. Название, взятое столетия назад, когда свобода великой страны Англии была не такой, как сейчас; когда терпимости к чужакам не было. На моей родной земле, земле моего рождения, колыбели моей расы, меня зовут дон Бернардино Иглесиас Палеолог и Сантордо и Кастельнуова де Эскобан, граф Минурка и маркиз Сальватерра!” Повторяя свои титулы, он выпрямился во весь рост, и гордость расы, казалось, действительно исходила от него. Марджори тоже со своей стороны стола гордо выпрямилась и сказала голосом, в котором презрение боролось за господство с достоинством:

- Значит, вы испанец!

ГЛАВА XXXIII

ДОН БЕРНАРДИНО

Незнакомец держался, по возможности, более надменно, когда ответил:

- Для меня это большая честь.

“ А я, сэр, ” сказал Марджори с гордостью, не уступающей его собственной, “ американец! Вопрос был решен.

Какое-то время, которое из-за напряжения казалось очень долгим, хотя, вероятно, длилось всего несколько секунд, они стояли лицом друг к другу; представителидвух рас, смертельное состязание которых было тогда в интересах всего мира. Во всяком случае, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать ситуацию и восхититься типажами. Трудно было бы найти лучшего представителя того и другого, как латинского, так и англосаксонского. Дон Бернардино, с его высоким орлиным носом и черными глазами орлиной проницательности, гордой осанкой и той самой смуглостью, которая говорила о мавританском происхождении, был, несмотря на свою современную одежду, именно такой картиной, которую с удовольствием написал бы Веласкес или которую Фортуни, возможно, оживил бы заново.

И Марджори! Она выглядела как воплощенный дух своей свободной расы. Смелость ее позы; ее свободная осанка; ее явное мужество и вера в себя; отсутствие ни ханжества, ни застенчивости; ее живописная, благородная красота, когда с застывшим белым лицом и горящими глазами она смотрела в лицо врагу своей страны, создали видение, которое никогда не забудется. Даже ее расовый враг должен был бессознательно впасть в восхищение; и через это говорило господство его мужской натуры. Его слова были любезны, и непринужденная грациозность их произнесения была не менее заметна оттого, что спокойствие было вынужденным:

“Увы, наши народы! Сеньоры на войне; но, конечно, даже вежливость на поле боя не должна быть нарушена, когда люди, даже самые преданные каждый своему, встречаются на нейтральной земле!” Было очевидно, что даже сообразительная Марджори не смогла найти подходящего ответа. Прощение врагов не является сильной стороной женской натуры или ее воспитания. Единственное замечание, которое она сделала, это снова повторила:

“Я американец!” Испанец почувствовал силу своей позиции; в его ответе снова проявилась его мужественность:

И все порядочные женщины, так же как и все мужчины, должны быть верны своему Флагу. Но, о сеньора, прежде всего, ваша национальность, ваш пол. Испанский народ не воюет с женщинами! Казалось, он действительно верит в то, что говорит; гордый блеск на его лице не мог принадлежать ни подлецу, ни лжецу. Признаюсь, я был потрясен, услышав слова Марджори:

“ В реконцентрадосе было столько же женщин, сколько мужчин. Еще больше, потому что мужчины сражались в другом месте!” Страстная, презрительная усмешка на ее губах подчеркнула нанесенное оскорбление, и за ударом последовала кровь. Красная волна хлынула на смуглое лицо испанца, залила лоб, уши и шею; в момент внезапной вспышки ненависти он, казалось, купался в красном свете.

И тогда я действительно увидел того самого мужчину из моего видения в Уиннифолде.

Марджори, по-женски чувствуя свое превосходство над гневом мужчины, безжалостно продолжала:

“Женщин и детей согнали вместе, как зверей; избивали, морили голодом, пытали, над ними издевались, их стыдили, убивали! О! испанец гордится мыслью, что, когда мужчин невозможно победить даже через полвека яростного угнетения, их сбитые с толку враги могут отомстить беспомощным женщинам и детям!”

Румянец испанца стал белым; смертельная бледность, которая в затемненной комнате казалась серой. С его холодностью пришла сила хладнокровия, самообладания. У меня было ощущение, что в эти несколько мгновений перемены к нему пришла какая-то мрачная цель отомстить. Проблески памяти и инстинкта подсказали мне, что этот человек принадлежал к той расе и классу, из которых произошли правители и угнетатели страны, лидеры инквизиции. Глаза, подобные его собственным, горящие на мертвенно-белых лицах, взирали на акты пыток, сама память о которых спустя столетия может привести мир в ужас. Но при всей своей страсти ненависти и стыда он никогда не терял чувства собственного достоинства или изящества манер. Нельзя было не почувствовать, что даже когда он наносил смертельный удар, он наносил его с непринужденной грацией. Что-то от этого чувства было в его речи, возможно, скорее в манере, чем в словах, когда после паузы он сказал:

“Из-за таких мерзких поступков я не испытываю ничего, кроме негодования и скорби; хотя в истории нации такие вещи должны быть. Долг солдата - повиноваться, даже если его сердце бунтует. Помнится, я слышал, что даже ваша собственная великая нация проявляла не столько осторожность, сколько следовало бы” - с каким изысканным сарказмом он произнес эту фразу, — “в общении с индейцами. Более того, даже в вашей великой войне, когда убивать было братоубийством, побежденным приходилось нелегко, даже беспомощным женщинам и детям. Разве я не слышал, что один из ваших самых уважаемых генералов, когда его спросили, что будет с женщинами в великом опустошительном походе, который он собирался совершить, ответил: “С женщинами? Я бы не оставил им ничего, кроме глаз, которыми они могли бы плакать!”

Но, право же, я скорблю о том, что в этой нашей общей войне скорбит сеньора. Она пострадала сама или из-за дорогих ей людей? Глаза Марджори вспыхнули; выпрямившись во весь рост, она гордо сказала:

“Сэр, я не из тех, кто скулит из-за собственной боли. Я и мои сородичи умеем переносить собственные беды, как это делали наши предки до нас. Мы не склоняемся перед Испанией; сегодня не больше, чем тогда, когда мои великие предки вытеснили испанцев с Западной части Материка, пока моря не осветились пылающими мачтами, а берега не покрылись обломками кораблей! Мы, американцы, не тот материал, из которого вы делаете реконцентрадо. Мы можем умереть! Что касается меня, то триста лет, прошедших без войн, подобны мечте; я смотрю на Испанию и испанцев глазами и чувствую сердцем моего двоюродного дедушки Фрэнсиса Дрейка”.

Пока она говорила, Дон Бернардино остывал. Он все еще был смертельно бледен, а в его глазах было что-то от пустого блеска фосфора в глазницах черепа. Но он владел собой; и мне показалось, что он напрягает каждый нерв, чтобы восстановить для какой-то своей цели утраченные позиции. Возможно, ему было стыдно за свою вспышку страсти с женщиной и перед ней; но, во всяком случае, он был явно настроен сохранять спокойствие или видимость его. Со всей присущей ему грацией и учтивостью он сказал, обращаясь к миссис Джек:

“Я благодарю вас за столь любезно предоставленное мне разрешение снова посетить этот мой дом. Однако вы позволите мне, я надеюсь, без всякого намерения оскорбить вас, удалиться оттуда, где мое присутствие вызвало столько беспокойства, о чем я сожалею и за что прошу прощения”.

Мне он чопорно поклонился с какой-то высокомерной снисходительностью и, наконец, взглянув на Марджори, сказал:

“ Надеюсь, сеньора поверит, что даже испанцу может быть жаль причинять боль; и что есть обязанности, которые джентльмены должны соблюдать, потому что они джентльмены и потому что они уважают оказанное им доверие больше, чем простые люди. Я знаю, что она может оценить чувство долга, ибо она не может быть никем иным, как новой патриоткой, которая восстанавливает на западе нашу славную память о Сарагосской деве. Я молюсь, чтобы пришло время, когда она поймет эти вещи и поверит!” Затем с поклоном, который казался воплощением старомодного изящества и учтивости, он склонился почти до земли. Марджори инстинктивно поклонилась. Ее воспитание в области хороших манер сослужило ей хорошую службу; даже патриотический энтузиазм порой не может сломать ледяной барьер светских приличий.

Когда испанец вышел из комнаты, что он сделал широкими шагами, но держался с непостижимой надменностью, миссис Джек, бросив взгляд на нас, последовала за ним. Инстинктивно я попыталась занять ее место; в первую очередь для того, чтобы избавить ее от неловкой обязанности, а кроме того, с чувством, что я не совсем довольна им. Никто не мог враждовать с Марджори и приобрести или сохранить мое расположение. Когда я двинулся, Марджори подняла руку и прошептала мне, чтобы я остался. Я так и сделал и стал ждать, пока она объяснит. Она внимательно прислушивалась к удаляющимся шагам; когда мы услышали гулкий звук закрывающейся тяжелой входной двери, она вздохнула свободно и сказала мне с облегчением в голосе:

- Я знаю, что вы бы поссорились, если бы остались сейчас наедине!

Я улыбнулся, потому что только сейчас начал понимать, что именно это я и чувствовал. Марджори осталась стоять у стола, и я видел, что она погрузилась в раздумья. Наконец она сказала:

“ Я чувствовал, что было жестоко говорить такие вещи этому джентльмену. О! но он джентльмен; старая идея, похоже, воплотилась в нем. Такая гордость, такое высокомерие; такое презрение к простолюдинам; такая приверженность идеям; такая преданность чести! Действительно, я чувствовала, что это очень жестоко и не великодушно; но мне ничего другого не оставалось. Я должна была разозлить его; и я знала, что он не сможет поссориться со мной. Ничто другое не отвлекло бы нас всех от разгадки шифра ”. Ее слова повергли меня в настоящий шок. “Ты хочешь сказать, Марджори, - спросил я, - чтоты все время играла роль?”

“Я не знаю”, - задумчиво ответила она. “Я имела в виду каждое сказанное мной слово, даже когда это ранило его больше всего. Я полагаю, что во мне была американка. И все же все это время у меня была своя цель или мотив, который побуждал меня. Я полагаю, что это была женщина во мне ”.

“ И каков был мотив или цель? Я спросил снова, потому что мне было интересно.

“ Я не знаю! ” наивно ответила она. Я чувствовал, что она что-то скрывает от меня, но это было что-то настолько нежное или настолько глубокое в ее сердце, что само это сокрытие было застенчивым комплиментом. Поэтому я счастливо улыбнулся и сказал:

“И это девушка в тебе. Девушка, которая является американской, европейской, азиатской, африканской и полинезийской. Девушка прямо из Эдемского сада, с ароматом собственного дыхания Бога во рту!”

“ Дорогой! ” сказала она, с любовью глядя на меня. Это было все.

В течение дня мы обсуждали утреннего посетителя. миссис Джек говорила очень мало, но время от времени умоляла Марджори быть осторожной; когда ее спрашивали о причине предупреждения, она отвечала только:

“Мне не нравятся мужчины, которые могут так выглядеть. Я не знаю, что хуже, когда им жарко или холодно!” Я понял, что Марджори в целом с ней согласна, но не испытывал такого же беспокойства. Марджори забеспокоилась бы, если бы опасность грозила кому-то другому, но у нее не было привычки беспокоиться о себе. Кроме того, она была молода, а противником был мужчина, надменный, красивый и интересный.

Во второй половине дня мы завершили приготовления к посещению пещеры сокровищ. Мы оба чувствовали необходимость настаивать на этом вопросе, поскольку о существовании тайного письма было известно дону Бернардино. Он не колебался говорить открыто, хотя, конечно, не знал, насколько мы осведомлены об этом предмете, о серьезном долге, который он взял на себя по наследственным мотивам, или о трагических последствиях, которые могли за этим последовать. Как раз в тот момент, когда мы обсуждали возможность того, что он сможет расшифровать криптограмму, Марджори внезапно сказала:

- Вы точно поняли, почему я попросил вас немедленно отдать ему газету?

“Я далек от мысли, - ответил я, - заявлять, что точно понимаю мотивы любой очаровательной женщины”.

- Даже когда она сама тебе об этом скажет?

“ А! тогда настоящая тайна только начинается! - Сказал я, кланяясь. Она улыбнулась и ответила:

“ Мы с тобой оба любим тайны. Поэтому мне лучше рассказать тебе сразу. Этот человек не знает секрета. Я уверен в этом. Он знает, что есть секрет; и он знает часть, но только часть. Такого нетерпеливого взгляда не было бы в его глазах, если бы он уже знал. Я осмелюсь предположить, что где-то есть дубликат того, что оригинальный Дон Бернардино изложил в своем рассказе. И, конечно, в секретных записях Симанкаса, Квиринала или Ватикана должен быть какой-то намек на сокровище. Ни короли Испании, ни папы римские не упустили бы из виду такое сокровище. Действительно, возможно, что у него есть какой-то ключ к нему. Вы обратили внимание, как он сразу же упомянул о тайном значении меморандума в начале книги по юриспруденции? Если бы мы не отказались от этого сразу, он бы настаивал на этом вопросе и пожелал забрать газету; а мы не могли бы отказаться, не дав ему понять что-нибудь самим нашим отказом. Теперь ты хоть немного понимаешь, что я имею в виду? И можешь ли ты простить меня за мою невоспитанную вспышку? Это то, о чем я сожалею больше всего из всего того, что было в сегодняшнем интервью. Это тоже проливает какой-нибудь свет на загадку женского ума?

“Так и есть, дорогая! так и есть!” Сказал я, на мгновение заключив ее в объятия. Она подошла ко мне легко и с любовью, и я не мог не быть уверен, что даже на мгновение поддавшись нежности, я помог ослабить напряжение, которое так долго тяготило ее. Потому что моя Марджори, хоть и была сильной и храброй, в конце концов, была всего лишь женщиной.

В шесть часов я отправился обратно в Уиннифолд, ибо хотел подготовить все для нашего предприятия и в полной мере воспользоваться отлив-ным временем. Мы договорились, что в этот раз Марджори приедет одна, чтобы присоединиться ко мне в доме — нашем доме.

ГЛАВА XXXIV

НАГРАДА

Когда приехала Марджори, у меня все было готово для нашего исследования. Там ее ждало несколько свертков, и когда она вышла из комнаты, куда зашла переодеться, их назначение стало очевидным. Она появилась во фланелевом теннисном платье, достаточно коротком, чтобы было видно, что она надела песочные туфли на босу ногу. Она увидела, что я заметил, и сказала, слегка покраснев:

- Видишь, я одета для роли; в прошлый раз ты вернулась такой мокрой, что я подумала, что мне тоже лучше подготовиться к этому.

“Совершенно верно, моя дорогая”, - сказал я. “Твоя хорошенькая головка держится ровно”. Мы сразу же отправились в подвал, где у меня были приготовлены лампы и свечи, которые можно было зажечь. Я показал Марджори, как подниматься и спускаться самостоятельно, на случай, если со мной что-нибудь случится. Это сделало очевидной серьезность нашего предприятия. Ее лицо стало немного встревоженным, хотя цвет ее лица не изменился; я видел, что вся ее тревога была за меня, а не за себя. Мы позаботились о том, чтобы взять с собой побольше спичек и свечей, а также дополнительную лампу и масленку, несколько факелов и красно-белых фонариков. Все это было в жестяной коробке, чтобы обеспечить сохранность в сухом виде. Я приготовил еду из хлеба и мяса, а также бутылку воды и фляжку бренди, поскольку исследование могло занять много времени. Прилив еще не совсем закончился, и местами уровень воды все еще составлял пару футов; но мы решили идти дальше сразу, так как это дало бы нам больше времени, если бы мы отправились в путь при спаде прилива.

Сначала я повел Марджори по проходу вглубь острова, чтобы она могла хоть немного разобраться в системе пещер. Однако в тот момент был слишком сильный прилив, чтобы показать ей, где, как я предположил, может быть какой-то глубокий проход, возможно, постоянно находящийся под водой, в некоторые другие пещеры. Затем мы вернулись по своим следам и нашли кучусвидетельств взрыва у входа в пещеру. Я не мог не заметить, насколько сильное впечатление на Марджори произвела тишина этого места. Здесь прилив, просачивающийся через бесчисленные щели и расселины между огромным нагромождением камней, не проявлял никаких признаков силы волн снаружи. Не было времени, чтобы заметить подъем и спад волн; но вода сохраняла свой уровень бесшумно, за исключением того непрекращающегося бульканья, которое возникает при набегании воды в любом месте и настолько постоянно, что не воспринимается как звук. Нам стало ясно, что самая сильная буря снаружи не произвела бы на нас никакого впечатления здесь, в этой глубокой пещере; и вместе с этим, как неизбежное следствие, пришла удручающая мысль о нашей беспомощности, если что-то пойдет не так в крепости этой естественной тюрьмы.

Марджори прыгала по скользким камням, как молодой олененок, и когда мы прошли через естественную арку в пещеру за ней, ее восторг был очевиден. Она спешила так быстро, что я счел необходимым сказать ей, что она должна идти медленно, чтобы иметь возможность оценить все вокруг по ходу движения. Было необходимо смотреть не только вперед, но и назад, чтобы она могла узнать эти места, когда пойдет другим путем. Я напомнил ей об осторожности, подняв большой моток толстого шнура, который носил с собой, конец которого был прикреплен к веревке лебедки в подвале. “Помни, дорогая, - сказал я, - что ты должна быть готова ко всем неожиданностям; при необходимости возвращаться одной и в темноте”. Она слегка вздрогнула и придвинулась ко мне ближе; я почувствовал, что это движение было скорее защитным, чем от страха.

Когда мы шли по проходу, где в первый раз я обнаружил, что вода поднимается почти до крыши, нам пришлось подождать; немного впереди, там, где пещера опускалась до самого низа, вода все еще касалась верха. Мы хранили свои души со всем терпением, на какое были способны, и примерно через полчаса смогли пройти. Однако мы были совсем мокрые, потому что над водой были только наши лица и лампы; за исключением, конечно, жестяной коробки со свечами, спичками и нашими припасами, которые я позаботился сохранить сухими.

Восторг Марджори при виде огромной красной пещеры был неописуем. Когда я зажег одну из красных лампочек, ослепительное сияние наполнило помещение, обнажая каждый уголок и закоулок и отбрасывая тени бархатной черноты. Натуральный красный цвет гранита гармонировал с красным освещением, создавая чрезвычайно насыщенный эффект. Пока горел свет, все было похоже на сказочный сон, и Марджори вцепилась в меня в порыве восторга. Затем, когда свет померк и последние искры упали в естественную темноту, показалось, что мы и все вокруг нас погрузились во мрак. Нашим ослепленным глазам казалось, что маленькие пятна слабого света от наших ламп откровенно подчеркивают окружающую темноту.

Марджори предложила нам исследовать большую пещеру, прежде чем мы займемся чем-то еще. Я согласился, потому что было бы просто к лучшему, если бы мы были досконально знакомы с различными разветвлениями пещеры. Я ни в коей мере не был уверен, что мы сможем добраться до пещеры с сокровищами. Здесь все вокруг нас было красным; мы находились полностью внутри сиенитовой формации. Когда я впервые оказался в пещере, я не видел, чтобы она была освещена. Только там, куда падал сравнительно слабый свет моего велосипедного фонаря, я вообще что-то увидел. Конечно, могло случиться так, что красная лампочка, которую я зажег, ввела меня в заблуждение, заглушив все своим зловещим сиянием. Поэтому на этот раз я достал из коробки белую лампочку и зажег ее. Эффект был более жутким и менее приятным. В ярком свете фонаря края предметов казались твердыми и холодными и настолько отталкивающими, что Марджори инстинктивно придвинулась ко мне поближе. Однако, пока оставался свет, я смог удовлетворитьсяодним: вокруг был только красный гранит. Цвет, форма и текстура - все говорило об одном и том же: мы миновали слоистость гнейса и вступили в слоистость сиенита. Я начал задаваться вопросом и размышлять, хотя и не сразу упомянул об этом Марджори. Единственным ориентиром относительно местности в рассказе Дона было описание пещеры: “черный камень с одной стороны и красный с другой”. Сейчас в Брод-Хейвене гнейс и красный сиенит соединяются, и слои местами кажутся как бы спаянными вместе или оплавленными огнем. Тут и там можно встретить участки в скале, где трудно сказать, где заканчивается один класс пород и начинается другой. Однако в центральной бухте, к северу от моего дома, есть что-то вроде углубления в скале, глубоко покрытого глиной и ярко поросшего травой и полевыми цветами. По нему в сырую погоду бежит крошечный ручеек или сухими струйками стекает по крутому склону. Это естественное или основное разделение между геологическими формациями, потому что по обе стороны от него находятся разные породы — именно здесь я ожидал найти пещеру с сокровищами. Конечно, я не мог, хотя у меня и был с собой компас, точно определить изгибы пещеры. Однако я знал, что общее направление было правым; следовательно, мы, должно быть, миновали пещеру с сокровищами и оказались в районе красного гранита. У меня начала зарождаться идея, или, скорее, ее зародыш, что позже нам придется вернуться на прежние рельсы. Поскольку мой собственный дом стоял на гнейсовой формации, нам следовало бы найти место, где в изгибах пещеры соединяются красная и черная скалы. С этого момента мы могли бы добиться нового и успешного прогресса в поиске самого сокровища. Тем временем я был доволен тем, что задержался на несколько минут в большой пещере. Было очевидно, что Марджори была влюблена в него и в настоящее время пребывала в вихре восторга. И, в конце концов, она была моим миром, а ее счастье - моим солнечным лучом. В восхитительных отрывках нашего общения я полностью осознал истинность молитвы влюбленного в прелестном стихотворении Херрика.

“Дай мне только то, что было связано этой Лентой,

Возьми все остальное, вокруг чего вращается солнце”.

Мне казалось, что каждый день, каждый час раскрывает новые прелести характера и натуры моей жены. Она сама постепенно примирялась с нашими новыми отношениями; и в уверенности в собственном счастье и в доверии к своему мужу игривые и милые стороны ее натуры получали новое развитие. Временами я не мог отделаться от ощущения, что все идет к лучшему; что сама сдержанность в начале нашей супружеской жизни оказала благотворное влияние на нас обоих. Если бы все молодые мужья и жены могли понять истинную пользу старомодного медового месяца, мельчайшего познания характера, приходящего в моменты бессознательного самораскрытия, возможно, было бы больше отрицательных ответов на важнейший философский вопрос девятнадцатого века: “Является ли брак неудачным?” Было очевидно, что Марджори неохотно покидала пещеру. Она медлила и медлила; наконец, повинуясь ее приказу, переданному — поскольку она ничего не сказала — одним из тех утонченных женских способов, которым, хотя я и не понимал их методов, я начинал учиться повиноваться, я зажег факел. Подняв его над головой и с восторгом заметив, как огонек заплясал в прекрасных глазах моей жены, когда она радостно захлопала в ладоши с неприкрытым удовольствием ребенка, я сказал:

“ Ее величество желает осмотреть свое новое королевство. Ее рабыня ждет, когда ей будет угодно!

“Веди!” - сказала она. “Ее Величество довольна готовностью понять своего Королевского супруга и его быстрым повиновением ее желаниям; и о! Арчи, разве это не слишком мило для чего бы то ни было?” Быстрый переход на местный диалект заставил нас обоих улыбнуться, и, взявшись за руки, как двое детей, мы обошли пещеру. В верхнем конце его, почти в самой дальней точке от того места, куда мы вошли, мы наткнулись на место, где под нависающей красной стеной, простиравшейся над головой подобно навесу, из ровного пола поднимался огромный камень. Это был какой-то бугорок особой твердости, который при общем растирании не был стерт водой и перекатыванием гальки, что когда-то, несомненно, помогло выровнять пол. В мерцающем свете факела, сила которого была приглушена необъятностью пещеры, изолированная скала, стоявшая под скалистым навесом, чья блестящая поверхность отбрасывала пятнистый отблеск яркого света, казалась троном. Эта идея пришла в голову одновременно нам обоим; даже когда я говорил, я видел, что она готова занять свое место:

- Не желает ли Ее Величество милостиво занять свое место на троне, который сам великий Повелитель, Природа, приготовил для нее?

Она взяла палку, которую несла с собой, чтобы не упасть при переходе вброд, и, держа ее как скипетр, сказала, и, о, но ее нежный голос прозвучал как далекая музыка, разносящаяся по просторам пещеры:

“Ее Величество, теперь, когда она взошла на трон и, таким образом, официально вступила во владение своим Королевством, настоящим постановляет, что первым актом ее власти будет присвоение рыцарского звания ее первому и самому дорогому подданному. Поэтому преклоните колени у ног вашей королевы. Ответьте мне своей любовью и верностью. Этим вы обещаете и клянетесь повиноваться желаниям вашей королевы? Будете ли вы любить ее преданно, по-настоящему и чисто? Будете ли вы хранить ее в глубине своего сердца, повинуясь всем ее истинным желаниям и сохраняя их неизменными до конца? — Ты—любишь—меня?

Здесь она сделала паузу; нарастающее волнение заглушало ее слова. Слезы навернулись на ееглаза, а губы задрожали. Я весь вдруг вспыхнул в огне преданности. Я мог тогда, и действительно, когда я думаю об этом сейчас, я могу понять, как в старину, в те дни, когда верность была страстью, сердце молодого рыцаря расцветало в момент его дозволенной преданности. Я ответил со всей искренностью моей души и моей натуры:

“Я действительно люблю тебя, о, моя милостивая королева. Настоящим я принимаю все данные тобой мне клятвы. Я всегда буду хранить тебя, как сейчас, в самой глубине своего сердца. Я буду боготворить и лелеять тебя, пока смерть не разлучит нас. Я буду чтить и исполнять каждое твое истинное желание, как я уже обещал у моря и у алтаря. И куда бы ни ступили мои ноги, повинуясь твоей воле, моя Королева и моя Любовь, они будут идти непоколебимо до конца”. Тут я замолчал, потому что боялся сказать больше; я сам дрожал, и слова застряли у меня в горле. Марджори наклонилась, когда я опустился на колени, положила свою палочку мне на плечо и сказала:

“ Встань, сэр Арчибальд, мой Верный Рыцарь и Возлюбленный! Прежде чем встать, я хотел поцеловать ей руку, но когда я наклонился, ее нога оказалась соблазнительно близко. Я наклонился ниже, чтобы поцеловать ее. Она поняла мое намерение и, импульсивно сказав: “О, Арчи, дорогой, только не эту мокрую, грязную туфлю”, сбросила ее ногой. Я наклонился еще ниже и поцеловал ее босую ногу.

Когда я с обожанием посмотрел ей в лицо, румянец залил его, оставив ее бледной; но она не дрогнула. Затем я встал, и она сошла со своего трона в мои объятия. Она положила голову мне на плечо, и на несколько мгновений экстаза наши сердца забились вместе.

ГЛАВА XXXV

СОКРОВИЩЕ ПАПЫ РИМСКОГО

- А теперь, ” сказала Марджори, наконец высвобождаясь из моих объятий, “давайте перейдем к делу. Ты же знаешь, мы должны найти сокровище!”

Итак, мы приступили к систематическому поиску.

Мы взрываемодну за другой все пещеры, ведущие из главной пещеры. Некоторые из них были узкими и извилистыми; некоторые - широкими и низкими, с крышей, опускающейся все ниже и ниже, пока по ней не стало невозможно пройти ничему в облике человека. Однако все они, за одним исключением, заканчивались теми похожими на трещины расщелинами, уходящими куда-то в точку, которые характеризуют пещерные образования. Исключением была северо-западная сторона пещеры, где тянулся высокий, довольно широкий проход с ровным полом, как будто он тоже был выровнен перекатывающейся галькой. Она оставалась прямой на протяжении значительной длины, а затем плавно изгибалась вправо, все время сохраняя свои пропорции. Вскоре она стала такой высокой, что стала похожа на узкий проход между высокими домами. Я зажег белый фонарь и в его ищущем свете заметил, что высоко над головой скалистые стены наклонялись друг к другу, пока не соприкоснулись. Это место, прямо над нами, очевидно, было самой высокой точкой; крыша оттуда быстро опускалась, пока, наконец, не достигла высоты всего около десяти футов. Чуть дальше все внезапно оборвалось.

Здесь была огромная груда огромных камней с острыми краями, у основания которых лежали камни всех размеров, некоторые круглые, а некоторые зазубренные. Поблизости было разбросано множество камней, округленных постоянным трением.

Пока я смотрел, все обстоятельства, казалось, прояснились до меня. “ Смотри, ” крикнул я Марджори, - очевидно, это был еще один вход в пещеру. Приливы, приливы и отливы, прибывали в одну сторону и уходили в другую; и пол за бесчисленные годы выровнялся из-за перекатывания таких камешков, как эти. Затем произошло какое-то поднятие или размывание водным потоком несущих стен скалы; и этот вход в пещеру провалился внутрь. Должно быть, мы сейчас где-то на Грубой стороне Уиннифолда; мы смотрим почти строго на север.

Поскольку здесь явно нечего было делать, мы вернулись в главную пещеру. Когда мы начали осматриваться в поисках нового места для исследования, Марджори сказала:

“Похоже, здесь вообще нет никакой пещеры с сокровищами. Теперь мы перепробовали все”. И тут мои мысли снова вернулись к описанию Дона: “Черный с одной стороны и красный с другой”.

“Пойдем, - сказал я, - вернемся назад, пока не найдем место соединения гнейса и гранита”. Когда мы возвращались, пол был почти сухим; только несколько лужиц воды, тут и там залегших в углублениях, привлекали внимание к тому факту, что мы находились под воздействием прилива. По пути мы внимательно следили за слиянием скал и нашли его там, где проход с опускающейся крышей переходил в тот, который вел от заваленного входа в пещеру. Однако здесь не было никаких признаков другого прохода, а главный снаружи был таким же, как под моим собственным домом, полностью прорытым в гнейсе.

Я не мог не почувствовать некоторого разочарования. В течение многих недель мои мысли были заняты поисками сокровищ папы римского; и хотя я полагаю, что мной в какой-то степени руководила не жадность, я был глубоко огорчен. У меня был какой-то недостойный страх, что это может уронить меня в глазах Марджори. Это чувство, однако, было лишь кратковременным; и когда оно ушло, оно ушло навсегда. Нарисовав в своей записной книжке грубый план Уиннифолда, я пунктирными линиями обозначил места расположения различных ответвлений пещеры, а затем отметил линию слияния гнейса и гранита, как это было заметно на утесах и на берегу за ними. Марджори сразу же убедилась; действительно, когда я увидел свою догадку, изложенную черным по белому, мне показалось совершенноочевидным, что она должна быть правильной. Пещера с сокровищами должна находиться в том пространстве, которое лежало между разобранным входом со стороны Скаров и тем, что обвалилось с северной стороны. Логический вывод состоял в том, что если здесь вообще можно было найти вход, то он должен был находиться недалеко от обломков, образовавшихся в результате взрыва "Дона". Поэтому мы в молчании вернулись к тому месту и сразу же начали осматривать обломки в поисках каких-либо признаков отверстия в скале с северной стороны. Марджори вскарабкалась на вершину кучи, пока я исследовал основание. Направив фонарь на скалистую стену, я начал осматривать ее фут за футом, дюйм за дюймом.

Внезапно Марджори вскрикнула. Я поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо, освещенное лучами моей собственной лампы, которую я по привычке искать, ставшей уже знакомой мне, поворачивал по мере того, как поворачивались мои глаза, сияло радостью и возбуждением.

“ Смотри! смотри! - закричала она. “ О, Арчи, здесь верх отверстия. Камни заполняют его. ” Говоря это, она толкнула камень на вершине кучи; под ее рукой он сдвинулся и исчез с глухим стуком. К этому времени я вскарабкался по скользкой куче и оказался рядом с ней. Исчезновение камня расширило отверстие, и было обнаружено нечто размером примерно в квадратный фут.

Итак, мы начали работать над кучей камней, только вытаскивали и бросали их в пещеру, где мы находились, чтобы не загораживать то место, в которое мы целились. Верхний слой камней было легко сдвинуть, так как они были сравнительно небольшими и не были сцеплены между собой, но под ними мы обнаружили гораздо более сложную задачу. Здесь камни были крупнее и более неправильной формы, а их острия и грани переплетались. Однако мы не возражали и продолжали трудиться. Когда мы это делали, я не мог не заметить черты хладнокровия Марджори, несмотря на все ее волнение, когда она достала из кармана парутяжелых перчаток и надела их.

Минут через пятнадцать-двадцать мы проделали отверстие, достаточно большое, чтобы в него можно было удобно пролезть. Я обнаружил, что масло в моей лампе на исходе, поэтому снова наполнил ее и лампу Марджори. Затем, осторожно держа свою лампу, в то время как Марджори направила свою в ту сторону, куда я шел, я перемахнул через вершину миниатюрной морены и через несколько секунд оказался на полу другой пещеры. Марджори бросила мне моток бечевки и, спустившись вниз, сразу же присоединилась ко мне. Мы продвигались осторожно, потому что крыша пещеры опускалась очень низко, и нам приходилось во многих местах сильно наклоняться; даже тогда мы шли по пару футов в воде, поскольку пол опускался так же низко, как и крыша. Однако, когда мы прошли некоторое расстояние, крыша поднялась, когда пещера резко повернула влево, за угол очень разбитой и зазубренной скалы, в которой я смог разглядеть признаки слияния двух геологических формаций. Наши сердца учащенно забились, и мы инстинктивно взялись за руки; теперь мы были уверены, что наконец-то попали в сокровищницу.

Пока мы поднимались по пещере, идущей, насколько я мог судить по компасу, прямо в море и от него, мы могли заметить, время от времени поворачивая наши фонари в ту или иную сторону, что слева от нас была сплошь черная скала, в то время как справа - сплошь красная. Пещера была небольшой; ничто не могло сравниться с теми, что мы оставили. Прошло не так уж много секунд, хотя нам пришлось идти медленно, так как мы не знали наверняка уровня пола, прежде чем пещера начала расширяться.

Когда, однако, она расширилась и стала более высокой, пол поднялся всего на три фута, и мы поднялись по крутому склону, хотя и не очень большому. Она снова немного опустилась, образовав лужу, которая простиралась перед нами так далеко, насколько мы могли видеть в тусклом свете наших велосипедных фар. Поскольку мы не знали, на какую глубину я забрался, Марджори с тревогой посоветовала мне быть осторожным. Я обнаружил, что она углубляется очень медленно, поэтому она присоединилась ко мне, и мы пошли дальше вместе. По моему совету Марджори держалась на несколько футов сзади, чтобы на случай, если я споткнусь или наткнусь на глубокую яму и потеряю свой фонарь, ее фонарь был бы в безопасности. Я был так сосредоточен на своих ногах, так как боялся, что Марджори, следовавшая так близко, может попасть в какую-нибудь беду, что почти не смотрел вперед, а осторожно продолжал свой путь. Марджори, которая на ходу светила повсюду фонариком, вдруг крикнула:

“ Смотрите! смотрите! Вон там, справа, фигура Сан-Кристобаля с золотым Христом на плече.

Я направил фонарь на правый угол пещеры, к которому мы теперь приближались. Две лампы давали нам достаточно света, чтобы хорошо видеть.

Там, поднимаясь из воды под выступом скалы, стояла фигура, созданная Бенвенуто в том виде, в каком дон Бернардино оставил ее три столетия назад.

Двигаясь вперед, я споткнулся; пытаясь спастись, лампа выпала у меня из рук и с шипением упала в темную воду. Когда он падал, я увидел при вспышке света белые кости скелета под "Сан-Кристобалем". Инстинктивно я позвал Марджори:

- Стой спокойно и береги свою лампу, я свою уронил!“

“ Хорошо! ” последовал ее холодный ответ; она вполне владела собой. Она повернула лампу вниз, чтобы мы могли видеть воду, и я обнаружил, что наткнулся на железный ящик, рядом с которым, примерно в двух футах воды, лежала моя лампа. Сначала я поднял это, стряхнул с него воду и положил на выступ скалы. “ Подожди здесь минутку, - сказал я. - Я сбегаю назад и принесу факел. Потому что я оставил жестяную коробку на вершине кучи мусора, когда мы пролезали через дыру. Я сразу же двинулся назад, когда она сказала мне вслед, и в той пещере голос преследовал меня, “монотонный и глухой, как у призрака”:

“ Возьми с собой мою лампу, дорогая. Как ты найдешь шкатулку или хотя бы дорогу к ней в темноте?

- Но я не могу оставить тебя здесь одну, к тому же в темноте.

“ О, со мной все в порядке, ” весело ответила она. “ Я ничуть не возражаю! И, кроме того, это будет новое ощущение — оказаться здесь наедине с Ольгерефом и сокровищем. Ты ведь ненадолго, правда, дорогая? Я чувствовал, что ее вопрос почти противоречит ее смелым словам; но я знал, что за последними скрывается ее гордость, которую я не должен оскорблять; поэтому я взял лампу, которую она протягивала мне, и поспешил дальше. Через несколько минут я нашел коробку и принес ее обратно; но я видел, что даже эти минуты были тяжелым испытанием для Марджори, которая была смертельно бледна. Когда я подошел ближе, она прижалась ко мне; через секунду или две она сказала, отстраняясь и застенчиво глядя на меня, как бы извиняясь или, скорее, объясняя свое смятение:

“ В тот момент, когда ты ушел и я остался один в темноте с сокровищем, все странные пророчества Гормалы вернулись ко мне. Сама темнота образовывала светлые пятна, и я видел повсюду плавающие саваны. Но теперь, когда ты здесь, все в порядке. Зажги факел, и мы посмотрим на сокровище папы Римского ”. Я достал из коробки факел и зажег его; она положила его так, чтобы освещенный конец выступал далеко за выступ скалы и давал прекрасный, хотя и прерывистый, свет всему вокруг. В худшем случае мы нашли воду глубиной около трех футов; в свете факела и из-за своей кристальной чистоты она казалась даже не такой уж большой. Мы наклонились, чтобы осмотреть ящик, который был лишь одним из нескольких, лежавших перед огромной кучей чего-то, потемневшего от ржавчины и возраста, которая занимала целый угол пещеры.

Засов был насквозь изъеден ржавчиной, как и могло быть после трех столетий пребывания в воде, и сохранил только свою форму. Это, несомненно, было связано с неподвижностью воды, потому что даже шок от моего удара ботинком о коробку переломил ее поперек. Когда я потянула за нее, она рассыпалась у меня в пальцах на кусочки. Точно так же железо самой коробки проржавело насквозь; и когда я попытался поднять крышку, которая была обожжена коррозией по бокам коробки, она сломалась у меня в руках. Я смог разорвать его, как спичку. Содержимое не подверглось коррозии, но почернело от моря. Все это были деньги, но серебро или золото, мы не могли сказать, да и не останавливались, чтобы посмотреть. Затем мы тем же способом открывали коробку за коробкой и во всех, кроме одной, находили монеты. Это заняло значительное время; но в нашем возбуждении мы не заметили, как он полетел. Груда в углу состояла из огромных слитков, чтобы поднять любой из которых, требовалось явное усилие. В одном ящике, не заполненном монетами, находились шкатулки меньшего размера, которые не были повреждены и, как мы предположили, были сделаны из какого-то превосходного металла, серебра или золота. Все они были заперты; я поднял одну из них и положил ее на выступ скалы, пока искал ключ. Было трудно найти что-либо определенное, стоя в воде, поэтому я взял свой нож и попытался его острием открыть шкатулку. Замок, должно быть, был железным и проржавелым; он мгновенно поддался под давлением, обнажив сверкающую груду камней, которые, даже сквозь толщу многовекового соляного налета, повсюду мерцали красными огоньками.

“ Рубины! ” воскликнула Марджори, стоявшая рядом со мной, и захлопала в ладоши. “ О! какие прелестные. Дорогой! - добавила она, целуя меня, потому что выражение ее восторга должно было найти выход.

“ Следующий! - Сказал я, наклоняясь к железному сундуку, чтобы достать еще один ларец.

Я с содроганием отшатнулся; Марджори, с тревогой взглянув на мое лицо, догадалась о причине и воскликнула с неподдельной тревогой:

“ Прилив! Прилив поднимается и закрывает нас изнутри!

ГЛАВА XXXVI

ПРИЛИВ

Я думаю, что в природе должно быть какое-то обеспечение, которое во времена реальной опасности удерживает разум людей подальше от личных страхов. Я могу честно сказать, что ни одна мысль об опасности для меня не приходила мне в голову, хотя я был измучен и потрясен страхами за Марджори. Мое душевное возбуждение, однако, приняло практическую форму, и мысль за мыслью проносились в моем мозгу относительно того, как я мог бы наилучшим образом услужить своей жене. Сначала возникла ситуация с ее прискорбными возможностями, а затем, в быстрой последовательности, усилия, которые можно было бы предпринять. Но сначала я должен увидеть, как мы обстояли на самом деле. Я не знал эту пещеру, ее длину и уровни достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, сможет ли прилив полностью заблокировать нас. Если бы там было только пространство над головой, то на самом деле расстояние было не таким уж большим, чтобы плыть. С этим я вскоре справился; взяв лампу Марджори, стоявшую на выступе скалы, я побежал по пещере, выкрикивая на ходу:

“Останься здесь на минутку, дорогая, я хочу посмотреть, как далеко зашел прилив”. Из-за двойного изгиба пещеры мне было трудно судить с первого взгляда; я смогла судить, только когда подошла к прямому проходу, ведущему вверх от моря. С того момента, как я покинул сокровищницу пещеры, вода становилась все глубже и глубже по мере моего продвижения, но трудность заключалась не в этом; я знал, что пока есть прогресс, я смогу доплыть до него и взять Марджори с собой. Но когда я спустился по прямой, мои надежды полностью рухнули. По мере того, как пол опускался к морю, крыша опускалась в гораздо большей степени. Я знал, что есть одно место, где при низкой воде мы едва продвигались вперед, даже когда низко пригибались; но я не был готов к тому, что увидел. Вода уже поднялась так высоко, что это место, где я стоял по пояс в воде, было стерто с лица земли; скалистая крыша погрузилась в спокойную, ровную воду. На мгновение я задумался, не лучше ли было бы нырнуть в нее. У меня была веревка, которая вела меня, и я знал, что к устью свод пещеры снова поднимается. Но тогда была Марджори. Она, как и я, не была опытным ныряльщиком. Возможно, в самом худшем случае удастся протащить ее по затопленному водой участку туннеля за направляющий шнур. Но если шнур порвется или что-нибудь пойдет не так.… Эта мысль была слишком ужасной! Я поспешил обратно к Марджори, чтобы посмотреть, насколько целесообразно предпринять эту попытку, какой бы опасной она ни была, вместо того, чтобы утонуть в углубляющейся воде пещеры или задохнуться, если оставшееся пространство окажется слишком маленьким, чтобы мы могли дышать до отлива.

Я нашел Марджори стоящей на выступе скалы, на который она взобралась с помощью статуи Сан-Кристобаля. Она держала факел и внимательно осматривала стены и свод пещеры. Услышав плеск воды, она обернулась; я увидел, что, хотя ее лицо было бледным, она была очень спокойна и владела собой. Она тихо сказала:

“Я искал отметку прилива, но едва ли вижу какие-либо ее признаки. Я полагаю, что в этой темной пещере, где нет ни морских водорослей, ни зоофитов, ничего подобного не существует. Если, конечно, вся пещера не находится под уровнем воды; в этом случае мы должны быть готовы к худшему. Говоря это, она поднимала факел до тех пор, пока его свет не осветил, насколько это было возможно, крайний угол пещеры, где он заканчивался чем-то вроде точки. Я вскарабкался рядом с ней и, используя свой больший рост, взял факел и, держа его на расстоянии вытянутой руки, просунул руку в сужающийся угол. У меня была своего рода тайная надежда, что там может быть какая-нибудь длинная трещина или разлом, который, хотя и невозможен для наших тел, все же может давать нам воздух. Любая такая наполовину сформировавшаяся надежда вскоре была разбита вдребезги; угол пещеры находился в цельной скале, и за ней не было ни трещины, ни даже разлома.

Поскольку не было никакой зацепки за уровень, достигнутый приливом, я снова попробовалвозможность измерить его с точки отлива, насколько могла помочь моя память о приливах. Судя по глубине воды, насколько я мог судить, падение уровня пола здесь, должно быть, составляло около трех футов. Уровень пола пещеры был почти таким же, как при низком уровне воды, за исключением тех мест, где она опускалась под нависающую крышу или где был подъем к бассейну, в котором лежали сундуки с сокровищами. Поскольку здесь, на границе Северного моря, где нет устья, увеличивающего прилив, нормальный прилив составляет от одиннадцати до двенадцати футов, нам пришлось учитывать прилив еще на восемь или девять футов. Выступ находился примерно в футе над поверхностью воды. Если мои расчеты были верны, там было место для головы и для дыхания, потому что, когда я стоял на выступе, моя макушка все еще находилась примерно в двух футах от самой высокой точки крыши над нами. Однако я не мог быть уверен в своих расчетах с точностью до пары футов. Следовательно, если бы нам удалось удержаться на скальном выступе и выдержать холод, мы все же смогли бы выстоять. Холод был серьезной проблемой. В Крудене, где ледяное течение Северного моря обрушивается на берег со всей силы, вода ужасно холодная даже в самое жаркое летнее время. Мы уже чувствовали воздействие нашей мокрой одежды, даже в этой тихой пещере, где жара, казалось, была намного сильнее, чем снаружи. Когда мы рассматривали драгоценности, я сам почувствовал озноб и время от времени чувствовал, как Марджори дрожит. Действительно, я как раз собирался предложить нам вернуться, когда обнаружил прилив.

Однако сожалеть было бесполезно. Мы были заперты в пещере, и нашим единственным шансом было как-то продержаться, пока снова не начнется прилив. Практическая сторона ума Марджори полностью проснулась. Именно она тихонько наполнила обе лампы и, сначала сильно потрепав фитиль, снова зажгла ту, которую я уронил в воду. Когда обе лампы былиготовы, она потушила факел и положила его в жестяную коробку, которую протянула мне, сказав:

Для дыхания нам может понадобиться весь воздух, который мы сможем добыть, а факелы сожгут его. Нам нужны две лампы, чтобы одна не вышла из строя. Задвиньте ящик как можно дальше в угол пещеры; там он будет в безопасности — во всяком случае, в такой же безопасности, как и мы, потому что он будет у нас над головами.

Пока она говорила, мне в голову пришла новая идея. Я мог бы поднять уровень уступа, сложив на нем слитки! Я не стал терять времени, а, спрыгнув вниз, сразу же начал поднимать их одного за другим на карниз. Это была тяжелая работа, и никто, кроме очень сильного человека, не смог бы поднять их с земли, не говоря уже о том, чтобы положить на выступ над тем местом, где он стоял. Более того, мне пришлось наклониться к воде, чтобы дотянуться до них, и за те годы, что они пролежали рядом, какой-то осадок соли или морской извести склеил их вместе. Однако после отделения первого эта трудность уменьшилась. Марджори помогла мне установить перекладины на место; когда они были закреплены, их огромный вес удерживал их на месте.

Было странно, как мало в эти моменты значило сокровище. Горстка рубинов лежала на выступе скалы незамеченной, и когда при укладке слитков некоторые из них были смахнуты в воду, ни Марджори, ни я не потрудились даже смахнуть их кистью в более безопасное место. Один из металлических гробов был сброшен в воду, не раздумывая.

Когда все слитки были на месте и встряхнуты, мы вместе забрались на выступ и начали проверять надежность нашей платформы; было бы слишком поздно обнаруживать какой-либо изъян в конструкции, когда должен был начаться прилив. Мы закрепились почти в двух футах над поверхностью уступа, и это могло дать нам, наконец, дополнительный шанс. Во всяком случае, даже если бы мы не были в таком затруднительном положении, что нам приходилось бы так высоко поднимать головы, это дало бы нам более длительный период сравнительной сухости. Мы уже начинали ощущать холод прилива. В этих пещерах с воздухом все в порядке, и мы не замерзли, хотя более или менее промокли насквозь; но я боялся, как бы кто-нибудь из нас не окоченел настолько, что не позволил бы нам воспользоваться любым шансом. Когда мы стояли вместе на куче золота и серебра, наши головы были так близко к крыше, что я чувствовал себя в безопасности, поскольку речь шла о том, что я действительно утону или задохнусь, если прилив не поднимется выше, чем я рассчитал. Если бы нам только удалось продержаться до тех пор, пока прилив не спадет достаточно, мы могли бы вернуться.

И тогда мы начали долгое, тоскливое ожидание прилива. Время казалось бесконечным, потому что наши опасения и неизвестность умножали реальную опасность, какой бы она ни была. Мы стояли на полу пещеры, пока вода не дошла нам до пояса, и все это время пытались продолжать двигаться, приплясывать вверх-вниз, размахивать руками и ногами, чтобы поддерживать циркуляцию крови. Затем мы взобрались наверх и сидели на платформе из слитков, пока вода снова не поднялась до колен. Затем мы встали на выступ и сделали все возможные упражнения, пока вода не поднялась выше наших ступней и коленей. Это было ужасное испытание - чувствовать, как ледяная, неподвижная вода ползет вверх, и выше, и выше. Нигде не было слышно ни звука, ни капель, ни журчания воды; только тишина, смертельная, как сама смерть. Затем пришло время, когда нам пришлось стоять вместе на куче слитков, которую мы накопили. Мы стояли рядом, потому что там была только опора для ног; я поддерживал Марджори, как мог, чтобы облегчить ей напряжение от неподвижного стояния. Наши сердца бились в унисон. Мы чувствовали это, и мы знали это; это было всего лишь выражение наших мыслей, когда Марджори сказала:

“Слава Богу! дорогая, в худшем случае мы можем умереть вместе”.

В свою очередь, мы хорошо держали лампу над водой и, глядя в мучительном напряжении, увидели, как темный поток поднимается к покатому своду пещеры и крадется к нам с такой медленной, неумолимой точностью, что я сам почувствовал, что должен закричать. Я почувствовал, как Марджори задрожала; маленькая частичка истерики, которая составляет общую черту каждой женщины, начала заявлять о себе. Действительно, было что-то гипнотическое в этой безмолвной веренице смерти, медленно ползущей к нам. В это время воздух тоже стал казаться менее свежим. Наше собственное дыхание и выдохи лампы ограничивали наше пространство для дыхания. Я прошептал Марджори:

“ Мы должны погасить свет! Она вздрогнула, но сказала так храбро, как только могла:

“ Хорошо! Полагаю, это необходимо. Но, дорогая, обними меня крепче и не отпускай, иначе я умру!”

Я уронил фонарь в воду; его шипение на мгновение заглушило мой собственный горестный шепот и сдавленный стон Марджори.

И теперь, в темноте, ужас перед надвигающимся потоком становился все сильнее и сильнее. Холодная вода ползла все выше, и выше, и выше, пока, наконец, Марджори не смогла дышать, только подняв голову. Я прислонился спиной к скале и, согнув ноги, приподнял ее так, чтобы она положила ступни мне на колени. Холодная вода поднималась все выше и выше, пока не достигла моего подбородка, и я испугался, что настали последние мгновения.

У Марджори был еще один шанс, и хотя слова об этом ранили меня до глубины души, поскольку я знал, что это заденет самые струны ее сердца, я должен был попробовать:

“Марджори, жена моя, конец близок! Я боюсь, что мы оба можем не дожить. Еще самое большее несколько минут, и вода будет заливать мне рот. Когда придет это время, я споткнусь о груду сокровищ, на которой мы покоимся. Тогда ты должен встать на меня; это приподнимет тебя настолько, что ты сможешь продержаться дольше ”. У нее вырвался ужасныйрык.

“О Боже мой!” - вот и все, что она сказала, но каждый нерв в ее теле, казалось, задрожал. Затем, не говоря ни слова, она, казалось, обмякла и выскользнула из моих рук. Я крепко прижал ее к себе, опасаясь, что она потеряла сознание: она застонала:

“ Отпусти меня, отпусти! Любой из нас может отдохнуть на теле другого. Я никогда не покину это место, если ты умрешь.

“Дорогой, - сказал я, - делай, как я хочу, и я почувствую, что даже смерть будет счастливой вещью, поскольку она может помочь тебе”.

Она ничего не сказала, но прильнула ко мне, и наши губы встретились. Я знал, что она имела в виду: если нам суждено умереть, мы должны умереть вместе в поцелуе.

В этом поцелуе влюбленного, казалось, встретились сами наши души. Мы чувствовали, что перед нами открываются Врата Неведомого Мира, и все его славные тайны вот-вот будут раскрыты. В бесстрастной тишине этого прилива, где ни одна волна или рябь не нарушала ужасного, безмолвного спокойствия, не было случайного падения или подъема, которые могли бы вызвать дополнительное беспокойство или внезапную надежду. К этому времени мы настолько привыкли к его смертоносному совершенству, что приняли его условия. Это осознание неизбежной силы привело к смирению; и я думаю, что в те моменты и Марджори, и я осознали последние ограничения человечества. Когда человек смирился с неизбежным, сам акт умирания легко свершить.

Но всему есть противопоставление в великих бухгалтерских книгах Жизни и Смерти, и это только окончательный баланс, который учитывает выигрыш или проигрыш. Само смирение, которое позволяет легко переносить мысль о смерти, - это всего лишь баланс сил, который нельзя нарушать. В борьбе надежды и отчаяния Крылатый подчиняется, и это все. Его крылья бессмертны; из огня или воды, или мора, или голода, или красного мракабитвы они всегда поднимаются снова, когда однажды появляется какой-либо свет, способный оживить их.

Даже когда губы Марджори склонились к моим в нежном поцелуе любви и смерти, крылья Надежды затрепетали над ее головой. Мгновение или два она помолчала, словно прислушиваясь или выжидая, а затем с радостным возгласом, который, казалось, прозвучал ликующе в этом узком пространстве, она сказала:

“Ты спасен! Ты спасен! Вода падает; она опустилась ниже твоих губ”. Даже в тот ужасный момент жизни и смерти я не мог не быть тронут тем, как она радовалась возможности нашей общей безопасности. Ее единственная мысль была обо мне.

Но ее слова были правдой. Прилив достиг своего апогея; вода спадала. Минута за минутой мы ждали, ждали, затаив дыхание, прижимаясь друг к другу в экстазе надежды и любви. Холод, который так долго преследовал нас, притупляя все чувства и, казалось, делая невозможной любую мысль о каких-либо усилиях, казалось, утратил свою силу. В новом приливе надежды наши сердца, казалось, забились теплее, пока кровь не застучала в наших жилах. О, но время тянулось долго, там, в темноте, с тихими водами, отступающими дюйм за дюймом с непостижимой медлительностью. Через некоторое время напряжение ожидания стало почти невыносимым; я почувствовал, что должен поговорить с Марджори, заставить ее говорить и продолжать говорить, иначе мы оба сломаемся, даже в самый последний момент. Во время нашего ожидания смерти мы держались за свою решимость, слепо решив бороться до последнего; даже несмотря на то, что мы смирились с неизбежным. Но теперь к нашим опасениям добавилось нетерпение. Мы не знали меры нашей собственной выносливости, и Ужас, казалось, нависал над нами, хлопая крыльями.

Поистине, мгновения грядущей Жизни длиннее, чем часы грядущей Смерти.

ГЛАВА XXXVII

КРУГЛОСУТОЧНО

Когда вода спала настолько, что мы смогли сесть на выступ, мы отдохнули несколько минут, чтобы избавиться от долгого и ужасного напряжения стоять, скрючившись и продрогнув. Но вскоре мы почувствовали холод воды и снова стояли, пока скалистый выступ не стал совсем свободным. Затем мы наслаждались отдыхом, если слово “наслаждение” можно было применить к нашему усталому, стучащему зубами, измученному состоянию. Я усадил Марджори к себе на колени, чтобы мы могли немного согреться вместе и чтобы она могла спастись от леденящего холода скалы. Мы выжали нашу одежду, насколько это было возможно,и с более храбрыми сердцами приступили ко второму этапу нашего мрачного заточения. Мы хорошо знали, что прилив поднялся выше жестяной коробки в углу пещеры, и молчаливо откладывали момент уверенного осознания этого. Вскоре, когда озноб немного прошел и она меньше дрожала, она встала и попыталась снять коробку. Она не смогла дотянуться до нее, поэтому я встал и снял ее. Затем мы снова заняли свои места на выступе и, поставив ящик рядом с собой, приступили к исследованию.

Это было печально беспомощное представление. В темноте все казалось странным, как по размеру, так и по форме. Наши мокрые руки сами по себе не могли определить, мокрое что-нибудь или сухое. Только когда мы обнаружили, что ящик был довольно полон воды, мы поняли, что в этом месте нет никакой надежды на свет и что мы должны набраться терпения, насколько это возможно, в темноте. Я думаю, что Марджори немного всплакнула. Она прикрыла это для меня каким-то женственным образом. Но в душе есть глаза, способные видеть даже сквозь киммерийский мрак; и я знал, что она плакала, хотя мои чувства не могли уловить никаких признаков этого. Когда я прикоснулся к ее лицу, мои мокрые руки и мое собственное мокрое лицо ничего не могли мне сказать. И все же мы были в каком-то смысле счастливы. Страх смерти прошел, и мы ждали только света и тепла. Мы знали, что с каждой минутой, с каждым нашим вдохом прилив убывает; и мы также знали, что сможем поверевке проложить себе путь через пещеру. Теперь мы радовались, что в пещере не было лабиринта ответвлений; и вдобавок мы были рады, что наш ключ, веревка, которую мы взяли с собой, осталась. Мы могли бы легко поднять его, когда бы начали двигаться, потому что не было никакого движения воды, которое могло бы сдвинуть его с места.

Когда мы решили, что прошло достаточно времени, даже при том смертельно медленном темпе, с которым он полз, мы поцеловали друг друга и предприняли первую попытку сбежать.

Мы легко нашли веревку и, держась за нее, медленно ощупью пробирались вдоль неровной стены. Я заставил Марджори держаться поближе ко мне, немного справа, потому что я нащупывал дорогу только левой рукой. Я боялся, как бы она не поранилась о зазубренные камни, которые торчали тут и там. Хорошо, что я так поступил, потому что на первой дюжине ярдов я получил несколько сильных ударов, которые могли навсегда оставить шрамы на ее нежной коже. Однако этот опыт сделал меня осторожным, и после него я позаботился о том, чтобы нащупать свой путь со всех сторон, прежде чем сделать шаг вперед. На собственном опыте я убедился, что именно веревка ввела меня в заблуждение, натянувшись там, где был изгиб или угол, и таким образом привела меня поближе к скале, а не к середине прохода, где мы изначально бросили ее по пути.

Когда мы миновали первые два поворота, наступило тревожное время; именно здесь обвалилась крыша, и мы не знали, спал ли прилив достаточно низко, чтобы пропустить нас. Тем не менее, мы продвигались дальше, вода становилась все глубже, Марджори по-прежнему следовала за мной, хотя я хотел пойти дальше один и исследовать окрестности. Мы обнаружили, что скала опустилась ниже уровня воды, когда мы немного углубились в туннель. Поэтому мы вернулись и долго ждали — это показалось нам долгим, очень долгим временем. Затем мы предприняли еще одну попытку и обнаружили, что, хотя уровень воды все еще был высоким, между камнем и водой оставалось несколько дюймов пространства.

Радостные, мы медленно продвигались вперед; наши сердца радостно бились, когда мы моглиподнять головы из наклоненного положения и свободно поднять их в воздух. Нам потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до груды камней; затем, держась за веревку как за ключ к узкому отверстию, мы вскарабкались наверх так хорошо, как только могли. Я помогал Марджори, насколько это было возможно, но в этом вопросе она была не хуже меня; даже лучше, потому что весь ее женский инстинкт пришел на помощь, и именно она первой пролезла в узкое отверстие. Затем мы очень осторожно спустились с другой стороны и, все еще держась за веревку, наконец добрались до веревки, с помощью которой спустились в пещеру. Когда мы добрались до него, это было для нас большой неожиданностью, так как мы ожидали увидеть желанный свет через отверстие до того, как войдем под него.

Сначала, в вихре мыслей, я вообразил, что что-то пошло не так, упал камень или произошел какой-то общий обвал. Потом мне показалось, что нас выследили и что кто-то пытался похоронить нас в пещере. Удивительно, какие странные мысли приходят к человеку во время длительного пребывания в абсолютной темноте; неудивительно, что даже низкопробные, жестокие, лишенные воображения преступники ломаются в черной дыре! Марджори ничего не сказала, но когда она заговорила, из ее слов было очевидно, что у нее самой были примерно такие же мысли. В ее голосе прозвучало явное облегчение, которое, должно быть, последовало за какой-то сбивающей с толку мыслью:

“ Конечно, нет! Просто лампы и свечи перегорели. Мы забыли, сколько прошло времени, но огни остались! Теперь это было достаточно очевидно. Мы провели в пещере так много часов, что лампы были на исходе; и в подвале ни разу не было проблеска естественного света.

Мне было немного трудно работать снастью в темноте онемевшими руками. Надежда, однако, является первостепенной силой, и именно такМарджори поднималась наверх через отверстие в скале. Я крикнул ей, чтобы она как можно скорее зажгла свет, но она наотрез отказалась что-либо делать, пока я не окажусь рядом с ней. Когда я обмотал веревку вокруг себя, мы оба потянули; и через несколько секунд я тоже вылез через дыру в подвале. Я довольно легко нашел спички, и о! восхитительное зрелище света даже в этом брызжущем слюной виде. Мы не задержались ни на мгновение, а двинулись к двери, которую я отпер, вышли и взбежали по ступенькам. Фонарь на крыше, освещавший лестницу, весь сиял солнечным светом, и мы чувствовали себя купающимися в свете. Секунду или две мы не могли этого осознать и моргали от слишком яркого света.

А затем, с непостижимой быстротой, мы вернулись к спокойствию и уверенности, которые приходят с дневным светом. Меньше чем за секунду мы снова оказались в реальности жизни, и вся долгая ночь темноты и страха осталась позади, как сон.

Я поспешил отвести Марджори в комнату, где она переоделась и где хранился запас ее одежды, а затем принялся разводить огонь. Камин в столовой был сделан по старинке, широкий и глубокий, а в задней части имелась красивая старая стальная стойка с кронштейнами, на которые вешались кастрюли и чайники. Я подумал, что это будет лучшее место для разведения костра, так как оно было самым большим в доме. Поэтому я достал из склада с топливом рядом с кухней охапку сухой щепы и еще одну - нарезанных сосновых заготовок, которые вывалил поверх всего этого. Одной спички было достаточно, и в одно мгновение в дымоходе с ревом запылал большой огонь. Я наполнил водой большой медный чайник и бросил его в огонь, а затем, когда обнаружил, что нахожусь в облаке пара от своей мокрой одежды, побежал в свою комнату. После тщательного растирания, от которого моя кожа засияла, и умывания, которое было восхитительным, я переоделась в сухую одежду. Когда я вернулся в столовую, то застал Марджори занятой приготовлением еды — ужина, завтрака, ужина, мы не знали, как это назвать. Одно радостное мгновение в объятиях друг друга, а затем, опустившись на колени, мы поблагодарили Бога за великую милость, которую Он нам явил. Затем мы возобновили приготовления к еде, потому что были зверски голодны. Чайник начал петь, и вскоре у нас был горячий вкусный чай, от которого у нас все засияло. Приготовленной провизии было вдоволь, и мы не стали ждать, пока ее разогреют: такая роскошь, как горячая пища, войдет в нашу жизнь позже. Только когда мы утолили свой аппетит, нам пришло в голову посмотреть на время. Мои собственные часы остановились, когда я впервые попробовала войти в большую пещеру и была по пояс в воде, но Марджори оставила свои в своей комнате, когда переодевалась для экспедиции. Был уже час дня, и, поскольку солнце стояло высоко в небесах, было около часа пополудни, с учетом времени одевания и приема пищи, всего мы, должно быть, провели в пещерах около двенадцати часов. Я порылся в своих книгах и нашел "Альманах Уиттекера", из которого я заключил, что, поскольку в половине седьмого был полный прилив, мы, должно быть, находились под водой около четырех часов, поскольку нормальный прилив составлял от одиннадцати до двенадцати футов. Сама мысль об этом заставляла нас содрогаться; инстинктивно вспомнив о нашей опасности и несчастье, мы прижались друг к другу.

Затем на нас, казалось, внезапно навалилась тяжелая сонливость. Марджори не хотела покидать меня, и я не хотел, чтобы она этого делала. Я, как и она, чувствовал, что мы не сможем спокойно спать порознь. Поэтому я набрал охапку ковриков и подушек и соорудил два гнезда поближе к огню, которые сложил из твердых поленьев. Я завернул ее в большой теплый плед, а себя в другой, и мы опустились на наши кушетки, держась за руки и положив ее голову мне на плечо.

Когда я проснулся, было почти совсем темно; если бы не слабое свечение, исходившее от массы красных углей в очаге, темнота была бы такой же полной, как в пещере. Это правда, что жалюзи на окнах были опущены, а шторы задернуты; но даже в этом случае, когда снаружи было светло, некоторые его отблески, пусть и только отраженные, проникали внутрь. Марджори все еще спала, когда я тихонько подкрался к окну и выглянул наружу.

Все было темно. Луна скрылась за грядой облаков, только края которых, подсвеченные светом, указывали на ее место на небе. Я посмотрел на часы Марджори, которые она положила на стол, инстинктивно заведя их до того, как на нее навалилась сонливость. Было уже несколько минут второго.

Мы проспали почти сутки.

Я начал разводить огонь так тихо, как только мог, потому что не хотел разбудить Марджори. Я чувствовал, что сон, и побольше, был лучшим для нее после длительного напряжения и испытаний, которым она подверглась. Я приготовил чистые тарелки, ножи и вилки и снова поставил чайник. Пока я ходил по комнате, она проснулась. Мгновение или два она ошеломленно, ничего не понимая, оглядывалась по сторонам; а затем внезапно все воспоминания о прошедшей ночи нахлынули на нее. Одним прыжком, с ловкостью молодой пантеры, она вскочила на ноги, и в одно мгновение ее руки обвились вокруг меня, наполовину защищая, наполовину любя.

Мы еще раз плотно поужинали. Это был пикник в excelsis, и я сомневаюсь, что во всем мире есть два более счастливых существа. Вскоре мы заговорили о пещере и сокровищах, и я с радостью обнаружил, что все испытания и тревоги не оставили и следа на мужестве Марджори. Это она сама предложила нам вернуться в пещеру и достать то, что она называла этими милыми маленькими коробочками. Мы снова надели нашу пещерную одежду, которая снова была сухой, но прискорбно съежилась, и, смеясь над нелепым видом друг друга, снова спустились в подвал. Обновив лампы и приведя все в порядок к нашему возвращению, мы взяли лампы, факелы и спички и отправились на наши поиски. Я думаю, мы оба испытывали некоторый благоговейный трепет — мы, конечно, хранили молчание, — когда пролезали через дыру над мореной и поднимались к пещере с сокровищами. Признаюсь, у меня самого сжалось сердце, когда мы увидели выступ с Сан-Кристобалем и младенцем Христом, которые, казалось, охраняли его; и я почувствовал жалость, которой не испытывал раньше, к потенциальному вору Ольгарефу. Марджори, я думаю, чувствовала то же, что и я, потому что она держалась очень близко ко мне и время от времени прижималась ко мне; но она ничего не сказала. Мы зажгли факел и возобновили наши поиски. Пока я наклонялся над шкатулкой и доставал другие шкатулки с драгоценными камнями, Марджори держала светильник одной рукой, собирая небольшую горку рубинов из первой шкатулки и кладя их в карман моего пиджака. Ее женская заботливость проявилась в поисках шкатулки и рубинов, упавших в воду, чтобы ни один из них не потерялся. Маленьких шкатулочек было немного — поразительно, какое маленькое пространство может вместить столько драгоценных камней. Они легко поместились в сумку, которую я специально захватил с собой. Затем мы отправились обратно в дом.

Поднявшись наверх, мы погасили свет и заперли подвал. Мы снова переоделись, Марджори надела свою ливрею; было уже почти четыре часа утра, и пора было возвращаться в Кром.

ГЛАВА XXXVIII

ДОЛГ ЖЕНЫ

Когда мы уже собирались тронуться в путь, Марджори сказала мне наполовину в шутку, но совершенно серьезно:

“Интересно, что стало с Гормалой за эти времена? Если бы она знала о последних двух ночах, она бы просто впала в отчаяние; и неизвестно, что она могла бы предсказать!”

Как ни странно, я сам думал о женщине-Ведьме. Я полагаю, дело было в том, что воспоминание о находке сокровища и о витающей рядом с нами смерти напомнило о ее странностях. При мысли о ней снова возникло то странное чувство, которое я испытывал раньше, ощущение, как будто она была рядом. Жестомприказав Марджори погасить свет, я прокрался к окну. Тяжелые шторы, когда я прошел сквозь них, закрыли отблеск огня в камине. Марджори подошла и присоединилась ко мне, и мы вместе выглянули наружу. Были плывущие облака, и, следовательно, моменты света и тени. На одном из первых я увидел темную массу на краю густой травы, которая венчает скалу прямо над входом в Витсеннан-Пойнт. Если это была женщина, то, вероятно, Гормала; и если это была Гормала, то она, вероятно, наблюдала за мной, потому что, конечно, не могла знать, что Марджори была со мной. Я решил выяснить, если смогу, поэтому велел Марджори выскользнуть через заднюю дверь, пока я буду переходить к делу. Мы договорились присоединиться к нам в верхней деревне олд-Виннифолд.

Приготовив велосипед к старту и тихо закрыв за собой дверь, я прокрался к утесу. Лежа чуть ниже края, но так, чтобы ее голова была наверху, спала Гормала. Сначала я подумал, что это притворство, так как знал коварный характер старухи; но, приглядевшись повнимательнее, я обнаружил, что ее сон был настоящим. Она выглядела измученной, и я пришел к выводу, что это была вторая ночь наблюдения подряд, которая доконала ее. Хорошо, что она выспалась, потому что, если бы она не спала, то наверняка увидела бы нас. Место, которое она выбрала, выходило на обе тропинки, отходящие от дома влево и вправо; только прокрадываясь обратно через холм и все время держа дом между нами и ней, мы могли избежать ее любопытных взглядов. Даже тогда, будь достаточно светло, она могла бы увидеть, как мы выезжаем на проезжую часть, если бы мы поехали вглубь острова через Уиннифолд. Мне не могло не быть жаль ее; она выглядела такой старой и немощной, и в то же время на ее волевом, суровом лице читалась такая целеустремленность. Теперь я мог позволить себе быть жалким; моя жизнь текла счастливым чередом. Я завоевал Марджори, и мы нашли сокровище!

Я оставил ее в покое; я бы накрыл ее каким-нибудь ковриком или покрывалом, но побоялся, что разбужу ее и тем самым раскрою наши планы. Кроме того, было бы трудно объяснить, почему я сам не спал в такой поздний час — ночью или утром, я едва ли знал, что это было. Почти так же трудно, как Гормале было бы объяснить, почему она оказалась в подобном случае.

Когда я присоединился к Марджори, мы как можно быстрее отправились в Кром; нам обоим хотелось, чтобы она попала в замок до рассвета. С некоторым ужасом, поскольку переживания этой ночи еще не затвердели в памяти, я увидел, как Марджори спускается в пещеру, когда мы откатили камень. Она тоже была не свободна от дурных предчувствий; я понял это по тому, с каким упором она внушала мне, что мне не следует бояться за нее. Она должна была помахать белым носовым платком с крыши, когда благополучно заберется внутрь.

Глядя поверх камня на замок, откуда должен был прийти ее сигнал, я ждал с тревогой, которую не мог скрыть от самого себя. Серый рассвет становился все бледнее и бледнее, пока я смотрел, и небо начало оживать. То тут, то там вокруг меня время от времени раздавалась одинокая свирель просыпающейся птицы. Я могла видеть только верхушку замка, выглядевшую голой и холодной в просвете между верхушками деревьев. Через короткое время, почти быстрее, чем я мог ожидать, я увидел на крыше развевающийся белый носовой платок. Мое сердце подпрыгнуло; МАрджори была в безопасности. Я помахал своим носовым платком; она ответила снова, и больше никаких знаков не было. Я уехал довольный и покатил обратно в Круден со всей возможной скоростью. Было еще очень раннее утро, когда я добрался до Уиннифолда. Когда я проходил мимо, ни одна живая душа не проснулась, и я тайком прокрался в дом с задней стороны.

Когда я осторожно выглянул в окно напротив, то в разгорающемся утреннем свете увидел, что Гормала все еще лежит на краю утеса, неподвижная и явно спящая.

Я прилег на некоторое время и дремал до тех пор, пока не наступило утро. Затем, приняв холодную ванну и выпив чашку горячего чая, я отправился в Кром, рассчитав время так, чтобы прибыть к раннему завтраку.

Миссис Джек встретила меня, сияя. Она была так сердечна и так явно рада меня видеть, что я наклонился и поцеловал ее. Она ни капельки не рассердилась; казалось, она была немного тронута этим поступком и улыбнулась мне. Затем вошла Марджори, сияющая. Она приветствовала меня улыбкой, подошла к миссис Джек и нежно поцеловала ее. Потом она тоже поцеловала меня, и в ее глазах было такое радостное выражение, что мое сердце затрепетало.

После завтрака она села у окна с миссис Джек, а я подошел к камину, чтобы закурить сигарету. Я стоял спиной к камину и смотрел на Марджори; мне всегда было приятно, когда она была в поле моего зрения. Вскоре она сказала миссис Джек:

“Вы не испугались, когда я не вернулась позавчера вечером?” Пожилая леди самодовольно улыбнулась и ответила:

“ Ни капельки, моя дорогая! Изумленная Марджори воскликнула:

“ Почему бы и нет? Добрая старушка посмотрела на нее серьезно и нежно:

“Потому что я знал, что ты была со своим мужем; самое безопасное место, где может быть молодая женщина. И о! моя дорогая, я был рад, что это было так, потому что я начал беспокоиться и почти несчастлив из-за тебя. Мне казалось неправильным или естественным, что двое молодых людей, таких как вы и ваш муж, живут один в одном месте, а другой в другом. Говоря это, она взяла Марджори за руку и любовно погладила ее. Марджори отвернулась от нее и, бросив на меня быстрый взгляд из-под ресниц, от меня тоже. Миссис Джек продолжала серьезным, ласковым тоном, поучая девочку, которую любила и которую воспитывала по-матерински; не так, как женщина поучает ребенка, а как пожилая женщина советует младшей:

“ О! Марджори, дорогая моя, когда женщина выходит замуж, она отказывается от себя. Это правильно, что она должна; и так лучше и для нас, женщин. Как мы можем заботиться о нашем человечестве, если мы все время думаем о себе! И позволь мне сказать тебе, что за ними тоже нужно много присматривать. В конце концов, они всего лишь мужчины — милые! Твое воспитание, дитя мое, не сделало тебя нуждающейся в них. Но вы бы хорошо поняли это, если бы в детстве были на равнинах и среди гор, как я; если бы вы не знали, когда видели, как ваш папа, или ваш брат, или ваш муж уходят утром, увидите ли вы когда-нибудь, как он возвращается ночью, или увидите, как его приведут обратно. А потом, когда работа была закончена, или бой, или что бы это ни было, видеть, как они возвращаются домой грязные, оборванные и голодные, и, возможно, больные или раненые — ведь в мое время индейцы причинили много вреда своими старыми добрыми луками и плохими новыми ружьями, — где бы были мы, женщины и девочки? Или что это вообще за женщины, если у нас для них ничего не было готово! Моя дорогая, как я полагаю, ты теперь знаешь, мужчина, в конце концов, очень хорошая штука. Он может быть сердитым, или властным, или некрасивым, когда с ним расправляют рубашку; но, в конце концов, он мужчина, и именно за это мы их любим. Я уже начал сомневаться, девушка ли ты вообще, когда увидел, что ты позволяешь своему мужу уходить от тебя день за днем, и ты ни удерживаешь его, ни уходишь с ним, как это делали девушки в мое время. Я говорю вам, что в Аризоне была бы странная девушка, которая вот так отпустила бы своего мужчину, стоило им только произнести это слово вместе. Почему, моя дорогая, я полночи не спал, повторяя свои молитвы за вас обоих и благословляя Бога за то, что Он послал вам такое счастье, как настоящая любовь; тогда как, возможно, нашлись бы те, кто погнался бы за вашей судьбой и достучался бы до вашей слабости настолько, чтобы пустить пыль в глаза. И когда в предрассветных сумерках я заглянул в твою комнату и обнаружил, что ты не пришел, я просто на цыпочках вернулся в свою постель и заснул счастливым. И я была счастлива весь день, зная, что ты тоже счастлива. А прошлой ночью я просто сразу заснул и не стал утруждать себя ожиданием твоего прихода, потому что прекрасно знал, что тебя тогда не будет дома. Ах, моя дорогая, ты поступила правильно. По крайней мере, желания твоего мужа совпадают с твоими собственными, учитывая, что вас двое. Но женщина познает свое истинное счастье только тогда, когда отказывается от всех своих собственных желаний и думает только о своем муже. И, имей в виду, дитя, в конце концов, это не так уж много значит — по крайней мере, мы так не думали в мое время, — когда она доставляет удовольствие своему любимому мужу, уезжая жить в его доме.

Я слушал, полный глубокого волнения, когда говорила пожилая леди. Я чувствовал, что каждое сказанное ею слово было чистой правдой; и не было никаких сомнений в глубокой, искренней, любящей доброте ее намерений. Я почти боялся взглянуть на Марджори, чтобы не смутить ее; поэтому я тихонько повернулся лицом к камину и, облокотившись на его плинтус, украдкой взглянул в старое овальное зеркало над ним. Марджори сидела, держа руку в руке миссис Джек. Ее голова была опущена, а на шее и руках проступил румянец, который рассказывал свою историю. Я почувствовал, что она беззвучно плачет или очень близка к этому; и комок подступил к моему собственному горлу. Это был один из кризисов в ее жизни. Это так повлияло на меня; и я знал, что это правда. Мы все должны, как говорят шотландцы, “избегать своих странностей”, это была битва с ее собственной душой, которую Марджори должна вести в одиночку. Мудрые слова старой женщины прозвучали трубной нотой долга. Она оказалась лицом к лицу с этим и должна была судить сама. Даже при всей моей любви я не мог ей помочь. Я стоял молча, едва осмеливаясь дышать, чтобы не потревожить или не отвлечь ее. Я попытался стереться и несколько минут даже не смотрелся в зеркало. Пожилая женщина тоже знала цену тишине, потому что сидела неподвижно; не было слышно даже шороха ее платья. Наконец я услышал прерывистое дыхание Марджори и посмотрел в зеркало. Ее поза не изменилась, за исключением того, что она подняла голову; по ее гордой осанке я мог сказать, что она снова стала самостоятельной женщиной. Она все еще отворачивала лицо, и на ее сладком голосе была пелена недавних слез, когда она нежно проговорила:

“Спасибо тебе, дорогая. Я так рада, что ты говорила со мной так свободно и с такой любовью”. По движению двух рук и по ее собственным побелевшим костяшкам я понял, что она сжимает пальцы своего спутника. Затем, через несколько мгновений, она тихо встала и, по-прежнему не поднимая головы, тихо выплыла из комнаты в своей собственной грациозной манере. Я не пошевелился; я чувствовал, что лучше всего доставлю ей удовольствие, если буду молчать.

Но, о! как мое сердце трепетало вместе с ней на ее пути.

ГЛАВА XXXIX

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Я несколько минут поболтал с миссис Джек со всей беззаботностью, на которую был способен, потому что хотел прикрыть отступление Марджори. Я не имею ни малейшего представления, о чем мы говорили; я знаю только, что милая пожилая леди сидела и лучезарно смотрела на меня, задумчиво поджав губы, и продолжала свое вязание. Она соглашалась со всем, что я говорил, что бы это ни было. Мне очень хотелось последовать за Марджори и утешить ее. Я видел, что она расстроена, хотя и не знал меры. Однако я терпеливо ждал, так как знал, что она либо придет ко мне, либо сообщит, чтобы я присоединился к ней, когда я ей понадоблюсь.

Должно быть, она вернулась очень тихо, почти тихо, потому что я не услышал ни звука, когда увидел ее в дверях. Она махала мне рукой, но так, что миссис Джек не могла ее видеть. Я уже собирался тихо уйти, но она предупреждающе подняла руку с растопыренными пятью пальцами, из чего я понял, что должен последовать за ней через пять минут.

Я тихонько удалился, гордясь тем фактом, что миссис Джек не заметила моего ухода; но, поразмыслив позже, я пришел к выводу, что тихая пожилая леди знала о происходящем вокруг гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. С тех пор ее маленькая проповедь Марджори о долге жены не раз заставляла меня задумываться.

Я нашел Марджори, как и ожидал, в дамской комнате. Когда я вошел, она смотрела в окно. Я на мгновение обнял ее, и она положила голову мне на плечо. Затем она отодвинулась и указала мне на большое кресло рядом, чтобы я сел. Когда я сел, она взяла маленький табурет и, поставив его рядом со мной, села у моих ног. С нашей позиции я должен был смотреть на нее сверху вниз, а она - снизу вверх на меня. С тех пор я часто-часто вспоминаю картину, которую она нарисовала, сидя там в своей милой грациозной простоте. Пусть я хорошо запомню это, ибо на протяжении многих и многих мучительных часов каждое происшествие того дня, каким бы тривиальным оно ни было, запечатлевалось в моем мозгу. Мамариори оперлась одним локтем на подлокотник моего кресла, а другую руку вложила в мою нежным доверительным жестом, который тронул меня до глубины души. После того, как мы подверглись опасности две ночи назад, она была мне очень, очень дорога. Весь эгоизм, казалось, исчез из моей привязанности к ней, и я был ее настоящим любовником настолько чистым, насколько это дано мужчине. Она хотела что-то сказать; я видел, что это стоило ей усилий, потому что ее грудь несколько раз вздымалась, как ныряльщик делает вдох перед прыжком вниз. Затем она овладела собой и с бесконечной грацией и нежностью произнесла:

“ Боюсь, я был очень эгоистичен и невнимателен. О! да, был, - начал я протестовать. “ Теперь я это знаю. Миссис Джек была совершенно права. Мне и в голову не приходило, каким грубияном я был; а ты так добра ко мне и так терпелива. Ну, дорогая, теперь все кончено! Я хочу сказать тебе прямо здесь, что, если хочешь, я уеду с тобой завтра —послезавтра, если пожелаешь; и мы сообщим всем, что мы женаты, и поедем жить вместе”. Она остановилась, и мы сели, держась за руки и переплетя пальцы. Я оставался совершенно неподвижным со спокойствием, которое поразило меня самого, потому что в голове у меня все перемешалось. Но каким-то образом ко мне, как и к ней, пришло чувство долга. Как я мог принять такую милую жертву? Сама серьезность ее подготовки к размышлению и речи показала мне, что ей не хотелось покидать курс, на который она вступила. В том, что она любила меня, я не сомневался; разве не ради меня она была готова отказаться от всего этого. И тогда мой план действий прояснился передо мной. Заговорив с ней, я инстинктивно встал и почувствовал, что этот большой, крепкий мужчина, каким я был, и хорошенькая самоотверженная девушка у моих ног правят мной, потому что она была для меня больше, чем мои собственные желания, мои собственные надежды, моя собственная душа.

“ Марджори, ты помнишь, как ты сидела на троне в пещере и воздавала мне почести? Она склонила голову в знак согласия; ее глаза опустились, а лицо и уши порозовели. “ Что ж, когда ты назвал меня своим рыцарем и я принес клятву, я имел в виду все, что сказал! Твое прикосновение к моему плечу было для меня больше, чем если бы оно исходило от королевы, восседающей на своем троне, со всей тысячелетней славой позади. О, моя дорогая, я был серьезен — серьезен тогда, как серьезен и сейчас. Я был и остаюсь твоим истинным рыцарем! Ты моя госпожа; служить и заставлять ее ноги ступать легкими путями! Для меня ужасное искушение принять то, что ты предложила, как сделанное, и прямиком отправиться в Рай в нашей новой жизни. Но, моя дорогая! моя дорогая! Я тоже могу быть эгоисткой, если поддаюсь слишком сильному искушению; и я не должна думать только о своих желаниях. С тех пор, как я впервые увидела твое лицо, мне приснился сон. Что придет время, когда ты, имея выбор из всего мира, придешь ко мне по собственной воле. Когда тебе не захочется оглядываться назад с сожалением ни на что, сделанное или отмененное. Я хочу, чтобы вы были счастливы; смотрите только вперед — если только вы не думаете о счастье задним числом. Теперь, если вы откажетесь от своей цели и придете ко мне с чувством, что вы всего лишь сделали выбор, сожаление о том, что у вас не было возможности, к которой вы стремились, может расти и расти, пока— пока это не превратится в несчастье. Позвольте мне на мгновение стать поучительным. ‘Помни о жене Лота’ было не просто предупреждением о факте; оно касалось великой аллегории. Мы с тобой молоды; мы оба счастливы; перед нами весь мир и бесчисленные блага, за которые мы должны благодарить Бога. Я хочу, чтобы ты насладилась ими в полной мере; и, моя дорогая, я не буду стоять у тебя на пути ни в чем, чего бы ты ни пожелала. Будь свободна, Марджори, будь совершенно свободна! Девушка, которую я хочу видеть у своего очага, - это та, которая предпочла бы быть там, чем где-либо еще на белом свете. Разве этого не стоит желать; разве этого не стоит ждать? Это может быть эгоистично на высшем уровне эгоизма; я полагаю, что так оно и есть. Но как бы то ни было, это моя мечта; и я люблю тебя так искренне и так непоколебимо, чтоне боюсь ждать!”

Пока я говорил, Марджори смотрела на меня с любовью, все больше и больше. Потом она вдруг не выдержала и начала всхлипывать, как будто ее сердце вот-вот разорвется. Это мгновенно смыло все мое самообладание; я обнял ее и попытался утешить. Поцелуи и нежные слова буквально посыпались на нее дождем. Вскоре она успокоилась и сказала, мягко высвобождаясь:

“ Ты не представляешь, как хорошо ты рассуждаешь. В этот момент я ближе к отказу от всех своих планов, чем когда-либо думал, что буду в своей жизни. Подожди еще немного, дорогая. Совсем немного; времени может оказаться меньше, чем ты думаешь. Но это ты можешь взять себе в утешение сейчас и на память позже; что во всей моей жизни, что бы ни случилось, я никогда не забуду твоей доброты ко мне, твоего великодушия, твоей любви, твоего сочувствия — твоего—! Но ты действительно мой Рыцарь, и я люблю тебя всем сердцем и душой!” - и она бросилась в мои объятия.

Когда я покинул Кром после обеда, погода, казалось, изменилась. В воздухе чувствовалась прохлада, которая подчеркивала шелест сухих листьев, подхватываемых прерывистыми порывами ветра. В целом было ощущение какого-то предзнаменования мрака - или катастрофы — недовольства, я не знал, чем именно. Мне не хотелось расставаться с Марджори, но мы оба чувствовали, что мне необходимо уехать. Я не получал писем уже три дня; и, кроме того, в доме в Уиннифолде нужно было уладить тысячу дел. Более того, мы начали думать о сокровище, переносная часть которого — драгоценности — была оставлена почти открытой в столовой. Я не хотел тревожить Марджори какими-либо собственными смутными страхами; я знал, что в любом случае ее нынешнее приподнятое настроение может вызвать реакцию. Воспоминания об испытаниях и тревогах последних нескольких дней возвращались к ней в тишиненочи. Однако она увидела новыми глазами своей супружеской любви, что я чем-то обеспокоен; справедливо предположив, что это касается ее, она тихо сказала мне:

“ Тебе не нужно беспокоиться обо мне, дорогая. Я обещаю тебе, что не выйду из дома, пока ты не придешь. Но ты придешь завтра как можно раньше, не так ли? Почему-то мне не нравится, что ты покидаешь меня сейчас. Раньше я не возражал против этого, но сегодня все кажется по-другому. Кажется, мы не похожи друг на друга, не так ли, с тех пор как почувствовали, что вода подкрадывается к нам в темноте. Однако я буду вести себя очень хорошо. Мне нужно сделать много работы и написать письма, и, возможно, время не будет тянуться так медленно или казаться таким долгим, пока я снова не увижу своего мужа”.

О! было так сладко смотреть в ее глаза и видеть любовь, которая светилась в них; слышать нежную воркующую музыку ее голоса. Мое сердце, казалось, возвращалось к ней, когда я уходил; и с каждым моим шагом его струны, казалось, были все ближе и ближе к разрыву. Когда я оглянулся на поворот извилистой аллеи между елями, последнее, что я увидел своими затуманивающимися глазами, был взмах ее руки и сияние ее глаз, слившихся в одну массу белого света.

В своих номерах в отеле я нашел много писем по работе и несколько от друзей. Однако было одно, которое заставило меня задуматься. Это было написано Адамсом и заключалось в следующем, без указания места или даты:

“Жителям Крома лучше быть осторожнее со своими слугами! Там есть лакей, который часто уходит после наступления темноты и возвращается незадолго до рассвета. Он может быть в союзе с врагами. В любом случае, где бы он ни был, и как, другие могут делать то же самое. Глагол. sap, суффикс. A.”

Тогда за нами наблюдали детективы Секретной службы. Я был рад, что Марджори пообещала никуда не выходить до моего прихода. Если бы “люди Мака” увидели ее, могли бы увидеть и другие; и глаза остальных, возможно, были бы более проницательными, а их способность рассуждать - более острой. Однако я счел за благо послать ей предупреждение. Я скопировал письмо Адамса в свое, добавив всего пару слов любви. Я был поражен, обнаружив, что в целом оно занимает несколько страниц! Служащий отеля отвез его в тележке, запряженной пони, с инструкциями привезти мне ответ для Уиннифолда. На всякий случай я вложил его в конверт для миссис Джек. Затем, написав несколько записок и телеграмм, я поехал на велосипеде к своему дому на утесе.

День выдался пасмурный, и все вокруг казалось одинаково серым, и небо, и море; даже скалы, увенчанные черными водорослями, были покрыты пеной набегающих волн. Внутри дома, конечно, ничего не было перемешано, но без огня и с распахнутыми занавесками здесь казалось таким унылым, что я развела костер из заготовок и задернула тяжелые занавески. Когда я стоял в большом эркере, смотрел на волнующееся море и слушал завывания усиливающегося ветра, мной, казалось, овладела великая меланхолия, так что я в некотором смысле затерялся в мрачной дымке. Насколько я помню, мои мысли вернулись к тому времени, когда я увидел процессию мертвецов, поднимающихся из моря со стороны Скареса за ним, и свирепого на вид испанца, который шел один в их рядах и смотрел на меня живыми глазами. Должно быть, я находился в каком-то сне наяву и не замечал ничего вокруг, потому что, хотя я и не заметил, как кто-то приближался, я вздрогнул от стука в дверь. Дом был не совсем достроен; там были установлены электрические звонки, но их еще не зарядили, а дверного молотка на двери не было. Это был стук костяшками пальцевпо панели. Я, конечно, подумал, что это Джилли, вернувшаяся из Крома, потому что никого другого я не ожидал; поэтому я сразу же подошел и открыл дверь. Я отшатнулся в чистом изумлении. Там, выглядя серьезным и исполненным достоинства, стоял Дон Бернардино, воплощение слова "джентльмен". Его глаза, хотя сейчас они были безмятежными и даже добрыми, были глазами мертвеца из моря. Позади него, в нескольких ярдах, стояла Гормала Макнил с нетерпеливым выражением лица, наполовину скрытым такой ухмылкой, что у меня возникло ощущение, будто я попал в ловушку или каким-то образом привлечен к ответственности. Испанец сразу же заговорил:

“Сэр, прошу прощения! Я бы очень хотел поговорить с вами наедине, и как можно скорее. Простите меня, если я беспокою вас, но именно по такому важному для меня вопросу, по крайней мере, я отважился на вторжение. В отеле я узнал, что вы приехали сюда; так что под руководством этой доброй леди, которая много мне рассказала, я нашел. Говоря о Гормале, он полуобернулся и сделал жест в ее сторону. Она следила за каждым нашим движением с кошачьим нетерпением; но когда она увидела, что мы говорим о ней, мрачное выражение появилось на ее лице, и она, нахмурившись, отошла. Испанец продолжал:

“То, что я должен сказать, является секретом, и я хотел бы остаться с тобой наедине. Может быть, я войду в твой дом; или ты придешь в мой? Я имею в виду не мой замок Кром, а дом в Эллоне, который я снял, до тех пор, пока сеньора Джек и этот ее столь прекрасный патриот не пожелают покинуть его.”Его манеры были настолько серьезно-вежливыми, а осанка такой благородной, что я счел почти невозможным не доверять ему, даже когда в моей памяти вспыхнул тот взгляд его темных покрасневших глаз, устремленный на Кром, который так живо напомнил мертвого испанца с живыми глазами ненависти в процессии призраков из Скареса. Я чувствовал, что в любом случае не повредит услышать то, что он хотел сказать: ‘Предупрежден - значит вооружен" - это хорошее средство борьбы с врагом. Я жестом пригласил его войти в дом; он серьезно поклонился и вошел. Когда я закрывал за нами дверь, я заметил Гормалу с нетерпеливым выражением на лице, быстро крадущуюся к дому. Очевидно, она хотела быть достаточно близко, чтобы наблюдать и слышать, если получится.

Когда я открывал дверь гостиной, чтобы впустить дона Бернардино, внезапный проблеск интерьера, увиденный в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели ставен, изменил мои планы. Это была комната, импровизированная как гардеробная для Марджори, и одежда, которую она носила в пещере, была разбросана по комнате и развешана для просушки на спинках стульев. Ее туалетные принадлежности тоже лежали на столе. В целом я чувствовал, что привести незнакомца в комнату было бы не только бестактно по отношению к моей жене, но и могло бы каким-то образом дать нашему врагу ключ к разгадке нашей тайны. Поспешно извинившись, я закрыл дверь и жестом пригласил моего гостя в столовую через холл. Я попросил его сесть, а затем подошел к окну и раздвинул шторы, чтобы нам было светлее. Я чувствовал, что при свете мне почему-то безопаснее и что это могло бы позволить мне узнать больше, чем я мог бы сделать в тусклом полумраке занавешенной комнаты.

Когда я обернулся, испанец все еще стоял лицом ко мне. Казалось, он старательно сохранял неподвижность, но я видел, что из-под длинных черных ресниц его глаза блуждают по комнате. Бессознательно для себя, как я теперь знаю, я проследил за его взглядом и увидел ужасающую неопрятность этого места. Огромный очаг был завален потухшей золой; стол был завален немытыми чашками, тарелками и яствами, потому что мы ничего не убрали после нашей ночи в пещере. Коврики и подушки были в беспорядке разбросаны по полу, а припасы для сказок, стоявшие на столе, давали о себе знать в тесной атмосфере комнаты.Я уже подошел, чтобы открыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, когда вспомнил, что Гормала, вероятно, снаружи, прижав уши к стене, чтобы расслышать все, что мы можем сказать. Поэтому вместо этого я извинился за беспорядок, сказав, что переночевал там на несколько дней, пока работал над своей книгой, — оправдание, которое я привел в отеле для своих периодов уединенной жизни.

Испанец низко поклонился с серьезной учтивостью и взмолился, чтобы я не приносил извинений. Если и было что-то несовершенное, и сам он этого не видел, то такие недостатки были сметены и затеряны в приливе чести, которым я ошеломил его, разрешив войти в мой дом; и многое другое в том же духе.

Затем он перешел к серьезной стороне дела и начал говорить по существу.

ГЛАВА XL

ПОГАШЕНИЕ ТРАСТА

“Сеньор, вы, возможно, удивитесь, почему я здесь и почему мне захотелось поговорить с вами наедине и тайно. Вы видели меня только в месте, которое, хотя и принадлежало мне по праву рождения, было заполнено дамами, которые, увы! по своей национальности и стрессу войны были моими врагами. От вас такого не дождешься. Наши народы живут в мире, и нет никаких личных причин, по которым мы не могли бы быть самыми дружелюбными. Я пришел к вам, сеньор, потому что мне известно, что вы бесцеремонны. Вы можете хранить тайну, если пожелаете, и вы признаете требования чести и долга самого высокого уровня. Простые люди этого не знают; а для дорогих леди, у которых есть своя честь, наши обязанности в этом отношении не являются частью их жизни— нет! они находятся за пределами той жизни, какой она является для нас. Мне нет необходимости рассказывать вам о тайном долге моей семьи, поскольку мне известно, что все это уже есть у вас. Вы думали о секрете сокровищ Папы Римского и о долге моего Дома охранять и восстанавливать их. О да, это я знаю ”, потому что он увидел, что я собираюсь заговорить. “Разве я не видел в ваших руках ту часть книги, которая была так давно утрачена?” Тут он остановился, и его глаза сузились; ему пришла в голову мысль об опасности, требующая осторожности. Я тоже молчал; мне хотелось подумать. Если только я не понял его совершенно превратно, он сделал необычное признание, которое полностью выдало его. Единственный раз, когда я видел его, был, когда он указал нам, что страницы, которые я нашел, принадлежали книге в библиотеке. Это правда, что мы предположили ему, что в обозначении букв был какой-то шифр, но он этого не признал. В то время он, конечно, не донес до нас мысль, что, по его мнению, мы разгадали секрет. Как же тогда он узнал; или на основании какого предположения он осмелился заявить, что я знаю его секрет. Здесь было трудно остановиться. Если бы я промолчал, он принял бы все как должное; в таком случае я мог бы ничего не узнать о его намерениях. Поэтому я заговорил:

- Прошу прощения, сэр, но вы предполагаете, что я знаю какую-то тайную историю вашей семьи и сокровище папы римского; а затем объясняете это тем, чтовы видели в моих руках книгу, часть которой была давно утеряна. Должен ли я понимать это так, что, поскольку существует или может существовать тайна, любой, кто подозревает, что она существует, должен знать ее?” Спокойные глаза испанца закрывались, становясь все уже и уже, пока зрачки не стали похожи в темноте на кошачьи: узкая щель с огненной пещерой внутри. Целых полминуты он продолжал пристально смотреть на меня, и, признаюсь, я почувствовал замешательство. В этом вопросе у него было передо мной преимущество. Я знал, что то, что он сказал, было правдой; я действительно знал тайну зарытого сокровища. У него был какой-то способ узнать степень моей осведомленности в этом вопросе. Пока что он был чистосердечен; я увиливал - и мы оба это знали! Внезапно он заговорил; как будто его решение было принято и он собирался говорить открыто и откровенничать. Откровенность латиноамериканца была тяжким и странным делом:

“ Зачем нам ходить вокруг да около. Я знаю; ты знаешь; и мы оба знаем, что другой знает. Я прочитал то, что вы написали о тайне, которую вы извлекли из этих отмеченных страниц книги законов”.

По мере того, как он говорил, передо мной вставали все подробности его визита в Кром. В то время он видел только напечатанные страницы шифровки; он не видел мою расшифровку, которая лежала лицевой стороной вниз на столе. Мы повернули ее, услышав, что кто-то входит.

“ Значит, ты снова был в замке! - Что? - внезапно спросил я. Моей целью было смутить его, но это не удалось. В его мрачной откровенности было полное намерение, которое теперь служило ему защитой от неожиданностей.

- Да! - медленно произнес он с улыбкой, обнажившей его зубы, как у волка перед Редом Райдингхудом.

“Странно, в Кроме мне ничего не сказали”, - сказал я как бы самому себе.

“Они не знали!” - ответил он. “Когда я в следующий раз посетил свой собственный дом, это было ночью, и способом, неизвестным никому, кроме меня самого”. Пока он говорил, началипоказываться клыки. Он знал, что то, что он должен был сказать, было неправильным; и, будучи полон решимости нагло заявить об этом, жестокость, которая скрывалась за его силой, сразу же проявилась. Каким-то образом в этот момент проявился расовый инстинкт. Испания когда-то была владением мавров, и в благороднейших старинных семьях текла черная кровь. В Испании это не считается, как на Западе, пороком. Старый дьяволизм, из которого произошли фанти и ху-ду, казалось, сверкнул в мрачной улыбке воплощенной мятежной целеустремленности. Это был мой намек на то, чтобы застать моего противника врасплох; атаковать сложного персонажа таким образом, чтобы одна часть предала другую.

“ Странно! - Сказал я, словно снова обращаясь к самому себе. “Тайно проникать в дом, занимаемый другим человеком, среди цивилизованных людей считается преступлением!”

- Дом принадлежит мне! - быстро возразил он, густо покраснев.

“Опять странно!” - Сказал я. “ Когда миссис Джек арендовала замок, в ее соглашении не было пункта о праве владельца проникать в него тайным путем! Напротив, были точно указаны те права, которые сохранил за собой владелец”.

“Мужчина имеет право входить в свой собственный дом, когда и как он пожелает, и защищать собственность, которую у него крадут незнакомцы!” Последние слова он произнес с таким явным намерением оскорбить, что я насторожился. Очевидно, он хотел разозлить меня, как я разозлил его. Я решил, что впредь не позволю ничему из того, что он может сказать, вывести меня из себя. Я ответил с намеренным раздражением:

Закон предусматривает средства правовой защиты за любые совершенные проступки. Насколько мне известно, он не позволяет мужчине тайно проникать в дом, который он сдал другому. Подразумевается договор о мирном владении, если только вступление не оговорено в соглашениит.”. Он презрительно ответил:

“Мой агент не имел права сдавать квартиру без защиты такого права”.

“Ах, но он это сделал; и по закону мы связаны действиями наших агентов. ‘Facit per alium’ - это максима закона. А что касается кражи, позвольте мне сказать вам, что все ваше имущество в Кроме в целости и сохранности. Листки бумаги, на которые вы претендовали, были оставлены в книге; и книга осталась там, где вы сами поставили ее на полку. У меня есть слово миссис Джек, что так и будет.” Он замолчал; поэтому, поскольку было необходимо обсудить между нами факты в том виде, в каком они существовали, я продолжила:

“ Должен ли я понимать так, что во время вашего ночного визита вы читали личные бумаги, лежащие на столе в библиотеке? Кстати, я полагаю, это был ночной образ жизни.

- Так и было.

“ Тогда, сэр, ” теперь я заговорил резко, “ кто совершил кражу? Мы — мисс Дрейк и я - случайно обнаружили эти бумаги. На самом деле они были в дубовом сундуке, который я купил на аукционе на улицах Питерхеда. Мы подозревали шифр и работали над ним, пока не раскрыли тайну. Это то, что мы сделали; мы, которые даже не знали твоего имени! Итак, что же ты натворил? Ты приходишь как приглашенный гость, с разрешения, в дом, добросовестно снятый незнакомцами. Когда вы узнали некоторые документы, которые были утеряны. Мы вернули их вам. Честь требовала, чтобы вы были откровенны с нами после этого. Вы спрашивали, раскрыли ли мы тайну фонда? Нет! Вы ушли открыто; и вернулись, как вор ночью, и украли наш секрет. Да, сэр, вы это сделали! Он поднял руку в негодующем протесте. “Тогда это был наш секрет, а не ваш. Если бы вы расшифровали секретный шифр самостоятельно, вы были бы в пределах своих прав; и мне нечего было бы сказать. Мы предложили вам взять книгу с собой; но вы отказались. Очевидно, что вы не знали всей тайны сокровища. Я признаю, что ты знал о существовании сокровища и тайны, но ключ от него, который мы добыли тяжелым трудом, ты украл у нас!

“Сеньор! ” голос был повелительным и полным всего, что было лучшего и благороднейшего в этом человеке. “Де Эскобан не привык выслушивать подобные обвинения; и тот, кто сделает это, в конце концов, ответит за свою собственную смерть!”

Он внезапно остановился, и я втайне обрадовался его остановке; хотя мне и хотелось наказать его за намек на то, что Марджори что-то у него украла, у меня не было ни малейшего желания ввязываться в дуэль. Однако я был полон решимости идти дальше, ибо ни за что на свете не стал бы пренебрегать своей несравненной женой. Я думаю, что его внезапная пауза означала размышление; а размышление означало мирное решение ситуации по моему усмотрению. Тем не менее, я продолжал настаивать на этом:

“Я рад, сэр, что вы не привыкли слышать подобные обвинения; я надеюсь, что вы также не привыкли их заслуживать!” К этому времени он снова был спокоен, ледяным спокойствием. Удивительно, с какой быстротой и как широко качался маятник его натуры между гордостью и страстью. Внезапно он снова улыбнулся той же смертоносной, ужасной улыбкой, которая, по его мнению, была выражением откровенности.

“ Я вижу, я наказан! Я первый заговорил о воровстве. Сеньор, вы показали мне, что я был неправ. Мои извинения той столь доброй леди, которая является гостьей моего дома, а также той другой патриотке, которая так украшает его. Теперь позвольте мне сказать, поскольку мне приходится защищаться, что вы, кто с таким искусством разъяснил скрытую тайну этого свода законов, который я только недавно прочел, лучше всех людей знаете, как я обязан делать все, чтобы защитить оказанное мне доверие. Я связан вопреки себе, даже если бы это не было долгом, который я с радостью взял на себя ради мертвых. Это был не я, кто брался за это; но все же я связан даже больше, чем тот, кто это сделал. Я стою между законом и честью, между жизнью и смертью, беспомощный. Сеньор, будь вы на моем месте, разве вы тоже не поступили бы так же, как я? Разве вы не сделали бы этого, зная, что существует тайна, которую вы не могли бы даже попытаться разгадать, поскольку давным-давно то, в чем она была спрятана, было украдено или утеряно? Разве вы не поступили бы так, зная также, что кто-то другой — скажем, со всей добросовестностью и невинностью — уже сделал открытие, которое могло бы посмеяться над вашими надеждами и свести на нет силу того долгого бдения, которому десять поколений людей, отказавшись от всего остального, принесли себя в жертву? Разве вы тоже не пришли бы сюда тайно и не сделали бы все возможное открытие. Ваше собственное открытие, заметьте! Разве не была бы также эта леди столь патриотична, для которой все приходит после той преданности своей стране, которой она так дорожит?”

Пока он говорил, я думал. Мы оба перестали притворяться невежественными; он знал, что нам известно о тайном доверии, и мы знали, что он знает. Единственное, о чем он еще не знал, так это о том, что мы обнаружили само сокровище. Ничего не добьешься, оспаривая пункты гипотетической морали. Конечно, он был прав; если бы Марджори или я считали себя связанными таким долгом, который так тяжко лежал на нем, мы поступили бы так же. Я поклонился в ответ;

“ Сэр, вы правы! Любой человек, считающий себя обязанным выполнять подобный долг, поступил бы так же.

“Сеньор, - быстро ответил он, “ я благодарю вас от всего сердца!” Бедняга, в тот момент мне было жаль его. Внезапная вспышка радости, промелькнувшая на его лице, показала по реакции, в каком аду он, должно быть, жил в последнее время. Этот мимолетный эпизод, казалось, смыл всю его горечь; он снова заговорил совсем по-другому:

- А теперь, сеньор, поскольку ваша обаятельнаяоткровенность так обрадовала мое сердце, могу я еще раз попросить вас о доброте. Поверьте мне, что я делаю это не по своей воле, а из непреклонного чувства долга, и, возможно, мне придется делать такие вещи; моя жизнь до недавнего времени была иной, о! настолько! У вас самого есть чувство чести; как и я, вы тоже светский человек, и поэтому мы можем пожертвовать всем, кроме чести. Неужели нет никакого способа, которым вы могли бы помочь мне оправдать мое доверие; и пусть между нами будет мир? Он с тревогой посмотрел на меня; я сказал:

“ Боюсь, я плохо понимаю? С явным смущением он продолжил:

“ Вы простите меня, если я снова допущу ошибку, но на этот раз я должен выразиться ясно. Для меня очевидно, что в наши дни науки ничто не может долго оставаться скрытым, если однажды найден ключ к разгадке. Вы уже знаете так много, что я чувствую себя так, словно сокровище уже найдено. После этого, где я; что я? Тот, кто обманул его доверие. Кто позволил другому вмешаться; и так опозорить его! Минутку, сеньор, и я закончу, - потому что он увидел, что я собираюсь заговорить. “ Я ценю не само сокровище, а доверие. Если бы я мог обезопасить его, пожертвовав всем своим имуществом, я бы с радостью сделал это. Сеньор, вы все еще свободны. Вам остается только отказаться от своих поисков. Это не является для вас долгом, и поэтому вы ничем не жертвуете честью, если отказываетесь от нее. Здесь я обещаю вам — и, о сеньор, прошу вас, наберитесь терпения, чтобы я не оскорбил вас этим, — что в таком случае я отдам вам все, что у меня есть. Отдайте это с радостью! Итак, я могу оправдать доверие моего Дома и выйти в широкий мир, пусть даже в качестве нищего, но свободным — свободным! О! остановитесь, сеньор, и подумайте. Я богат всеми благами мира. Мои предки были очень богаты; даже в то время, когдавеликий Бернардино подарил свой корабль своему королю. И в течение трех столетий все были благоразумны; и все их владения росли. Существуют обширные земли, засеянные кукурузой, огромные леса, множество замков, целые горные цепи, пока еще нетронутые из-за их разнообразных сокровищ, которые огромны. Здесь есть морские порты и деревни; и все жители счастливы и довольствуются жизнью. Я последний в своей расе. Наследовать некому, так что я волен отдать себя в залог ”. Он не поклонился; в его голосе, тоне или манерах не было настойчивой просьбы. Во всем этом не чувствовалось сделки. Это было предложение, основанное на исполнении его собственных желаний; сделанное таким благородным образом, что в нем не могло быть никакого оскорбления. Он так глубоко осознал силу моего собственного положения, что низменная сторона бартера была стерта с лица земли; это был обмен товарами между джентльменами. Таково, по крайней мере, было его интеллектуальное положение, которое я признавал; мое собственное оставалось прежним. Как мог я или любой другой мужчина воспользоваться таким предложением? Подумав несколько секунд, я сказал ему:

“ Сэр, вы оказали мне честь, назвав нас людьми чести. Что бы вы сделали на моем месте? Его глаза заблестели, а дыхание участилось, когда он ответил:

Будь это в моем случае, я бы сказал: ‘Сеньор, ваш долг - долг чести; мой - долг выгоды. Здесь не может быть сравнений. Исполни свой долг перед твоими предками! Верни клятву, которую они дали от твоего имени! Найди свое сокровище и будь свободен!” В его голосе и манерах звучала бесконечная гордость; я думаю, он действительно имел в виду то, что сказал. Я продолжил свой вопрос:

- А как насчет отнятия вашего имущества в награду за терпение?

Он пожал плечами: “Для этого, - сказал он, - это не имеет значения”.

“ А, ты имеешь в виду, чтобы ты отдала? Он кивнул.

“Но что мне взять? Вы бы сделали это на моем месте?” Он явно оказался перед дилеммой. По его лицу я мог видеть, как работает его разум. Если бы он сказал, чтосам возьмет это, он бы явно принизил себя в собственных глазах; а для такого гордеца, как он, его собственное самоуважение было больше, чем уважение других, пропорционально его самооценке. Если бы он сказал, что не будет, то мог бы упустить свой шанс получить то, чего желал. Искушение было жестоким; от всего сердца я воздал ему должное за его ответ, данный со всей полнотой его могучей гордости:

“Сеньор, я могу умереть; я не могу опуститься! Но что толку от моей собственной идеи? Ответ не для меня! Я предложил все, что у меня было. Кроме того, я поклянусь отдать свою жизнь к вашим услугам, когда это великое доверие будет оказано. Я хранитель этой чести; вам не нужно бояться, что она будет искуплена! Теперь, сеньор, у вас есть мой ответ! Чтобы оправдать доверие моих предков, я отдаю все, что у меня есть в мире, кроме своей чести! Ответ зависит от вас!”

ГЛАВА XLI

СОКРОВИЩНИЦА

Не было никаких сомнений, что преданность испанца своему делу поставила меня в значительное затруднительное положение. Я не мог скрыть от себя, что он выдвинул очень веские претензии на уважение одного джентльмена другим. Только после поспешного обдумывания этого вопроса слабость его аргументации стала очевидной. Если бы все это дело носило частный характер; если бы сокровище принадлежало его предкам, в глубине души мне было бы очень трудно возразить ему и впоследствии успокоиться наедине с самим собой. Однако я помнил, что дело было общественным. Сокровище было собрано врагами Англии с целью уничтожения свободы Англии, а значит, и свободы всего человечества, ради которого оно было создано. Он был отправлен под командованием личного врага страныy на военном корабле, одном из многих, построенных с целью вторжения в Англию и завоевания ее. Во время национального кризиса, когда пушки действительно гремели вдоль нашего побережья от Темзы до Тайна, сокровище было спрятано так, чтобы сохранить его для будущего использования по назначению. Хотя прошли столетия, о нем все еще помнили; и те самые люди, которые охраняли его, были, хотя и называли себя британцами, тайными врагами страны и стремились к ее окончательной гибели. Помимо этого, опять же, была еще одна причина для того, чтобы не отказываться от этого, которая привлекала меня сильнее, чем требование моего собственного естественного долга, потому что оно пришло ко мне через Марджори. Хотя Испания находилась в мире с моей страной, она находилась в состоянии войны с ее; сокровища, собранные во вред Англии, могли — нет, собирались — быть использованы во вред Америке. Испания была доведена до крайней степени нищеты. Ее казна была пуста, ее солдаты, которым не платили жалованья, требовали свои долги. Из-за нужды дома кое-где царило нечто вроде анархии; за границей ощущалась такая нехватка всего: кораблей, людей, припасов, пушек, боеприпасов, что зло нужды с душераздирающей настойчивостью приходило из-за морей к государственным деятелям Квиринала. Америка, поначалу не готовая к войне, день ото дня становилась все лучше оснащенной. Улеглась паника, охватившая прибрежные города от штата Мэн до Калифорнии, когда каждый из них оказался во власти испанского флота, бороздящего моря неизвестно где.Сейчас, если вообще когда-либо, деньги будут иметь ценность для обнищавшей Испании. Это великое сокровище, накопленное латинянами для покорения англосаксов и спасенное из трехвекового погребения, прибудет в самый последний момент, чтобы выполнить свою расовую миссию; хотя эта миссия могла быть направлена против новой ветви древнего врага Испании, чьи корни были заложены только тогда, когда великая Армада во всей своей гордости и славе устремилась на завоевательный путь. Я не нуждался в ангеле, который подсказал бы мне, каким был бы ответ Марджори, если бы ей сделали такое предложение. Перед моим мысленным взором предстала ее высокая фигура во всей ее гордости и красоте, сверкание в ее глазах того патриотического огня, который я так хорошо знал, сжатый рот, раздувающиеся ноздри, морщинки на ее лбу цвета слоновой кости, когда брови были презрительно приподняты...

“ Сэр, ” сказал я со всем достоинством, какое у меня было, - этот вопрос решать не вам или мне. Не нам обоим! Это дело двух наций, или, скорее, трех: папства, испании и британии. Нет, это касается и другого, потому что леди, которая делится со мной секретом, представляет страну, с которой ваш народ находится в состоянии войны!” Испанец был явно сбит с толку; красный, адский огонек снова засиял в его глазах. Его гнев нашел выражение в насмешке:

“ А! итак, я полагаю, вы не собираетесь обращаться с найденным сокровищем как с частным делом, а передадите его на рассмотрение вашему правительству! Лучшим ответом на его презрение было самодовольство, поэтому я спокойно сказал:

“ Вот тут мы снова в затруднении. Видите ли, мой дорогой друг, никто точно не знает, как мы относимся к этому вопросу. Закон о сокровищнице, как мы называем его в этой стране, находится в самом хаотичном состоянии. Я искал это, так как я взялся за этот квест; и я весьма удивлен, что за все эти годы, которые прошли с момента нашего практический закон-макиНГ началось, ничего не было сделано, чтобы ставить такие вопросы, на точном основании. Закон, такой, каков он есть, по-видимому, основывается на королевской прерогативе; но на чем основана эта прерогатива, похоже, никто точно не знает. И, кроме того, в различных конституционных изменениях и обычаях разных династий существуют или, безусловно, могут существовать препятствия для утверждения любого права на Корону — безусловно, для осуществления такового!” Он казался ошеломленным. Он явно никогда не рассматривал этот вопрос иначе, как возвращение собственности, доверенной ему через его предков. Я воспользовался его душевным расстройством; и поскольку мне самому требовалось время подумать, чтобы выбрать какой-нибудь план действий, который соответствовал бы желаниям Марджори так же, как и моим собственным, я начал рассказывать ему о впечатлении, оставленном в моем уме таким изучением предмета Поиска сокровищ, какого мне удалось добиться. Время от времени я цитировал записи, сделанные в моей записной книжке.

“Шотландский закон во многом такой же, как английский; и поскольку мы находимся в Шотландии, мы, конечно, руководствуемся первым. Главное отличие, если смотреть глазами искателя, заключается в том, что в Шотландии мошенническое сокрытие Сокровищ не является уголовным преступлением, как в Англии. Таким образом, с моей точки зрения, мне нечего опасаться результатов; ибо, хотя по Общему закону о полиции нашедший обязан сообщить о находке главному констеблю, закон применяется только к вещам, найденным на дорогах или в общественных местах. Что касается этого сокровища, то может оказаться, что оно, в некотором смысле, вообще не является сокровищницей”. —

“Согласно Блэкстоуну, клад - это место, где любые деньги, золото, серебро, пластины или слитки спрятаны в земле или другом укромном месте, владелец которого неизвестен. Если его найдут на земле или в море, он принадлежит не Короне, анашедшему, если владелец не объявится. Именно сокрытие, а не оставление, дает Короне собственность”. —

“Монета или слиток, найденные на дне озера или в русле реки, не являются сокровищницей. Оно не спрятано в земле”. —

“Право короны ... ограничено золотом или серебром, слитками или монетами. Оно не распространяется ни на что другое”....

Когда я дошел до этого, испанец прервал меня:

“Но, сэр, во всем, что вы говорите, права владельца, похоже, признаются даже в вашем законодательстве”.

“ Ах, но тут снова возникает новая трудность; или, скорее, новая серия трудностей, начиная с того, кто, с точки зрения закона, является ‘владельцем’. Давайте на мгновение рассмотрим ваш случай. Вы заявляете, что это сокровище — если оно может быть найдено — принадлежит вам как первоначальному владельцу. Первоначальным владельцем был, как я понимаю, папа римский, который отправил его с Армадой, чтобы использовать для обращения или подчинения Англии. Мы рассмотрим цель позже, а пока мы согласны с тем, что первоначальным владельцем был папа Сикст V. Сейчас папство - это должность, и после смерти одного из должностных лиц его преемник переходит ко всем его правам, полномочиям и привилегиям, какими бы они ни были. Таким образом, нынешний папа находится в точно таком же положении, в каком находился папа Сикст V, когда он отправил вышеупомянутое сокровище через короля Филиппа и в доверительное управление Бернардино де Эскобана”. Я чувствовал, что слова ‘вышеупомянутое сокровище’ звучат очень законно; это помогло закрепить даже мои собственные идеи по ходу дела. “Таким же образом, вы, как представитель вашей собственной семьи, находитесь в том же положении первоначального попечителя, что и ваш великий предок, о котором известно в этом документе”.

Это тоже звучало убедительно законно. “Я не думаю, что британское законодательство признало бы ваше положение или положение ваших предшественников в трасте таким же образом, как это было бы спродолжением владения, если таковое имеется, со стороны преемственности пап. Однако, ради аргументации, давайте предположим, что они имели бы равную силу. Если бы это было так, заявление о собственности и опекунстве было бы полным ”. Когда я сделал паузу, испанец, слушавший меня затаив дыхание, вздохнул свободнее. Грациозным движением, которое было почти поклоном, он сказал:

“Если это так, что вы признаете продолжение владения, и если вы говорите как представитель британского права, то в чем тогда вообще сложность владения; должно ли быть так, что сокровище может быть найдено?” Вот в чем заключалась настоящая трудность как моих собственных аргументов, так и аргументов дона Бернардино. Что касается меня, то я не имел ни малейшего представления о том, каким может быть закон; но я достаточно легко мог видеть, что могут возникнуть серьезные проблемы для британской стороны против испанской. Поскольку мне приходилось до определенной степени "блефовать" со своим оппонентом, я добавил впечатления личной убежденности к своему ответу:

“ Задумывались ли вы о том, что вы, или, скорее, ваши предшественники по титулу и доверию, сделали, чтобы лишиться каких-либо прав, которые у вас могли быть? Он побледнел и был явно потрясен; было очевидно, что такой взгляд на вопрос не приходил ему в голову. Простое упоминание об этом теперь открывало перед ним серьезные возможности. Губы у него пересохли, и после паузы он сказал голосом более хриплым, чем прежде:

“Продолжай!”

“Это сокровище было отправлено во время войны врагами Англии с целью ее уничтожения — то есть ее уничтожения с точки зрения устоявшегося правительства того времени. Это само по себе было актом войны. Те самые документы, которые могли бы подтвердить первоначальное право собственности, послужили бы доказательством враждебных намерений таких владельцев при отправке этого. Помните, что он прибыл на военном корабле, одном из великой Армады, построенной и собранной для нападения на эту страну. Владелец сокровища, папа римский, передал его в доверительное управление cestui que trust, королю Испании, вашему предку Бернардино де Эскобану в качестве наследственного попечителя. Ваш предок сам приказал построить линкор "Сан-Кристобаль" за свой счет для службы королю в войне против Англии. Видите ли, все они были — как отдельные люди, так и нация — враждебны Англии; и злой умысел по отношению к этой стране, то, что британский закон называет "злым умыслом заранее" или "mens rea", был очевиден у всех!” Испанец пристально наблюдал за мной; по тому, как потемнело его смуглое лицо и страдальчески сдвинулись брови, я понял, что этот аргумент задел его до глубины души. Этот человек был так огорчен, что, каким бы врагом я его ни считал, я с болью продолжил:

“Остается выяснить, как британские законы отнесутся к вашим действиям или, что то же самое, к действиям вашего пиарщика,доверенного лица, по сокрытию сокровищ во владениях Великобритании. Как иностранец, вы, как я понимаю, не имели бы права в любом случае. И, конечно, как иностранец, вооруженный против этой страны, вы не имели бы — могли иметь — никаких прав ни по внутреннему, ни по международному праву. Это право было утрачено при высадке с вашего военного корабля во время войны у британских берегов!”

Последовала долгая пауза. Теперь, когда я собрал воедино разрозненные фрагменты юридических вопросов, которые мне удалось изучить, и мои собственные идеи по этому вопросу, полученный аргумент оказался сильнее, чем я себе сначала представлял. Также всплыл целый ряд сопутствующих вопросов. Когда я излагал закон, каким я его видел, тема увлекла меня:

Тогда, естественно, возник бы такой вопрос: наделит ли утрата прав первоначального владельца британскую корону каким-либо правом, как это имеет место в таком вопросе, как "оставшийся человек’. Также может ли конфискованное сокровище, которое было спрятано, будучи тем, что закон называет ‘bona vacantia’, быть приобретено нашедшим, в соответствии с законом, касающимся королевской прерогативы. В обоих вышеуказанных случаях возникли бы правовые проблемы. В любом из них, например, характер сокровища может ограничить иск короны в отношении физического лица, заявляющего права как нашедшего ”.

“ Как же так? ” спросил дон Бернардино. К нему возвращалось хладнокровие, и он явно желал вновь проявить себя.

“Согласно заявлению дона Бернардино, которое, несомненно, будет приведено в качестве доказательства с обеих сторон, сокровища были или есть различных классов: чеканные деньги, слитки, драгоценные камни и ювелирная работа. Согласно одному из отрывков, которые я вам зачитал, прерогатива Короны распространяется только на драгоценные металлы или слитки. Драгоценные камни или бижутерия здесьне обязательно исключены, поскольку, я думаю, нельзя утверждать, что такие безделушки были военной контрабандой ”.

Опять же, место укрытия может стать препятствием для признания короны сокровищницей. Согласно зашифрованному повествованию, местом укрытия была морская пещера. Это не могло быть ни ‘на’ основании, которое дало бы право собственности нашедшему; ни ‘в’ основании, которое дало бы право на наследство. Но помимо этого, опять же, может возникнуть вопрос о том, должно ли сокровище каким-либо образом вообще попадать в сферу действия закона. Вы, наверное, помните, что в одном из моих отрывков Блэкстоун исключает море из условий поиска сокровищ. Возможно, придется разбираться в судах, вплоть до Палаты лордов, которая является нашей последней апелляционной инстанцией, будет ли определение ‘моря’ включать пещеру, в которую набегал прилив ”. Здесь я остановился; мои аргументы исчерпали существующие возможности. Мысль испанца обрела теперь голос:

Но все же право собственности может быть доказано. Наши страны жили в мире с тех самых несчастливых времен Непобедимой армады. Более того, разве народы полуострова не сражались бок о бок? Кроме того, никогда не было войны между Англией и папой римским, даже когда его священники были объявлены вне закона, на них охотились, а после поимки заключали в тюрьму. Дружба этих стран, несомненно, послужила бы основой для благоприятного рассмотрения международного иска. Даже если бы имела место конструктивная конфискация, на самом деле таковая никогда не требовалась; Англия могла бы, по своей мудрости, уступить этот пункт дружественной нации по прошествии трехсот лет ”. Тут меня осенила еще одна идея.

“Конечно, ” сказал я, - такое может быть. Англия богата, и ей не нужно отстаивать свое право на сокровище, каким бы приобретенным оно ни было. Но позвольте мне напомнить вам, что юристы очень щепетильны в вопросах права, иэто должны были бы решать юристы, которые являются слугами государства и советниками правительств. Такие лица, без сомнения, руководствовались бы существующими принципами права, даже если бы в конкретном случае не было прецедентов. Я узнаю, что в Индии, которая управляется законами, созданными британцами и согласующимися со схемой британского права, на самом деле существует закон, который управляет Сокровищами. Таким образом, арбитражное решение может быть отложено, чтобы разрешить предъявление претензии на прежнее право собственности в течение ста лет. Итак, вы видите, что по аналогии ваше требование о трехстах годах мира полностью вывело бы вас из-под суда. Мы оба хранили молчание. Затем испанец с глубоким вздохом поднялся и вежливо сказал:

Благодарю вас, сеньор, за аудиенцию, которую вы мне предоставили. Поскольку сближения между нами не будет, то то, что я могу сказать, может оказаться бесполезным. Теперь я должен идти своим путем. Мне грустно; каким должен быть этот путь, я не знаю. Я бы отдал свое состояние и свою жизнь за то, чтобы они с честью оправдали возложенное на меня доверие. Но такого счастья, увы! не может быть у меня. Сеньор, ” это он сказал очень строго, “ я надеюсь, что вы всегда будете помнить, что я испробовал все известные мне способы, мир и честь, чтобы выполнить свой долг. Если мне придется прибегнуть к другим средствам для выполнения своего долга, даже на грани жизни и смерти, вы поймете, что у меня нет выбора”.

“ Ты бы лишил жизни? - Импульсивно спросила я, наполовину не веря своим ушам.

“Я бы не стал сомневаться в своей собственной жизни; почему я должен сомневаться в жизни другого?” - просто сказал он, затем продолжил:

“ Но, о! Сеньор, я страшусь не отнятия жизни, моей собственной или чьей-либо еще. Дело в том, что мне, возможно, придется идти окольными путями, где нет чести;если бы я еще не вкусил ее горечи! Поймите меня правильно, что эта обязанность опекуна траста не по моему выбору. Это было дано мне и моим близким другими и более могущественными силами, чем мы сами, Самим Наместником Бога; и то, что предопределено им, я буду делать всеми способами, которые от меня потребуют”.

Мне было жаль его, очень жаль, но его слова вызвали новый страх. До сих пор я имел дело с джентльменом, и в этой мысли заключена большая защита для любого противника. Однако теперь он спокойно заявил, что будет действовать без колебаний. В будущем мне предстояло опасаться не только честной борьбы, но и кривых путей и низких поступков. Поэтому я высказался:

- Значит, я не должен смотреть на вас как на человека чести?

Его лицо опасно потемнело, но вся его надменная гордость была стерта выражением отчаяния и печали, когда он печально сказал:

“Увы, я не знаю. Я в руках Божьих! Он может быть милостив ко мне и позволить мне сойти в могилу не обесчещенным; но что касается меня, то мой путь проложен путями, которые могут привести меня неизвестно куда”.

Почему-то его слова заставили меня почувствовать себя подонком. Я был не против сразиться с человеком честно; или, по сути, сразиться с ним в любом случае, пока мы понимаем суть дела с самого начала. Но это было против правил. Этот человек показал, что готов отказаться от всего, что у него было, чтобы оправдать оказанное ему доверие и стать свободным; и теперь мне казалось слишком плохим участвовать в том, чтобы вынудить его пойти по бесчестному пути. Мне это тоже показалось не совсем справедливым. Я всегда старался действовать благородно и милосердно, так что то, что меня самого вынудили уступить падению другого человека, было по-своему жестоко и для меня. Воистину, пути к богатству полны терний; и когда в погоне за золотом соединяются война, политика и интриги, всем, ктонастолько несчастен, что поддался чарам, приходится много страдать. Я слабел в своей решимости относительно сокровища и, я уверен, в минуту порыва сделал бы испанцу какое-нибудь опрометчивое предложение; когда мне снова пришло в голову назначение сокровища и то, что могла подумать Марджори, если бы я позволил ему вернуться туда, где его могли использовать против ее страны. Что бы я ни делал, надежды на компромисс со стороны дона Бернардино не было. Его единственной целью, слепой и решительной, было выполнить обязательство, данное его предком, и вернуть сокровище Испании, через которую оно могло быть возвращено папе, а могло и не быть. Интенсивность моих мыслей сосредоточила мои интересы до такой степени, что я сознательно не замечал того, что происходило вокруг меня. Лишь каким-то смутным образом я понимал, что глаза испанца блуждают по комнате; в слепой агонии отчаяния, охватившего его душу, он ищет где-нибудь ключ или лазейку.

Внезапно я полностью осознал ситуацию, которая произошла за эти несколько секунд. Изумленными глазами он смотрел на груду металлических шкатулок, потускневших от трех столетий пребывания в морской воде, которые были свалены на приставном столике среди разбросанных куч разного хлама, видневшихся благодаря какой-то игре света. Затем в его глазах вспыхнул свет, когда он поднял руку и указал, говоря:

- Итак, сокровище найдено!

ГЛАВА XLII

БОРЬБА

Я думаю, что поначалу абсолютное воодушевлениеконтролировало мысли испанца. Но какова бы ни была причина этого контроля, он вскоре прошел; тогда вся огненная натура этого человека, казалось, хлынула из него подобно бурному потоку:

“ Итак, все ученые доводы, которыми вы меня ошеломили, были всего лишь прикрытием для того, чтобы скрыть ваше обладание сокровищем, которое было дано мне и которое я должен охранять. Я мог бы догадаться, что без уверенности в обладании ты не был бы так непреклонен к моему предложению, сделанному со всей искренностью. Я мог бы догадаться и по другим вещам! Эта женщина, такая старая, которая наблюдает за тобой глазами, которые видят больше, чем положено видеть, и у которой есть собственные причины не доверять тебе, она сказала мне, что каждую ночь слышала, как ты роешь в скале, как будто роешь могилу. Берегитесь, это не так! Я хранитель этого сокровища; и я в отчаянии! Я уже говорил вам, что все для меня важно, все способы оправдать доверие моих отцов. Мы здесь одни! Я вооружен, и моя жизнь уже поставлена на карту из-за этого. Тогда отдайся мне!”

Словно вспышка света, он выхватил из-за пазухи кинжал и, взмахнув рукой вверх, занес ее наготове, то ли для удара, то ли для метания. Но я уже уловил предостережение в его глазах. С тех пор как опасность стала угрожать Марджори, я носил револьвер с собой; даже ночью он лежал у меня под подушкой. Практика, которой мы с МарджОри часто занимались, пока она не научила меня старому трюку, которому научил ее ее отец, чтобы “сбить с толку” противника, теперь сослужила мне хорошую службу. Пока он вытаскивал свой кинжал, я уже прикрывал его; он закончил слова своей команды прямо в дуло моего шестизарядного револьвера. Я сказал так тихо, как только мог, потому что мне стоило огромных усилий сохранять спокойствие в условиях такого внезапного нападения:

“ Брось кинжал! Быстро, или я выбью его у тебя из рук! Он осознал свою беспомощность в этом вопросе. С отчаянным вздохом он разжал пальцы; кинжал со звоном упал на пол. Я продолжал:

“ Теперь подними руки высоко над головой! Отойди к стене! Он так и сделал и встал лицом ко мне с презрительной улыбкой. Я наклонился и правой рукой поднял кинжал, все еще прикрывая его левой. Я положил оружие на дальнюю сторону стола и подошел к нему. Он не пошевелился, но я видела, что он оценивающе смотрит на меня. Это не вызывало у меня беспокойства, потому что я знал свою собственную силу; и у меня также была проницательная мысль, что если бы у него была какая-нибудь другая рука, он бы не рассчитывал свои шансы на физическую борьбу. Предупредив его, что его жизнь зависит от его неподвижности, поскольку я все еще прижимал револьвер к его груди, я легонько провел по нему рукой; другого оружия у него явно не было. Единственным признаком одного из них были ножны его кинжала; я забрал их у него. Я положил в него кинжал и сунул его в свой карман; затем выдвинул стул на середину комнаты и жестом пригласил его сесть. Он угрюмо подчинился. К этому времени ко мне вернулась часть моего душевного спокойствия, и я заговорил:

“Прошу прощения, сэр, за унижение, которому я был вынужден подвергнуть вас; но я уверен, вы помните, что не я начал вопрос о силе. Когда высочли правильным поднять на меня оружие в моем собственном доме, вы сделали необходимым, чтобы я защитил себя. Теперь позвольте мне сказать кое-что в ответ на ваши обвинения против меня. Находка сокровища не имеет никакого отношения к моей теории действий; я бы так же твердо придерживался своей нынешней точки зрения, если бы мы не сделали этого открытия. Действительно, я могу сказать, что с тех пор, как мы фактически завладели сокровищем, оно кажется нам далеко не таким желанным, как было раньше. Что касается меня, то мне абсолютно все равно, завладею я им или нет; но я так устроен, что, если я откажусь от своих прав — то есть если мне есть от чего отказываться, — я могу помочь совершить отвратительный поступок по отношению к очень дорогому другу. Этого я не сделаю. Я буду препятствовать этому любыми средствами” которые в моей власти! Испанец увидел шанс и заговорил:

- Но если я возьмусь... - Я оборвал его:

“Сэр, вы не в том положении, чтобы браться за это дело. Судя по вашему собственному поведению, вы просто обязаны оправдать оказанное вам доверие и вернуть сокровище королю, который вернет его Папе; или вернуть его непосредственно папе ”. Он быстро ответил:

“Но я могу оговорить...” Я снова перебил его, потому что это был бесполезный путь;

“Как вы можете ставить условия? Вам бы сказали или могли бы сказать просто выполнить долг, который был взят на себя за вас. Если бы вы отказались, по каким бы то ни было мотивам, независимо от того, насколько справедливо они обоснованы, на основании права или чести, вы бы не придерживались простых условий вашего доверия. Нет! сэр. Это не частное дело, которое должны решать вы или я, или мы оба вместе. Это относится к политике! и к международной политике в том числе. Правительство Испании отчаянно нуждается в деньгах. Откуда вы знаете, к какому сдвигу или к какому благовидному аргументу он снизойдет в своем затруднительном положении? Я не сомневаюсь, что, если бы что-то было сделано вопрекивашим представлениям о честной игре, вам было бы очень больно; но дело не в этом. Ваше правительство не подумало бы ни о каком вашем желании, так же как и о чем-либо моем. Ваш король несовершеннолетний; его регент - женщина, а все его советники и губернаторы - мужчины, избранные делать все, что в их силах, для спасения своей страны. Сэр, но несколько минут назад вы заявляли, что считаете своим долгом пойти на любой шаг, даже на преступление и бесчестье, чтобы выполнить свой долг. Действительно, вы направили оружие на меня, предположительно безоружного человека, в моем собственном доме, в котором вы являетесь самозваным гостем. Предположим, что кто-то из правительства Испании придерживается идей о своем долге, столь же сильных и столь же беспринципных; кто же тогда ответит за то, что они делают? Ведь в таком случае они предприняли бы все, что угодно, пока не завладели бы сокровищем; и тогда действовали бы полностью в соответствии с тем, что они назвали бы своим ”лучшим суждением".

В нем мгновенно проснулась врожденная гордость, и он горячо сказал:

“ Я хотел бы, чтобы вы знали, сеньор, и всегда помнили, когда разговариваете с испанцем, что наши государственные деятели - не преступники, а люди чести. Отвечая ему, я инстинктивно поклонился:

“Сэр, я нисколько не сомневаюсь и говорю со всей искренностью, что вы сами при обычных обстоятельствах являетесь человеком высочайшей чести. Твое самопожертвование показало мне это; и я дополнил это знание, увидев, какую боль ты испытываешь даже при мысли о бесчестии”. Тут он низко поклонился, и в его глазах мелькнула благодарность, которая тронула меня за живое. “И все же даже ты открыто сказал мне, что вся твоя вера в честь, вся твоя пожизненная приверженность ее предписаниям не помешают тебе выполнить долг, если эти вещи столкнутся. Более того, вы уже совершали поступки, которые, как я понимаю, противоречат вашим принципам. Как же тогда вы или я можем верить, что другие люди менее высокого происхождения и с менее тонким чувством чести откажутся от преимущества для своей страны, находящейся в бедственном положении, уступив теоретической точке зрения о добре или зле? Нет, сэр, - безжалостно продолжал я, поскольку чувствовал, что с его стороны было бы очень любезно окончательно закрыть эту дверь надежды, - Мы не должны предпринимать никаких шагов, которые передадут в руки других опеку над тем сокровищем, попечителем которого вы до сих пор считали себя и владельцем которого я теперь считаю себя”.

Целых несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Лицо его становилось все более и более неподвижным и суровым; наконец он встал с таким решительным видом, что мои пальцы инстинктивно сжали рукоятку револьвера. Я подумал, что он, возможно, вот-вот бросится на меня и попытается, несмотря на то, что шансы были против него, бороться за нынешнее господство. Затем, не двигаясь с места, он заговорил:

“Когда я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать мое доверие к его полноте, но потерплю неудачу, я попрошу правительство моей страны предъявить ее другу Англии дружественные претензии, чтобы мы могли получить хотя бы часть сокровищ; и тогда я посвящу себя мести за мою честь тем, кто помешал мне выполнить мой долг!” Это была своего рода речь, которая снова взбодрила меня. Это было обещание войны, как мужчина мужчине, и я мог понять это лучше, чем тонкости, которые теперь опутывали нас. Я сунул пистолет обратно в карман и, поклонившись своему противнику, ответил:

“ И когда это время придет, сэр, вы найдете меня к вашим услугам, как пожелаете, где пожелаете и когда пожелаете. Тем временем, когда вы впервые переведете дело в международную плоскость, я позабочусь о том, чтобы американское правительство, в котором заинтересованы мои дорогие друзья, дружески потребовало от своего друга, Англии, чтобы она не предпринимала никаких шагов в отношении этого конкретного сокровища — если оно действительно находится в ее распоряжении, — которое может быть использовано во вред трансатлантической державе. Таким образом, вы видите, сэр, что в любом случае должно пройти время до окончательного урегулирования. Ничего нельзя сделать до окончания нынешней войны, когда, как я понимаю, непосредственная потребность в военных средствах отпадет. Тогда будьте очень осторожны, предпринимая какие-либо шаги, чтобы привлечь на сцену другие силы, кроме нас; силы гораздо более сильные и, возможно, гораздо менее щепетильные ”. Он ничего не ответил, но долго смотрел на меня с молчаливым холодным презрением. Потом тихо сказал:

“ Позволите ли мне, сеньор, удалиться? Я поклонился и проводил его до двери. Выйдя на улицу, он обернулся и, высоко приподняв шляпу в старомодной, величественной манере, поклонился. Он прошел по переулку в сторону Виннифолда, ни разу не оглянувшись.

Пока я стоял и смотрел на него, я видел в сумерках голову Гормалы, время от времени показывающуюся над низким зеленым берегом, ограждавшим край утеса. Она согнулась пополам и тайно следовала за испанцем.

Я вернулся в дом, чтобы все обдумать. В целом, мы становились настолько сложными, что, казалось, не было никакого прямого пути, по которому можно было бы пойти. В глубине души у меня была твердая мысль, что лучшее, что я мог бы сделать, - это передать сокровище на хранение полиции; сообщить шерифу; и заставить моего поверенного подать официальное заявление о праве собственности, где бы оно ни было предъявлено. Тогда я должен уговорить Марджори приехать на наш медовый месяц. Я видел, что ее разум был почти, если не совсем, готов принять этот шаг; и на некоторое время я погрузился в грезы наяву.

Я вернулся к реальности вещей, смутно и постепенно осознавая, что стало темно. Итак, я приготовился к ночи, помня о том, что в моем распоряжении было огромное сокровище, и что отчаявшийся человек, который утверждал, что представляет его владельца, знал, что оно у меня в доме. Только после того, как я проверил запоры на всех окнах и дверях, я начал готовить еду.

К этому времени я был чрезвычайно голоден; поев, я уселся перед ярко горящим костром из сосновых поленьев, раскурил трубку и начал размышлять. Снаружи усиливался ветер. Я слышал, как он свистит на крыше, и время от времени он ревел и свистел в трубе; прыгающий огонь, казалось, отвечал на его призыв. Я не мог думать определенно; мои мысли продолжали кружиться по кругу от испанца к сокровищу, от сокровища к Гормале, от Гормалы к Марджори, а от Марджори снова к испанцу. Каждый раз, когда цикл завершался и мои мысли возвращались к Марджори, мой восторг, когда я думал о ней и о нашем будущем, омрачался смутным беспокойством. Именно с этого момента возникла мысль о доне Бернардино, положившая начало следующему витку размышлений. Во всех моих мысленных блужданиях он стал доминирующим персонажем; его гордость, его чувство долга, которое подчиняло даже честь, его отчаяние, его горе - все, казалось, было со мной и вокруг меня. И снова я задрожал, когда подумал, что такие самоотверженные силы могут быть обращены против Марджори.

Мало-помалу, несмотря на все мои тревоги, мной овладело расположение ко сну. Я действительно был почти измотан. События последних нескольких дней навалились друг на друга так быстро, что у меня не было времени на паузу. Даже долгий сон, увенчавший бдение в водяной пещере, не позволил мне, так сказать, выспаться; это была скорее оплата долга природе, чем вложение капитала. Меня утешала мысль, что Марджори пообещала мне, что не покинет Кром-Касл до моего приезда.Думая, что я в безопасности, я завернулся в пледы — выбрав те, которыми пользовалась она, — и уснул.

Я думаю, что даже во сне я не терял ощущения своего окружения, потому что во сне мои мысли текли в том же русле, что и наяву. Здесь снова все тревожащие элементы моей жизни в последнее время смешались воедино; и своего рода тревога по поводу чего-то неизвестного, казалось, овладела мной. Насколько я помню, я спал урывками; часто просыпался в какой-то агонии неопределенного предчувствия. Пару раз я разжигал догорающий костер, потому что в нем чувствовалось что-то вроде товарищества. Снаружи ветер завывал все громче, и каждый раз, ложась отдохнуть, я плотнее закутывалась в пледы.

Однажды я окончательно проснулся. Мне показалось, что я услышал крик, и, естественно, в моем теперешнем расположении духа мои мысли обратились к Марджори, которой грозила какая-то опасность; она звала меня. Какова бы ни была причина, она дошла до моего мозга сквозь густую пелену сна; мое тело откликнулось, и прежде чем я успел подумать, почему или зачем, я уже стоял на полу совершенно бодрый, насторожившийся и тяжело дышащий. Снаружи снова раздался резкий крик, от которого меня мгновенно бросило в холодный пот. Марджори была в опасности и звала меня! Инстинктивно я подбежал к окну и, распахнув ставни, распахнул раму. Снаружи было темно, и только холодная полоска на дальнем восточном горизонте предвещала приближающийся рассвет. Поднялся сильный ветер и пронесся мимо меня в комнату, шелестя бумагами и заставляя плясать языки пламени. Время от времени мимо меня на крыльях ветра с криком проносилась птица, потому что дом находился так близко к морю, что птицы не обращали на него внимания, как обычно обращали бы на человеческое жилье. Один из них подошел так близко, что его крик, казалось, громко прозвучал у меня в ушах; несомненно, это был именно такой крик, который вырвал меня из сна. Некоторое время я колебался, не отправиться ли мне сразу в Кром; но сомнения взяли верх. Я не мог войти в дом в такой поздний час, не подняв тревоги и не вызвав толков. Поэтому я вернулся в угол у камина и, подбросив свежих поленьев и уютно устроившись в своем гнезде из ковриков, вскоре обнаружил, что на меня снова нисходит сон. Безмятежность мысли, которая приходит с наступлением дня, использовала свою силу ....

На этот раз я просыпался медленнее. Стук был непрерывным и повелительным; но это не был пугающий звук. Все мы более или менее привыкли к таким звукам. Я прислушался; и постепенно ко мне вернулось осознание того, что меня окружает. Стук был определенно настойчивым.… Я обулся и подошел к двери.

Снаружи стояла миссис Джек, выглядевшая встревоженной и разгоряченной, несмотря на холодный ветер, который, казалось, свистел вокруг дома. Когда я открыл дверь, она проскользнула мимо меня и закрыла ее за собой. От ее первых слов у меня упало сердце, а кровь застыла в жилах от смутного ужаса:

- Марджори здесь? - спросил я.

ГЛАВА XLIII

ЧЕСТЬ ИСПАНЦА

Миссис Джек увидела ответ в моих глазах еще до того, как заговорила, и, пошатнувшись,красная прислонилась спиной к стене.

“Нет, - сказал я. - Почему ты спрашиваешь?”

“ Ее здесь нет! Значит, что-то не так; сегодня утром ее не было в своей комнате!”

Этим утром! Эти слова заставили мои мысли работать. Я посмотрела на часы; было уже больше десяти. В каком-то оцепенении я слушал, как миссис Джек продолжала.

Сначала я не сказал ни слова никому из слуг, потому что не хотел их разговорить. Я сам обошел весь дом. На ее кровати не было постели; я снял с нее одежду и грубо набросил ее снова, чтобы горничная ничего не заподозрила. Затем я тихо спросил, видела ли ее кто-нибудь из горничных; но никто не видел. Поэтому я сказал так спокойно, как только мог, что она, должно быть, вышла рано прогуляться; и я позавтракал. Потом я приготовил тележку и сам поехал сюда. Что бы это могло быть? Вчера вечером она сказала мне, что никуда не уйдет, пока ты не придешь; а она всегда так точна, когда что-то говорит, что, должно быть, что-то не так. Немедленно возвращайся со мной! Я так встревожен, что не знаю, что делать”.

Мне хватило двух минут, чтобы привести себя в порядок; затем, захлопнув за собой дверь, мы сели в повозку и поехали в Кром. В первый и в последний раз мы ехали тихо, чтобы не привлекать внимания своей скоростью; но на среднем пространстве мы летели. По дороге миссис Джек рассказала мне, что прошлой ночью она легла спать, как обычно, оставив в гостинойМарджори, которая сказала ей, что сейчас пойдет в библиотеку писать, так как ей нужно было просмотреть много писем, и что ее никто не должен был ждать. Это была ее обычная привычка, когда она засиживалась допоздна; поэтому это не привлекало лишнего внимания. Миссис Джек, которая любила вставать рано, одевалась за час до того, как пойти в комнату Марджори. В ходе ее расспросов среди слуг один из них, в чьи обязанности входило открывать дверь в холл, сказал ей, что она нашла ее запертой и запертой на цепочку, как обычно.

В доме в Кроме все было тихо. Я сразу же направился в библиотеку, поскольку это, по-видимому, было последнее место, где была Марджори. По дороге я спросила миссис Джек, не осталось ли каких-нибудь писем, которые нужно было отправить. Она ответила, что нет! что обычно они кладутся в коробку на столике в прихожей, но она сама посмотрела, когда спустилась, чтобы положить письмо в Америку. Я сразу же подошел к столу у камина, за которым Марджори обычно сидела по вечерам. Там было много письменных принадлежностей, чистой бумаги и конвертов, но ни малейшего признака письма или чего-либо написанного. Я оглядел комнату, но не увидел ничего, что привлекло бы мое внимание. Я еще раз спросил миссис Джек, что Марджори сказала ей о своем намерении не покидать замок до моего прихода. Сначала с некоторой запинкой, как будто боясь нарушить доверие, но потом более свободно, как будто радуясь возможности говорить, она рассказала мне все:

“Дорогое дитя приняло близко к сердцу то, что я сказал вчера о том, что она живет со своим мужем. После того как ты ушел, она подошла ко мне и положила голову мне на грудь, как делала в детстве, и заплакала; и сказала мне, что я был очень добр к ней. Дорогая! И что она приняла решение. Теперь она осознала свой долг перед мужем и то, что, поскольку он хотел, чтобы она оставалась в доме, ничто на свете не заставило бы ее покинуть его до его прихода. Это был первый акт ее новой обязанности! И, о моя дорогая! вот почему я была так обеспокоена, когда обнаружила, что ее все-таки нет в доме. Я не понимаю этого; должно быть, кто-то идет пешком, чего я не знаю; и я полна страха!” Тут пожилая леди совершенно сломалась. Я почувствовала, что сейчас любое самообладание было драгоценно. Не следовало оставлять миссис Джек в неведении об опасности, поэтому я рассказал ей в нескольких словах, насколько мог, о продолжающемся шантаже и о наблюдении, установленном Секретной службой Соединенных Штатов. Сначала она была ошеломлена; но ее раннее знакомство со всевозможными опасностями сослужило ей хорошую службу. Очень скоро ее волнение приняло практическую форму. Я сказал ей, что ухожу за помощью и что она должна присмотреть за домом до моего возвращения. Я бы попробовал воспользоваться потайным туннелем, но из того, что сказала миссис Джек, я был убежден, что Марджори никогда не покидала дом по собственной воле. Если ее схватили, то к этому времени она, несомненно, была уже далеко. Возможно, шантажисты нашли тайный ход в Замок, по которому пришел дон Бернардино. Тут мысль пришла мне в голову в полную силу; вот как они его обнаружили. Они видели Дона и следили за ним!… Я чувствовал, что на нем навалился еще один долг за наш судный день.

Я снова забрался в повозку и поехал к Крудену изо всех сил. По дороге я составлял свои планы и держал в уме телеграммы, готовые к немедленному отправлению. Некоторое время я сомневался, стоит ли мне идти в другое телеграфное отделение, чтобы люди Крудена не узнали слишком много. Но теперь не было необходимости скрываться. Я не боялся, что кто-нибудь узнает, хотя и решил по возможности соблюдать осторожность и хранить тайну. Канал был занят, поэтому я воспользовался бланками срочной телеграммы, которые прислал мне Адамс. Нельзя былотерять ни минуты; одно письмо было отправлено, пока я писал следующее. Адамсу я сказал:

“Они добились успеха: телеграфисты немедленно находят меня в Crom. Приезжай, если сможешь. Нужна любая помощь, какую только можно получить. Жизненно важное время...”

Кэткарту я телеграфировал в его дом в Инвернесшире:

“Приди ко мне без промедления. Жизненно важно. Нужна любая помощь”. Я знал, что он поймет и придет вооруженным.

Поскольку пройдет немного времени, прежде чем можно будет что-либо предпринять, я решил найти дона Бернардино, если это возможно, и убедить его показать мне потайной выход. Без знания этого мы были бы бессильны; с его помощью мы могли бы найти какую-то зацепку. Я не решил, что буду делать, если он откажется; но мне показалось, что инстинктивный скрежет моих зубов и сжатие пальцев дали ответ на мой вопрос. Единственное, чему я был рад, так это тому, что он был джентльменом. В таком деле, как то, которым я занимался, были возможности, если даже не было определенной надежды.

Я поехал в Эллон и у тамошнего агента узнал его адрес. Вскоре я нашел его: старомодный дом недалеко от города, в крошечном парке, окруженном огромными деревьями. Я оставил повозку на дороге, а кобылу привязал к столбу ворот, поскольку там не было ни привратника, ни сторожки. Прежде чем позвонить в дверь холла, я увидел, что мой револьвер уже наготове. Как только дверь открылась, я вошел и сказал открывшей ее старухе:

- Мистер Барнард, я полагаю, в кабинете? У меня к нему неотложное дело!” Она была настолько ошеломлена внезапностью моего появления и речью, что указала на дверь, сказав: “Он там”.

Когда я вошел в комнату, закрыв за собой дверь, Дон, сидевший в большом кресле спиной к двери, беззаботно повернулся . Он явно не ожидал какого-либо беспокойного посетителя. Однако, как только он увидел меня, он вскочил на ноги, вся его враждебность проснулась. По мере того как он вглядывался в мое лицо, его беспокойство росло; и он огляделся по сторонам, словно в поисках какого-нибудь оружия. Я положил руку на револьвер и сказал как можно спокойнее, вспомнив его собственные точные манеры:

“ Простите мое вторжение, сэр, но мне срочно нужно поговорить с вами. Полагаю, в моем тоне было что-то такое, что донесло до его сознания мысль, что я каким-то образом изменился с тех пор, как мы встретились. Что бы я ни делал, я не мог скрыть тревоги в своем голосе. После паузы он сказал:

-Что касается сокровищ?

“Нет!” - сказал я. “Со вчерашнего вечера я даже не думал об этом”. Странное, новое выражение появилось на его лице, выражение, в котором надежда и беспокойство, казалось, были в равных долях. Он снова сделал паузу; я видел, что он задумался. Я машинально нетерпеливо постукивал ногой по полу; золотые мгновения пролетали незаметно. Он осознал серьезность моего намерения и, явно обратив свое внимание на меня, сказал:

“ Продолжайте, сеньор! К этому времени я уже хорошо представлял, что собираюсь сказать. В мои намерения не входило еще больше настраивать испанца против себя; во всяком случае, вначале. Позже это может оказаться необходимым; но сначала я должен исчерпать другие средства.

- Я пришел, сэр, просить вашей помощи, помощи джентльмена; и я не знаю, как ее попросить. - Сквозь благородную вежливость испанца проступила нотка горечи, когда он ответил:

“ Увы! Сеньор, мне знакомо это чувство. Разве я сам не просил о подобном и не склонялся напрасно! Мне нечего было сказать в ответ на это, поэтому я продолжил:

- Сэр, я знаю, что вы можете пойти на большие жертвы: я прошу не ради себя, а ради женщины, находящейся в опасности! Он быстро ответил:

“ Леди! в опасности! Скажите "Сеньор"! В его резком тоне была такая надежда и целеустремленность, что мое сердце инстинктивно подпрыгнуло, когда я продолжила:

“ В опасности, сэр, для жизни, для чести. Я обращаюсь к вам с просьбой отбросить ваши чувства ненависти ко мне, какими бы справедливыми они ни были, и прийти как истинный джентльмен ей на помощь. Я набрался смелости спросить об этом, потому что, я думаю, именно из-за вашего поступка ей угрожала опасность — непосредственная опасность. Он сразу покраснел:

“ Через меня! Опасность для чести леди из-за меня! Берегитесь, сэр! Берегитесь! Я поспешно продолжил:

“Проникнув в замок через потайной ход, другие враги леди, низкие и беспринципные, которые замышляли похитить ее ради выкупа, несомненно, сделали проникновение в замок для них иным способом невозможным. Теперь мы должны найти ключ, и немедленно. Скажи мне, умоляю тебя, о тайном пути, чтобы мы могли немедленно начать наши поиски. Несколько секунд он разглядывал меня насквозь; я думаю, он заподозрил какой-то заговор или ловушку, потому что медленно произнес:

“ А сокровище, ты можешь оставить его? Я горячо ответил:

“ Сокровище! Я даже не думал об этом с тех пор, как пришло известие об исчезновении Марджори! Тут я понял, что он приступает к своей бессовестной цели и разыгрывает мой проигрыш против своего собственного; и мне пришла в голову мысль, которая раньше даже не приходила мне в голову — был ли он похитителем именно с целью такой сделки? Я достал из кармана ключ от дома в Уиннифолде и протянул ему. “ Вот, сэр, - сказал я, “ ключ от моего дома. Возьми его со всем, что в нем содержится, и ко всему, к чему оно ведет! Сокровище там, где ты оставил его прошлой ночью; только помоги мне в моей нужде”.

Он нетерпеливым жестом отмахнулся от моей руки и просто сказал:

“ Я не торгуюсь честью женщины. Это важнее всех сокровищ пап или королей; важнее клятвы и долга де Эскобан. Приди! Сеньор, нельзя терять времени. Давайте сначала уладим это дело; позже мы сможем уладить дела, которые останутся между нами!

“ Ваша рука, сэр, - вот и все, что я смог сказать. “ В такой беде, как моя, нет помощи лучше, чем помощь джентльмена. Но не окажешь ли ты мне честь, сохранив ключ? Этот другой - доверие, которое ты завоевал честью; как твой великий предок давным-давно завоевал свой славный долг. Он не колебался; все, что он сказал, беря ключ, было:

- Это часть моего долга, от которого я не должен отказываться.

Когда мы выходили из дома, он выглядел как новый человек — человек, родившийся заново; в его лице, голосе и движениях было такое радостное веселье, что я удивилась. Я не удержался и сказал, когда мы сели в повозку и тронулись в путь:

“ Вы выглядите счастливым, сэр. Хотел бы я чувствовать то же самое.

“ Ах, сеньор, я невероятно счастлив. Я счастлив, как человек, поднявшийся из ада на Небеса. Теперь моей чести больше ничто не угрожает. Бог был добр ко мне, показав путь, даже к смерти, без бесчестия”.

Пока мы летели к Крому, я рассказал ему все, что знал о потайном ходе между часовней и памятником. Он удивился, что я раскрыл секрет, но когда я рассказал ему о том, как банда шантажистов использовала этот способ, чтобы ускользнуть от сотрудников Секретной службы, он внезапно воскликнул:

“ Был только один человек, который когда-либо знал тайну этого прохода; мой родственник, у которого я жил в Кроме в молодости, рассказал мне о нем. Он много пытался найти вход в Замок, и в конце концов под угрозой он уехал в Америку. Он был низкопробным человеком и вором. Должно быть, это он вернулся спустя столько лет и рассказал о тайном пути. Увы! они, должно быть, следили за мной, когда я уходил, ничего не подозревая; и так раскрыли другой секрет ”. Затем он попытался объяснить, где находится вход. Это было не в комнате, где мы ожидали, а в узком углу лестницы, весь угол которой состоял из одного камня и образовывал вход.

Когда мы прибыли в Кром, то обнаружили, что меня ждали сотрудники Секретной службы, получившие инструкции из Лондона. Были также телеграммы от Адамса и Кэткарта, в которых говорилось, что они едут присоединиться ко мне. Адамс телеграфировал из Абердина, а Кэткарт - из Кингусси. Миссис Джек была с детективами и провела их по комнатам, которыми пользовалась Марджори. Они вызывали слуг одного за другим и допрашивали их на предмет того, что им известно. На этом настоял главный человек; он сказал, что дела сейчас слишком серьезны, чтобы и дальше валять дурака. Слугам ничего не сказали, даже о том, что Марджори пропала; но, конечно, у них были свои подозрения. Был отдан безапелляционный приказ, согласно которому никто не должен покидать дом без разрешения. Шеф полиции признался мне, что миссис Джек была совершенно сломлена, когда рассказала ему, что Марджори все это время знала о шантажистах и никогда не рассказывала ей. “Но сейчас с ней все в порядке, сэр”, - заключил он. “Эта пожилая леди просто полна песка; и я говорю вам, что голова у нее ровная. Она думала обо всем, что могло бы быть нам полезно. Думаю, за последние полчаса я услышал об этом шуме больше, чем за последние две недели ”.

По указанию дона Бернардино мы прошли в библиотеку. Я попросил миссис Джек послать за лампами исвечами, и их вскоре принесли. Тем временем я попросил послать одного из детективов в старую часовню, а другого - к памятнику на холме. Обоих предупредили, чтобы они держали оружие наготове и никого не пропускали ни под каким видом. Каждому перед уходом я объяснил секретный способ входа.

Дон подошел к одному из книжных шкафов — к той самой секции, где находилась полка, на которую я поставил старый учебник права. Достав именно этот том, он сунул руку внутрь и нажал на пружину. Раздался слабый щелчок. Он поставил книгу на место и медленно надавил на книжный шкаф. Казалось, очень медленно она подалась перед ним, а затем, повернувшись на шарнире с одной стороны, оставила открытую полость, через которую мог легко пройти человек. Я уже был готов броситься в дом с лампой в одной руке и револьвером в другой, когда начальник сыскного отдела положил мне руку на плечо и сказал:

“ Подождите минутку. Если вы будете двигаться слишком быстро, вы можете стереть какой-нибудь знак, который дал бы нам ключ к разгадке! Мудрость его речи нельзя было отрицать. Инстинктивно я отпрянул назад; двое опытных наблюдателей приблизились к дверному проему и, держа свою лампу так, чтобы освещать весь проем, приступили к тщательному осмотру. Один из них опустился на колени и осмотрел пол; другой сосредоточил свое внимание на крыше и стенах. После молчания, длившегося, возможно, минуту, человек, стоявший на коленях, встал и сказал:

“ В этом нет никаких сомнений! Здесь, в дверях, была жестокая борьба!

ГЛАВА XLIV

ГОЛОС В ПЫЛИ

Один из мужчин достал свою записную книжку и начал стенографировать быстрые высказывания шефа, повторяя их, чтобы проверить точность, по мере того, как он продолжал:

“ Следы видны легко: пол покрыт толстым слоем пыли, а стены покрыты ею толстым слоем. На полу следы нескольких ног — запутавшихся в борьбе, позже могут быть различимы отдельно — одной женщины — также волочащейся длинной юбки. На стенах следы рук, пальцы растопырены, как будто пытающихся ухватиться. Одни длинные следы вдоль стены, другие поперек.

Выступающий здесь поднял свою лампу и поднес ее к отверстию, насколько позволяла его рука; затем он продолжил:

“Ступеньки уходят вниз направо. Борьба, кажется, прекратилась. Следы более четкие.”... Затем шеф повернулся к нам:

“ Я думаю, джентльмены, мы можем сейчас войти. Следы можно будет различить и идентифицировать позже. Мы должны попытаться уничтожить их, иначе нам не пройти по этому узкому проходу. Тут я заговорил; мысль возникла в моем мозгу с тех пор, как детектив указал на следы пальцев на стене “вдоль и поперек”:

“Остановитесь на минутку, пожалуйста! Позвольте мне взглянуть на знаки на стене, прежде чем кто-нибудь войдет; проход узкий, и их можно стереть. ” Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, какой символ означал “а“, а какой - ”б". Перпендикулярные штрихи были “а", а горизонтальные “б”." Марджори не теряла голову, даже в это трудное время, и оставляла сообщение для меня, пока ее тащили вперед. Я понял, почемуборьба прекратилась. Схватив ее и втолкнув в узкий дверной проем, она сначала упорно сопротивлялась. Затем, когда она поняла, что может оставить после себя зацепку, она, очевидно, согласилась уйти тихо, потому что так у нее были развязаны руки. Было бы нелегкой работой нести или тащить силой невольную пленницу по этому узкому неровному проходу; несомненно, похитители так же, как и она, хотели, чтобы она шла тихо. Я сказал детективам:

“ Эти знаки на стене зашифрованы, я могу их прочесть. Дайте мне лучшую лампу, которая у нас есть, и позвольте мне идти первым.

Итак, стройной процессией, оставив двух мужчин в библиотеке с миссис Джек охранять вход, мы прошли в потайной ход. Пока я зачитывал слова, написанные на стене, человек с записной книжкой записывал их, а его спутник держал свечу, чтобы он мог это сделать. Как билось мое сердце, когда я читал послание моей дорогой девочки, помеченное на стене с внутренней стороны, в какую бы сторону ни шли изгибы. Очевидно, что она привлекла бы меньше внимания, руководствуясь таким образом, когда проходила мимо. Она держала руку низко опущенной, чтобы ее знаки не были перепутаны со знаками, оставленными мужчинами, которые, руководствуясь таким же образом, держали свои руки на естественной высоте. Ее знаки тянулись непрерывно, даже после того, как мы вошли в проход между часовней и памятником; надпись гласила следующее:

Вошли четверо мужчин —двое ждали в проходе через книжный шкаф-поздно—ударили одного—боролись—потом тихо-руки свободны - тот же голос, который мы слышали в Часовне. Тонкий голос перышка, невысокий мужчина, смуглый — все в маске —Томми с виски, хриплый голос, крупный мужчина, песочного цвета, большие руки —Даго, низкий голос, смуглый, на левой руке не хватает мизинца—Макс, молчаливый, кивает, чтобы заговорить, думает глупо—двое других впереди, слишком далеко, видят, слышат ”.

В паузе я услышал, как старший детектив пробормотал:

“Эта девушка - настоящий персик. Мы ее еще поймаем!” Место, на котором мы остановились, находилось там, где ответвлялся путь к водохранилищу. Здесь Марджори, вероятно, стояла спиной к стене и держала руки за спиной, потому что удары были мельче и неровнее. Были ошибки, которые выводили меня из себя, и я мог разобрать только несколько слов — “шепчет“ — "только слово может услышать ‘мэнс’. Очевидно, между ее похитителями шел какой-то разговор, и она использовала свои возможности. Затем мы пошли дальше и обнаружили, что знаки обновились. Это пронзило меня до глубины души, когда я увидел пятно крови на одной из отметин; грубое неуверенное движение и острые края камня оставили отпечаток на ее нежной коже. Но позже следы крови продолжились, и я не мог отделаться от мысли, что она нарочно порезала пальцы, чтобы получить более очевидную улику. Когда я поделился своим предположением с детективом, его инстинкт, натренированный в подобных вопросах, проявил более проницательность, чем мой собственный:

“Более вероятно, что она готовится оставить отметину, которую мы сможем увидеть, когда они вытащат ее из туннеля. Они могут не заподозрить намерения, если ее пальцы уже кровоточат!” Слова, следующие за остановкой, где я прочитал “мэнс”, были:

“Лодка готова—Чайка—Гроб—Катафалк—похороните остров...”

Здесь следующая отметина вместо горизонтальной резко пошла вниз под углом, и кровь была грубо стерта. Это было так, как если бы ее ударили по руке в момент нанесения метки. Похитители заподозрили ее. На стене больше не было следов. Однако я не мог представить, что Марджори будет полностью сбита с толку. У нее были безграничные ресурсы, и она, несомненно, нашла бы какой-нибудь другой способ оставить зацепку. Поэтому, приказав остальным держаться подальше, я направлял лучи лампы на крышу, стены и пол, пока мы продвигались вперед.

Это была странная сцена. Свечи и лампа казались лишь пятнами света в чернильно-черной тьме; движущиеся фигуры проецировались на фоне огней, когда я оглядывался; тишина, нарушаемая шаркающим топотом спотыкающихся ног по каменному полу; нетерпеливые напряженные лица, когда из-за изменения освещения они появлялись в поле зрения. Все это на мгновение тронуло меня, потому что в его серьезности был проблеск надежды.

Я попытался поставить себя на место Марджори. Если бы ее руки были бесполезны, а они были бы бесполезны, если бы она не могла пользоваться ими без подозрений — даже если бы они сейчас не были связаны, что вполне вероятно, — ее следующее усилие было бы предпринято ногами; поэтому я внимательно следил за любым знаком, сделанным таким образом. Вскоре я наткнулся на отметину, о которой подозревал. Это было всего в нескольких шагах от последней отметки на стене. Это было что-то вроде волочения ноги, где было небольшое скопление пыли, мусора или песка. Впереди было больше таких следов. Поэтому, сделав остальным знак держаться подальше, я последовал за ними, стараясь никого из них не потревожить. Это были всего лишь грубые следы, оставленные во время спотыкающегося продвижения; и на какое-то время я был сбит с толку, хотя и мог различить следы маленьких ножек Марджори среди больших. Затем я вернулся и посмотрел на них заново, с самого начала, и меня озарил свет. Они были сделаны правой или левой ногой, как требовалось; таким образом, она могла воспроизвести двусловный символ. Перевод теперь был достаточно прост, и, следовательно, дальше, к выходу из туннеля, я мог разобрать почти каждое написанное слово. Было всего несколько случаев, когда знак не был достаточно заметен, чтобы я мог его прочитать.

“ Подозрительно. Связанные руки — с кляпом во рту —найти Чайку—найти Мэнса.

Это была печально медленная работа, и временами мое сердце замирало от досадной задержки в нашем продвижении. Однако, вконце концов, это был прогресс, и это поддерживало нас. Все это время, пока мы продвигались к памятнику, я думал о слове “пасторский дом”, и теперь его повторение показало его важность. Было бы необходимо, чтобы у похитителей было какое-то место, в котором они могли бы спрятать свою пленницу, прежде чем они смогут вывезти ее из страны. То, что это последнее было бы необходимым шагом к их цели, было очевидно; но слово "Чайка" все уладило.

Когда мы добрались до входа в туннель, мы обследовали каждый дюйм пути; таково было желание детектива, а не мое собственное. Марджори, как мне показалось, вошла бы тихо через вход. Она знала бы, что здесь за ней наблюдают с особой тщательностью; и приберегла бы себя для менее подозрительной возможности. Она также знала бы, что если бы я вообще шел по ее следу, то смог бы последовать за ней через потайной вход.

Снаружи, на земле рядом с памятником, не было никаких необычных следов прохода. Участок голой земли и гравия, который мы заметили раньше, не оставлял следов шагов. Те, кто пользовался им, очевидно, позаботились о том, чтобы не было никаких указателей. Мы медленно пошли по маршруту, которым, как я выяснил в ходе моих предыдущих экспериментов с нитью, обычно пользовались. Вскоре один из американцев попросил меня остановиться, так как он увидел следы ног. Хоть убей, я ничего не мог различить в, казалось бы, нетронутой массе сосновых иголок. Но этот человек, который в юности побывал в стране индейцев, кое-чему научился в выслеживании; он мог интерпретировать знаки, невидимые другим с менее развитыми инстинктами. Он опустился на колени и исследовал землю, дюйм за дюймом, с помощью микроскопа. Около десяти ярдов он прополз на четвереньках, занимаясь этимспособом. Затем он встал и сказал:

“ Теперь ошибки нет. Там шестеро мужчин и женщина. Они несли ее и бросили здесь! Мы не оспаривали его отчет и даже не спрашивали, как он к нему пришел; мы все были вполне довольны, приняв его.

Затем мы двинулись в очевидном направлении, в котором простиралась местность; мы направлялись к большой дороге, которая проходила мимо ворот Крома. Я попросил остальных позволить мне идти первым, так как знал, что это будет шанс Марджори продолжить свое предупреждение. Конечно же, вскоре я увидел легкое шевеление сосновых иголок, а затем еще и еще. Я произнес по буквам слово “Мэнс”, потом еще раз “Мэнс”, а позже “попробуйте все Мэнсы поблизости”. Затем надпись на указателе прекратилась; мы вышли из леса на заросшее травой поле, которое спускалось к большой дороге. Здесь, за просекой в конце поля, в пыли виднелись следы нескольких ног, конский топот и колеи от колес. Чуть дальше были заметны следы колес какого—то четырехколесного транспортного средства; и по тому, как пыль и гравий в следах копыт поднимались назад, мы легко могли видеть, что лошади скакали галопом.

Мы остановились и держали военный совет. Все мы, конечно, понимали, что кто-то должен следовать по следу кареты и попытаться таким образом добраться до места добычи. Что касается меня, то я чувствовал, что полагаться на отметку колеса в такой стране перекрестков - это лишь малая вероятность. В любом случае, эта суровая погоня должна была быть долгой, в то время как время было жизненно важным, каждая минута была драгоценна. Я решил попытаться следовать подсказке Марджори. “Попробуйте каждый дом священника поблизости”. Для этого нам следовало бы добраться до какого-нибудь центра, где мы могли бы получить список всех церквей по соседству. Эллон, естественно, был подходящим местом, так как находился в центре района. Все они согласились с моиммнением; поэтому мы поспешили обратно в Кром, оставив двух человек, следопыта и еще одного, преследовать беглецов. До сих пор дон Бернардино не произнес ни слова. Он был настороже, и жадный блеск его глаз помогал; но после того, как он показал нам тайный ход и обнаружил, что я уже знаю внешний проход так же хорошо, как и он, или даже лучше, он удовлетворился бдительностью. Теперь он предложил:

“ Есть еще лодка! Не будет ли хорошо, если кто-нибудь займется этой стороной дела? Таким образом, мы будем вооружены вдвойне”.

Его совет понравился начальнику сыщиков, хотя я видел, что испанец отнесся к нему с подозрением. Он ответил с явной осторожностью:

“ Совершенно верно! Но об этом мы позаботимся сами; когда приедет мистер Адамс, он поднимет шумиху! Испанец поклонился, и американец ответил на любезность натянутой спиной. Даже в такое напряженное время расовые вопросы нельзя было полностью забывать.

В зале в Кроме мы обнаружили, когда возвращались через старую часовню, Сэма Адамса. Он прибыл сразу после того, как мы отправились на поиски, но побоялся следовать по земле, чтобы не разминуться с нами; он благоразумно не стал пробовать подземный ход, поскольку у него не было надлежащего освещения. Его приезд был большим утешением для миссис Джек, которая, всегда радовавшаяся видеть своего соотечественника, теперь почти прильнула к нему. Он привел с собой двух молодых людей, от одного вида которых у меня потеплело на сердце. Одного из них он представил как “лейтенанта Джексона из Вест-Пойнта", а другого как “лейтенанта Монтгомери из Аннаполиса”. “С этими мальчиками все в порядке!” - добавил он, нежно кладя руку каждому на плечо.

“ Я уверен, что это так! Джентльмены, я благодарю вас от всего сердца за то, что вы пришли! - Сказал я, пожимая им руки. Оба они былипрекрасными представителями двух военных академий Соединенных Штатов. Опрятного телосложения с головы до пят; ясноглазый, решительный и бдительный; типичный представитель высоковоспитанных и тренированных джентльменов. Молодой солдат Джексон ответил мне:

- Я был слишком рад приехать, когда Адамс был настолько любезен, что добился для меня отпуска.

“ Я тоже! ” эхом откликнулся моряк. - Когда я услышал, что мисс Дрейк попала в беду, и мне сказали, что я могу прийти, мне кажется, я танцевал. Но, сэр, если они вам понадобятся, нам стоит только сказать, и мы сможем предоставить вам экипаж военного корабля — даже если каждому из них придется дезертировать!

Пока мы разговаривали, послышался стук быстрых колес, и к дверям подъехала карета из Эллона. Оттуда выскочил Кэткарт, за ним последовал высокий, решительного вида молодой человек, который двигался со свободой спортсмена.

“Я успеваю?” таким было приветствие Кэткарта, когда он бросился ко мне. Я подробно рассказал ему, как мы обстоят дела. “Слава Богу!” - горячо воскликнул он. “Возможно, мы еще успеем”. Затем он представил своего друга Макрея из Стратспила. Это был хозяин, у которого он остановился и который вызвался прийти, услышав о его вызове:

“Ты можешь доверять Дональду!” - было его простым доказательством ценности своего друга.

Это пополнение наших сил вселило в нас большую надежду. Теперь у нас было достаточно умных, решительных людей, чтобы разобраться сразу в нескольких зацепках; и на кратком совете мы распределили различные обязанности каждого из них. Кэткарту предстояло отправиться в Эллон и получить список всех особняков в окрестностях Бьюкена, а также попытаться выяснить, не сдавался ли кто-нибудь из них незнакомцам. Мы считали само собой разумеющимся, что никто из местного духовенства не был замешан в заговоре. Макрей должен был отправиться с Кэткартом и раздобыть всех верховых лошадей, каких сможет, непривлекая внимания общественности, и привести их или распорядиться, чтобы их привели в Кром как можно скорее. Адамс и сотрудники Секретной службы настаивали на секретности передвижения почти с мучительным рвением. “Вы не знаете этих негодяев, ” сказал предводитель последних. - Они самые безжалостные и жестокие негодяи в мире; и если их загнать в угол, они сделают все, что угодно, каким бы жестоким или подлым оно ни было. Они тоже хорошо воспитаны и не знают, что такое страх. Они пойдут на любой риск и сделают все, чтобы добиться своего и защитить себя. Если мы не справимся с этим делом, то можем сожалеть об этом до конца наших дней”.

Тишину в комнате нарушал только скрежет зубов и сдавленные рыдания миссис Джек.

Адамс должен был отправиться в Абердин в качестве рабочего центра и присматривать за морской стороной приключения; Монтгомери должен был участвовать в этой работе вместе с ним. Прежде чем покинуть Кром, он написал несколько шифрованных телеграмм в посольство. Он объяснил мне, что одно из его предложений состояло в том, чтобы американскому военному кораблю, курсирующему в Северном море, было, по возможности, позволено находиться у берегов Абердина в готовности к любой чрезвычайной ситуации. Когда Монтгомери услышал это, он попросил, чтобы, если возможно, от него было отправлено сообщение первому помощнику капитана “Кейстоуна": "Передайте людям конфиденциально, что они помогают Марджори Дрейк!— Тогда на часах будет тысяча пар глаз!” - добавил он в качестве пояснения.

Я должен был подождать с детективами, пока мы не получим известий от кого-либо из наших источников относительно того, что можно сделать.

Потому что было несколько возможностей. Ищейки могли отметить местность, где был спрятан пленник. Кэткарт мог бы перед этим прийти со списком особняков и их обитателей. Адамс или Монтгомери могли пронюхать о "Чайке", потому что Монтгомери уже получил приказ отправиться в Питерсхед и Фрейзербург, где собирали рыбу для летней рыбалки.

Дон Бернардино остался со мной в Кроме.

ГЛАВА XLV

ОПАСНОСТЬ

Время ожидания было невообразимо долгим и тоскливым. Когда мы с Марджори ждали смерти в водяной пещере, мы думали, что ничто не может продолжаться так долго; но теперь я знал лучше. Тогда мы были вместе, и что бы ни случилось, даже саму смерть, мы разделили бы. Но теперь я был один; а Марджори далеко и в опасности. В какой опасности я не знал, я мог только догадываться; и при каждой новой мысли о страхе я снова стискивал зубы и жаждал действий. К счастью, было чем заняться. Детективы хотели знать все, что я мог им рассказать. Сначала шеф полиции попросил миссис Джек собрать всех слуг в доме, чтобы он мог их увидеть. Она устроила все так, что они будут вместе в комнате для прислуги, и он спустился проверить. Он пробыл там недолго, но сразу же вернулся ко мне с важным выражением лица. Он закрыл дверь и, подойдя ко мне вплотную, сказал:

“ Я так и знал, что внизу что-то не так! Этот лакей сбежал! Несколько секунд я не понимал, что он имеет в виду, и попросил его объяснить.

“ Тот лакей, который гулял по ночам. Он там, конечно. Почему его нет в холле, где остальные? Просто спроси о нем старую леди. Это будет менее подозрительно, чем то, что делаю я. И тут до меня дошло, что он имел в виду.

“ В доме нет лакея! - воскликнул я.

“ Это так, мистер. Именно это я и говорю! Где он?

“ Никого нет; в доме нет слуг-мужчин. Единственные мужчины в деревне - в конюшнях.

“ Тогда это делает все еще хуже. Есть человек, которого я сам видел крадущимся из дома после наступления темноты или всумерках; и снова крадущимся из леса в предрассветных сумерках. Я сообщил об этом мистеру Адамсу. Разве он не предупредил вас об этом; он сказал, что предупредит.

“Он сделал это”.

- И вы не воспользовались его чаевыми?

“ Нет! ” тут по раздраженному выражению его лица я понял предупреждение. Никогда не стоило огорчать этого человека и настраивать его против меня каким-либо подозрением в насмешках. Поэтому я продолжил:

“ Дело в том, друг мой, что это была маскировка. Ею воспользовалась мар— мисс Дрейк! Он был по-настоящему удивлен; его изумление отразилось в его словах:

“ Мисс Дрейк! И она надела ливрею Джона Томаса? Во имя всего святого, почему?

- Чтобы сбежать от тебя!

“ Сбежать от меня! Стена, будь я проклят! Эта элегантная молодая леди надела ливрею и сбежала от меня!

“ Да, ты и остальные. Она знала, что ты наблюдаешь за ней! Конечно, она была благодарна за это! Я добавила, потому что его лицо вытянулось: “Но она все равно не смогла этого вынести. Ты же знаешь, что такое девушки, - продолжила я извиняющимся тоном, - они не любят, когда их загоняют в угол или заставляют что-то делать. Она знала, что вы все умные ребята в своей работе и не стали рисковать. Я пытался его умиротворить, но мне не стоило бояться. Он был из тех, кто подходит. Он разразился смехом, громко хлопнув себя по бедру открытой ладонью и от души сказал:

“Ну, эта девушка - маргаритка! она - персик; она “Оно”! Подумать только, она ушла у нас под носом, а у нас и в мыслях не было, что это может быть она, только потому, что мы не думали, что она снизойдет до того, чтобы надеть бриджи - и все из-за лакея. Что ж, жаль, что мы не разобрались с ее изгибами, потому что все могло быть по-другому! Неважно! Скоро мы вытащим ее из беды, и мистеру Виски Томми и его приятелям придетсяпоплатиться за свои шкуры!”

Этот маленький эпизод занял какое-то время, но реакция на тоскливое ожидание была хуже, чем когда-либо. Когда я снова начал бесконечную цепь догадок и дурных предчувствий, мне пришло в голову, что от дона Бернардино может быть какая-то польза. Шантажисты, очевидно, следили за ним; возможно, они будут следить за ним снова. Если так, то он мог быть средством расставления ловушки. Я обдумал этот вопрос, но в настоящее время не видел способа реализовать эту идею. Однако это навело меня на другую мысль. Дон был очень благороден в своем отношении ко мне, и я мог бы отчасти отплатить ему за его доброту. Хотя он был таким тихим и безмолвным, я хорошо знал, что он, должно быть, полон собственного беспокойства по поводу сокровища, которое теперь могло быть открыто не его собственным глазам. Я мог бы попросить его пойти и проследить за этим. С некоторой неуверенностью я заговорил с ним об этом, потому что не хотел никоим образом ранить его. Поскольку я твердо решил отказаться от сокровища, если потребуется, мне не хотелось, чтобы это выглядело как неблагодарный поступок. Сначала он почти обиделся, напомнив мне с неприкрытым высокомерием, что уже уверял меня, что все сокровища Испании или папства вторичны по сравнению с честью женщины. Он мне еще больше понравился за его отношение, и я попытался убедить его, что его долг - беречь это доверие, так как в противном случае оно может попасть в плохие руки. Затем меня осенила блестящая идея, которая сразу же соответствовала случаю и допускала возможность ловушки. Я сказал ему, что, поскольку шантажисты наблюдали за ним один раз, они, возможно, сделали бы это снова и даже проследили за ним до моего дома. Пока я говорил, меня осенила мысль о том, как хорошо Провидение все устраивает к лучшему. Если бы дон Бернардино не взял из библиотеки машинопись секретного письма, оно могло бы попасть в руки банды. Когда я поделился с ним этой идеей, он удивленно сказал:

“ Но я не брал бумаги! Я прочитал их на столе, но не подумал о том, чтобы убрать их. Ведь если бы я так поступил, у меня сразу же возникли бы подозрения, а моей целью было сохранить тайну, если я смогу. Меня осенила идея, и я подбежал к столу, чтобы посмотреть, где обычно лежат бумаги.

Поблизости не было никаких признаков их присутствия. Кто-то спрятал их; вряд ли это могла быть Марджори, у которой не было никаких возможных мотивов для этого. Испанец, внимательно следивший за выражением моего лица, увидел изумление, которое я испытал; он воскликнул:

“ Значит, они забрали их. Сокровище все же может оказаться приманкой, с помощью которой мы сможем их поймать. Если дело в том, что они следили за мной до вашего дома, и если у них есть какие-то подозрения, которые возникли у меня при чтении этой бумаги, то они наверняка предпримут какую-нибудь попытку. Если нужно было что-то попробовать в этом направлении, нельзя было терять времени. Мне пришлось уладить это дело в частном порядке, потому что, когда я упомянул дону Бернардино, что мне следует попросить одного из детективов пойти с ним, он сразу же отступил.

“Нет! ” сказал он. - Я не имею права и дальше подвергать опасности это доверие. Открытие было вашим, и вы узнали о тайнике раньше меня; но я не мог с моего согласия позволить какому-либо другому человеку узнать этот секрет. Более того, эти люди - враги моей страны; и нехорошо, если они узнают об этом, иначе они воспользуются своими знаниями для помощи своей стране. Вы и я, сеньор, кабальеро. Для нас где-то существует высокое правило чести, но для этих людей существует только закон!”

“ Что ж, ” сказал я, “ если вы собираетесь уходить, вам лучше не терять времени. У этих людей было уже почти шесть часов; я ушел из дома с миссис Джек чуть позже десяти. Но вам лучше быть осторожнее. Эти люди в отчаянии, и если ониоставят вас в покое, вам может быть плохо”.

Вместо ответа он вытащил из кармана револьвер. “Со вчерашнего дня, - сказал он, - я хожу вооруженным, пока все эти несчастные дела не закончатся!”

Затем я рассказал ему о входе в пещеры и дал ключ от подвала. “Убедитесь, что у вас есть свет”. Я предупредил его: “Побольше света и спичек. Когда вы доберетесь туда, будет отлив. Веревка, которую мы использовали в качестве подсказки, все еще на своем месте; мы ее не убирали”. Я видел, что эта мысль стала для него новым источником беспокойства; если бы банда была перед ним, это привело бы их к самому сокровищу. Когда он уходил, я попросил его запомнить, что, если поблизости появятся какие-либо признаки присутствия людей, он должен немедленно вернуться или сообщить нам, чтобы мы могли прийти и поймать их, как крыс в ловушку. В любом случае он должен был послать нам весточку, чтобы мы могли знать о его передвижениях, а следовательно, и о передвижениях наших врагов. В такой борьбе, как наша, знание было всем.

Вскоре после его ухода прибыли верхом Кэткарт и Макрей. Они сказали, что за ними следовали еще три верховые лошади. У Кэткарта был список всех церквей и поместий всех священнослужителей всех оттенков вероучения в Бьюкене; и получился довольно внушительный список. У него также была карта округа Абердин и список домов, сданных на лето или на любой другой период в течение него. Конечно, это был всего лишь список агентов, и он не содержал бы каждую сдачу в аренду в частном порядке.

Мы сразу же принялись за работу с картой и списками и вскоре отметили имена, которые могли нам пригодиться, и те, которые в последнее время передавались незнакомым людям. Затем Кэткарт, Гордон и все детективы, кроме шефа полиции, отправились верхом со списком мест, которые следовало посетить. Все они должны были вернуться с докладом как можно скорее. Шеф вел учет мест, которые должен был посетить каждый. Когда остальные ушли, я спросил его, не знает ли он, где по соседству живет кто-нибудь из предполагаемых членов банды. Он сказал, что ему неловко отвечать на вопрос, и он, конечно, выглядел так. “Дело в том, ” сказал он застенчиво, - что с тех пор, как эта юная леди втоптала эти имена в грязь и вбила их в мою тупую голову, я довольно хорошо знаю, кто они такие. Если бы я знал об этом раньше, то легко нашел бы тех, кто мог бы их опознать, потому что я никогда не видел их сам. Я так понимаю, что "Перья" — это не кто иной, как Физерстоун, который был с Виски Томми — которым был Том Мейсон - в деле А. Т. Стюарта Рэнсома. Если эти двое замешаны в этом, то, скорее всего, тот, кого они назвали "Даго", - полукровка-испанец, родом откуда-то отсюда. Тот Макс, которого она назвала, если это тот самый мужчина, то голландец; он, пожалуй, худший из всех. Тогда на эту игру, скорее всего, выйдут два чикагских бродяги с Дамбы, опустившиеся политики и хилеры. Возможно, есть еще двое; человек из Фриско, которого они называют Сейлор Бен — того, кого они называют космополитом, потому что он не из ниоткуда конкретно; и черномазый из Нового Орлеана. Он действительно плохой человек; из всех.… Но я надеюсь, что он не в банде. Если это так, мы не можем терять времени ”.

От его слов у меня кровь застыла в жилах. Неужели это была та самая толпа, в опасности для которой, по моему согласию, должна была находиться Марджори? Самые отъявленные негодяи со всей земли. О! каково это - быть беспомощной и знать, что она в их руках. Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не расплакаться от отчаяния. Я думаю, детектив, должно быть, хотел немного подбодрить меня, потому что он продолжил:

“Конечно, это не их игра - причинять ей какой-либо вред или позволять, чтобы ей причинили вред. Она стоит слишком много миллионов, живая и невредимая, чтобы они моглиопустошать свой рынок какой-либо глупостью. Именно здесь я доверяю Виски Томми разобраться с остальным. Полагаю, вы знаете, сэр, что преступники всегда действуют одним и тем же способом. Мы знаем, что когда судья не захотел платить за старого А. Т., Физерстоун пригрозил сжечь "стифф"; но Виски Томми знал, что лучше не убивать "золотого гуся" подобным образом. Почему он пошел и украл их у Физерстоуна и прятал где-то в Трентоне, пока пожилая леди не выложила около двадцати пяти тысяч. Голова Томми держится ровно, и если этот черный дьявол не окажется в затруднительном положении, он каждый раз будет держать их за шиворот.

“ Кто этот негр? - Спросил я, потому что хотел знать самое худшее. - Что он сделал?

“ Я хотел бы знать, чего бы такого мерзкого он не совершил. Это крутая компания в темной части Нового Орлеана, и, скажу я вам, человеку там нелегко снискать дурную славу. Там есть притоны, которые заставили бы покраснеть Бога Всемогущего, да и дьявола тоже; черномазый, который воспитан в них и достигает вершины популярности, не пристает ни к каким пустякам!

“ Но вы пока будьте спокойны, сэр; в настоящее время бояться нечего. Но если, как только они окажутся в безопасности, они попытаются завинтить гайку. Бог знает, что тогда может случиться. А пока единственное, чего мы опасаемся, - это того, что, если они окажутся в затруднительном положении, они могут убить ее!”

Мое сердце оледенело от его слов. Какие ужасные возможности были там, когда смерть для моей любимой была “единственным” страхом. Я спросил его достаточно слабым голосом:

- Они действительно убьют ее? - спросил я.

“ Конечно, они бы сделали это, если бы это было для них наилучшим выходом. Но не падайте духом, сэр. Особого страха перед убийством нет - по крайней мере, пока. Этим людям нужны деньги; и к тому же приличная их куча. Они не собираются упускать шанс, пока игра не закончится. Если мы быстро разберемся с их изгибами, им придетсяподумать о собственной шкуре. Они начнут действовать только тогда, когда все будет кончено; когда им самим придется сдохнуть, если она этого не сделает!”

О! если бы я знал! Если бы у меня было хоть малейшее подозрение об опасной природе игры, в которую мы играли, — о том, что я согласился, чтобы Марджори играла, — я бы скорее отрезал себе язык, чем согласился. Я мог бы догадаться, что такая великая нация, как Соединенные Штаты, не стала бы беспокоиться о какой-либо опасности для отдельного человека, если бы не было веской причины. О дурак! дурак! таким я был!

Если бы я был в состоянии что-нибудь сделать, возможно, все было бы не так плохо. Однако было необходимо, чтобы я находился в самом центре событий; ибо я один знал различные разветвления событий, и всегда возникало что-то, о чем я был осведомлен лучше, чем другие. И поэтому мне пришлось ждать, набравшись терпения, о котором я мог молиться. Терпение и хладнокровие - вот что требовалось от меня в настоящее время. Позже, возможно, придет время, когда начнутся действия; и я никогда не сомневался, что, когда это время придет, я не застану себя ни в чем нуждающимся — даже в вопросах жизни и смерти.

ГЛАВА XLVI

ОСОБНЯК АРДИФФЕРИ

Во время унылого ожидания я поговорил с начальником детективного отдела. Все, что он мне рассказывал, казалось, мучило меня; но в его опыте было какое-то странное очарование, поскольку это касалось нашего собственного дела. Впервые в своей жизни я столкнулся лицом к лицу с той бессердечностью, которая является результатом суровой стороны порочного мира. Этого добиваются не только преступники, но и охотники за преступниками; полагаю, так же поступают и все, чья судьба сталкивает их с более суровымиидами жизни. Время от времени меня поражало слышать, как этот человек, несомненно, хороший парень и честный человек, взвешивает преступления и преступников по существу, без злобы, без гнева, без мстительности. Казалось, он действительно проявлял в своих привычных мыслях о своей клиентуре то конструктивное осуждение, которое влияет на всех нас в вопросах морального суждения. Вся его работа, отношение и цель, казалось, были лишь неотъемлемыми частями игры, в которую играли. В то время я несерьезно относился к этому, а следовательно, и к нему; но, оглядываясь назад, оценивая ситуацию в лучшей перспективе, я способен осознать ценность именно таких вещей. В этих условиях, безусловно, было больше шансов на более хладнокровное мышление и здравый рассудок, чем когда господствовали обычные страсти и мотивы человеческой жизни. Этот человек, казалось, никоим образом не был огорчен или выведен из себя лично провалом своей задачи или имел какую-либо злобу по этой причине в своем сердце к тем, из-за кого произошла неудача. Напротив, он, как хороший спортсмен, больше ценил своего противника за ум, который поставил его в тупик. Я предположил, что сначала он разозлился бы, узнав, что все то время, пока он и его спутники наблюдали за замком Кром и радовались безопасности, которую обеспечивало их присутствие, их враги приходили и уходили, когда хотели, неизвестными безопасными путями; и сами были наблюдателями. Но ничего подобного не было; я действительно верю, что, оставляя в стороне возможные ужасные последствия своей неудачи, он наслаждался постигшим его поражением. По-своему он остроумно выразился:

Эти утки хорошо знали свое дело. Вот что я вам скажу: несмотря на то, какими мягкотелыми мы были, не так-то просто выставить любого из нас дураком. Просто представьте себе! все мы, стоящие на страже, днем и ночью обходим замок, потому что, заметьте, мы никогда не пренебрегали работой ни на полчаса; и все это время три группы людей - этот пуш, вы с девушкой и этот ваш лорд—даго — все снуют туда-сюда, как кролики в норе. Что меня озадачивает, так это то, как вам с мисс Дрейк удалось избежать наблюдения за участком Виски Томми, даже если вы прошли через нас!

Было уже больше пяти часов, когда группа отправилась осматривать особняки; в шесть часов начали поступать сообщения. Первым было послание, нацарапанное на листке, вырванном из записной книжки, и отправленное в одном из конвертов, взятых специально для этой цели.

“В Окухарни все в порядке. С этого момента гонцы продолжали прибывать, кто пешком, кто верхом, кто в повозках; но каждый нес одно и то же послание, хотя и изложенное в разных выражениях. Они приехали из Ошленчриса, Хейлы, Малоначи, Ардендраута, Инверквоомери, Скелмуира и Ашорахана. В девять часов вернулся первый из поисковиков. Это был Дональд Макрей; зная местность, он мог передвигаться быстрее, чем любой другой, кому приходилось держаться главных дорог. Его отчет был в целом удовлетворительным; он побывал в шести местах, и в каждом из них не было никаких оснований даже для подозрений.

Прошло почти три часа, прежде чем прибыли остальные, но у всех была одна и та же история; ни в одном из особняков, куда посетителей пускали через агента, и ни в одном из них, если бы они были заняты их официальными лицами, беглецы не могли бы спрятаться. Последними пришли двое следопытов, разочарованные и усталые. Они несколько раз теряли след, но на каком-то перекрестке находили его снова. В конце концов они потеряли его на пыльной дороге недалеко от Ардиффери и сдались только тогда, когда совсем погас свет. Сами они считали, что их поражение было окончательным, поскольку они не могли продолжить путь в радиусе четверти мили по обе стороны от того места, где они его потеряли.

Теперь было уже слишком поздно что-либо предпринимать на эту ночь; поэтому после еды все матросы, за исключением одного, который остался на вахте, отправились спать на несколько часов. Мы должны начать все сначала до рассвета. Что касается меня, то я не мог успокоиться; я бы, наверное, сошел с ума, если бы мне пришлось провести ночь, ничего не делая. Поэтому я решил съездить в Уиннифолд и посмотреть, как продвигается дело дона Бернардино. Я был встревожен, так как от него не было никаких известий.

В Уиннифолде все было тихо, и в доме не было никаких признаков света. Я захватил с собой дубликат ключа, который отдал Марджори и который миссис Джек нашла для меня на своем туалетном столике; но когда я вставил его, он не повернулся. Это был йельский замок, и было маловероятно, что он вышел бы из строя без применения какой-либо силы или неуклюжести. В первую очередь я списываю это на неопытность Дона в таком механизме. Как бы то ни было, с входом этим путем ничего нельзя было поделать, поэтому я обошел дом сзади, чтобы посмотреть, нельзя ли туда войти. Однако все было в порядке; прошлой ночью я позаботился о том, чтобы запереть все двери и окна. Поскольку входная дверь была закрыта для меня, я мог проникнуть в свой собственный дом только силой. Я тихонько постучал в дверь, потом громче; я подумал, что, возможно, по какой-то причине, требующей объяснения, Дон остался в доме и, возможно, сейчас спит. Однако не было слышно ни звука, и я прошуу меня самого возникли серьезные сомнения относительно того, могло ли произойти что-то серьезное. Если так, то нельзя было терять времени. Если что-то пошло не так, это означало, что там побывали шантажисты. Если бы мне пришлось взламывать дверь, я мог бы с таким же успехом сделать это сам, потому что, если бы я обратился за помощью в деревню, сразу же начались бы обсуждения и сплетни, хотя бы из-за того, что я не мог ждать до утра.

Я принес со двора столб для строительных лесов, где еще оставалось немного строительного материала, и справился с этим, взвалив его на плечо и быстро пробежав вперед, чтобы ударить им по двери прямо над замком. Удар был очень сильным; дверь распахнулась так быстро, что ручка сломалась о стену коридора. На несколько секунд я остановился, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, не привлек ли кого-нибудь звук на это место; но все было тихо. Затем осторожно, с револьвером наготове в правой руке и велосипедным фонарем в левой, я вошел в дом.

Заглянув в каждую из двух гостиных на первом этаже, я убедился, что там никого нет; поэтому я снова закрыл дверь в холл и подпер ее шестом для строительных лесов. Я быстро обежал дом сверху донизу, заглядывая в каждую комнату и укромное место, где кто-нибудь мог спрятаться. Дверь в подвал была заперта. Это было действительно странно: нигде не было никаких признаков присутствия дона Бернардино. Охваченный внезапным подозрением, я повернулся в столовую и посмотрел на стол, где лежали несколько шкатулок, которые мы взяли из пещеры.

От них не осталось и следа! Кто-то их унес.

Какое-то время я думал, что это, должно быть, Дон Бернардино. Мне очень живо вспомнился разговор, который мы вели в этой самой комнате всего день назад; мне показалось, что я снова увидел красный огонек в его глазах, как тогда, когда он сказал мне, что не остановится ни перед чем, чтобы завладеть сокровищем. Должно быть, когда он обнаружил, что владеет сокровищем, им овладело желание унести его туда, где он мог бы сам управлять им.

Но эта вера была лишь сиюминутной. Следом пришло воспоминание о его благородном поведении, когда я пришел просить его о помощи для женщины, попавшей в беду, — я, который всего несколько часов назад отверг его собственные призывы к моему рыцарству. Нет! Я бы не поверил, что он мог так поступить сейчас. В силе своей веры я произнес вслух: “Нет! Я не поверю в это!”

Было ли это эхом моих слов? или это был какой-то таинственный звук моря внизу? Звук там определенно был, глухой, слабый звук, который, казалось, исходил откуда угодно или ниоткуда. Я вообще не мог определить его местонахождение. Незакрытой оставалась только одна часть дома, поэтому я взял большой кусок дерева и выломал дверь в подвал. В нем никого не было, но квадратное отверстие в центре само по себе казалось загадкой. Я прислушался на мгновение, и глухой звук донесся снова, на этот раз через дыру.

Внизу, в пещере, кто-то был, и звук был похож на стон.

Я зажег факел и, склонившись над дырой, посмотрел вниз. Пол внизу был покрыт водой, но она была всего на несколько дюймов глубиной, и из нее показалось лицо испанца, выглядевшее странно белым, несмотря на свою естественную смуглость. Я окликнул его. Он, очевидно, услышал меня, потому что попытался ответить, но я ничего не мог разобрать, я слышал только стон агонии. Я закрепил лебедку и, взяв с собой запасной кусок веревки, спустился в пещеру. Я нашел дона Бернардино только что пришедшим в сознание; по-видимому, он был не в состоянии ни понять мои вопросы, ни внятно ответить. Я обвязал его спа-веревкой, поскольку у меня не было ни времени, ни возможности осмотреть его, пока он лежал в воде, и, взяв с собой запасной конец, снова подтянулся наверх. Затем, накинув веревку, к которой он был привязан, на лебедку, я легко втащил его в подвал.

Короткого времени хватило, чтобы дать ему немного бренди, раздеть и завернуть в пледы. Сначала он дрожал, но вскоре тепло начало сказываться на нем. Он стал сонным и, казалось, сразу уснул. Я развел костер, заварил чай и приготовил провизию. Менее чем через полчаса он проснулся, отдохнувший и вполне связный. Затем он рассказал мне обо всем, что произошло. Он без труда открыл дверь и заглянул в столовую, где обнаружил шкатулки, все еще стоявшие на столе. Ему и в голову не пришло обыскивать дом. Он зажег фонарь, спустился в подвал, оставив дверь открытой, и принялся осматривать лебедку, чтобы достаточно хорошо изучить механизм, чтобы уметь подниматься и опускаться самостоятельно. Наклонившись над ямой, он получил сильный удар по затылку, который лишил его чувств. Когда он пришел в сознание, в подвале было четверо мужчин, все в масках. Сам он был связан веревками и с кляпом во рту. Мужчины опускали друг друга, пока на страже не остался только один. Он услышал, как они перекликаются. После долгого ожидания они вернулись, все они несли тяжелую ношу, которую начали поднимать с помощью лебедки. Он сказал, что она громко скрипела от веса, когда они работали ею. Он испытывал невыразимое огорчение, видя, как они упаковывают в мешки, импровизированные из материала, имевшегося в доме, слитки сокровищ, которые его предок обязался охранять и которым он доверил своих потомков до тех пор, пока доверие не будет выполнено. Когда все было готово к отъезду — а это было не раньше, чем через несколько часов, и когда двое мужчин вернулись с какой-то тележкой, колеса которой, как он слышал, громыхали, — они посоветовались, что им с ним делать. Их намерения не скрывались; все было сказано в его присутствии с самой грубой откровенностью. Один человек, которого он описал как человека с серыми губами чудовищной толщины и черными руками, был за то, чтобы немедленно пырнуть его ножом или перерезать ему горло, и заявил о своей собственной готовности выполнить эту работу. Однако его предложение было отклонено другим, предположительно главарем банды, который сказал, что нет смысла подвергать себя дополнительному риску. “Давайте отведем его в пещеру”, - сказал он. “Он может сломать себе шею, но в любом случае это не имеет значения, потому что прилив быстро поднимается, и если кто-нибудь придет, то обнаружит, что он погиб в результате несчастного случая”.

Это предложение было приведено в исполнение; после того, как веревки и кляп были извлечены с предельной осторожностью, но и с предельной жестокостью, его опустили в пещеру. Больше он ничего не помнил, пока мертвую тишину вокруг него не нарушил звук, казавшийся далеким, - тяжелый удар по дереву, который отдался эхом.

Я тщательно осмотрел его со всех сторон, но не смог обнаружить никакого определенного вреда, причиненного ему. Это знание само по себе взбодрило его, и к нему начали возвращаться силы и самообладание; вместе с его силой пришла решимость. Однако он ничего не мог рассказать мне о людях, которые напали на него. Он сказал, что снова узнает их голоса, но из-за их масок и своего стесненного положения он не мог видеть достаточно, чтобы что-либо различить.

Пока он приходил в себя, я внимательно осмотрел комнату и дом. По отметинам на одном из окон в задней части я понял, что это был способ, с помощью которого они проникли внутрь. Они были опытными взломщиками; и поскольку я узнал от детектива, что Виски Томми был банковским взломщиком — самым научным и сложным из всех преступных ремесел, за исключением, возможно, подделки банкнот, — я не был удивлен, что они смогли получить допуск. Ни одной драгоценности, которые мы с Марджори забрали из пещеры, не осталось. Грабители, очевидно, тщательно обыскали меня; исчезли даже рубины, которые я оставил в кармане охотничьего плаща, который был на мне в пещере.

Одно я понял из их визита: они, очевидно, чувствовали себя в безопасности. Они не осмелились бы рисковать столь долгой задержкой, если бы их приготовления не были завершены; и они, должно быть, были удовлетворены механизмом своего побега, поскольку могли взвалить на себя такой груз сокровищ. Более того, их укрытие, где бы оно ни находилось, не могло быть далеко. Этой работой занимались четверо мужчин; кроме того, вероятно, были наблюдатели. Марджори записала в своем шифрограмме только шестерых, участвовавших в ее похищении, когда, предположительно, потребовалась бы их полная численность в случае непредвиденных трудностей или заграждений. Шеф Секретной службы предположил, что их было по меньшей мере восемь. Поэтому я решил вернуться в Кром как можно скорее и с помощью этого нового источника света посоветоваться, что лучше всего предпринять. Я хотел взять с собой дона Бернардино или попытаться раздобыть ловушку, чтобы поймать его, но он сказал, что ему лучше оставаться там, где он есть. “Я никому не смогу быть полезен, пока не оправлюсь от этого потрясения”, - сказал он. “ Отдых здесь, если я останусь подольше, пойдет мне на пользу, а утром, возможно, я смогу помочь. Я спросил его, не боится ли он остаться один в своем нынешнем беспомощном состоянии? В его ответе сквозил большой здравый смысл:

“Единственные люди, которых я должен бояться, - это последние, кто придет в это место!”

Я устроил его поудобнее, насколько мог, и закрепил защелку на двери так, чтобы замок защелкнулся у меня за спиной. Затем я сел на велосипед и поехал в Кром так быстро, как только мог. Поскольку было уже почти раннее утро, мужчины готовились к своей дневной работе. Кэткарт и я обсудили новое развитие событий с шефом детективного отдела. Я не сказал ему о сокровище. Оно исчезло, и все, что я мог сделать, это пощадить чувства испанца. Достаточно было того, что они знали о нападении на дона Бернардино и что они забрали из моего дома все, что в нем было ценного. Когда я обдумывал практическую сторону предстоящей нам работы, у меня возникла идея. Было очевидно, что у этих людей было какое-то тайное убежище неподалеку; почему бы ему не оказаться в пустом доме? Я сделал предложение двум моим спутникам, которые согласились со мной, что мы должны немедленно отправиться на поиски такого места. Соответственно, мы договорились, что один человек из полиции отправится в Эллон, как только будет возможно кого-нибудь найти, а другой - в Абердин, чтобы попытаться выяснить у различных агентов, какие дома в округе в настоящее время пустуют. Тем временем я просмотрел список особняков и обнаружил, что есть два, которые были открыты для сдачи в аренду, но еще не были заселены: Aucheries и Ardiffery. Мы решили сначала посетить последнее, так как оно было ближе, среди сети перекрестков на главной дороге во Фрейзербург. Когда мы составляли планы передвижения, два следопыта, которые хотели возобновить свою работу, сказали, что мы можем высадить их по пути, поскольку место, к которому они стремились, находилось в том же направлении. Мы оставили двух человек позади; остальные держались вместе.

Пока мы ехали по тормозам, следопыты показали нам, как они следили за экипажем. Мысль о том, что мы действительно едем по той же дороге, по которой ушла Марджори, вселила в меня мучительную надежду. У меня было тайное убеждение, что мы едем правильно. Что-то внутри меня говорило мне об этом. В прежние дни — дни, которые теперь казались такими давними, — когда я понял, что обладаю Вторым Зрением, я настолько доверял своей собственной интуиции , что теперь нечто похожее на то же чувство вернулось ко мне как реальность. О! как я желал, чтобы этот таинственный дар мог теперь быть использован от имени той, кого я любил. Чего бы я только не отдал за то, чтобы хотя бы мельком увидеть ее в ее нынешнем положении, как я раньше видел Лаклейна Маклауда или духов Умерших из Скаров. Но суть такой сверхъестественной силы заключается в том, что она не будет работать, чтобы приказывать, представлять нужду, прислушиваться к голосу страдания или молитвы; но только таким таинственным образом и в такое время, которые никто не может предсказать. Пока я думал так, надеялся так и молился со всей силой моего бедного разбитого сердца, я, казалось, почувствовал в себе что-то от настроения, в котором приходили предыдущие видения. Я потерялся во всем окружающем; и с удивлением осознал, что карета остановилась и следопыты выходят. Мы договорились с ними, что после нашего визита в Пасторский дом в Ардиффери мы вернемся за ними или посмотрим, как они справились со своей задачей. Они не надеялись следовать по двухдневному следу кареты по этим пыльным дорогам.

Поперечная дорога на Ардиффери ответвлялась слева от нас, а затем снова налево; так что, когда мы приблизились к месту, мы все еще были на расстоянии полета вороны от того места, где мы оставили наших людей.

Дом священника в Ардиффери - уединенное место, недалеко от церкви, но довольно далеко от маленького клачана. Церковь стоит на собственном кладбище, в лощине, окруженной внушительных размеров стеной. Сад и обстановка дома кажутся словно вырезанными из лесной поросли. Здесь есть узкие железные ворота, отвесно выступающие на проезжую часть, и прямая дорожка, ведущая к фасаду дома; один рукав ответвляется вправо изогнутой дорожкой между елями, ведущей к конюшне и офисам фермы в нижнейчасти дома. У ворот висела доска с напечатанным уведомлением о том, что дом с территорией, садами и страховыми полисами сдается в аренду до Рождества. Ключ можно было получить у миссис Макфи, торговки с Ардиффери-кросс-роудс, а подробности предоставить ей. У всего этого места был заброшенный вид; повсюду росли сорняки, и даже с проезжей части было видно, что окна были загрязнены из-за неиспользования.

По мере того, как мы приближались, странное чувство удовлетворения — я едва ли могу описать его более полно — казалось, росло во мне. Я не ликовал, я почти не надеялся; но каким-то образом завеса, казалось, спала с моей души. Мы оставили тормоз на дороге и поднялись по маленькой аллее к фасаду дома. Ради проформы мы постучали, хотя хорошо знали, что если те, кого мы ищем, окажутся внутри, то шансов на то, что они откликнутся на наш зов, будет мало. Мы оставили одного человека у двери, на случай, если кто-нибудь случайно войдет; остальные пошли другим путем, к задней части дома. Мы прошли примерно половину пути, где был выход в поля, когда шеф детективного отдела, шедший впереди нас, поднял руку, чтобы остановиться. Я с первого взгляда понял, что его поразило.

В то время как остальная часть неровной дороги была неухоженной и заросла сорняками, гравий от нее до задней части дома недавно убрали.

-Почему? -спросиля.

Единственным ответом на невысказанный вопрос каждого из нас было то, что Марджори оставила какие—то пометки, намеренно или непреднамеренно - или кто-то это сделал; и банда попыталась стереть их.

Дураки! само их стремление стереть свой след было для нас подспорьем.

ГЛАВА XLVII

НЕМЫЕ МОГУТ ГОВОРИТЬ

Сотрудники Секретной службы рассредоточились по дому, бесшумно расходясь направо и налево в соответствии с кивками своего начальника в ответ на их вопросительные взгляды. Пока они двигались, инстинктивно прячась от любого возможного взгляда из дома, насколько позволяла земля, я мог видеть, что каждый чувствовал, что его оружие на месте. Все они знали, с какой бандой им придется иметь дело, и не собирались рисковать. Макрей сказал мне:

- Я схожу за ключом! Я знаю эту местность лучше, чем кто-либо из вас; я могу добежать до перекрестка за несколько минут, и он будет менее заметным, чем поездка туда ”. Выезжая за ворота, он велел водителю съезжать с дороги, пока она не скроется из виду за поворотом. Пока его не было, мужчины окружили дом, держа охрану в таких местах, чтобы ничто, исходящее из него, не могло ускользнуть от нашего внимания. Шеф попробовал открыть заднюю дверь, но она была закрыта; судя по ее жесткости, сверху и снизу она была заперта на засовы.

Меньше чем через четверть часа Макрей вернулся и сообщил нам, что миссис Макфи приедет с ключом так быстро, как только сможет. Он предложил взять его, сказав ей, кто он такой; но она сказала, что придет сама и окажет свою услугу, поскольку было бы неуважительно по отношению к нему и другим джентльменам отпустить их одних. Через несколько минут она была с нами; старший детектив Кэткарт и я остались с Макреем, остальные мужчины остались на страже и спрятались. Возникла небольшая трудность с замком, но вскоре мы вошли, миссис Макфи шла впереди. Пока она открывала ставни в задней комнате, которая, очевидно, была кабинетом министра, Кэткарт и шеф полиции вышли из комнаты и поспешно, хотя и тщательно, обыскали дом. Они вернулись прежде, чем пожилая леди справилась со своей задачей, и покачали головами.

Когда был впущен свет, комната представляла собой сцену значительногобеспорядка. Было очевидно, что в нем недавно кто-то жил, потому что повсюду было разбросано немало вещей, которые ему не принадлежали. Среди них были кувшин для мытья посуды и миска, полная грязной воды; коврик и подушки на диване; и грязная чашка и тарелка на столе. На каминной полке стояла оплывшая свеча. Когда пожилая женщина увидела, в каком состоянии находится комната, она в ужасе всплеснула руками и сказала:

“ Кип - это "а"! Бродяги, должно быть, побывали здесь. И в кабинете самого Менестреля тоже! И переворачивает все с ног на голову. Даже его задницы торчат вверх тормашками. Ma certes! но разве ты не расстроишь его?”

Пока она говорила, мои глаза осматривали все вокруг. Вдоль одной стены комнаты тянулся книжный шкаф с грубыми полками, увеличенными по высоте в соответствии с различными размерами книг. В комнате было более чем достаточно книг, чтобы заполнить их; но все же некоторые полки в правом конце были пусты, и большое количество книг валялось на полу. Они не были разбросаны, как если бы их опрометчиво сбросили, а были разложены на полу ровными рядами. Все выглядело так, как будто их снимали целыми кучами и раскладывали в том же порядке, как будто собирались поставить обратно. Но книги на полках! Неудивительно, что пожилая женщина, не понявшая всего значения этого послания, была потрясена, ибо никогда ни в одной библиотеке не видела такого кажущегося беспорядка. Редко казалось, что том из серии стоит рядом с другим; даже когда несколько книг были сгруппированы вместе, остальная часть подборки отсутствовала или находилась в другой части полки. Некоторые тома были перевернуты, у других были вывернуты не корешки, а лицевые. В целом царил такой беспорядок, какого я никогда не видел. И все же!...

И все же все это было спланировано умной и решительной женщиной, сражавшейся за свою жизнь - за свою честь. Марджори, очевидно,лишенная каких-либо средств письма — в комнате не было ни ручки, ни чернил, ни карандаша — и, вероятно, под страшными угрозами запрещенная оставлять какие-либо сообщения, тем не менее на глазах у своих похитителей оставила на стене настоящую надпись, полную и открытую для всеобщего прочтения, если бы они только знали как. Расположение книг было всего лишь другим вариантом нашего двубуквенного шифра. Книги, какими они и должны быть, представляли собой А; все остальные Б. Я сделал знак человеку с блокнотом, который записал слова, написанные шифром, пока я их зачитывал. О, как мое сердце забилось от страха, любви и гордости, когда я понял в послании моей дорогой девочки внутренний смысл ее слов:

“Завтра отплываем к северо-востоку от Банф-Чайки на встречу с китобоем "Вильгельмина". Быть похищенным — что бы это ни значило. Страшные угрозы отдать меня негру, если возникнут проблемы, или письма друзьям. Не бойся, дорогая, умру первой. Имей надежные средства. С нами Бог. Вспомни пещеру. Только что услышал Гардента—” На этом сообщение заканчивалось. Полка была пуста; и стопка книг, из которых она выбрала так много, оставалась в том виде, в каком она их держала под рукой. Ее вынудили; или же она боялась помешать выполнению своей задачи и не хотела вызывать подозрений.

Принужденный! Я почувствовал, что задыхаюсь!

Здесь больше ничего нельзя было добиться; поэтому мы сказали пожилой леди, что нам следует написать относительно арендной платы, если мы решим снять дом. Вернувшись к нашей повозке, мы взяли двух наших следопытов — теперь от них не было никакой пользы — и вернулись в Кром так быстро, как только могли скакать лошади. Было необходимо, чтобы мы сообщили из штаба о наших планах на будущее; все карты и документы, которые у нас были, находились в Кроме, где нас также могли ожидать любые телеграммы. В вагоне я спросил шефа детективного отдела, что подразумевается под словом "Похищенный", поскольку очевидно, это слово принадлежало к преступному классу.

“ Ты что, не знаешь этого слова? - удивленно спросил он. “ Я думал, это все знают. Это не совсем слово криминального класса, поскольку частично оно принадлежит классу, называющему себя торговцами. Китобои и другие делают это, когда им трудно найти людей; как правило, в наши дни мужчины не любят отправляться в длительные китобойные плавания. Кримплы доставляют таких людей на борт в пьяном виде или, в более общем смысле, в состоянии алкогольного опьянения. Затем, когда они приближаются к порту, они снова напояют их, что, в конце концов, не такая уж большая работа, и они не получают никакого кайфа; или, если дела идут серьезно, они снова немного отвлекают их. Поэтому они так или иначе скрывают их от посторонних глаз на месяцы, а может быть, и годы. Иногда, когда те, кто не слишком разборчив, хотят избавиться от неудобного родственника — или, возможно, свидетеля, или кредитора, или неудобного мужа, — они просто улаживают некоторые проблемы. Когда он попадет на крючок подходящей вечеринки, для него больше не будет развлечений, кроме как между фальшбортами, пока не истечет время, или не будут потрачены деньги, или за что бы его ни посадили, все будет устроено так, как они хотят ”.

Для меня это был новый и поучительный ужас. Он открыл новые возможности для страданий как для Марджори, так и для меня. Думая об этом, я не мог не быть благодарен Монтгомери за его послание людям военного корабля. Если бы однажды им удалось доставить Марджори на борт "Чайки", мы, в своем слепом неведении относительно ее местонахождения, были бы бессильны помочь ей. Последнее слово из ее послания через книги могло быть подсказкой. Это было какое-то место, и находилось оно к востоку от Банфа. Я сразу достал большую карту и начал искать. Несомненно, так оно и было. Примерно в семи или восьми милях к востоку от Банфа в бухте, не имеющей выхода к морю, находился маленький порт под названием Гардентаун. Я немедленно отправил телеграмму Адамсу в Абердин, а другую - Монтгомери в Питерхед на тот случай, если она дойдет до него даже раньше, чем та, которую Адамс, которого он держал в курсе каждого своего движения, наверняка отправит ему! Прежде всего было необходимо, чтобы мы обнаружили сначала "Чайку", а затем "Вильгельмину". Если бы нам удалось завладеть любым судном, мы могли бы расстроить планы негодяев. Я попросил Адамса немедленно телеграфировать ему из Ллойдса о заходе "Вильгельмины" в любой порт.

Он совершенно проснулся на своем конце провода; я получил ответ за невероятно короткое время:

“Вильгельмина вчера уехала из Леруика в Арктические моря”.

Вскоре после этого от него пришла еще одна телеграмма:

“Монтгомери сообщает, что этим летом ловил чаек во Фрейзербурге. Вышел с флотом два дня назад ”. Почти сразу после этого от него пришла третья телеграмма:

“Кистоун уведомлен. Я собираюсь присоединиться к вам”.

Посовещавшись, мы согласились, что кому-то из нас лучше подождать в Кроме прибытия Адамса, который явно обладал некоторыми дополнительными знаниями. Тем временем мы отправили двух сотрудников Секретной службы к северу от Бьюкена. Один должен был отправиться во Фрейзербург, а другой - в Банф. Обоим предстояло пройти вдоль скал или берега до Гардентауна. По пути они лично осмотрят побережье и, возможно, соберут какую-нибудь информацию. Макрей сам отправился отправить телеграмму с приказом доставить его яхту, стоявшую в Инвернессе, в Питерхед, где он присоединится к ней. “Возможно, было бы удобно разместить ее в устье залива”, - сказал он. “Это клипер, и если мы захотим отремонтировать ”Чайку" или "Вильгельмину", он легко сможет это сделать".

Это было долгое, очень долгое ожидание, пока не приехал Адамс. Я не думал, что человек может вынести такие страдания, какие перенес я, и остаться в живых. Каждая минута, каждая секунда были наполнены каким-то смутным ужасом. Omne ignotum pro mirifico. Когда Страх и Фантазия берутся за руки, какая-нибудь бедная человеческая душа, несомненно, испытывает горе и боль.

Когда Адамс наконец прибыл, ему было что рассказать; но это было скорее развитие того, что мы услышали, чем свежие новости. Американский крейсер "Кистоун" прибыл из Гамбурга и теперь направлялся к точке за пределами трехмильной границы от Питерхеда; в каждом порту и гаванях между Уиком и Абердином были выставлены частные дозоры. Американское посольство выполняло свою работу тихо, как и подобает такому подразделению государства; но его глаза и уши были открыты, и я не сомневался, что его карманы тоже. Сейчас его ладонь была раскрыта, но она бы закрылась, если бы возникла необходимость.

Когда Адамс узнал о нашей цели, он пришел в восторг. Он подошел ко мне, нежно положил руку мне на плечо и сказал:

“ Я знаю, каково тебе, старина; человеку для этого не нужно больше двух глаз. Но многие мужчины отдали бы все, что у них есть, чтобы оказаться на твоем месте, несмотря на все твои страдания. Не унывай! В худшем случае сейчас это ее смерть! Что касается меня, то сначала я опасался, что может быть хуже; но мне ясно, что мисс Дрейк готова ко всему. Боже мой! но она благородная девушка! Если с ней что-нибудь пойдет не так, придется повозиться, прежде чем все наладится!”

Затем он сообщил мне, что к Монтгомери в Питерхеде присоединятся два других моряка, которые были квалифицированы во всех отношениях, чтобы сделать все, что может потребоваться. “Могу вам сказать, что эти парни ни перед чем не остановятся”, - сказал он. “Они полны песка, все это; и я думаю, что, когда все это закончится, им в Вашингтоне не повредит знать, что они выполняли мужскую работу того или иного рода”.

Мне было приятнослушать, как он говорит. Сэм Адамс знал, что имел в виду, когда хотел помочь другу; обдумывая все это, я не вижу, что лучшего он мог бы сказать мне, учитывая, как обстоят дела. Он вернулся в Абердин, чтобы узнать новости или инструкции, но позже должен был присоединиться к нам в Банфе.

Мы оставили в Кроме двух человек: одного, чтобы он всегда был на месте, а другого, чтобы он мог свободно передвигаться и посылать телеграммы и т. Д. Потом мы все поехали в Файви и сели на поезд до Макдаффа.

По прибытии мы отправили одного человека в отель в Банфе на случай, если нам захочется пообщаться, а остальные поехали в экипаже в Гардентаун. Это прекрасное побережье, между Банфом и Гардентауном, но мы предпочли бы, чтобы оно было менее живописным и за ним было легче наблюдать.

Когда наш человек встретился с нами, что он сделал с особой осторожностью, он сразу же начал:

“ Они выбрались, некоторые из них, но я думаю, что остальная банда все еще на берегу. Вот почему я так разборчив; насколько я могу судить, они могут сейчас наблюдать за нами ”. Затем он перешел к изложению всей информации, которую ему удалось собрать.

“Чайка была здесь до вчерашнего дня, когда она вышла в залив Ферт, чтобы сбегать в Файфшир, поскольку сообщалось, что рыба направляется на юг. У нее было больше людей, чем положено, и ее шкипер добровольно сообщил, что двое из них были друзьями, которых они брали с собой на свою собственную лодку, которая ждала их на Бернтском острове. Из всех рассказов я заключаю, ” продолжал он, “ что в них не было ничего сверхвысокого. Большинство из них были пьяны или под кайфом, и потребовались двое трезвых и Шкипер, чтобы поддерживать их в порядке. Шкипер был очень зол; казалось, он почему-то стыдился их и поспешил покинуть порт так быстро, как толькомог, когда принял решение. Говорят, он страшно ругался на них, хотя в этом не было ничего удивительного, когда ему самому пришлось помогать поднимать сети на борт. Один из мужчин на пристани сказал мне, что, по его словам, если это так повлияло на его людей неделями бездействия, он проследит, чтобы в другой раз их носы с двойной черточкой были прижаты к точильному камню. С тех пор как я услышал о трудностях, с которыми они сталкивались при переноске сетей, я думал, что под ними было что-то, что они хотели спрятать. Здешние мужчины рассказывают мне, что ручной тачки, которую они несли, хватило бы на шестерых человек, а не на троих, потому что она была доверху завалена сетями. Вот почему шкипер был так зол на них. Говорят, он что-то вроде великана, голландец со злым, хитрым лицом; и что все время, пока он нес задние ручки, он не переставал ругаться на двоих впереди, хотя они почти потеряли дар речи от напряжения, а лица у них были красные, как пламя. Если я прав, на этот раз мы их упустили. Девушка у них на рыбацкой лодке, а сами они плывут на китобойном судне. Она - та, кого мы должны найти следующей!”

Пока он говорил, мое сердце падало все глубже и глубже. Моя бедная девочка, если она была жива, находилась в руках своих врагов. Во всех мыслях, наполнявших меня невыразимой тоской, был только один проблеск утешения — негра тоже не было на борту. Я пришел к выводу, что этот негодяй в некотором роде является активным началом любого зла, каким бы оно ни было.

Здесь мы снова потерпели неудачу в нашем преследовании. Мы должны дождаться отчетов Монтгомери, который наводил справки на местах. Мы телеграфировали ему, чтобы он присоединился к нам или послал нам весточку в Гардентаун, и он ответил, что уже в пути.

ГЛАВА XLVIII

ДАНБУЙ -ХЕЙВЕН

Сегодня мы были так увлечены непосредственной погоней за Марджори, что едва смогли подумать одругих направлениях нашей работы; но внезапно поворот колеса поднял перед нами в качестве наиболее важного вопроса то, что до сих пор было лишь побочным. До сих пор нашей целью была "Чайка", но теперь это должна быть "Вильгельмина". Адамс отвечал за общее расследование этих лодок, в то время как Монтгомери занимался местными делами. Следовательно, именно к первому, а не ко второму мы должны были стремиться в поисках просветления. Монтгомерй и Макрей прибыли первыми, приехав верхом из Фрейзербурга, первый со всей напускной беззаботностью моряка на берегу. Он был ужасно огорчен, когда услышал, что Чайка благополучно улетела. “Прямо как мне повезло!” - сказал он. “Я мог бы заполучить ее вовремя, если бы знал достаточно; но я даже не слышал о Гардентауне, пока мне не пришла ваша телеграмма. Этого нет на карте. ” Он все еще был полон жалоб, хотя по тому, как он был взвинчен и собран с духом, я мог сказать, что мы услышим о нем, когда придет время действовать. Когда мы прибыли на станцию в Макдаффе, чтобы встретить Адамса, мы сразу же усадили его в ожидавший нас экипаж; он сообщил нам свои новости, пока мы спешили в Гардентаун. Мы чувствовали, что, возможно, было ошибкой отправляться туда, поскольку мы были бы в стороне от всего; но мы позаботились о том, чтобы туда отправлялись новости, и нам было необходимо отправиться туда, прежде чем проводить наш военный совет. Адамс рассказал нам, что о китобойце "Вильгельмина" сообщили в Леруике два дня назад, но что оно внезапно отплыло, получив телеграмму, спеша с последними припасами с такой скоростью, что некоторые из них действительно остались позади. Ему не удалось получить какую-либо конкретную информацию по телеграфу. Капитан корабля сказал начальнику порта, что направляется на Новую Землю, но ничего более определенного получить не удалось.

Когда мы собрались в отеле в Гардентауне, мы были удивлены еще одним прибывшим; не кто иной, как Дон Бернардино, который приехал тем же поездом, что и Адамс, но ему пришлось ждать, пока возьмут экипаж. Мы ушли так быстро, что никто из нас его не заметил.

Дело дошло теперь до такой стадии, что не годилось вообще ничего скрывать; и поэтому, немного побыв наедине с Доном, я рассказал своим товарищам о нападении на испанца в моем доме и о похищении огромного сокровища. Я не сообщил никаких подробностей о сокровище или его назначении; я даже не упомянул о трасте. Теперь это был секрет Дона, и не было необходимости упоминать об этом. Мы все согласились, что если у нас и будет хоть какой-то шанс найти Марджори, то только если мы найдем членов банды, оставшихся на берегу, и последуем за ними. Сэм Адамс, который был, после сотрудников Секретной службы, самым хладнокровным членом нашей партии, подытожил ситуацию.

“ Эти ребята еще не вышли. Очевидно, что они приехали искать сокровище только после того, как мисс Дрейк увезли из Гардентауна. И я почти уверен, что они ждут где-то у побережья, когда их подберет "Вильгельмина" или когда они каким-то образом попадут на ее борт. У них, по крайней мере, целая тележка всякой всячины, с которой можно сбежать; и вы можете поспорить на свою сладкую жизнь, что они не намерены оставлять это на волю случая. Более того, вы не можете в любую минуту поднять руку на китобойное судно, готовое похитить кого угодно. Этот был установлен специально и долгое время ждал в Леруике, готовый отправиться в путь, когда ему скажут. Я сам думаю, что более чем вероятно, что у нее есть приказ снять их самостоятельно, потому что такое рыболовное судно, как "Чайка", которому приходится постоянно заходить в эти порты и выходить из них, не хочет увеличивать шансы на то, что его обнаружат. Теперь, когда она совершила преступный поступок и почти уверена, что против нее ничего нельзя доказать, она заберет свою долю добычи, или того, что ейбыло обещано, и уберется восвояси. Если Вильгельмина хочет отделаться от банды, то это должно быть где-то у этого побережья. Для начала они почти все незнакомцы и не знают, куда еще податься. Если они направятся на юг, то сразу попадут к более густонаселенным берегам, где шансов выбраться тайком было бы меньше. Они не осмеливаются идти куда-либо вдоль берега залива, потому что их корабль может быть отрезан в устье, а их могут задержать в радиусе трех миль и обыскать. За Заливом они ничего не могут знать. Следовательно, мы должны охотиться на них вдоль этого берега; и, судя по рельефу местности, я должен сказать, что они попытаются выбраться где-то между Олд-Слейнсом и Питерхедом. И я скажу далее, что, поскольку берег понижается между Уиннифолдом и Гердленнессом за пределами Абердина, судно предпочтет держаться северной стороны, чтобы оно могло сразу выйти в море, как только получит свой груз на борт.

“ Сэм почти прав! ” вмешался Монтгомери. - С тех пор как мы встретились, я объездил все побережье, осматривая местность именно с этой целью. Я попытался поставить себя на место этой толпы и найти место именно такое, как они пожелали бы. Они могли выйти в Питерхеде или в Боддаме, и поэтому я установил наблюдение в этих местах. Несколько наших моряков, которых прислали ко мне из Лондона, сейчас находятся там, и я даю слово, что, если "Вильгельмина" решит зайти в любое из этих мест, она больше не выйдет с Марджори Дрейк на борту. Но подходить к порту - не их игра. Они должны лечь недалеко от берега, в условленном месте, и увезти своих друзей на лодке. Между Круденом и Питерхедом есть десятки мест, где можно спрятать лодку и достаточно безопасно выскользнуть. Когда они поднимутся на борт, то смогут поднять лодку или затопить ее, а затем поднять паруса и отчалить, прежде чем кто-нибудь что-нибудь сообразит. Следовательно, я предлагаю следующее, поскольку, как я понимаю, я здесь эксперт по военно-морскому делу, каков бы он ни был. Мы должны установить наблюдение вдоль этого участка побережья, чтобы быть готовыми напасть на них, когда они двинутся в путь. Мы можем заставить "Краеугольный камень" отвалить от Бьюкена; и мы сможем подать ей сигнал, когда получим сигнал о нашей участи. Снаружи ей будет хорошо, и эти прохвосты не знают, что она будет там, чтобы присматривать за ними. Когда придет время, она оттеснит их к берегу; и мы будем готовы встретить их там. Если она сможет загнать "Вильгельмину" в залив, ее будет достаточно легко достать. “Бойцовый Дик” Морган не из тех, кто церемонится; и вы можете поспорить на свой последний доллар, что если он увидит голландца, то прекрасно поймет, что на борту нет ни одного гражданина Соединенных Штатов против ее воли. Дик не стал бы сильно возражать против людей в Вашингтоне, и завтра он сразился бы не только с испанцами, но и с голландцами. Теперь, если вдобавок яхта этого джентльмена окажется на носу, и кто-нибудь из нас здесь, на борту, возьмет на себя ответственность, я думаю, мы сможем отремонтировать китобойное судно, не теряя времени ”.

“ Я буду на борту! ” спокойно сказал Дональд Макрей. - “Спор" прибывает в Питерхед сегодня днем. Просто снабдите меня сигналами, чтобы мы знали, что делать, когда получим известие; а я позабочусь об остальном. Мои люди из моего собственного клана, и я отвечаю за них. Они ни в чем не будут отступать, когда я буду перед ними”.

Я заломил руки двум молодым людям. Восток и Запад - все было одинаково! Старая боевая доблесть была в их сердцах; и с инстинктом прирожденных капитанов они были готовы принять на себя любую ответственность. Все, чего они просили, это чтобы их люди следовали за ними.

Они немедленно сели за стол, чтобы расставить свои сигналы. Монтгомери, конечно, был обучен этой работе и легко разработал простую схему, по которой определенные приказы можно было отдавать либо с помощью флажков, либо огней, либо ракет. Не было необходимости в особых усложнениях; было понятно, что, когда"Вильгельмина" будет замечена, ее следует немедленно взять на абордаж, где бы и как бы она ни находилась. Мы были, все до единого, готовы бросить вызов любому закону - международному, морскому, национальному или местному. В сложившихся обстоятельствах мы чувствовали, что, если однажды сможем выйти на след нашего врага, в наших руках окажется огромная сила.

Вскоре Макрей отправился в Питерхед, чтобы присоединиться к своей яхте, которая сразу же должна была начать своего рода патрулирование побережья. Остальные из нас занялись организацией рассредоточения по берегу между Круденом и Питерхедом. Мы не выставляли дозоры, поскольку время было дорого для всех, с обеих сторон столкновения. Если бы была предпринята попытка вывезти сокровище, то, по всей вероятности, это было бы сделано до утра; каждый прошедший час умножал трудности и опасности шантажистов. Погода становилась туманной, что было источником неудобств для всех нас. С северо-востока начали наплывать густые клочья белого тумана, и в усиливающемся ветре было зловещее обещание того, что не пройдет и нескольких часов, как на море и берегу возникнет опасность. Каждый из нас взял с собой провизию на ночь, а также достаточное количество ракет и белых и красных огней для нашей сигнальной работы, на случай, если в них возникнет необходимость.

Располагая нашими силами, мы, конечно, не располагали достаточным количеством людей, чтобы сформировать регулярное оцепление; но мы расположились так, что не было ни одного места, в котором могла бы пристать лодка, которое не было бы на виду у кого-нибудь из нас. Я был ужасно встревожен, потому что по мере приближения вечера клочья белого тумана наползали все быстрее, становясь все гуще и плотнее. Море между ними было чистым, и вести точное наблюдение не составляло труда; но по мере того, как с усиливающимся ветром опускалась каждая полоса тумана, наши сердца падали. Оно надвигалось подобно белому облаку, которое, казалось, ударяло по суше, а затем смыкалось со всех сторон, как бы окутывая берег извивающейся пеленой. Мой собственный участок для наблюдения находился между замком Слэйнс и Данбуем, самым диким и скалистым участком побережья, какой только можно пожелать увидеть. За Слаинсом протекает длинная узкая бухта с нависающими отвесными скалами по обе стороны, а у входа в нее в титаническом беспорядке громоздятся друг на друга камни. С этой точки на север скалы отвесные, до того места, где вход в бухту Данбуй охраняется большой скалой с ее мириадами кричащих диких птиц и белыми утесами, отмечающими их обиталище. На полпути между этими частями моего караульного поста находится место, которое, как я не мог не подумать, в высшей степени подходило для их цели, и на нем я на некоторое время сосредоточил свое внимание. Это место, где в старые времена контрабандистам удавалось проникать во многие грузовые сейфы практически в пределах слышимости береговой охраны. Способ действия был прост. Темной ночью, когда было известно, что береговая охрана намеренно или случайно находится в другом месте, вереница повозок быстро собиралась по мягким заросшим травой дорожкам или через мысы полей. Кран можно было легко соорудить из двух перекрещенных шестов с опорой на более длинный; один конец, удерживаемый в глубине, можно было выдвинуть вперед или оттянуть назад, чтобы другой конец свисал над водой или свисал обратно с внутреннего края утеса. Шкив на конце этого шеста и длинная веревка, конец которой был прикреплен к сбруе сильной лошади, завершали снаряжение. Затем, когда контрабандисты спустились под утес, веревку спустили и прикрепили груз; ожидавшую лошадь пустили галопом вглубь острова, и через несколько секунд связка бочек или ящиков была поднята на утес и распределена среди ожидавших повозок.

Было бы несложно инвертировать этот процесс. Если бы все были готовы — а я знал, что банда была слишком опытна, чтобы допустить какой-либо промах в этом отношении, — нескольких минут хватило бы, чтобы поместить все сокровища в ожидающую лодку. Мужчин, всех, кроме одного, можно было спустить таким же образом, и последнего человека можно было спустить по веревке, удерживаемой снизу. Я знал, что шантажисты владели по крайней мере одной повозкой; в любом случае, для таких отчаянных и безрассудных людей получить во временное владение несколько повозок в такой фермерской стране, как эта, не составило бы труда. Поэтому я решил наблюдать за этим местом с особой тщательностью. Вершина была довольно голой, но там была низкая стена из камня и глины, один из тех грубых заборов, которые так часто можно увидеть вокруг скалистых полей. Я присел на корточки за углом этой стены, откуда мне была видна почти вся территория моего подразделения. Ни одна лодка не могла войти в Данбуй или Лэнг-Хейвен, или приблизиться к Касл-рокс незаметно для меня; утес оттуда и до того места, где я находился, был отвесным, и я мог хорошо видеть южный проход Гавани внутри скалы Данбуй. Иногда, когда над морем расстилалось покрывало тумана, я слышал вдали гудок какого-нибудь парохода; а когда туман рассеивался, я видел, как из его труб валил черный дым, когда он пытался очистить столь опасный берег. Иногда рыбацкая лодка, плывущая вверх или вниз, натыкалась на берег с близкого расстояния; или большое парусное судно двигалось вперед с той неуловимой медлительностью, которая отмечает продвижение корабля далеко в море. Когда мимо проплывала какая-нибудь рыбацкая лодка, мое сердце учащенно билось, когда я осматривал ее в полевой бинокль, который я захватил с собой. Я всегда надеялся, что "Чайка" появится, хотя и не знаю почему, потому что теперь действительно было мало шансов, что Марджори окажется на ее борту.

После периода ожидания, который казался бесконечным и невыносимым, в один из периодов тумана мне показалось, что я увидел на утесе женщину, прячущуюся за каждым препятствием, как это делает тот, кто наблюдает за другим. В тот момент туман был густым; но когда он начал редеть и развеиваться по ветру шлейфами, похожими на дым, я увидел, что это Гормала. Каким-то образом ее вид заставил мое сердце бешено забиться. Она была причиной стольких странных происшествий в моей жизни за последние годы — происшествий, которые, казалось, имели какую-то связь или фатальную последовательность, — что ее присутствие, казалось, предвещало что-то новое и имело какое-то особое значение. Я еще ниже пригнулся за углом стены и наблюдал с еще большим рвением. Очень короткое изучение ее движений показало мне, что она не наблюдала за каким-то конкретным человеком. Она искала кого-то или какую-то вещь и скорее боялась быть замеченной, чем упустить объект своих поисков. Она осторожно выглядывала из-за края обрыва, ложась для этого ничком и с величайшей осторожностью вытягивая голову вперед. Затем, когда она убеждалась, что того, что она искала, нет в пределах видимости, она проходила немного дальше и начинала свой осмотр заново. Ее поза во время преобладания тумана была настолько поучительной, что я поймал себя на том, что бессознательно подражаю ей. Она оставалась неподвижной, словно превратившись в камень, приложив одно ухо к наветренной стороне, прислушиваясь с острым, сверхъестественным вниманием. Сначала я удивился, что не могу слышать того, что она явно делала, потому что выражение ее лица сильно изменилось. Однако, когда я вспомнил, что она родилась и выросла среди островов, среди рыбаков и морского люда всех мастей, чье чутье на погоду острее, чем у уроженцев суши, ее сила больше не была тайной. Как же мне хотелось в тот момент перенять что-нибудь от ее мастерства! А потом пришла мысль, что она давным-давно предложила предоставить эту самую силу в мое распоряжение; и что я все еще могу заручиться ее помощью. С каждым мгновением, когда события прошлого всплывали в моей памяти, эта помощь казалась все более желанной. Не ее ли я видел, наблюдавшей за доном Бернардино, когда он выходил из моего дома; возможно, она привела его к этому. Или, возможно, это не Гормала привела шантажистов к моей двери. Если она ничего о них не знала, что она делала здесь сейчас? Почему она искала именно это место из всех возможных; почему именно в это время? Что или кого она искала среди скал?

Я решил не терять ее из виду в настоящее время, что бы ни случилось; позже, когда я доберусь до ее цели, либо путем догадок, либо путем наблюдений, я смогу попытаться заручиться ее услугами. Хотя она была разгневана на меня, я все еще оставался для нее Провидцем; и она верила — должна была верить, судя по тому, что произошло, — что я могу разгадать для нее Тайну Моря.

Работая вдоль утеса над Данбуй-Хейвен, где скала нависала над водой, она, казалось, усилила и свой интерес, и свою осторожность. Я обогнул грубую стену, тянувшуюся параллельно утесу, чтобы быть как можно ближе к ней.

Данбуй-Хейвен - это глубокая расщелина в гранитной скале в форме буквы Y, рукава которой уходят к морю и образованы материнским утесом по обе стороны и высокими скалами острова Данбуй. В обоих этих рукавах глубокая вода; но когда волнуется море или когда дует сильный ветер, они в высшей степени опасны. Даже прилив, набегающий вверх или вниз, затрудняет преодоление течения. Однако в хорошую погоду здесь довольно хорошо кататься на лодке; хотя зыбь снаружи может быть трудной для тех, кто не умеет плавать. Я часто качался на этой зыби, когда был с ловцами лосося, когда они вытаскивали свои глубоководные сети.

Вскоре я увидел, как Гормала изогнулась, а затем исчезла из виду. Она перевалила через край утеса. Я осторожно последовал за ней и, бросившись ничкомтак, чтобы она не могла меня видеть, выглянул.

По склону утеса тянулось что-то вроде овечьей тропы, ведущей зигзагом вниз. Он был таким крутым и имел так мало опоры для ног, что даже в состоянии сверхвозбуждения, в котором я тогда находился, у меня закружилась голова при взгляде на него. Но пожилая женщина, привыкшая к скалам западных островов, прошла по нему так, словно это была широкая дорожка в саду с террасами.

ГЛАВА XLIX

ПОСЛЕДНЯЯ ПОМОЩЬ ГОРМАЛЫ

После того, как Гормала исчезла в зигзаге под скалой, где я больше не мог видеть ее движений, я стал ждать ее возвращения. В конце Гавани, где небольшой пляж взбегает до края утеса, есть крутая тропинка. Даже этот путь настолько крут, что непрактичен для обычных людей; только рыбаки, жители долин и охотники могут использовать такие способы. Что касается меня, то я не осмеливался покинуть свой пост; с конца Гавани я не мог видеть вообще никакой части побережья, за которым приехал понаблюдать, за исключением узкого места между огромными утесами, где протоки пролегали справа и слева от скалы Данбуи. Поэтому я прокрался обратно в свое укрытие зауглом стены, откуда мог наблюдать за входом на тропу, по которой она прошла.

Время тянулось медленно-медленно, а туман надвигался все более частыми полосами, все более густыми и промозглыми. После захода солнца туман, казалось, сгустился еще сильнее, так что обещанием ночи была непобедимая тьма. Однако в Абердине сумерки долгие, и в обычных условиях его легко разглядеть в течение нескольких часов после захода солнца. Внезапно, после прохождения полосы тумана, я вздрогнул, услышав голос позади себя:

“ И за чем же ты следишь, за нихтом? Это тайна Моря удерживает вас на дамбе; или, может быть, это сокровище, которое вы ищете! Гормала, очевидно, поднималась по тропинке в конце Гавани. Некоторое время я не произносил ни слова, но обдумывал этот вопрос. Сейчас, если вообще когда-либо возникала необходимость использовать свой ум, и я мог бы лучше всего справиться с Гормалой, если бы заранее знал что-нибудь о ее собственных желаниях; поэтому я попытался понять ее цель и ее трудности. Во-первых, она, должно быть, сама искала какое-нибудь укрытие, иначе не зашла бы за стену; я был совершенно уверен, что она не знала о моем присутствии до того, как спустилась по овечьей тропе. Если ей нужно было прикрытие, что же тогда она смотрела? Она была на пляже "Гавани" и поэтому должна была знать, представляет ли это какой-либо интерес. Поскольку она выбирала угол, откуда могла наблюдать за трассой, было, по крайней мере, вероятно, что она ожидала, что кто-нибудь поднимется или спустится по ней. Если бы она искала кого-нибудь, кто спустился бы вниз, она, несомненно, предпочла бы наблюдать за его приближением, чем за самим местом. Следовательно, должен был подняться тот, за кем она хотела наблюдать. Поскольку вместо того, чтобы поспешить прочь или спрятаться от меня, когда она увидела меня так, что я ее не заметил, она намеренно завязала со мной разговор, было очевидно, что она не ожидала, что тот, за кем она наблюдала, сразу подойдет. В конце концов, я пришел к выводу, что она намеревалась понаблюдать за кем-нибудь, кто мог прийти; зная это, я рискнул натянуть лук:

“ Значит, твой друг еще не поднимается наверх? Почему ты не уладил все, когда был внизу? На мгновение она выдала свое изумление; удивление было и в выражении ее лица, и в тоне голоса, когда она ответила:

“ Откуда ты знаешь, что я был в Гавани? Затем она поняла свою ошибку и продолжила с хмурым видом:

“ Ты очень умна в своих догадках, а я что, глупая жена, чтобы не понимать тебя лучше? Почему...

“Вы нашли его внизу?” - даже пока я говорил, ко мне пришло убеждение — я не знаю как, но оно как будто глубоко укоренилось в моем мозгу на всю жизнь, — что наши враги были внизу или что у них там было какое-то укрытие. Гормала, должно быть, заметила перемену в моем лице, потому что с ликованием воскликнула:

“Для тебя было бы лучше, если бы ты взял мое слово. Тот, кто наблюдал за другими, вероятно, следил за твоей волей. Но это ни к чему не обязывающий цветок. Какая тайна там была, не твоя, наверное; и, может быть, тебе жаль, что ты пренебрегал мной в былые дни”.

Пока она говорила, горечь в ее голосе была невероятной; прошлое нахлынуло на меня с такой силой, что я застонал. Потом нахлынуло снова, но с "о! какая боль при мысли о том, что моя дорогая в руках ее врагов.

Пусть никто не подвергает сомнению действие руки Всемогущего. В тот момент экстаза боли что-то отозвалось в сердце пожилой женщины рядом со мной; потому что, когда я пришел в себя, это были другие глаза, которые смотрели в мои. Они были мягкими и полными жалости. Все материнство, которое когда-либо было или могло быть в этой одинокой душе, полностью пробудилось. Нежным голосом она спросила меня:

“Ты очень грустный парень. Неужели я не вижу такого взгляда, когда читаю это, и не знаю, что Судьба за ними. С чем ты здороваешься, парень; с чем ты здороваешься?” потому что к этому времени отвращение к нежности было для меня слишком сильным, и я открыто плакал. “Это из-за того, что девчонка ушла от тебя? Ну, я знаю, что никто, кроме девчонки, не может поприветствовать сильного мужчину”. Я чувствовал, что сердце этой женщины открыто для меня, и говорил со всей страстью своей души:

“О, Гормала, помоги мне! Возможно, ты сможешь, и, возможно, еще не слишком поздно. Она похищена и находится в руках своих врагов; злых и отчаявшихся людей, которые держат ее пленницей на корабле где-то в море. На карту поставлены ее жизнь, ее честь. Помоги мне, если сможешь, и я буду благословлять тебя до последнего часа моей жизни! Лицо пожилой женщины действительно пылало, когда я говорил. Казалось, она возвышается во весь свой худощавый рост до уровня своей женской гордости, когда с горящими глазами ответила мне:

“ Что? женщина, девчонка в руках нечестивых мужчин! Да, и я такая же бонни, как твоя бабушка, хотя она и пренебрегала мной, гордясь своей молодостью и силой. Парень, я с тобой во всем, что ты можешь сделать! С силой моих волос и дыханием моего тела; на жизнь или на смерть! Не обращай внимания на прошлое; плохое или хорошее для меня это время года; и в этот раз я с тобой засчет. Скажи мне, что я могу сделать, и трава не вырастет у меня под ногами. Хорошенькая девчушка во власти злых мужчин! Возможно, мне и не терпелось узнать твой секрет, но я не настолько плох, чтобы позволить чему-то встать между мной и долгом перед тем, что чисто и хорошо!” Она казалась величественной и благородной в своей самоотдаче; такую фигуру поэты старых саг, возможно, видели в своих мечтах, когда образ благородной старой женщины был в их сердцах; во времена, когда северные народы только зарождались. Я был совершенно потрясен; я не мог говорить. Я взял ее руку и поцеловал. Это, казалось, задело ее за живое; со странным тихим вскриком она выдохнула:

“ О, парень, парень! ” и больше ничего не сказал. Затем я рассказал ей о том, как Марджори была похищена бандой шантажистов; я чувствовал, что она имеет право на это доверие. Когда я договорил, она постучала сжатыми кулаками по верхней части стены и сдавленно произнесла:

“Och! если бы у меня был только кент, если бы у меня был только кент! Подумать только, что я, возможно, наблюдал за ними, вместо того чтобы рыскать вокруг твоего дома, наблюдал, чтобы вырвать у тебя твою тайну, и помогал твоим врагам в их войне. Сначала человек с чужбины, с темными волосами; а потом они вместе с черным человеком со злым лицом, который искал тебя всю ночь. Это я! Это я! что я ”причинил вред а" в неистовстве своей похоти, жадности и любопытства!

Ей было так плохо, что я попытался ее утешить. В какой-то мере мне это удалось, когда я указал на то, что похищение Марджори совершенно отличалось от того, что происходило в моем доме. Внезапно она перестала раскачиваться взад-вперед; подняв длинную тощую руку, как я видел это несколько раз раньше, она сказала:

“Но какое это имеет значение после’! Мы в руках Судьбы! И есть Голоса, которые говорят, и есть люди, которые видят. То, что предписано издревле, будет сделано по-настоящему; как бы мы ни старалисьтворить по своей собственной воле. Мало толку отбиваться от придурков.

Затем она вдруг стала оживленной и настороженной. Самым практичным тоном она сказала:

“Нет, скажи мне, что я могу сделать! Хорошо, я знаю, что у тебя есть план, и что ты и я ведем войну за цель, которую ты сам себе поставил. У тебя есть один выход с тобой нихт; хорошо это или плохо ”. Она сделала паузу, и я спросил ее:

“ Почему ты спустился по овечьей тропе к Гавани. Что или кого ты искал?

“ Я искал сокровище, которое, как я подозреваю, находилось в вашем доме, и тех, кто его забрал! Это я вел их после того, как темный человек ушел; и наблюдал, пока они были внутри. Затем они послали меня с важным поручением в Эллон; и когда я вернулся, там был нэйн. Я подлетел поближе и увидел следы тяжелого груза. Он был потерян на большой дороге, и с тех пор ни дня я не искал никаких следов, но все напрасно. Но я думаю, что они спрятали его где-то недалеко отсюда; я спустился по шоссе Йоуз, перелез через скалу и поднялся на бит-бич, но так и не увидел ни единого знака. Здесь, у скал, есть много уголков, где могло бы быть спрятано небольшое сокровище, и никто не поумнеет, кроме тех, кто прячет его там! Пока она говорила, я нацарапал строчку в своей записной книжке; я вырвал страницу и протянул ей:

“ Не могли бы вы помочь мне забрать это письмо, потому что я не должен отсюда уходить? Отдайте его темноволосому джентльмену, которого вы знаете в лицо. Он где-то на скалах за Замком. Мое послание состояло в том, чтобы сказать дону Бернардино, что, по моему мнению, сокровище спрятано где-то рядом со мной, и что податель записки укажет ему путь, если он сочтет разумным присоединиться ко мне.

Потом я ждал, ждал. Ночь становилась все темнее и темнее; и пояса тумана стали такими густыми и тяжелыми, что онипочти слились в одну бесконечную массу. Только время от времени я мог мельком увидеть море за большой скалой. Однажды, далеко в море, но плывя по ветру, я услышал, как с корабля пробили восемь склянок. Мое сердце забилось при этой мысли, потому что, если Краеугольный камень был рядом, это могло пригодиться нам позже. Затем наступила тишина, долгая и продолжительная. Тишина, которая была только ночной; время от времени, когда какой-нибудь звук жизни вблизи или издалека нарушал ее монотонность, реакция становилась настолько заметной, что тишина казалась положительным качеством.

Внезапно я осознал, что Гормала находится где-то рядом со мной. Я не мог ее видеть, я не мог ее слышать, но меня не удивило, когда в темноте я увидел, что она приближается ко мне в сопровождении дона Бернардино. Сквозь туман они оба казались колоссальными.

Так быстро, как только мог, я рассказал Дону о своих подозрениях и попросил его совета. Он согласился со мной относительно вероятности попытки побега и объявил о своей готовности отправиться по тропинке в Данбуй-Хейвен и тщательно исследовать ее, насколько это было возможно. Соответственно, сопровождаемый Гормалой, он дошел до конца Гавани и спустился по крутой морене — это был скорее спуск, чем тропинка. Что касается меня, то я не был настроен оптимистично в отношении поиска. Ночь была уже совсем близко, и даже если бы погода стояла ясная, вести поиски в таком месте, где высокие скалы со всех сторон закрывали возможность бокового освещения, было бы трудной задачей. Более того, вдоль Гавани, как и в случае с другими подобными отверстиями на этом окованном железом побережье, были участки выступающих скал под утесами. Иногда они были непрерывными, так что при надлежащем состоянии прилива довольно хороший альпинист мог легко пробраться по ним. Здесь, однако, такой непрерывности не было; скалы, поднимающиеся из моря прямо под утесами, были отдельными участками; без лодки было бы бесполезно пытаться провести полное исследование. Однако я спокойно ждал; теперь я набирался терпения из-за своей боли. Прошло немало времени, прежде чем Дон вернулся, по-прежнему в сопровождении Гормалы. Он сказал мне, что осмотреть можно было только берег; но, насколько он мог видеть по обоим каналам, не было никаких признаков того, что кто-то прячется, или какой-либо громады, которая могла бы быть такой, какую мы искали.

Он счел, что было бы разумно пойти предупредить остальных членов нашей группы о нашем предположении относительно назначенного места, и поэтому направился на север. Гормала осталась со мной, чтобы быть готовой принять любое сообщение, если потребуется. Она выглядела усталой, такой усталой, что я заставил ее лечь за грубой стеной. Для меня сон был невозможен; я не смог бы заснуть, если бы от этого зависела моя жизнь или здравомыслие. Чтобы успокоить ее и успокоить разум, я рассказал ей то, что она всегда хотела знать: что я видел той ночью в Уиннифолде, когда Мертвецы поднялись из моря. Это успокоило ее, и вскоре она заснула. Итак, я ждал и ждал, а время медленно ползло.

Внезапно Гормала села рядом со мной, совершенно проснувшись, и все ее инстинкты были максимально обострены. “ Вжик! ” сказала она, предупреждающе поднимая руку. В этот момент над нами был пояс тумана, и на ветру, теперь поднявшемся высоко, белые завесы проносились мимо, как призраки. Она, как и прежде, повернула ухо в сторону моря и внимательно прислушалась. На этот раз ошибки быть не могло; издалека, сквозь сырость тумана, донесся звук проходящего корабля. Я выбежал из-за стены и бросился лицом вниз на вершину утеса. Я находился как раз под тем углом, под которым открывался вход в Гавань, и мог видеть, не вошла ли лодка в какой-нибудь из каналов. Гормала подошла ко мне и заглянула; затем она прошептала:

- Я долженвстретиться с роуди йоуз; это приведет меня в Гавань, и, возможно, оттуда я смогу предупредить вас, если что-нибудь случится! Прежде чем я ответил, она упорхнула, и я увидел, как она перевалила через край утеса и продолжила свой опасный путь. Я перегнулся через край утеса, прислушиваясь. Внизу я время от времени слышал звук падающего камешка, сбитого с тропинки, но ничего не мог разглядеть. Время от времени подо мной в поднимающемся тумане проступала черная вода.

Тропинка, ведущая наружу, ведет к морю в южном углу входа в Гавань; поэтому я двинулся дальше, чтобы посмотреть, смогу ли я хоть мельком увидеть Гормалу. Туман теперь сгустился плотной массой, и я ничего не мог разглядеть в паре футов от себя. Однако я услышал что-то вроде возни; грохот падающих камней и глухой гулкий плеск, когда они ударялись о воду. Мое сердце подпрыгнуло, потому что я испугался, что с Гормалой могло произойти какое-нибудь несчастье. Я внимательно прислушался, но не услышал ни звука. Однако я не остался, так как знал, что все усилия женщины, выполняющей такую задачу, будут направлены на то, чтобы не выдать себя. Я оказался прав в своем предположении, потому что после нескольких минут ожидания услышал очень слабый стон. Звук был низким и приглушенным, но ошибиться было нельзя, когда он донесся до меня сквозь густой туман. Было очевидно, что Гормале каким-то образом угрожает опасность, и здравый смысл требовал, чтобы я спустился вниз и помог ей, если смогу. Не было смысла пытаться найти овечий след; если бы она потерпела неудачу на нем, у меня было бы мало шансов на успех. Кроме того, произошел явный обвал или оползень, и, более чем вероятно, тропинку или какой-то необходимый ее участок снесло. Пытаться сделать это было бы безумием, поэтому я отправился на южную сторону утеса, где скала была разбита и где было что-то вроде неровной тропы, ведущей к sea. У этого пути было еще одно преимущество: я мог видеть прямо в море к югу от скалы Данбуй. Таким образом, мне не нужно терять из виду ни одной приближающейся к берегу лодки, что могло бы случиться, если бы я шел другим путем, который открывался только в Гавани.

Это была трудная задача, и при дневном свете она, возможно, показалась бы мне еще более трудной. Местами он действительно нависал над водой, вызывая головокружение, что само по себе было опасно. Однако я не сдавался и вскоре спустился на скопление камней, нависавших над обрывом. Здесь, на самом углу входа в Гавань, под тем местом, куда вела овечья тропа, я нашел Гормалу почти без сознания. Она немного пришла в себя, когда я приподнял ее и поднес к ее губам свою фляжку. На несколько секунд она, задыхаясь, прислонилась к моей груди, и ее бедные, редкие седые волосы разметались по ней. Затем, сделав над собой огромное усилие, она слабо простонала, но намеренно понизив голос, чтобы даже в этом уединенном месте среди ночной тьмы и тумана не было слушателей:

“На этот раз с меня хватит, парень; камни разбили меня, когда роуди ушел. Послушай меня, я собираюсь поговорить с ди; ’ Секреты и Загадки’ скоро станут моими. Когда придет конец, я держу свои руки в твоих, и этот цветок останется у меня в руках. Тогда, когда я буду проходить мимо, вы увидите то, что видят мои мертвые глаза, и услышите силой моих мертвых ушей. Возможно также, парень, ты узнаешь секреты и желания моей прически. Не упусти свой шанс, парень! Да пребудет Бог с тобой и с этой милой девушкой. Скажи ей, и ты это сделаешь, что я прощаю ее пренебрежение ко мне; и что я просил Бога сохранить ее от всякого зла и послать мир и счастье вам обоим — до конца. Боже, прости мне все мои грехи!”

Пока она говорила, казалось, что ее жизнь медленно угасает. Я чувствовал это, и я знал это во многих отношениях. Когда я взял ее за руку, на ее лице появилась радостная улыбка в сочетании с выражением нетерпеливого любопытства. Это было последнее, что я увидел в тусклом свете, когда моя рука прикрыла ее горящие глаза.

И тут начали происходить странные и ужасные вещи.

ГЛАВА L

ГЛАЗА МЕРТВЫХ

Когда я стоял на коленях, держа руки мертвой женщины в одной своей, а другой прикрывая ее глаза, мне казалось, что я парю высоко в воздухе и обладаю удивительным зрением, позволяющим видеть все вокруг на большое расстояние. Туман все еще густо висел над водой. Вокруг просторы воздуха и морские глубины были такими открытыми, как будто на них падал солнечный свет, а я просто смотрел сквозь блестящую воду. В общей панораме вещей, насколько хватало глаз, все было открыто. Корабли в море и дно под ним, окованный железом берег и далеко простирающиеся возвышенности - все это было словно нанесено на карту с картинками. Далеко на горизонте виднелось несколько кораблей, маленьких и больших. В нескольких милях от нас находился военный корабль, а к северу от него, но гораздо ближе к берегу, стояла изящная яхта, медленно плывущаяпо течению под укороченными парусами. Военный корабль был весь в боевой готовности; на каждой вершине и везде, где была возможность что-либо увидеть, виднелась голова человека, стоявшего на стреме. Прожектор был включен, и его вращающиеся лучи попеременно освещали море и небо. Но то, что притягивало мой взгляд, как магнит притягивает железо, было неуклюже оснащенным кораблем у самого берега, казалось, всего в нескольких сотнях ярдов за скалой Данбуи. Я знал, что это был китобой, потому что на его палубе стояли большие лодки для использования в бурных морях и печь, где плавился жир. Бессознательным движением, как будто моя душа окрылилась, как птица, я повис над этим сосудом. Это было действительно странно, но она казалась полностью состоящей из хрусталя; я мог видеть сквозь нее и вниз, в глубину под ней, где лежала ее тень, пока мой взгляд не останавливался на участках голого песка или массах гигантских морских водорослей, которые покачивались вместе с приливом над скалами, на которых они росли. Среди водорослей сновали рыбы, а похожие на цветы пиявки беспрерывно двигались снаружи своих раковин на камнях. Я даже мог видеть полосы на воде, которые ветер и течение неизменно оставляют на своем пути. Внутри корабля все было ясно, как будто я заглядывал в детский игрушечный домик, но игрушечный домик был сделан из стекла. Каждый уголок и трещинка были обнажены; и детали, даже если они меня не интересовали, запали мне в память. Я мог бы навсегда, закрыв глаза, снова увидеть все, на чем в те моменты духовного видения останавливался взор моей души.

Все это время у меня было раздвоенное сознание. Все, что я видел перед собой, было ясным и реальным; и все же я ни на мгновение не терял ощущения своей собственной идентичности. Я знал, что нахожусь на берегу среди камней под утесом, и что мертвое тело Гормалы лежит рядом со мной, когда я опускаюсь на колени. Но был какой-то божественный руководящий принцип, который направлял мою мысль — должно быть, это была моя мысль, потому что мои глаза следовали за моими желаниями, как будто все мое существо двигалось в том же направлении. Их вели от самого носа корабля по палубе и вниз по кормовому люку. Я спускался шаг за шагом, тщательно осматривая все вокруг. Я прошел в узкую каюту, в которой, как показалось даже мне, дурно пахло. В тусклом желтом свете масляной лампы с толстым закопченным фитилем полумрак казался реальностью, а тени - чудовищными. Оттуда я прошел на корму в крошечную каюту, где на койке спала Марджори. Она выглядела бледной и осунувшейся; у меня защемило сердце, когда я увидел большие черные круги у нее под глазами. Но во рту и ноздрях у нее была решимость, непоколебимая и неукротимая. Зная ее так, как знал я, и с ее посланием “Я могу умереть”, запечатленным в моем сердце, не нужно было гадать, чтобы понять, что было в руке, зажатой под грудью ее платья. Дверь каюты была заперта; снаружи торчал грубый, недавно вставленный засов; ключа в замке не было. Я бы задержался, потому что вспышка, подобная молнии, пробудила во мне жажду большего; но та же непреодолимая сила двигала меня дальше. В соседней каюте лежал мужчина, тоже спящий. Он был крупного телосложения, с жесткой рыжей бородой, тронутой сединой; те волосы, что остались на его голове, сплошь покрытой рубцами, были тускло-красными, переходящими в седые. На подставке над ним, рядом схронометром, который показывал время по Гринвичу как 2.15, у него под рукой лежали два автомата great seven shooters; из кармана выглядывала рукоять охотничьего ножа. Мне действительно было странно, что я мог смотреть без страсти или мстительности на такого настроенного человека. Я полагаю, что в тот момент восприимчивым был безличный дух внутри меня, и что все человеческие страсти, будучи в конечном счете плотскими, были латентными. В то время, хотя я и осознавал это, это не показалось мне странным; не более странным, чем то, что я мог видеть далеко и близко одним и тем же взглядом, охватывать огромное пространство и невозможную дикость деталей. Не более странно, чем то, что все вещи были для меня разложены по своим элементам; что туман перестал сгущаться или темнота скрывать; что дерево и железо, палуба, панели и перегородки, балка, дверь и переборка были прозрачны, как стекло. В моем сознании было смутное намерение изучить каждую деталь, которая могла иметь отношение к опасности, грозящей Марджори. Но даже когда такая идея находилась в стадии зарождения, настолько быстр механизм мышления, мои глаза увидели, как будто сквозь борта корабля, из пещеры в утесах за скалой Данбуи выплыла лодка. В нем я увидел тем же зрячим оком, которое давало мне силу во всем остальном, семерых мужчин, в некоторых из которых я с первого взгляда узнал тех, кого Марджори описала в туннеле. Всех, кроме одного, я осмотрел спокойно и как бы самодовольно взвесил; но этот был огромным угольно-черным негром, отвратительного вида. От одного взгляда на него у меня кровь застыла в жилах, и разум наполнился ненавистью и страхом одновременно. Пока я смотрел, лодка приближалась к кораблю с невообразимой быстротой. Дело было не в том, что она быстро передвигалась по воде, на самом деле ее продвижение было медленным и затрудненным. Поднялся ветер и волнение на море; дула половина шторма, и волны бушевали так высоко, что корабль поднимался и опускался, егокачало, как игрушку. Это было, когда время, как и расстояние, было стерто в моем сознании. Воистину, я смотрел духовными глазами и при любых духовных условиях.

Лодка приблизилась к китобою по левому борту, и я увидел, как будто с первого борта, лица нескольких человек, которые при звуке весел подбежали с другой стороны корабля и перегнулись через фальшборт. Было очевидно, что они ожидали прибытия с правого борта. С некоторым трудом лодка приблизилась, потому что море с каждой минутой бушевало все сильнее; и один за другим матросы начали подниматься по трапу и исчезать за фальшбортом. С необычайной активностью зрения, разума и памяти, которая была присуща мне в настоящее время, я следил за каждым из них одновременно. Они поспешно соорудили кнут и начали поднимать из лодки очень тяжелые свертки. При этом один из них, негр, был очень усерден и всегда пытался осмотреть каждую посылку, поступавшую на борт, но ему всегда давали отпор. Остальные не позволяли ему ни к чему прикасаться; при каждом отпоре он хмурился и удалялся. Все это, должно быть, при обычных условиях заняло бы много времени, но для моих управляемых духом глаз все это прошло с поразительной быстротой....

Я начал осознавать, что вещи вокруг меня становятся все менее четкими. Туман, казалось, наползал на море, как я уже видел ранее вечером, и скрывал детали от моего взора. Необъятный простор моря, корабли на нем и все чудеса морских глубин затерялись в сгущающейся тьме. Я все быстрее и быстрее обнаруживал, что мои мысли, как и мои глаза, сосредоточены на палубе корабля. В какой-то момент, когда все остальные были заняты и не заметили его, я увидел, как огромный негр с сильно искаженным злобной улыбкой лицом прокрался к кормовому люку и исчез. С ростом тумана и темноты я терял способность видеть сквозь непрозрачные и материальные предметы; и для меня было настоящим потрясением, что негр исчез из поля моего зрения. С его уходом страх в моем сердце рос и рос, пока в моей неистовой человеческой страсти все, что было неземного вокруг меня, не поблекло и не погасло, как умирающее пламя ....

Душевная мука, вызванная страхом за мою возлюбленную, вырвала мой истинный дух из его призрачного существования обратно к суровой трудовой жизни ....

Я обнаружил, что с замерзшим сердцем стою на коленях возле холодного, как мрамор, коченеющего тела Гормалы, на одиноком камне под утесом. Поднявшийся ветер свистел у меня над головой в расщелинах, и поднимающееся море яростными порывами набрасывалось на нас из-за черных сверкающих скал. Вокруг меня было так темно, что мои глаза, привыкшие к способности, данной моим видением, создавать свой собственный свет, не могли пронзить туман и мрак. Я попытался взглянуть на свои часы, но мог видеть только тусклый циферблат; я не мог различить цифры на нем и боялся зажечь спичку, чтобы это не выдало моего присутствия. К счастью, мои часы могли отбивать часы и минуты, и я обнаружил, что сейчас половина второго. Таким образом, у меня оставалось еще три четверти часа, поскольку я помнил урок китобойного хронометра. Я знал, что у меня не будет ни времени, ни возможности отнести тело Гормалы на вершину утеса — в настоящее время; поэтому я отнес ее на самую высокую точку лежащей под ней скалы, которая была намного выше отметки прилива.

Благоговейно и с благословением я закрыл ее мертвые глаза, которые все еще смотрели в небо с каким-то призрачным любопытством. Затем я вскарабкался по крутой тропинке и так быстро, как только мог, обогнул Гавань с другой стороны, чтобы попытаться обнаружить какие-нибудь следы шантажистов или какие-нибудь указания на пещеру с водой, в которой была спрятана их лодка. Скалы здесь прискорбно крутые и нависают далеко над морем; так , что нет никакой возможности лечь на край обрыва и заглянуть вниз. Здесь также из-за резкой крутизны нет даже малейшей тропинки; заяц не смог бы найти дорогу по этим извилистым утесам. Единственный способ исследовать этот канал - плыть кругом на лодке. Ближайший пункт, где можно было бы раздобыть его, находился в маленькой гавани рядом с "Буллерс О'Бакан", но на это не было времени. Я был в ужасных сомнениях относительно того, что лучше всего сделать; и я с тошнотворной силой жаждал присутствия Монтгомери или кого-нибудь из нашего отряда, кто знал бы, как поступить в такой ситуации. Я не беспокоился о настоящем моменте, но я хотел принять все меры предосторожности против приближающегося времени. Хорошо я знал, что видение, которое я увидел глазами мертвого Гормалы, было не просто фантазией разума; что это было не обещание того, что могло бы быть, а мрачная картина того, что будет. У меня никогда не возникало сомнений в его точности. О! если бы я мог увидеть больше того, что должно было произойти; если бы я мог задержаться хотя бы на несколько мгновений дольше! Ибо с той скоростью, с которой события проносились перед моим внутренним взором в то странное время, каждая секунда могла означать радость или печаль всей жизни. Как я стонал от сожаления и проклинал свою опрометчивость за то, что не мог подождать и узнать через духовные очи умершей женщины истины, которые следовало иметь в виду!

Но волноваться было бесполезно; для спасения Марджори потребовались бы какие-то действия. С одной стороны, я мог бы помочь. Даже в одиночку я мог бы спасти ее, если бы смог добраться до китобойца, о котором ничего не знает его команда. Я знал, что справлюсь с этим, потому что, во всяком случае, я умел плавать; в качестве оружия, которое вода не могла сделать бесполезным, у меня был кинжал, который я отобрал у дона Бернардино. Если понадобится другое оружие, я мог бы раздобыть его в каюте по соседству с каютой Марджори, где спал рыжебородый мужчина. Я не знал, чтолучше - отправиться на поиски кого-нибудь из моих товарищей или дождаться прибытия Дона, который должен был вернуться в течение часа после отъезда. Я все еще пытался принять решение, когда затруднение разрешилось прибытием испанца в сопровождении одного из молодых американских морских офицеров.

Когда я рассказал им о своем видении, я мог видеть, даже в царившей темноте, что ни один из них не был удовлетворен тем, что принял его точность на слепую веру. Сначала я был нетерпелив, но это прошло, когда я вспомнил, что ни один из них ничего не знал о моем опыте Второго Зрения, да и вообще об этом феномене вообще. Ни в Испании, ни в Америке такая вера не преобладает; и я не сомневаюсь, что им обоим пришла в голову мысль о том, что беспокойство вскружило мне голову. Даже когда я сказал им, что собираюсь подкрепить свою веру, выплыв за скалу Данбуи вовремя, чтобы добраться до корабля до того, как прибудет лодка, они не были убеждены. Однако способ восприятия идеи каждым из них был характерен для его расы и нации. Для высокородного испанца, чья жизнь регулировалась законами чести и личной ответственности, ни одно деяние, совершенное во имя рыцарства, не могло быть иначе, как достойным; он не ставил под сомнение разумность достижения такой цели. Практичный американец, однако, хотя и был в равной степени готов пойти на самопожертвование и отважиться на все ради чести и долга, смотрел на мое намерение с точки зрения его результата; предпринимал ли я шаг, который имел бы наилучший результат в отношении девушки, которую мы все пытались спасти. В то время как испанец приподнял шляпу и сказал:

“ Да хранит Господь ваше доблестное предприятие, сеньор, и сохранит вашу жизнь и жизнь той, кого вы любите, в Своей ладони! Американец сказал:

“ Честное слово, индеец! старина, это лучшее, на что ты способен? Если ты хочешь только мужчину и жизнь, рассчитывай на меня каждый раз. Я тоже пловец; и я юноша, который не в счет. Пока что я согласен. Но ты должен найти корабль, ты знаешь! Если бы он был там сейчас, я бы сказал ‘рискни’; и я бы пошел с тобой, если хочешь. Но там есть все Северное море, где хватит места для ста миллионов китобоев, и они не будут толкаться. Нет, нет! Давайте, говорю, поищем другой обходной путь, где мы могли бы помочь девушке все вместе! Он был хорошим молодым человеком, к тому же замечательным, и было очевидно, что у него были добрые намерения. Но спорить было бесполезно; мое решение было принято, и, заверив его, что я говорю серьезно, я сказал ему, что беру с собой пару ракет, которые постараюсь сохранить сухими, чтобы при случае сообщить о местонахождении китобоя. Он уже знал, что делать с сигнализацией с берега на случай, если будут замечены лодки китобоя.

Когда мы сделали все, что могли, подготовившись к работе, которая была у каждого из нас в руках, пришло время мне приступить к моему опасному предприятию. По мере того как моя цель становилась все более определенной, мои спутники, которые, я думаю, в глубине души сомневались в ее искренности, стали несколько более демонстративными. Одно дело иметь смутное намерение отправиться в подобное дикое путешествие, и даже здесь здравый смысл взбунтовался. Но на краю высокого утеса, в темноте, среди тумана, который поднимался снизу, когда порывы ветра гнали его на берег; когда под нашими ногами поднимающиеся волны разбивались о скалы со зловещим звуком, превращенным в рев разрушенными твердынями утесов, все происходящее, должно быть, казалось актом безумия. Когда сквозь разрыв в полосе тумана мы могли мельком увидеть темную воду, бурлящую далеко внизу яростными, разбрасывающими полосы пены полосами, бросать вызов ужасам такого моря в такое время было все равно что безрассудно идтина верную смерть. Мое собственное сердце трепетало в те моменты, когда я видел сквозь завесу тумана узкую тропинку, по которой я должен был снова спуститься туда, где лежало тело Гормалы, теряющуюся в ужасном мраке; или когда приближался звук бьющейся воды, приглушенный темным туманом. Однако моя вера в это видение была сильна, и, сосредоточив на нем свой разум, я мог отгородиться от нынешних ужасов. Я пожал руки двум моим друзьям и, набравшись храбрости от крепкого пожатия их рук, решительно пустился в свой путь вниз по утесу. Последними словами, которые молодой моряк сказал мне, были:

“ Помните, если вы все-таки доберетесь до китобойца, любой проблеск света даст нам намек на то, где вы находитесь. Как только люди с "Краеугольного камня" увидят это, они сделают все остальное в море, как и мы на суше. Дайте нам такой свет, когда придет время — даже если вам придется поджечь корабль, чтобы добыть его!”

У подножия тропинки, ведущей к утесу, перспектива казалась почти ужасающей. Скалы были так омыты бурлящей водой, когда волны набегали на них, что время от времени можно было разглядеть только черные вершины, поднимающиеся из пустыни белой воды; а мгновение спустя, когда волна отступала, появлялась огромная масса зазубренных скал, голых и мрачных, чернее собственной черноты, с текущей по ним водой и зияющими между ними огромными трещинами. Снаружи море представляло собой мрачный ужас, дикость вздымающихся волн и полос пены, все окутано туманом и мраком. Повсюду доносились мириады приводящих в замешательство звуков, неясных и устрашающих, оттуда, где волны сталкивались или били в звучащие пещеры Данбуя. Ничто, кроме веры, которую я питал в видение Марджори, пришедшее ко мне с мертвыми глазами западной Провидицы, не могло привести меня в тот ужасный мрак. Все его возможности, таящие в себе ужас и опасность, сразу проснулись во мне и на мгновение привели в ужас.

Но Вера - это всепобеждающая сила; дажепривычка верить, которой меня учили, сохранилась для меня в этот дикий час. Ни один скептик, ни один сомневающийся не смог бы так, как я, уйти в неизвестность мрака и страха.

Я подождал, пока огромная волна не захлестнула мои босые ноги. Затем с безмолвной молитвой и ободряющей мыслью: ‘За Марджори!’ Я прыгнул в набегающую воду.

ГЛАВА LI

В МОРСКОМ ТУМАНЕ

В течение нескольких минут я был вовлечен в дикую борьбу за то, чтобы убраться подальше от скал и не быть отброшенным назад стремительным течением волн. Они обрушивались на меня, и я почти захлебывался кипящей пеной; но я слепо и отчаянно продолжал выполнять свою задачу и вскоре понял, что мне приходится иметь дело только с течением и естественным подъемом и опусканием валов. Внизу, у воды, воздух был полон звуков, так что трудно было различить какой-либо отдельный звук; но на поверхности туман был менее плотным, чем над ней, так что я мог немного лучше видеть вокруг себя.

На море всегда больше или меньше света; даже в это время полуночного мрака, когда луна и звезды скрыты туманом и нет того фосфоресцирования, которое иногда создает собственное сияние над водой, я мог видеть этиобъекты на неожиданном расстоянии. Больше всего я был удивлен и обрадован, обнаружив, что могу отличать черты суши от моря лучше, чем я мог бы с суши различить что-либо в море. Когда я оглянулся, берег возвышался - темная неровная линия, непрерывная, за исключением того места, где гавань Данбуя, уходящая вглубь материка, образовывала угол на фоне неба. Но рядом со мной высилась огромная скала Данбуй, гигантская и черная; она была похожа на гору, возвышающуюся надо мной. Был прилив, так что, когда я выбрался из течения, бегущего вглубь острова за скалой, я оказался в сравнительно спокойной воде. Там не было нисходящего течения, а только медленная заводь, которая незаметно подводила меня все ближе к Скале. Оставаясь в этом укрытии, я плыл вперед и обратно; я спасался, как мог, ибо знал об ужасном требовании моих сил, которое предстояло мне. Прошло, должно быть, около десяти минут, хотя они казались бесконечно долгими, когда я начал выбираться из укрытия за Скалой и снова ощущать силу внешнего течения. Волны здесь тоже были более бурными; не такими бурными, как непосредственно у берега до того, как они разбились, но они были значительно крупнее в своих подъемах и опусканиях. Плывя дальше, я время от времени оглядывался назад и видел, что Данбуй позади меня возвышается ввысь, хотя и не так чудовищно, как тогда, когда я находился с его подветренной стороны. Течение уже начало сносить меня вниз, поэтому я изменил курс и снова вернулся к защищенной воде. Так я подкрадывался под подветренную сторону Скалы, пока вдруг не оказался в бешеном забеге, где течение било о скалу и с нее. Мне потребовались все мои силы и осторожность, чтобы проплыть через это; когда сила течения начала ослабевать, когда я вышел из забега, я обнаружил, что задыхаюсь от напряжения.

Но когда я огляделся вокруг с этой точки, откуда передо мной открывался восток, произошло нечто, что вернуло мне все мужество и надежду, хотя и не остановило биение моего сердца.

Совсем рядом, казалось бы, всего в паре сотен ярдов к северо-востоку, лежал корабль, мачты и рангоуты которого выделялись на фоне неба. Я мог ясно видеть ее, прежде чем надвигающаяся полоса тумана навалилась на нее.

Опасение, что я упущу ее в тумане, охладило меня сильнее, чем морская вода, в которую я погрузился; ибо теперь, когда осознание моего видения стало ясным, все возможные варианты зла стали для меня страхом. Я был рад темноте; это была гарантия того, что меня не обнаружат. Я спокойно плыл дальше и с радостью обнаружил, подплыв поближе, что нахожусь по левому борту корабля; хорошо помнил, как в моем видении лодка заходила по левому борту, к удивлению людей, которые наблюдали за ней с другой стороны. Я достаточно легко нашел веревочную лестницу, и мне не составило особого труда закрепиться на ней. Осторожно поднимаясь и осматривая каждый дюйм пути, я взобрался на фальшборт и спрятался за бочкой с водой рядом с мачтой. Из этого укрытия я выглянул наружу и увидел спины нескольких человек, выстроившихся вдоль фальшборта по правому борту. Они были сосредоточены на наблюдении и не подозревали о моей близости; поэтому я выскользнул из дома и как можно тише проскользнул ко входу в хижину. Это не было для меня чем-то новым; у меня было чувство полной уверенности в своих знаниях. Глаза души Гормалы были проницательными!

В каюте я сразу узнал коптящую лампу и грубые приготовления к еде. Осмелев, я подошел к двери, за которой, как я знал, лежала Марджори. Она была заперта на засов, а ключ исчез. Я отодвинул засов, но замок сбил меня с толку. Я боялся произвести малейший шум, чтобы меня не обнаружили; поэтому я перешел в соседнюю каюту, где находился ее тюремщик. Он лежал точно так же, как я видел его в видении; над ним висел хронометр, а под ним два тяжелых револьвера. Я тихонько проскользнул внутрь — снимать обувь было некому — и, протянув руку, чтобы вода не капала с моего мокрого нижнего белья ему на лицо, отцепил оба оружия. Я обвязал их вокруг талии ремешком, на котором они висели. Затем я огляделся в поисках ключа, но не увидел никаких признаков его наличия. Нельзя было терять ни времени, ни места для церемоний; поэтому я схватил мужчину за горло левой рукой, держа кинжал в правой, и сжал его так крепко, что кровь, казалось, в одно мгновение бросилась ему в лицо. Он не мог произнести ни звука, но инстинктивно его рука потянулась туда, где висели револьверы. Я тихо прошептал:

“ Бесполезно. Отдай мне ключ. Я ни на грош не ценю твою жизнь! Он был хорошо сложен и явно привык к трудным ситуациям. Он не пытался заговорить или вступить в переговоры; но пока я шептал, его правая рука схватилась за нож. Это был "боуи", и он ловко управлялся с ним. Каким-то острым ключом он открыл его; раздался щелчок, когда сработала задняя пружина. Если бы у меня не было кинжала наготове, это было бы неподходящее время для меня. Но я был готов; пока он делал движение, чтобы ударить меня, я ударил. Острие испанского кинжала прошло прямо через вывернутое запястье и пригвоздило его руку к деревянному краю койки. Однако, пока он пытался нанести удар правой рукой, его левая схватила меня за левое запястье. Теперь он пытался оторвать мою хватку от своего горла, в то же время опустив подбородок, он предпринял яростную попытку разорвать мою руку зубами. Никогда в жизни мне так не требовались моя сила и вес. Этот человек явно был бойцом, натренированным во многих диких ‘драках’, и нервы у него были железные. Я боялся выпустить рукоять кинжала, чтобы в яростной борьбе он не вырвал себе запястье и таким образом не освободил руку. Однако, подняв правое колено, я прижал им его руку к краю койки и таким образом освободил свою правую руку. Он продолжал яростно сопротивляться. Я прекрасно понимал, что это вопрос жизни и смерти не только для меня, но и для Марджори.

Это была его жизнь или моя; и он должен был понести наказание за свое преступление.

Я был так поглощен борьбой, что не услышал приближения лодки с его товарищами. Только когда я стоял, тяжело дыша, с вялым горлом между пальцами, костяшки которых побелели от напряжения, до моего сознания дошли звуки голосов и топот ног по палубе. Тогда я действительно понял, что нельзя терять времени. Я обыскал карманы убитого и нашел ключ, который попробовал вставить в замок каюты Марджори. Когда я открыл дверь, она вздрогнула; рука, лежавшая у нее на груди, молниеносно выхватилась, и в то же мгновение длинная стальная булавка для шляпки была готова вонзиться ей в грудь. Мой мучительный шепот:

“Марджори, это я!” - пришло ей в голову только тогда, когда я успел схватить ее за руку. Она ничего не сказала, но я никогда не смогу забыть выражение радости, осветившее ее бедное, бледное лицо. Я приложил палец к губам и протянул ей руку. Она поднялась с послушанием ребенка и пошла со мной. Я как раз выходил в каюту, когда услышал скрип тяжелых шагов на лестничной площадке. Поэтому я жестом подозвал ее к себе и, вытащив кинжал из-запояса, приготовился. Я знал, кто это приближается, и все же не осмеливался воспользоваться пистолетами, разве что в качестве последнего средства.

Я стоял за дверью. Негр не ожидал никого или каких-либо препятствий; он подошел бездумно, преследуя только те злые цели, которые были у него на уме. Он был вооружен, как и все члены банды шантажистов. На ремне у него через плечо, перекинутом по кентуккийскому обычаю, висели два отличных семизарядных пистолета; а на поясе сзади висел большой охотничий нож с рукояткой, за которую можно было ухватиться. Более того, из нагрудного кармана его темной фланелевой рубашки, как у негра, торчала рукоятка бритвы. Однако у него не было явного намерения использовать свое оружие — по крайней мере, в данный момент; перед ним не было никаких признаков опасности или противодействия. Его товарищи в настоящее время были заняты погрузкой сокровищ и еще много часов будут помогать выводить корабль в безопасное место. Теперь с каждой минутой ветер усиливался, а волны вздувались до таких размеров, что стоявшее на якоре судно раскачивалось, как колокольный буй во время шторма. В хижине я должен был держаться, иначе меня застрелили бы с того места, где я был на виду. Но огромного негра все это не волновало. Он был бессердечен ко всему, и в его взгляде была такая злая, дьявольская целеустремленность, что мое сердце ожесточилось от антагонизма человека к человеку. Более того, я ненавидел не человека; я убил бы это чудовище с меньшими угрызениями совести, чем крысу или змею. Никогда в жизни я не видел такого злобного лица. В чертах лица и выражении были все следы и потенциальные возможности зла; и все это накладывалось на расовую жестокость, от которой у меня перехватывало дыхание. Теперь я действительно хорошо понимал, какой ужас охватывал Марджори во всех ее бедах и как эти негодяи использовали его, чтобы подчинить ее своим целям. Теперь я знал, почему, спя или бодрствуя, она прижимала этот стальной шип к своему сердцу. Если...

Эта мысль быланевыносима для меня. Даже сейчас, хотя я был рядом с ней, ее окружали враги. Мы оба все еще были практически пленниками на вражеском корабле, и даже сейчас этот демон был полон решимости совершить невыразимое зло. Я не останавливался; я не уклонялся от стоящей передо мной ужасной задачи. Одним прыжком я оказался на нем и ударил его в сердце; нанес такой настоящий и страшный удар, что рукоять кинжала ударила его по ребрам с глухим стуком, похожим на удар дубинки. Кровь, казалось, хлынула на меня, даже когда был нанесен удар. В судорожном порыве он повалился вперед; упал без звука и так быстро, что, если бы я не подхватил его, опасаясь, как бы шум его падения не выдал меня, он упал бы, как раненый бык.

Никогда раньше я не понимал, какое удовольствие получать от убийства человека. С тех пор меня бросает в дрожь, когда я думаю о том, как столь сильная страсть или столь острое наслаждение могут таиться в сердце праведного человека. Возможно, между этим человеком и мной был весь антагонизм, проистекавший из расы, страха и неправомерных действий; но акт его убийства был для меня невыразимой радостью. Это будет доставлять мне дикое удовольствие до самой смерти.

Я забрал все оружие, которое у него было при себе, два револьвера и нож; они сделали бы в меня еще четырнадцать выстрелов, если бы мне пришлось туго. В любом случае, с точки зрения Марджори и меня, в моих руках они были в большей безопасности, чем в руках наших врагов. Я затащил тело негра в каюту к другому мертвецу; затем закрыл за ними дверь, а когда Марджори присоединилась ко мне, я запер дверь ее каюты и забрал ключ. В случае возникновения подозрений это может дать нам несколько минут дополнительного времени.

Марджори поднялась со мной на палубу, и когда она увидела открытое море, на ее лице отразилась невыразимая радость. Мы воспользовались благоприятным случаем, когда никто не видел, ибо все на палубе были заняты тем, чтособирали сокровища, и проскользнули за бочонок, прикрепленный к мачте. Там мы вздохнули свободно. Мы оба чувствовали, что, если случится худшее, мы сможем уйти прежде, чем кто-нибудь сможет нас тронуть. Один бросился к фальшборту и перелез через него. Они никогда не попытались бы преследовать нас, и у нас был шанс доплыть до берега. Я дал Марджори пояс с двумя револьверами. Надевая его, она почувствовала себя в большей безопасности; я понял это по тому, как она выпрямилась и расправила плечи.

Когда последний из мешков с сокровищами был поднят на борт, люди, пришедшие с ним, сомкнулись кольцом вокруг груды, лежавшей на палубе. Все они были вооружены; я видел, что они не доверяли матросам, потому что каждое мгновение чья-нибудь рука возвращалась к пистолету. Мы услышали, как один из них, оглядевшись, спросил: “Что стало с этим проклятым ниггером? Он должен получить свою долю работы!” Марджори была очень храброй и очень спокойной; я видел, что к ней возвращаются нервы. Переговорив немного шепотом, новоприбывшие начали относить сумки вниз, в каюту; это была медленная работа, потому что двое всегда стояли на страже наверху, а двое оставались внизу, очевидно, выполняя аналогичную обязанность. Мертвеца должны были скоро обнаружить, поэтому мы с Марджори прокрались за фок-мачту, которая была достаточно далеко от всех. Она была первой, и когда начала проходить позади, то отпрянула; она упала на кого-то перед собой. Раздалось сдавленное ‘ш-ш-ш-ш", и она опустила оружие. Повернувшись ко мне, она сказала слабым шепотом:

“ Это испанец; что он здесь делает? Я прошептал в ответ:

“ Будь добра к нему. Он благородный парень и вел себя как рыцарь древности! Я протиснулся вперед и взял его за руку. “Как ты сюда попал?” Спросил я. Его ответ был дан таким слабым голосом, что я мог видеть, что он был измотан, если не ранен:

“ Я тоже плавал. Когда я увидел, как их лодка отчаливает от северного берегаханнеля, мне удалось спуститься с части утеса, а затем прыгнуть. К счастью, я не пострадал. Это было долгое, утомительное плавание, и я думал, что никогда не смогу выплыть; но наконец течение подхватило меня и понесло к кораблю. Судно было закреплено с помощью троса, а не троса. Мне удалось взобраться на него; и когда я был на борту, я перерезал его почти насквозь ”.

Как раз в тот момент, когда он говорил, корабль, лежавший кормой вперед, странно накренился, и у всех моряков вырвались сдавленные восклицания.

Трос разошелся, и мы дрейфовали, подгоняемые ветром и приливом. Тогда я почувствовал, что мы должны предупредить яхту и линкор. Я знал, что они были недалеко; если бы я не видел их в своем видении, которое теперь было доказано. Тогда же мне вспомнились слова молодого американца: “Дайте нам прикурить, если вам придется поджечь корабль, чтобы добыть его”.

Все это время, с того момента, как я ступил на палубу китобоя, и до этого мгновения, события развивались с непостижимой быстротой. Это был один безмолвный, затаивший дыхание порыв, во время которого были отняты две жизни и Марджори освободили. Всего прошло всего несколько минут, и когда я огляделся в изменившихся условиях, все, казалось, было почти там же, где и было. Это было похоже на картину в сознании человека, созданную вспышкой молнии; когда период восприятия меньше времени малейшего действия, и движение теряется во времени. Пояс тумана редел, и в ночном воздухе витал слабый намек на то, что можно что-то увидеть, если вообще можно что-то увидеть.

Возвышалась огромная скала Данбуй; Я так много мог различить со стороны суши. Пока я смотрел, внезапно вспыхнул свет, а затем раздался грохот; высоко над головой сквозь морской туман мы могли смутно разглядеть огненный след ракеты.

Тотчас же в море последовал ответ; огромный луч света взметнулся вверх, и мы увидели его отражение в небе. Никто из нас ничего не сказал, но мы с Марджори инстинктивно взялись за руки. Затем луч света, казалось, упал на море. Но по мере того, как он опускался, туман, казалось, становился все гуще и гуще, пока свет не потерялся в его густоте. На нашем корабле все зашевелились. Громко не было произнесено ни слова, но донеслись указания, отдаваемые шепотом, с приглушенными проклятиями. Казалось, каждый человек команды побежал к своему посту, и со скрежетом и натягом поднялись паруса. Судно начало скользить по воде с увеличенной скоростью. Сейчас, если вообще когда-либо, пришло время предупредить наших друзей. Маленькие ракеты, которые я захватил с собой, промокли от воды и были бесполезны, и, кроме того, у нас не было возможности добыть свет. Единственным способом предупредить был звук, и единственным звуком, который можно было донести, был пистолетный выстрел. На мгновение я заколебался, потому что выстрел означал жизнь, если нас к этому подтолкнут. Но это должно быть сделано; поэтому, сделав знак остальным, я побежал на корму и, приблизившись к мачте, выстрелил из револьвера. Мгновенно вокруг меня раздался хор проклятий. Я согнулся пополам и побежал назад, видя сквозь темноту, как смутные фигуры спешат туда, где я был. Туман сгущался вокруг нас все гуще; казалось, он закипал над фальшбортами, когда мы проходили мимо. Либо мы вошли в другой пояс тумана, либо один из них приближался к нам вместе с ветром. Звук пистолетного выстрела, очевидно, достиг военного корабля. Она была далеко от нас, и звуки слабо доносились над безбрежностью штормового моря; но нельзя было ни с чем спутать приветствия, за которыми следовали команды. Они прозвучали слабо и хрипло; несколько слов было произнесено трубой, а затем раздался пронзительный свист боцманской дудки.

На нашей собственной палубе носились взад и вперед, повсюду кипела бешеная работа. Первой цельюбыло убраться подальше от прожектора; без сомнения, сейчас они будут искать того, кто произвел предательский выстрел. Если бы я знал, что делать, чтобы остановить наше продвижение, раздались бы другие выстрелы; потому что теперь, когда мы двигались по воде, каждая секунда могла увести нас все дальше от берега и еще глубже увязнуть в сетях наших врагов.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СКАРЫ

Я прошептал Марджори и дону Бернардино:

“Если они хоть раз уйдут, мы пропали! Мы должны остановить их любой ценой!” Испанец кивнул, и Марджори сжала мои руки; в словах не было необходимости. Затем я установил боевой порядок. Я должен был выстрелить первым, затем испанец, затем Марджори, каждый из которых берег огонь, пока мы не узнаем, требуется ли еще один выстрел. Эта предосторожность была необходима, поскольку у нас не было запасных боеприпасов. Мы считали само собой разумеющимся, что патронники револьверов были полны; мой единственный выстрел в этом отношении был удовлетворительным. Когда паруса были подняты и мы понеслись по воде, я увидел, что даже рискуя выдать себя нашим врагам, мы должны снова предупредить их, и поэтому выстрелил. С "Кистоуна" сквозь туман донеслись ответные возгласы, а затем внезапный бросок вперед тех, кто был на нашей палубе. Когда они приблизились кнам, моряки отступили, но члены банды продолжали стрелять, приближаясь. К счастью, мы были в шеренге за укрытием, потому что я мог слышать ‘звон" и треск ломающегося дерева, когда пули ударялись о мачту. Я выстрелил, просто чтобы показать, что мы вооружены; и услышал резкий крик. Затем они отступили. Через минуту или две у них тоже сложился план сражения. Это были люди, привыкшие к подобным столкновениям; и поскольку они знали, что в такие моменты быстрый бросок может значить все, они не позволяли траве расти у них под ногами. Я видел, как один из матросов возражал им, и слышал быстрые, сердитые нотки его голоса, хотя и не мог разобрать слов.

Он указал в туман, где теперь отчетливо виднелось светящееся пятно: прожектор двигался в нашу сторону. Краеугольный камень обрушивался на нас.

Шантажист стряхнул с себя моряка, а затем дал несколько указаний своим товарищам; они рассредоточились справа и слева от нас и попытались найти какое-нибудь укрытие. Я поднял Марджори и поставил ее на бочку, закрепленную за мачтой, потому что подумал, что, поскольку вспышка моего пистолета донеслась с палубы, они не ожидали, что кто-то окажется так высоко. Мы с доном Бернардино свернулись калачиком на палубе, и наши противники начали стрелять. В густеющем тумане и из-за движения корабля, который швырял нас всех, как кегли, их цель была расплывчатой; к счастью, никто не был ранен. Когда яподумал, что у меня есть шанс, я выстрелил, но ответа не последовало; Дон выстрелил, а Марджори - еще раз, но не было слышно ни звука, кроме стука пуль по дереву или железу. Затем Марджори, чей традиционный инстинкт вступил в игру, выстрелила два раза подряд; раздался короткий возглас, а затем поток ужасной ругани, у человека были только крылья. Снова и снова они стреляли, и я услышал позади себя стон с Дона.

“Что это?” Я прошептал, не смея остановиться или даже оглянуться:

“ Моя рука! Возьми мой пистолет, я не могу стрелять левой рукой. Я убрала руку, и он вложил в нее револьвер. Я увидел, как темная фигура метнулась по палубе, выстрелил — и промахнулся. Я попробовал выстрелить еще раз; но оружие ответило только щелчком; патроны были разряжены. Поэтому я воспользовался другим револьвером. Так продолжалась яростная схватка в течение нескольких минут. Марджори редко стреляла, она держала себя в резерве; но прежде чем я понял, что происходит, мой второй револьвер был разряжен. Наши противники не были трусами в своем деле; в таком методе состязания, как этот, их мало чему можно было научить. Кто-то, очевидно, считал выстрелы, потому что он вдруг крикнул:

“ Пока нет, ребята! У них еще есть по крайней мере три выстрела!

Внезапно, одновременно, они бросились обратно в укрытие.

Все это время мы на полной скорости рассекали воду. Но позади нас, со стороны левого борта, слышался шум приближающегося большого корабля. В гудении труб был слышен рев топок. Пронзительно свистели боцманские свистки, и хриплые голоса команд прорывались сквозь туман. Прожектор тоже работал; мы могли видеть его лучи высоко в тумане, хотя в данный момент они не проникали достаточно , чтобы мы могли наблюдать за Краеугольным камнем. Ближе по правому борту послышался еще один звук, донесшийся с попутным ветром, - шум быстро идущего небольшого судна. Мы могли слышать по ветру резкие удары волн о носовую часть и рев ветра среди снастей. Должно быть, это спорран, следовавший за нами вплотную с мрачным пренебрежением к опасности. Командир китобоя, осознав возможность обнаружения, резко повернул руль вправо. Сам я не мог видеть в темноте, но моряк видел и воспользовался своим шансом пристать к берегу в бухте Круден. Когда мы немного отбежали, руль снова был сильно прижат, и мы легли на другой галс; на мгновение мы были потеряны и для военного корабля, и для яхты. Марджори умоляюще посмотрела на меня, и я кивнул; ситуация была не из тех, которыми можно рисковать. Она еще раз выстрелила из своего пистолета. Издалека по левому борту последовал немедленный ответ в виде новых указаний, произнесенных трубой, и ответных свистков боцманов. Банда произвела в нашу сторону несколько выстрелов; они были явно случайными, потому что прошли довольно далеко от нас. Затем мы услышали гневные возражения капитана китобойного судна и угрозу, что, если будет еще какая-нибудь стрельба, он спустит паруса и рискует попасть в плен. Один из членов банды ответил ему:

“ Этот пакетбот не сможет захватить вас в радиусе трех миль; это крейсер дяди Сэма, и они не рискнут стоять здесь в гавани до конца войны. На что другой угрюмо ответил:

“ Я бы не стал ставить на это деньги. Все равно кто-нибудь сделает это! Ты молчи, если сможешь. Против нас и так достаточно улик, если нас поймают! Ответ шантажиста был, по крайней мере, практичным. Я не мог видеть, что он сделал, но мне показалось, что он приставил пистолет к голове капитана и произнес со страшным ругательством:

- Ты будешь продолжать то, чтосделал со мной, или я вышибу тебе мозги на месте. Их вполне достаточно против любого из нас, включая тебя; так что твой единственный шанс в любом случае - выбраться из этой дыры. Видишь?” Капитан принял это положение и спокойно отдал свои приказы, согласно которым мы побежали сначала к берегу, а затем снова вправо, пока не побежали обратно по своим следам, как заяц.

Внезапно, однако, этот курс был прерван тем, что мы чуть не врезались в небольшое судно, которое, когда мы проходили мимо, я разглядел по его аккуратному виду, что это яхта. Несколько секунд мы были так близко, пока бежали по ее корме, что я крикнул:

“ Все в порядке, Макрей. Пока все в безопасности. Он пытается убежать в море. Попробуй сообщить на Краеугольный камень. Ответом были радостные возгласы всех находившихся на борту.

Когда наш корабль скрылся в тумане, несколько наших врагов бросились на нас. Я вручил дону Бернардино его собственный кинжал и взял охотничий нож сам. Затем мы приготовились на случай, если наши враги подойдут вплотную. Они почти поравнялись с нами, стреляя на ходу; но мы как раз в это время прятались за мачтой, и никто не пострадал. Они не решались подойти, не видя нас; и мы ждали. Пока мы стояли с бьющимися сердцами, корабль снова начал заваливаться на правый борт. Должно быть, мы были как-то защищены, потому что, казалось, не чувствовали ни ветра, ни прилива так сильно, как раньше. Внезапно один из моряков сказал:

“ Вист! Я слышу шум прибоя! Остальные остановились и прислушались, а капитан крикнул:

“Сильный крен на правый борт; мы приближаемся к берегу!” Корабль немедленно откликнулся, и мы понеслись против ветра, одновременно ощущая прилив. Но пока мы шли, в тумане перед нами вспыхнул прожектор. Мы не могли остановиться или перестроиться достаточно быстро, чтобы полностью избежать столкновения с кораблем, с которого он исходил, но руль был сильно повернут к правому борту, и мы прошли вплотную к большому военному кораблю. Я мог видеть ее башню с торчащей пушкой, когда мы пробегали мимо. Голос донесся из говорящей трубы, и я смог уловить только первые слова, когда судно пронеслось мимо нас:

“Впереди скалы!” Даже в такое время инстинкт моряка подсказывал уберечь другое судно от опасности. Ответом с нашего судна был залп проклятий. Затем луч прожектора осветил нашу палубу, и мы смогли разглядеть всех наших врагов. Они окружили нас большим кольцом и приближались к нам. Они тоже увидели нас и с криком бросились бежать. Я обхватил Марджори за талию и побежал с ней на нос корабля; я швырнул ее на фальшборт и сам запрыгнул рядом с ней. Дон Бернардино присоединился к нам через мгновение, и мы увидели прожектор, когда он пролетел мимо нас и вонзился в туман впереди. Громада линкора уже почти скрылась в тумане; виднелись лишь слабые признаки его присутствия в чудовищной массе за прожектором и конец лонжерона, возвышающийся над туманом. Перед нами раздался сильный рев воды и тот резкий плеск, который бывает при обратном накате разбивающейся волны. Наш шкипер увидел опасность и голосом, подобным звуку трубы, отдал приказ.

Но было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Когда прожектор снова осветил нашу палубу, я увидел, как кольцо людей распалось; почти в тот же момент лучи, проходящие мимо нас, упали на невысокую скалу, поднимающуюся из моря, по бокам которой набегали огромные волны. Мы мчались к нему, подгоняемые ветром и приливом, в ужасной спешке.

В этот момент мы налетели на скалу под водой. От толчка нас троих швырнуло вперед, в море. Я услышал отчаянный крик позади нас, а затем вода сомкнулась у меня над головой.

Когда я поднялся, то испытывал дикую агонию страха за Марджори. Она сидела слева от меня на фальшборте и, следовательно, упала к морю от меня. Я приподнялся, насколько мог, и огляделсявокруг; и, по милости Божьей, увидел две руки, поднимающиеся над водой в нескольких ярдах от меня. Изо всех сил я рванулся к ним и смог вытащить свою жену на поверхность. Когда она была со мной, хотя мой ужас и тревога усилились, я мог думать. В такие моменты разум действует с молниеносной скоростью, и через секунду или две я пришел к выводу, что камень, о который мы ударились, должно быть, находится среди Скаров. Если это так, то единственный шанс состоял в том, чтобы плыть по течению и постараться не удариться о нижележащие камни, которые, как я хорошо знал, были столь смертоносны. Разве я не видел, как Лаклейн Маклауд пришел к своей смерти через них.

Нам предстояла отчаянная борьба. Прилив бушевал среди скал, и даже если бы не было волн, пробиться сквозь него к берегу было бы непросто. Что касается меня, то я был достаточно сильным пловцом, чтобы найти дорогу внутрь, даже если бы мне пришлось обогнуть внешнюю скалу и держаться ближе к гавани Уиннифолд. Но с Марджори, о которой тоже нужно было заботиться — Марджори, которая только недавно научилась плавать ... Перспектива была действительно ужасной. Мы не должны упускать ни единого шанса, и поэтому я заставил свою жену распустить юбки, которые упали под действием воды; тогда она могла плавать более свободно и в меру своих сил.

Ветер дул яростно, и верхушки разбивающихся волн чуть не захлебывали нас, когда они набегали. Внизу, на уровне воды, было достаточно светло, чтобы разглядеть скалы в нескольких ярдах впереди; линия берега возвышалась, как одна тусклая непрозрачная масса. В темноте и напряжении от прилива я мало что мог сделать, кроме как держать головы Марджори и свою собственную над водой и позволить течению нести нас дальше. Я должен избегать скал, насколько это возможно, и приложить все усилия, чтобы привести нас к берегу. Не было времени ни на страхи, ни на сомнения, ни на надежды; мгновения должны были пройти, и началась борьба, какой бы бесконечной она ни казалась.

Посленескольких минут я начал уставать; напряжение последних нескольких дней и мои запоздалые попытки добраться до китобойца начали сказываться на мне. Время от времени я мимолетно думал о доне Бернардино и друзьях, которые помогали нам; но все они были далеко. Испанца я, вероятно, больше никогда не увижу; другие, возможно, никогда не увидят нас.… Я снова впадал в летаргию отчаяния.

С огромным усилием я осознал стоявшую передо мной задачу и решительно продолжил свой путь. Марджори старалась изо всех сил, но силы ее иссякали. Ее вес становился все меньше.… Это придало мне сил для дальнейших усилий, и я поплыл так отчаянно, что приблизился к материку. Здесь было что-то вроде укрытия; волны, разбивавшиеся о внешние скалы, были менее сильными. Гребни, которые ветер гнал на нас, тоже ослабевали. В этом была надежда, и это поддерживало меня. Я продолжал сражаться — продолжал—продолжал—продолжал. О! если бы эта борьба никогда не заканчивалась! Я стиснул зубы и яростно продолжал. Я чувствовал, что мы плывем вместе с набегающими волнами по оврагу между затонувшими скалами.

Радость! под моими ногами был берег, грубая галька, которая перекатывалась и ударялась друг о друга. Волна оттащила нас назад. Но мое сердце снова обновилось. Я сделал еще одно отчаянное усилие и подплыл ближе к берегу. Затем, когда я увидел, что волна начала отступать, я опустил ноги и из последних сил поднял Марджори на руки, яростно сражаясь с отступающей волной. Шатаясь по скрипучей гальке, измученный до полусмерти, я отнес ее высоко на берег и уложил. Затем я безжизненно опустился рядом с ее холодным телом.

Последнее, что я помню, был слабый свет наступающего рассвета, падавший на ее мраморно-белое лицо, когда она лежала на берегу.

ГЛАВА III

ИЗ ГЛУБИНЫ

Прошло не больше нескольких минут, прежде чем я пришел в сознание, если я действительно когда-либо был абсолютно без сознания. Это была скорее неизбежная уступка напряжению нервов, мышц и мозга, чем время забвения. Я думаю, что всегда знал, что нахожусь у моря и что Марджори рядом со мной и в беде; но это было все. Я был на стадии кошмара, когда человек может осознать опасность и ужас; и когда единственное, что для него невозможно, - это что-либо предпринять. Конечно, когда я пришел в себя, я полностью осознавал свое окружение. Я был даже удивлен, что не заметил на бледном лице Марджори того холодного, слабого отблеска света, который был там, когда я видел ее в последний раз. Однако общее освещение усилилось. Берег и скалы теперь казались не черными, а невыразимо унылыми в однородном сером цвете, который, казалось, сводил все цвета, формы и расстоянияна один унылый плоский экран. Моей первой работой, конечно, было посещение Марджори. Какое-то время я боялся, что она мертва, настолько белой она была на фоне окружающей серости. Но ее сердце все еще билось, и грудь двигалась, хотя и очень слабо, в такт дыханию. Теперь я мог видеть, что мы были в Брод-Хейвене, а значит, недалеко от моего собственного дома. Я мог видеть сквозь пробитую скалу, называемую “Пуир Мон”. Я взял свою жену на руки и понес ее, хотя и с бесконечным трудом, потому что был смертельно измучен, вверх по крутой тропинке и внес в дом. Мне пришлось снова взламывать дверь, но не было никого, кто мог бы мне помочь или вмешаться в это дело. Я достал немного бренди, влил ей в рот несколько капель и уложил ее на кучу ковров, пока разжигал огонь. Запас хвороста в деревянном домике не иссяк, и очень скоро в нем запылал огонь. Когда Марджори открыла глаза и оглядела комнату, к ней пришло некоторое осознание. Она вообразила, что ее пребывание со мной было таким же, как тогда, когда мы выбрались из затопленной пещеры; протянув ко мне руки, она сказала мне с бесконечной любовью и нежностью:

“ Слава Богу, дорогая, ты в безопасности! Мгновение спустя она протерла глаза и села, дико озираясь по сторонам, как человек после ужасного сна. Однако при осмотре ее взгляд остановился на собственной фигуре, и ее захлестнула настоящая волна стыда; она поспешно натянула плед на плечи и откинулась на спинку стула. Привычка соблюдать личные приличия победила страх. Она закрыла глаза на минуту или две, чтобы вспомнить, а когда открыла их, то была в полном распоряжении всеми своими способностями и памятью.

“Это был не сон! Это все, все реально! И я снова обязан тебе жизнью, дорогая!” Я поцеловал ее, и она откинулась назад со вздохом счастья. Однако мгновение спустя она вскочила, крикнув мне:

“ Но остальные, где они? Быстрее! быстрее! пойдем, поможем им, если сможем! Она дико огляделась. Я понял ее желание и, поспешив в другую комнату, принес ей охапку одежды.

Через несколько минут она присоединилась ко мне, и рука об руку мы вышли на край утеса. Пока мы шли, я рассказал ей о том, что произошло с тех пор, как она потеряла сознание в воде.

Ветер теперь дул яростно, почти ураганный. Море поднималось до тех пор, пока огромные волны, бившиеся о скалы, не превратили весь район Скарес в дикое поле пены. Под нами волны, набегая на затонувшие скалы, с громким ревом разбивались о берег и поднимались высоко над тем местом, где мы лежали. Туман рассеялся, и предметы можно было разглядеть даже на расстоянии. Далеко, в нескольких милях отсюда, лежал большой корабль; а у самого дальнего из Скаров, немного к северу от большой скалы и там, где лежит затонувший риф, возвышалась часть сломанной мачты. Но больше ничего не было видно, кроме удаляющейся к югу яхты, покачивающейся на волнах под парусами с двойным рифом. Море и небо были свинцово-серыми, а тяжелые тучи, плывшие перед штормом, опустились так низко, что мы подумали, что это полосы тумана, поднявшиеся с моря.

Марджори не успокоилась бы, пока мы не подняли бы на ноги всю деревню Уиннифолд и вместе с ними не обошли бы все утесы и не заглянули в каждое маленькое отверстие, чтобы посмотреть, нет ли там следов кого-нибудь из тех, кто потерпел крушение вместе с нами. Но все было напрасно.

Мы отправили гонца верхом в Кром с запиской, так как знали, в каком ужасном беспокойстве, должно быть, находится миссис Джек. Через невероятно короткое время добрая леди была с нами и укачивала Марджори на руках, дико плача и смеясь над ней. Вскоре она обошла экипаж со стороны деревни и сказала нам:

“ А теперь, мои дорогие, я полагаю, нам лучше вернуться в Кром, где вы сможете отдохнуть после этого ужасного времени. Марджори подошла ко мне и, взяв меня за руку, с любовью посмотрела на свою старую няню, когда та сказала с глубокой серьезностью:

“ Тебе лучше вернуться, дорогая, и приготовить все для нас. Что касается меня, я никогда больше по своей воле не покину своего мужа!”

* * * *

Шторм продолжался целый день, с каждым часом становясь все сильнее. Еще день он становился все тише и тише, пока, наконец, ветер не стих, и только бурные волны говорили о том, что было. Затем море начало отдавать своих мертвецов. Несколько моряков, предположительно с "Вильгельмины", были найдены на побережье между Уиннифолдом и Олд-Слейнсом, а тела двух шантажистов, ужасно изуродованные, были выброшены на берег в бухте Круден. Остальных моряков и головорезов так и не нашли. Спаслись ли они каким-то чудом или были поглощены морем, вероятно, никогда не будет известно.

Самой странной из всех была находка дона Бернардино. Тело доблестного испанского джентльмена было найдено выброшенным на берег за скалой Лорда Нельсона, как раз напротив того места, где находился вход в пещеру, в которой его благородный предок спрятал сокровища папы римского. Это было так, как если бы само море уважило его преданность и поместило его рядом с местом, которому он Доверял. Мы с Марджори видели, как его тело привезли домой в Испанию, когда война закончилась, и положили среди могил его предков. Мы обратились с петицией к короне, и хотя фактического разрешения дано не было, не было высказано никаких возражений против того, чтобы мы убрали золотую фигуру Сан-Кристобаля, которую Бенвенуто выковал для папы. Сейчас он стоит над могилой испанца в церкви Сан-Кристобаль в далекой Кастилии.

OceanofPDF.com

МУЖЧИНА

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД

"Я бы предпочел быть ангелом, чем Богом!"

Голос говорившего отчетливо звучал сквозь заросли боярышника. Молодой человек и молодая девушка, сидевшие рядом на низком надгробии, посмотрели друг на друга. Они слышали голоса двух разговаривающих детей, но не обратили внимания на то, что они говорили; их внимание привлекло чувство, а не звук.

Девочка приложила палец к губам, призывая к тишине, и мужчина кивнул; они сидели тихо, как мыши, пока двое детей продолжали разговаривать.

* * * *

Эта сцена порадовала бы сердце художника. Старое церковное кладбище. Церковь была низкой, с квадратной башней, с длинными средниками окон, желто-серый камень огрубел от времени и покрылся лишайниками нежного оттенка. Вокруг нее громоздилось множество надгробий, наклоненных во все стороны. За церковью ряд корявых и перекрученных тисов.

Церковный двор был полон прекрасных деревьев. С одной стороны рос великолепный кедр, с другой - огромный бук медного цвета. Тут и там среди могил и надгробий из высокой зеленой травы поднималось множество красивых цветущих деревьев. Лабурнум сиял в лучах июньского послеполуденного солнца; сирень, боярышник и заросли таволги, окаймлявшие берег ленивого ручья, смешивали свою тяжелую сладость с сонным ароматом. Желто-серые осыпающиеся стены местами зазеленели сморщенными язычками хартса, а сверху их украшали шиповник, раскидистый домашний лук-порей, косточковые культуры и полевые цветы, восхитительная сладость которых создавала дремотный покой прекрасного лета.

Но среди всей этой массы сверкающих красок бросались в глаза две молодые фигуры, сидящие на серой старой могиле. Мужчина был одет в обычную охотничью одежду: красный камзол, белый шарф, черную шляпу, белые бриджи и высокие сапоги. Девушка была одной из самых богатых, сияющих и в то же время самых изящных фигур, на которых только мог задержаться человеческий взгляд. На ней был охотничий костюм для верховой езды из алой ткани; ее черная шляпа была сдвинута набок из-за копны рыжевато-золотистых волос. Вокруг ее шеи был повязан белый батистовый шарф на манер мужского охотничьего ружья, плотно облегающий и ниспадающий на жилет из белоснежной саржи с золотыми пуговицами. Когда она сидела, перекинув длинную юбку через левую руку, из-под нее показались крошечные черные сапожки с верхом. Ее перчатки с латными рукавицами были из белой оленьей кожи; хлыст для верховой езды был сплетен из белой кожи с навершием из слоновой кости и золотой окантовкой.

Даже в свои четырнадцать лет мисс Стивен Норман обещала быть поразительной красавицей; красотой редко сочетающегося характера. В ней, казалось, проявились различные черты ее расы. Твердо очерченная челюсть, подбородок шире и более квадратный, чем обычно у женщин, широкий тонкий лоб и орлиный нос свидетельствовали о высоком происхождении от саксонки до норманнки. Великолепная копна рыжих волос цвета настоящего пламени свидетельствовала о крови другого древнего предка северной расы и хорошо сочеталась со сладострастным изгибом полных алых губ. Пурпурно-черные глаза, брови и ресницы цвета воронова крыла и тонкий изгиб ноздрей говорили о восточной крови в жилах жены Крестоносца, жившей в далеком прошлом. Она уже была высокой для своего возраста, с чем-то вроде той долговязости, которая свидетельствует о раннем развитии действительно прекрасной фигуры. Длинноногий, с длинной шеей, прямой, как копье, с головой, поднятой на гордой шее, как лилия на стебле.

Стивен Норман, безусловно, обещал великолепную женственность. Гордость, уверенность в себе и доминирование были заметны в каждой черте ее лица; в ее осанке и в самых легких движениях.

Ее компаньон, Гарольд Ан Вулф, был примерно на пять лет старше ее и благодаря этим пяти годам и определенным качествам долгое время занимал положение ее наставника. Он был более шести футов двух дюймов ростом, широкогрудый, с худыми боками, длинноруким и большеротым. У него был тот сильный вид, с хорошо поставленной шеей и выдвинутой вперед головой, который отличает успешного спортсмена.

Они сидели тихо, прислушиваясь. Сквозь тихий послеполуденный гул доносились голоса двух детей. За воротами лича, в тени раскидистого кедра, лошади время от времени топтались, когда их беспокоили мухи. Грумы были верхом; один держал тонконогого белого араба, другой - огромного черного коня.

"Я бы предпочел быть ангелом, чем Богом!"

Маленькая девочка, сделавшая это замечание, была идеальным образцом ученицы деревенской воскресной школы. Голубоглазая, розовощекая, толстоногая, с прямыми каштановыми волосами, стянутыми в тугой пучок сильно помятой лентой вишневого цвета. Один взгляд на девушку удовлетворил бы самого скептически настроенного относительно ее доброты человека. Ни в коей мере не будучи самодовольной, она сияла самодовольством и молодцом. Дитя народа; рано встает; помогает своей матери; добрый ангел для своего отца; маленькая мама для своих братьев и сестер; чист душой и телом; уверен в себе, полон веры, жизнерадостен.

Другая маленькая девочка была красивее, но принадлежала к более упрямому типу; более страстная, менее организованная и бесконечно более напористая. Черноволосый, черноглазый, смуглый, большеротый, курносый; сам тип и сущность необузданной, импульсивной, эмоциональной, чувственной натуры. Зрячий глаз заметил бы неизбежную опасность в первые годы ее женственности. Она, казалось, была поражена самоотречением, подразумеваемым в заявлении ее собеседника; после паузы она ответила:

‘ Я бы не стал! Я бы предпочел быть во главе всего и отдавать приказы ангелам, если бы захотел. Я не могу понять, Марджори, почему ты предпочитаешь выполнять приказы, а не отдавать их.

- В том-то и дело, Сьюзен. Я не хочу отдавать приказы; я предпочитаю им подчиняться. Должно быть, это ужасно - так много думать о вещах, что хочется все сделать по-своему. И, кроме того, мне бы не хотелось быть справедливой!"

- Почему бы и нет? - голос был свирепым, хотя в нем слышалась и тоска.

‘ О, Сьюзен. Только представь, что тебе приходится наказывать; ибо, конечно, правосудие нуждается не только в похвале, но и в наказании. Теперь ангел так приятно проводит время, помогая людям и утешая их, принося солнечный свет в темные места. Каждое утро проливает свежую росу, заставляет цветы расти, рожает детей и заботится о них, пока их матери не найдут их. Конечно, Бог очень добр, очень мил и очень милосерден, но, о, Он, должно быть, очень ужасен".

"Все равно я предпочел бы быть Богом и уметь что-то делать!"

Затем дети отошли за пределы слышимости. Двое, сидевших на надгробии, смотрели им вслед. Первой заговорила девушка, которая сказала:

- Это очень мило и любезно со стороны Марджори, но знаешь, Гарольд, идея Сьюзи мне нравится больше.

- Что это была за идея, Стивен?

- Ты что, не обратил внимания, что она сказала: “Я бы хотела быть Богом и уметь что-то делать”?

‘ Да, ’ сказал он после минутного раздумья. "Абстрактно это прекрасная идея, но я сомневаюсь в ее успехе в долгосрочной перспективе".

‘ Сомневаешься в своем счастье? Приди сейчас? что может быть лучше, в конце концов? Разве недостаточно быть Богом? Чего ты еще хочешь?"

Тон девушки был насмешливым, но ее большие черные глаза горели какой-то искренностью, которая скрывалась за весельем. Молодой человек покачал головой с улыбкой доброго терпения и ответил:

‘ Дело не в этом — ты, конечно, должен это знать. Видит бог, я достаточно честолюбив, но есть границы, которые могут удовлетворить даже меня. Но я не уверен, что хорошая мелочь - это неправильно. Казалось, она каким-то образом уловила большую правду, чем сама знала: “Приятно быть справедливой”.

‘ Не вижу в этом особой трудности. Любой может быть справедливым!

‘Простите меня, ’ ответил он, ‘ возможно, нет ничего более сложного во всем спектре человеческой работы’. В глазах девушки был явный вызов, когда она спросила:

‘ Мужская работа! Почему мужская работа? Разве это не женская работа?

- Ну, я полагаю, теоретически так и должно быть; практически это не так.

‘ А почему бы и нет, скажите на милость? Простое упоминание о какой-либо неполноценности женщины как таковой вызывало немедленную неприязнь. Ее спутник подавил улыбку и нарочито спокойно ответил:

‘ Потому что, мой дорогой Стивен, Всемогущий предопределил, что справедливость - это не та добродетель, которую женщины могут проявлять. Имейте в виду, я не говорю, что женщины несправедливы. Отнюдь, там, где нет интересов тех, кто им дорог, они могут проявлять искренность справедливости, от которой у человека стынет кровь в жилах. Но справедливость в абстрактном смысле — это не обычная добродетель: она должна быть не только суровой, но и внимательной, и превыше всех интересов любого рода и каждого человека... - Девушка горячо перебила:

‘ Я с вами совершенно не согласен. Вы не можете привести пример, когда женщины несправедливы. Я имею в виду, конечно, не отдельные случаи, а классы случаев, когда несправедливость является обычным явлением.’ Сдерживаемая улыбка теперь бессознательно появилась на губах мужчины, что сильно раздражало девушку.

‘Я приведу вам несколько примеров", - сказал он. ‘Вы когда-нибудь знали мать мальчика, которая била своего собственного сына в школе?’ Девушка тихо ответила:

"Жестокое обращение и травля подлежат наказанию, а не правосудию".

‘ О, я не имею в виду такого рода избиения. Я имею в виду получение призов, за которые боролись их собственные мальчики; превосходство над ними в классе; демонстрацию превосходства в беге, крикете или плавании, или в любом из видов усилий, в которых мальчики соперничают друг с другом. ’ Девушка задумалась, потом заговорила:

‘ Что ж, возможно, ты и прав. Я не совсем это признаю, но допускаю, что это не на моей стороне. Но это только один случай.

‘ Довольно распространенный. Неужели вы думаете, что шериф Голуэя, который в отсутствие палача собственноручно повесил своего сына, сделал бы это, будь он женщиной? Девушка ответила сразу:

‘ Честно говоря, нет. Я не думаю, что когда-либо рождалась мать, способная на такое. Но это не обычный случай, не так ли? У вас есть другие? Молодой человек помолчал, прежде чем заговорить:

- Есть еще один, но я не думаю, что смогу откровенно обсудить его с вами.

- Почему бы и нет?

‘ Ну, потому что после всего, что ты знаешь, Стивен, ты всего лишь девочка, и от тебя нельзя ожидать, что ты будешь знать. Девушка рассмеялась:

‘ Ну, если речь идет о женщинах, то, несомненно, девушка, даже моего нежного возраста, должна знать об этом больше или уметь догадываться, чем любой молодой человек. Однако скажите, что вы думаете, и я скажу вам откровенно, соглашусь ли я — если, конечно, женщина может быть справедливой в таком вопросе.

Вкратце суть такова: может ли женщина быть справедливой по отношению к другой женщине или, если уж на то пошло, к мужчине, когда речь идет либо о ее собственной привязанности, либо о вине другого?

‘ Я не вижу никаких причин для обратного. Несомненно, только гордость должна обеспечивать справедливость в первом случае и сознание превосходства во втором. Молодой человек покачал головой:

Гордыня и сознание превосходства! Разве это не одно и то же? Но независимо от того, нужно ли полагаться на кого-то из них или нет, я боюсь, что весы Правосудия захотят регулирования, и ее меч должен быть затуплен на случай, если его острие обратится против нее самой. У меня есть идея, что, хотя гордость может быть руководящим принципом для каждого из вас в отдельности, для среднестатистического человека это было бы неудачей. Однако, поскольку это в любом случае было бы правилом, допускающим множество исключений, я должен оставить его в покое.

Гарольд посмотрел на часы и встал. Стивен последовала за ним; переложив хлыст в руку, придерживающую юбку, она взяла его за руку правой рукой так мило, как юная девушка цепляется за старших. Вместе они вышли из ворот лича. Грум остановил лошадей. Стивен похлопал ее по плечу и дал кусок сахара. Затем, вложив ногу в готовую руку Гарольда, она легко вскочила в седло. Гарольд вскочил в седло с ловкостью опытного наездника.

Когда они вдвоем ехали по дороге, держась тенистой стороны под деревьями, Стивен тихо сказала, наполовину про себя, как будто эта фраза сама собой запечатлелась у нее в голове:

"Быть Богом и уметь творить!"

Гарольд ехал молча. Его охватил холод какого-то смутного страха.

ГЛАВА I

СТИВЕН

Стивен Норман из Норманстенда оставался холостяком почти до среднего возраста, когда до него дошло, что у него нет непосредственного наследника его огромного состояния. После чего, приняв свое обычное решение, он приступил к поискам жены.

Он был близким другом своего ближайшего соседа, сквайра Роули, еще со времен их учебы в колледже. Они, конечно, часто бывали в гостях друг у друга, и младшая сестра Роули — почти на поколение моложе его самого и единственный плод второго брака его отца — тоже была ему как младшая сестра. За прошедшие двадцать лет она выросла в милую и красивую молодую женщину. За все прошедшие годы, благодаря постоянной возможности тесного общения, которую давала дружба, это чувство никогда не менялось. Сквайр Норман был бы удивлен, если бы его попросили описать Маргарет Роули и он оказался бы вынужден представить портрет женщины, а не ребенка.

Однако теперь, когда его мысли обратились к женщине и жене, он осознал тот факт, что Маргарет относилась к категории тех, кого он искал. Его обычное решение сработало. Полубратские чувства уступили место более сильному и, возможно, более эгоистичному чувству. Не успел он опомниться, как был по уши влюблен в свою хорошенькую соседку.

Норман был прекрасным мужчиной, крепким и красивым; его сорок лет так легко сказались на нем, что его возраст, казалось, никогда не вызывал сомнений у женщин. Маргарет всегда любила его и доверяла ему; он был старшим братом, у которого не было таких обязанностей, как ругань. Его присутствие всегда доставляло радость, и пол девушки, сначала бессознательно, затем осознанно, откликнулся на заигрывания мужчины, и вскоре ее согласие было получено.

Когда со временем стало известно, что ожидается появление наследника, сквайр Норман счел само собой разумеющимся, что ребенок будет мальчиком, и так упорно придерживался этой идеи, что его жена, которая глубоко любила его, перестала предупреждать и увещевать после того, как однажды попыталась предостеречь его от слишком наивных надежд. Она видела, как горько он был бы разочарован, если бы оказалось, что это девочка. Однако он был так сосредоточен на этом, что она решила больше ничего не говорить. В конце концов, это мог быть мальчик; шансы были равны. Сквайр вообще никого больше не слушал; так что со временем его идея утвердилась еще более твердо, чем когда-либо. Его приготовления были сделаны на том основании, что у него будет сын. Имя, конечно, было выбрано. Стивеном веками звали всех сквайров Норманстенда — насколько сохранились записи; и новым наследником, конечно, будет Стивен.

Как и все мужчины среднего возраста с молодыми женами, он испытывал крайнюю тревогу по мере приближения срока. В тревоге за жену его вера в сына стала скорее пассивной, чем активной. Действительно, мысль о сыне так глубоко засела в его сознании, что ее не нарушала даже тревога за молодую жену, которую он боготворил.

Когда вместо сына родилась дочь, Врач и медсестра, знавшие его взгляды на этот счет, некоторое время скрывали от матери информацию о поле. Дама Норман была так слаба, что Доктор опасался, как бы беспокойство о том, как ее муж перенесет это разочарование, не обернулось против нее. Поэтому Доктор разыскал сквайра в его кабинете и решительно взялся за дело.

‘ Что ж, сквайр, поздравляю тебя с рождением ребенка! Норман, конечно, был поражен употреблением слова "ребенок", но причина его беспокойства проявилась в его первом вопросе:

‘ Как она, доктор? Она в безопасности? В конце концов, ребенок имел второстепенное значение! Доктор вздохнул свободнее; этот вопрос облегчил ему задачу. Поэтому в его голосе прозвучало больше уверенности, когда он ответил:

‘ Она благополучно пережила самую тяжелую из своих неприятностей, но я все еще очень беспокоюсь. Она очень слаба. Я боюсь всего, что может ее расстроить.

Раздался быстрый и сильный голос сквайра:

‘ Не должно быть никаких огорчений! А теперь расскажите мне о моем сыне? Последнее слово он произнес наполовину с гордостью, наполовину застенчиво.

‘ Ваш сын - дочь! Тишина длилась так долго, что Доктор начал беспокоиться. Сквайр Норман сидел совершенно неподвижно; его правая рука, лежавшая перед ним на письменном столе, сжалась так сильно, что костяшки пальцев побелели, а вены покраснели. После долгого медленного вдоха он заговорил:

‘ С ней, моей дочерью, все в порядке? Доктор ответил с веселой живостью:

‘ Великолепно!— Я никогда в жизни не видел более прекрасного ребенка. Она будет для тебя утешением и честью! Сквайр заговорил снова:

- А что думает ее мать? Полагаю, она очень гордится ею?

‘ Она еще не знает, что это девочка. Я подумал, что лучше не сообщать ей, пока я не скажу тебе.

-Почему?

‘ Потому что— потому что— Норман, дружище, ты знаешь почему! Потому что ты положил свое сердце на сына; и я знаю, как это огорчило бы эту милую молодую жену и мать, если бы она почувствовала твое разочарование. Я хочу, чтобы твои губы были первыми, кто скажет ей об этом, чтобы ты мог заверить ее в твоем счастье оттого, что у тебя родилась дочь.

Сквайр протянул свою огромную руку и положил ее на плечо собеседника. Его голос почти надломился, когда он сказал:

‘ Спасибо тебе, мой старый друг, мой настоящий друг, за твою мысль. Когда я смогу ее увидеть?

‘ По праву, пока нет. Но, поскольку, зная ваши взгляды, она может волноваться, пока не узнает, я думаю, вам лучше приехать немедленно.

Вся любовь и сила Нормана объединились для выполнения его задачи. Когда он наклонился и поцеловал свою молодую жену, в его голосе прозвучал неподдельный пыл, когда он сказал:

‘ Где моя дорогая дочь, чтобы ты мог передать ее в мои объятия? На мгновение сердце матери похолодело оттого, что ее надежды были так далеко обмануты; но затем последовала реакция радости от того, что ее муж, отец ее ребенка, был доволен. На ее бледном лице заиграл небесный румянец, когда она притянула голову мужа к себе и поцеловала его.

‘ О, мой дорогой, ’ сказала она, - я так счастлива, что ты доволен! Медсестра нежно взяла руку матери и поднесла ее к ребенку, когда та передала его на руки отцу.

Он держал мать за руку и целовал младенца в лоб.

Доктор мягко коснулся его руки и поманил прочь. Он пошел осторожными шагами, оглядываясь по пути.

После обеда он поговорил с Доктором о разных вещах, но вскоре тот спросил:

- Я полагаю, доктор, что нет какого-либо правила, согласно которому первый ребенок определяет пол семьи?

‘ Нет, конечно, нет. Иначе как мы могли бы видеть мальчиков и девочек смешанными в одной семье, как это почти всегда бывает? Но, друг мой, - продолжал он, ‘ ты не должен питать столь далеких надежд. Я должен сказать тебе, что твоя жена далеко не сильна. Даже сейчас она не так здорова, как мне хотелось бы, и все еще могут быть перемены. Сквайр порывисто вскочил на ноги и быстро проговорил:

‘ Тогда почему мы ждем здесь? Неужели ничего нельзя сделать? Позвольте нам получить лучшую помощь, лучший совет в мире. Доктор поднял руку.

‘ Пока ничего нельзя сделать. У меня есть только страх.

‘ Тогда давайте будем готовы на случай, если ваши опасения оправдаются! Кто из лучших людей в Лондоне сможет помочь в подобном случае? Доктор назвал два имени, и через несколько минут посыльный на коне галопом мчался в Норчестер, ближайший телеграфный центр. Посыльный должен был организовать специальный поезд, если потребуется. Вскоре после этого Врач снова отправился навестить своего пациента. После долгого отсутствия он вернулся, бледный и взволнованный. Норман почувствовал, как у него упало сердце, когда он увидел его; у него вырвался стон, когда Доктор заговорил:

‘ Ей намного хуже! Я очень боюсь, что она может скончаться до утра! Сильный голос сквайра был затуманен хрипотцой, когда он спросил:

-Могу я ее увидеть?

‘ Пока нет; в настоящее время она спит. Возможно, она проснется окрепшей; в этом случае вы сможете ее увидеть. Но если нет...

— А если нет? - голос был не похож на его собственный.

‘ Тогда я немедленно пошлю за вами! Доктор вернулся к своему дежурству. Сквайр, оставшись один, опустился на колени, закрыв лицо руками; его широкие плечи сотрясались от невыносимого горя.

Прошел час или больше, прежде чем он услышал торопливые шаги. Он подскочил к двери:

-Ну? -спросиля

- Тебе лучше прийти сейчас.

- Ей лучше? - спросил я.

‘ Увы! нет. Боюсь, ее минуты сочтены. Учись, мой дорогой старый друг! Бог поможет тебе в этот горький час. Все, что ты сейчас можешь сделать, - это сделать ее последние минуты счастливыми.

‘ Я знаю! Я знаю! - ответил он таким спокойным голосом, что его собеседник удивился.

Когда они вошли в комнату, Маргарет дремала. Когда она открыла глаза и увидела мужа рядом со своей кроватью, на ее лице появилось радостное выражение; которое, увы! вскоре сменился на боль. Она жестом велела ему наклониться. Он опустился на колени и положил голову рядом с ней на подушку; его руки нежно обняли ее, как будто своей железной преданностью и силой он хотел защитить ее от любого вреда. Ее голос звучал очень тихо, прерывисто, она собирала все свои силы, чтобы заговорить:

‘Мой дорогой, дорогой муж, мне так грустно расставаться с тобой! Ты сделал меня такой счастливой, и я так люблю тебя! Прости меня, дорогой, за боль, которую, я знаю, ты будешь испытывать, когда меня не станет! И, о, Стивен, я знаю, ты будешь лелеять нашего малыша — твоего и моего — когда меня не станет. У нее не будет матери; тебе тоже придется быть отцом и матерью".

‘ Я буду обнимать ее в глубине своего сердца, моя дорогая, как я обнимаю тебя! Он едва мог говорить от волнения. Она продолжала:

‘ И, о, моя дорогая, ты не будешь горевать из-за того, что у нее нет сына, который мог бы продолжить твое имя? И тут внезапный свет вспыхнул в ее глазах, и в ее слабом голосе прозвучало ликование, когда она сказала:

‘Она будет нашей единственной; пусть она действительно будет нашим сыном! Назови ее именем, которое мы оба любим!’ Вместо ответа он встал и очень, очень нежно положил руку на младенца, сказав:

‘Этот дорогой человек, моя милая жена, которая будет носить твою душу в своей груди, будет моим сыном; единственным сыном, который у меня когда-либо будет. Всю свою долгую жизнь я буду, с позволения Всемогущего Бога, так любить ее — нашу маленькую Стивен — как мы с тобой любим друг друга!"

Она положила свою руку на его руку так, что она коснулась одновременно своего мужа и своего ребенка. Затем она подняла другую слабую руку и обвила его шею, и их губы встретились. Ее душа ушла в этом последнем поцелуе.

ГЛАВА II

СЕРДЦЕ РЕБЕНКА

В течение нескольких недель после смерти своей жены сквайр Норман был подавлен горем. Однако он предпринял смелую попытку следовать заведенному порядку своей жизни; и преуспел настолько, что сохранил внешнюю видимость того, что смиренно переносит свою потерю. Но внутри все было опустошено.

У маленького Стивена были манеры побеждать, которые пустили глубокие корни в сердце ее отца. Маленький комочек нервов, который отец взял на руки, должно быть, осознал всеми своими чувствами, что во всем, что он видел, слышал и к чему прикасался, не было ничего, кроме любви, помощи и защиты. Постепенно доверие сменилось ожиданием. Если по какой-то случайности отец опаздывал с приходом в детскую, ребенок терял терпение и бросал настойчивые, тоскующие взгляды на дверь. Когда он пришел, все были счастливы.

Время шло быстро, и Норман вспомнил о его прохождении только по мере роста своего ребенка. Время посева и сбора урожая, многочисленные проявления естественного роста были для него такими обыденными на протяжении стольких лет, что они не производили на него ни малейшего впечатления, достойного сравнения. Но его ребенок был единственным. Любое изменение в нем было не только само по себе новым опытом, но и приводило в соответствие то, что есть, с тем, что было. Изменения, которые начали отмечать расхождение полов, были для него положительным потрясением, поскольку они были неожиданными. На заре младенчества одежда не имела особого значения; в его мужских глазах сексуальность терялась в юности. Но мало-помалу произошли крошечные изменения, установленные конвенцией. И с каждой переменой к сквайру Норману приходило все большее осознание того, что его ребенок - женщина. Крошечная женщина, это правда, и требующая больше заботы, защиты и преданности, чем более крупная; но все же это женщина. Милые манеры, нетерпеливые ласки, пожатие детских ручек, маленькие плутоватые улыбки, пыхтение и флирт - все это было лишь небольшим повторением того, что происходило давным-давно. В конце концов, отец читает в той же книге, в которой возлюбленный нашел свои знания.

Поначалу, несмотря на всю его любовь к своему ребенку, в нем чувствовалась определенная неприязнь к ее полу. Его давняя надежда на сына укоренилась слишком глубоко, чтобы так легко уступить. Но когда пришло убеждение, а вместе с ним и привычка признавать его, пришло и определенное смирение, которое является остановкой на пути к удовлетворению. Но он никогда, ни тогда, ни впоследствии, полностью не терял старой веры в то, что Стивен действительно был сыном. Если бы у него когда-либо были сомнения, воспоминание о глазах его жены и ее слабом голосе, о ее надежде и ее вере, когда она передавала своего ребенка ему на руки, лишило бы его покоя. Эта вера окрасила всю его последующую жизнь и определила его политику в отношении воспитания его дочери. Если ей действительно суждено быть не только дочерью, но и его сыном, она должна с самого начала привыкнуть как к мальчишеским, так и к девичьим повадкам. Поскольку она была единственным ребенком в семье, добиться этого было несложно. Если бы у нее были братья и сестры, вопросы ее пола вскоре вышли бы на свой уровень.

Был один человек, который решительно возражал против любого отклонения от общепринятых правил воспитания девочек. Это была мисс Летиция Роули, которая через некоторое время заняла, насколько это вообще возможно, место матери ребенка. Летиция Роули была молодой тетей сквайра Роули из Норвуда, младшей сестрой его отца и примерно на шестнадцать лет старше его самого. Когда умерла вторая жена старого сквайра, Летиция, в то время тридцатишестилетняя старая дева, вступила во владение юной Маргарет. Когда Маргарет вышла замуж за сквайра Нормана, мисс Роули была вполне довольна, потому что знала Стивена Нормана всю свою жизнь. Хотя она могла бы пожелать для своей любимой жениха помоложе, она знала, что трудно было бы найти мужчину получше или более подходящего по положению в жизни. Также она знала, что Маргарет любила его, и женщина, которая никогда в своей жизни не испытывала счастья взаимной любви, находила удовольствие в романтике настоящей любви, даже когда жених был средних лет. Она путешествовала по Дальнему Востоку, когда до нее дошла запоздалая весть о смерти Маргарет. Вернувшись домой, она объявила о своем намерении позаботиться о ребенке Маргарет так же, как она заботилась о Маргарет. По нескольким причинам это не могло быть сделано таким же образом. Она была недостаточно взрослой, чтобы переехать жить в Норманстенд без волнующих комментариев, а сквайр категорически отказывался допустить, чтобы его дочь жила где-либо, кроме как в его собственном доме. Образовательный надзор, осуществляемый на таком расстоянии и с такими перерывами, не мог быть ни полным, ни точным.

Хотя Стивен была милым ребенком, она была своенравной и очень рано проявила доминирующую натуру. Это доставляло тайное удовольствие ее отцу, который, никогда не упуская из виду свою старую идею о том, что она была одновременно сыном и дочерью, получал удовольствие и гордость от каждого проявления ее императорской воли. Обостренный инстинкт детства, который рассуждает по-женски и поэтому вдвойне эффективен в женщине-ребенке, рано осознал возможности ее собственной воли. Она выучила размер ступни своей няни, а затем и отца; и таким образом, зная, где лежат границы возможности осуществления ее желаний, она сразу же избежала неприятностей и научилась максимально использовать пространство в пределах своей привязи.

Не те, кто ‘взывает к Луне’, идут дальше всех или получают больше всего в нашем ограниченном мире. Милые манеры Стивен и неизменно добрый нрав постоянно радовали ее отца; и когда он обнаружил, что, как правило, ее желания разумны, его желание уступать им вошло в привычку.

Мисс Роули редко видела, чтобы кто-то что-то не одобрял. Именно она подбирала гувернанток и время от времени беседовала с ними об успехах ребенка. нечасто раздавались какие-либо жалобы, потому что у малышки была такая милая манера проявлять привязанность и такое явное чувство оправданного доверия ко всем, с кем она сталкивалась, что было бы трудно назвать конкретный недостаток.

Но, хотя все прошло в слезах искреннего сожаления и с в высшей степени удовлетворительным вознаграждением и рекомендациями, смена гувернанток произошла не вовремя.

Никакие перемены не повлияли на привязанность Стивен к ее "тетушке". Другие могли приходить и уходить, но никаких перемен не произошло. Маленькая ручка ребенка прокрадывалась в одну из сильных рук старой леди или обхватывала ее пальчик и крепко сжимала его. И тогда женщина, у которой никогда не было собственного ребенка, каждый раз заново чувствовала, как рука ребенка сжимает ее сердце.

Со своим отцом она была самой милой из всех. И поскольку ему, казалось, доставляло удовольствие, когда она делала что-нибудь как маленький мальчик, привычка быть похожей на него незаметно выросла у нее.

Единственный ребенок в семье испытывает определенные трудности в обучении. Истинное обучение - это не то, чему нас учат, а то, что мы извлекаем для себя из опыта и наблюдений, а детский опыт и наблюдение, особенно за вещами, отличными от репрессивных, принадлежат в основном детям. Малыши учат друг друга. Братья и сестры больше общаются друг с другом, чем обычные товарищи по играм, и в дружеском постоянном общении усваиваются некоторые из великих уроков, столь полезных в последующей жизни. У маленького Стивена не было возможности научиться мудрости отдавать и брать. Ей все было дано, дано щедро и изящно. Изящное принятие хороших вещей пришло к ней естественно, как к той, кто рождена быть знатной леди. Дети окрестных фермеров, с которыми она иногда играла, испытывали такой благоговейный трепет перед большим домом, что редко чувствовали себя достаточно непринужденно, чтобы играть естественно. Дети не могут быть на равных в особых случаях с человеком, перед которым их научили кланяться или проявлять вежливость в качестве общественной привычки. Дети соседних землевладельцев, которых было немного, и которые жили далеко друг от друга, и профессиональных работников в Норчестере, когда Стивен с ними встречался, обычно отличались таким хорошим поведением, что спонтанности игры, благодаря которой снимаются или стираются острые углы индивидуальности, не существовало.

И так Стивен научился читать в Книге Жизни, хотя и только на одной ее стороне. В возрасте шести лет она, хотя и была окружена любящей заботой и обучена опытными учителями, познала только принимающую сторону жизни. Пожертвований, конечно, было предостаточно, ибо традиции Нормандии отличались королевской щедростью; множество благословений последовало за маленькой служанкой, когда она сопровождала своевременную помощь больным и нуждающимся, присланную из дома сквайра. Более того, ее тетя пыталась привить ей определенные принципы, основанные на том благородном принципе, что более благословенно отдавать, чем получать. Но о даянии в его истинном смысле: о даровании того, чего мы хотим для себя, о даянии, подобном храму, построенному на скале самопожертвования, она ничего не знала. Ее милая и непосредственная натура, которая с такой готовностью отдавала свою любовь и сочувствие, была почти препятствием для образования: она ослепляла глаза, которые в противном случае увидели бы любой недостаток, требующий изменения, любую дурную черту, требующую подавления, любую отстающую добродетель, требующую поощрения — или подстегивания.

ГЛАВА III

ГАРОЛЬД

У сквайра Нормана был друг-священник, чей дом в Карстоне находился примерно в тридцати милях от Норманстенда. Тридцать миль - не такое уж большое расстояние для путешествия по железной дороге, но это долгая поездка. Дни для прокладки железной дороги между этими двумя местами еще не наступили и вряд ли когда-нибудь наступят. Много лет двое мужчин встречались, вспоминая свои старые университетские дни. Сквайр Норман и доктор Ан Вулф были приятелями в Тринити, Кембридж, и мальчишеская дружба созрела и продлилась. Когда Гарольд Ан Вулф принял послушничество в оживленном промышленном городке Средней полосы Англии, именно благодаря влиянию Нормана его друг получил должность ректора. Им нечасто удавалось встречаться, потому что работа Волка, которую, хотя и не очень требовательную, приходилось выполнять в одиночку, удерживала его на своем посту. Кроме того, он был хорошим ученым и получал небольшой доход, готовя нескольких учеников к поступлению в государственную школу. Случайный визит в Норманстенд в середине недели в свободное от школьных занятий время со стороны Доктора и время от времени поездка Нормана в дом священника с возвращением на следующий день были на протяжении многих лет мерилом их встреч. Затем женитьба Ан Вульфа и рождение сына сделали его ближе к дому. Миссис Волчица погибла в железнодорожной катастрофе через пару лет после рождения ее единственного ребенка; и в то время Норман подошел, чтобы оказать любую посильную помощь пострадавшему человеку и подарить ему то, что в данных обстоятельствах было его лучшим подарком, - сочувствие. По прошествии нескольких лет ухаживания и женитьба сквайра, в которых принимал участие его старый друг, ограничили его деятельность более узким кругом. В последний раз они встречались, когда Один Волк приехал в Норчестер, чтобы помочь в похоронах жены своего друга. Однако с годами тень, нависшая над жизнью Нормана, начала рассеиваться; когда его ребенок превратился в своего рода компаньона, они встретились снова. Норман, ‘который после смерти жены так и не смог оторваться даже на ночь от Норманстенда и Стивена, написал своему старому другу с просьбой приехать к нему. Волк с радостью пообещал, и в течение недели растущего ожидания Сквайр с нетерпением ждал их встречи. Каждый обнаружил, что другой несколько изменился, во всем, кроме прежней привязанности.

Волк был в восторге от маленького Стивена. Ее утонченная красота, казалось, очаровала его; и ребенок, казалось, понимая, какое удовольствие она доставляет, использовал все свои маленькие способы завоевания. Пастор, который знал о детях больше, чем его друг, рассказал ей, когда она сидела у него на коленях, об очень интересном человеке: его собственном сыне. Ребенок слушал, сначала заинтересованный, затем восхищенный. Она задавала самые разные вопросы, и глаза отца заблестели, когда он с радостью ответил хорошенькой отзывчивой девочке, уже глубоко переживая за ее отца. Он рассказал ей о мальчике, который был таким большим и сильным, который умел бегать, прыгать, плавать и играть в крикет и футбол лучше, чем любой другой мальчик, с которым он играл. Когда, согретый живым интересом маленькой девочки и увидев, как засияли ее прекрасные черные глаза, он тоже осознал величие того времени; и все драгоценные мгновения одинокого отцовского сердца раскрылись. А другой отец, трепещущий от восторга из-за радости своего ребенка, в основе которой лежало дополнительное удовольствие от того, что маленький Стивен интересовался спортом для мальчиков, смотрел на это одобрительно, время от времени задавая вопросы самому, чтобы удовлетворить желания ребенка.

Весь день они просидели в саду, недалеко от ручья, который вытекал из скалы, и Волк рассказывал отцу истории о его единственном сыне. О великом матче по крикету с "Кастра Пуэрорум", когда он допустил сотню промахов. О школьных скачках, когда он выиграл так много призов. О соревновании по плаванию на реке Ислам, когда после того, как он выиграл забег и оделся, он вошел в воду прямо в одежде, чтобы помочь нескольким детям, которые перевернули лодку. О том, как, когда единственного сына вдовы Нортон не смогли найти, он нырнул в глубокую яму водозабора мельницы грейт Карстоун Миллс, где утонул кузнец Уингейт. И как, дважды безуспешно нырнув, он настоял на том, чтобы спуститься в третий раз, хотя люди пытались удержать его; и как он вынес на руках ребенка, совершенно белого и такого близкого к смерти, что им пришлось положить его в золу пекарской печи, прежде чем его удалось вернуть к жизни.

Когда пришла медсестра, чтобы уложить ее в постель, она соскользнула с колен отца и, подойдя к доктору Ан Вулф, серьезно протянула руку и сказала: ‘До свидания!’ Потом она поцеловала его и сказала:

‘ Большое тебе спасибо, папочка мистера Гарольда. Не придешь ли ты вскоре снова и не расскажешь нам больше? Потом она снова запрыгнула отцу на колени, обняла его за шею, поцеловала и прошептала ему на ухо:

"Папочка, пожалуйста, сделай так, чтобы папа мистера Гарольда, когда он придет снова, привел с собой Гарольда!"

Ведь для женщин естественно вкладывать суть письма в постскриптум!

Через две недели доктор Ан Вулф пришел снова и привел с собой Гарольда. Маленькой Стивен было тяжело, когда она узнала, что Гарольд приедет со своим отцом. Стивен не терпелось увидеть большого мальчика, подвиги которого так заинтересовали ее, и целую неделю она засыпала миссис Джарролд вопросами, на которые та не могла ответить. Наконец пришло время, и она вместе с отцом вышла в холл, чтобы поприветствовать гостей. На вершине огромных гранитных ступеней, по которым в плохую погоду спускался белый тент, она стояла, держа отца за руку и приветственно махая рукой.

‘ Доброе утро, Гарольд! Доброе утро, папочка мистера Гарольда!

Встреча доставила большое удовольствие обоим детям и привела к немедленной дружбе. Маленькая девочка сразу же прониклась огромным восхищением к большому, сильному мальчику почти вдвое старше ее и более чем вдвое крупнее. В ее возрасте условностей нет, а о любви нужно говорить сразу и в открытую. миссис Джарролд с того самого момента, как она увидела его, понравился этот большой мальчик с добрым лицом, который обращался с ней как с леди и который неловко краснел и молча стоял посреди детской, слушая проявления нежности крошечного ребенка. На какую бы любовь ни были способны мальчики, Гарольд влюбился в нее. ‘Телячья любовь’ - это то, к чему обычно относятся с презрением. Это может быть смешно, но все равно это серьезная реальность — для теленка.

Вновь обретенная привязанность Гарольда была столь же глубока, как и его натура. Единственный ребенок, у которого в памяти не осталось ничего от материнской любви, его природная нежность в детские годы не находила выражения. Ребенок мужского пола вряд ли может полностью излить свое сердце мужчине, даже отцу или товарищу; а у этого ребенка в некотором смысле не было утешения других детей. Второстепенное занятие его отца - преподавание - привело в дом других мальчиков и потребовало соблюдения домашнего распорядка, который должен был быть точным. В школе для мальчиков не было места маленьким девочкам; и хотя многие из докторов Друзья Вольфа, которые были матерями, очень заботились о симпатичном, тихом мальчике и брали его поиграть со своими детьми, но он, казалось, никогда не становился с ними по-настоящему близким. Не хватало равноправия в общении. Мальчиков он знал, и с ними мог постоять за себя, оставаясь при этом в нежных отношениях. Но девочки были для него чужими, и в их присутствии он стеснялся. Из-за такого непонимания другого пола рос своего рода благоговейный трепет перед ним. Его возможностей для такого рода изучения было так мало, что это мнение никогда не могло быть исправлено.

И так получилось, что с самого детства и до двенадцати лет знания Гарольда о девичестве никогда не увеличивались, а его благоговейный трепет не уменьшался. Когда отец рассказал ему все о своем визите в Нормандию и о полученном приглашении, его охватил сначала благоговейный трепет, затем сомнение, затем ожидание. Между Гарольдом и его отцом были любовь, доверие и симпатия. Супружеская любовь отца, так быстро оборвавшаяся, нашла выражение в отношении его ребенка; и между ними никогда не было даже тени облака. Когда отец рассказал ему, какой хорошенькой была маленькая Стивен, какой изящной, какой милой, он начал представлять ее мысленным взором и был застенчиво взволнован встречей с ней.

Он почувствовал, что никогда не сможет забыть своего первого взгляда на Стивен. Она решила, что покажет Гарольду, на что она способна. Гарольд умел запускать воздушных змеев, плавать и играть в крикет; она не умела ни того, ни другого, но она умела ездить верхом. Гарольд должен был увидеть ее пони и увидеть, как она сама ездит на нем верхом. И для Гарольда будет еще один пони, большой—пребольшой - она сама говорила о его размерах Тофэму, конюху-конюховеду. Она уговорила папу пообещать, что после обеда возьмет Гарольда покататься верхом. С этой целью она заранее подготовилась. Она настояла на том, чтобы надеть красную форму для верховой езды, которую папа подарил ей на день рождения, и теперь стояла на верхней ступеньке крыльца, вся в великолепном охотничьем розовом платье, перекинув платье через руки, а под ним блестели крошечные охотничьи сапожки. На ней не было шляпы, и ее прекрасные золотисто-рыжие волосы сияли во всем своем великолепии. Но даже это было почти затмеваемо радостным румянцем на ее щеках, когда она стояла, размахивая маленькой ручкой, которая не держала папину. О ней, безусловно, можно было только мечтать! Глаза ее отца ничуть не утратили ее утонченной красоты. Он так гордился ею, что почти забыл пожелать, чтобы она была мальчиком. Удовольствие, которое он испытывал от ее внешнего вида, усиливалось тем фактом, что ее платье было его собственной идеей.

Во время ленча Стивен была довольно молчалива; обычно она болтала так же свободно, как поет птица. Стивен молчала, потому что повод был важный. Кроме того, папа был не совсем один, и поэтому его не нужно было подбадривать. Также — это в форме постскриптума — Гарольд был молчалив! В ее нынешнем настроении Гарольд не мог поступить неправильно, и то, что Гарольд сделал, было правильно. Она подсознательно уже извлекала урок из его присутствия.

В тот вечер, ложась спать, она зашла пожелать папе спокойной ночи. Поцеловав его, она также поцеловала ‘старого мистера Гарольда’, как она теперь его называла, и, как само собой разумеющееся, поцеловала и Гарольда. Он сразу покраснел. Это был первый раз, когда девушка поцеловала его.

Следующий день с раннего утра и до отхода ко сну был для Стивена сплошной радостью, и было мало интересных вещей, которых Гарольду не показали; было мало маленьких секретов, которыми с ним не поделились, когда они шли рука об руку. Как все мужественные мальчики, Гарольд был добр к маленьким детям и терпелив с ними. Он был доволен тем, что повсюду ходил за Стивен и выполнял все ее приказы. Он влюбился в нее до глубины своего мальчишеского сердца.

Когда гости расходились, Стивен стояла вместе с отцом на ступеньках, провожая их. Когда экипаж скрылся за самой дальней точкой длинной аллеи и когда шапка Гарольда, развевавшаяся из окна, больше не была видна, сквайр Норман повернулся, чтобы войти, но остановился, повинуясь бессознательному жесту Стивена. Он терпеливо ждал, пока она с глубоким вздохом не повернулась к нему, и они вошли вместе.

В тот вечер, перед тем как лечь спать, Стивен подошла, села отцу на колени и после многочисленных поглаживаний и поцелуев прошептала ему на ухо:

‘ Папа, разве не было бы здорово, если бы Гарольд смог приехать сюда совсем? Ты не мог бы его попросить? И старый мистер Гарольд тоже мог бы приехать. О, как бы я хотела, чтобы он был здесь!"

ГЛАВА IV

ГАРОЛЬД В НОРМАНДИИ

Два года спустя на Гарольда обрушился тяжелый удар. Его отец, страдавший от повторяющихся приступов гриппа, находясь в тяжелом состоянии после этого, заболел пневмонией, от которой через несколько дней скончался. У Гарольда было разбито сердце. Привязанность, которая была между ним и его отцом, была настолько постоянной, что он никогда не помнил времени, когда бы ее не было.

Когда сквайр Норман вернулся с ним в дом после похорон, он сидел молча, держа мальчика за руку, пока тот не выплакал все свои слезы. К этому времени эти двое были старыми друзьями, и мальчик не боялся и не стеснялся ломаться перед ним. Любви старого поколения было достаточно, чтобы начать с доверия к новому.

Вскоре, когда буря миновала и Гарольд снова стал самостоятельным человеком, Норман сказал:

‘ А теперь, Гарольд, я хочу, чтобы ты выслушал меня. Ты знаешь, мой дорогой мальчик, что я самый старый друг твоего отца, и совершенно уверен, что он одобрил бы то, что я скажу. Ты должен вернуться домой, чтобы жить со мной. Я знаю, что в его последние часы сердце вашего дорогого отца больше всего беспокоилось о будущем своего мальчика. И я также знаю, что для него было утешением чувствовать, что мы с тобой такие друзья и что сын моего самого дорогого старого друга был бы мне как сын. Мы были друзьями, ты и я, долгое время, Гарольд; и мы научились доверять друг другу и, я надеюсь, любить друг друга. А вы с моим маленьким Стивеном уже такие друзья, что ваше появление в нашем доме будет радостью для всех нас. Ведь давным-давно, когда ты только приехал, она сказала мне в ту ночь, когда ты уезжал: “Папа, разве не было бы здорово, если бы Гарольд вообще смог приехать сюда?”

И вот Гарольд Ан Вулф вернулся со сквайром в Норманстенд и с того дня стал членом его дома и как сын ему. Радость Стивен по поводу его приезда, конечно, в значительной степени объяснялась ее сочувствием к его горю; но было бы трудно утешить его больше, чем она сделала в своей милой манере. Прижавшись губами к его губам, она поцеловала его и, держа его большую руку обеими своими маленькими, тихо прошептала:

Бедный Гарольд! Нам с тобой следовало бы любить друг друга, потому что мы оба потеряли нашу мать. А теперь ты потерял своего отца. Но ты должна позволить моему дорогому папочке быть и твоим тоже!"

В то время Гарольду было от четырнадцати до пятнадцати лет. Он был хорошо образован в том, что касалось частного преподавания. Его отец много заботился о нем, так что он был хорошо подкован во всех академических областях знаний. Кроме того, для своих лет он был экспертом в большинстве мужских упражнений. Он мог ездить верхом на чем угодно, метко стрелять, фехтовать, бегать, прыгать или плавать с любым мальчиком старше его по возрасту и комплекции.

В Нормандии его образование продолжил ректор. Сквайр часто брал его с собой, когда отправлялся кататься верхом, ловить рыбу или стрелять; откровенно говоря ему, что, поскольку его дочь еще слишком молода, чтобы быть его компаньоном в этих делах, он будет действовать как ее местоблюститель. Его жизнь в доме и помощь в учебе Стивена сделали знакомство постоянным. Он был ровно настолько старше ее, чтобы добиваться ее детского послушания; и в его натуре были определенные качества, которые в высшей степени были рассчитаны на то, чтобы завоевать и сохранить уважение как женщин, так и мужчин. Он был самим воплощением искренности и время от времени, в определенном смысле, проявлял возвышенное самоотрицание, которое временами казалось поразительным контрастом с явно воинственной натурой. В школе он часто участвовал в драках, которые почти всегда касались принципиальных вопросов, и из-за своего рода бессознательного рыцарства его обычно заставали сражающимся на более слабой стороне. Отец Гарольда очень гордился своим происхождением, которое велось от готского к голландскому, как следует из явно искаженной приставки к первоначальному имени, и он почерпнул из постоянного изучения Саг кое-что о философии, которая лежала в основе идей викингов.

Этот новый этап жизни Гарольда развивался быстрее, чем все предыдущие. До сих пор у него не было такого чувства ответственности. Повиновение само по себе приносит облегчение; и поскольку для слабых натур это настоящее утешение, для сильных это всего лишь помеха. Теперь ему нужно было подумать о другой индивидуальности. В его собственной натуре была жилка беспокойства, из-за которой подсознание его собственной силы вырвалось наружу.

Маленькая Стивен с присущим ее полу инстинктом вскоре обнаружила эту слабость. Ибо это слабость, когда любое качество можно использовать. Использование мужской слабости не всегда является кокетством, но это что-то очень на это похожее. Часто маленькая девочка, которая смотрела на большого мальчика снизу вверх и восхищалась им, который мог принудить ее к чему угодно, когда хотел, ради своих собственных целей работала над его чувством ответственности, получая эльфийское удовольствие от его замешательства.

Результатом безобидного маленького кокетства Стивена было то, что Гарольду время от времени приходилось либо срывать какой-нибудь маленький дерзкий план, либо скрывать его результаты. В любом случае ее доверие к нему росло, так что вскоре он стал непреложным фактом в ее жизни, существом, в силу, благоразумие и преданность которого она абсолютно, слепо верила. И это чувство, казалось, росло вместе с ее собственным ростом. Действительно, однажды это стало чем-то большим, чем обычная вера. Это произошло так:

Старая церковь Святого Стефана, которая была приходской церковью Норманстенда, представляла особый интерес для семьи Норманнов. Там, либо в пределах существующих стен, либо в тех, что предшествовали им, когда церковь была перестроена тем сэром Стивеном, который был знаменосцем Генриха VI, были похоронены все прямые представители этого рода. Это была непрерывная летопись наследников со времен первого сэра Стивена, занявшего свое место в Книге Страшного суда. Снаружи, на церковном дворе рядом с церковью, были похоронены все те, кто умер в пределах града Норчестер. Конечно, были и такие, кто, добившись отличий в различных сферах жизни, удостоились дополнительной чести - места для упокоения в алтаре. Весь интерьер был полон семейных записей. Сквайр Норман любил бывать в этом заведении и часто с самого начала брал Стивена с собой. Одним из ее самых ранних воспоминаний было то, как она стояла на коленях рядом с отцом, который держал ее за руку в своей, а другой рукой вытирал слезы с глаз, перед гробницей, прекрасно высеченной из белоснежного мрамора. Она никогда не забывала слов, которые он сказал ей:

‘ Ты всегда будешь помнить, дорогая, что твоя дорогая мама покоится в этом священном месте. Когда меня не станет, если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы, приходи сюда. Приходи одна и открой свое сердце. Тебе не нужно бояться просить Бога о помощи у могилы своей матери! Девочка была впечатлена, как и многие другие представители ее расы. На протяжении семисот лет каждый ребенок из дома Норманнов воспитывался в одиночестве одним из родителей и слышал несколько подобных слов. Этот обычай превратился почти в семейный ритуал, и он всегда оставлял свой отпечаток в большей или меньшей степени.

Всякий раз, когда Гарольд в первые дни посещал Норманстенд, целью их экскурсий, как правило, была церковь. Он всегда был рад побывать там. Его любовь к собственному происхождению заставляла его восхищаться и уважать других; так что энтузиазм Стивена в этом вопросе был всего лишь еще одной нитью, привязывающей его к ней.

Во время одной из своих экскурсий они обнаружили дверь в склеп открытой, и Стивену ничего не оставалось, как только пожелать, чтобы они вошли в нее. Сегодня, однако, у них не было света, но они договорились, что завтра возьмут с собой свечи и тщательно осмотрят это место. Во второй половине следующего дня они стояли у дверей склепа со свечой, которую Гарольд тут же зажег. Стивен восхищенно посмотрел на это и сказал полусознательно, причем это полусознание проявлялось в подтексте:

- Ты не боишься склепа? - спросил я.

‘ Ни капельки! В церкви моего отца был склеп, и я бывал в нем несколько раз. Пока он говорил, воспоминание о том, как он был здесь в последний раз, нахлынуло на него. Ему казалось, что он снова видит множество огоньков, зажатых в руках, которые никогда не останавливались, создавая мрачный мрак там, где не было черных теней; снова слышит топот и торопливое шарканье множества ног, когда борющаяся масса людей несет большой дубовый гроб вниз по крутой лестнице и заносит в узкую дверь.…А потом наступила тишина, когда голоса стихли; и тишина показалась реальной, поскольку некоторое время он стоял один рядом с покойным отцом, который был для него всем на свете. И снова он, казалось, почувствовал возвращение в живой мир печали и света, когда его вялую руку взяла сильная любящая рука сквайра Нормана.

Он остановился и отступил назад.

- Почему ты не продолжаешь? - удивленно спросила она.

Ему не хотелось говорить ей тогда. Почему-то это казалось неуместным. Он часто говорил с ней о своем отце, и она всегда была сочувствующей слушательницей; но здесь, у входа в мрачное хранилище, он не хотел причинять ей боль своими собственными печальными мыслями и всеми ужасными воспоминаниями, которые вызывало сходство этого места. И даже пока он колебался, ему пришла в голову мысль, настолько отягощенная болью и страхом, что он обрадовался вовремя возникшей паузе. Именно в этом склепе была похоронена мать Стивена, и если бы они вдвоем вошли туда, как намеревались, девочка могла бы увидеть гроб своей матери так же, как он видел гроб своего отца, но при обстоятельствах, которые заставили его вздрогнуть. По его словам, он часто бывал в склепе в Карстоне и хорошо знал всю мерзость комнаты смерти. Его воображение было живо так же, как и память; он содрогнулся, но не за себя, а за Стивена. Как он мог позволить девушке страдать таким образом, как она могла бы, как она безошибочно страдала бы, если бы это стало очевидно ей таким жестоким образом? Как жалки, как подло жалки последствия смерти. Хорошо он помнил, сколько ночей он просыпался в агонии, думая о том, как его отец лежал в том холодном, безмолвном, усыпанном пылью склепе, в тишине и темноте, без единого лучика света, надежды или любви! Ушедший, покинутый, забытый всеми, за исключением, возможно, одного сердца, которое обливалось кровью…Он бы спас маленького Стивена, если бы мог, от таких воспоминаний. Он не назвал бы никакой причины для отказа войти.

Он задул свечу, повернул ключ в замке, вынул его и положил в карман.

‘ Пойдем, Стивен! - сказал он. - Пойдем куда-нибудь еще. Сегодня мы не пойдем в склеп!

‘ Почему бы и нет? Губы говорившего были мятежно надуты, а лицо раскраснелось. Властная маленькая леди вовсе не была довольна тем, что отказалась от заветного проекта. Целый день и ночь, просыпаясь, она думала о предстоящем приключении; волнение от него не должно было теперь смениться холодным разочарованием даже без объяснения причин. Она не думала, что Гарольд боялся; это было бы смешно. Но она задавалась вопросом; а тайны всегда раздражали ее. Ей не нравилось быть виноватой, особенно когда об этом знали другие люди. Вся ее гордость восстала.

- Почему нет? - повторила она еще более повелительно.

Гарольд добродушно сказал:

‘ Потому что, Стивен, на это действительно есть веская причина. Не спрашивай меня, потому что я не могу тебе сказать. Ты должен поверить мне, что я прав. Ты знаешь, дорогая, что я бы не стал по своей воле разочаровывать тебя; и я знаю, что ты настроилась на это всем сердцем. Но на самом деле, на самом деле у меня есть веская причина.

Теперь Стивен разозлился по-настоящему. Она была восприимчива к доводам разума, хотя сознательно и не знала, что это за довод; но принимать чужие доводы с завязанными глазами было противно ее натуре, даже в ее тогдашнем возрасте. Она собиралась что-то сердито сказать, но, подняв глаза, увидела, что рот Гарольда сжат с мраморной твердостью. Поэтому, следуя своим манерам, она смирилась с неизбежным и сказала:

‘ Хорошо! Гарольд.

Но в глубине ее твердого ума таилось отчетливое намерение посетить хранилище, когда позволят более благоприятные обстоятельства.

ГЛАВА V

СКЛЕП

Прошло несколько недель, прежде чем Стивен получила шанс, о котором она мечтала. Она знала, что будет трудно ускользнуть от наблюдения Гарольда, потому что проницательность большого мальчика в отношении фактов произвела на нее впечатление. Было странно, что из самого ее доверия к Гарольду возникло некое недоверие к другим. В мелочах, связанных с тем, чтобы ускользнуть от него, она склонялась к любому, в ком была его противоположность, в надежности которого она инстинктивно сомневалась. ‘Нет ничего плохого или хорошего, но мышление делает это таковым!’ Войти в этот склеп, который поначалу казался таким незначительным делом, теперь, в процессе размышлений, желаний и интриг, стало делом весьма желанным. Гарольд видел, или, скорее, чувствовал, что у девушки что-то на уме, и считал само собой разумеющимся, что это как-то связано со склепом. Но он решил, что лучше ничего не говорить, чтобы не разбудить в себе желание, которое, как он надеялся, умрет естественным путем.

Однажды было решено, что Гарольд поедет в Карстон на встречу с адвокатом, который закрыл бизнес его отца. Он должен был остаться на ночь и вернуться обратно на следующий день. Стивен, услышав об этом соглашении, так все подстроила, что мастера Эверарда, сына банкира, недавно купившего поместье по соседству, пригласили прийти поиграть с ней в тот день, когда Гарольд уехал. В Итоне были каникулы, и он был дома. Стивен не упомянул Гарольду о своем приезде; он догадался об этом только из случайного упоминания миссис Джарролд перед своим отъездом. Он не считал этот вопрос достаточно важным, чтобы удивляться, почему Стивен, который обычно рассказывал ему все, не упомянул об этом.

Во время их игры Стивен, пообещав ему хранить тайну, рассказала Леонарду о своем намерении посетить склеп и попросила его помочь ей в этом. Это было приключение, и как таковое оно понравилось сердцу школьника. Он сразу же включился в план con amore; и они вдвоем обсудили пути и средства. Единственным сожалением Леонарда было то, что он был связан с маленькой девочкой в таком проекте. То, что такой проект был инициирован девушкой, а не им самим, было своего рода ударом по его личному тщеславию, которое составляло важную часть его морального облика. Он должен был получить ключ и до полудня следующего дня ждать на церковном дворе, когда Стивен присоединится к нему, как только сможет ускользнуть от своей няни. Сейчас ей было больше одиннадцати, и она меньше нуждалась в наблюдении, чем в прежние годы. При наличии определенной стратегии можно было уйти незамеченной на час.

* * * *

В Карстоне Гарольд, однако, получил то, что должен был сделать в тот же день, и договорился выехать рано утром в Норманстанд. Рано позавтракав, он в восемь часов отправился в свое тридцатимильное путешествие. Литтлджон, его лошадь, был в отличной форме, несмотря на долгое путешествие накануне, и, нацелив нос на дом, выставил вперед свою лучшую ногу. Гарольд был в отличном настроении. Долгая поездка накануне взбодрила его физически, хотя в пути бывали моменты большой печали, когда к нему возвращались мысли об отце и чувство потери усиливалось с каждой мыслью о его старом доме. Но молодость от природы жизнерадостна. Его посещение церкви, первое, что он сделал по прибытии в Карстон, и преклонение колен перед камнем, посвященным памяти его отца, хотя это и вызвало беззвучный поток слез, пошло ему на пользу и даже, казалось, отогнало его печаль подальше. Когда он пришел снова утром перед отъездом из Карстоуна, слез не было. Было только святое воспоминание, которое, казалось, могло оправдать потерю; и его отец казался ему ближе, чем когда-либо.

Подъезжая к Норманстэнду, он с нетерпением ждал встречи со Стивеном, и вид старой церкви, раскинувшейся далеко внизу, когда он спускался по крутой дороге через Альт-Хилл, которая была кратчайшим путем из Норчестера, заставил его задуматься. Посещение могилы собственного отца заставило его вспомнить тот день, когда он не позволил Стивену войти в склеп.

Самая острая мысль не всегда осознанна. Выехав на дорожку для уздечек, Гарольд без особого умысла повернул лошадь и поехал вниз, к церковному двору. Когда он толкнул дверь церкви, то почти ожидал увидеть Стивен; и была смутная вероятность, что с ней может быть Леонард Эверард.

В церкви было прохладно и сумрачно. Из-за жаркого блеска августовского солнца она на первый взгляд показалась темной. Он огляделся, и его охватило чувство облегчения. Заведение было пусто.

Но как только он встал, раздался звук, от которого у него похолодело сердце. Крик, приглушенный, далекий и полный муки; рыдающий крик, который внезапно прекратился.

Это был голос Стивена. Он инстинктивно понял, откуда он доносится: из склепа. Если бы не ее желание войти в это место, он никогда бы не заподозрил, что оно так близко от него. Он побежал к углу, где начинались ступени, ведущие вниз. Когда он добрался до места, по ступенькам взбежала фигура. Мальчик в итонской куртке с широким воротником, небрежный, бледный и взволнованный. Это был Леонард Эверард. Гарольд схватил его, когда он подошел.

- Где Стивен? - быстро и тихо крикнул он.

‘ Вон там, в подвале. Она уронила свой фонарь, а потом взяла мой и уронила его тоже. Отпусти меня! Отпусти меня! Он попытался вырваться, но Гарольд крепко держал его.

- Где спички? - спросил я.

‘ У меня в кармане. Отпусти меня! Отпусти меня!

‘ Отдай мне их — сию же минуту! Говоря это, он осматривал жилетные карманы испуганного мальчика. Достав спички, он отпустил мальчика, сбежал по ступенькам и через открытую дверь вошел в склеп, крикнув на ходу:

‘ Стивен! Стивен, дорогой, где ты? Это я, Гарольд! Ответа не последовало; казалось, его сердце похолодело, а колени ослабли. Спичка чиркнула и вспыхнула, и в мгновенном ярком свете он увидел по ту сторону хранилища, которое было небольшим, белую массу на земле. Ему приходилось ступать осторожно, чтобы спичку не задуло ветром, когда он проходил мимо; но, подойдя ближе, он увидел, что это Стивен лежит без чувств перед большим гробом, который покоился на сложенной куче каменной кладки. Затем спичка погасла. При свете следующей, которую он зажег, он увидел огарок свечи, лежащий на крышке гроба. Он схватил и зажег его. Несмотря на волнение, он был способен хладнокровно мыслить и знал, что свет был первой необходимостью. Погасший фитиль загорался медленно; ему пришлось зажечь еще одну спичку, последнюю, прежде чем она вспыхнула. Те пару секунд, когда свет гас, пока жир не растаял и пламя снова не взметнулось, показались мне довольно долгими. Когда зажженная свеча была поставлена на крышку гроба и вокруг разлился тусклый, хотя и достаточно сильный свет, при котором можно было видеть, он наклонился и поднял Стивена на руки. Она была совершенно без чувств и так обмякла, что он сильно испугался, что она, возможно, мертва. Он не стал терять времени даром, а перенес ее через склеп, где дверь на церковные ступени резко выделялась на фоне темноты, и понес наверх, в церковь. Держа ее одной рукой, другой рукой он стащил с одной из скамей несколько длинных подушек и расстелил их на полу; на них он положил ее. Его сердце наполнилось любовью и жалостью, когда он посмотрел на нее. Она была так беспомощна, так жалко беспомощна! Ее руки и ноги были согнуты пополам, как будто сломаны, разъединены; белое платье было покрыто толстыми пятнами пыли. Инстинктивно он наклонился, одернул платье и расправил руки и ноги. Он опустился на колени рядом с ней и почувствовал, бьется ли еще ее сердце, его охватил сильный страх, болезненное предчувствие. Поток благодарственной молитвы вырвался из его сердца. Слава Богу! она была жива; он чувствовал, как бьется ее сердце, хотя и слабо под его рукой. Он вскочил на ноги и побежал к двери, схватив свою шляпу, которая лежала на скамейке. Он хотел, чтобы она принесла немного воды. Выходя за дверь, он увидел Леонарда на некотором расстоянии, но не обратил на него внимания. Он побежал к ручью, наполнил шляпу водой и принес ее обратно. Когда он вошел в церковь, то увидел Стивен, уже частично восстановленную, сидящую на подушках, а Леонард поддерживал ее.

Он обрадовался, но почему-то был разочарован. Он предпочел бы, чтобы Леонарда там не было. Он вспомнил — он не мог забыть — белое лицо мальчика, который выбежал из склепа, оставив Стивена в обмороке, и который задержался за дверью церкви, пока он бегал за водой. Гарольд быстро подошел и поднял Стивен, намереваясь вынести ее на свежий воздух. У него была проницательная идея, что вид неба и Божьей зелени будет лучшим лекарством для нее после пережитого испуга. Он поднял ее на свои сильные руки, как делал это, когда она была совсем маленькой и уставала во время их совместных прогулок, и понес к двери. Она бессознательно подчинилась этому движению, крепко обняв его за шею, как делала раньше. В ее цеплянии было выражение ее доверия к нему. Легкий вздох, с которым она положила голову ему на плечо, был данью уважения его мужской силе и ее вере в нее. С каждым мгновением чувства возвращались к ней все больше и больше. Пелена забвения спала с ее полузакрытых глаз, когда на нее нахлынула волна полных воспоминаний. Ее внутренняя природа была выражена в последовательности ее эмоций. Ее первым чувством было чувство собственной вины. Вид Гарольда и его близость живо напомнили ей, как он отказался войти в склеп и как она намеренно обманула его относительно своего намерения сделать то, чего он не одобрял. Вторым ее чувством было чувство справедливости; возможно, частично оно было вызвано видом Леонарда, который последовал за ней, когда Гарольд подвел ее к двери. Она не хотела говорить при нем ни о себе, ни о Гарольде, но она без колебаний заговорила о нем с Гарольдом:

‘ Ты не должен винить Леонарда. Это все моя вина. Я заставила его приехать! Ее великодушие понравилось Гарольду. Он был зол на мальчика за то, что тот вообще оказался там, но еще больше за то, что тот бросил девочку в ее беде.

‘ Я не виню его за то, что он был с тобой! ’ просто сказал он. Леонард заговорил сразу. Он ждал, чтобы защититься, потому что это было то, что в первую очередь заботило этого молодого джентльмена; помимо удовольствия, его больше всего интересовала его безопасность.

‘ Я пошел за помощью. Ты уронил свечу, и как я мог видеть в темноте? Вы настаиваете на том, чтобы взглянуть на табличку на гробе!"

У Стивена вырвался тихий стон, долгий, низкий, дрожащий стон, который проник в сердце Гарольда. Ее голова снова склонилась к нему на плечо, и она крепче прижалась к нему, когда к ней вернулись воспоминания о пережитом потрясении. Гарольд обратился к Леонарду через плечо низким, яростным шепотом, которого Стивен, казалось, не слышал:

‘ Ну вот! хватит. Уходи! Ты и так уже достаточно сделал. Уходи! Уходи! ’ добавил он более сурово, поскольку мальчик, казалось, был настроен возразить. Леонард пробежал несколько шагов, затем подошел к воротам лича, где и стал ждать.

Стивен крепко прижалась к Гарольду в состоянии возбуждения, граничащего с истерикой. Она уткнулась лицом в его плечо, прерывисто всхлипывая:

‘ О, Гарольд! Это было так ужасно. Я никогда не думала, ни на минуту, что моя бедная дорогая мама похоронена в склепе. И когда я подошел взглянуть на имя на гробе, который был ближе всего к тому месту, где я лежал, я смахнул пыль, а потом увидел ее имя: “Маргарет Норман, 22 года”. Я не мог этого вынести. Она сама была всего лишь девочкой, всего лишь вдвое старше меня — лежала там, в этом ужасном темном месте, покрытом толстым слоем пыли и паутиной. О, Гарольд, Гарольд! Как я смогу когда-нибудь вынести мысль о том, что она лежит там, и что я никогда не увижу ее дорогого лица? Никогда! Никогда!

Он пытался успокоить ее, похлопывая и держа за руки. Долгое время решимость девушки колебалась, и она была как маленький ребенок. Затем ее обычная сила духа взяла верх. Придя в себя, она не спросила Гарольда, как получилось, что она оказалась в церкви, а не в крипте. Казалось, она считала само собой разумеющимся, что Леонард вынес ее оттуда; и когда она сказала, как храбро это было с его стороны, Гарольд со своим обычным великодушием позволил ей сохранить эту веру. Когда они подошли к воротам, к ним подошел Леонард, но прежде чем он успел заговорить, Стивен начал благодарить его. Он позволил ей сделать это, хотя при виде презрительно поджатого рта Гарольда и твердо устремленного на него властного взгляда его бросало то в жар, то в холод попеременно. Он молча удалился и направился домой с сердцем, полным горечи и мстительных чувств.

В парке Стивен попыталась отряхнуться, и тогда Гарольд попытался помочь ей. Но ее белое платье было неизлечимо испачкано, мелкая пыль из хранилища, казалось, въелась в муслин. Добравшись до дома, она прокралась наверх, чтобы никто не заметил ее, пока она не приведет себя в порядок.

На следующий день после полудня она повела Гарольда на прогулку. Когда они остались совсем одни и их никто не мог услышать, она сказала:

‘ Я всю ночь думал о бедной маме. Конечно, я знаю, что ее нельзя перенести из склепа. Она должна оставаться там. Но там не должно быть столько пыли. Я хочу, чтобы ты как-нибудь поскорее поехала туда со мной. Боюсь, я боюсь идти одна. Я хочу принести цветов и прибраться здесь. На этот раз ты не пойдешь со мной? Теперь я знаю, Гарольд, почему ты не позволил мне войти раньше. Но теперь все по-другому. Это не любопытство. Это долг и Любовь. Ты не пойдешь со мной, Гарольд?

Гарольд вскочил с края кровати, на которой он сидел, и поднял руку. Она взяла его и легко спрыгнула на землю рядом с ним.

‘Пойдем, ’ сказал он, - пойдем туда сейчас же!’ Она взяла его под руку, когда они снова вышли на тропинку, и, прижавшись к нему в своей прелестной девичьей манере, они вместе отправились в уголок сада, который она называла своим собственным; там они нарвали большой букет прекрасных белых цветов. Затем они направились к старой церкви. Дверь была открыта, и они вошли. Гарольд достал из кармана крошечный ключ. Это удивило ее и усилило волнение, которое она, естественно, испытывала от повторного посещения этого места. Она ничего не сказала, пока он открывал дверь в склеп. Внутри на подставке стояло несколько свечей в стеклянных абажурах и коробок спичек. Гарольд зажег три свечи и, оставив одну из них на полке и положив рядом с ней свою фуражку, взял в руки две другие. Стивен, крепко прижимая правой рукой цветы к груди, левой взяла Гарольда за руку и с бьющимся сердцем вошла в склеп.

Несколько минут Гарольд занимал ее, рассказывая о склепе в церкви своего отца, о том, как он спустился в свой последний визит, чтобы посмотреть на гроб своего дорогого отца, и как преклонил перед ним колени. Стивен была очень тронута и крепко держалась за его руку, ее сердце бешено колотилось. Но за это время она успела привыкнуть к этому месту. Ее глаза, поначалу бесполезные при ярком солнечном свете и неспособные что-либо различить, начали приобретать очертания этого места и разглядывать ряды огромных гробов, стоявших вдоль дальней стены. Она также с удивлением увидела, что самый новый гроб, на котором по нескольким причинам остановился ее взгляд, больше не был пыльным, а был безупречно чистым. Проследив глазами, насколько это было возможно, за дальними уголками, она увидела, что там была произведена та же реформа. Даже стены и потолок были очищены от свисающей паутины, а пол был чистым, как после омовения. Все еще держа Гарольда за руку, она подошла к гробу своей матери и опустилась перед ним на колени. Гарольд опустился на колени рядом с ней; некоторое время она оставалась неподвижной и безмолвной, мысленно молясь. Затем она встала и, взяв свой огромный букет цветов, с любовью возложила их на крышку гроба, над тем местом, где, по ее мнению, должно было находиться сердце ее матери. Затем она повернулась к Гарольду с заплаканными глазами и мокрыми от слез щеками и положила голову ему на грудь. Ее руки не могли обвиться вокруг его шеи, пока он не склонил голову, потому что при своем огромном росте он просто возвышался над ней. Вскоре она успокоилась; приступ ее горя прошел. Она обеими руками взяла Гарольда за руку, и они вместе направились к двери. Свободной рукой, ибо он ни за что на свете не потревожил бы другого, Гарольд погасил свет и запер за ними дверь.

В церкви она отстранила его от себя и посмотрела прямо в лицо. Она медленно произнесла:

‘ Гарольд, это ты убирал склеп? Он ответил тихим голосом:

-Я знал, что ты захочешь поехать снова!

Она взяла большую руку, которую держала в своих, и, прежде чем он понял, что она делает, и смог помешать ей, поднесла ее к губам и поцеловала, сказав с любовью:

‘ О, Гарольд! Ни один брат на всем белом свете не мог бы быть добрее. И... и... — это со всхлипом. — мы оба благодарим тебя; мама и я!

ГЛАВА VI

ВИЗИТ В ОКСФОРД

Следующим важным шагом в семье был отъезд Гарольда в Кембридж. Его отец всегда этого хотел, и сквайр Норман учел его пожелания. Гарольд поступил в Тринити-колледж, который когда-то принадлежал его отцу, и в свое время поселился там.

Стивену было уже почти двенадцать. Круг ее дружеских отношений, естественно ограниченный жизненными обстоятельствами, был расширен до предела; и если у нее было не так уж много близких друзей, то, по крайней мере, их было столько, сколько было возможно численно. Она все еще в определенной степени поддерживала небольшие сборища, которые в ее детстве устраивались для ее развлечения, и в различных играх, которые тогда были заведены, она все еще принимала участие. Она никогда не упускала из виду тот факт, что ее отец получал определенное удовольствие от ее физической силы. И хотя с возрастом и осознанным принятием своей женственности она потеряла из виду старую детскую мечту быть мальчиком, а не девочкой, она не могла упустить из виду тот факт, что сила и бдительность являются источниками как женской, так и мужской силы.

Среди юных друзей, которые время от времени приезжали к нему на каникулы, был Леонард Эверард, теперь высокий, красивый мальчик. Он был одним из тех мальчиков, которые рано развиваются и у которых, кажется, никогда не было той неуклюжей стадии, столь заметной в юности мужчин, выполненной крупным рисунком. Он всегда был хорошо уравновешенным, подтянутым, бдительным; быстроногий и пружинистый во всем теле. В играх он был легким принцепсом, казалось, всегда прилагал свои усилия правильным образом и без напряжения, словно руководствуясь инстинктом физического господства. Его всеобщий успех в таких делах придал ему непринужденные манеры, которые сами по себе были подкупающими. Столь физически полноценный юноша всегда обладает очарованием. В самом его присутствии есть что-то вроде сочувственного выражения, которое приходит вместе с солнечным светом.

Стивен всегда в присутствии Леонарда проявлял что-то от обычного отношения. Его молодость, красота и сексуальность - все это оказало на нее свое влияние. Влияния секса, как оно понимается применительно к более позднему периоду жизни, в ее случае не существовало; Дротики Купидона зазубрены и имеют крылья для более взрослых жертв. Но в ее случае мужское превосходство Леонарда, подчеркнутое несколькими годами разницы в их возрасте, его возвышенная вера в себя и, прежде всего, его абсолютное пренебрежение к ней самой, ее желаниям или ее чувствам, поставили его на тот уровень, на котором она должна была равняться на него. Первая ступенька на лестнице превосходства была достигнута, когда она поняла, что он не на ее уровне; вторая - когда она скорее почувствовала, чем подумала, что он оказывает на нее большее влияние, чем она на него. Здесь снова присутствовал небольшой кусочек поклонения героям, которое, хотя и было основано на неправильном представлении о фактах, все еще имело влияние. В том эпизоде "склепа" она всегда верила, что именно Леонард вынес ее наружу и положил на церковный пол в легком и безопасном месте. Он был достаточно силен и решителен, чтобы сделать это, пока она была в обмороке! Великодушная снисходительность Гарольда действительно привела к ложному результату.

Поэтому не было ничего странного в том, что она находила случайное общение с этим красивым, своенравным, властным мальчиком чем-то вроде роскоши. Она видела его недостаточно часто, чтобы устать от него, узнать слабость его характера, осознать его глубоко укоренившийся, безжалостный эгоизм. Но, в конце концов, он был всего лишь эпизодом в молодой жизни, полной интересов. Семестр проходил за семестром; у каникул были свои сезонные удовольствия, которыми иногда делились все вместе. Вот и все.

Отношение Гарольда было таким же, как всегда. Он отличался постоянством характера; и теперь, когда возмужание было на пороге, любовь его детства переросла в мужскую любовь. Вот и все. По отношению к Стивену он был таким же преданным, боготворящим защитником, не думающим о себе; без надежды на награду. Гарольд делал все, что хотел Стивен; и Стивен, зная их старые желания и их старые удовольствия, был доволен их обновлением. Каждый отпуск между семестрами становился в основном повторением дней прежней жизни. Они жили прошлым.

Среди вещей, которые не изменились, был костюм Стивена для верховой езды. Алый камзол никогда не был предметом повседневной носки, он с самого начала предназначался для особых случаев. Сама Стивен знала, что это необычный костюм, но она предпочитала его, хотя бы по этой причине. В каком-то смысле она чувствовала себя оправданной в его использовании, потому что красная одежда была своего рода семейной традицией.

Именно в один из таких случаев она отправилась с Гарольдом на церковный двор, где они услышали дискуссию о Боге и Ангелах.

* * * *

Когда Стивен было около шестнадцати, она ненадолго приехала в Оксфорд. Она остановилась в Сомервилле у миссис Эджертон, старой подруги ее матери, которая была профессором колледжа. Она отослала обратно свою горничную, которая путешествовала с ней, поскольку знала, что у студенток колледжа нет своих слуг. Визит был продлен по обоюдному согласию на несколько недель. Стивен влюбилась в это место и в эту жизнь и всерьез подумывала о том, чтобы самой поступить в колледж. На самом деле она решила попросить отца разрешить ей это, прекрасно зная, что он согласится на это или на любое другое ее благое желание. Но затем пришла мысль, что дома он будет совсем один; а вслед за ней пришла другая мысль, еще более острая. Теперь он был один! Уже много дней, как она покинула его, впервые в своей жизни! Стивен действовал быстро; она прекрасно знала, что дома ее не будут винить за скорейшее возвращение. Через несколько часов она завершила свой визит и, несмотря на протесты миссис Эджертон, сидела одна в поезде на обратном пути в Норчестер.

В поезде она впервые начала вспоминать свой визит в университет. Все было для нее таким странным, новым и восхитительным, что она никогда не останавливалась, чтобы оглянуться назад. Жизнь в новом и очаровательном месте протекала в волнующем настоящем. Разум был только восприимчив, собирая информацию для последующего обдумывания. Во время ее визита у нее не было никого, кто мог бы направлять ее мысли, и поэтому все это было личным, со свободой индивидуальности в целом. Конечно, подруга ее матери, сведущая в работе ума обычных девочек и способная пробираться сквозь интеллектуальные и моральные трясины, позаботилась о том, чтобы указать ей на определенные интеллектуальные движения и определенные моральные уроки; точно так же, как она во время их различных прогулок и поездок указывала на интересные объекты — архитектурные красоты и места, имеющие историческое значение. И она восприняла, преданно приняла и тщательно усвоила все, что ей сказали. Но были и другие уроки, которые предназначались для ее юных глаз; факты, которые глаза постарше перестали замечать, если они вообще когда-либо замечали. Самодовольство, сексуальное удовлетворение в бесконечном потоке молодых людей, которые заполняли улицы, площади и парки; всеобъемлющая природа спорта или учебы, к чему бы ни склонялись их склонности. Та небольшая роль, которую, казалось, женщины играли в своей жизни. Стивен, как мы знаем, прошла своеобразное воспитание; какими бы ни были ее инстинкты, ее привычки были в основном мальчишескими. Здесь она была среди мальчиков, их восхитительный поток; время от времени ее сердце учащенно билось, когда она смотрела на них. И все же среди всех них она была всего лишь аутсайдером. Она не могла сделать ничего лучше любой из них. Конечно, каждый раз, выходя на улицу, она ловила на себе восхищенные взгляды; она не могла быть женщиной без такого сознания. Но мужчины смотрели на нее как на девушку, а не как на равную. Помимо личного опыта, уроков зрения, ушей и интеллекта, были и другие вещи, которые нужно было классифицировать и корректировать; вещи, которые были полностью за пределами ее собственной жизни. Обрывки общих сплетен, которые ей посчастливилось случайно слышать время от времени. Полузадушенные скандалы, передаваемые шепотом. Все секреты общежития и учебы, которыми она имела честь поделиться. Все это было частью нового и странного мира, большого мира, который открылся ей.

Сейчас, когда она сидела в поезде, уже сформировав кое-какие воспоминания за два часа одиночества, ее первое замечание, произнесенное вполголоса, удивило бы ее учителей не меньше, чем удивило бы ее саму, если бы она осознала это; ибо пока что ее мышление не было застенчивым:

- Конечно, я не такой! - воскликнул я.

Она думала о женщинах, а не о мужчинах. Проблеск, который она получила от представителей своего пола, был для нее пробуждением; и пробуждение это было не в приятном мире. Внезапно она, казалось, осознала, что у ее пола есть недостатки — мелочность, подлость, трусость, лживость. Что их занятия склонны быть тривиальными, узкими или эгоистичными; что их желания земны, а вкусы грубы; что то, что она считала добродетелью, склонно осознаваться только как страх. Эта невинность была всего лишь невежеством или, по крайней мере, сбитым с толку любопытством. Это...

Волна стыда захлестнула ее, и она инстинктивно закрыла руками свое пылающее лицо. Как обычно, она сразу же впала в крайности.

И прежде всего на нее, впервые в жизни, снизошло осознание того, что она сама стала женщиной!

Долгое время она сидела совершенно неподвижно. Поезд с грохотом тронулся в путь. Переполненные станции принимали и отдавали свой живой груз; но молодая девушка сидела рассеянная, неподвижная, казалось, без сознания. Вся властность и энергия ее натуры были задействованы.

Если бы она действительно была женщиной и должна была подчиняться требованиям своего пола, ею, по крайней мере, не управляла бы женская слабость. Она будет планировать, действовать и управлять всем сама, по-своему.

Какими бы ни были ее мысли, она, по крайней мере, могла контролировать свои поступки. И эти поступки должны основываться не на женской слабости, а на мужской силе!

ГЛАВА VII

ПОТРЕБНОСТЬ В ЗНАНИИ

Когда Стивен объявила о своем намерении отправиться вместе с отцом в суд Петти Сешнса, среди женского населения Норманстенда и Норвуда царил ужас. Никто из них не слышал о подобном. Суды справедливости - это места для мужчин; и суды низшей инстанции рассматривают определенный класс дел…Было совершенно невозможно представить, откуда какой-либо молодой леди могла прийти в голову такая идея...

Мисс Летиция Роули понимала, что перед ней стоит трудная задача, поскольку к этому времени она уже привыкла к спокойному способу Стивен добиваться своего.

Она тщательно привела себя в порядок, прежде чем отправиться в Норманстенд. То, что она надела свою лучшую шляпку, было обстоятельством, не оставившим без внимания никого. И вот смотрите на нее, входящую в большую гостиную в Норманстэнде, ее разум настолько твердо сосредоточен на стоящей перед ней задаче, что она забывает о второстепенных соображениях. Она так любила Стивен и так искренне восхищалась ее красотой и прекрасными качествами, что была уверена в своей целеустремленности. Стивен была в опасности, и хотя она сомневалась, что сможет что-то изменить, она была полна решимости, по крайней мере, не подвергаться опасности с закрытыми глазами.

Стивен поспешно вошел и подбежал к ней. Она любила свою двоюродную бабушку; по-настоящему любила ее. И действительно, было бы странно, если бы она этого не сделала, потому что с самого первого часа, который она могла вспомнить, она не получала от нее ничего, кроме самой искренней, нежной привязанности. Более того, она глубоко уважала старую леди, ее правдивость, ее решимость, ее доброту, ее подлинную способность к здравому смыслу. Стивен всегда чувствовала себя в безопасности рядом со своей тетей. В присутствии других она могла время от времени испытывать угрызения совести или сомнения, но не с ней. В ее любви было неизменное спокойствие, ответная любовь осознавалась и уважалась. Долгое и близкое знакомство с Летицией позволяло ей улавливать ее настроения. Она могла читать их признаки. Она хорошо знала значение шляпки, которая, казалось, действительно трепетала, как будто обладала собственным разумом. Она хорошо знала причину смятения своей тети; боль, которую ей предстояло причинить, была, возможно, самой сильной точкой сопротивления в ней самой — она уже привыкла к своему новому опыту. Все, что она могла бы сделать, - это попытаться примирить ее заверениями в добрых намерениях, благоразумием и мягкостью манер. Поцеловав ее и сев рядом, по-своему мило держа за руку, она, видя, что пожилая женщина несколько растеряна, сама завела разговор:

‘ У вас встревоженный вид, тетушка! Надеюсь, ничего серьезного?

‘ Это так, моя дорогая! Очень серьезно! Для меня серьезно все, что касается тебя.

‘ Я, тетя! Лицемерие - тонкое искусство.

‘ Да! да, Стивен. О, мое дорогое дитя, что это я слышал о том, что ты ходишь на мелкие сеансы со своим отцом?

‘ Ах, это! Дорогая тетушка, пусть это тебя не беспокоит. Все в порядке. Это необходимо!

‘ Необходимо! - фигура пожилой леди напряглась, а голос зазвучал громко и пронзительно. ‘ Необходимо, чтобы молодая леди отправилась в суд. Слышать, как низкие люди говорят о низких преступлениях. Выслушивать случаи самого шокирующего рода; случаи низкой безнравственности; случаи такого рода, такого типа, о которых тебе не положено ничего знать. В самом деле, Стивен!...’ Она в негодовании отдернула руку. Но Стивен крепко сжал ее, когда она сказала очень ласково:

‘ В том-то и дело, тетушка. Я настолько невежественна, что чувствую, что должна знать больше о жизни этих самых людей! Мисс Летиция прервала его:

‘ Невежда! Конечно, ты невежда. Именно таким ты и должен быть. Разве не этому мы все посвятили себя с тех пор, как ты родился? Прочтите третью главу Книги Бытия и вспомните, к чему привело вкушение плода с Древа Познания".

‘ Я думаю, Древом Познания, должно быть, было апельсиновое дерево. Пожилая леди подняла голову, в ней проснулся интерес:

-Почему?

‘ Потому что со времен Эдема другие невесты носили его цветы! Тон ее был сдержанным. Мисс Роули пристально посмотрела на нее, но ее резкость сменилась улыбкой.

‘ Хм! ’ сказала она и замолчала. Стивен воспользовалась возможностью изложить свою точку зрения:

‘ Тетушка, дорогая, ты должна простить меня! Ты действительно должна, потому что мое сердце настроено на это. Уверяю тебя, я делаю это не только для собственного удовольствия. Я обдумал все это дело. Отец всегда хотел, чтобы я занимал должность — должность со знаниями и опытом, — чтобы управлять "Норманстэндом", если я когда-нибудь стану его преемником. С тех самых пор, как я себя помню, он всегда держал это при себе, и хотя, конечно, сначала я не понимал, что это значит, за последние несколько лет мне показалось, что я знаю лучше. Соответственно, я многому научился под его присмотром, а иногда даже без его помощи. Я изучил карту поместья, просмотрел книги по недвижимости и прочитал некоторые договоры аренды и все подобные вопросы, которыми они занимаются в конторе по недвижимости. Это открыло мне только суть дела. Мне хотелось побольше узнать о наших людях, и поэтому я взял за правило время от времени заходить в каждый дом, которым мы владеем. Видеть людей и разговаривать с ними фамильярно; настолько фамильярно, насколько они мне позволяли, и вообще настолько, насколько это было возможно, учитывая мое положение. Ибо, дорогая тетушка, вскоре я начала понимать — понимать так, что ошибки быть не могло, — каково мое положение. И поэтому я хочу побольше узнать об их обычной жизни; как о темной, так и о светлой стороне. Я хотел бы сделать им добро. Я вижу, что мой дорогой папа всегда был своего рода силой, помогающей им, и я хотел бы продолжить его работу; продолжать ее дальше, если смогу. Но я должен знать.

Ее тетя слушала со все возрастающим интересом, а также с растущим уважением, поскольку понимала всю серьезность, стоявшую за словами девушки, и ее непосредственную цель. Ее голос и манеры смягчились:

‘ Но, моя дорогая, конечно, нет необходимости обращаться в Суд, чтобы знать такие вещи. Результаты каждого дела становятся известны.

‘ В том-то и дело, тетушка, ’ быстро ответила она. ‘ Магистраты должны выслушать две стороны дела, прежде чем даже они смогут принять решение. Я тоже хочу услышать обе стороны! Если люди виновны, я хочу знать причину их вины. Если они невиновны, я хочу знать, какие могут быть обстоятельства, при которых невиновность выглядит как вина. В моей собственной повседневной жизни я могу быть на пути именно таких суждений; и, несомненно, это единственно правильное, чтобы суждение было справедливым!"

Она снова замолчала; перед ее мысленным взором возник тот разговор на церковном дворе, когда Гарольд сказал, что женщинам трудно быть справедливыми.

Мисс Роули тоже задумалась. Она начинала убеждаться, что в принципе девушка права. Но подробности, как всегда, вызывали у нее отвращение; сосредоточившись на том моменте, когда она почувствовала под собой твердую почву, она высказала свое возражение:

- Но, Стивен, дорогой, есть так много грязных и болезненных случаев!

"Тем больше нужно знать о грязных вещах, если грязь играет такую важную роль в трагедии их жизней!"

‘ Но есть случаи, которые не входят в компетенцию женщины. Случаи, которые касаются греха...

‘ О каком грехе вы говорите? Конечно, все неправильные поступки - это грех! Пожилая леди была смущена. Не тем фактом, что она слишком много лет была хозяйкой большого дома, чтобы не разбираться в предмете, о котором говорила, а тем, что ей приходилось говорить об этом с молодой девушкой, которую она так любила.

‘ Грех, моя дорогая... грех женщины wrong-doing...as женщины... материнства без брака! Казалось, вся натура Стивена взбунтовалась.

- Ну, тетушка, - тут же заговорила она, - вы сами демонстрируете недостаток того самого опыта, которого я ищу!

‘ Как? что? ’ спросила старая леди, изумленная и ощетинившаяся. Стивен взяла ее за руку и нежно держала, пока она говорила:

‘ Ты говоришь о проступках женщины, хотя, несомненно, это касается и мужчины. Кажется, нет вины тому, кто более виновен. Только для бедных женщин!…И, тетушка, дорогая, именно таким бедным женщинам я хотел бы помочь.…Не тогда, когда будет слишком поздно, а раньше! Но как я могу помочь, если не знаю? Хорошие девочки не могут мне этого сказать, а порядочные женщины не станут! Вы сами, тетя, не хотели говорить на эту тему; даже со мной!"

‘ Но, мое дорогое дитя, это не для незамужних женщин. Я сам никогда не говорю об этом, кроме как с матронами. Ответ Стивена сверкнул, как меч, и так же сильно ранил:

‘ И все же вы не замужем! О, дорогая тетушка, я не хотела и не собираюсь вас оскорблять или каким-либо образом причинять вам боль. Я знаю, дорогая, твою доброту ко всем. Но ты ограничиваешь себя одной стороной! Пожилая леди перебила:

‘ Что вы имеете в виду? с одной стороны! с какой стороны?

‘ Сторона наказания. Я хочу знать причину того, что влечет за собой наказание. В жизни девушки наверняка есть какой-то перекресток, где пути расходятся. Я хочу стоять там, если смогу, с предупреждением в одной руке и помощью в другой. О! Тетя, тетя, разве ты не видишь, что мое сердце в этом…Это наш народ; папа говорит, что они должны стать моим народом; и я хочу знать их жизнь досконально; понимать их желания, их искушения и их слабости. Плохое или хорошее, каким бы оно ни было, я должен знать все; иначе я буду работать в темноте и могу повредить или раздавить то, чему я надеялся помочь и воспитать.’

Говоря это, она выглядела преисполненной славы. Послеполуденное осеннее солнце ярко светило в огромное окно и освещало ее, пока она не стала похожа на привидение. Осветил ее белое прозрачное платье, пока оно, казалось, не приобрело форму эфирного одеяния; осветил ее рыжие волосы, пока они не стали похожи на небесную корону; осветил ее большие темные глаза, пока их черную красоту не захлестнула волна славы.

Сердце старой женщины, которая любила ее больше всего на свете, затрепетало, и грудь ее наполнилась гордостью. Она инстинктивно произнесла:

‘ О, ты благородное, прекрасное создание! Конечно, ты права, и твой путь - это путь Бога! Со слезами, которые градом текли по ее морщинистым щекам, она обняла девочку и нежно поцеловала ее. Все еще держа ее в объятиях, она дала ей нежный совет, который стал последствием ее момента вдохновения.

‘ Но, Стивен, дорогой, будь осторожен! Знание - обоюдоострый меч, и оно склонно быть на стороне гордыни. Вспомните, каким было последнее искушение змея Еве: “Откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло”.

- Я буду очень осторожна, - серьезно сказала она, а затем добавила, словно спохватившись: - Вы, конечно, понимаете, что моим мотивом является приобретение знаний?

- Да? - вопросительно прозвучал ответ.

- Тебе не кажется, дорогая, что целью Евы было не столько приобретение знаний, сколько удовлетворение любопытства.

‘ Может быть, и так, ’ сказала пожилая леди с сомнением в голосе. ‘ но, моя дорогая, кто просветит нас, кто есть кто? В таких вопросах мы склонны обманывать самих себя. Чем больше мы знаем, тем лучше у нас получается обманывать других; и чем лучше у нас получается обманывать других, тем лучше у нас получается обманывать самих себя. Как я уже говорил тебе, дорогая, знание обоюдоостро и требует особой осторожности в его использовании!

‘ Верно! ’ задумчиво сказала Стивен. Еще долго после ухода тети она сидела и думала.

* * * *

Мисс Роули в очередной раз попыталась удержать Стивена от участия в проекте. Это произошло, когда немного позже она захотела съездить на несколько дней в Университетскую миссию в лондонском Ист-энде. Со времени своего визита в Оксфорд она поддерживала переписку со старой подругой своей матери. У этой дамы была привычка проводить часть отпуска в Миссии; и Стивен много переписывался с ней по поводу работы. Наконец она написала, что, если можно, хотела бы приехать и посмотреть самой. Ответом было сердечное приглашение, вооружившись которым, она попросила отца позволить ей поехать. Он сразу же согласился. Он внимательно наблюдал за развитием ее характера и с гордостью и удовлетворением видел, что со временем она, казалось, приобретала большую решительность, большую самостоятельность. Она все больше и больше соответствовала его идеалу. Не теряя ни капли своей женственности, она начала смотреть на вещи в большей степени с мужской точки зрения, чем это обычно делают или возможно для женщин.

Когда она вернулась в конце недели, то была полна новой серьезности. Через некоторое время ситуация настолько изменилась, что ее прежнее легкое настроение начало занимать свое место, но казалось, что она никогда не теряла и никогда не потеряет эффекта той недели горького опыта среди "погруженных в воду десятых".

Эффект умственной работы был продемонстрирован замечанием, сделанным Гарольдом, когда он был дома во время своих следующих каникул в колледже. Он вступил с ней в обсуждение эпизода в поместье:

- Стивен, ты учишься быть справедливым!

В тот момент это замечание огорчило ее, хотя она приняла его молча; но позже, когда она обдумала этот вопрос, она получила от него бесконечное удовольствие. Это действительно означало разделять идеи человека и мыслить в соответствии с работой человеческого разума. Это подтолкнуло ее к дальнейшим и более масштабным идеям и к большей терпимости, чем она до сих пор мечтала.

Из всех, кто любил ее, никто, казалось, не понимал так полно, как Летиция Роули, перемену в ее менталитете, или, скорее, ее развитие. Время от времени она пыталась отразить или видоизменить определенные надвигающиеся силы, чтобы образовательный процесс, в котором она всегда принимала участие, продолжался в правильном направлении. Но в целом она обнаружила, что девушка была настолько опытна, что смогла отстоять свою позицию. Однажды, когда она осмелилась возразить ей по поводу ее позиции о равенстве женщины с мужчиной, ей показалось, что барка Стивена действительно входит в опасное море. Повод был такой: Стивен была тем, кого ее тетя заклеймила как ‘устанавливающую закон’ в отношении положения замужней женщины, и мисс Роули, увидев хорошую возможность для аргументации, заметила:

‘ Но что, если у женщины не будет возможности выйти замуж? Стивен мгновение смотрел на нее, прежде чем убежденно произнести:

‘ Это вина женщины, если она не получает такой возможности! Пожилая леди улыбнулась и ответила:

‘ По ее вине? Дорогая, а что, если ни один мужчина не пригласит ее? Ей самой это казалось сложной задачей.

‘ Все равно она сама виновата! Почему она не спросит его? Лорньон ее тети в ужасе выпал из рук.

Стивен бесстрастно продолжал.

‘ Конечно! Почему бы и нет? Брак - это союз. Поскольку с точки зрения закона это гражданско-правовой договор, любая из сторон в нем должна иметь право инициировать этот вопрос. Если женщина не вольна думать о мужчине во всех смыслах, как она может судить о пригодности их союза? И если теоретически она свободна, почему бы ей не проявить при необходимости инициативу в столь важном для нее вопросе? Пожилая леди действительно застонала и заломила руки; она была в ужасе от таких чувств. Они были достаточно смелы, чтобы думать; но облечь их в слова!..

‘ О, мой дорогой, мой дорогой! ’ простонала она. - Будь осторожен в своих словах. Вас может услышать кто-нибудь, кто не поймет, как понимаю я, что вы говорите о теории. Здесь ей помогла привычка Стивена мыслить. Она видела, что ее тетя расстроена, и, поскольку не хотела причинять ей чрезмерную боль, была готова направить свой страх в другое русло. Она взяла руку, лежавшую у нее на коленях, и крепко сжала ее, улыбаясь любящим старческим глазам.

‘ Конечно, дорогая тетушка, это теория. Но все же я очень твердо придерживаюсь этой теории!…Тут ее осенила мысль, и она внезапно сказала:

‘ Вы когда-нибудь делали это?…Сколько у вас было предложений, тетушка? Пожилая леди улыбнулась; ее мысли уже были заняты другим.

‘ Несколько, моя дорогая! Это было так давно, что я и не помню!

‘ О да, ты помнишь, тетушка! Ни одна женщина никогда не забывает этого, независимо от того, что еще она может помнить, а может и нет! Расскажи мне, ладно? Пожилая леди слегка покраснела, когда ответила:

‘ Нет необходимости уточнять, моя дорогая. Пусть будет так, что их было больше, чем ты можешь сосчитать на своей правой руке!

‘ И почему вы им отказали? Тон был льстивый, и пожилой женщине нравилось это слышать. Подхалимаживание - это ухаживание молодых за старыми.

- Потому что, моя дорогая, я их не любила.

- Но скажи мне, тетя, ты никогда никого не любила по-настоящему?

‘ Ах! моя дорогая, это совсем другое дело. В этом настоящая трагедия жизни женщины. Погруженная в воспоминания, она забыла о своих возражениях; ее голос наполнился естественным пафосом:

Любить и быть беспомощным! Ждать, и ждать, и ждать, с пылающим сердцем! Надеяться, и надеяться до тех пор, пока не покажется, что время ушло, и весь мир замер на твоем безнадежном страдании! Знать, что одно слово может открыть Небеса; и все же оставаться немым! Сдерживать взгляды, которые могли бы просветить; смягчать интонации, которые могли бы выдать! Видеть, как все, на что ты надеялся, уходит прочь…к другому! ...’

Стивен наклонился и поцеловал ее, затем, встав, сказал:

‘ Я понимаю! Разве это неправильно, тетя, что должны быть такие трагедии? Разве не следует смотреть так? Почему следует сдерживать этот тон? Почему человек должен молчать, когда одно-единственное слово могло бы предотвратить трагедию? Разве не возможно, тетушка, что в нашей социальной системе что-то не так, если такие вещи могут происходить, и так часто?"

Она выглядела безжалостной и неотразимой в гордости своей юной силой, когда с глазами, которые горели, не вспыхивая, как от страсти, а ровным светом, который, казалось, обжигал, она продолжила:

‘ Когда-нибудь женщинам придется познать свою собственную силу так же, как они познали свою собственную слабость. Последнему их учат с пеленок; но, похоже, никто никогда не учит их, в чем заключается их сила. Они должны научиться этому сами; а процесс и результат самообучения не очень хороши. В Университетском поселке я узнал многое, от чего у меня защемило сердце; но, похоже, из этого был извлечен какой-то полезный урок.’ Она сделала паузу, и ее тетя, желая перевести разговор на более возвышенные темы, спросила:

‘ И что это за урок, Стивен, дорогой? Горящие глаза обратились к ней, и она была взволнована, услышав ответ:

‘ Кажется, что именно плохие женщины лучше всех знают мужчин и больше всего способны влиять на них. Они могут заставлять мужчин приходить и уходить по своему желанию. Они могут поворачивать, скручивать и лепить их по своему усмотрению. И они никогда не стесняются высказывать свои собственные желания; просить о том, чего они хотят. В их жизнях нет трагедий негативного характера. Их трагедии уже приходили и уходили, а их сила остается. Почему хорошие женщины должны оставлять власть таким, как они? Почему жизни хороших женщин должны быть разрушены из-за условностей? Почему из-за слепого следования какому-то общественному фетишу жизнь должна терять свое очарование, свои возможности? Почему любовь должна напрасно разъедать сердце? Придет время, когда женщины не будут бояться говорить с мужчинами так, как они должны говорить, как свободные и равные. Конечно, если женщина хочет быть равной и пожизненной спутницей мужчины, самой близкой ему — нет, единственной по-настоящему близкой ему женщиной: матерью его детей, — она должна с самого начала быть свободна проявлять к нему свою склонность точно так же, как он проявлял бы ее к ней. Не пугайтесь, тетушка, дорогая, ваши глаза причиняют мне боль!…Ну вот! возможно, я сказал слишком много. Но, в конце концов, это всего лишь теория. Примите в утешение, дорогая тетушка, что я свободен и мое сердце цело. Вам не нужно бояться за меня; я вижу, что говорят мне ваши дорогие глаза. Да! Я очень молод; возможно, слишком молод, чтобы думать о таких вещах. Но я думал о них. Обдумал их во всех смыслах и фазах, какие только могу себе представить.

Она внезапно остановилась; наклонившись, она обняла старую леди и несколько раз нежно поцеловала ее, крепко прижимая к себе. Затем, так же внезапно отпустив ее, она убежала, прежде чем та успела вымолвить хоть слово.

ГЛАВА VIII

ТЕЛЕЖКА

Когда Гарольд получил ученую степень, отец Стивен отвез ее в Кембридж. Ей очень понравилась поездка; действительно, казалось, что она проходила в абсолютно счастливых условиях.

Когда они вернулись в Норманстенд, сквайр воспользовался первой же возможностью и привел Гарольда одного в свой кабинет. Он заговорил с ним с тем, что в очень молодом человеке показалось бы застенчивостью:

‘ Я тут подумал, Гарольд, что пришло время, когда ты должен быть сам себе хозяином. Я более чем доволен, мой мальчик, тем, как ты закончил колледж; я уверен, это именно то, чего хотел бы твой дорогой отец и что доставило бы ему наибольшее удовольствие. Он сделал паузу, и Гарольд тихо сказал:

‘ Я изо всех сил старался, сэр, делать то, что, по моему мнению, понравилось бы ему и вам. Сквайр продолжал более жизнерадостно:

‘ Я знаю это, мой мальчик! Я хорошо это знаю. И я могу сказать вам, что это не последнее из удовольствий, которые мы все получили от вашего успеха, от того, как вы оправдали себя. Вы завоевали много наград в школах и сохранили репутацию спортсмена, которой так гордился ваш отец. Что ж, я полагаю, при естественном порядке вещей вы бы выбрали профессию; и, конечно, если вы так хотите, вы можете это сделать. Но если вы видите свой путь к этому, я бы предпочел, чтобы вы остались здесь. Мой дом - твой дом, пока я жив; но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя каким-либо образом зависимым. Я хочу, чтобы ты оставался здесь, если хочешь; но делал это только потому, что ты этого хочешь. С этой целью я передал вам поместье в Кэмпе, которое подарил мне мой отец, когда я достиг совершеннолетия. Оно не очень большое, но оно обеспечит тебе собственное хорошее положение и приличный доход. И вместе с ним мое благословение, мой дорогой мальчик. Прими это в подарок от своего отца и от меня!"

Гарольд был очень тронут не только самим поступком, но и тем, как любезно он это сделал. В его глазах стояли слезы, когда он пожимал сквайру руку; его голос дрожал от чувства, когда он сказал:

‘ Я надеюсь, сэр, что ваши многочисленные благосклонности к сыну моего отца будут оправданы его любовью и преданностью. Если я мало говорю, то это потому, что я не чувствую себя вполне хозяином положения. Я постараюсь показать со временем, поскольку не могу сказать все сразу, все, что я чувствую".

Гарольд продолжал жить в Норманстэнде. Дом в Кэмпе на самом деле был очаровательным коттеджем. Была нанята пара слуг, и время от времени он останавливался там на несколько дней, так как хотел освоиться с этим местом. Через пару месяцев все смирились с порядком вещей, и жизнь в Норманстэнде пошла своим чередом, почти таким же, как до того, как Гарольд поступил в колледж. Теперь в доме был мужчина, а не мальчик, вот и все. Стивен тоже начинала превращаться в молодую женщину, но относительное положение было таким же, как и раньше. Ее рост, казалось, ни для кого не имел видимого значения. Та, кто, возможно, заметила это больше всего, миссис Джарролд, умерла в последний год жизни Гарольда в колледже.

Когда настал день ежеквартального собрания магистратов графства Норчестер, сквайр Роули, как обычно, договорился подвезти сквайра Нормана. Это было их многолетней привычкой. Двое мужчин обычно любили поговорить о встрече, когда вместе возвращались домой. Это было прекрасное утро для прогулки верхом, и когда Роули промчался по авеню в своей Т-образной тележке с тремя великолепными гнедыми лошадьми, Стивен выбежал на верхнюю ступеньку крыльца, чтобы посмотреть, как он подъезжает. Роули отлично владел кнутом, и его лошади это почувствовали. Сквайр Норман был готов и, поцеловав Стивена, забрался в высокую повозку. Мужчины приподняли шляпы и помахали на прощание. Одно слово от Роули; лошади одним прыжком тронулись с места. Стивен стоял и восхищенно смотрел на них; все было таким солнечным, таким ярким, таким счастливым. Сегодня мир был так полон жизни и счастья, что казалось, будто это никогда не кончится; что не может случиться ничего, кроме хорошего.

Позже в то утро Гарольд тоже должен был уехать в Норчестер, так что Стивен предстоял одинокий день, и она принялась разбираться со всевозможными мелкими личными делами. Они все встретятся за ужином, поскольку Роули должен был остановиться на ночь в Норманстэнде.

Гарольд покинул клуб как раз вовремя, чтобы поехать домой ужинать. Проезжая мимо отеля "Каунти", он остановился, чтобы спросить, уехал ли сквайр Норман, и ему ответили, что он незадолго до этого отправился в путь со сквайром Роули в его Т-образной тележке. Он быстро поскакал дальше, думая, что, возможно, ему удастся догнать их и ускакать вместе с ними. Но гнедые знали свое дело и выполняли его. Они продолжили свой путь; только на вершине Северного холма, в пяти милях от Норчестера, он увидел их вдалеке, летящих по ровной дороге. Он знал, что теперь ему их не догнать, и поэтому поехал дальше несколько неторопливее.

Норчестерская дорога, миновав деревню Брэклинг, поворачивает направо за большой дубовой рощей. Отсюда дорога снова поворачивает налево, делая двойной поворот, а затем ведет к Норлинг-Парве на свободном участке протяженностью в несколько миль, прежде чем достичь крутого поворота вниз по склону, который отмечен как "Опасный для велосипедистов’. От последней деревни через холм ответвляется проселочная дорога, которая является кратчайшим путем к Норманстэнду.

Когда Гарольд завернул за угол под тень дубов, он увидел запоздалого дорожника, окруженного несколькими разинувшими рты крестьянами, которые взволнованно указывали куда-то вдаль. Мужчина, который, конечно же, знал его, крикнул, чтобы он остановился.

- В чем дело? - спросил он, натягивая поводья.

‘ Это гнедые сквайра Роули убежали вместе с ним. Их трое, все в ряд, и они несутся, как ветер. Оруженосец, с поводьями у него было все в порядке, но оссы, похоже, не возражали. Они были в бешенстве и бросились врассыпную. Вожак, которого он раньше напугал из-за кучи камней, и остальные испугались его.

Не говоря ни слова, Гарольд тряхнул поводьями и тронул лошадь кнутом. Животное, казалось, поняло и рванулось вперед, покрывая землю с потрясающей скоростью. Гарольд не был склонен к тревогам, но здесь могла таиться серьезная опасность. Тройка резвых лошадей в легкой повозке, рассчитанной на быстрый темп, все они в испуге несутся врассыпную, и в любой момент это может закончиться катастрофой. Никогда в жизни он не скакал быстрее, чем по дороге в Норлинг-Парву. Далеко впереди, время от времени на поворотах, он видел бегущую фигуру. Что-то случилось. Его сердце похолодело: он знал это так же хорошо, как если бы видел собственными глазами: высокая повозка, раскачивающаяся на одном колесе, выезжает из-за угла, когда обезумевшие лошади рвутся с места; один слишком сильный рывок и мгновенная реакция при столкновении!..

С бьющимся сердцем и горящими глазами на побелевшем лице он помчался дальше.

Все это было чистой правдой. На обочине дороги, на внутреннем повороте, лежала на боку телега со сломанными оглоблями. Лошади гарцевали и топтались на дороге, не оправившись от испуга. Каждую держали несколько человек.

А на траве две фигуры все еще лежали там, где их выбросили. Роули, который, конечно же, находился вне игры, был отброшен дальше всех. Его голова ударилась о веху, стоявшую на пустыре перед канавой. Никому не было нужды говорить, что у него была сломана шея. То, как его голова лежала набок, и скрюченные, неподвижные конечности - все это достаточно ясно говорило о случившемся.

Сквайр Норман лежал на спине, вытянувшись. Кто-то привел его в сидячее положение, а затем снова опустил, выпрямив конечности. Поэтому он выглядел не так ужасно, как Роули, но были признаки приближающейся смерти в прерывистом дыхании, сочащейся крови из ноздрей и ушей, а также изо рта. Гарольд сразу опустился на колени рядом с ним и осмотрел его. Все, кто был вокруг, узнали его и отступили назад. Он ощупал ребра и конечности; насколько он мог убедиться на ощупь, ни одна кость не была сломана.

Как раз в это время прибыл в своей двуколке местный врач, за которым кто-то уже побегал. Он тоже опустился на колени рядом с раненым, беглый взгляд убедил его, что только один пациент нуждается в его помощи. Гарольд встал и стал ждать. Доктор поднял глаза, качая головой. Гарольд с трудом подавил стон, подступавший к горлу. Он спросил:

‘ Это срочно? Следует ли доставить сюда его дочь?

- Сколько времени ей потребуется, чтобы приехать?

- Возможно, полчаса; она не стала бы терять ни минуты.

- Тогда вам лучше послать за ней.

- Я немедленно отправляюсь! - ответил Гарольд, поворачиваясь, чтобы вскочить на своего коня, которого придержали на дороге.

‘ Нет, нет! ’ сказал доктор. - пошлите кого-нибудь другого. Вам лучше остаться здесь. Возможно, он придет в сознание незадолго до конца и захочет что-то сказать! Гарольду показалось, что в ушах у него зазвучал огромный колокол. — "Перед концом! Боже милостивый! Бедный Стивен!…Но сейчас было не время горевать или думать об этом. Это придет позже. Все, что возможно, должно быть сделано; и для этого требовалась холодная голова. Он подозвал одного из парней, который, как он знал, умел ездить верхом, и сказал ему:

‘ Садись на мою лошадь и скачи как можно быстрее в Норманстенд. Немедленно пошлите к мисс Норман и скажите ей, что ее срочно требуют. Скажите ей, что произошел несчастный случай; что ее отец жив, но что она должна приехать немедленно, не откладывая ни на минуту. Ей лучше вернуться верхом на моей лошади, так как это сэкономит время. Из этого она поймет важность времени. Быстрее!"

Юноша вскочил в седло и в мгновение ока умчался прочь. Пока Гарольд говорил, доктор велел мужчинам, которые, привыкнув к несчастным случаям на охоте, сняли калитку с петель и держали ее наготове, поднести ее поближе. Затем под его руководством оруженосца поставили у ворот. Ближайший дом находился всего в ста ярдах; и туда они отнесли его. Его положили на кровать, а затем врач произвел более полное обследование. Когда он встал, вид у него был очень серьезный, и он сказал Гарольду:

‘ Я очень боюсь, что она не сможет прибыть вовремя. Кровотечение из ушей означает разрыв мозга. Однако это ослабляет давление, и он может прийти в сознание перед смертью. Вам лучше быть рядом с ним. В настоящее время ничего нельзя сделать. Если он вообще придет в сознание, это произойдет внезапно. У него случится рецидив и, вероятно, он умрет так же быстро".

Внезапно Норман открыл глаза и, увидев его, тихо сказал, оглядываясь по сторонам:

- Что это за место, Гарольд?

‘ Мартина— Джеймса Мартина, сэр. Вас привезли сюда после аварии.

‘ Да, я помню! Я сильно ранен? Я ничего не чувствую!

‘ Боюсь, что так, сэр! Я послал за Стивеном.

‘ Послали за Стивеном! Я при смерти? Его голос, хотя и слабый, был серьезным и ровным.

‘ Увы! сэр, боюсь, что так! С этими словами он опустился на колени и заключил его, своего второго отца, в объятия.

- Это близко? - спросил я

-Да.

Тогда послушай меня! Если я не увижу Стивен, передай ей мою любовь и благословение! Скажи, что до последнего вздоха я молила Бога сохранить ее и сделать счастливой! Ты скажешь ей это?

‘ Я буду! Я буду! Он едва мог говорить из-за душивших его эмоций. Затем голос продолжил, но медленнее и слабее:

‘ А ты, Гарольд, мой дорогой мальчик, присмотришь за ней, не так ли? Охраняй ее и лелей, как будто ты действительно мой сын, а она твоя сестра!"

‘ Обязательно. Да поможет мне Бог! Последовала пауза в несколько секунд, показавшаяся бесконечной. Затем более слабым голосом сквайр Норман заговорил снова:

‘ И Гарольд— наклонись, я должна прошептать! Если со временем вы со Стивеном обнаружите, что между вами есть еще одна привязанность, помните, что я одобряю это своим последним вздохом. Но дайте ей время! Я доверяю это вам! Она молода, и весь мир еще впереди. Позволь ей выбирать ... и будь верен ей, если это другая! Это может быть трудной задачей, но я доверяю тебе, Гарольд. Благослови тебя Бог, другой мой сын! Он слегка приподнялся и прислушался. Сердце Гарольда подпрыгнуло. Послышался быстрый стук копыт скачущей лошади.…Отец радостно произнес:

‘ Вот она! Это моя храбрая девочка! Дай Бог, чтобы она успела вовремя. Я знаю, что это будет значить для нее в будущем!"

Лошадь внезапно остановилась.

Быстрый топот ног по коридору, а затем в комнату ворвалась полуодетая Стивен в наброшенном на нее пеньюаре. С мягкой ловкостью леопарда она бросилась на колени рядом с отцом и обняла его. Умирающий сделал Гарольду знак поднять его. Когда это было сделано, он нежно положил руку на голову дочери и сказал:

Отпусти теперь, о Господи, раба Твоего с миром! Да благословит и сохранит тебя Бог, мое дорогое дитя! Ты всю свою жизнь была для меня радостью и восхищением! Я расскажу твоей матери, когда встречу ее, все, чем ты был для меня! Гарольд, будь добр к ней! До свидания, Стивен!…Маргарет!..."

Его голова запрокинулась, и Гарольд, осторожно уложив его, опустился на колени рядом со Стивеном. Он обнял ее, и она, повернувшись к нему, положила руку ему на грудь и зарыдала так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

* * * *

Тела двух оруженосцев были доставлены в Нормандию. Роули давным-давно сказал, что, если он умрет неженатым, он хотел бы лечь рядом со своей сводной сестрой, и что вполне уместно, поскольку Стивен станет новым сквайром Норвуда, ее прах со временем будет покоиться рядом с его прахом. Когда ужасная весть о смерти ее племянника и Нормана пришла в Норвуд, мисс Летиция поспешила в Норманстенд так быстро, как только могли нести ее лошади.

Ее приезд был невыразимым утешением для Стивен. После первого всепоглощающего приступа горя она погрузилась в острое отчаяние. Конечно, ей помогло то, что Гарольд был с ней, и она была благодарна и за это. Но это чувство благодарности не жило в ее памяти таким же образом. Конечно, Гарольд был с ней в беде! Он всегда был и всегда будет.

Но утешение, которое могла дать тетя Летиция, носило более позитивный характер.

С этого часа мисс Роули оставалась в Норманстэнде. Стивен хотел ее; и она хотела быть со Стивеном.

После похорон Гарольд, руководствуясь инстинктивной деликатностью, переехал жить в свой собственный дом; но в Норманстэнд он приезжал каждый день. Стивен так давно привык советоваться с ним по любому поводу, что в их отношениях не произошло заметных изменений. Даже необходимые дела не казались чем-то новым.

Итак, внешне все в "Норманстэнде" шло так же, как и до разразившейся трагедии. Но в течение долгого времени у Стивен время от времени случались приступы горя, свидетелем которых были настоящие муки для тех, кто любил ее.

Тогда ее долг по отношению к ближним превратился в своего рода страсть. Она не щадила себя ни днем, ни ночью. С быстрой интуицией она улавливала потребности любого больного, который оказывался перед ней, и быстрым движением брала лекарство в руки.

Ее тетя увидела это и одобрила. Она чувствовала, что Стивен таким образом действительно выполняет свой женский долг. Старая леди начала втайне надеяться и почти верить, что она отказалась от тех теорий, воплощения которых в жизнь она так боялась.

Но теории так легко не умирают. Именно из теории практика черпает свою реальную силу, а также направление. И знала ли пожилая женщина, чья жизнь была связана более упорядоченными рамками, что Стивен следует ее теориям, безжалостно и до конца.

ГЛАВА IX

ВЕСНОЙ

Месяцы, прошедшие после смерти ее отца, растянулись на второй год, прежде чем Стивен начала осознавать одиночество своей жизни. Теперь у нее не было компаньонки, кроме тети; и хотя старая леди обожала ее, и она отвечала ей взаимностью в полной мере, всего лишь годы, разделявшие их, сделали невозможным общение, которого так жаждет молодежь. Жизнь мисс Роули осталась в прошлом. Жизнь Стивена была в будущем. А одиночество - это чувство, которое непрошеною приходит в сердце.

Стивен чувствовала ее одиночество повсюду. В прежние времена Гарольд всегда был рядом, и было доступно общение равного возраста и понимания. Но теперь сама его сдержанность в ее собственных интересах и по воле ее отца причиняла ей боль. Гарольд наложил на себя самые строгие ограничения и по-своему претерпел нечто вроде молчаливого мученичества. Он любил Стивена каждой клеточкой своего существа. День за днем он нетерпеливо приближался к ней; день за днем он покидал ее с болью, которая заставляла болеть его сердце и, казалось, превращала яркость дня во мрак. Ночь за ночью он часами ворочался с боку на бок, думая, гадая, наступит ли когда-нибудь время, когда ее поцелуи будут принадлежать ему.…Но пытки и ужасы той ночи сказывались на его жизни. Казалось, что сам акт размышления, страстного желания придавал ему постоянно обновляющийся самоконтроль, так что он был в состоянии выполнить задачу, которую взял на себя: дать Стивен время выбрать себе пару. В этом заключалась его слабость — слабость, происходящая от недостатка знаний о мире женщин. Если бы у него когда-нибудь была любовная связь, пусть и не столь мягкая, он бы знал, что любовь требует позитивного выражения. Недостаточно вздыхать, и желать, и надеяться, и тосковать только про себя. Стивен инстинктивно чувствовала, что его сдержанная речь и манеры были вызваны холодностью — или, скорее, ослабленным доверчивым поклонением — братства, к которому она всегда привыкла. В то время, когда внутри нее проявлялись и расширялись новые силы; когда ее растущие инстинкты, взращенные чувствами и страстями юной натуры, заставили ее осознать наличие других сил, новых и старых, распространяющихся за ее пределами; в то время, когда сердце девушки жаждет новых впечатлений и новой экспансии, а сексуальные потребности действуют в ней совершенно бессознательно, Гарольд, к которому ее сердце, вероятно, обратилось бы первым, в своем стремлении наилучшим образом проявить свою любовь сделал ничтожно малое количество.

Таким образом, Стивен, хотя и чувствовала, что в ней трепещут смутные желания зарождающейся женственности, не задумывалась и не знала об их характере или конечной тенденции. Она была бы шокирована, в ужасе, если бы этот логический процесс, который она так свободно применяла к менее личным вопросам, был применен к ее собственной интимной натуре. В ее случае логика, конечно, действовала бы в определенных пределах; и поскольку логика - это сознательный интеллектуальный процесс, она осознала, что ее целью был мужчина. Мужчина — абстрактно. ‘Мужчина’, а не ‘мужчина’. Дальше этого она пойти не могла. Не будет преувеличением сказать, что она никогда, даже в самых своих блуждающих мыслях, не применяла свои рассуждения и даже не мечтала о том, чтобы они вытекали либо из обязанностей, либо из ответственности, либо из последствий того, что у нее есть муж. У нее было смутное желание общения с молодыми людьми, причем такого рода, которое, естественно, было бы ей наиболее интересно. На этом размышления прекратились.

Единственный из ее знакомых мужчин в это время не появился. Леонард Эверард, некоторое время назад закончивший курс обучения в колледже, жил частично в Лондоне, частично на Континенте. Само его отсутствие вызвало дополнительный интерес у его старого товарища по играм. Образ его грации и привлекательности, его властности и мужской силы, рано запечатлевшийся в ее сознании, начал выгодно отличаться от реальных характеристик других ее друзей; по крайней мере, тех из них, кто входил в круг ее личных интересов. ‘Разлука делает сердце более любящим’. В сознании Стивена нежность была размером с горчичное зернышко. Но для нее вспыхивали новые огни; и все они, в большей или меньшей степени, по очереди освещали память о хорошеньком своевольном доминирующем мальчике, который теперь становился крупнее и мужественнее при каждом последующем свете. Стивен довольно хорошо знала остальных насквозь. Обычная смесь добра и зла, силы и слабости, целеустремленности и колебаний вполне укладывалась в рамки ее собственных ощущений и наблюдений. Но этот мужчина был для нее чем-то вроде проблемы; и, как таковой, занимал в ее мыслях место, превосходящее его собственные достоинства.

В движении той или иной формы заключается жизнь; и даже идеи растут, когда бьется пульс и учащается мышление. Стивен давно вынашивала идею сексуального равенства. Долгое время, из уважения к чувствам своей тети, она не заговаривала об этом, потому что старая леди обычно морщилась при любом намеке на нарушение условностей. Но хотя сдерживание ее внешнего выражения помогло подавить или свести к минимуму возможности для внутреннего размышления, эта идея никогда не покидала ее. Теперь, когда секс стал, сознательно или бессознательно, доминирующим фактором в ее мыслях, дремлющая идея пробудилась к новой жизни. Она считала, что если мужчины и женщины равны, то женщина должна иметь равные права и возможности с мужчиной. Она считала абсурдным общепринятым правилом, что такая вещь, как предложение руки и сердца, должна быть полностью прерогативой мужчины.

И тут к ней, как это всегда бывает с женщинами, пришла возможность. Возможность - самый жестокий, безжалостный, беспощадный, коварный враг, который есть у женщины. У нее была возможность проверить свою собственную теорию, доказать себе и другим, что она права. Они — "они", безличные противники или неверующие в ее теорию, — увидят, что женщина может сделать предложение так же хорошо, как и мужчина, и что результат будет хорошим.

Частью самоудовлетворения, и, возможно, не в последнюю очередь опасной его частью, является то, что оно обладает собственной растущей или умножающейся силой. Желание делать увеличивает способность делать; а желание и сила, объединившись, находят новые способы проявления силы. До сих пор склонность Стивена к Леонарду была смутной, расплывчатой; но теперь, когда теория показала способ ее применения, она сразу же начала становиться сначала определенной, затем конкретной, затем существенной. Как только идея стала возможной, простое течение времени сделало остальное.

Ее тетя увидела — и неправильно поняла. Урок ее собственной юности не был применен; даже те долгие часы, дни и недели, на которые она намекала, когда говорила о трагедии жизни, которая, по логике следствия, была ее собственной трагедией: ‘любить и быть беспомощной. Ждать, и ждать, и ждать, с пылающим сердцем!"

Стивен вовремя распознала беспокойство своей тети о ее здоровье, чтобы защититься от любопытства, вызванного ее любящей добротой. Ее молодость, готовность и приспособляемость, а также та сила игры, которая есть в каждом из нас и в которой она получила свою долю, были ей по душе. Без особых усилий, основанных на кажущемся согласии со взглядами своей тети, ей удалось убедить старую леди, что ее начинающаяся лихорадочная простуда уже достигла критической стадии и проходит. Но она приобрела определенные знания, играя свою маленькую роль. Весь этот инстинкт самозащиты был новым; хорошо это или плохо, но она продвинулась еще на один шаг не только в знании, но и в силе двуличия, которое так необходимо в обычной жизни женщины.

О! если бы мы только увидели! Могли бы мы только увидеть! Это была женщина, в юности наделенная всеми благами и милостями, которые могли даровать боги, которая боролась против условностей; и которая все же нашла в условностях самое сильное и готовое оружие защиты.

Почти две недели решимость Стивен оставалась неизменной, не продвигаясь ни вперед, ни назад; это действительно была слабая струйка ее решимости. Она боялась идти дальше. Боязнь не в смысле страха, как это обычно понимается, а с противопоставлением девственных инстинктов; тех инстинктов, которые естественны, но использование которых, равно как и сила, нам неизвестны.

ГЛАВА X

РЕШИМОСТЬ

Следующие несколько дней Стивен был необычайно беспокойным. Она твердо решила проверить свою теорию равенства полов, попросив Леонарда Эверарда жениться на ней; но ее затруднение заключалось в том, как это сделать. Она хорошо знала, что не стоит полагаться на случайную встречу в поисках подходящего случая. В конце концов, дело было слишком серьезным, чтобы допускать возможность легкомыслия. Были моменты, когда она думала, что напишет ему и таким образом выразит свою привязанность; но каждый раз, когда такая мысль возвращалась, она тут же отбрасывалась. Однако за последние несколько дней она смирилась даже с этим методом процедуры. Лихорадка роста не ослабевала. Наконец наступил вечер, когда она была предоставлена только себе. Мисс Летиция собиралась поехать в Норвуд, чтобы уладить там дела, и должна была остаться на ночь. Стивен увидела в ее отсутствии возможность подумать и действовать и сказала, что из-за головной боли останется дома. Ее тетя предложила отложить свой визит. Но она и слышать об этом не хотела, и поэтому вечер был в ее распоряжении.

После ужина в своем будуаре она принялась за составление письма Леонарду, которое хотя бы отчасти передало бы ее чувства и пожелания по отношению к нему. В глубине ее сердца, которое время от времени бешено колотилось, у нее была тайная надежда, что, когда эта идея будет озвучена, Леонард сделает все остальное. И когда она подумала об этом ‘отдыхе’, на нее нахлынула томная мечтательность. Она думала о том, как он придет к ней, полный любви, томительной страсти; как она постарается поначалу держаться по отношению к нему независимо, чтобы сохранить свою тайную тревогу до тех пор, пока не придет время, когда она сможет отдаться в его объятия и рассказать ему все. Часами она писала письмо за письмом, уничтожая их так же быстро, как писала, поскольку обнаружила, что всего лишь колебалась маятником между прямотой и холодностью. Некоторые письма были написаны таким холодным тоном, что она почувствовала, что они сведут на нет их собственную цель. Другие были настолько откровенно теплыми в выражении "почтения", как она это называла, что, залившись жгучим румянцем, она тут же уничтожила их, взглянув на стоявшую перед ней свечу.

Наконец она решилась. Как и в детстве, она поняла, что противостоящие силы слишком сильны для нее; она изящно сдалась. Не годилось прямо излагать в письме суть дела. Она напишет Леонарду, просто попросив его увидеться с ней. Потом, когда они будут вместе, не опасаясь, что им помешают, она расскажет ему о своих взглядах.

Она дошла до "Дорогого мистера Леонарда", когда встала, сказав себе:

‘ Я не буду торопиться. Я должен выспаться, прежде чем писать! Она взяла роман, который читала днем, и упорно продолжала читать до тех пор, пока не легла спать.

В ту ночь она не спала. Не то чтобы она была взволнована. В самом деле, она чувствовала себя спокойнее, чем в последние дни; после долгих тревожных раздумий она приняла решение действовать определенным образом. Поэтому бессонница не причиняла ей боли. Дело было скорее в том, что она не хотела спать, чем в том, что она не могла. Она лежала неподвижно, думая, думая; ей снились такие сны, которые для ее возраста и пола являются поводом для священного уединения.

Утром после своего бдения она чувствовала себя ничуть не хуже. Когда во время ленча вернулась тетя Летиция, она подробно рассказала обо всех мелочах, о которых ей предстояло доложить. Это было после чаепития, когда она оказалась одна, и у нее было время заняться тем, что, как она чувствовала, было непосредственно ее собственным делом. Ночью она точно решила, что сказать Леонарду, и так как ее конкретное решение выдержало проверку дневным светом, она была удовлетворена. Вступительные слова с самого начала вызвали у нее некоторое беспокойство, но после нескольких часов размышлений она пришла к выводу, что в данных обстоятельствах обращаться к получателю письма ‘Дорогой мистер Эверард’ было бы неуместно. Единственным возможным оправданием ее нетрадиционного поступка было то, что между ними уже существовала дружба, многолетняя близость, начиная с детства; что между ними уже были знания и понимание друг друга; что то, что она делала и собиралась сделать, было всего лишь дальнейшим шагом в череде событий, произошедших давным-давно.

Она подумала, что лучше отправить по почте, а не посыльным, поскольку последнее лишало ее всякой конфиденциальности в отношении этого акта.

Письмо было следующего содержания:

Дорогой леонард,—

Не могли бы вы встретиться со мной завтра, во вторник, в половине первого на вершине Кэстер-Хилл? Я хочу поговорить об одном вопросе, который может представлять для вас некоторый интерес, и там это будет более конфиденциально, чем в доме. Кроме того, в тени на вершине холма будет прохладнее.—

Искренне ваш,

Стивен Норман.

Отправив письмо, она вернулась к обычной рутине своей жизни в Норманстэнде, и у ее тети не возникло никаких подозрений или замечаний в ее адрес.

В тот вечер, отослав горничную, она села в своей комнате и задумалась, и все дурные предчувствия того дня вернулись. Один за другим они были побеждены одним защитным аргументом:

Я вольна поступать так, как мне нравится. Я сама себе хозяйка; и я не делаю ничего плохого. Даже если это нетрадиционно, что из того? Бог свидетель, в мире достаточно условностей, которые ошибочны, безнадежно, неизменно ошибочны. В конце концов, кто те люди, которые больше всего связаны условностями? Те, кто называет себя “умными”! Если условности - это бог умных людей, то самое время честным людям выбрать другого!"

* * * *

Леонард получил письмо во время завтрака. Он не придал этому особого значения, поскольку в то же время у него были и другие письма, некоторые из которых были хотя и менее приятными, но имели более непосредственное значение. В последнее время его засыпали оскорбительными письмами от торговцев, потому что во время учебы в университете и с тех пор он влез в долги. Умеренное пособие, которое ему назначал отец, он рассматривал как наличные на непредвиденные расходы, но все остальное было в кредит. Действительно, он начинал всерьез беспокоиться о будущем, потому что его отец, который однажды заплатил свои долги, причем в то время, когда они были по сравнению с ними незначительными, сказал, что ни при каких обстоятельствах не будет платить другим. Поэтому он не жалел о возможности уехать на несколько часов из дома; от самого себя — от тревог, возможностей. Утро выдалось душным, и он ворчал себе под нос, отправляясь в свое путешествие по лесу.

* * * *

Стивен встала свежей и в хорошем настроении, несмотря на бессонную ночь. Когда молодость и сила выходят на первый план, ночной сон не имеет большого значения, поскольку системе, однажды укрепленной, не позволено ослабевать. Заметным признаком ее сильной натуры было то, что она даже не проявляла нетерпения, а со спокойной решимостью ждала того часа, в который попросила Леонарда Эверарда встретиться с ней. Это правда, что по мере приближения времени ее нервозность ослабевала. А незадолго до этого она была девушкой — и ничем больше; со всей девичьей застенчивостью, девичьим недоверием к себе, девичьим самоотречением, девичьей пластичностью.

В более сугубо личном аспекте своего предприятия усилия Стивен были более осознанными. Вряд ли красивая женщина может в своем стремлении к совершенству прибегать к помощи зеркала и не осознавать своих целей. Безусловно, должна быть по крайней мере одна доминирующая цель: достижение успеха. Стивен не пыталась отрицать свою собственную красоту; напротив, она придавала ей самый полный размах. В ее взгляде, когда она в последний раз взглянула на себя в зеркало, был определенный триумф; удовлетворение от ее желания показать себя как можно лучше. Это была очень очаровательная картина, отраженная в зеркале.

Возможно, в зеркале есть дружеское отношение, особенно к женщине; что собственное отражение придает смелости, что личность лучше, чем реальность неоцененного незнакомца. Конечно, когда Стивен закрыла дверь и встала в обшитом деревянными панелями коридоре, который был тускло освещен только высокими окнами в обоих концах, ее мужество, казалось, сразу же улетучилось.

Вероятно, впервые в жизни, выйдя из тени длинного коридора на лестницу, залитую светом полуденного солнца, Стивен почувствовала, что она девушка — ‘девушка’, обозначающее слабость, притворную или действительную. Страх, в какой бы форме или степени он ни проявлялся, является жизненно важным качеством и должен двигаться. Он не может стоять на фиксированной точке; если его не отослать назад, он должен прогрессировать. Стивен почувствовала это и, хотя вся ее натура была противна этой задаче, заставила себя подавить ее. Она чувствовала, что для нее было бы восхитительным удовольствием отказаться от всех усилий, погрузиться в апатию самоотречения.

Женщина в ней работала; ее пол раскрыл ее!

Она повернулась и огляделась по сторонам, словно почувствовав, что за ней наблюдают. Затем, увидев, что она одна, она пошла своей дорогой с твердой целью; с горящими глазами, пылающими щеками — и бьющимся сердцем. Сердце, присущее только женщине, поскольку оно сильнее всего билось от дурного предчувствия, когда враг, Мужчина, был целью ее самой решительной атаки. Она знала, что должна продолжать двигаться, что она не должна останавливаться, иначе вся ее решимость рухнет. И поэтому она поспешила дальше, опасаясь, как бы случайная встреча с кем-нибудь не поставила под угрозу ее замысел.

Она шла дальше по едва заметным, зеленым от мха тропинкам; через луга, богатые цветущими травами и множеством красных летних полевых цветов. И так вверх по тропинке, прорубленной в естественном углублении скалы, которая возвышалась над холмом Кейстер и служила прочным основанием для группы огромных деревьев, служивших ориентиром на многие мили вокруг. Во время первой части своего путешествия от дома до вершины холма она старалась держаться от своей цели на расстоянии вытянутой руки; этого было бы достаточно, чтобы встретиться лицом к лицу с ее ужасами, когда придет время. Тем временем этот вопрос имел такую огромную важность, что ничто другое не могло занять его место; все, что она могла сделать, это приостановить активную часть мыслительных способностей и оставить ум только восприимчивым.

Но когда она миновала тонкую полосу низкорослых дубов и буков, окаймлявших последний из сочных лугов, и увидела группу деревьев на вершине холма, она бессознательно собралась с духом, как молодой полк теряет дрожь, когда на него обрушивается враг. Ее глаза больше не опускались к земле; они были подняты, и подняты гордо. Стивен Норман была тверда в своем намерении. Как и женщина в древности, ее ноги стояли на лемехах плуга, и она не колебалась.

По мере приближения к назначенному месту ее шаг становился все медленнее и медленнее; женщина в ней бессознательно проявляла себя. Она не будет первой на свидании с мужчиной. Бессознательность, однако, не является рабочим качеством, на которое можно положиться в плане сохранения силы; приближение к месту свидания еще раз напомнило ей о странной природе ее предприятия. Она приняла решение; не было смысла обманывать себя. То, что она решила сделать, было гораздо более нетрадиционным, чем прийти первой на встречу. Откладывать было глупо и слабо. Последняя мысль приободрила ее, и она вошла в рощу торопливой походкой, которая сама по себе выдала бы ее разумному наблюдателю.

ГЛАВА XI

ВСТРЕЧА

Если бы Стивен была лучше знакома с мужчинами и женщинами, она была бы более довольна собой за то, что оказалась первой на свидании. Общепринятая идея в умах большинства женщин и всех мужчин заключается в том, что женщина никогда не должна быть первой. Но настоящие женщины, те, в ком сильно бьется сердце и чья кровь может биться быстрее, знают лучше. Они командуют мужчинами. В них секс взывает к сексу, поначалу бессознательно; и мужчины откликаются на их призыв, как они на мужской.

Два противоположных чувства боролись за господство, когда Стивен оказалась на вершине холма в одиночестве. Во-первых, чувство, вполне естественное для любого человека, и особенно для девушки, - облегчение оттого, что страшный час был отложен; во-вторых, досада оттого, что она пришла первой.

Однако через несколько мгновений одна из двух воинственных мыслей стала доминирующей: чувство досады. С острой болью она подумала, что если бы она была мужчиной и ее позвали для такой цели, как бы она поспешила к месту свидания; как быстрота ее шагов соперничала бы с быстрым, восторженным биением ее сердца! Слегка вздохнув и покраснев, она вспомнила, что Леонард не знал о цели этой встречи; что он был ее другом, который почти вырос вместе с ней со времен юношества и девушки; что его часто вызывали в подобных выражениях и с самыми тривиальными светскими целями.

Почти полчаса Стивен просидела на деревенской скамейке в тени огромного дуба, глядя, наполовину не сознавая его красоты, но все же находясь под ее влиянием, на широкий пейзаж, раскинувшийся у ее ног.

Несмотря на свое пренебрежение условностями, она не была глупой; инстинкт мудрости был силен в ней, настолько силен, что во многих отношениях он руководил ее сознательными усилиями. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она готовилась к этому собеседованию намеренно, с некоторой проницательностью, которая владела дьяволом, когда он вознес Иисуса на вершину высокой горы и показал ему все царства земные у Его ног, она бы, по правде говоря, с негодованием отрицала это. Тем не менее фактом было то, что она, совершенно бессознательно, выбрала для встречи место, которое свидетельствовало бы мужчине, сознательно или бессознательно, о желательности для него самого согласия с ее взглядами и желаниями. Ибо весь этот раскинувшийся пейзаж был ее собственностью, которую должен был разделить с ней муж. Насколько хватало глаз, все находилось в пределах поместья, которое она унаследовала от своего отца и дяди.

Полчаса, проведенные в ожидании, имели для девушки определенные преимущества: хотя она была все так же взвинчена, как и всегда, она научилась лучше контролировать себя. Нервное напряжение, однако, было настолько сильным физически, что все ее способности были полностью пробуждены; очень рано она услышала далекие шаги.

Напряженному слуху Стивен шаги казались удивительно медленными и еще более удивительно размеренными; она инстинктивно почувствовала, что ей хотелось бы услышать более торопливую череду менее отчетливых звуков. Но, несмотря на эти мысли и смутные предчувствия, которые пришли в свою очередь, звук приближающихся шагов принес огромную радость. Ибо, в конце концов, они приближались; и приближались как раз вовремя, чтобы не дать чувству разочарования из-за их задержки прочно закрепиться. Только когда приход был гарантирован, она почувствовала, насколько сильным было ее подспудное опасение, что они вообще не придут.

Очень милым, нежным и красивым выглядел Стивен в этот момент. Резкие черты ее лица были смягчены темным огнем в глазах и чувством, которое светилось в глубоком румянце, залившем ее щеки. Гордость в ее осанке была не менее заметна, чем когда-либо, но в гибком покачивании ее тела чувствовалась лишь жалкая гордость. Во всем множестве настроений, которые боги даруют хорошим женщинам, нет ничего более дорогого и соблазнительного, как сознательно, так и инстинктивно, для настоящих мужчин, чем эта самоотдача. Когда Леонард приблизился, Стивен мягко опустился в кресло, делая это с чувством вины за то, что играет свою роль. Когда он действительно вошел в рощу, то обнаружил, что она, казалось, погрузилась в задумчивость, глядя на раскинувшееся перед ней широкое пространство. Ему было жарко после прогулки, и он с чем-то очень похожим на раздражение бросился в плетеное кресло, воскликнув при этом с непринужденной наглостью старой фамильярности:

‘ Ну и девчонка же ты, Стивен! притащила парня сюда. Ты не мог бы устроить это где-нибудь внизу, если хотел меня видеть?

Как ни странно, как ей показалось, Стивену не понравился его властный тон. Было в нем что-то такое, что удовлетворило ее. Бессознательное признание его мужественности, в противоположность ее женственности, успокаивало ее. Было легко уступить доминирующему мужчине. Она никогда не была более женственной, чем тогда, когда мягко ответила ему:

‘ Это было довольно несправедливо, но я подумала, что ты не будешь возражать, если мы приедем в такую даль. Здесь так прохладно и восхитительно, и мы можем поговорить, никому не мешая. Леонард откинулся на спинку стула, обмахиваясь широкополой соломенной шляпой, широко расставив ноги и опираясь на пятки. Он ответил с неохотной снисходительностью:

‘ Да, здесь достаточно прохладно после жаркой прогулки по полям и лесу. Хотя в одном смысле он не так хорош, как наш дом: мужчина не может здесь ничего выпить. Послушай, Стивен, было бы не так уж плохо, если бы здесь построили лачугу, подобную тем, что в Гранд-Мюлетс или на Маттерхорне. Здесь мог бы найтись кран, где человек мог бы утолить свою жажду в такой день, как этот!"

Перед глазами Стивена на мгновение промелькнуло видение романтического особняка с широкой верандой и большими окнами, выходящими на пейзаж; огромным каменным очагом; причудливой мебелью, сделанной из сучковатых ветвей деревьев; шкурами на полу; и стенами, украшенными оленьими рогами и различными охотничьими трофеями. И среди них Леонард в живописном костюме, откинувшийся назад точно так же, как сейчас, и улыбающийся с любящим выражением в глазах, когда она протягивала ему большую сине-белую кружку мюнхенского пива, покрытую прохладной пеной. В ее голосе была мягкая загадочность, когда она ответила:

‘ Возможно, Леонард, когда-нибудь здесь будет такое место! Он, казалось, ворчал, когда ответил:

‘ Хотел бы я, чтобы это было здесь и сейчас. Кажется, что до этого дня еще далеко!

Это показалось Стивен хорошим началом, потому что страх перед сложившейся ситуацией снова начал овладевать ею, и она чувствовала, что, если она немедленно не приступит к выполнению своей задачи, ее трудность может сокрушить ее. Она рассердилась на себя за то, что ее голос изменился, когда она сказала:

‘Когда-нибудь это может значить — может означать все. Иногда не обязательно, чтобы события происходили дальше, чем мы сами выбираем!"

‘ Я говорю, это хорошая шутка! Вы хотите сказать, что из-за того, что я когда-нибудь стану владельцем Бринда, я смогу делать с ним все, что мне заблагорассудится, пока губернатор на месте и жизнь лучше, чем у меня когда-либо была? Если только ты не хочешь, чтобы я случайно пристрелил старика, когда мы выйдем на улицу в Первый раз. Он рассмеялся коротким, ничего не значащим мужским смехом, который несколько покоробил ее. Однако она не хотела, чтобы ее отвлекали от главной цели, поэтому быстро продолжила:

‘ Ты прекрасно знаешь, Леонард, что я не имел в виду ничего подобного. Но я хотел тебе кое-что сказать, и мне хотелось, чтобы мы остались наедине. Неужели ты не догадываешься, что это?

"Нет, пусть меня повесят, если я смогу!" - был его ленивый ответ.

Несмотря на всю свою решимость, она повернула голову; она не могла встретиться с ним взглядом. Когда она снова повернулась, ее пронзила острая боль: он не смотрел на нее. Он продолжал обмахиваться шляпой, любуясь открывающимся видом. Она чувствовала, что наступил критический момент в ее жизни, что сейчас или никогда она не сможет осуществить свое твердое намерение. Поэтому она поспешно продолжила свой путь:

‘ Леонард, мы с тобой друзья долгое время. Ты знаешь мое мнение по некоторым вопросам, и я считаю, что женщина должна быть так же свободна в поступках, как и мужчина! Она сделала паузу; слова и идеи, казалось, текли не с той готовностью, которую она ожидала. Высокомерная уверенность Леонарда завершила то, что вернуло ее на землю, начатое ее собственным самосознанием:

Продолжай, старушка! Я знаю, что в некоторых вопросах ты чудачка из Крэнквилля. Дай нам знать, чего ты стоишь. Я сижу на траве и слушаю.

Стивен помолчал. ‘Чудачка из Крэнквилля!’ — и это после бессонных тревожных ночей; после принятия решения, которое стоило ей так дорого и которое теперь действительно находилось в процессе осуществления. Неужели все это так дорого стоило? почему бы не отказаться от этого сейчас?…Отказаться от этого! Отказаться от решения! Все упрямство ее натуры — сама она называла это твердостью — взбунтовалось. Она сердито покачала головой, взяла себя в руки и продолжила:

‘ Может быть! хотя, насколько я знаю, это не то, как я называю себя или как меня обычно называют. Во всяком случае, мои убеждения честны, и я уверен, что вы будете уважать их как таковые, даже если вы их не разделяете. - Она не увидела на его лице готового ответа, которого ожидала, и поэтому поспешила продолжить:

‘ Мне всегда казалось, что, когда женщине приходится разговаривать с мужчиной, она должна делать это так откровенно, как ей хотелось бы, чтобы он говорил с ней, и так же свободно. Леонард, я— я, - когда она замолчала, ей в голову пришла внезапная идея, окрыленная возможностями избавления от проволочек. Она продолжила более непринужденно:

‘ Я знаю, что у тебя проблемы с деньгами. Почему бы тебе не позволить мне помочь тебе? Он сел, посмотрел на нее и добродушно сказал:

‘ Что ж, Стивен, ты славный старик! Тут ошибки быть не может. Вы хотите сказать, что поможете мне расплатиться с долгами, когда губернатор больше не хочет этого делать?

- Для меня было бы большим удовольствием, Леонард, сделать что-нибудь для твоего блага или твоего удовольствия.

Последовала долгая пауза; они оба сидели, уставившись в землю. Сердце женщины громко забилось; она боялась, что мужчина услышит это. Ее снедала тревога и отчаянное желание избавиться от необходимости говорить что-то еще. Конечно, конечно же, Леонард не мог быть настолько слеп, чтобы не видеть положения вещей!…Он, несомненно, воспользуется случаем, отбросит свою застенчивость и освободит ее!…Его слова на мгновение прозвучали музыкой в ее ушах, когда он заговорил:

- И для этого вы попросили меня прийти сюда?

Эти слова наполнили ее нестерпимым стыдом. Она почувствовала себя перед дилеммой. Упоминать о его долгах не входило в ее намерения. В свете того, что должно было последовать, ему могло показаться, что она пытается лишить его привязанности. Этого нельзя было допустить; ошибка должна быть исправлена. И все же!…И все же эта самая ошибка должна быть устранена, прежде чем она сможет полностью выразить свое желание. Казалось, неумолимые обстоятельства вынудили ее к неожиданной прямоте. В любом случае, она должна справиться с ситуацией. Ее мужество не подвело ее; с очень благородной и грациозной простотой она повернулась к своему спутнику и сказала:

‘ Леонард, я не совсем это имел в виду. Для меня было бы удовольствием оказать вам эту или любую другую услугу, если бы я мог быть так счастлив! Но я никогда не хотела упоминать о твоих долгах. О! Леонард, неужели ты не понимаешь! Если бы ты был моим мужем — или собирался им стать, - все эти мелкие неприятности отпали бы от тебя. Но я ни за что на свете не хотел бы, чтобы ты думал...

Сам голос подвел ее. Она не могла высказать то, что было у нее на уме; она отвернулась, закрыв руками лицо, которое, казалось, горело. "Сейчас, - подумала она, - самое подходящее время для настоящего любовника"! О, если бы она была мужчиной, а женщина так привлекала его, как бы он бросился к ней, заключил в объятия и в диком порыве признательной любви смел всю боль ее стыда!

Но она осталась одна. Никто не бросился к ней, не пришел в восторг от признаний в любви, не стер с нее стыда. Ей пришлось переносить все это одной. Там, на открытом месте; под взглядом, который, как она надеялась, увидел бы любую другую фазу ее страдания. Ее сердце билось громко и учащенно; она ждала, пока обретет самообладание.

У Леонарда Эверарда были свои недостатки, их было множество, и на самом деле он состоял из смеси гораздо более простых металлов, чем думал Стивен; но он был рожден в благородной крови и воспитан среди благородных людей. Он не совсем понимал причину или масштаб беспокойства своей спутницы, но не мог не признать ее огорчения. Он понял, что это стало тяжелым последствием ее самых великодушных намерений по отношению к нему. Поэтому ему ничего не оставалось, как попытаться утешить ее, и он приступил к своей работе обычным способом, но с неуклюжей неловкостью, вполне свойственной мужчине. Он взял ее за руку и задержал в своей; во всяком случае, этому он научился, сидя на ступеньках или в оранжереях после дополнительных танцев. Он сказал так нежно, как только мог, но с невидимым для нее нетерпеливым жестом:

‘ Прости меня, Стивен! Полагаю, я сказал или сделал что-то, чего не должен был. Но я не знаю, что именно; клянусь честью, я не знаю. В любом случае, я искренне сожалею об этом. Не унывай, старушка! Я тебе не муж, ты же знаешь; так что тебе не стоит расстраиваться.

Стивен собрал ее мужество вдвоем. Если Леонард не хочет говорить, она должна. Было явно невозможно оставить дело в его нынешнем состоянии.

- Леонард, - сказала она тихо и торжественно, - разве это не может когда-нибудь случиться?

Леонард, помимо того, что был эгоистом и самим воплощением эгоизма, был педантом чистой воды. Он был полностью воспитан на условностях. Семейная жизнь, Итон и Крайстчерч научили его многим вещам, как мудрым, так и глупым; но, как правило, укрепляли в нем убеждение, что сердечные дела должны строиться в незыблемых рамках общепринятых приличий. Ему даже в голову не приходило, что леди может настолько выйти за рамки условностей, чтобы проявить инициативу в вопросе привязанности. В своем слепом невежестве он жестоко ошибся. Он нанес удар лучше, чем предполагал, поскольку, желая только благополучно миновать неловкий угол для разговора, ответил:

‘ Не бойся этого! Ты для меня слишком большой начальник! Эти слова и легкомыслие, с которым они были произнесены, подействовали на девушку как удар хлыста. На мгновение она побледнела как пепел; затем красная кровь отхлынула от ее сердца, а лицо и шея окрасились в багровый цвет. Это был не румянец, это был налив. В своем невежестве Леонард подумал, что это первое, и продолжил то, что считал своим поддразниванием.

‘ О да! Ты же знаешь, что всегда хочешь настроить парня по-своему и заставить его поступать так, как ты хочешь. Мужчине, который имеет счастье жениться на тебе, Стивен, придется нелегко! Его ‘мякина’ с ее полным отсутствием утонченности показалась ей, в ее взвинченном серьезном состоянии, не чем иным, как жестокостью, и на несколько секунд вызвала чувство отвращения. Но такова природа вещей, что противодействие любого рода пробуждает боевой инстинкт естественно доминирующей натуры. Преследуя свою цель, она потеряла из виду свою женственность; и поскольку это состояло в том, чтобы расположить мужчину к своему образу мыслей, она логично ответила на его доводы. Если бы Леонард Эверард намеренно вознамерился стимулировать ее усилия в этом направлении, он вряд ли смог бы выбрать лучший способ. Стивен была несколько удивлена, когда услышала свои собственные слова:

‘ Из меня вышла бы хорошая жена, Леонард! Думаю, муж, которого я любила и почитала, не был бы несчастлив! Звук ее собственного голоса, произносящего эти слова, хотя тон был низким, нежным и гораздо более сдержанным, чем она привыкла, казалось, раскатился громом в ее собственных ушах. Казалось, ее последний рывок ускорился. Кровь бросилась ей в голову, и ей пришлось ухватиться за подлокотники простого кресла, иначе она упала бы вперед.

Прошло, казалось, много времени, прежде чем Леонард заговорил снова; каждая секунда казалась вечностью. Казалось, она устала ждать звука его голоса; она с некоторым удивлением услышала, как он сказал:

- Ты мудро ограничиваешь себя, Стивен!

- Что вы имеете в виду? - спросила она, делая над собой огромное усилие, чтобы заговорить.

- Ты бы пообещал любить и почитать, но в повиновении нет ничего особенного.

Говоря это, Леонард снова с наслаждением потянулся и рассмеялся с интеллектуальным высокомерием человека, который удовлетворен шуткой, пусть даже и низшей, собственного изготовления. Стивен посмотрел на него долгим взглядом, который начинался с гнева — того гнева, который проистекает из непривычного чувства бессилия и заканчивается терпимостью, промежуточным этапом которой является восхищение. То, что женщина выбирает своего мужа, является исконным проклятием; и это важная часть воспитания британской аристократки, до мозга костей связанной тысячелетним безжалостным этикетом, - быть верной ему. Мужчина, обладающий необходимой силой или изяществом, чтобы вызвать восхищение у своей жены, хотя бы на мгновение, обладает твердыней, которую, как правило, не покорить никакими самыми смертоносными искусствами человечества.

На Леонарда Эверарда, безусловно, было приятно смотреть, когда он непринужденно развалился в то летнее утро. Высокий, прямой, гибкий; типичный британский джентльмен из образованного класса, со всеми частями тела, должным образом развитыми и удерживаемыми в подобающей осанке.

По мере того, как Стивен смотрела, тревога и огорчение, которые мучили ее, казалось, проходили. Она понимала, что это натура, отличная от ее собственной, и с ней следует обращаться неподходящим для нее образом; и это убеждение, казалось, делало действие, которого она требовала, более легким и естественным для нее. Возможно, впервые в своей жизни Стивен поняла, что, возможно, необходимо применять к отдельным людям стандарт критики, неподходящий для самоосуждения. Ее признание можно было бы выразить в мысли, промелькнувшей у нее в голове:

"Нужно быть немного снисходительнее к мужчине, которого любишь!"

Стивен, как только она позволила духу терпимости действовать в себе, сразу почувствовала его успокаивающее влияние. С более светлыми мыслями и в лучшем настроении она приступила к выполнению своей задачи. Теперь казалось, что это всего лишь задача; средство для достижения цели, которой она желала.

- Леонард, скажи мне серьезно, как ты думаешь, зачем я доставил тебе столько хлопот, приехав сюда?

- Клянусь душой, Стивен, я не знаю.

‘ Тебе, кажется, тоже все равно, раз ты вот так развалился, когда я говорю серьезно! Слова были едкими, но тон мягким и дружелюбным, знакомым и искренним, придававшим им свой собственный смысл. Леонард лениво посмотрел на нее:

- Я люблю поваляться.

- Но неужели ты даже не догадываешься или не пытаешься угадать, о чем я тебя спрашиваю?

‘ Не могу угадать. День слишком жаркий, а лачуга с напитками еще не построена.

‘ А может, и никогда не будет! Он снова сонно посмотрел на нее.

‘ Никогда не будет! Почему бы и нет?

- Потому что, Леонард, это может зависеть от тебя.

- Тогда ладно. Езжай дальше! Поторопи архитектора и сборщика машин!

Быстрый румянец выступил на щеках Стивена. Слова были полны значения, хотя в тоне чего-то недоставало; но новости были слишком хорошими. Она не могла принять это сразу; она решила про себя немного подождать. Не прошло и нескольких секунд, как она порадовалась, что сделала это, а он продолжал:

‘Я надеюсь, ты дашь мне слово, прежде чем появится твой муж. Он может быть блу-риббонитом, и не годится устраивать такую лачугу из-за гнилых кишок!"

Ее снова окатила холодная волна. Абсолютная разница в чувствах между этим мужчиной и ею; его легкомыслие по сравнению с ее серьезностью, его черствая слепота к ее намерениям, даже банальность его слов охладили ее. На несколько секунд она снова заколебалась в своем намерении, но снова его привлекательность и ее собственное упрямство взялись за руки и вернули ее на прежний путь. С огорчением она почувствовала, что слова почти застряли у нее в горле, и, собрав всю свою решимость, продолжила:

‘ Я бы построил это для тебя, Леонард! Мужчина быстро сел.

- Для меня? - спросил он с некоторым удивлением.

‘ Да, Леонард, для нас с тобой! Она отвернулась; румянец так сильно залил ее, что она не могла смотреть на него. Когда она снова обернулась, он стоял к ней спиной.

Она тоже встала. Он некоторое время молчал; так долго, что молчание стало невыносимым, и она заговорила:

‘Леонард, я жду! Он повернулся и медленно произнес, и отсутствие всяких эмоций на его лице заставило ее похолодеть, пока она не побледнела:

- Не думаю, что я стал бы беспокоиться по этому поводу!

Стивен Норман была отважной, и когда она оказывалась лицом к лицу с какими-либо трудностями, она была самой собой. Вид у Леонарда был неприятный; его лицо было жестким, и в нем читалось лишь подозрение на гнев. Как ни странно, последнее облегчило девушке следующий шаг; она медленно произнесла:

‘ Хорошо! Кажется, я понимаю!

Он отвернулся от нее и стоял, глядя вдаль. Затем она почувствовала, что удар, которого она все это время втайне боялась, обрушился на нее. Но ее гордость, так же как и ее упрямство, сейчас взбунтовались. Она не примет молчаливого ответа. Не должно остаться никаких сомнений, которые будут мучить ее впоследствии. Она позаботится о том, чтобы не было ошибки. Взяв себя в руки и прижав на мгновение руку к боку, словно пытаясь унять биение сердца, она подошла к нему сзади и нежно коснулась его руки.

‘ Леонард, ’ мягко сказала она, - ты уверен, что здесь нет ошибки? Разве ты не видишь, что я прошу тебя", - она хотела сказать "быть моим мужем", но не смогла произнести эти слова, они, казалось, застряли у нее во рту, поэтому она закончила предложение: "Чтобы я была твоей женой?"

В тот момент, когда были произнесены эти слова — голые, жесткие, неприкрытые, бесстыдные слова, — пришло отвращение. Как вспышка молнии высвечивает черноту ночи, так и ужасающая правда о том, что она сделала, была навязана ей. Кровь прилила к ее голове, так что щеки, плечи и шея, казалось, горели. Закрыв лицо руками, она откинулась на спинку сиденья, беззвучно плача горькими слезами, которые, казалось, обжигали ее глаза и щеки, когда они текли.

Леонард был зол. Когда до него начало доходить, какова была цель речи Стивена, он был потрясен. Молодых людей так легко шокировать нарушениями условностей, совершаемыми женщинами, которых они уважают! И его гордость была задета. Почему он должен был оказаться в таком нелепом положении! Он не любил Стивен в этом смысле; и она должна была это знать. Она нравилась ему и все такое; но какое право она имела предполагать, что он любит ее? Вся слабость его нравственной натуры проявилась в его раздражительности. Это было по-мальчишески, что его глаза наполнились слезами. Он знал это, и это злило его еще больше, чем когда-либо. Стивен, вполне возможно, не понимал причины своего гнева, поскольку с явным намерением уязвить ее ответил:

‘ Какая же ты все-таки девушка, Стивен. Ты всегда делаешь то или иное, чтобы поставить парня в неловкое положение и выставить его на посмешище. Я думал, ты шутишь — и нехорошая шутка! Клянусь душой, я не знаю, что я такого сделал, что ты должен на меня сваливать! Ради всего святого...

Если Стивен и раньше страдала от красного террора, то теперь она страдала от белого террора. Это была не оскорбленная гордость, это было не унижение, это был не страх; это было что-то смутное и ужасное, что лежало гораздо глубже всего этого. При обычных обстоятельствах она предпочла бы высказать все, что у нее на уме, и отплатить тем же; и даже когда мысли вихрем проносились в ее голове, они выливались в поток смутного оскорбительного красноречия. Но теперь у нее заплетался язык. Инстинктивно она понимала, что не в ее силах отомстить или даже защитить себя. Она была привязана к столбу и должна была страдать без усилий и молча.

Самой унизительной из всех была мысль о том, что она должна умилостивить человека, который так ранил ее. Вся любовь к нему в одно мгновение покинула ее; или, скорее, она полностью осознала пустую, голую правду о том, что она вообще никогда по-настоящему его не любила. Если бы она действительно любила его, даже удар от его рук был бы приемлемым; но теперь...

Она стряхнула с себя чувства и мысли, как птица стряхивает воду со своих крыльев, и со свойственными ей отвагой, силой и приспособляемостью взялась за трудную задачу, которая стояла перед ней в настоящем. Красноречивым женственным жестом она остановила поток негодования Леонарда; и, когда он остановился, удивленный повиновением, она сказала:

‘ Хватит, Леонард! Нет необходимости говорить что-либо еще; и я уверен, что позже вы увидите, что, по крайней мере, не было причин для вашего негодования! Я знаю, что совершил необычный поступок; и, смею сказать, позже мне придется заплатить за это унизительной горечью раздумий! Но, пожалуйста, помните, что мы совсем одни! Это секрет между нами; никто другой никогда не должен знать или подозревать об этом!"

Закончив, она встала. Спокойное достоинство ее речи и осанки в какой-то степени вернули Леонарду чувство долга джентльмена. Он начал робко извиняться:

‘ Конечно, я прошу у тебя прощения, Стивен. Но она снова предостерегающе подняла руку:

‘ В прощении нет необходимости; вина, если таковая и была, была только моя. Помните, это я попросил вас приехать сюда и кто представил и руководил этим печальным делом. Я спрашивал тебя о нескольких вещах, Леонард, и еще об одной я добавлю — только об одной: о том, что ты забудешь!

Когда она отошла, ее обращение к этому предмету было обращением императрицы к крепостному. Леонарду хотелось бы ответить ей; дать волю своему негодованию из-за того, что, даже когда он отказался от ее предложения, у нее была власть обращаться с ним, если он был тем, кому отказали, и заставить его чувствовать себя маленьким и смешным в собственных глазах. Но почему-то он чувствовал себя вынужденным молчать; ее простое достоинство превосходило его.

Был и еще один фактор, повлиявший на его заключение о молчании. Он никогда не видел Стивена таким красивым. Он никогда не уважал ее так сильно, как тогда, когда ее игривость сменилась величественной серьезностью. Казалось, все мальчишеские и девчоночьи ссоры прошедших лет остались в прошлом. Девочка, с которой он играл, над которой издевался и с которой обращался так откровенно, как будто она была мальчиком, в одно мгновение стала женщиной — и такой женщиной, которая требовала уважения и восхищения даже от такого мужчины.

ГЛАВА XII

ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ

Когда Леонард Эверард расставался со Стивеном, он делал это с чувством неудовлетворенности: во-первых, Стивеном; во-вторых, всем происходящим в целом; в-третьих, самим собой. Первое было определенным, конкретизированным и немедленным; он мог бы посвятить себе главу и стих за все проступки девушки. Все, что она сказала или сделала, болезненно задело чей-то нерв или оскорбило его чувства; а для человека с его темпераментом его чувства - очень святые вещи, для него самого.

‘ Почему она поставила его в такое нелепое положение? Это была худшая из женщин. Они всегда хотели, чтобы он делал что-то, чего он не хотел делать, или плакал ... Была такая девушка в Оксфорде.

Тут он медленно повернул голову и украдкой огляделся, что вошло у него почти в привычку. ‘ Парень должен уйти, чтобы ему не пришлось клясться во лжи. Женщины всегда хотели денег; или того хуже: выйти замуж! Черт бы побрал женщин; казалось, все они хотели, чтобы он женился на них! Была девушка из Оксфорда, потом испанец, а теперь Стивен! Это направило его мысли в другое русло. Ему самому нужны были деньги. Да ведь Стивен сама заговорила об этом; предложила оплатить его долги. Боже! это была хорошая идея, что все в округе, казалось, были в курсе его дел. Каким же глупцом он был, не приняв ее предложение тогда и там, пока дело не зашло дальше. У Стивена было много денег, больше, чем может пожелать любая девушка. Но она не дала ему времени на ремонт.…Если бы он только знал заранее, чего она хочет, он мог бы прийти подготовленным ... Так всегда бывает с женщинами! Всегда думают о себе! А теперь? Конечно, она не стала бы возмущаться после того, как он ей отказал. Что сказал бы его отец, если бы узнал об этом? И он должен поговорить с ним в ближайшее время, потому что эти парни угрожали окружным судом, если он не заплатит. Те гарпии с Вир-стрит были довольно мерзкими... Он подумал, не мог бы он выпросить у Стивена взаймы.

Он пошел дальше по лесной тропинке, шагая медленнее, чем раньше. ‘ Какая она была хорошенькая! Тут он прикоснулся к своим маленьким усикам. ‘ Боже! Стивен все равно была хорошей девушкой! Если бы не эти рыжие волосы!…Мне больше нравятся темные!…И то, что она такая адская начальница!…Затем он бессознательно произнес вслух:

- Если бы я был ее мужем, я бы соблюдал ее права!

Бедный Стивен!

Так вот что имел в виду губернатор, говоря мне, что состояние можно заполучить, и заполучить легко, если человек не слепой дурак. Губернатор - чопорный старик. Он не стал бы говорить прямо: “Вот Стивен Норман, самая богатая девушка, которую вы когда-либо встречали; почему бы вам не помириться с ней и не жениться на ней?” Но это бы поощряло его сына быть охотником за приданым! Чушь!…И теперь, только потому, что она не сказала мне, о чем хотела поговорить, или губернатор не дал мне намека, чтобы я был готов, я взял и упустил этот шанс. В конце концов, это может быть не так уж плохо. Стивен - прекрасная девушка!…Но она никогда не должна смотреть на меня так, как она смотрела, когда я говорил о ее неподчинении. Я все равно хочу быть хозяином в своем собственном доме!

Мужчина не должен быть связан слишком сильно, даже если он женат. А если у него полно свободных денег, замести следы несложно…Думаю, мне лучше спокойно все обдумать и быть готовой, когда Стивен снова набросится на меня. Так всегда с женщинами. Когда такая женщина, как Стивен, наносит свой холодный серый цвет на мужчину, она не собирается засыпать из-за этого. Осмелюсь предположить, что моим лучшим планом будет сидеть тихо и позволить ей немного прийти в себя. Ничто так не помогает девушке прийти в себя, как небольшое благотворное пренебрежение!’...

Некоторое время он шел в довольном самодовольстве.

‘ Черт бы ее побрал! почему она не могла дать мне понять, что я ей нравлюсь, каким-нибудь приличным способом, без всех этих формальных театральных предложений? То, что женщины привязываются ко мне, чертовски раздражает в долгосрочной перспективе. Хотя в некотором смысле это достаточно приятно, пока длится! - добавил он, словно не желая признавать факт. Когда тропинка вывела его на большую дорогу, он сказал себе вполголоса:

‘ Ну, в любом случае, она очень красивая девушка! И если она рыжая, то с меня хватит черного!…Эта испанка тоже начинает брыкаться! Лучше бы я никогда не сталкивался с ..."

"Заткнись, дурак!" - сказал он себе на ходу.

Вернувшись домой, он нашел письмо от отца. Он отнес его в свою комнату, прежде чем сломать печать. Это было, по крайней мере, кратко и по существу:

Прилагаемое письмо отправлено мне. Вам придется разобраться с ним самому. Вы знаете мое мнение, а также мои намерения. Расходы, которые я пометил, возникли с тех пор, как я в последний раз говорил с вами о ваших долгах. Я не заплачу за вас больше ни фартинга. Так что действуйте своим чередом!

- Джаспер Эверард.

К письму был приложен счет ювелира, длина и общая сумма которого удлинили его лицо и вызвали у него тихий свист. Он долго держал его в руке, стоя совершенно неподвижно и безмолвно. Затем, глубоко вздохнув, сказал вслух:

‘ Это решает дело! Недоуздок на мне! Визжать бесполезно. Если ты хочешь, чтобы на моей подушке оказалась рыжая головка!…Ладно! Я должен извлечь из этого максимум пользы. Во всяком случае, сегодня я хорошо проведу время, даже если оно будет последним!

В тот день Гарольд был в Норчестере по делам. Было уже поздно, когда он отправился обедать в клуб. Ожидая ужина, он встретил Леонарда Эверарда, раскрасневшегося и несколько неуверенного в своей речи. Гарольд был несколько шокирован, увидев его в таком состоянии.

Однако Леонард был моим старым другом, а человек, как правило, остается верен друзьям в такой беде. Поэтому в своих добрых чувствах Гарольд предложил отвезти его домой, поскольку знал, что таким образом сможет уберечь его от дальнейшего вреда. Леонард поблагодарил его неуверенной речью и сказал, что будет готов. А пока он пойдет поиграть в бильярд с маркером, пока Гарольд ужинает.

В десять часов собачья повозка Гарольда была готова, и он отправился искать Леонарда, который с тех пор к нему не подходил. Он нашел его полусонным в курительной комнате, гораздо более пьяным, чем был ранее вечером.

Поездка была довольно долгой, так что Гарольд настроился на длительный период беспокойства. Прохладный ночной воздух, действие которого усиливалось быстрым движением, вскоре усилил сонливость Леонарда, и некоторое время он крепко спал, а его спутник внимательно следил, чтобы он не покачнулся и не выпал из ловушки. Он даже поддерживал его, когда они огибали острые углы.

Через некоторое время он проснулся, и проснулся в отвратительном настроении. Он начал бессвязно придираться ко всему. Гарольд говорил мало, ровно столько, чтобы не было повода для дальнейших обид. Потом Леонард изменился и стал ласковым. Это настроение было еще более скучным, чем предыдущее, но Гарольду удавалось переносить его с невозмутимым безразличием. Леонард был таким к тому времени, когда давал обещания что-то сделать для него, что, поскольку он был тем, кого он называл "слизняком", ’он мог рассчитывать на его помощь и поддержку в будущем. Поскольку Гарольд знал, что он расточитель, по уши погрязший в долгах и получивший в наследство лишь небольшое поместье, он не придавал особого значения его болтовне. Наконец пьяный человек сказал что-то, что так сильно поразило его, что он инстинктивно взял себя в руки с такой внезапностью, что напугал лошадь и почти заставил ее выпрямиться.

‘Воа! Воа! Спокойно, мальчик. Осторожно! - сказал он, успокаивая его. Затем, повернувшись к своему спутнику, сказал голосом, глухим от волнения и вибрирующим от подавляемой страсти:

- Что ты там сказал? - спросил я.

Леонард, наполовину проснувшийся и наполовину не владевший собой, ответил:

- Я сказала, что сделаю тебя агентом Normanstand, когда выйду замуж за Стивена.

Гарольду стало холодно. Услышать о том, что кто-то выходит замуж за Стивена, было для него все равно что окунуться в ледниковый поток; но услышать, как легко произносится ее имя таким человеком, было ошеломляющим потрясением, которое в течение секунды воспламенило его кровь.

‘ Что вы имеете в виду? - прогремел он. ‘ Вы женитесь на стюардессе…Мисс Норман! Вы недостойны развязывать ей шнурок! В самом деле! Она не стала бы находиться на одной стороне улицы с таким пьяным грубияном, как ты! Как ты смеешь говорить о ней в таком тоне!"

‘ Скотина! ’ сердито сказал Леонард, его тщеславие проникло внутрь, в сердце и мозг, сквозь все оцепеневшие препятствия его пьяной плоти. ‘ Кто такой скотина? Будь скотиной! Говорю тебе, что ты выходишь замуж за Стивена, потому что Стивен этого хочет. Стивен любит меня. Любит всей своей рыжей шевелюрой! Что ты делаешь! Что?!"

Его слова слились в приглушенное бульканье, потому что Гарольд схватил его за горло.

‘ Будь осторожен, что бы ты ни говорил об этой леди! черт бы тебя побрал! - сказал он, приблизив свое лицо к лицу собеседника с горящими глазами. ‘ Не смей упоминать ее имя в таком тоне, или ты будешь сожалеть об этом дольше, чем думаешь. Любит тебя, свинья!

Борьба и яростная хватка на его горле несколько отрезвили Леонарда. Это на мгновение довело его до того состояния, когда он мог быть последовательным и мстительным, хотя и не до такой степени, когда он мог думать наперед. Осторожность, мудрость, осмотрительность, вкус были не для него в тот момент. Инстинктивно и судорожно схватившись за горло обеими руками, он ответил на вызов:

‘ Кого ты называешь свиньей? Говорю тебе, она любит меня. Она должна знать. Разве она не сказала мне об этом сегодня! Гарольд занес руку, чтобы ударить его по лицу, его гнев был слишком велик, чтобы выразить его словами. Но другой, заметив движение и отрезвляюще осознав опасность, поспешно заговорил:

‘ Не распускай волосы! Ты знаешь гораздо больше, чем я. Говорю тебе, она сказала мне это и многое другое сегодня утром, когда просила меня жениться на ней.

Сердце Гарольда похолодело как лед. В звуке голоса, говорящего правду, есть что-то такое, что настоящий мужчина может распознать. Во всех полупьяных высказываниях Леонарда сквозила такая доля правды, что Гарольд понял это. Он чувствовал, что его голос был слабым и глухим, когда он говорил, и счел необходимым сначала дать своего рода официальное опровержение такому чудовищному заявлению:

- Лгунья!

‘ Я не лжец! ’ ответил Леонард. Он с удовольствием ударил бы его в ответ на такое слово, если бы чувствовал себя способным на это. ‘Она попросила меня жениться на ней сегодня на холме над домом, куда я пришел, чтобы встретиться с ней по предварительной договоренности. Вот! Я докажу тебе это. Прочти это!’ Говоря это, он распахнул пальто и шарил в нагрудном кармане. Он достал письмо и протянул его Гарольду, который взял его дрожащей рукой. К этому времени поводья ослабли, и лошадь шла тихо. Был лунный свет, но его было недостаточно, чтобы читать. Гарольд наклонился, поднял стоявший рядом с ним фонарь дальнего света и повернул его так, чтобы можно было прочесть надпись на конверте. Он с трудом удерживал ни лампу, ни бумагу, его рука так дрожала, когда он увидел, что направление написано почерком Стивена. Он возвращал листок, когда Леонард снова сказал:

‘ Открой это! Прочти! Ты должен это сделать; говорю тебе, ты должен! Ты назвал меня лжецом, а теперь должен прочесть доказательства того, что я не лжец. Если ты этого не сделаешь, мне придется попросить Стивена заставить тебя! Прежде чем в голове Гарольда промелькнула быстрая мысль о том, что может вынести девушка, если ее попросят принять участие в такой ссоре. Он даже сам не смог бы действовать наилучшим образом, если бы не знал правды ... Он вынул письмо из конверта и поднес его к лампе, бумага трепетала, словно на ветру, от дрожи его руки. Леонард наблюдал, и тусклый блеск его глаз вспыхнул злобным удовольствием, когда он увидел заботу собеседника. Он был ему должен, и, клянусь Богом, он заплатит. Если бы его не ударили — не придушили — не назвали лжецом!..

По мере того, как он читал эти слова, лицо Гарольда прояснялось. ‘ Ах ты, адский юный негодяй! ’ сердито сказал он. - Это письмо - не что иное, как простая записка от юной девушки старому другу—товарищу по играм с просьбой прийти к ней по какому-нибудь пустяковому поводу. А ты истолковываешь это как предложение руки и сердца. Ах ты, собака! Говоря это, он держал письмо, не обращая внимания на протянутую руку собеседника, готового забрать его обратно. В глазах Леонарда появился опасный блеск. Он знал своего человека и знал правду о том, что тот сам сказал, и он чувствовал, всей силой своей низкой души, как лучше всего он мог его помучить. По самой силе гнева Гарольда, по остроте его беспокойства, по облегчению его души, выраженному в его глазах и голосе, его противник понял ревность того, кто почитает — и любит. С каждой секундой Леонард становился все более трезвым и все лучше способным претворять свою собственную идею в жизнь.

-Отдайте мне мое письмо! - начал он.

‘ Подождите! ’ сказал Гарольд, вставляя лампу обратно в розетку. ‘ Сейчас будет достаточно. Возьми свои слова обратно!"

‘ Что? Забрать что обратно?

- Эта подлая ложь; что мисс Норман попросила тебя жениться на ней.

Леонард чувствовал, что в физической борьбе за обладание письмом его одолеют; но его страсть становилась все холоднее и злобнее, и голосом, резким, как змеиное шипение, он говорил медленно и обдуманно. Теперь он был совершенно трезв; опьянение мозга и крови на время исчезло из-за силы его холодной страсти.

‘ Это правда. Клянусь Богом, это правда, каждое слово! Это письмо, которое вы хотите украсть, является лишь доказательством того, что я отправился на встречу с ней в Кейстер Хилл по назначению. Когда я добрался туда, она уже ждала меня. Там она заговорила о шалете, и сначала я не понял, что она имеет в виду...

В его голосе звучала такая убежденность, такая торжествующая правда, что Гарольд был убежден.

‘ Прекрати! ’ прогремел он. ‘ Прекрати, ничего мне не говори. Я не хочу слышать. Я не хочу знать. Он закрыл лицо руками и застонал. Дело было не в том, что говоривший был незнакомцем, в этом случае он был бы уже далеко в смерти от удушения; он знал Леонарда всю свою жизнь и был другом Стивена. И он говорил правду.

Зловещий блеск глаз Леонарда стал еще ярче. Он был подобен змее, когда готовится нанести удар. Таким образом, он нанес удар.

‘ Я не остановлюсь. Я продолжу и скажу тебе все, что захочу. Ты назвал меня лжецом — дважды. Ты также называл меня другими именами. Сейчас ты услышишь правду, всю правду и ничего, кроме правды. И если ты не хочешь меня слушать, это сделает кто-нибудь другой.’ Гарольд снова застонал; глаза Леонарда заблестели еще больше, а зловещая улыбка на его лице стала шире по мере того, как он все больше и больше ощущал свою силу. Он продолжал говорить с холодной намеренной злобой, но инстинктивно настолько придерживаясь абсолютной правды, что мог быть уверен, что причинит себе больше всего боли. Другой слушал, похолодев сердцем и физически; его вены и артерии, казалось, застыли.

Я ничего не буду рассказывать вам о ее милом смущении; о том, как срывался ее голос, когда она умоляла; как она краснела и заикалась. Да ведь даже я, привыкший к женщинам, к их миловидным манерам, к их страстям, к их румянцу и бурным упрекам, какое-то время не совсем понимал, к чему она клонит. Так что, наконец, она высказалась довольно откровенно и сказала мне, какой любящей женой она была бы мне, если бы я только взял ее! Гарольд ничего не сказал; он только слегка покачнулся, как от боли, и руки его опустились. Другой продолжал:

‘ Это то, что произошло сегодня утром на Кэстер-Хилл под деревьями, где я встретилась со Стивен Норман по ее собственной договоренности; честно говоря, это то, что произошло. Если ты мне сейчас не веришь, можешь спросить Стивена. Мой Стивен! ’ добавил он в последней вспышке яда, когда в луче лунного света, пробивающегося сквозь щель в тенистом лесу, он увидел мертвенную бледность лица Гарольда. Затем он резко добавил, протягивая руку:

- А теперь отдай мне мое письмо!

В последние несколько секунд Гарольд размышлял. И поскольку он думал о благе, о безопасности Стивена, его мысли летели быстро и верно. Сам тон этого человека, неприкрытая злоба, скрытое презрение, когда он говорил о той, кого боготворили другие, показали ему опасность — ужасную непосредственную опасность, которой она подвергалась со стороны такого человека. Инстинктивно действуя разумом, работающим на женщину, которую он любит, так же верно, как игла на Шест, он заговорил спокойно, добавляя в тон насмешку, чтобы вывести из себя своего собеседника — теперь это был поединок мозгов против мозгов, и ради Стивена:

‘ И, конечно, ты согласился. Естественно, ты бы согласился! Другой попал в ловушку. Он не мог удержаться, чтобы не подколоть своего оппонента, еще раз доказав его неправоту.

‘ О нет, я этого не делала! Стивен - хорошая девушка, но ее хочется немного приструнить. Сейчас она слишком высокомерна и хочет слишком сильно командовать парнем. Я хочу быть хозяином в своем собственном доме; и она должна начать так, как ей придется продолжать. Я дам ей немного подождать, а потом постепенно уступлю ее ласкам. Она славная девушка, несмотря на свои рыжие волосы, и, в конце концов, она будет не такой уж плохой!

Гарольд слушал, застыв в неподвижном и немом изумлении. Слышать, как о Стивен отзываются таким образом, ужаснуло его. Из всех женщин только она!…Леонард так и не узнал, насколько близок он был к внезапной смерти, когда откинулся на спинку стула, его глаза снова потускнели, а подбородок опустился. Опьянение, которое было остановлено его страстью, снова давало о себе знать. Гарольд вовремя заметил его состояние и остановил собственное движение, чтобы схватить его за горло и повалить на землю. Пока он смотрел на него с презрительной ненавистью, тележка накренилась, и Леонард упал вперед. Гарольд инстинктивно обхватил его рукой и поддержал. Как только он это сделал, пришло забытье прерванного сна; подбородок Леонарда опустился на грудь, и он прерывисто задышал.

Пока он ехал дальше, мысли Гарольда метались в смятении. Смутные представления о крайних мерах, которые он должен предпринять, вспыхивали и меркли. Намерение вращалось само по себе, пока не проявилась его слабая сторона, и от него отказались. Он не мог сомневаться в истинности утверждения Леонарда относительно предложения руки и сердца. Он не понимал этого и не пытался понять. Его собственная любовь к девушке и горькое осознание ее тщетности сделали его настолько безнадежным, что в его собственном отчаянии вся тайна ее поступка и причина его были растворены и утеряны.

Его единственной целью сейчас была ее безопасность. По крайней мере, одну вещь он мог сделать: честным или подлым путем заткнуть рот Леонарду, чтобы другие не узнали о ее позоре! Он громко застонал, когда эта мысль пришла ему в голову. После этого первого шага он пока ничего не мог сделать, ни о чем не мог думать. И он не мог сделать этот первый шаг до тех пор, пока Леонард не протрезвеет настолько, что сможет понять.

И вот, ожидая, когда это время настанет, он поехал дальше сквозь тихую ночь.

ГЛАВА XIII

РЕШИМОСТЬ ГАРОЛЬДА

Пока они продолжали свой путь, Гарольд заметил, что дыхание Леонарда стало более ровным, как во сне. Поэтому он ехал медленно, чтобы собеседник мог снова прийти в себя до того, как они подъедут к воротам поместья его отца; ему нужно было сказать кое-что важное, прежде чем они расстанутся.

Видя, что он так мирно спит, Гарольд пристегнул его ремнем, чтобы он не упал со своего места. Тогда он мог позволить своим мыслям течь более свободно. Ее безопасность была его непосредственной заботой; снова и снова он обдумывал, что ему следует сказать Леонарду, чтобы обеспечить его молчание.

Пока он размышлял, нахмурив брови, рядом с ним раздался голос Леонарда:

‘ Это ты, Гарольд? Я, должно быть, спал! Гарольд молчал, пораженный произошедшей переменой. Леонард продолжал, совершенно бодрый и связный:

‘ Клянусь Богом! Должно быть, я был здорово подстрижен. Я ничего не помню после того, как спустился по лестнице клуба, а вы с портье помогли мне подняться сюда. Послушай, старина, ты надежно и крепко меня привязал. С твоей стороны было очень мило позаботиться обо мне. Надеюсь, я не доставил тебе неприятностей! Гарольд мрачно ответил:

‘ Это было не совсем так, как я должен был это назвать! Затем, пристально посмотрев на своего спутника, он спросил: "Ты уже совсем проснулся и протрезвел?"

‘ Вполне. Ответ прозвучал вызывающе; в тоне спрашивающего было что-то воинственное и агрессивное. Прежде чем продолжить, Гарольд придержал лошадь. Теперь они пересекали голую вересковую пустошь, где в радиусе мили можно было легко разглядеть все, что угодно. Они были совершенно одни, и их никто не потревожит. Затем он повернулся к своему спутнику.

‘ Ты много болтал во сне, когда был пьян, — если это был сон. Ты выглядел бодрствующим! Леонард ответил:

‘ Я ничего этого не помню. Что я такого сказал?

‘ Я собираюсь рассказать тебе. Ты сказал что-то настолько странное и неправильное, что должен ответить за это. Но сначала я должен узнать правду.

‘ Должен! Ты настоящий диктатор, - сердито сказал Леонард. ‘ Должен ответить за это! Что ты имеешь в виду?

- Вы были сегодня на Кэстер-Хилл? - спросил я.

- А тебе-то что до этого? В вызывающих, сварливых намерениях не было ни малейшего сомнения.

‘ Ответь мне! это был ты? Голос Гарольда был сильным и спокойным.

‘ А если бы и был? Это не ваше дело. Я что-нибудь сказал в том, что вы вежливо назвали моим пьяным сном?

- Ты это сделал.

- Что я такого сказал?

‘ Я расскажу тебе со временем. Но по ходу дела я должен знать правду. В этом деле замешан еще кое-кто, и я должен знать по ходу дела. Вы можете легко судить по тому, что я говорю, прав ли я.

‘ Тогда спрашивай, и будь ты проклят! Спокойный голос Гарольда, казалось, успокоил возмущение собеседника, когда он продолжил:

- Вы были сегодня утром на Кэстер-Хилл? - спросил я.

- Я был.

- Вы встретили там мисс... леди?

‘ Что…Я сделал!

‘ Это было по предварительной договоренности? Леонарду, казалось, пришла в голову какая-то идея или полувоспоминание; он полусознательно пошарил в нагрудном кармане. Затем он гневно выпалил:

- Вы забрали мое письмо! - воскликнул я.

‘ Я знаю ответ на этот вопрос, ’ медленно произнес Гарольд. ‘ Вы сами показали мне письмо и настояли, чтобы я его прочел. Сердце Леонарда дрогнуло. Казалось, он инстинктивно боялся того, что надвигалось. Гарольд продолжал спокойно и безжалостно:

- Поступало ли между вами предложение руки и сердца?

‘ Да! Ответ прозвучал вызывающе; Леонарду начало казаться, что он прижат спиной к стене.

‘ Кто это сделал? Ответом была внезапная попытка нанести удар, но Гарольд вовремя опустил его руку и удержал ее. Леонард, хотя и был довольно сильным человеком, был бессилен в этой железной хватке.

‘ Ты должен ответить! Мне необходимо знать правду.

‘ Почему ты должен? Какое ты имеешь к этому отношение? Ты не мой сторож! И не Стивена; хотя, осмелюсь сказать, тебе хотелось бы им быть! Это оскорбление охладило нарастающую страсть Гарольда, хотя и сжало его сердце.

‘ Мне приходится иметь с этим дело, потому что я так решил. Ты можешь найти ответ, если хочешь, в своем последнем оскорблении! Теперь пойми меня правильно, Леонард Эверард. Ты знаешь меня давно; и ты знаешь, что я буду делать то, что я скажу. Так или иначе, твоя или моя жизнь может зависеть от твоих ответов мне — если это необходимо! Леонард почувствовал, что его подтягивают. Он хорошо знал силу и целеустремленность этого человека. С легким смешком, который и так показался ему пустым, он ответил:

‘ Что ж, школьный учитель, раз вы задаете вопросы, полагаю, я могу на них и ответить. Продолжайте! Следующий! Гарольд продолжал тем же спокойным, холодным голосом:

-Кто сделал предложение руки и сердца?

- Она так и сделала.

- Это... это было сделано сразу и напрямую или после какого-то предварительного предложения?

‘ Через некоторое время. Сначала я не совсем понял, к чему она клонит. Последовала долгая пауза. С усилием Гарольд продолжил:

‘ Ты согласился? Леонард колебался. С по-настоящему злобным видом он посмотрел на своего крупного, крепко сложенного спутника, который все еще держал его руку как в тисках. Затем, не видя выхода, он ответил:

‘ Я этого не делал! Но это не значит, что я не сделаю! ’ добавил он вызывающе. К его удивлению, Гарольд внезапно отпустил его руку. В его тоне была мрачность, когда он сказал:

‘ Хватит! Теперь я знаю, что ты сказал правду, как трезвый, так и пьяный. Больше тебе ничего не нужно говорить. Остальное я знаю. Большинству мужчин — даже таким скот, как ты, если таковые имеются, — было бы стыдно даже подумать о том, что ты сказал, сказал открыто мне, ты, собака. Ты мерзкий, предательский, подлый пес!"

- Что я такого сказал?

- Я знаю, что вы сказали, и я этого не забуду. - Продолжал он, и его голос превратился в суровое судебное высказывание, как будто он произносил смертный приговор:

‘ Леонард Эверард, вы подло обошлись с леди, которую я люблю и почитаю больше, чем собственную душу. Вы оскорбили ее в лицо и за ее спиной. Вы так нелояльно отозвались о ней и о ее безумном поступке, так доверившись вам, и так показали свое намерение причинить ей, намеренно или непреднамеренно, горе, что я говорю вам здесь и сейчас, что отныне ваша жизнь в ваших руках. Если ты когда-нибудь упомянешь хоть одной живой душе о том, что сказал мне дважды сегодня вечером, даже если ты тогда был бы ее мужем; если ты причинишь ей вред, хотя она тогда была бы твоей женой; если ты опозоришь ее публично или наедине, я убью тебя. Да поможет мне Бог!"

Больше он не сказал ни слова, но, взяв поводья, молча поехал дальше, пока они не подъехали к воротам Бриндхоу, где он знаком велел ему выходить.

Он молча отъехал.

Добравшись до своего дома, он отправил слугу спать, а сам отправился в свой кабинет, где заперся. Тогда, и только тогда, он позволил своим мыслям развернуться в полную силу. Впервые с тех пор, как был нанесен удар, он посмотрел прямо в лицо перемене в своей собственной жизни. Он любил Стивен так долго и так искренне, что теперь ему казалось, что эта любовь была самой основой его жизни. Он не мог вспомнить времени, когда бы не любил ее; далеко назад, в то время, когда он, большой мальчик, взял ее, маленькую девочку, под свою опеку и посвятил ей всего себя. Он вырос в убеждении, что столь сильная и столь последовательная привязанность, хотя он никогда не говорил об этом, даже не намекал на это и не предполагал, стала частью ее жизни так же, как и его собственной. И это был конец этой мечте! Она не только не заботилась о нем, но и обнаружила, что в сердце у нее настолько пусто, что ей нужно сделать предложение руки и сердца другому мужчине! Несомненно, за таким поступком, совершенным ею, стояло что-то большее, чем он сейчас знал или мог понять. Почему она должна просить Эверарда жениться на ней? Почему она должна просить какого-то мужчину? Женщины так не поступают!…Тут он сделал паузу. ‘ Женщины так не поступают. Внезапно ему вспомнились фрагменты дискуссий, в которых Стивен принимал участие и в которых обсуждались вопросы, связанные с общепринятыми нормами. Эти смутные и обрывочные воспоминания приносили утешение его сердцу, хотя его мозг пока не мог постичь причину этого. Он знал, что Стивен придерживался нетрадиционных представлений о равенстве полов. Возможно ли, что она действительно проверяла одну из своих теорий?

Эта мысль так взволновала его, что он не мог оставаться спокойным. Он встал и прошелся по комнате. Каким-то образом он почувствовал, что забрезжил свет, хотя и не мог определить его источник или догадаться о конечной мере его полноты. Тот факт, что Стивен совершила такой поступок, было трудно вынести; но еще тяжелее было думать, что она совершила такой поступок без мотива; или хуже того: с любовью к Леонарду в качестве мотива! Он вздрогнул и замолчал. Она не могла любить такого мужчину. Это было чудовищно! И все же она сделала это…‘ О, если бы у нее был кто-нибудь, кто мог бы посоветовать ей, удержать ее! Но у нее не было матери! Не было матери! Бедный Стивен!

Жалость не к себе, а к женщине, которую он любил, охватила его. Тяжело опустившись за свой стол, он закрыл лицо руками, и его могучие плечи затряслись.

Долго, очень долго после того, как буйство его эмоций прошло, он сидел неподвижно, думая со всей силой и искренностью, какие только знал; думая для блага Стивена.

Когда сильный человек думает бескорыстно, из этого может выйти что-то хорошее. Он может ошибаться; но вывод его рассуждений должен быть в основном правильным. Так было и с Гарольдом. Он знал, что ничего не знает о женщинах и о женской природе в отличие от мужской. Единственной женщиной, которую он когда-либо хорошо знал, была Стивен; и ее в ее молодости и незнании мира и самой себя едва ли было достаточно, чтобы снабдить его информацией для удовлетворения его нынешних потребностей. Для чистоплотного мужчины его возраста женщина - это нечто божественное. Только когда в более поздней жизни разочарование и жизненный опыт вбили горькую правду в его мозг, он начинает понимать, что женщина не ангельская, а человеческая. Когда он узнает больше и обнаружит, что она похожа на него самого, человечная и ограниченная, но с такими качествами чистоты, искренности и выносливости, которые ставят его собственные в позор, он осознает, насколько лучшей помощницей она является для человека, чем могли бы быть смутные, нереальные создания из его грез. И тогда он сможет поблагодарить Бога за Его доброту за то, что, когда Он мог бы дать нам Ангелов, Он дал нам женщин!

В одном, несмотря на кажущиеся факты, он был уверен: Стивен не любил Леонарда. Каждая клеточка его существа возмущалась при этой мысли. Она такой возвышенной натуры, он такой низменный. Она такая благородная, он такой подлый. Бах! поверить в это было невозможно.

Невозможно! В этом было проявление его невежества; все возможно, когда дело касается любви! Характерным для этого человека было то, что мысленно он отказался, по крайней мере на данный момент, от своей собственной боли. Он по-прежнему любил Стивена всей силой своей натуры, но для него эгоистичная сторона перестала существовать. Он пытался услужить Стивену, и все остальные мысли должны были уступить место. Он был удовлетворен тем, что она каким-то образом любила его, в какой-то степени; и он надеялся, что со временем эта детская любовь созреет, так что в конце концов наступит взаимная привязанность, которая была самой сущностью Небес. Он все еще верил, что она каким-то образом любит его; но будущее, основанное на надежде, теперь было разрушено внезапной и беспощадной рукой. Она действительно сделала предложение руки и сердца другому мужчине. Если бы мысль о браке с ним когда-нибудь приходила ей в голову, она могла бы не сомневаться в своих чувствах к другому.…И все же? И все же он не мог поверить, что она любит Леонарда; даже если бы все цепочки рассуждений в конце концов привели к этому выводу. Единственное, с чем ему сейчас приходилось смириться, так это с тем, что какой бы ни была степень привязанности Стивена к нему, это не была любовь в том виде, в каком он ее понимал. Он решительно отвернулся от мысли о своей собственной стороне дела и попытался найти какое-нибудь оправдание поступку Стивена.

‘Ищите, и вы найдете; стучите, и вам отворят’, возможно, имеет как общее, так и особое значение. Именно благодаря терпеливым неустанным поискам было найдено много ценных вещей. Только после многих долгих размышлений поиски и стук привели к эффективному результату. Гарольд пришел к убеждению, поначалу смутному, но по мере накопления доказательств становившемуся все более определенным, что поступок Стивен был вызван каким-то безумным девичьим желанием проверить свою собственную теорию, доказать самой себе правильность собственных рассуждений, непоколебимость собственной цели. Он не стал продолжать анализ дальше, потому что, расхаживая по комнате с частью тяжести, снятой с сердца, он заметил, что небо начало светлеть. Скоро наступит новый день, и ему нужно будет поработать. Инстинктивно он понимал, что Стивен ждут неприятности, и чувствовал, что в такой час должен быть рядом с ней. Всю свою жизнь она привыкала к нему. В своих горестях довериться ему, рассказать о своих бедах, чтобы они уменьшились и прошли; усилить свои радости, сделав его более соучастником в них.

Наступление нового дня вдохновило Гарольда. Предстояла работа, и эта работа должна быть основана на размышлениях. Его мысли должны принять практическое направление; что он должен был сделать, чтобы помочь Стивен? Тут его впервые осенило понимание определенного унижения, которому она подверглась; ей отказали! Она, которая так далеко сошла с пути девичьей сдержанности, по которому всегда шла, что сделала предложение руки и сердца мужчине, получила отказ! Он не знал, не мог знать в полной мере меру такого унижения для женщины, но, во всяком случае, мог догадаться о какой-то части. И это предположение заставило его заскрежетать зубами в бессильной ярости.

Но из этой ярости пришло вдохновение. Если Стивен была унижена отказом одного мужчины, не может ли это быть уменьшено, если она, в свою очередь, откажет другому? Гарольд так хорошо знал искренность своей собственной любви и глубину собственной преданности, что был доволен тем, что не мог ошибиться, предоставив девушке возможность отказать ему. Было бы своего рода бальзамом для ее израненной души узнать, что взгляды Леонарда разделяют не все мужчины. Что были и другие, которые сочли бы за радость служить ей в качестве рабов. Когда она откажет ему, ей, возможно, станет легче на душе. Конечно, если она не откажет ему.…Ах! что ж, тогда откроются врата Рая.…Но этого никогда не будет. Прошлое невозможно стереть! Все, что он мог сделать, это служить ей. Он уйдет пораньше. Такой человек, как Леонард Эверард, мог создать какие-нибудь новые осложнения, а настоящее было достаточно скверным.

Для него это было достаточно скверно, подумал он наконец. Она могла растоптать его, но это было ради нее. А ему какое это имело значение? Худшее было впереди. Теперь все было позади!

ГЛАВА XIV

БУКОВАЯ РОЩА

На следующее утро после этого предложения Стивен отправилась прогуляться в буковую рощу, расположенную неподалеку от дома, который с детства был ее любимым местом обитания. Он находился не на непосредственной дороге, ведущей куда-либо, и поэтому у кого-либо из домашних или из сада не было возможности проходить через него или рядом с ним. Она не надела шляпу, а взяла только зонт от солнца, которым пользовалась, проходя по лужайке. Роща находилась сбоку от дома, подальше от ее комнаты и зала для завтраков. Добравшись до его тени, она почувствовала, что наконец-то осталась одна.

Роща была привилегированным местом. Давным-давно огромное количество молодых буков было посажено так густо, что по мере роста они вытягивались прямо и без ветвей в своей борьбе за свет. Только когда они достигли значительной высоты, их прореживали; и тогда прореживание было произведено настолько, что, когда высокие ветви начали пробиваться на более свободном пространстве, они со временем сошлись и переплелись так тесно, что во многих местах образовали идеальный экран из тени листьев. Тут и там виднелись расщелины или отверстия, через которые проходил свет; в таких местах трава была тонкой и зеленой, или дикие гиацинты в положенное время года окрашивали землю в голубой цвет. В роще было оставлено несколько широких аллей: большие широкие дорожки, где мягкая трава росла короткой и тонкой, а по краям свисали ветви и пробивался подлесок из лавра и рододендрона. В дальних концах этих аллей стояли маленькие мраморные павильоны, построенные в классическом стиле, который господствовал в садах двести лет назад. Ближние концы некоторых из них примыкали к широкой полосе воды, от краев которой отходили огромные пологие берега изумрудной лужайки, усеянные тут и там огромными лесными деревьями. Роща была защищена ха-ха, так что в нее никогда не вторгались извне, и слугам дома, как прислуге, так и садовникам и конюхам, всегда запрещалось входить в нее. Таким образом, за долгое время он превратился в тихое и уединенное место для членов семьи.

В это успокаивающее место пришла Стивен со своей болью. Долгое самоограничение в то утро почти довело ее до безумия, и она искала уединения как успокоительного для своей измученной души. Долгая мука третьей бессонной ночи, последовавшей за днем унижения и ужаса, на какое-то время подорвала естественную жизнестойкость здоровой натуры. Она так долго находилась в тюрьме своей собственной цели со Страхом в качестве надзирателя; оковы обычной жизни так раздражали ее, что здесь, в привычном уединении этого места, где с детства она привыкла свободно двигаться и думать, она чувствовала себя пленницей, сбежавшей из надоедливого заточения. Поскольку Стивен все это время была свободна двигаться и говорить, подобные возможности свободы не взывали к ней. Однако сдерживаемая страсть в ней нашла свое собственное облегчение. Ее голос был тих, и она двигалась медленными шагами, часто останавливаясь между зелеными стволами деревьев в прохладной тени; но мысли ее были свободны, и страсть находила выход. Ни один посторонний, видевший высокую, царственную девушку, медленно пробирающуюся между деревьями, не смог бы представить себе ту неистовую страсть, которая пылала в ней, если бы он не был достаточно близко, чтобы видеть ее глаза. Привычка к физической сдержанности, к которой она привыкла всю свою жизнь и которая была усилена опытом последних тридцати шести часов, все еще владела ею, даже здесь. Постепенно привычка к безопасности начала преобладать, и оковы рассеялись. Сюда она пришла со всеми своими детскими неприятностями. Здесь она боролась с собой и победила себя. Здесь духи этого места были с ней, а не против нее. Здесь память во второй степени, привычка, давала ей полное ощущение духовной свободы.

Пока она ходила взад и вперед, ярость ее духа меняла свою цель: от сдержанности к своим конечным причинам; и главная из них - гордость, которая была так тяжело задета. Как она ненавидела прошедший день, и как больше всего на свете она ненавидела себя за свою роль в нем; свое безумное, глупое, идиотское самомнение, которое натолкнуло ее на мысль о подобном поступке и подтолкнуло к горькому концу его совершения; свое упрямое упорство в упорстве, когда каждая клеточка ее существа возмущалась этим поступком, и когда глубоко в ее душе было сдерживающее ощущение его тщетности. Как она могла опуститься до такого: просить мужчину... О! какой позор, какой позор во всем этом! Как она могла быть настолько слепа, чтобы думать, что такой мужчина достоин!..

Посреди вихря ее страсти мелькнул одинокий проблеск облегчения: она с уверенностью знала, что не любит Леонарда; что она никогда не любила его. Холодное презрение к нему, страх перед его будущими поступками, основанный на неверии в существование той более тонкой натуры, которую она ему приписывала, - все это убедительно доказывало ей, что на самом деле он никогда не мог быть в заколдованном кругу ее внутренней жизни. Если бы она только знала об этом, то еще более убедительным доказательством ее безразличия к нему было то, с какой готовностью ее мысли пролетали мимо него в своем кружении. На мгновение она увидела в нем средоточие множества навязчивых страхов, но ее собственное ощущение превосходства свело на нет силу этого видения. Она была в состоянии справиться с ним и его поступками, если бы в этом была такая необходимость. И вот ее мысли вернулись к личной стороне ее проблемы: к ее слепоте, ее безумию, ее позору.

По правде говоря, она делала хорошую работу для себя. Ее разум работал по-настоящему и с благотворной целью. Одну за другой она преодолевала ложные причины своей страсти и приближалась к концу, в котором она встретится лицом к лицу с самой собой и настолько искренне возложит вину за то, что было, что сделает это предостерегающим и облагораживающим уроком своей жизни. Она задвигалась быстрее, метаясь взад и вперед, как пантера в клетке, когда ее одолевает желание лесной свободы.

То, что составляет иронию жизни, возможно, никогда не будет понято в ее случайном аспекте ограниченным человеческим разумом. "Почему’, ‘зачем’ и ‘как’ это должно быть понято только тем Премудрым разумом, который может заглядывать как в будущее, так и в настоящее, и видеть далеко идущие последствия тех схем конечного развития, к которым стремится проявление завершенного характера.

Любому смертному показалось бы прискорбным, что Стивен в ее одиночестве, когда ее страсть доводила себя до конца, который мог бы быть хорошим, прервалась, что отбросило бы ее назад таким образом, что умножило бы ее пагубную силу. Но опять же, частью Великого Плана является использование инструментов, использование которых ограниченный человеческий разум никогда не смог бы предугадать: кажущееся добро ко злу, кажущееся зло к добру.

Пока она металась взад и вперед, ее бушующий дух побуждал к неистовым движениям, взгляд Стивена привлекла фигура мужчины, идущего по проходам в роще. В такое время любое прерывание ее страсти было поводом для усиления гнева; но присутствие человека было подобно сквозняку в натопленной печи. Больше всего в ее теперешнем душевном состоянии присутствие мужчины — ибо мысль о мужчине стояла за всеми ее тревогами - было подобно торнадо, обрушившемуся на горящий лес. Кровь из ее измученного сердца, казалось, прилила к мозгу и залила глаза. Она "увидела кровь"!

Не имело значения, что мужчину, которого она видела, она знала и которому доверяла. Действительно, это лишь подлило масла в огонь. В присутствии незнакомца к ней, несомненно, вернулась бы часть ее обычной сдержанности. Но теперь необходимость в этом отпала; Гарольд был ее альтер-эго, и в его присутствии она чувствовала себя в безопасности. В этом аспекте он был лишь более высоким и разумным воспроизведением деревьев вокруг нее. В другом аспекте он был подходящей жертвой, тем, на кого можно напасть. Когда гнев ядовитой змеи раскрывает ее железу, а клык наполнен ядом, она должна во что-то ударить. Он не останавливается и не обдумывает, что это может быть; он наносит удар, хотя это может быть камень или железо. Поэтому Стивен подождала, пока ее жертва окажется на расстоянии удара. Ее черные глаза, яростные от страсти, с кровавым ободком, как у кобры, сверкнули, когда он прошел к ней между стволами деревьев, горя желанием исполнить свое преданное поручение.

Гарольд был целеустремленным человеком. Если бы это было не так, он никогда бы не пришел со своим нынешним поручением. Никогда, пожалуй, ни один поклонник не отправлялся на поиски с таким тяжелым сердцем. Вся его жизнь, с самого детства, была сосредоточена вокруг девушки, которой сегодня он пришел служить. Все его мысли были о ней, и сегодня все, чего он мог ожидать, - это мягкого отказа от всех своих надежд, так что его будущая жизнь была бы в лучшем случае пустой.

Но он будет служить Стивену! Его боль, возможно, пойдет ей на пользу; в определенной степени она должна облегчить ее душевное равновесие. Ее уязвленная гордость найдет хоть какое-то утешение…По мере того как он подходил ближе, чувство, что он должен сыграть роль, по-настоящему сыграть первого, охватывало его все сильнее и сильнее и наполняло горьким сомнением в своих силах. Тем не менее, он смело продолжал. Это было частью его плана - делать вид, что он приходит с нетерпением, как и подобает приходить влюбленному; и вот он пришел. Когда он сблизился со Стивен, все очарование ее присутствия, как и прежде, охватило его. В конце концов, он любил ее всей душой; и представился случай сказать ей об этом. Даже в плачевном состоянии его костюма в этом усилии было свое очарование.

Стивен приучила себя к своему обычному отношению к нему; и это тоже, поскольку усилие было основано на правде, далось ей с определенной легкостью. В настоящее время, при ее теперешнем расположении духа, ничто в огромном мире не могло доставить ей удовольствия; наступившая легкость, если и не изменила ее цели, то увеличила ее силу. Их обычным приветствием, начатым, когда она была совсем крошкой, было ‘Доброе утро, Стивен!’ ‘Доброе утро, Гарольд!’ Это настолько вошло в привычку, что теперь с ее стороны это звучало механически. Нежное упоминание о днях детства, хотя и задело ее собеседницу за живое, ей не понравилось, поскольку она не придавала этому особого значения. Если бы такая мысль пришла ей в голову, она, возможно, смягчилась бы даже до слез, потому что Гарольд всегда был глубоко в ее сердце. Как и следовало ожидать, учитывая ее характер и душевное состояние, она начала первой:

- Полагаю, ты хочешь поговорить со мной по какому-то особому поводу, Гарольд, раз пришел так рано.

‘ Да, Стивен. Очень особенный!

‘ Вы были в доме? ’ спросила она тихим голосом, в котором могло прозвучать предупреждение. Теперь она была настолько подозрительна, что заподозрила даже Гарольда в — в том, чего не знала. Он ответил со всей простотой:

‘ Нет. Я пришел прямо сюда.

‘ Как ты узнал, что я должна быть здесь? Теперь ее голос был не только тихим, но и ласковым. Не подумав, Гарольд сбился с пути. Его намерения были настолько целеустремленными, а его невежество в отношении женщин настолько полным, что он не признавал даже элементарных истин:

- Я знал, что ты всегда приходила сюда, давным-давно, когда была ребенком, когда была в — ’ Тут его внезапно осенило, что если бы он, казалось, ожидал, что она в беде, как он намеревался сказать, он выдал бы свою осведомленность о случившемся и тем самым разрушил работу, за которую взялся. Поэтому он закончил предложение неуклюже и бессильно, что, однако, спасло от полного уничтожения, поскольку было точным дословно: ‘в коротких платьях’. Стивену нужно было знать немного больше. Ее быстрый интеллект уловил тот факт, что здесь была какая-то цель, о которой она не знала и не понимала. Она, конечно, предположила, что это каким-то образом связано с ее безумным поступком, и по мере того, как она готовилась узнать больше, ее разум становился все холоднее, равно как и сердце. За последние двадцать четыре часа Стивен превратилась из девочки в женщину, и теперь в ней проснулась вся женская натура. После минутной паузы она сказала с обаятельной улыбкой:

‘ Ну, Гарольд, я уже много лет ношу длинные платья. Почему из-за этого я должна приходить сюда в такой особенный день? Еще не договорив, она почувствовала, что было бы неплохо оставить эту тему для расследования. Он ясно сказал ей все, что мог. Она узнает больше каким-нибудь другим способом. Поэтому она продолжила в игривой манере, как кошка — не котенок — делает, когда у нее есть мышь:

‘ Эта причина не сработает, Гарольд. Она довольно сильно заржавела на стыках. Но не обращай внимания! Скажи мне, почему ты пришел так рано? Гарольду это показалось ниспосланным небом открытием; он сразу же бросился туда:

‘ Потому что, Стивен, я хотел попросить тебя стать моей женой! О! Стивен, разве ты не знаешь, что я люблю тебя? С тех пор, как ты была маленькой девочкой! Когда ты была маленькой девочкой, а я большим мальчиком, я любил тебя. С тех пор я люблю тебя всем сердцем, и душой, и силой. Без тебя мир для меня пуст! Ради тебя и твоего счастья я готов на все — на все!"

Это не было игрой. Когда барьер начала был сломан, его душа, казалось, излилась наружу. Мужчина был трепетен всей своей натурой, и сама душа женщины осознала эту истину. На мгновение пламя радости охватило ее, и на время, пока это длилось, она отбросила все остальные мысли в сторону.

Но подозрение - твердый металл, который нелегко поддается огню. Он может достаточно легко раскалиться до белого каления, но температура его плавления действительно высока. Когда пламя вырвалось наружу, оно израсходовало свою силу; реакция последовала быстро. Сердце Стивен, казалось, превратилось в лед, все тепло и жизнь хлынули в ее мозг. Ее мысли мелькали с убедительной быстротой; в их суматохе не было времени на сомнения. Ее жизнь, хорошо это или плохо, находилась на пересечении путей. Она полностью доверяла Гарольду. Привычкой всей ее жизни, начиная с младенчества, было смотреть на него как на товарища, защитника и сочувствующего друга. Она была настолько абсолютно уверена в его искренней преданности, что это новое переживание более зрелого чувства доставило бы ей радость, если бы оказалось, что все его действия были спонтанными и совершены в неведении о ее позоре. ‘Стыд’ было общим словом, которое теперь подводило итог ее мыслям о своем поведении, когда она сделала предложение Леонарду. Но в этом она должна быть уверена. Она не могла, не осмеливалась идти дальше, пока это не будет улажено. С той же жаждой уверенности, с которой она убедила себя, что Леонард понимает ее попытки, и с той же упрямой смелостью, с которой она настаивала на этом вопросе, она теперь пошла навстречу своему разуму.

- Что ты делал вчера? - спросил я.

‘ Я весь день был в Норчестере. Я уехал рано. Кстати, вот лента, которую вы хотели; я думаю, она точно такая же, как узор. С этими словами он достал из кармана сверток из папиросной бумаги и протянул ей.

‘ Спасибо! - сказала она. - Ты встретил там кого-нибудь из друзей?

‘ Немного. Он ответил осторожно; ему нужно было сохранить секрет.

- Где вы обедали? - спросил я.

-В клубе! - крикнул я. Ему стало не по себе от этого вопроса, но он не видел никакого способа уклониться от ответа, не вызвав никаких подозрений.

‘ Вы видели кого-нибудь из своих знакомых в клубе? Ее голос, когда она заговорила, был немного тверже, немного более напряженным. Гарольд заметил перемену, скорее инстинктивно, чем разумно. Он почувствовал, что в этом кроется опасность, и остановился. Пауза, казалось, внезапно породила новую ярость в груди Стивена. Она чувствовала, что Гарольд играет с ней. Гарольд! Если она не может доверять ему, где же тогда ей искать доверия в мире? Если он не был откровенен с ней, что же тогда означало его ранний приход; то, что он искал ее в роще; его предложение руки и сердца, которое казалось таким внезапным и неподходящим? Должно быть, он видел Леонарда и каким-то образом узнал о ее позорной тайне…Его мотив?

Тут ее разум остановился. Она знала так же хорошо, как если бы об этом трубили с небес, что Гарольд знал все. Но она должна быть уверена... Уверена!

Она стояла прямо, опустив руки по бокам и стиснув их так, что побелели костяшки пальцев; все ее тело было напряжено, как переигрывающая скрипка. Теперь она подняла правую руку и страстным рывком опустила ее вниз.

‘ Отвечай мне! ’ повелительно крикнула она. ‘ Отвечай мне! Почему ты играешь со мной? Ты видел Леонарда Эверарда прошлой ночью? Отвечай мне, я говорю. Гарольд Ан Вулф, ты не лжешь! Отвечай мне!"

Пока она говорила, Гарольд похолодел. Из вопроса он понял, что Стивен разгадал его тайну. Жир разгорелся с удвоенной силой. Он не знал, что делать, и по-прежнему молчал. Она не дала ему времени подумать, а заговорила снова, на этот раз более холодно: Белый террор пришел на смену красному:

‘ Ты не собираешься ответить мне на простой вопрос, Гарольд? Промолчать сейчас - значит обидеть меня! Я имею право знать!"

В своем затруднении, поскольку он чувствовал, что, что бы он ни говорил, он может причинить ей только новую боль, он смиренно сказал:

‘ Не спрашивай меня, Стивен! Неужели ты не понимаешь, что я хочу сделать так, как лучше для тебя? Неужели ты мне не доверяешь? Ее ответ прозвучал резко. Более опытный мужчина, чем Гарольд, тот, кто лучше знал женщин, увидел бы, насколько она взвинчена, и сделал бы жалость стержнем своего будущего поведения, поступков и слов, пока длилась беседа; жалость, и только жалость. Но для Гарольда высокий идеал оставался неизменным. Стивен, которую он любил, была предметом не жалости, а только преданности. Он знал благородство ее натуры и должен был доверять ей до конца. Когда ее молчание и горящие глаза опровергли его просьбу, он ответил на нее тихим голосом:

‘ Я так и сделал! Даже когда он говорил, он был благодарен за одно: ему никоим образом не обещали довериться. Леонард навязал ему это знание; и хотя он миллион раз предпочел бы промолчать, он все еще был свободен говорить. Следующий вопрос Стивена прозвучал еще более холодно:

- Он рассказал вам о своей встрече со мной?

- Он так и сделал.

‘ Он все тебе рассказал? Для него было пыткой отвечать; но он был на костре и должен был это вынести.

‘ Думаю, да! Если бы это было правдой.

‘ Что он тебе сказал? Останься! Я сам спрошу тебя о фактах; в общих чертах. Нам нет необходимости вдаваться в подробности...

‘ О, Стивен! Она властным жестом пресекла его мольбы.

‘ Если я могу углубиться в это дело, то, конечно, и вы сможете. Если я могу вынести стыд рассказа, то вы, по крайней мере, можете вынести стыд выслушивания. Помни, что, зная — зная то, что ты знаешь, или, по крайней мере, то, что ты слышал, — ты мог бы приехать сюда и сделать мне предложение руки и сердца! Это она сказала с холодным, режущим сарказмом, который прозвучал как скрежет грубо заточенного ножа по сырой плоти. Гарольд мысленно застонал; он почувствовал слабость, которая начала проникать в его сердце. Ему потребовалось все его мужское достоинство, чтобы держаться прямо. Он боялся того, что должно было произойти, как в старину некогда замученная жертва боялась грядущих мучений на дыбе.

ГЛАВА XV

ОКОНЧАНИЕ ВСТРЕЧИ

Стивен продолжала своим спокойным, холодным голосом:

‘ Он сказал тебе, что я просила его жениться на мне? Помимо ее воли, когда она произносила эти слова, краска окрасила ее лицо. Это был не румянец; это был не румянец; это был своего рода поток, который захлестнул ее, сделав за несколько секунд еще белее, чем раньше. Гарольд увидел и понял. Он не мог говорить; он молча опустил голову. Ее глаза блеснули холоднее. Безумие, которое, возможно, когда-то было у каждого человека, охватило ее. Такое безумие разрушительно, а здесь было нечто более уязвимое, чем она сама.

‘ Он рассказывал вам, как я давил на него? На этот раз не было красного прилива, и больше никогда, пока длилось интервью. Поклониться в знак согласия было недостаточно; с усилием он ответил:

- Я так и поняла. - Она ответила с ледяным сарказмом:

‘ Вы правильно поняли! О, я не сомневаюсь, что он приукрасил запись какими-нибудь своими шутками. Но вы это поняли, и этого достаточно. После паузы она продолжила:

- Он сказал вам, что отказал мне?

‘ Да! Теперь Гарольд знал, что его пытают и что отказываться нельзя. Она продолжила с легким смешком, который сжал его сердце даже сильнее, чем ее боль.…Стивен - так смеяться!

И я не сомневаюсь, что он приукрасил и это некоторыми из своих прекрасных мужских острот. Я и сам понял, что он обиделся на мой вопрос. Я все прекрасно поняла, он сам мне так сказал! Затем, руководствуясь женской интуицией, она продолжила:

Осмелюсь сказать, что перед тем, как закончить, он сказал что-то доброе о бедняжке, которая любила его; которая любила его так сильно, что ей пришлось нарушить все границы скромности и приличий, которые почитались женщинами ее дома на протяжении тысячи лет! И ты слушал его, пока он говорил! О-х-х! - она задрожала от раскаленного добела гнева, как дрожит неистовый жар в сердце печи. Но ее голос снова стал холодным, когда она продолжила:

‘ Но кто мог не любить его? Девушки всегда любили. Это было такой чудовищной помехой! Осмелюсь сказать, вы все это “поняли”, хотя, возможно, он не выразил это такими простыми словами! Затем презрение, которое до сих пор было скрыто, обратилось на него; и он почувствовал, как на него обрушился поток смертельного холода.

‘ И все же ты, зная, что только вчера он отказал мне — отклонил мою настоятельную просьбу жениться на мне, - приходишь ко мне по горячим следам рано утром и просишь меня стать твоей женой. Я думал, что таких вещей не бывает; что люди более благородны, или более внимательны, или более милосердны! Или, по крайней мере, я привык так думать; до вчерашнего дня. Нет! до сегодняшнего дня. Вчерашние поступки были моими собственными поступками, и я должен был сам понести за них наказание. Я пришел сюда, чтобы в одиночку бороться со своим позором ..."

Тут Гарольд перебил ее. Ему было невыносимо слышать, как Стивен употребляет такое слово по отношению к ней самой.

‘ Нет! Ты не должен говорить “стыд”. Для тебя нет стыда, Стивен. Его не может быть, и никто не должен говорить этого в моем присутствии! В глубине души она восхищалась его словами; в этот момент она почувствовала, что они врезались ей в память, и знала, что никогда не забудет мастерство его лица и осанки. Но слепота гнева овладела ею, и суть этого раскаленного добела гнева в том, что он нападает не на то, что в нас самое низменное, а на то, что является лучшим. То, что Гарольд глубоко переживал, было ее возможностью ранить его еще глубже, чем раньше.

‘ Даже здесь, в уединении, которое я выбрала полем битвы со своим позором, тебе пришлось прийти без приглашения, не подумав о том, что даже менее развитый ум, чем твой, поскольку ты не дурак, догадался бы оставить меня в покое. Говорю вам, мой позор был моим собственным; и я учился принимать свое наказание. Мое наказание! Какими бы мы ни были жалкими созданиями, мы думаем, что нашим наказанием будет то, чего мы хотели бы больше всего: страдать молча и не распространять свой позор!’ Как она настаивала на этом слове, хотя знала, что каждый раз, когда она его произносит, оно ранит в самое сердце любящего ее мужчины. ‘ И все же ты приходишь прямо ко мне во время пыток, чтобы мучить меня еще больше и безграничнее. Ты пришел, ты, кто единственный имел власть вмешаться в мое горе; власть, данная тебе добротой моего отца. Ты приходишь ко мне без предупреждения, тактично говоря, что знал, что я буду здесь, потому что я всегда приходил сюда, когда попадал в беду. Нет— я несправедлив к тебе. “В беде” - это не то, что ты сказала, а то, что я пришла, когда была в коротком платьице. Короткие платьица! И ты пришла сказать мне, что любишь меня. Я полагаю, вы думали, что, раз я отказала одному мужчине, я наброшусь на следующего, который подвернется. Я хотела мужчину. Боже! Боже! что я такого сделала, что такое оскорбление обрушилось на меня? И обрушилось к тому же от руки, которая должна была защитить меня, хотя бы в благодарность за доброту моего отца!’ Она пристально смотрела на него глазами, которые в ее непоколебимом гневе воспринимали все с точностью солнечного рисунка. Она хотела ранить; и ей это удалось.

Но у Гарольда были стальные нервы и мускулы; и когда до них дошел зов, они откликнулись. Несмотря на смертельную боль, он не дрогнул. Он стоял перед ней, как скала, во всем своем великом мужестве; но скала, на вершину которой волны разбрасывали богатую пену, потому что лицо его было белым, как снег. Она видела и понимала; но в охватившем ее безумии она продолжала пробовать новые места и новые способы ранить:

— Я полагаю, вы думали, что эта бедная, заброшенная, презираемая, отвергнутая женщина, которая так сильно хотела выйти замуж, что не могла дождаться, когда мужчина сделает ей предложение, отдастся первому встречному, который бросит ей свой носовой платок; отдаст себя - и свое состояние!

‘ О, Стивен! Как ты можешь говорить такие вещи, думать такие вещи? Протест вырвался у него со стоном. Его боль, казалось, распаляла ее еще больше, удовлетворяла ее ненависть и разжигала безумную страсть:

‘ Почему я вообще тебя увидел? Почему мой отец относился к тебе как к сыну; что, когда ты вырос и окреп благодаря его доброте, ты мог так оскорблять его дочь в самый темный час ее боли и позора! Она почти задохнулась от страсти. Теперь в целом мире не было ничего, чему она могла бы доверять. После паузы он заговорил:

‘ Стивен, я никогда не желала тебе зла. О, не говори таких диких слов. Потом они будут печалить тебя! Я только хотела сделать тебе добро. Я хотела...’ Ее гнев вспыхнул с новой силой:

‘ Ну вот, ты сам это говоришь! Ты только хотел сделать мне добро. Я был таким плохим, что какой угодно муж…О, убирайся с глаз моих! Я молю Бога, чтобы я никогда не видел тебя! Я молю Бога, чтобы мне никогда не видеть вас снова! Иди! Иди! Иди!’

Это был конец! Для честного ума Гарольда такие слова были бы невозможны, если бы за ними не стояли мысли об истине. То, что Стивен — его Стивен, чей образ в его сознании затмевал всех других женщин в мире, прошлых, настоящих и будущих, — могла говорить кому бы то ни было такие вещи, что она могла думать такие вещи, было для него смертельным ударом. Но чтобы она сказала их ему!…Слова, даже те, которые звучат в самой глубине души, подвели его. Он каким-то неизвестным ему образом причинил боль —ранил-убил Стивена; потому что в том Стивене, которого он так долго знал и которому поклонялся, не было ничего лучшего. Она желала, чтобы он ушел; она жалела, что никогда его не видела; она молила Бога никогда больше его не видеть. Жизнь для него была кончена! В мире не могло быть больше счастья, не было больше желания работать, жить!..

Он серьезно поклонился и, не сказав ни слова, повернулся и ушел.

Стивен видел, как он уходил, его высокая фигура двигалась среди стволов деревьев, пока, наконец, не затерялась в их скоплении. Она была так переполнена буйством своей страсти, что выглядела невозмутимой. Даже осознание того, что он уходит, не изменило ее настроения. Она металась взад и вперед среди деревьев, ее движения становились все быстрее и быстрее по мере того, как ее возбуждение начало переходить из ментального в физическое; пока ярость не начала иссякать. Внезапно она остановилась, словно наткнувшись на физический барьер, и со стоном беспомощно опустилась на прохладный мох.

* * * *

Гарольд вышел из рощи, как, кажется, человек выходит во сне. В его голове смешались маленькие и большие события. Направляясь к городу по проселочным дорогам, он, как обычно, обращал внимание на все вокруг, потому что всегда был одним из тех, кто замечает неосознанно или, скорее, непреднамеренно. Долгое время спустя он мог закрыть глаза и вспомнить каждый шаг на пути от того места, где он отвернулся от Стивена, до железнодорожной станции под Норчестером. И много-много раз, когда он открывал их снова, веки были влажными. Он хотел уйти быстро, тихо, никем не замеченный. Повинуясь инстинкту привычного мышления, его мысли обратились к Лондону. Он встретил лишь нескольких человек, и то только местных жителей. Он приветствовал их в своей обычной жизнерадостной манере, но ни с кем не остановился, чтобы заговорить. Он уже собирался взять одиночный билет до Лондона, когда ему пришло в голову, что это может показаться странным, поэтому он попросил вернуть билет обратно. Затем, когда его мысли снова были направлены на сокрытие цели, он послал телеграмму своей экономке, сообщив ей, что его вызывают в Лондон по делу. Только когда он был уже далеко в своем путешествии, он задумался о путях и средствах и оценил свое имущество. Прежде чем достать свой кошелек и записную книжку, он решил, что будет доволен тем, что есть, независимо от того, насколько это мало. Он навсегда покинул Нормандию и все, что ей принадлежало, и отправился прятаться в любую часть мира, которая предоставила бы ему наилучшую возможность. Жизнь закончилась! Не на что было смотреть вперед; не на что оглядываться назад! Настоящее было живой болью, самым легким элементом которой было отчаяние. Однако по мере того, как он удалялся все дальше и дальше, его практический ум начал работать; он обдумывал все так, чтобы продумать в уме, как наилучшим образом он мог бы распорядиться своими делами, чтобы вызвать как можно меньше комментариев и избавить Стивена от возможности беспокойства или огорчения любого рода.

Даже тогда, в душевной агонии, его сердце было с ней; не последней из его проблем было то, что ему придется быть вдали от нее, когда, возможно, она будет нуждаться в нем больше всего. И все же всякий раз, когда он доходил до этой точки в своей бесконечной цепи мыслей, ему приходилось на некоторое время останавливаться, охваченный такой болью, что его способность мыслить была парализована. Он никогда больше не будет, никогда не сможет быть ей полезен. Он ушел из ее жизни, как и она ушла из его жизни; хотя она никогда не была и никогда не сможет исчезнуть из его мыслей. Все было кончено! Все годы нежности, надежды и доверия, удовлетворенной и оправданной веры друг в друга были стерты с лица земли той последней ужасной, жестокой встречей. О! как она могла сказать ему такие вещи! Как она могла подумать об этом! И вот теперь она была в агонии своей безудержной страсти. Хорошо зная по долгому опыту ее характер, он знал, как она, должно быть, страдала, находясь в таком душевном состоянии, забыв обо всех ограничениях своего учения и своей жизни! Бедный, бедный Стивен! Теперь она осталась без отца, как и без матери; и без друзей, как и без отца! Некому было успокоить ее в разгар ее дикой, ненормальной страсти! Некому было утешить ее, когда припадок прошел! Некому посочувствовать ей за все, что она выстрадала! Некому помочь ей возвести новые, лучшие надежды на обломках ее безумных идей! Он с радостью отдал бы за нее жизнь. Только прошлой ночью он был готов убить, что было хуже, чем умереть, ради нее. А теперь быть далеко, неспособным помочь, неспособным даже узнать, как у нее дела. И за ней вечно следовала тень того никчемного человека, который отверг ее любовь и в пьяном бреду бросил ее случайному встречному. Это было слишком горько, чтобы вынести. Как мог Бог легкомысленно возложить такое бремя на плечи того, кто всю свою жизнь старался ходить в трезвости и целомудрии всеми достойными и мужественными способами! Это было несправедливо! Это было несправедливо! Мог ли он что-нибудь для нее сделать? Что угодно! Что угодно!…И так продолжался бесконечный водоворот мыслей!

Лондонский дым уже тускнел на горизонте, когда он начал возвращаться к практическим вопросам. Когда поезд остановился в Юстоне, он вышел из него как человек, для которого смерть была бы радостным облегчением!

Он поселился в тихом отеле и оттуда письмами решал все деловые вопросы, которые были необходимы, чтобы избавить других от боли и неприятностей. Что касается его самого, то он решил отправиться на Аляску, которую считал одним из лучших мест в пока еще нецивилизованном мире для того, чтобы человек мог потерять свою идентичность. В качестве гарантии на старте он сменил имя; и как Джон Робинсон, имя, не привлекающее внимания общественности, он отправился пассажиром на Scoriac из Лондона в Нью-Йорк.

The Scoriac был одним из больших грузовых судов, которые перевозили определенное количество пассажиров. Те немногие предметы первой необходимости, которые он взял с собой, были выбраны с расчетом пригодиться в той замерзшей стране, которую он искал. Что касается остального, он ничего не знал, и ему было все равно, как и куда идти. Его смутной целью было пересечь Американский континент до Сан-Франциско, а там отправиться в высокие широты к северу от реки Юкон.

* * * *

Когда Стивен начала приходить в сознание, ее первым ощущением было онемение. Спине было холодно, а ног, казалось, не существовало; но голова была горячей и пульсировала, как будто ее мозг был живым существом. Затем ее полуоткрытые глаза начали осматриваться. Еще долгое время она задавалась вопросом, почему все вокруг нее зеленое. Затем пришел неизбежный процесс рассуждения. Деревья! Это лес! Как я сюда попала? почему я лежу на земле?

Внезапно проснувшаяся память открыла перед ней свои шлюзы и захлестнула ее болью. Прижав руки к пульсирующим вискам и склонив пылающее лицо к земле, она начала вспоминать все, что могла, из недавнего прошлого. Все это казалось ужасным сном. Постепенно ее разум вернулся к своей обычной силе, и внезапно, как бывает с человеком, внезапно пробудившимся ото сна и осознавшим опасность, она села.

Каким-то образом ощущение прошедшего времени заставило Стивен взглянуть на часы. Было половина первого. Поскольку она пришла в рощу сразу после завтрака, и поскольку Гарольд почти сразу же присоединился к ней, и поскольку беседа между ними была непродолжительной, она, должно быть, пролежала на земле больше трех часов. Она сразу же поднялась, дрожа всем телом. Ее охватил новый страх: что дома ее хватились и что кто-то, возможно, пришел ее искать. До сих пор она не могла ощутить всю меру боли из-за того, что произошло, но она знала, что в конце концов это придет к ней. Это было еще слишком расплывчато; она не могла осознать, что это было на самом деле. Но страх разоблачения был немедленным, и от него нужно было немедленно избавиться. Она привела себя в порядок, насколько могла, и медленно направилась обратно к дому, надеясь незамеченной добраться до своей комнаты. О том, что ее общий разум бодрствовал, свидетельствовал тот факт, что, прежде чем покинуть рощу, она вспомнила, что забыла свой зонт от солнца. Она вернулась и искала, пока не нашла его.

Добравшись до своей комнаты, никого не встретив, она сразу же переоделась, опасаясь, что какая-нибудь грязь или морщинка могут выдать ее. Она решительно выбросила из головы все размышления о прошлом; для этого еще будет время. Ее нервы уже были намного спокойнее, чем раньше. Этот длительный обморок, или впадение в бесчувственность, на какое-то время заменил сон. Позже за это придется заплатить определенную цену; но пока это послужило своей цели. Время от времени ее беспокоила одна мысль; она не могла точно вспомнить, что произошло после ухода Гарольда и непосредственно перед тем, как она потеряла сознание. Однако она не осмеливалась зацикливаться на этом. Несомненно, все это вернется к ней, когда у нее будет время обдумать все это как связное повествование.

Когда прозвучал гонг к обеду, она со спокойной внешностью спустилась вниз, чтобы встретить страшное испытание очередным приемом пищи.

Обед прошел без сучка и задоринки. Они с тетей, как обычно, обсуждали все мелкие дела в доме и по соседству, и спокойная сдержанность сама по себе действовала успокаивающе. Даже тогда она не могла отделаться от ощущения, как много условностей в жизни женщины. Если бы не эти повторяющиеся испытания установленными часами и обязанностями, она никогда бы не смогла провести последние день и ночь, не обнаружив своего душевного состояния. Эта ужасная истерическая вспышка, возможно, стала предохранительным клапаном. Если бы оно было распространено на время, занятое обычными обязанностями, его сила даже тогда могла бы выдать ее; но без необходимости заставлять себя удовлетворять обычные потребности, она бы безошибочно выдала себя своим негативным состоянием.

После обеда она удалилась в свой будуар, где, когда она закрыла внутреннюю дверь, никому не разрешалось беспокоить ее без какой-либо особой необходимости в доме или при приходе посетителей. Этот ‘спортивный дуб" был признаком того, что она "не дома", о чем она узнала, познакомившись с жизнью в колледже. Здесь, в уединении и безопасности, она начала перебирать прошлое, решительно и систематически.

Она уже так часто перебирала в памяти предыдущий унизительный и несчастливый день, что сейчас ей нет необходимости возвращаться к нему. Разве с тех пор она не поссорилась с Гарольдом, которому всю свою жизнь так доверяла, что ссора с ним, казалось, потрясла сами основы ее существования? Она еще не до конца помнила все, что происходило в тени буковой рощи. Она не осмеливалась взглянуть в лицо всему сразу, даже пока. Должно пройти время, прежде чем она осмелится заплакать; думать о потере Гарольда значило рисковать окончательно сломаться. Она уже чувствовала слабость. Напряжение последних сорока восьми часов оказалось непосильным для ее физических сил. Откинувшись на спинку мягкого кресла, она начала чувствовать, что обморок - недостойная замена сну. Действительно, казалось, что это сделало потребность во сне еще более настоятельной.

Все это было слишком унизительно! Она хотела обдумать то, что было; вспомнить это как можно глубже, чтобы запечатлеть в памяти, пока это было еще свежо. Позже, возможно, какие-то действия придется основывать на ее воспоминаниях. И все же…Как она могла думать, когда так устала ... устала...

Наконец природа пришла на помощь бедной девушке, и она погрузилась в тяжелый сон...

Это было все равно что восстать из могилы, когда тебя вытащили обратно к бодрствующей жизни из такого сна, да еще так скоро после того, как он начался. Но голос, казалось, каким-то неотразимым образом дошел до ее внутреннего сознания. Секунду она ничего не могла понять, но когда поднялась с подушек, сообщение горничной повторилось, и она мгновенно проснулась:

- Мистер Эверард, юный мистер Эверард, к вам, мисс!

ГЛАВА XVI

ЧАСТНЫЙ РАЗГОВОР

Это имя сразу придало Стивену сил. Здесь была опасность, предстояло встретиться с врагом; вся боевая кровь поколений была прикована к этому событию. Короткий сон помог ей прийти в себя. Умственного и нервного возбуждения все еще оставалось достаточно, чтобы заставить ее быстро соображать; едва эти слова слетели с губ горничной, как она приняла решение. Ни в коем случае нельзя показывать Леонарду Эверарду, что она сомневается в возможности встречи с ним; она сразу же спустится вниз. Но она примет меры предосторожности и пригласит свою тетю присутствовать; во всяком случае, до тех пор, пока та не увидит, как обстоят дела. То, что ее только что разбудили, могло бы послужить предлогом для того, чтобы попросить тетю принять посетительницу, пока она не спустится вниз. Поэтому она сказала горничной:

‘ Я спал. Должно быть, я устал, гуляя по лесу в такую жару. Попроси тетушку, пожалуйста, приютить мистера Эверарда в голубой гостиной, пока я не спущусь. Мне нужно привести в порядок волосы, но я спущусь через несколько минут.

- Прислать к вам Марджори, мисс?

‘ Нет! Не обращайте внимания, я сам могу делать все, что захочу. Поторопитесь к мисс Роули!

То, как она теперь относилась к Леонарду Эверарду, проявилось в том, что она инстинктивно причислила его к своим врагам.

Когда она вошла в комнату, то, казалось, вся светилась. Она хотела не только победить, но и наказать; и вся ее женская натура поднялась для этого усилия. Никогда в своей жизни Стивен Норман не выглядел более ослепительно красивым, более очаровательным, более желанным. Даже Леонард Эверард почувствовал, как участился его пульс, когда он увидел эту сияющую массу красоты, выделяющуюся на холодном фоне старинных французских гобеленов. Вся его физическая сторона всколыхнулась в ответ на зов ее красоты; и даже его холодное сердце и погруженный в себя мозг последовали за ней более медленной поступью. Он сидел напротив мисс Роули у одного из окон, нервно вертя в руках шляпу. Он вскочил и, когда она направилась к нему, быстро подошел, чтобы поприветствовать ее. Никто не мог не заметить восхищения в его глазах. С тех пор, как он решил жениться на ней, она приобрела новый аспект в его мыслях. Но теперь ее присутствие рассеяло все ложные представления; с того момента, как он осознал ее красоту, в его груди начало расти нечто похожее на любовь. Стивен увидела этот взгляд, и это придало ей сил. Накануне он так жестоко ранил ее гордость, что победа в этом деле стала компенсацией, которая вернула ей прежнее самообладание.

Ее приветствие было само любезность: она была рада его видеть. Как поживает его отец и какие новости? Мисс Роули наблюдала за происходящим с улыбкой на лице. Она тоже заметила восхищение в его глазах, и это доставило ей удовольствие. Пожилым леди, особенно незамужним, всегда нравится видеть восхищение в глазах молодых людей, когда они обращены в сторону любой дорогой им девушки.

Некоторое время они разговаривали, все это время благодаря умному поведению Стивена придерживаясь светской беседы о жизни по соседству и незначительных событиях общественной важности. Время шло, и она заметила, что Леонард теряет терпение и, очевидно, хочет поговорить с ней наедине. Однако она проигнорировала все его маленькие личные знаки внимания и вскоре приказала принести чай. Это заняло некоторое время; когда все было принесено, подано и выпито, Леонард с трудом сдерживал нетерпение. Она была рада видеть, что ее тетя пока ничего не заметила, и все еще надеялась, что ей удастся так затянуть дело, что ей удастся сбежать без личной беседы. Она не знала причины нетерпения Леонарда: он должен был увидеть ее до конца дня. Она тоже была по-своему эгоисткой; в порыве веры в его покорность ей и в голову не приходило приписывать ему какие-либо другие мотивы, кроме желания обладать ею. Поскольку она приняла решение по последнему вопросу, она не хотела, чтобы ее беспокоила новая "сцена".

Но, в конце концов, Леонард был мужчиной, а пути мужчины более прямолинейны, чем пути женщины. Видя, что он не может достичь своей цели никаким другим способом, он внезапно сказал, думая, и справедливо, что она не хотела бы форсировать спор в присутствии своей тети:

‘ Кстати, мисс Норман, - он всегда называл ее "мисс Норман" в присутствии ее тети. - Я хочу побыть с вами две минуты, прежде чем уйду. По делу, ’ добавил он, заметив удивленный взгляд мисс Роули. Пожилая леди была старомодна даже для своего возраста; в ее время ни один молодой человек не попросил бы о встрече с молодой леди наедине по делу. За исключением одного вида бизнеса; и в отношении такого рода бизнеса джентльмены должны были сначала заручиться доверием и разрешением опекунов. Леонард понял трудность и быстро сказал:

- Это по тому вопросу, о котором вы мне писали!

Стивен был готов к неприятному потрясению, но вряд ли к такому неприятному, как это. В этом была бестактность, которая выходила далеко за рамки бездумной условности. Что такое обращение было обращено к ней и таким образом отдавало опасностью. Женская интуиция подсказала ей, что нужно быть начеку, и она сразу же заговорила, улыбаясь и мягко, как человек, вспоминающий о деле, которое ее не касается:

‘ Конечно! С моей стороны было эгоистично не подумать об этом и заставлять тебя так долго ждать. Дело в том, тетушка, что Леонард — мне нравится называть его Леонардом, поскольку мы были детьми вместе, и он так молод; хотя, возможно, в наши дни приличнее было бы говорить “мистер Эверард” — консультировался со мной по поводу своих долгов. Ты знаешь, дорогая тетушка, что в таких делах молодые люди остаются молодыми людьми; а может быть, и нет, поскольку единственным человеком, который когда-либо беспокоил тебя, был я. Но я учился в Оксфорде и кое-что знаю о нравах молодых людей; и поскольку я по необходимости более или менее деловой человек, он ценит мою помощь. Не так ли, Леонард? Вызов был настолько прямым, а положение, в котором он находился, настолько дерзко поставленным, что ему пришлось уступить. Мисс Роули, которая наблюдала за происходящим, недовольно нахмурившись, холодно сказала:

‘ Я знаю, что ты сама себе хозяйка, моя дорогая. Но, конечно, было бы лучше, если бы мистер Эверард проконсультировался со своим адвокатом, или с агентом своего отца, или с кем-нибудь из своих друзей-джентльменов, а не с молодой леди, чьи отношения с ним, в конце концов, всего лишь отношения соседки, пришедшей в гости. Что касается меня, я бы подумал, что мистеру Эверарду лучше всего было бы посоветоваться со своим собственным отцом! Но то, что делают джентльмены, так же как и леди, печально изменилось с моего времени!’ Затем, поднявшись с официальным достоинством, она серьезно поклонилась посетителю, прежде чем покинуть комнату.

Но положение, в котором она оставалась в комнате наедине с Леонардом, совсем не соответствовало планам Стивен. Быстро поднявшись, она сказала тете:

‘ Не шевелись, тетушка. Полагаю, ты права в том, что говоришь, но я обещала мистеру Эверарду разобраться в этом вопросе. И поскольку я сам навлек на себя неловкость, полагаю, я должен это вынести. Если мистер Эверард хочет поговорить со мной наедине, а я полагаю, он стесняется говорить на такую тему в вашем присутствии — вы же знаете, он с вами не играл! — мы можем выйти на лужайку. Мы ненадолго! Прежде чем Леонард успел опомниться, она вывела его на лужайку.

Ее стратегия снова оказалась безупречной. Место, которое она выбрала, хотя и вне пределов слышимости, было совершенно открытым, и на него выходили все окна с этой стороны дома. Выступающий там человек может говорить все, что ему заблагорассудится, но его действия должны быть осмотрительными.

На лужайке Стивен споткнулся впереди; Леонард последовал за ним, внутренне взбешенный. Ловко воспользовавшись моментом, она поставила его в затруднительное положение, из которого не было немедленного выхода. Он не мог открыто поссориться со Стивеном; если бы он сделал это, как бы он мог затронуть насущный вопрос о своих долгах? Он не осмеливался открыто заявить о своем желании жениться на ней, потому что, если бы он сделал это, ее тетя могла бы вмешаться, в успехе чего он не был уверен. В любом случае это вызвало бы задержку, а задержку он не мог себе позволить. Он чувствовал, что, упомянув о своих долгах именно таким образом, он дал Стивен шанс, которым она так удачно воспользовалась. Однако ему следовало вести себя прилично, и с новым для него предчувствием он последовал за ней.

Старинная римская мраморная скамья была установлена под углом к дому, так что один из двух сидящих внутри нее должен был находиться почти лицом к дому, в то время как другой находился по крайней мере на четверть лица. Стивен села с ближней стороны, предоставив Леонарду открытое место. Как только он сел, она начала:

‘ А теперь, Леонард, расскажи мне все о долгах? Она говорила веселым дружелюбным тоном, но за маской ее жизнерадостности скрывался настоящий страх. В глубине души она была убеждена, что ее письмо стало поворотным пунктом в будущем горе. Тем временем ей было совершенно очевидно, что Леонард приберег его как свой последний ресурс; поэтому ее инстинкт подсказывал ей держать его на виду и таким образом свести к минимуму его силу.

Леонард, хотя и был внутренне ослаблен растущими сомнениями, обладал животным инстинктом, что, поскольку он находится в оппозиции, его безопасность заключается в том, чтобы атаковать там, где его противник больше всего боится. Он почувствовал, что в его спутнике произошла какая-то неуловимая перемена; это был уже не тот Стивен Норман, которого он только вчера встретил на холме! Он сразу же приступил к своей цели.

- Но ты просил меня встретиться с тобой не из-за моих долгов, Стивен.

‘ Ты удивляешь меня, Леонард! Я думал, что просто попросил тебя приехать, чтобы встретиться со мной. Я знаю, что первой темой, которую я затронул, когда мы начали разговаривать, после твоего ворчания по поводу приезда в жару, были твои денежные дела. Леонард поморщился, но продолжил:

‘ Это было очень любезно с твоей стороны, Стивен, но на самом деле я пришел говорить сегодня не об этом. По крайней мере, на первых порах! ’ добавил он с возвышенной наивностью, когда перед ним встала тема его долгов и острой нехватки денег. Глаза Стивена вспыхнули; она яснее, чем когда-либо, разгадала его намерения. Такое признание в самом начале предложения руки и сердца, которое, как она чувствовала, приближалось, было чуть ли не чудовищным. Ее спутник не заметил выражения превосходства на ее лице; в этот момент он смотрел вниз. Настоящий любовник смотрел бы вверх.

- Я хотел сказать тебе, Стивен, что я думал над тем, что ты сказал мне в своем письме, и над тем, что ты выразил словами; и я хочу согласиться! Говоря это, он смотрел ей прямо в лицо.

Стивен медленно ответила с озадаченной улыбкой, от которой на ее лбу появились морщинки:

‘Прими то, что я сказал в своем письме! Леонард, что ты имеешь в виду? В этом письме, должно быть, было гораздо больше, чем я думал. Кажется, я припоминаю, что это была просто строчка с просьбой встретиться со мной. Просто дай мне взглянуть на нее; я хотел бы быть уверенным в том, что есть на самом деле! Говоря это, она протянула руку. Леонард был в замешательстве; он не знал, что сказать. Стивен решила вернуть письмо. Леонарда раздражала навязанная ему поза, и он пытался отвлечь свою спутницу от ее цели. Он хорошо знал, почему она выбрала эту открытую позицию для их беседы. Теперь, когда ее протянутая рука смутила его, он предпринял ответные действия; он попытался взять ее в свои руки в нежной манере.

Она мгновенно отдернула руку и решительно спрятала ее за спину. Она была полна решимости: что бы ни случилось, она не позволит ни одному наблюдателю у окон, случайно или нет, увидеть хоть малейший признак нежности с ее стороны. Леонард, думая, что его цель достигнута, продолжал, дыша свободнее:

‘Твое письмо было невелико. За исключением, конечно, того, что оно дало мне возможность выслушать то, что ты сказал; все твои нежные слова. За твое более чем милое предложение!"

‘ Да! Должно быть, приятно, что кто-то, кто был в состоянии это сделать, предложил тебе помощь, когда ты знал, что по уши в долгах! Слова были жестокими. Стивен чувствовала это, но у нее не было выбора. У Леонарда была жесткая сторона человеческой натуры, но у него была и слабая сторона. Он продолжал вслепую:

‘ С тех пор я все время думал о том, что ты сказал, и хочу сказать тебе, что хотел бы поступить так, как ты хочешь! Когда он говорил, его слова казались даже ему самому неуместными. Он чувствовал, что необходимо придать процессу больше энтузиазма. Последовавшая за этим внезапная вспышка гнева на самом деле позабавила Стивен, даже несмотря на ее состояние страха:

‘ О, Стивен, разве ты не знаешь, что я люблю тебя! Ты такой красивый! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Разве ты не хочешь стать моей женой?"

Это становилось уже слишком для тесноты. Стивен сказал спокойно, по-деловому:

‘Мой дорогой Леонард, давай по порядку! Я пришел сюда, знаете ли, чтобы поговорить о ваших долгах; и пока это не будет сделано, я действительно не буду касаться никаких других вопросов. Конечно, если вы не хотите ... Леонард действительно не мог себе этого позволить; у него были слишком неотложные дела. Поэтому он попытался напустить на себя веселый вид, но в его сердце жила мрачная решимость, что она еще заплатит за это.

‘ Хорошо! Стивен. Я сделаю все, что ты пожелаешь; ты - королева моего сердца, ты знаешь!

- Какова общая сумма? - спросил Стивен.

Это был переход к прозаичности, делавший сентиментальность невозможной. На время он сдался.

‘ Продолжай! ’ сказала Стивен, пользуясь своим преимуществом. - Ты что, даже не знаешь, сколько с тебя причитается?

‘ Дело в том, что я не знаю. Не совсем. Я внесу сумму, насколько смогу, и дам вам знать. Но сегодня я пришел не за этим. Стивен собирался сделать гневный жест несогласия. Она не собиралась раскрывать этот вопрос. Однако она подождала, пока Леонард продолжит после кратковременной паузы. После его первого предложения она вздохнула свободнее. Очевидно, он был не в состоянии продолжать двойной ход мыслей.

‘ Это было по поводу того письма от проклятых ростовщиков, которое получил губернатор! Стивен забеспокоился еще меньше. Это открытое признание его истинной цели, казалось, разрядило обстановку.

‘ Какова сумма? Леонард быстро взглянул на нее; облегчение, охватившее ее, сделало ее тон радостным.

‘ Обезьяна! Пятьсот фунтов, вы знаете. Но ведь еще нужно заплатить триста на проценты. Это ужасно много денег, не так ли? Последнюю фразу она добавила, увидев удивленный взгляд Стивена.

‘ Да! ’ тихо ответила она. ‘ Много денег — на ветер! Некоторое время они оба молчали. Потом она сказала:

- А что на это говорит твой отец?

Он был в ужасном состоянии. Один из этих мерзких придурков написал ему по поводу другого аккаунта, и он был в настоящей ярости. Когда я сказал ему, что заплачу в течение недели, он сказал очень мало, что было подозрительно; а потом, когда я уже собирался уходить, он обрушил это на меня. Подло с его стороны! не так ли? Мне не нужно ждать от него помощи. - Говоря это, он достал из кармана кучу писем и начал искать среди них письмо от ростовщиков.

‘ Боже, какая у вас там корреспонденция. Вы храните все письма в карманах? ’ тихо спросил Стивен.

‘ Все, что я не рву и не сжигаю. Не годится посвящать губернатора в мои секреты. Он может знать слишком много!

- И все эти письма от данса? - спросил я.

- В основном, но я храню только те письма, на которые мне нужно обратить внимание, и те, которые мне дороги.

‘ Покажи мне сверток! ’ попросила она. Затем, видя, что он колеблется, добавила:

‘ Вы знаете, если я хочу помочь вам освободиться, вы должны довериться мне. Осмелюсь сказать, мне придется просмотреть гораздо больше писем, чем эти, прежде чем вы поймете, что к чему! Ее тон был слишком тихим. Зная уже о молчаливом антагонизме между ними, он начал подозревать ее; зная также, что ее собственного письма среди них не было, он собрался с духом и передал их без единого слова. Она тоже подозревала его. После его молчаливого отказа отдать ей письмо, она почти считала само собой разумеющимся, что его среди них не было. Однако она ничем не выдала своих чувств, но вскрыла и прочла письма в должной последовательности; все, кроме двух, которые были написаны женской рукой, и она вернула их, не сказав ни слова. В этом было спокойствие и полное отсутствие беспокойства, не говоря уже о ревности, что приводило его в замешательство. На протяжении всего чтения на лице Стивен время от времени появлялось удивление, но когда она дошла до последнего, то есть до ростовщиков, на нем отразилась тревога. Будучи женщиной, юридическая угроза вызывала у нее определенные опасения сама по себе.

- С этим не должно быть никаких проволочек! - заявила она.

"Что мне делать?" - ответил он, чувствуя, как с души сваливается тяжесть из-за того, что финансовый вопрос практически решен.

‘ Я позабочусь, чтобы ты получил деньги! - тихо сказала она. ‘ Это будет настоящий подарок, но я предпочитаю, чтобы это был заем по многим причинам. Леонард никак не прокомментировал это. Он нашел в своем уме так много причин, что счел разумным воздержаться от расспросов о чем-либо из ее. Затем она перешла к практическим вопросам:

‘ Вы должны немедленно телеграфировать этим людям, что заплатите сумму послезавтра. Если вы придете сюда завтра в четыре часа, деньги будут готовы для вас. Вы можете отправиться в город вечерним поездом и утром первым делом расплатиться с долгом. Когда вы принесете квитанцию, я расскажу вам о других долгах; но вы должны составить их полный список. У нас не может быть никаких полумер. Я не буду вдаваться в подробности, пока не выясню все детали! Затем она встала, чтобы уйти.

Когда они шли через лужайку, она сказала:

‘ Кстати, не забудь захватить с собой это письмо. Я хочу посмотреть, что я там на самом деле сказал! Тон ее был достаточно спокоен, а формулировка - просьбой; но Леонард знал так же хорошо, как если бы это было произнесено прямо как угроза, что, если у него не будет с собой письма, когда он придет, все, скорее всего, будет неприятно.

Чем дальше он отъезжал от Норманстенда по дороге домой, тем больше росло недовольство Леонарда. Пока он был в присутствии Стивен, она настолько доминировала над ним, не только своей личностью, но и тем, что использовала свое знание его собственных обстоятельств, что он не осмеливался протестовать или возражать; но теперь он начал чувствовать, насколько меньше ему досталось, чем он ожидал. Он пришел готовым позволить Стивен упасть в его объятия вместе с состоянием и всем прочим. Но теперь, хотя у него была практическая уверенность в том, что с него снимут всю тяжесть долгов, он уходил, поджав хвост. Он даже не был принят в качестве поклонника, он, за которым самим ухаживали всего день назад. Его предложение руки и сердца не было принято, даже не рассматривалось женщиной, которая так недавно нарушила нерушимые условности, сделав ему предложение руки и сердца. С ним обращались просто как с подставным должником, пришедшим просить об одолжении старого друга. С ним даже обращались как с плохим мальчиком; говорили, что он потратил деньги впустую; недвусмысленным образом приказали принести полный список его долгов. И все это время он не осмеливался ничего сказать, чтобы эта штука вообще не сработала. Стивен так дьявольски виртуозно обращался с ней! Не имело значения, делала ли она ему предложение или он делал предложение ей, все равно его заставляли чувствовать себя ничтожеством. Ему придется мириться с этим до тех пор, пока он не избавится от долгов!

А что касается письма. Почему она так настаивала на том, чтобы увидеть его? Хотела ли она получить его в свои руки, а затем сохранить, как это сделали Гарольд и Вульф? Возможно ли, что она подозревала, что он воспользуется этим, чтобы принудить ее; она назвала бы это "шантажом", предположил он. Поскольку это было именно то, что он намеревался сделать и сделал, он пришел в сильное негодование при одной мысли о том, что его в этом обвинят. Он чувствовал, что это было очень неловко, что он потерял письмо. Оно могло понадобиться ему, если Стивен начнет капризничать. Тогда Гарольд мог отдать его ей, как он и угрожал сделать. Он подумал, что вечером заедет к Гарольду домой и посмотрит, нельзя ли вернуть письмо. Оно принадлежало ему; Гарольд не имел права хранить его. Он увидит его до того, как они со Стивеном сойдутся во мнениях. Поэтому, возвращаясь домой, он сразу же направился к дому Гарольда.

Он не нашел его дома. Горничная, открывшая дверь, не смогла сообщить ему никакой информации; все, что она могла сказать, это то, что миссис Дингл, экономка, получила телеграмму от Хозяина, в которой говорилось, что его внезапно вызвали по делу.

Это стало новым источником беспокойства для Леонарда. Он подозревал какой-то мотив; хотя, каким этот мотив мог быть, он не мог рискнуть даже предположить. По дороге домой он зашел на почту и отправил телеграмму "Кавендиш и Сесил", название ростовщической фирмы, в соответствии с указаниями Стивена. Он подписал его: "Джаспер Эверард".

ГЛАВА XVII

ДЕЛОВАЯ ОПЕРАЦИЯ

Отправив письмо в банк, Стивен вышла прогуляться; она знала, что бесполезно пытаться отдохнуть перед ужином. Через это испытание тоже нужно было пройти. Она поймала себя на том, что бессознательно направляется в сторону рощи, но когда осознала это, ее охватило сильное отвращение, и она содрогнулась.

Она медленно двинулась по жесткой полосе ухоженной травы, которая тянулась сбоку от дома, подальше от леса. Зеленая лужайка была похожа на море, усеянное огромными деревьями, поодиночке или группами в виде островов. В ее далеко простирающемся величии было что-то успокаивающее. Она вернулась на звук гонга для переодевания с большей силой, чтобы противостоять предстоящему ей испытанию. Что ж, она знала, что ее тете найдется что сказать по поводу ее вмешательства в дела Леонарда Эверарда.

Ее опасения оправдались, потому что, когда после обеда они перешли в гостиную, мисс Роули начала:

- Стивен, дорогой, не неблагоразумно ли с твоей стороны вмешиваться в дела мистера Эверарда?

- Почему неразумно, тетушка?

‘ Ну, моя дорогая, мир жесток к цензуре. А когда юная леди с вашим положением и состоянием принимает участие в делах молодого человека, языки у них развязываются. И еще, дорогая, долги, долги молодых людей, вряд ли являются предметом для девичьего расследования. Помните, что мы, женщины, живем совсем не так, как мужчины; я бы сказал, не так, как некоторые мужчины, потому что ваш дорогой отец был лучшим из людей, и я думаю, что за всю его жизнь не было ничего, что он хотел бы скрыть. Но, моя дорогая, молодые люди менее сдержанны в своих поступках, чем мы, чем мы должны быть для нашей собственной безопасности.’ Бедная леди была очень встревожена тем, что ей приходится говорить таким образом. Стивен заметила ее огорчение; подойдя к ней, она села и взяла ее за руку. У Стивен была очень нежная сторона натуры, и она очень искренне любила милую старую леди, которая заняла место ее матери и проявила к ней всю материнскую любовь. Теперь, в своем одиночестве, горе и страхе, она всей душой цеплялась за нее. Ей хотелось прижаться к ней физически, положить голову ей на грудь и выплакаться навзрыд. Время для слез еще не пришло. С каждым часом она все больше и больше ощущала тяжесть, которую должна нести постыдная тайна. Однако она знала, что сможет успокоить тетю по этому поводу, поэтому сказала:

‘ Я думаю, ты права, дорогая тетушка. Было бы лучше, если бы я сначала спросил вас; но я увидел, что Леонард в бедственном положении, и выпытал у него причину этого. Когда я услышал, что это всего лишь долг, я предложил ему помощь. Он мой старый друг, ты знаешь, тетя. Мы вместе были детьми; и поскольку у меня гораздо больше денег, чем я когда-либо смогу захотеть или потратить, я подумала, что могла бы помочь ему. Боюсь, я ввязался в нечто большее, чем намеревался, но, как я и обещал, я должен продолжать в том же духе. Осмелюсь предположить, тетушка, что вы боитесь, как бы я в конце концов не влюбилась в него и не вышла за него замуж. Не так ли, дорогая? Это было сказано с объятиями и поцелуем, которые привели старую леди в восторг. Инстинкт подсказал ей, что за этим последует. Она кивнула головой в знак согласия. Стивен серьезно продолжал:

‘ Выбрось этот страх из головы. Я никогда не выйду за него замуж. Я никогда не смогу полюбить его." Она собиралась сказать "никогда не смогу полюбить его", но вспомнила.

‘ Ты уверена, моя дорогая? Сердце не всегда подвластно человеку.

‘ Совершенно уверен, тетушка. Я знаю Леонарда Эверарда; и хотя он мне всегда нравился, я его не уважаю. Да ведь сам факт того, что он пришел ко мне за деньгами, заставил бы меня пересмотреть все свои взгляды, если бы ничто другое никогда этого не делало. Можешь считать, дорогая тетушка, что в том смысле, который ты имеешь в виду, Леонард для меня ничто; он никогда не сможет быть для меня никем! Тут на нее снизошло внезапное вдохновение. В его свете серьезные трудности миновали, и делать то, чего сами по себе боялись, стало легко. С убежденностью в голосе, которая сама по себе способствовала достижению ее непосредственной цели, она сказала:

‘ Я докажу тебе это. Конечно, если ты не против сделать кое-что, что избавит меня от затруднений.

‘ Ты же знаешь, моя дорогая, я сделаю все, что только может сделать пожилая женщина для молодой! Стивен сжал руку в перчатке, которую она держала, когда продолжала:

‘ Как я уже сказал, я обещал одолжить ему немного денег. Первый взнос должен быть передан ему завтра; он должен зайти за ним днем. Ты передашь это ему от меня?"

‘ С удовольствием, моя дорогая, ’ сказала пожилая леди с большим облегчением. Стивен продолжал:

‘ Еще кое-что, тетя, я хочу, чтобы ты сделала для меня: не думай о сумме и не говори мне об этом ни слова. Это большая сумма, и, осмелюсь сказать, она вас немного напугает. Но я принял решение. Я многому учусь из этого, дорогая тетушка; и я вполне готов платить за свои знания. В конце концов, деньги - это самый простой и дешевый способ оплаты знаний! Ты со мной не согласен?

Мисс Роули подавила разочарование. Она почувствовала, что ей не следует говорить слишком много теперь, когда Стивен отбросила свои самые серьезные опасения. Она утешала себя мыслью, что даже большая сумма денег не причинит неудобств такой богатой женщине, как Стивен. Помимо этого, поскольку она должна была передать деньги Леонарду, она знала бы сумму. При необходимости она могла бы возразить. При необходимости она могла бы конфиденциально проконсультироваться с Гарольдом. Ее облегчение от охватившего ее страха и радость от этого нового доказательства доверия племянницы проявились в особой нежности, с которой она пожелала ей спокойной ночи.

Стивен не осмеливалась вздохнуть свободно, пока не осталась совсем одна; и, тихо лежа в своей постели в темноте, она думала перед сном.

Ее первым чувством была благодарность за то, что непосредственная опасность миновала ее. Все складывалось так, что ей не нужно было бояться за Леонарда. Ради своего же блага ему придется хранить молчание. Если бы он намеревался шантажировать ее, она была бы под защитой своей тети, знающей о займе и о ее участии в нем. Единственным оружием, которое у него оставалось, было ее письмо, которое она должна была получить от него, прежде чем предоставить деньги для оплаты других его долгов.

Оставив все это в стороне, ее мысли обратились к более страшному, к тому, о чем она все это время боялась подумать даже на мгновение: Гарольд!

Гарольд! и ее обращение с ним!

Первым восприятием этой идеи была настоящая мука. С того момента, как он оставил ее, и до сих пор не было времени, когда можно было бы обдумать этот вопрос. Время поджимало, или вмешались обстоятельства, или ее собственное состояние не позволяло. Теперь, когда она была одна, вся ужасная правда обрушилась на нее подобно лавине. Стивен почувствовал результат ее размышлений еще до того, как они были завершены; и со сдавленным стоном она в темноте подняла руки со сцепленными пальцами в отчаянной концентрации мольбы.

О, если бы она могла вернуть назад только один час своей жизни, она бы знала, каким этот час будет! Даже то позорное время с Леонардом на вершине холма казалось безобидным по сравнению с унизительным воспоминанием о ее поведении по отношению к благородному другу всей ее жизни.

Она печально повернулась на другой бок в своей постели и, закрыв глаза, уткнулась пылающим лицом в подушку, чтобы скрыть, так сказать, от самой себя всю глубину своего унизительного стыда.

Леонард провел следующее утро, собрав все терпение, на какое был способен. В четыре часа он был у дверей Норманстенда в своей собачьей повозке. На этот раз с ним был грум и чемодан, упакованный на ночь, поскольку после беседы со Стивеном он должен был отправиться в Лондон. Он совершенно упустил из виду проблему с письмом Стивена, иначе нервничал бы еще больше.

Его провели в голубую гостиную, где вскоре к нему присоединилась мисс Роули. Этого он не ожидал. Его душевное беспокойство проявлялось в его поведении, и его нервозность не осталась незамеченной проницательной старой леди. Он был сбит с толку; "ошеломлен" лучше описало бы его чувства, когда она сказала:

‘Мисс Норман сожалеет, что не может увидеться с вами сегодня, поскольку у нее визит; но она передала мне для вас сообщение или, вернее, поручение, которое я должен выполнить. Может быть, вам лучше присесть за стол; там есть письменные принадлежности, и мне понадобится какая-нибудь квитанция.

‘ Стивен ничего не говорил о квитанции! Девушка мило улыбнулась и спокойно сказала:

‘ Но, к сожалению, мисс Норман здесь нет, и поэтому я должен сделать все, что в моих силах. Мне действительно нужны какие-то доказательства того, что я оправдал оказанное мне доверие. Видите ли, мистер Эверард, хотя юристы называют это “дружеской” сделкой, это более или менее деловой акт, и я должен защитить себя.

Леонард понял, что должен подчиниться, поскольку время поджимало. Он сел за стол. Взяв ручку и придвинув к себе лист бумаги, он сказал, насколько мог владея своим голосом:

‘ Что я должен написать? - спросил я. Пожилая леди достала из корзинки сложенный лист почтовой бумаги и, надев очки для чтения, сказала, разглаживая его:

Я думаю, было бы неплохо сказать что—нибудь вроде этого: “Я, Леонард Эверард из Бриндхоу, приход Норманстенд, графство Норчестер, настоящим подтверждаю получение от мисс Летиции Роули девятисот фунтов стерлингов, предоставленных мне взаймы в соответствии с моей просьбой, а также для погашения моего неотложного долга".

Когда он закончил выписывать квитанцию, мисс Роули просмотрела ее и, возвращая ему, сказала:

‘ Теперь подпишите и поставьте дату! Он сделал это, сдерживая гнев.

Она аккуратно сложила документ и положила его в карман. Затем, достав из маленького мешочка, который она носила на поясе, пачку банкнот, она отсчитала на стол девять банкнот по сто фунтов каждая. Откладывая последнее, она сказала:

‘ Мисс Норман просила меня передать, что к указанной вами сумме добавляется сотня фунтов, как, несомненно, поступили бы ростовщики, поскольку вы на самом деле отстаете от обещанного срока погашения долга, потребовали бы что-то дополнительное в качестве утешения или во избежание уже начатого судебного разбирательства. На самом деле, они “насыпали бы вам больше соли на хвост”. Выражение, к сожалению, не мое.

Леонард сложил записи, сунул их в записную книжку и ушел. Ему не хотелось добавлять слов благодарности к уже подписанному документу. Когда он был уже у двери, его осенила мысль; обернувшись, он сказал:

- Могу я спросить, Стивен говорил что-нибудь о получении документа?

- Прошу прощения, - ледяным тоном произнесла она, - вы о ком-нибудь говорили?

‘ Я имел в виду мисс Норман! Ответ мисс Роули на это прозвучал так резко, что вызвал дополнительную боль. У ее стрелы было два оперения, так что она должна была выстрелить точно: ее недоверие к нему и его собственное бессилие.

‘ О нет! Мисс Норман ничего об этом не знает. Она просто попросила меня передать вам деньги. Это полностью моих рук дело. Видите ли, я должен проявить свое суждение в интересах моей дорогой племянницы. Конечно, может быть, и нет необходимости показывать ей квитанцию, но если это когда-нибудь будет целесообразно, она всегда здесь.

Он посмотрел на нее со злостью, не без примеси восхищения, и, поклонившись несколько ниже, чем это было необходимо, вышел за дверь, сказав вполголоса сквозь зубы:

‘ Когда подойдет моя очередь, ты уходишь! Шею и подзатыльник! Быстро! Нормандская трибуна недостаточно велика, чтобы вместить нас обоих!

ГЛАВА XVIII

БОЛЬШЕ ДЕЛ

Когда Леонард предложил восемьсот фунтов в уплату своего долга в пятьсот фунтов, мистер Кавендиш сначала отказался их взять. Но когда Леонард спокойно, но твердо отказался выплатить ни единого пенни сверх уже взятых обязательств, включая проценты на всю сумму за один день, он согласился. Он хорошо знал этот тип людей; и знал также, что, по всей вероятности, пройдет совсем немного времени, прежде чем он снова придет в Фирму с поручением занять денег. Когда такое время настанет, он включит в свой Меморандум о соглашении дополнительный пункт, который предоставит Фирме полную власть вносить любые дополнительные платежи по своему усмотрению в случае малейшей задержки с оплатой.

Визиты Леонарда в город в последнее время были нечастыми, и те, что у него были, не сопровождались обилием наличных. Теперь он чувствовал, что заслужил отпуск, и только на третье утро вернулся в Бриндхоу. Отец никак не прокомментировал его отсутствие; его единственным намеком на эту тему было:

‘ Все в порядке, вернулся! Есть какие-нибудь новости в городе? Однако в его манерах была непривычная обходительность, которая немного встревожила Леонарда. Остаток утра он потратил на то, чтобы свести воедино все свои неоплаченные счета и составить по ним график. Общая сумма поначалу поразила его почти так же сильно, как и напугала. Он боялся того, что скажет Стивен. Она уже негативно отозвалась об одной сумме, которую видела. Когда она столкнется с этим лицом к лицу, она может вообще отказаться платить. Поэтому было бы разумно умилостивить ее. Что он мог предпринять в этом направлении? Его мысли, естественно, обратились к пропавшему письму. Если бы он мог завладеть им, это послужило бы либо подачкой, либо угрозой. В первом случае она была бы так рада получить его обратно, что не ограничилась бы несколькими фунтами; в другом - это "образумило бы ее", как он сам выразился в своем намерении шантажа.

Он настолько запутался в ситуации, что пока мог только делать то, что ему говорили, и сохранять самообладание, насколько это было возможно.

В целом он появился в Норманстэнде позже во второй половине дня в подавленном настроении. Его, очевидно, ждали, потому что, не сказав ни слова, проводили в кабинет. Тут к нему присоединились мисс Роули и Стивен. Оба были очень любезны. После обычных приветствий и банальностей Стивен сказал оживленно, по-деловому:

‘ Документы у вас с собой? Он достал из кармана пачку счетов и протянул их ей. После своего предыдущего опыта он бы предложил, если бы осмелился, встретиться со Стивеном наедине, но он боялся пожилой леди. Поэтому он просто сказал:

- Боюсь, сумма покажется вам очень большой. Но я все записал!

Так у него и было; и даже больше, чем все. В конце концов его осенила мысль, что раз он получает так много, то мог бы получить и еще немного. Поэтому он добавил несколько солидных сумм, которые назвал ‘долгами чести’. Он подумал, что это понравится женскому уму. Стивен не сразу заглянул в бумаги. Она встала, держа их в руках, и сказала мисс Роули:

- А теперь, если вы поговорите с мистером Эверардом, я сам спокойно просмотрю эти документы. Когда я пройду через них и пойму все, я вернусь; и мы посмотрим, что можно сделать. Она грациозно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Как это обычно бывает с женщинами, у нее было несколько мотивов для того, чтобы уехать. Во-первых, она хотела побыть одна, пока будет разбираться с графиком погашения долгов. Она боялась, что может рассердиться, а в теперешнем состоянии ее души по отношению к Леонарду выражать какие-либо чувства, даже презрение, было бы неразумно. Ее лучшей защитой от него было бы явное любезное отрицание любого особого интереса. Во-вторых, она полагала, что он получит ее письмо вместе с другими бумагами, и не хотела, чтобы его видела ее тетя, чтобы та не узнала почерк. В своем будуаре она с бьющимся сердцем развязала шнурок и просмотрела бумаги.

Ее письма среди них не было.

Несколько секунд она стояла неподвижно, размышляя. Затем, вздохнув, она села и начала читать список долгов, время от времени обращаясь к оригиналам в поисках подробностей. По мере того как она продолжала, ее удивление и отвращение росли; и даже чувство страха проникло в ее мысли. Человека, который мог быть таким дико безрассудным и эгоистично беспринципным, следовало опасаться. Она знала, что его отец был сравнительно бедным человеком, который никак не мог справиться с таким бременем. Если он был таким со своим отцом, то кем бы он мог быть для нее, если бы у него был шанс.

Мысль о том, кем он мог бы быть для нее, если бы воспользовался шансом, который она ему дала, никогда не приходила ей в голову. Эта возможность уже достигла исторической стадии в ее сознании.

Она сделала несколько пометок карандашом в списке и вернулась в кабинет. Решение было принято.

Она была вполне деловой и спокойной, не проявляла ни малейшего неодобрения, но, казалось, просто принимала все как факты. Она задала Леонарду несколько вопросов по темам, относительно которых сделала пометки, например, о скидках. Затем она протянула ему листок и без всяких предварительных замечаний сказала:

- Не могли бы вы, пожалуйста, записать их названия?

- Что вы имеете в виду? - спросил он, покраснев.

- Имена лиц, которым причитаются эти суммы с пометкой “долг чести”. Его ответ последовал быстро и был немного агрессивным; он подумал, что сейчас самое подходящее время для блефа:

‘ Не вижу в этом необходимости. Я смогу уладить их, когда у меня будут деньги. Медленно, без паузы или волнения Стивен ответила, глядя ему прямо в глаза, когда протягивала бумаги:

‘ Конечно, в этом нет необходимости! Мало что в мире действительно необходимо! Я только хотел помочь тебе выпутаться из твоих неприятностей; но если ты не хочешь, чтобы я...! Леонард встревоженно перебил его:

‘ Нет! нет! Я говорил только об этих предметах. Видите ли, будучи “долгом чести”, я не должен называть имен. Пристально взглянув на ее застывшее лицо, он увидел, что она непреклонна; и, признав свое поражение, сказал так спокойно, как только мог, потому что чувствовал ярость:

‘ Хорошо! Дай мне бумагу! Склонившись над столом, он что-то писал. Когда она взяла бумагу, по ее лицу пробежало выражение наполовину удивления, наполовину возмущения. Ее бдительная тетя заметила это и, наклонившись, тоже посмотрела на бумагу. Затем она тоже горько улыбнулась.

Леонард напечатал имена! Женская проницательность обеих женщин сделала очевидным его намерение. Он не хотел, чтобы его почерк могли узнать. Наказание последовало быстро. С ослепительной улыбкой Стивен сказал ему:

- Но, Леонард, ты забыл указать адреса!

- В этом есть необходимость?

‘ Конечно, это так! Почему, глупышка, как же будут выплачены деньги, если нет адресов?

Леонард чувствовал себя крысой в мышеловке, но выбора у него не было. Он был так раздражен и так стремился скрыть свое раздражение, что, забыв об осторожности, написал не печатными буквами, а своим собственным почерком адреса, придуманные его собственным воображением. Глаза Стивена блеснули, когда он протягивал ей газету: он полностью выдал себя.

Леонард, сделавший все, что от него требовалось, почувствовал, что теперь он может попросить о еще одном одолжении, поэтому сказал:

- Есть один из тех счетов, которые я обещал оплатить к понедельнику.

‘ Обещал? ’ переспросил Стивен, широко раскрыв глаза. У нее и в мыслях не было щадить его, она помнила напечатанные имена. - Леонард, мне показалось, ты говорил, что не в состоянии выплатить ни один из этих долгов?

Он снова поставил себя в ложное положение. Он не мог сказать, что дал обещание своему отцу, потому что он уже сказал Стивену, что боялся рассказать ему о своих долгах. В своем отчаянии, поскольку безжалостные взгляды мисс Роули были обращены на него, он сказал:

‘ Я думал, что у меня были основания дать это обещание после того, что вы сказали о том, как вам было бы приятно помочь мне. Ты помнишь тот день на вершине холма?

Если он хотел смутить ее, то ошибся; она уже снова и снова обдумывала все формы смущения, которые ее несчастный поступок мог навлечь на нее из-за его рук. Теперь она сказала ласково и спокойно, так ласково и настолько спокойно, что он, зная ее тайну, встревожился:

‘ Но это не было обещанием заплатить. Если вы помните, это было всего лишь предложение, а это совсем другое дело. Тогда вы его не приняли! Она сама была в некотором отчаянии, иначе не плыла бы так близко к ветру.

‘ Ах, но позже я согласился! ’ быстро сказал он, чувствуя в своем удовлетворении эпиграмматическим ответом определенную долю победы. Он понял свою ошибку, когда она спокойно продолжила:

Подобные предложения не повторяются. В конце концов, это всего лишь призраки. Они приходят по своему собственному выбору, когда они приходят; и они остаются лишь на один-два вздоха. Ты не можешь призвать их!’ Леонард поддался течению метафоры и ответил:

‘ Я не уверен, что даже это невозможно. Есть заклинания, которые вызывают и отзывают даже призраков!

‘ В самом деле! Стивену не терпелось найти свою цель.

Леонард чувствовал, что у него все получается, что он снова берет верх; поэтому он прибегнул к метафоре, все более и более довольный собой:

И удивительно, какими простыми могут быть некоторые заклинания, а эти - самые мощные. Запомнившаяся фраза, воспоминание о приятной встрече, запах забытого цветка или вид забытого письма - любое из них или все вместе могут с помощью памяти вернуть прошлое. И часто секрет будущего кроется в прошлом!"

Мисс Роули чувствовала, что перед ней происходит что-то такое, чего она не могла понять. Все, что говорил этот человек, чего она не могла понять, должно было быть по меньшей мере опасным; поэтому она решила помешать его намерениям, какими бы они ни были.

Боже мой! Это очаровательно поэтично! Прошлое и будущее; воспоминания и запах цветов; встречи и письма! Это настоящая философия. Пожалуйста, объясните все это, мистер Эверард! Леонард не был готов продолжать в сложившихся обстоятельствах. Его собственное упоминание о "письме", хотя он намеренно использовал его с намерением напугать Стивена, напугало его самого. Это напомнило ему, что он не принес и не получил письма; и что пока он не был уверен, что получит деньги. Стивен также обратил внимание на это слово и решил не проходить мимо этого вопроса. Она весело сказала:

‘ Если буква - это заклинание, я думаю, у вас есть мое заклинание, которое я соткал сам. Вы должны были показать мне письмо, в котором я просил вас приехать ко мне. Кажется, вы сказали, что именно в нем я упомянул о ваших долгах; но я не помню, чтобы делал это. Покажи это мне!"

‘ У меня его с собой нет! Это было сказано с упрямой угрюмостью.

- Почему бы и нет?

- Я забыл.

‘ Какая жалость! Всегда жаль забывать что-то в деловой сделке, как сейчас. Я думаю, тетя, нам нужно подождать, пока у нас не будут все документы, прежде чем мы сможем завершить эту сделку!"

Леонард был не на шутку встревожен. Если бы вопрос о займе не был решен немедленно, счет ювелира не был бы оплачен к понедельнику, и результатом стала бы еще одна сцена с его отцом. Он повернулся к Стивену и сказал так очаровательно, как только мог, и теперь он был совершенно серьезен:

‘ Мне ужасно жаль! Но эти долги так беспокоили меня, что многое вылетело у меня из головы. Этого счета, который нужно оплатить в понедельник, когда у меня нет ни перышка для полета, достаточно, чтобы вывести парня из себя. В тот момент, когда письмо попадет в мои руки, я сохраню его при себе, чтобы никогда не забыть его снова. Неужели ты не простишь меня на этот раз?"

‘ Простить! - ответила она со смехом. ‘ Да ведь это не стоит прощения! Об этом не стоит и задумываться! Хорошо! Леонард, успокойся; счет будет оплачен в понедельник! Мисс Роули тихо сказала:

"Я должен быть в Лондоне в понедельник днем; я могу заплатить за вас". Это потрясло Леонарда; он импульсивно сказал:

‘ О, послушайте! Не могу ли я ... - Его слова затихли, когда пожилая леди снова подняла свой лорнет и спокойно посмотрела на него. Она продолжала:

‘ Знаешь, моя дорогая, это даже не помешает мне, потому что мне нужно заехать в офис мистера Малпаса, а я могу поехать туда из отеля на Риджент-стрит. Все это было новостью для Стивена. Она не знала, что ее тетя намеревалась уехать в Лондон; и действительно, она не знала ни о каких делах с мистером Малпасом, чья фирма была лондонским поверенным семьи Роули на протяжении нескольких поколений. Однако она не сомневалась в намерениях старой леди. Ей было ясно, что она хочет помочь. Поэтому она ласково поблагодарила ее. Леонард ничего не мог сказать. Казалось, он был совершенно не вовлечен в это. Когда Стивен встал, как бы намекая ему, что ему пора уходить, он смиренно сказал, уходя:

‘ Возможно ли, чтобы я получил квитанцию до вечера понедельника? Я хочу показать ее своему отцу.

‘ Конечно! ’ сказала пожилая леди, отвечая ему. - Я вернусь двухчасовым поездом, и если вам случится быть на вокзале в Норчестере, когда я приеду, я могу отдать его вам!

Он ушел с облегчением, но мстительный; про себя он решил, что, когда получит деньги в счет остальных долгов, увидится со Стивен в отсутствие старой леди и разберется с ней.

ГЛАВА XIX

ПИСЬМО

В понедельник вечером после ужина мистер Эверард и его сын некоторое время сидели молча. Они не встречались с утра; и в присутствии слуг беседа была подчеркнуто вежливой. Теперь, хотя они оба ждали возможности поговорить, ни одному из них не хотелось начинать. Пожилой мужчина был внешне спокоен, когда Леонард, слегка покраснев и немного нервничая голосом, начал:

‘ У вас были еще какие-нибудь счета? Он не ожидал ни одного и поэтому надеялся начать с того, что выиграет у своего отца. Это было что-то вроде отступления, когда последний, достав из нагрудного кармана какие-то бумаги, протянул их ему со словами:

‘ Только это! Леонард молча взял их и посмотрел на них. Все они были просьбами об уплате долгов его сына.

В каждом случае прилагался полный счет. Он некоторое время молчал, но заговорил его отец:

- Может показаться, что все эти люди решили, что вы им больше не нужны. Затем, не останавливаясь, он сказал, но более резким голосом:

‘ Вы заплатили ювелирам? Сегодня понедельник! Не говоря ни слова, Леонард неторопливо достал из кармана сложенный листок бумаги. Он развернул его и, демонстративно разгладив складки, протянул отцу. Несомненно, что-то в его поведении уже убедило последнего, что долг уплачен. Он взял газету так же неторопливо, как и получил ее, поправил очки и прочитал. Увидев, что на этот раз его сын забил гол, он прикрыл свое огорчение видом отеческого удовлетворения.

‘Хорошо!-воскликнуля. По многим причинам он был рад, что долг был выплачен, он сам был слишком бедным человеком, чтобы позволить постоянному истощению долгов своего сына, и слишком заботился о своем положении, чтобы желать такого разоблачения, которое могло бы последовать в случае подачи иска в окружной суд против его сына. Тем не менее, его раздражение продолжалось. Его колчан тоже был еще не пуст. Он выпустил следующую стрелу:

‘ Я рад, что вы расплатились с этими ростовщиками! Леонарду не понравилась определенность, с которой он это произнес. Все так же молча он достал из кармана второй листок, который протянул ему развернутым. мистер Эверард прочитал его и вежливо вернул, снова написав одно слово:

‘ Хорошо! На несколько минут воцарилось молчание. Отец заговорил снова:

‘ Те другие долги, вы их оплатили? Со спокойной рассудительностью, настолько полной молчаливой грубости, что это заставило его отца покраснеть, Леонард ответил:

‘ Пока нет, сэр! Но я подумаю о них позже. Я не хочу, чтобы они меня беспокоили, и не собираюсь! Было очевидно, что, хотя он говорил устно о своих кредиторах, его слова относились и к другим людям.

‘ Когда им заплатят? Поскольку его сын колебался, он продолжил:

Я имею в виду тех, кто написал мне. Я полагаю, что, поскольку мое состояние не является наследственным и поскольку у вас нет иного дохода, кроме как от меня, кредит, который был предоставлен вам, был скорее за мой счет, чем за ваш собственный. Следовательно, поскольку дело касается моего имени, я имею право знать кое-что о том, что происходит.’Его поведение, а также его слова были настолько угрожающими, что Леонард немного испугался. Он мог поставить под угрозу свое наследство. Он быстро ответил:

‘ Конечно, сэр, вы все узнаете. В конце концов, мои дела - это ваши дела!

‘ Я ничего подобного не знаю. Я, конечно, могу быть раздражен твоими делами, даже в некотором смысле обесчещен ими. Но я не несу никакой ответственности. Как ты застелил свою постель, так и ты должен лежать на ней!"

‘ Все в порядке, сэр, уверяю вас. Все мои долги, как те, о которых вы знаете, так и те, о которых вы не знаете, я погашу в самое ближайшее время.

‘ Как скоро? Вопрос был задан строго.

‘ Через несколько дней. Осмелюсь предположить, что самое большее через неделю все уладится.

Пожилой мужчина встал и, направляясь к двери, серьезно сказал:

‘ Ты хорошо сделаешь, если сообщишь мне, когда будет выплачен последний из них. Есть кое-что, о чем я захочу тебе рассказать! Не дожидаясь ответа, он прошел в свой кабинет.

Леонард пошел в свою комнату и предпринял систематические, хотя и безрезультатные поиски письма Стивена, думая, что по какой-то случайности он мог забрать его у Гарольда и просто проглядел.

Следующие несколько дней он провел в напряжении. Он не осмеливался приблизиться к Норманстэнду, пока его не позовут, поскольку знал, что так и будет, когда потребуется.

* * * *

Когда мисс Роули вернулась из Лондона, она сказала Стивену, что оплатила счет у ювелира и позаботилась о том, чтобы получить квитанцию вместе с дубликатом для мистера Эверарда. Оригинал был по ее собственной просьбе оформлен в том виде, в каком он был получен от мисс Летиции Роули в порядке оплаты счета Леонарда Эверарда, эсквайра; в дубликате было просто указано ‘recd. в расчете по счету—’ и т.д. Брови Стивен изогнулись в задумчивости, когда она сказала:

‘ Почему ты так распорядилась, дорогая тетушка? Та тихо ответила:

- У меня была причина, моя дорогая; веская причина! Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе все об этом; пока я хочу, чтобы ты ни о чем меня не спрашивала. У меня для этого тоже есть причина. Стивен, неужели ты не доверяешь мне в этом, с завязанными глазами? В том, как она произнесла эту просьбу, было что-то настолько милое и любящее, что Стивена переполнили эмоции. Она обвила руками шею тети и крепко прижала ее к себе. Затем, положив голову ей на грудь, сказала со вздохом:

- О, моя дорогая, ты не можешь знать, как я тебе доверяю; или насколько велико твое доверие ко мне. Тебе никогда не узнать!

На следующий день две женщины долго совещались по поводу графика погашения долгов Леонарда. Ни одна из них не произнесла ни слова неодобрения и даже не прокомментировала масштабы. Единственное замечание, затрагивающее эту тему, было сделано мисс Роули:

‘ Мы должны попросить соответствующие скидки. О, подлость этих торговцев! Я уверен, что они берут двойную цену в надежде получить половину. Что касается ювелиров...! Затем она объявила о своем намерении снова отправиться в город в четверг, чтобы договориться об уплате различных долгов. Стивен попытался возразить, но она была непреклонна. Она взяла руку Стивен в свою и любовно погладила ее, продолжая повторять:

‘ Предоставь все это мне, дорогая! Предоставь все это мне! Все будет оплачено, как ты пожелаешь; но предоставь это мне!

Стивен согласилась. Такая мягкая уступчивость была для нее внове; она тронула пожилую леди за живое, хотя и причинила ей боль. Хорошо, что она знала, что, должно быть, потребовались какие-то усилия, чтобы смягчить этот властный характер.

Внутренняя жизнь Стивен в эти последние несколько дней была такой горько-печальной, что она держала ее в стороне от всей рутины общественного существования. Теперь он никогда не вспоминал о Леонарде, разве что как о волнующей причине всего зла. Печальным воспоминанием было воспоминание о Гарольде. И печаль о нем усиливалась и умножалась навязчивым страхом. С тех пор как он вышел из рощи, она не видела его и ничего о нем не слышала. Это было само по себе странно, потому что за всю ее жизнь, когда она была дома и он тоже, не проходило и дня, чтобы она не видела его. Она слышала, как ее тетя говорила, что до нее дошли слухи о его внезапной поездке в Лондон, из которой он до сих пор не вернулся. Она боялась наводить справки. Отчасти из опасения услышать плохие новости — этого она втайне боялась; отчасти из опасения привлечь к себе внимание в связи с его уходом. О некоторых вещах, связанных с ее поведением по отношению к нему, она вообще боялась думать. Она чувствовала, что мысль придет со временем, а вместе с ней новые боли и новый стыд, о которых она пока не осмеливалась думать.

Однажды утром пришел конверт, адресованный рукой Гарольда. От этого зрелища она чуть не упала в обморок. Она порадовалась, что спустилась первой и открыла почтовый пакет своим ключом. Она отнесла письмо в свою комнату и заперлась, прежде чем открыть его. Внутри было несколько написанных строк и ее собственное письмо Леонарду в конверте. В голове у нее билось так сильно, что она едва могла видеть, но постепенно надпись, казалось, проступила из тумана:

Вложенное должно быть у вас в руках. Возможно, вас утешит сознание того, что оно в безопасности. Что бы ни случилось, Бог любит и охраняет вас".

На мгновение радость, горячая и сильная, вспыхнула в ней. Последние слова звенели в ее мозгу. Затем пришел холодный шок и мрак страха. Гарольд никогда бы так не написал, если бы не собирался уезжать! Это было прощание!

Долгое время она стояла неподвижно, держа письмо в руке. Потом сказала вполголоса:

‘ Утешение! Утешение! Для меня нет больше утешения в мире! Никогда, никогда больше! О, Гарольд! Гарольд!"

Она опустилась на колени возле своей кровати и закрыла лицо холодными руками, рыдая в самой печальной и горькой фазе скорби, которая только может быть в сердце женщины: скорби без слез и без надежды.

Вскоре привычка к осторожности, которая руководила ею в последние дни, побудила ее к действию. Она промокнула глаза, пригладила волосы, заперла письмо вместе с вложением в маленький сейф для драгоценностей, встроенный в стену, и спустилась к завтраку.

Чувство потери было настолько сильным, что она забыла о себе. Привычка вела ее вперед без всякой воли или добровольных усилий и так верно служила ей на благо, что даже любящие глаза ее тети — а глаза любящей проницательны — не заподозрили, что в ее жизни произошло какое-то новое событие.

Только оставшись ночью одна в своей комнате, Стивен осмелилась дать волю своим мыслям. В темноте ее разум заработал по-настоящему, настолько по-настоящему, что она приступила к первому этапу логического процесса: изучению фактов. И для их изучения она должна задавать вопросы, пока не найдет мотив.

Почему Гарольд отправил ей письмо? По его собственным словам, оно должно было быть у нее в руках. Затем, опять же, он сказал, что ее утешит знание того, что письмо в безопасности. Как это могло ее утешить? Как письмо попало к нему?

Там она начала понимать; ее быстрая интуиция, старое знание характера Гарольда и новое знание характера Леонарда помогли ей восстановить причины. В своей беседе с ней он признал, что Леонард рассказал ему многое, абсолютно все. Он, без сомнения, отказался бы поверить ему, и Леонард показал бы ему в качестве доказательства ее письмо с просьбой встретиться с ней. Тогда бы он понял, как и она сейчас, как много для любого человека может значить обладание этим письмом.

Боже милостивый! ‘любому’. Могло ли быть так с самим Гарольдом ... Что он решил использовать это как двигатель, чтобы заставить ее выполнить его желания — как уже пытался сделать Леонард! Недоверие, основанное на ее страхе, еще не умерло…Нет! нет! нет! Все ее существо возмущалось таким чудовищным предложением! Кроме того, были доказательства. Слава Богу! были доказательства. Шантажист остался бы рядом с ней и сохранил бы письмо; Гарольд не сделал ни того, ни другого. Ее осознание истины проявилось в ее поступке, когда, протянув руки в темноте, она умоляюще прошептала:

-Прости меня, Гарольд!

А Гарольд, находившийся далеко, где заходящее солнце краснело на краю западного моря, не мог слышать ее. Но, возможно, Бог слышал.

Поскольку, следовательно, мотив Гарольда был не из самых низменных, он должен был быть из самых благородных. Каким был бы самый благородный мотив человека при таких обстоятельствах? Несомненно, самопожертвование!

И все же не могло быть никаких сомнений в искренности Гарольда, когда он сказал ей, что любит ее...

Тут Стивен закрыла лицо руками в момент восторга. Но мрак, который последовал за этим, был темнее ночи. Она не стала развивать эту мысль. Это придет позже, когда она поймет.

И все же мы, бедные смертные, так мало знаем об истинности вещей, так слепы к тому, что предстает перед нашими глазами, что в этот момент экстаза она поняла больше, чем во всех рассуждениях, которые предшествовали и следовали за ним. Но рассуждения продолжались:

Если он действительно любил и сказал ей об этом, то в чем было самопожертвование? Она упрекнула его в том, что он пришел к ней со своим ухаживанием по горячим следам, узнав о ее постыдном предложении себя другому мужчине; о ее отказе с его стороны. Мог ли он быть настолько слеп, чтобы не увидеть, как увидела она, постыдную сторону своего импульсивного поступка? Конечно, если он думал, то должен был видеть!…И он, должно быть, подумал: для этого было время. Леонарда он увидел за обедом; ее он увидел после завтрака.…И если бы он увидел тогда...

В одно мгновение все это обрушилось на нее; вся великолепная правда. Он сдерживал выражение своей давней любви к ней, ожидая того времени, когда ее зрелость позволит ей по-настоящему понимать и мудро судить; ожидая, пока ее горе от потери отца не станет историей прошлого; ожидая, Бог знает, какие препятствия видит разум мужчины, когда он любит. Но он высказал это, когда это было ей выгодно. В чем же тогда заключалась его идея о ее выгоде? Было ли это из-за того, что он хотел удовлетворить проявленное ею желание заполучить какого—нибудь мужчину, которого она могла бы ... полюбить?…То, как она закрыла лицо руками и громко застонала, сделало ее ответ на собственный вопрос абсолютно отрицательным.

Было ли это сделано для того, чтобы спасти ее от несчастья - выйти замуж за Леонарда на случай, если он раскается в своей резкости и позже уступит ее ухаживаниям? Яростное движение всего ее тела, которое чуть не сбросило одежду с кровати, когда на нее нахлынули постыдные воспоминания, показало меру ее презрения к себе.

Существовала еще одна альтернатива; но она казалась такой далекой, такой притянутой за уши, такой благородной, такой непохожей на то, что сделала бы женщина, что она могла смотреть на это только со стыдом. Она задала себе этот вопрос с сомнением и кротостью, корни которой были глубже, чем она предполагала. И тут из глубин ее смирения возникла благородная мысль. Благородная мысль, которая была благородной истиной. Сквозь ночную тьму, сквозь чернильный мрак ее собственной души вместе с этой мыслью пробился луч истины, который, хотя и показал ей ее собственное ничтожество, заставил человека, которого она обесчестила оскорблениями хуже смерти, с благородным облегчением предстать перед ней. В это мгновение она догадалась и осознала бескорыстную благородную цель Гарольда, высшее усилие его постоянной любви. Зная, какое унижение она, должно быть, перенесла от рук Леонарда, он поставил себя в такое положение, что даже ее отказ от него мог стать некоторым утешением для ее уязвленного духа, ее гордости.

Наконец-то это была правда! Она знала это до мозга костей.

На этот раз она не пошевелилась. Она все думала и думала об этом благородном джентльмене, который ради нее использовал даже ту сдерживаемую страсть, которую он так долго подавлял также ради нее.

В этом свете, который восстановил в ее глазах и полностью оправдал человека, которому она всегда доверяла, ее собственный позор и проступки, а также опасности, которые ее окружали, были на время забыты.

И его великолепие, казалось, покоилось на ней, пока она спала.

ГЛАВА XX

КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ

Мисс Роули получила объемистое письмо с утренней почтой. Она не вскрывала его, но все время завтрака оставляла у себя на тарелке. Затем она унесла его с собой в свою гостиную. Стивен, казалось, не обратил на это никакого внимания. Она прекрасно знала, что это было от кого-то в Лондоне, кого ее тетя попросила оплатить счета Леонарда. Она также знала, что у старой леди была какая-то цель в ее скрытности, поэтому она ждала. В эти дни она училась быть терпеливой. Мисс Роули ничего не говорила об этом ни в тот день, ни на следующий, ни еще через день. На третье утро она получила еще одно письмо, которое прочитала в поучительной манере. Она начала его чтение, нахмурив брови, затем кивнула головой и улыбнулась. Она вложила письмо обратно в конверт и положила его в маленькую сумочку, которую всегда носила с собой. Но ничего не сказала. Стивен задумался, но ждал.

В тот вечер, когда горничная Стивен ушла, раздался тихий стук в дверь, и через мгновение дверь открылась. Стук был предупреждением, а не просьбой; он в какой-то мере подготовил Стивен, которая не удивилась, увидев свою тетю в халате, хотя прошло уже много дней с тех пор, как она посещала комнату своей племянницы ночью. Она закрыла за собой дверь, сказав:

‘ Я хочу кое о чем поговорить с тобой, дорогая, и я подумал, что будет лучше сделать это тогда, когда уже невозможно будет помешать. И кроме того, ’ тут в ее голосе послышалась легкая дрожь, ‘ я едва ли смогла бы собраться с духом при дневном свете. Она остановилась, и остановка рассказала свою историю. В одно мгновение руки Стивена обняли ее, в ней проснулся весь защитный инстинкт при виде горя женщины, которую она любила. Пожилая леди почувствовала утешение от тепла этих объятий и крепко держала ее, пока та продолжала:

‘ Я насчет этих счетов, моя дорогая. Подойди, сядь и поставь свечу рядом со мной. Я хочу, чтобы ты кое-что прочитала.

‘ Продолжайте, дорогая тетушка, ’ серьезно сказала она. Пожилая леди, помолчав, заговорила с некоторой робостью:

Все они оплачены; по крайней мере, все, что возможно. Возможно, мне лучше зачитать вам письмо, которое я получил от своих поверенных:

“Дорогая мадам, В соответствии с вашими инструкциями мы оплатили все счета, указанные в Приложении А (прилагается). Для вашего удобства мы разместили три колонки: (1) первоначальная сумма по каждому счету, (2) размер скидки, которую мы смогли организовать, и (3) уплаченная сумма. Мы сожалеем, что не смогли выполнить ваши пожелания в отношении товаров, перечисленных в Приложении В (прилагается). Мы, уверяем вас, сделали все, что было в наших силах, чтобы найти джентльменов, чьи имена и адреса указаны здесь. В списке, который вы нам вручили, они были отмечены как "Долг чести’. Не получив никакого ответа на наши письма, мы послали одного из наших клерков сначала по адресам в Лондоне, а затем в Оксфорд. Этот клерк, который хорошо привык к подобным расспросам, не смог найти следов ни одного из джентльменов, да и вообще об их существовании. Таким образом, мы пришли к выводу, что либо должна быть какая-то ошибка в отношении (а) имен, (б) адресов или (в) того и другого; либо таких людей не существует. Поскольку было бы очень маловероятно, что подобные ошибки могли иметь место во всех случаях, мы можем только заключить, что таких лиц не было. Если мы рискнем высказать свое мнение: вполне возможно, что, поскольку эти долги являются тем, что молодые люди называют "долгами чести", должник или, возможно, кредиторы, возможно, не хотели, чтобы упоминались имена. В таком случае вымышленные имена и адреса могли быть заменены реальными. Если вы хотите провести какое-либо дальнейшее расследование, мы бы посоветовали вам узнать точные имена и адреса у должника. Или, если вы предпочитаете, чтобы мы встретились с этим джентльменом от вашего имени, узнав от вас его имя и адрес. Мы можем сохранить в лице любого сотрудника Фирмы или Конфиденциального клерка, как вы предпочтете, любую встречу от вашего имени, которую вы пожелаете назначить.

“Мы уже отправили вам расписки от каждого из кредиторов, как вы и указывали, а именно. ‘Получено от мисс Летиции Роули в качестве полной оплаты по счету, причитающемуся мистеру Леонарду Эверарду, в размере..."и т.д. и т.п. А также, как вы далее указали, дубликат квитанции о причитающейся сумме в каждом случае, оформленной как ‘Получено в полном объеме до даты оплаты счета’ и т.д. и т.п. Дубликат квитанции был прикреплен на обратной стороне каждого счета так, чтобы его можно было легко отделить.

“Что касается финансов, мы выполнили ваши приказы и так далее”, - торопливо продолжила она чтение. “Эти суммы вместе с суммами в девятьсот фунтов стерлингов и семьсот фунтов стерлингов, переведенными на счет мисс Стивен Норман в норчестерском отделении Банка в качестве погашения денежных средств, авансированных вам согласно вашим письменным инструкциям, исчерпали сумму и т.д.” Она сложила письмо с графиками, положив пачку счетов на стол. Стивен сделала паузу; она почувствовала, что необходимо собраться с духом, прежде чем заговорить.

‘Дорогая тетушка, вы позволите мне взглянуть на это письмо? О, моя дорогая, дорогая тетушка, не думайте, что я не доверяю вам, раз прошу об этом. Я делаю это, потому что люблю тебя и потому что хочу любить тебя еще больше, если это возможно’. Мисс Роули протянула ей письмо. Она поднялась с подлокотника кресла и встала рядом со столом, словно для того, чтобы свеча давала больше света, чем с того места, где она сидела.

Она медленно и внимательно прочитала письмо до конца, затем сложила его и протянула тете. Она вернулась на свое место на краешке стула и, обняв свою спутницу за шею, посмотрела ей прямо в глаза. Пожилая женщина смутилась под пристальным взглядом; она покраснела и, осуждающе улыбнувшись, сказала:

‘ Не смотри на меня так, дорогая, и не качай так головой. Все в порядке! Я сказал тебе, что у меня были на то причины, и ты сказал, что доверяешь мне. Я сделал только то, что считал лучшим!"

‘ Но, тетя, ты потратила больше половины своего маленького состояния. Я знаю все цифры. Отец и дядя рассказали мне все. Зачем ты это сделала? Зачем ты это сделал? Пожилая женщина протянула руки и сказала:

‘ Иди сюда, дорогая, и сядь ко мне на колени, как ты делала, когда была ребенком, и я буду шептать тебе на ухо. Стивен вскочила со своего места и почти бросилась в любящие объятия. Несколько секунд они, крепко прижавшись друг к другу, нежно раскачивались взад-вперед. Старший поцеловал младшего, и тот импульсивно поцеловал его в ответ. Затем она погладила красивые светлые волосы своей морщинистой рукой и восхищенно сказала:

‘ Какие у тебя чудесные волосы, моя дорогая! Стивен прижал ее к себе и ждал.

- Ну, моя дорогая, я сделал это, потому что люблю тебя!

- Я знаю это, тетя; ты никогда в жизни ничем другим не занималась!

‘ Это правда, дорогая. Но то, что я должен это сделать, правильно. Теперь ты должна выслушать меня и ничего не говорить, пока я не закончу. Сосредоточьтесь на моих словах, чтобы вы могли следить за моими мыслями. Вы можете подумать о них самостоятельно позже. И твой собственный разговор тоже; я буду слушать столько, сколько тебе захочется!

- Продолжай, я буду вести себя хорошо!

‘ Моя дорогая, это неправильно, что ты делаешь вид, будто оплатила долги молодого человека, который тебе не родственник и который, я хорошо знаю, никогда не будет тебе ближе, чем сейчас. Она заторопилась, словно боясь, что ее прервут, но Стивен почувствовал, что ее объятия сжались сильнее. ‘Мы никогда не можем сказать, что произойдет, пока жизнь продолжается. И, поскольку мир полон скандалов, нельзя быть слишком осторожным, чтобы не дать распространителям скандалов повода проявить свою злобу. Я не доверяю этому молодому человеку! он плохой человек во всех отношениях, или я очень сильно ошибаюсь. И, моя дорогая, подойди ко мне поближе! Я не могу не видеть, что у вас с ним есть какая-то тайна, которую он использует, чтобы огорчить вас! ’ Она сделала паузу, и ее объятия стали еще крепче, когда голова Стивена опустилась ей на грудь. ‘Я знаю, что ты сделала что-то или сказала что-то глупое, о чем он знает. И я знаю, моя дорогая, что бы это ни было, и неважно, насколько глупым это могло быть, это не было неправильным поступком. Бог знает, все мы склонны совершать неправильные поступки, равно как и глупые; лучшие из нас. Но это не для вас! Твоя раса, твои отец и мать, твое воспитание, ты сам, твоя правда и чистота, которые присущи тебе, спасли бы тебя от всего, что само по себе неправильно. Это я знаю, моя дорогая, так же хорошо, как я знаю себя! Ах! лучше, гораздо лучше! ибо боги не сочли за благо дать мне то, что они дали тебе. Бог всех богов дал тебе десять талантов для охраны; и Он, как и я, знает, что ты будешь верен своему долгу.

В ее голосе прозвучали торжественные нотки, когда были произнесены слова, которые пронзили сердце молодой девушки. Любовь и доверие требовали взамен, чтобы она получила хотя бы облегчение в виде определенного молчаливого согласия; в напряжении каждой струны, возможно, есть нотка боли! Стивен гордо и честно подняла голову, хотя ее щеки были пунцовыми, и сказала с сознанием честности, которое говорило непосредственно от души к душе:

‘ Ты права, дорогая! Я сделала кое-что очень глупое, очень, очень глупое! Но в этом не было ничего такого, что можно было бы назвать неправильным. Не спрашивайте меня, что это было. Мне нужно только сказать вам следующее: это было оскорбление условностей. Это было так глупо и основано на таком глупом заблуждении; это проистекало из такого чрезмерного, высокомерного самомнения, что заслуживает горького наказания, которое грядет; которое грядет; которое со мной сейчас! Это было причиной чего-то, черноту чего я пока не могу осознать; но о чем я расскажу вам, когда смогу говорить об этом. Но это не было неправильным само по себе или в глазах Бога или человека!’ Пожилая женщина не сказала ни слова. В словах не было необходимости, потому что разве она уже не выразила свою веру? Но Стивен почувствовал облегчение в радостном пожатии кончиков ее пальцев. Менее напряженным голосом мисс Роули продолжала:

‘ Зачем мне деньги, дорогая? Здесь у меня есть все, что может понадобиться любой женщине, особенно в моем возрасте. Здесь нет места даже для благотворительности; вы так добры ко всем своим людям, что моя помощь вряд ли требуется. И, моя дорогая, я знаю— я знаю, - она подчеркнула это слово, поглаживая прекрасные волосы, ‘ что, когда меня не станет, мои бедные, те немногие, о ком я заботилась всю свою жизнь, не будут страдать, когда моя дорогая будет думать обо мне! Стивен буквально взобрался на нее, когда она сказала, глядя в храбрые старые глаза:

- Да поможет мне Бог, моя дорогая, они никогда не будут нуждаться!

На некоторое время воцарилась тишина, а затем снова раздался голос мисс Роули:

Хотя миру не следовало бы знать, что молодая незамужняя леди оплатила долги порочного молодого человека, не имеет значения, заплатит ли их старая женщина, будь то та же самая служанка, жена или вдова! И в самом деле, моя дорогая, я не вижу, как можно было бы потратить деньги, которые у меня могли бы быть, лучше, чем на то, чтобы уберечь тебя от беды.

- Никакого вреда быть не должно, тетушка.

‘ Возможно, нет, дорогая! Надеюсь, что нет. Но я боюсь этого молодого человека. Только представьте, он угрожает вам, да еще в вашем собственном доме, в моем присутствии! О! да, моя дорогая. Во всяком случае, он хотел угрожать! Хотя я не мог точно понять, к чему он клонит, я мог видеть, что он к чему-то клонит. И это после всего, что вы делали для него и уже сделали! Я имею в виду, конечно, после всего, что я для него сделала и продолжаю делать. Конечно, для мужчины достаточно подло просить, причем у женщины; но угрожать потом. Ах! Но я думаю, моя дорогая, на этот раз ему поставлен шах и мат. На всем протяжении игры единственное доказательство того, что в этом заведении к нему относятся дружелюбно, указывает на меня. И более того, моя дорогая, у меня в голове есть небольшой план, который поможет показать его еще лучше, на случай, если он когда-нибудь попытается насолить нам. Посмотри на меня, когда он появится здесь в следующий раз. Я собираюсь разыграть небольшую пьесу, которая удивит его, могу вам сказать, если это не выгонит его совсем из дома. Но мы пока не будем говорить об этом. Ты поймешь, когда увидишь это! Ее глаза блеснули, а рот с громким щелчком закрылся, когда она заговорила.

После нескольких минут отдыха, которые были подобны проблеску рая для измученного сердца Стивен, она заговорила снова:

‘ Было кое-что еще, что беспокоило тебя больше, чем это. Ты сказал, что расскажешь мне, когда будешь в состоянии говорить об этом…Почему бы не сказать сейчас? О! моя дорогая, сегодня вечером наши сердца близки друг другу; и за всю твою жизнь у тебя никогда не будет никого, кто выслушал бы тебя с большим сочувствием, чем я, или отнесся бы с большей нежностью к твоей вине, в чем бы она ни заключалась. Скажи мне, дорогая! Дорогая! - прошептала она после паузы, во время которой поняла глубину эмоций девушки по ее судорожным попыткам держать себя в руках.

Внезапно измученная девочка, казалось, сдалась и вяло выскользнула из ее объятий, пока, опустившись на колени, не положила голову на материнские колени и не зарыдала. Мисс Роули продолжала молча гладить ее по волосам. Вскоре девочка подняла глаза, и тетя с болью увидела, что глаза у нее сухие. С болью в голосе она сказала:

‘ Ты вот так рыдаешь, дитя мое, и все же ты не плачешь; что это, о! моя дорогая? Что причиняет тебе такую боль, что ты не можешь плакать?"

И тут снова раздались горькие рыдания, но по-прежнему, увы! без слез. Низко присев, все еще обнимая тетушку за талию вытянутыми руками и пряча голову у нее на груди, она сказала:

‘ О! Тетя, я отослала Гарольда!

‘ Что, моя дорогая? Что? ’ изумленно переспросила старая леди. - А я-то думал, что никому в мире ты не доверяешь так сильно, как Гарольду!

‘ Это правда. Не было — нет никого, кроме тебя, кому я так сильно доверяю. Но я кое-что неправильно поняла в его словах. В то время я была в слепой ярости и говорила вещи, которые, как я думала, дочь моего отца никогда бы не сказала. И она никогда не думала об этом, даже тогда! О, тетя, я прогнала его всеми ужасными словами, которые могла сказать, чтобы ранить его. И все потому, что он действовал так, как, как я теперь вижу, поступал самый благородный и рыцарский поступок, какой только может совершить мужчина. Он, которого мой дорогой отец любил, почитал и которому доверял как еще одному сыну. Тот, кто был для него настоящим сыном, а не притворным подонком вроде меня. Я отослал его прочь с такой яростной и горькой болью, что его бедное лицо стало пепельно-серым, а в его глазах была печаль, которая будет вызывать горе в моих глазах всякий раз, когда я буду видеть их в своих мыслях, наяву или во сне. Он, самый верный друг... самый верный, самый нежный, самый сильный, самый бескорыстный! О! Тетушка, тетушка, он просто повернулся, поклонился и ушел. И он не мог поступить иначе из-за того, как я с ним разговаривала; и теперь я его больше никогда не увижу!"

Глаза молодой девушки все еще были сухими, но глаза старухи были влажными. Несколько минут она продолжала нежно поглаживать согбенный жар, пока рыдания не стихли, а затем и вовсе прекратились; и девушка лежала неподвижно, без сил, с сухими от горя глазами.

Затем она встала и, сняв халат, нежно сказала:

‘ Позволь мне остаться у тебя на ночь, дорогая? Засыпай в моих объятиях, как ты делала давным-давно, когда случалось какое-нибудь горе, которого ты не могла вынести.

Так Стивен лежала в этих любящих объятиях до тех пор, пока ее собственная юная грудь не перестала вздыматься и она не успокоилась. До рассвета она проспала на груди того, кто так сильно любил ее.

ГЛАВА XXI

ДОЛГ ВЕЖЛИВОСТИ

Леонард уже устал ждать, когда получил повестку в Норманстенд. Но, несмотря на свое нетерпение, он был недоволен вызовом, который пришел в виде вежливой записки от мисс Роули с просьбой прийти сегодня днем к чаю. Он ожидал услышать что-нибудь от Стивена.

‘Черт бы побрал эту старуху! Можно подумать, она отрабатывала весь спектакль! Однако он появился незадолго до пяти часов, подтянутый, щеголеватый, как всегда, хорошо одетый и ухоженный. Его, как и прежде, проводили в голубую гостиную. Мисс Роули, сидевшая там, встала, когда он вошел, и, пройдя через комнату, бурно, как ему показалось, поприветствовала его. Он даже поморщился, когда она назвала его "мой дорогой мальчик" в присутствии дворецкого.

Она приказала немедленно подать чай и, когда его принесли, сказала дворецкому:

‘ Скажите Мэннерли, чтобы он принес мне большой толстый конверт, который лежит на столе в моей комнате. На внешней стороне пометка "Лос-Анджелес". Вскоре пожилая горничная вручила ей конверт и удалилась. Когда с чаем было покончено, она вскрыла конверт и, достав из него несколько фолиантов, внимательно их просмотрела; держа их на коленях, она тихо сказала:

‘ Письменные принадлежности вы найдете на столе. Теперь я готов передать вам квитанции. Глаза его заблестели. Во всяком случае, это была хорошая новость; долги были выплачены. В мгновение ока он пришел к выводу, что, если долги действительно выплачены, ему нет необходимости быть вежливым со старой леди. Он чувствовал, что мог бы нагрубить ей, если бы квитанции действительно были у него. Однако сейчас он не мог позволить себе никаких неприятностей. Ему все еще предстояла та печальная беседа с отцом, и он не мог смотреть на нее удовлетворительно, пока не получит подлинных документов, удостоверяющих, что он в безопасности. Мисс Роули по-своему читала его мысли по лицу. Казалось, ее лорньон следит за каждым выражением его лица, как прожектор. Он вспомнил свой предыдущий разговор с ней и то, как его обманули; поэтому он решил вовремя уступить. Он подошел к столу и сел. Взяв ручку, он повернулся к мисс Роули и сказал:

‘ Что мне написать? Она спокойно ответила:

‘Поставьте дату и затем скажите: “Получено от мисс Летиции Роули квитанции на следующие суммы от различных фирм, перечисленных ниже”. Затем она продолжила читать их, а он записывал и повторял, как писал. Затем она добавила:

“То же самое касается общей суммы моих долгов, которые она любезно оплатила за меня”. - Здесь он сделал паузу; она спросила.

- Почему бы тебе не продолжить?

— Я думал, это Стивен... мисс Норман, - поправил он, заметив ее лорнет, - которая им платила.

"Боже мой, парень, - ответила она, - какая разница, кто им заплатил, главное, чтобы им заплатили"

‘ Но я не просил вас платить им, ’ упрямо продолжал он. Последовала пауза, а затем пожилая леди с явной саркастической улыбкой сказала:

‘ Мне кажется, молодой человек, что вы довольно разборчивы в том, как все делается для вас. Если бы вы начали быть чуть-чуть более разборчивыми в создании долгов, чем в том, чтобы их выплачивать, проблем и расходов было бы немного меньше. Однако долги уплачены, и мы не можем их вернуть. Но, конечно, вы можете вернуть мне деньги, если хотите. В общей сложности это составляет четыре тысячи триста семнадцать фунтов двенадцать шиллингов и шесть пенсов, и я заплатил все до последнего пенни из своего собственного кармана. Если вы не можете заплатить сами, возможно, это сделает ваш отец.

Последний кадр сработал; он продолжал писать: “Любезно заплатил за меня”, - продолжила она тем же ровным голосом:

“В память о моей матери, с которой она была знакома”. Теперь подпишите это! Он сделал это и протянул ей. Она внимательно прочитала его, сложила и положила в карман. Затем она встала. Он тоже встал и, направляясь к двери — он не предложил ей пожать руку, — сказал:

- Я бы хотел посмотреть, мисс Норман.

- Боюсь, вам придется подождать.

-Почему?

‘ Она в Хепли-Реджис. Она поехала туда на бал леди Хепли и пробудет там несколько дней. Добрый день! Тон, которым были произнесены последние два слова, прозвучал в его ушах подобно крику победителя после петушиного боя.

Когда он выходил из комнаты, ее осенила мысль. Она чувствовала, что он заслуживает некоторого наказания за свою личную грубость по отношению к ней. В конце концов, она заплатила за него половину своего состояния, хотя и не из-за него; а он не только не поблагодарил, но даже не проявил обычной вежливости и не попрощался. Она намеревалась промолчать на эту тему и позволить ему узнать об этом позже. Теперь она сказала, как будто это было запоздалой мыслью:

- Между прочим, я не оплачивал те суммы, которые вы назвали “долгами чести”; вы помните, что назвали настоящие имена и адреса.

‘ Почему нет? ’ вопрос вырвался у него непроизвольно. Преследующий лорнон снова поднялся:

‘ Потому что все они были фальшивыми! Адреса, имена, долги, честь! Добрый день!

Он вышел пылающий; свободный от долгов, денежных задолженностей; от всех, кроме одного. И некоторые другие долги — не финансовые, — о величине которых можно было судить по скрежету его зубов.

На следующее утро после завтрака он сказал своему отцу:

‘ Кстати, вы сказали, что хотели поговорить со мной, сэр. В тоне его голоса было что-то такое, что вызывало неприязнь.

- Значит, вы заплатили свои долги?

"Все!"

‘ Хорошо! Теперь есть кое-что, на что я должен обратить ваше внимание. Помните ли вы тот день, когда я передал вам это приятное послание от мессира Дж. Кавендиш и Сесил?

- Разумеется, сэр.

- Разве вы не послали им телеграмму?

- Я так и сделал.

- Вы сами это написали?

-Разумеется.

‘Я получил вежливое письмо от ростовщиков, в котором они благодарили меня за мои усилия по обеспечению урегулирования их иска и сообщали, что в соответствии с просьбой, содержащейся в моей телеграмме, они отложили разбирательство до указанного дня. Я не совсем помнил, отправлял ли я им какую-либо телеграмму или какое-либо письмо. Итак, пребывая в растерянности, я пошел к нашему замечательному почтмейстеру и попросил его подтвердить отправку телеграммы в Лондон от меня. Он вежливо просмотрел файл, который был готов к передаче в Генпрокуратуру, и показал мне бланк. Он был написан вашим почерком. ’ Он сделал такую долгую паузу, что Леонард наконец сказал:

-Нучтож!

- Это было подписано "Джаспер Эверард". Джаспер Эверард! мое имя; и все же оно было прислано моим сыном, которого при крещении назвали, если я правильно помню, Леонардом! Затем он продолжил, только таким холодным и резким тоном, что его сыну показалось, будто февральский ветер дует ему в спину:

‘ Я думаю, не стоило особых усилий научиться не путать наши имена. Они действительно непохожи. У вас есть какое-нибудь объяснение этой— назовем это ошибкой? Леонарда осенила блестящая мысль.

‘Что вы, сэр, - сказал он, - я записал это на ваше имя, как вам и было написано. Я подумал, что это всего лишь проявление вежливости’. Пожилой мужчина поморщился; он не ожидал такого оправдания. Мы продолжали говорить в той же спокойной манере, но тон его был более резким, чем раньше:

‘ Хорошо! конечно! Это было всего лишь вежливо с вашей стороны! Совершенно верно! Но я думаю, что в будущем будет неплохо позволить мне самому позаботиться о своей вежливости; во всяком случае, в том, что касается моей подписи. Видишь ли, мой дорогой мальчик, подпись - странная штука, и судьи и присяжные склонны плохо относиться к вежливости как к нарушению условностей, касающихся человека, пишущего свое имя. Что я хочу вам сказать, так это то, что, увидев эту подпись, я составил новое завещание. Видите ли, мое наследство не подлежит конфискации, и поэтому я считаю единственно правильным позаботиться о том, чтобы в таком конечном вопросе справедливость восторжествовала повсюду. Поэтому я внес определенное положение, которое, я уверен, вы одобрите. Действительно, поскольку я уверен в выплате ваших долгов, я чувствую себя оправданным в своих действиях. Я могу сказать, среди прочего, что я поздравляю вас либо с объемом ваших ресурсов, либо с превосходством ваших дружеских отношений, либо с тем и другим вместе. Признаюсь, суммы, доведенные до моего сведения, были довольно большими; особенно пропорционально стоимости имущества, которое ты когда-нибудь унаследуешь. Поскольку ты, конечно, когда-нибудь унаследуешь, мой дорогой мальчик. Ты мой единственный сын, и с моей стороны было бы очень, очень неучтиво не предоставить это тебе. Но я включил в свое завещание пункт о том, что доверительный управляющий должен выплатить все ваши накопившиеся долги, которые могут быть доказаны против вас, прежде чем передать вам либо само имущество, либо оставшуюся часть после его продажи и урегулирования всех претензий. Вот и все. А теперь беги, мой мальчик, у меня есть важная работа.

* * * *

На следующий день после своего возвращения из Хепли-Реджис Стивен гуляла по лесу, когда ей показалось, что она услышала легкий шелест листьев где-то позади себя. Она огляделась, ожидая кого-нибудь увидеть, но усыпанная листьями тропинка была совершенно пуста. Ее подозрение подтвердилось: кто-то тайно следовал за ней. Короткий процесс исключений указал на личность этого кого-то. Бродяги и браконьеры были неизвестны в Нормандии, и она не могла припомнить никого другого, у кого были бы какие-либо мотивы преследовать ее таким образом; должно быть, это Леонард Эверард. Она повернулась и быстро пошла в противоположном направлении. Поскольку это привело бы ее к дому, Леонарду пришлось бы немедленно заявить о своем присутствии, иначе он упустил бы возможность частной беседы, которой добивался. Увидев его, она сказала сразу и без всякого приветствия:

- Что ты там делаешь, почему преследуешь меня?

‘ Я хотел поговорить с тобой наедине. Я не мог подойти к тебе из-за этой адской старухи. Лицо Стивена стало жестким.

- Из-за кого? - спросила она с опасной вежливостью.

- Мисс Роули, ваша тетя.

- Вам не кажется, мистер Эверард, - ледяным тоном произнесла она, - что это по меньшей мере непростительная грубость - так отзываться о женщине, которую я люблю больше всего на свете?

‘ Извините! ’ сказал он небрежно, как в молодости. - Я приношу свои извинения. Дело в том, что я разозлился из-за того, что она не позволила мне увидеться с тобой.

‘ Не позволять тебе видеть меня! ’ воскликнула она, словно пораженная. - Что это значит?

- Ну, мне не удавалось увидеться с тобой наедине с тех пор, как я отправился на встречу с тобой на Кейстер-Хилл.

‘ Но почему вы должны встречаться со мной наедине? - спросила она, словно все еще пребывая в изумлении. ‘ Конечно, вы можете сказать все, что хотите, в присутствии моей тети. С неразумием, за которое мгновение спустя он винил себя, он выпалил:

- Ну, старушка, ты же сама не считала ее присутствие необходимым, когда просила меня встретиться с тобой на холме.

‘ Когда это было? Она видела, что он рассержен, и хотела испытать его; попробовать, как далеко он отважится. Он становился опасным; она должна знать меру того, чего ей следует бояться.

Он сразу же попал в ловушку. Его долги были выплачены, страх рассеян, и вся дерзкая сторона этого человека пробудилась. Его противником была женщина; а у него уже было в жизни так много неприятных сцен с женщинами, что это был не новый опыт. Эта женщина по собственной неосторожности вложила ему в руку хлыст; и, если потребуется, чтобы проложить себе путь, клянусь Богом! он намеревался им воспользоваться! Эти последние дни сделали ее в его глазах еще более желанной собственностью. Обширность ее состояния завладела им, и безжалостное намерение его отца относительно своего завещания либо оставило бы его с очень ограниченными средствами, либо в конечном итоге сделало бы его нищим, если бы он отказался от своего наследства. Ее желание разбогатеть росло с каждым днем, и теперь оно было главной силой, приведшей его сюда сегодня. И к этому теперь добавилось личное желание, которое вызывало ее присутствие. Стивен, всегда красивая, никогда еще не выглядела так прекрасно. За дни, прошедшие с тех пор, как она встретила его на вершине холма, время, которое ей казалось таким давним, она повзрослела и стала женщиной, а в завершенной женственности есть какое-то неуловимое очарование. Наступила реакция на ее ужасный страх и депрессию, и проявилась ее сильная, блестящая молодость. Ее походка была пружинистой, а глаза блестели; и сияние прекрасного здоровья, подчеркнутое воинственным настроем настоящего момента, казалось, озаряло ее прекрасную кожу. Сама по себе она была желанна, очень желанна; Леонард почувствовал, как участился его пульс и забурлила кровь, когда он посмотрел на нее. Даже его предубеждение против ее рыжих волос сменилось чем-то вроде жадного восхищения. Леонард впервые с тех пор, как узнал ее, почувствовал, что она женщина, а он по отношению к ней мужчина.

И в этот момент все мужское в нем заявило о себе. Он ответил на ее вопрос наполовину с любовью, как ему казалось, и наполовину с самоутверждением:

- В тот день, когда ты попросил меня выйти за тебя замуж! О! какой же я была дурой, что не ухватилась за такой шанс! Я должен был тогда заключить тебя в объятия и целовать до тех пор, пока не покажу, как сильно я тебя люблю. Но это все еще впереди; поцелуи еще впереди! О! Стивен, разве ты не видишь, что я люблю тебя? Неужели ты не скажешь мне, что все еще любишь меня? Дорогой!’ Он почти бросился к ней, протянув руки, чтобы обнять.

‘ Остановись! Ее голос прозвучал как труба. Она не собиралась подвергаться физическому насилию, и при нынешнем состоянии ее чувств его объятия были бы осквернением. Теперь он был ей ненавистен; она положительно ненавидела его.

Перед ее поднятой рукой и этими сверкающими глазами он остановился как вкопанный. В это мгновение она поняла, что находится в безопасности; и с присущей женщине быстротой восприятия и решимости приняла решение, какого курса придерживаться. Спокойным голосом она тихо сказала:

‘ Мистер Эверард, вы тайно следили за мной без моего разрешения. Я не могу говорить здесь с вами наедине. Я категорически отказываюсь это делать; ни сейчас, ни в любое другое время. Если у вас есть что сказать мне особенного, вы найдете меня дома завтра в полдень. Помните, я не прошу вас приходить. Я просто уступаю вашей настойчивости. И помните также, что я никоим образом не уполномочиваю вас возобновлять этот разговор. Фактически, я запрещаю это. Если ты придешь в мой дом, ты должен подчиниться моему желанию!"

Затем с величественным поклоном, властная отстраненность которого воспламенила его больше, чем когда-либо, и, ни разу не оглянувшись, она направилась домой, вся взволнованная внутри и с быстро бьющимся сердцем.

ГЛАВА XXII

УСТАНОВЛЕНИЕ ГРАНИЦ

На следующее утро Леонард приехал в Норманстенд в сильном психическом расстройстве. Во-первых, он был серьезно влюблен в Стивен, а любовь сама по себе оказывает тревожащее влияние.

Любовь Леонарда была целиком плотской, и как таковая в настоящее время имела силу беспокоить его, как позже будет иметь силу мучить. И снова его беспокоил страх потерять Стивен, или, скорее, не суметь заполучить ее. Поначалу, с тех пор как она оставила его на тропинке, ведущей с вершины холма, и до встречи с ним на следующий день, он рассматривал обладание ею как "вариант", к принятию которого, казалось, подталкивали его обстоятельства. Но с тех пор этот актив, казалось, иссякал; и теперь он почти начинал отчаиваться. У него было совершенно холодное сердце, и все же его сильно терзали дурные предчувствия, когда его проводили в голубую гостиную.

Стивен вошла одна, закрыв за собой дверь. Она пожала ему руку и села за письменный стол у окна, указав ему сесть на оттоманку чуть поодаль. В тот момент, когда он сел, он понял, что находится в невыгодном положении; он не был близок к ней, и он не мог приблизиться, не проявив своего намерения сделать это. Он хотел быть ближе, как ради своего ухаживания, так и для собственного удовольствия; близость Стивен начала умножать его любовь к ней. Он подумал, что сегодня она выглядит лучше, чем когда-либо, излучая теплую красоту, которая тронула его чувства недостижимым желанием. Она не могла не заметить страсти в его глазах, и инстинктивно ее взгляд скользнул к серебряному гонгу, стоявшему на столе в пределах досягаемости. Чем больше он пылал, тем более ледяным спокойствием она обладала, пока молчание между ними не начало становиться гнетущим. Она ждала, решив, что он заговорит первым. Осознав беспомощность молчания, он хрипло начал:

"Я пришла сюда сегодня в надежде, что вы выслушаете меня". Ее ответ, данный с обычной улыбкой, не принес пользы:

-Я слушаю.

‘ Не могу выразить, как мне жаль, что я не приняла твое предложение. Если бы я знала, когда приезжала в тот день, что ты любишь меня... Она прервала его спокойным голосом, подняв руку:

‘ Я никогда этого не говорил, не так ли? Конечно, я не мог сказать ничего подобного! Я определенно этого не помню? Леонард был озадачен.

‘ Ты определенно заставил меня так думать. Ты сделал мне предложение, не так ли? Ее ответ прозвучал спокойно, хотя и тихим голосом:

- Я так и сделал.

‘ Тогда, если ты не любил меня, почему попросил выйти за тебя замуж? В его натуре было испытывать более или менее удовлетворение, когда он соразмерно обижал любого, кто ему противостоял; и теперь его ликование от того, что он поставил задачу, проявилось в его тоне. Это, однако, придало Стивен сил справиться с трудной и болезненной ситуацией. Она ответила со спокойной, казалось бы, добродушной откровенностью, улыбаясь:

‘ Знаешь, именно это и озадачивало меня с того момента и по сей день! Ее слова, казалось, почти ошеломили Леонарда. Такой взгляд на дело не приходил ему в голову, и теперь эта загадка разозлила его.

- Вы хотите сказать, - горячо спросил он, - что просили мужчину жениться на вас, когда даже не любили его?

‘ Именно это я и имею в виду! Почему я это сделал, уверяю вас, для меня такая же загадка, как и для вас. Я пришел к выводу, что это, должно быть, было из-за моего тщеславия. Полагаю, я хотел доминировать над кем-то, а ты был самым слабым в пределах досягаемости!"

‘ Спасибо! К этому времени он был искренне рассержен и, если бы не здравый страх перед последствиями, употребил бы крепкие выражения.

‘ Не думаю, что я был самым слабым. Каким-то образом это заставило ее насторожиться. Ей хотелось узнать больше, поэтому она спросила:

-Кто же еще?

‘ Гарольд и Волк! Ты уже держала его на привязи! Это имя пронзило ее сердце, как меч, но горький комментарий заставил ее проявить дополнительную осторожность. Ей показалось, что ее голос звучит как будто откуда-то издалека:

‘ В самом деле! Могу я спросить, как вы об этом узнали? Ее голос показался ему таким холодным и насмешливым, что он еще больше вышел из себя.

‘ Просто потому, что он сам мне об этом сказал. Ему нравилось поступать дурно по отношению к Гарольду. Он не забыл ту дикую хватку на своем горле; и никогда не забудет. Все чувства Стивена были напряжены. Она увидела возможность чему-то научиться и продолжила тем же холодным тоном:

‘ И я полагаю, что именно эта приятная уверенность была причиной вашего отказа от моего предложения руки и сердца; об этом обстоятельстве вы так заботливо и учтиво напомнили мне. Это почему-то показалось Леонарду важным. Если бы он мог показать ей, что его намерение жениться на ней предшествовало доверию Гарольда, она все еще могла бы вернуться к своей прежней привязанности к нему. Он не мог поверить, что этого до сих пор не существует; его опыт общения с другими женщинами показал ему, что их любовь пережила их гнев, независимо от того, был ли он горячим или холодным.

‘ Это не имело ни малейшего отношения к делу. Он ни словом не обмолвился об этом, пока не пригрозил убить меня — огромная скотина! Это действительно был урок! Она продолжала тем же голосом:

- А могу я спросить вас, что послужило причиной такого кровожадного намерения?

- Потому что он знал, что я собираюсь выйти за тебя замуж! - Говоря это, он почувствовал, что выдал себя; он поспешно продолжил, надеясь, что это останется незамеченным:

‘ Потому что он знал, что я люблю тебя. О! Стивен, неужели ты не понимаешь этого сейчас? Разве ты не видишь, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой!

‘ Но угрожал ли он убить вас из простой ревности? Вы все еще опасаетесь за свою жизнь? Будет ли необходимо его арестовать? Леонард был огорчен тем, что она проигнорировала его ухаживания, и, погруженный в себя, угрюмо ответил:

‘ Я его не боюсь! И, кроме того, я думаю, он сбежал. Вчера я заходил к нему домой, и его слуга сказал, что они не слышали от него ни слова. Сердце Стивен падало все ниже и ниже. Это было то, чего она боялась. Она сказала настолько ровным голосом, насколько смогла:

‘ Сбежал! Он что, совсем ушел?

‘ О, со временем он обязательно вернется. Он не собирается отказываться от той замечательной жизни, которая у него здесь есть!

‘ Но почему он сбежал? Когда он угрожал убить тебя, он назвал какую-нибудь причину? Слишком много говорили о Гарольде. Это разозлило его, поэтому он ответил небрежно:

‘ О, я не знаю. И, более того, мне все равно!

- А теперь, - сказал Стивен, выяснив то, что она хотела знать, - о чем ты хочешь со мной поговорить?

Ее слова подействовали на Леонарда как холодный душ. Вот он говорил о своей любви к ней, и все же она проигнорировала все это и спросила его, о чем он хотел поговорить.

‘ Какая же ты странная девушка. Кажется, ты не обращаешь внимания на то, что говорит парень. Я говорил тебе, что люблю тебя, и просил выйти за меня замуж, а ты, кажется, даже не слышала меня! Она ответила сразу же, довольно мило и с улыбкой превосходства, которая свела его с ума:

- Но эта тема закрыта!

‘ Что вы имеете в виду? Запрещено!

‘ Да. Я же говорил тебе вчера!

‘ Но, Стивен, - быстро воскликнул он, вся тревога в нем и вся серьезность, на которые он был способен, объединились с его силой, - неужели ты не можешь понять, что я люблю тебя всем сердцем? Ты так прекрасна, так прекрасна!’ Теперь он действительно почувствовал то, что говорил.

Поток его слов не оставлял места для возражений; он сметал перед собой все чисто словесные препятствия. Она слушала, в какой-то мере удовлетворенная. Пока он сидел на расстоянии, которое она установила перед его приходом, она не боялась никакого личного насилия. Более того, теперь ей было приятно слышать, как он, отказавший ей, тщетно умолял. Чем искреннее было его красноречие, тем больше было ее удовлетворение; теперь она не испытывала к нему жалости.

‘ Я знаю, что была дурой, Стивен! В тот день на вершине холма у меня был свой шанс; и если бы я чувствовал тогда то, что чувствую сейчас, то, что я чувствовал каждое мгновение с тех пор, мне не было бы так холодно. Я бы обнял тебя, прижал к себе и целовал снова, и снова, и снова. О, дорогая! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!’ Он умоляюще протянул ко мне руки. ‘ Разве ты не будешь любить меня? Разве...

Он остановился, парализованный гневным изумлением. Она смеялась.

Лицо его побагровело; руки все еще были вытянуты. Несколько секунд показались часами.

‘Простите меня! ’ сказала она вежливым тоном, внезапно посерьезнев. ‘ Но на самом деле ты выглядел так забавно, сидя там так тихо и разговаривая таким тоном, что я ничего не мог с собой поделать. Ты действительно должен простить меня! Но помните, я сказал вам, что эта тема закрыта; и поскольку, зная это, вы продолжили, вам действительно некого винить, кроме себя! Леонард был в ярости, но сумел сказать, опуская руки:

- Но я люблю тебя!

‘ Теперь, может быть, и так, - ледяным тоном продолжала она. ‘ Но уже слишком поздно. Я не люблю тебя и никогда не любила! Конечно, если бы ты приняла мое предложение руки и сердца, ты никогда бы этого не узнала. Неважно, насколько велики были мои стыд и унижение, когда я осознал, что натворил, я должен был с честью выполнить свою часть негласного соглашения, заключенного, когда я совершил эту ужасную ошибку. Я не могу передать вам, как я рад и благодарен за то, что вы таким образом восприняли мою ошибку. Конечно, я не ставлю тебе в заслугу это; ты думал только о себе и делал то, что тебе больше всего нравилось!"

- Приятно говорить такие вещи мужчине! - перебил он с циничной откровенностью.

‘ О, я не хочу причинять вам ненужную боль, но я хочу, чтобы в этом вопросе не возникло никаких недоразумений. Теперь, когда я обнаружил свою ошибку, я вряд ли впаду в нее снова; и чтобы у вас, возможно, вообще не было никакой ошибки, я говорю вам еще раз, что я не любил вас, не люблю и никогда не буду и никогда не смогу любить." Тут Леонарда осенила идея, и он выпалил:

- Но тебе не кажется, что это из-за меня?

‘ Что ты имеешь в виду? На этот раз ее брови были нахмурены от неподдельного удивления.

‘ За ложные надежды, зародившиеся в моем сознании. Если я не любил тебя раньше, то сам факт того, что ты сделала мне предложение, заставил меня полюбить тебя; и теперь я люблю тебя так сильно, что не могу жить без тебя!’ В своем неподдельном волнении он уже начал подниматься, когда вид ее руки, лежащей на гонге, остановил его. Она рассмеялась и сказала:

‘ Я думала, что привилегия менять свое мнение - это женская прерогатива! Кроме того, я уже кое—что сделал, чтобы загладить перед вами вину за... за — я могу выразиться честно, поскольку это ваше собственное предположение, - за то, что не обращался с вами как с женщиной!

-Черт!-вырвалосьу

‘ Как вы столь изящно заметили, раздражает, когда собственные глупые слова возвращаются бумерангом. Я решил кое-что сделать для тебя; расплатиться с твоими долгами’. Это так разозлило его, что он грубо сказал:

‘Не тебе за это благодарить! Поскольку мне приходилось мириться с покровительством, лекциями и моноклем этой адской старухи, я не намерен..."

Стивен встала, положив руку на гонг:

- Мистер Эверард, если вы не помните, что находитесь в моей гостиной и говорите о моей дорогой и уважаемой тетушке, я не стану вас больше задерживать!

Он сразу же сел, угрюмо сказав:

‘ Прошу прощения. Я забыл. Вы так выводите меня из себя, что... что... Он сердито пожевал кончики усов. Она вернулась на свое место, убрав руку с гонга. Без дальнейших пауз она продолжила:

‘ Совершенно верно! Ваши долги оплатила мисс Роули. Сначала я обещал доставить себе это удовольствие, но, судя по чему-то в вашей речи и манерах, она решила, что будет лучше, если женщина в моем положении не станет так поступать с мужчиной в вашем. Это могло бы, если бы стало достоянием гласности, произвести совершенно неправильное впечатление в умах многих наших друзей".

Со стороны Леонарда послышалось что-то вроде фырканья. Она проигнорировала это:

‘ Значит, она сама заплатила эти деньги из своего состояния. И действительно, я должен сказать, что вы, кажется, отнеслись к ней без особой благодарности.

- Что я такого сказал или сделал, что помешало тебе заняться этим самому?

‘ Я отвечу на это откровенно: это произошло потому, что вы несколько раз проявляли таким образом, что не было никакой ошибки, как словами, так и поступками, намерение шантажировать меня, используя ваше знание о моем нелепом, недостойном поступке. Никто не может презирать, или сожалеть, или осуждать этот поступок больше, чем я; так что вместо того, чтобы уступить вам хоть в чем-то, я, при необходимости, готов столкнуться с той ненавистью, которую может вызвать общественное признание этого. То, что я намеревался сделать для вас в качестве компенсации за ложные надежды, внушенные вам этим поступком, теперь сделано. То, что это было сделано моей тетей от моего имени, а не мной, имеет для вас значение не больше, чем для ваших кредиторов, которые, получив деньги, не жаловались на то, что это оскорбило их чувства.

Теперь, когда вы обдумаете все это в тишине, вы, зная, что я готов в любое время столкнуться, если потребуется, с неприятной оглаской, сможете оценить, какой ущерб вы нанесли бы себе любым разоблачением. Мне кажется, что вы бы вышли из этого довольно плачевно со всех сторон. Это, однако, не мое дело; это полностью зависит от вас. Думаю, я знаю, как женщины отнеслись бы к этому. Осмелюсь сказать, ты лучше всех знаешь, как мужчины отнеслись бы к этому; и к тебе тоже!

Леонард уже знал, как единственный человек, знавший об этом, забрал его, и это знание его не успокоило!

‘ Ты, джейд! Ты адская, дьявольски жестокая, сладкоречивая джейд! Он стоял как на заказ. Она тоже встала и стояла, наблюдая за ним, держа руку на гонге. Помолчав пару секунд, она серьезно сказала:

‘ Я хотел бы сказать еще кое-что, и я говорю серьезно. Поймите меня ясно, я говорю серьезно! Вы не должны больше появляться на моей территории без моего особого разрешения. Я не позволю, чтобы вы отняли или ограничили мою свободу. Если в любое время возникнет необходимость прийти в дом, приходите церемонно, теми путями, которыми пользуются другие. Вы всегда можете поговорить со мной на публике или в обществе в самой дружеской манере; я надеюсь, что смогу поговорить и с вами. Но вы никогда не должны нарушать обычные правила приличия. Если ты это сделаешь, мне придется для собственной безопасности избрать другой путь. Теперь я тебя знаю! Я готов стереть прошлое, но стереть должно все прошлое!"

Она стояла к нему лицом; и когда он посмотрел на ее четко очерченное орлиное лицо, на ее спокойные глаза, на ее решительный рот, на ее осанку, виртуозно владеющую собой, он понял, что для него больше нет надежды. Не было ни любви, ни страха.

- Ты дьявол! - прошипел он.

Она ударила в гонг; в комнату вошла ее тетя.

‘ О, это вы, тетушка? Мистер Эверард закончил свои дела со мной! Затем обратился к слуге, вошедшему вслед за мисс Роули:

‘Мистер Эверард хотел бы получить свой экипаж. Кстати, ’ добавила она, дружески повернувшись к нему, словно спохватившись, - не могли бы вы остаться, мистер Эверард, и пообедать с нами? Моя тетя в последнее время довольно хандрит; я уверена, ваше присутствие подбодрило бы ее.

‘ Да, пожалуйста, останьтесь, мистер Эверард! ’ безмятежно добавила мисс Роули. - Это был бы приятный час для всех нас.

Леонард с большим усилием произнес с обычной вежливостью:

‘ Огромное спасибо! Но я обещал отцу быть дома к ленчу! - и он направился к двери, которую слуга придержал открытой.

Он ушел, полный гнева и отчаяния, и, опечаленный за него, с яростным, всепоглощающим желанием — любовью, как он это называл, — к умной, гордой, властной красавице, которая так превзошла и сокрушила его.

Эта прекрасная рыжеволосая голова, которую он поначалу так презирал, отныне должна была сиять в его мечтах.

ГЛАВА XXIII

МУЖЧИНА

На Scoriac Гарольд Ан Вулф, ныне Джон Робинсон, держался в стороне от всех. Он не заводил никаких знакомств, даже не пытался. Некоторые из сидевших с ним за столом леди и джентльменов время от времени отпускали вежливые замечания, на которые он отвечал с такой же вежливостью. Будучи тем, кем он был, он не мог по своей воле никого обидеть, и в его манерах не было ничего, что могло бы оттолкнуть любую любезную попытку завязать знакомство. Но так продолжалось все его знакомство, так что постепенно он почувствовал себя практически одиноким. Это было именно то, чего ему хотелось; он сидел весь день молча и в одиночестве или же расхаживал взад и вперед по огромной палубе, протянувшейся от носа до кормы, по-прежнему всегда один. Поскольку на Scoriacне было пассажиров второго или третьего класса, на палубе не было никаких ограничений, и поэтому здесь было достаточно места для индивидуального уединения. Путешественники, однако, были общительными людьми, и общее чувство дружелюбия царило повсюду. Первые четыре дня путешествия прошли идеально гладко, и жизнь была в радость. Огромный корабль с днищевыми килями был тверд, как скала.

Среди других пассажиров была американская семья, состоящая из Эндрю Стоунхауса, крупного мастера по производству железа и подрядчика, с женой и маленькой дочерью.

Стоунхаус был по-своему замечательным человеком, типичным порождением англосаксов в американских условиях. Он начал в юности, не имея ничего, кроме хорошего образования, главным образом благодаря своему собственному трудолюбию и тому, что в полной мере воспользовался теми возможностями, которые предоставляла ему жизнь. Неустанным трудом он к тридцати годам сколотил огромное состояние, которое, однако, до тех пор было полностью вложено в его бизнес. Однако, имея в своем распоряжении колоссальный завод и благодаря прекрасному характеру, который он завоевал за честность и хорошую работу, он смог в течение следующих десяти лет сколотить огромное состояние даже в стране, где мультимиллионеры разбросаны повсюду. Затем он женился, мудро и счастливо. Но ни один ребенок не родился, чтобы увенчать счастье пары, которая так любила друг друга, пока не прошло много лет. Затем, когда надежда на потомство почти угасла, родилась маленькая дочь. Естественно, родители боготворили девочку, и с тех пор каждый шаг, который они предпринимали, был направлен на ее благо. Когда суровость зимы и летняя жара сказались на ребенке так, как никогда не испытывали более выносливые родители, ее увезли в какое-то место с более многообещающими условиями здоровья и счастья. Когда врачи намекнули, что океанское путешествие и зимовка в Италии были бы не лишними, они тоже были должным образом предприняты. И теперь, когда ребенок был совершенно здоров, семья возвращалась до того, как погода станет слишком жаркой, чтобы провести лето в своем шалаше среди огромных сосен на склонах горы Ранье. Как и все остальные на борту, мистер и миссис Стоунхаус проявили к печальному, одинокому молодому человеку дружеские чувства путешественников. Что касается остальных, он выразил благодарность за их великодушную любезность, но дружба, как и в других случаях, не продвинулась вперед. Стоунхаусы ни в коей мере не были огорчены; их жизнь была слишком счастливой и слишком насыщенной, чтобы они могли обижаться понапрасну. Они уважали явное стремление молодого человека к уединению, и на этом, по их мнению, дело и заканчивалось.

Но это не устраивало девочку. Перл была милым созданием, настоящей голубоглазой золотоволосой маленькой феей, полной любящей доброты. Весь материнский инстинкт в ней, а даже в шесть лет женщина—ребенок теоретически может быть матерью, вышел навстречу огромному, одинокому, печальному, молчаливому молодому человеку. Она настаивала на дружбе с ним; настаивала бесстыдно, с естественной склонностью к невинности, которая возвышается над стыдом. Даже нерешительные протесты матери, которой нравилось видеть ребенка счастливым, не остановили ее; после второго случая, когда Перл разыскала его, поскольку она настаивала, Гарольду оставалось только возразить матери в свою очередь; спокойствие кроткой леди и счастье ее ребенка были более или менее поставлены на карту. Когда миссис Стоунхаус говорила:

‘ Вот так, дорогая! Ты должна быть осторожна, чтобы не рассердить джентльмена", - Перл поворачивала к ней розовое, властное лицо и отвечала:

‘ Но, мама, я хочу, чтобы он поиграл со мной. Ты должна поиграть со мной! Затем, когда мать смотрела на него, он быстро говорил и тоже с неподдельной сердечностью:

‘ О, пожалуйста, мадам, позвольте ей поиграть со мной! Пойдемте, Перл, вы поедете верхом на петушиной лошадке или на рынок, как джентльмен ездит верхом? Затем ребенок с восторженным криком запрыгивал ему на колени, и их игры начинались.

Присутствие ребенка и ее любовь были невыразимо приятны Гарольду; но за радостью всегда следовала боль, которая разрывала его, когда он думал о той, другой малышке, теперь такой далекой, и о тех временах, которые, казалось, прошли так давно.

Но девочка никогда не ослабевала в своих попытках понравиться, и за долгие часы морского путешествия дружба между ней и этим мужчиной росла и крепла. Он был самым большим, сильным и, следовательно, самым прекрасным существом на борту корабля, и этого ей было достаточно. Что касается него, ребенок явно любил его и доверял ему, и это было главным для его усталого, опустошенного сердца.

На пятый день плавания погода начала меняться; волны становились все более и более гористыми по мере того, как день шел к концу, а корабль продвигался на запад. Даже огромная масса корабля, который обычно двигался по морю без крена, не были защитой от таких гигантских волн. Затем ветер становился все яростнее и налетал ревущими шквалами с юго-запада. Большинство находившихся на борту были встревожены, потому что на огромные волны было страшно смотреть, а звук ветра был трубным призывом к страху.

Больные оставались в своих каютах; остальные находили интерес, если не удовольствие, на палубе. Среди последних были Стоунхаусы, которые были старыми путешественниками. Даже Перл уже совершила больше морских путешествий, чем выпадает большинству людей за всю их жизнь. Что касается Гарольда, то шторм, казалось, был для него совершенно естественным, и он расхаживал по палубе, как шкипер на корабле.

Пассажирам повезло, что большинство из них в этот период плавания приобрели морские навыки; в противном случае ходить по скользкой палубе, которая, казалось, вздымалась, когда качка судна поднимала или опускала ее склоны, было бы невозможно. Перл, как и большинство детей, была довольно уверенной в себе; крепко держась за руку Гарольда, она умудрялась безостановочно передвигаться. Она категорически отказывалась идти с кем-либо еще. Когда ее мать сказала, что ей лучше посидеть спокойно, она ответила:

‘Но, мама, с Этим Мужчиной я в полной безопасности!’ ‘Мужчина’ - так она назвала Гарольда и теперь всегда говорила о нем. Они вместе совершили немало поворотов, и Гарольд, с разрешения капитана, повел ее на мостик и показал, как смотреть на "доджер" так, чтобы ветер не резал глаза. Затем наступил долгожданный час чаепития с говядиной, и все, кто вышел на палубу, приободрились и согрелись горячим супом. Перл спустилась вниз, а Гарольд, укрывшись в рубке управления, вместе со многими другими смотрел на бушующее море.

Гарольду, несмотря на дикое буйство ветров и морей вокруг, которые обычно поднимали ему настроение, было грустно, он чувствовал себя одиноким и несчастным; он страдал от отвращения к очаровательному присутствию своего маленького друга. Перл снова вышла на палубу, разыскивая его. Он ее не видел, а девочка, увидев возможность для новой игры, уклонилась от отца и матери, которые тоже стояли под навесом картографического домика, и обежала его с наветренной стороны, громко крича "Бу!", чтобы привлечь внимание Гарольда на бегу.

Несколько секунд спустя "Scoriac" уткнулся носом в набегающую волну как раз под тем углом, который обеспечивает полное задействование сил противника. Огромная волна, казалось, ударила корабль по левому борту, как гигантский молот; и на мгновение он замер, дрожа. Затем верхушка волны, казалось, подпрыгнула и затопила его. Ветер подхватывал летящую воду и подбрасывал ее высоко в облаке разбитых брызг, которые захлестывали не только палубу, но и такелаж до самого верха воронок. Девочка увидела приближающуюся массу воды и с визгом облетела рубку по левому борту. Но как только она свернула в открытое пространство между ней и воронкой, судно накренилось на правый борт. В тот же момент налетел порыв ветра, более сильный, чем когда-либо. Ребенок, крича, наполовину в притворном, наполовину в настоящем страхе, полетел вниз по склону. В этот момент шторм подхватил ее и в одно мгновение закружил, почти задев мать, над перилами в море.

Миссис Стоунхаус вскрикнула и бросилась вперед, словно собираясь последовать за своим ребенком. Сильная рука мужа удержала ее. Они обе поскользнулись на наклонной палубе и вместе упали в шпигаты. Все присутствующие женщины хором закричали. Гарольд, инстинктивно понимая, с какими опасностями ему еще предстоит столкнуться, сорвал красную шапочку с головы молодой девушки, стоявшей рядом.

Ее удивленный возглас потонул в испуганном крике "Человек за бортом!", и все бросились к поручням и увидели, как Гарольд, вынырнув из воды, натянул на голову красную шапочку, а затем отчаянно поплыл к ребенку, чьи золотистые волосы разметались по набегающей волне.

В тот момент, когда Перл выбросило за борт, можно было увидеть великолепную дисциплину на хорошо организованном корабле. Каждый человек на своем посту, и каждый человек со знанием своего долга. Первый помощник крикнул квартирмейстеру, стоявшему у штурвала, голосом, который прорезал шторм, как звук трубы:

‘ Крепкий портвейн! Крепкий!

Корма огромного корабля повернулась влево как раз вовремя, чтобы освободить плавающее дитя от вращающегося винта, который в одно мгновение разорвал бы его на куски. Затем Офицер, переведя сигнал машинного отделения на ‘Полный ход правого двигателя за кормой", побежал к спасательному кругу, висящему на правом конце мостика. Он забросил его далеко в море. Когда он падал, прикрепленная веревка тащила за собой сигнал, который, как только достигает воды, превращается в дым и пламя — сигнал днем и ночью. Покончив с этим, и все это было сделано за пару секунд, он повернул электрический выключатель сирены, которая быстро взвизгнула раз, другой, третий. Это ужасный звук, который означает "человек за бортом" и привлекает к своему посту каждого человека на корабле, бодрствующего или спящего.

Капитан теперь находился на мостике и командовал, а первый помощник, освобожденный от своих обязанностей, побежал к аварийной шлюпке и спустился на шлюпбалках по левому борту.

Все это время, хотя и исчислявшееся секундами, Scoriac резко разворачивался на правый борт, образуя большую восьмерку; ибо быстрее развернуть одно из этих огромных морских чудовищ, чем остановить его на середине хода. Цель ее капитана в таких случаях состоит в том, чтобы вернуть лодку обратно к наветренной стороне плавучего буя, прежде чем спускать лодку на воду.

На палубе страдания родителей ребенка были невыносимы. Опечаленная мать перегнулась через поручень, крепко держась за него руками мужа, но всегда двигалась так, чтобы находиться в ближайшей к своему ребенку точке корабля. По мере того как корабль проходил мимо, разглядеть головы становилось все труднее. На большем расстоянии они казались довольно близко друг к другу. Внезапно, как раз в тот момент, когда прошла огромная волна, скрывшая их в дальней впадине, мать закричала:

- Она тонет! она тонет! О Боже! О Боже!" - и она упала на колени, ее полные ужаса глаза на пепельно-сером лице смотрели в щель между перилами.

Но в этот момент все увидели, как из воды показалась фигура мужчины, который начал нырять. Воцарилась тишина, казавшаяся смертельной; зрители боялись перевести дух. И тогда сердце матери подпрыгнуло, и ее крик раздался снова, когда две головы поднялись вместе в морской пустыне:

‘ Она у него! Она у него! Она у него! О, слава Богу! Слава Богу!" - и на одно мгновение она закрыла лицо руками.

Затем, когда яростное "ура" всех находившихся на борту стихло в ожидании, посыпались комментарии. Большинство пассажиров к этому времени обзавелись очками того или иного вида.

‘ Смотри! Он надевает кепку на голову ребенка. Он классный парень, который. Представить себе, как он думает о красной шапочке в такое время!"

‘ Да! мы могли видеть эту кепку, хотя, возможно, больше ничего и не видели.

‘ Смотрите! ’ говорит старый моряк, стоящий у своей лодки. - Как он плавает в воде. Он держится между ней и сугробом, пока шквал не пройдет. При таком ветре они бы задохнулись оба, если бы он не знал, как защититься от него. С ним все в порядке, так и есть! С ним маленькая горничная в безопасности.

‘ О, благослови тебя господь! Благослови тебя господь за эти слова, ’ сказала мать, поворачиваясь к нему. В этот момент Второй офицер, сбежавший с мостика, тронул мистера Стоунхауса за плечо.

‘ Капитан просил меня передать вам, сэр, что вам и миссис Стоунхаус лучше подойти к нему на мостик. Оттуда тебе будет лучше видно.

Они оба поспешили наверх, и мать снова выглянула наружу неподвижными глазами. Капитан попытался утешить ее; положив свою сильную руку ей на плечо, он сказал:

‘ Ну, ну! Успокойтесь, мэм. Она в руках Божьих! Все, что может сделать смертный, делается. И с этим доблестным молодым гигантом она в большей безопасности, чем могла бы быть с любым другим мужчиной на корабле. Посмотрите, как он защищает ее! Почему он знает, что все, что можно сделать, уже сделано. Он ждет, когда мы доберемся до него, и бережет себя для этого. Любой другой человек, который не знал так много о плавании, как он, попытался бы дотянуться до спасательного круга и при попытке задушил бы их обоих спиннингом. Вспомните, как он взял красную шапочку, чтобы помочь нам увидеть их. Он прекрасный парень, галантный парень!"

ГЛАВА XXIV

ИЗ ГЛУБИН

Вскоре капитан протянул миссис Стоунхаус бинокль. Мгновение она смотрела сквозь них, затем вернула обратно и продолжала смотреть туда, где появились две головы — когда они действительно появились на гребнях волн, как булавочные головки. Капитан сказал наполовину себе, наполовину отцу:

‘Глаза матери! Глаза матери!" - и отец понял.

По мере того как корабль возвращался на помощь, из его труб выбрасывались огромные клубы дыма, которые шторм относил в море с подветренной стороны, волнение становилось все сильнее и сильнее. Мужчины едва осмеливались дышать; женщины плакали и судорожно сжимали руки в молитве. В аварийной шлюпке мужчины сидели, как статуи, с поднятыми веслами, готовые к немедленному использованию. Офицер стоял с водопадом в руке, готовый к спуску.

Оказавшись напротив спасательного круга примерно в фарлонге от "Гарольда" и "Перл", капитан подал сигнал "Стоп", а затем секундой позже: "Полный ход за кормой".

‘ Приготовиться, ребята! Смирно! Когда набегающая волна, проскользнувшая под кораблем, начала подниматься по его борту, офицер освободил канат, и лодка мягко погрузилась во вздымающееся море.

Тотчас же весла ударились о воду, и, когда люди наклонились к ним, раздались радостные возгласы.

* * * *

Гарольд и Перл услышали, и мужчина, на мгновение повернув голову, увидел, что корабль уже совсем близко, постепенно дрейфуя к наветренной стороне от них. Он поднял ребенка на руки, говоря:

- А теперь, Перл, помаши маме рукой и скажи "Ура!’ Девочка, загоревшаяся новой надеждой, помахала своей крошечной ручкой и закричала: "Ура! Ура!’ Этот звук не достиг ушей матери, но она увидела, и сердце ее подпрыгнуло. Она тоже помахала рукой, но не издала ни звука. Нежный высокий голос ребенка донесся над водой до ушей мужчин в лодке и, казалось, заставил их взмахнуть руками с новой силой.

Еще несколько гребков приблизили их, и Гарольд из последних сил поднял ребенка на руки, когда лодка неслась прямо на них. Боцман, перегнувшийся через борт, схватил девочку и одним взмахом своей сильной руки перенес ее в лодку. Гребец на носу схватил Гарольда за запястье. Движение лодки на мгновение унесло его под воду, но следующий человек, протянув весло через всю лодку, наклонился, схватил его за воротник и крепко вцепился. Еще несколько секунд, и его вытащили за границу. От всех на "Скорьяке" донеслись радостные возгласы, уносимые ветром.

Когда нос лодки был повернут к кораблю и весла снова взялись за работу, они вскоре оказались в укрытии. Когда они подошли достаточно близко, были выброшены канаты, пойманы и закреплены, а затем спустили один из носовых канатов, которые матросы держали наготове вдоль поручней нижней палубы. Боцман схватил его и надел под мышки. Затем, стоя с ребенком на руках, он приготовился к тому, что его вытащат наверх. Перл протянула руки к Гарольду, плача от страха:

‘ Нет, нет, пусть Мужчина отведет меня! Я хочу пойти с Мужчиной! Он сказал тихо, чтобы не напугать ее:

‘ Нет, нет, дорогая! Иди с ним! Он справится с этим лучше меня! Поэтому она тихо прижалась к моряку, прижавшись лицом к его плечу. Пока матросы наверху тянули за веревку, держа ее как можно дальше от борта судна, боцман отбивался ногами. Через несколько секунд его схватили нетерпеливые руки и потянули через перила, все это время нежно держа ребенка и оберегая его. В одно мгновение она оказалась в объятиях своей матери, которая бросилась к ней на колени и крепко прижала ее к своему любящему сердцу. Девочка обвила ручонками ее шею и прижалась к ней. Затем, подняв глаза и увидев серую бледность своего лица, которую даже ее великая радость не могла в одно мгновение стереть, она погладила его и сказала:

‘ Бедная мама! Бедная мама! А теперь ты у меня вся мокрая! Затем, почувствовав руку отца на своей голове, она повернулась и бросилась в его объятия, где он крепко прижал ее к себе.

Гарольд был следующим, кто поднялся на борт. Его появление сопровождалось бурными аплодисментами, моряки присоединились к пассажирам. Офицеры во главе с капитаном, махавшим фуражкой с мостика, присоединились к пению.

Шлюпка была спущена на воду. Через мгновение после того, как зазвенели моторные колокола: "Полный вперед".

Миссис Стоунхаус смотрела только на своего ребенка, за исключением одного. Когда Гарольд спрыгнул с перил, она бросилась к нему, и все вокруг инстинктивно расступились перед ней. Она обвила его руками и поцеловала, а затем, прежде чем он успел остановить ее, опустилась на колени у его ног и, взяв его руку, поцеловала ее. Гарольд был смущен до невозможности. Он попытался убрать свою руку, но она крепко вцепилась в нее.

‘ Нет, нет! ’ закричала она. - Ты спас моего ребенка!

Гарольд был джентльменом и добрым человеком. Он не сказал ни слова, пока она не встала, все еще держа его за руку, и тогда он тихо сказал:

‘ Там! там! Не плачь. Я был только рад помочь. Любой другой человек на борту сделал бы то же самое. Я был ближе всех и, следовательно, должен был быть первым. Вот и все!"

Мистер Стоунхаус подошел к нему и сказал, сжимая руку Гарольда так сильно, что у того заболели пальцы:

‘ Я не могу отблагодарить вас так, как хотел бы. Но вы мужчина и поймете. Да будет Бог добр к вам, как вы были добры к моему ребенку, и к ее матери, и ко мне!’ Когда он отвернулся, Перл, которая теперь крепко держалась за руку матери, подскочила к нему, протягивая руки. Он поднял ее и поцеловал. Затем он снова положил ее на руки матери.

Внезапно она сломалась, когда воспоминание об опасности нахлынуло на нее. ‘ О, мама! Мама! - воскликнула она долгим, низким стоном, который тронул каждого из ее слушателей до глубины души.

Горячие одеяла уже готовы. Идем, нельзя терять ни минуты. Я присоединюсь к вам, когда позабочусь о мужчинах!

Поэтому мать, держа ее на руках и поддерживая двумя матросами, чтобы она не поскользнулась на мокрой и скользкой палубе, отнесла девочку вниз.

Гарольда забрала другая группа мужчин, которые растирали его до тех пор, пока он не засиял, и вливали в него горячий бренди с водой, пока ему не пришлось почти применить силу против переизбытка их дружеской помощи.

Остаток того дня на Скорьякецарила какая-то торжественная радость. Семья Стоунхауз осталась в своих апартаментах, довольная и благодарная за то, что находится рядом с Перл, которая лежала, хорошо укрывшись, на диване и отсыпалась после волнения и погружения в воду, а также от напитка, который Доктор ей навязал. Гарольд был просто застенчив и, возражая против огласки, которая, по его мнению, была его судьбой, оставался в своей каюте до тех пор, пока труба не протрубила сигнал к обеду.

ГЛАВА XXV

МАЛЕНЬКИЙ РЕБЕНОК ДОЛЖЕН ВЕСТИ ЗА СОБОЙ

После ужина Гарольд вернулся в свою каюту; запершись, он лег на диван. Мрак его великой скорби давил на него тяжелым грузом; наступила реакция от утренних волнений.

Его привел в себя тихий стук. Отперев дверь, он увидел мистера Стоунхауса, который с тревогой в голосе сказал:

‘ Я пришел к вам из-за моего маленького ребенка. Тут он замолчал с надломленным голосом. Гарольд, намереваясь успокоиться и воздержаться от дальнейших выражений благодарности, ответил:

‘ О, прошу вас, ничего не говорите. Я только рад, что мне выпала честь быть полезным. Я только надеюсь, что милая маленькая девочка не пострадает из—за своего приключения!"

‘ Вот почему я здесь, ’ быстро сказал отец. ‘ Мы с женой не хотели вас беспокоить. Но бедняжка довела себя до пароксизма страха и зовет вас. Мы тщетно пытались утешить ее. Она не будет довольна без вас. Она продолжает звать "Этого Мужчину” прийти и помочь ей. Мне не хочется подвергать вас еще большему напряжению после всего, что вы пережили сегодня, но если бы вы пришли... - Гарольд уже был в коридоре, когда говорил:

‘ Конечно, я иду. Если я могу чем-то помочь, быть с ней - и удовольствие, и долг. Повернувшись к отцу, он добавил:

- Она действительно очень милый и хороший ребенок. Я никогда не забуду, как она держалась, пока мы ждали помощи.

"Ты должен рассказать все об этом ее матери и мне", - сказал очень тронутый отец.

Когда они подошли вплотную к анфиладе комнат Стоунхаусов, то услышали голос Перл, в котором слышались жалобные нотки страха:

‘ Где Этот Человек? О! где Этот Человек? Почему он не приходит ко мне? Он может спасти меня! Я хочу быть с Этим Человеком! Когда дверь открылась и она увидела его, она вскрикнула от восторга и, вырвавшись из объятий своей матери, буквально прыгнула в объятия Гарольда, которые были протянуты, чтобы принять ее. Она прижималась к нему и целовала снова и снова, потирая своими маленькими ручонками его лицо, как будто хотела доказать себе, что он настоящий, а не сон. Затем со вздохом она положила голову ему на грудь, и на нее сразу навалился сон. Жестом призывая к молчанию, Гарольд сел, держа ребенка на руках. Ее мать накинула толстую шаль и села рядом с Гарольдом. Мистер Стоунхаус тихо стоял в дверях, а няня с тревогой выглядывала из-за его плеча.

Через некоторое время, когда он подумал, что она уснула, Гарольд встал и начал осторожно укладывать ее на койку. Но в тот момент, когда он это сделал, она с криком проснулась. Испуг в ее глазах был ужасен. Она прижалась к нему, постанывая и выкрикивая между рыданиями:

‘ Не оставляй меня! Не оставляй меня! Не оставляй меня! Гарольд был очень тронут и крепко держал малышку в своих сильных руках, говоря ей:

‘ Нет, дорогая! Я не оставлю тебя! Посмотри мне в глаза, дорогая, и я пообещаю тебе, и тогда ты будешь счастлива. А ты не хочешь?

Она быстро взглянула ему в лицо. Затем она нежно поцеловала его и, положив голову, но на этот раз не сонно, ему на грудь, сказала:

‘ Да! Теперь я не боюсь! Я останусь с Этим Человеком!" Вскоре миссис Стоунхаус, которая думала о путях и средствах, а также об утешении незнакомого мужчины, который был так добр к ее ребенку, сказала:

‘Сегодня ты будешь спать с мамой, дорогая. Мистер... Мужчина, - она сказала это, бросив на Гарольда умоляющий, извиняющийся взгляд, - Этот Мужчина побудет с вами, пока вы не уснете ... Но она перебила, не раздраженно и не споря, а с невозмутимым видом довольного:

‘ Нет! Я собираюсь переспать с Этим Мужчиной!

"Но, дорогая, - возразила мать, - мужчине тоже захочется спать".

‘ Хорошо, мама. Он тоже может спать. Я буду вести себя очень хорошо и лежать совсем тихо; но, о! мама, я не смогу заснуть, если он не обнимет меня. Я боюсь, что если это не так, то море заберет меня! - и она теснее прижалась к Гарольду, крепче обняв его за шею.

- Вы не будете возражать? - робко спросила миссис Стоунхаус у Гарольда и, увидев согласие на его лице, добавила в порыве слезливой благодарности:

‘О! ты добр к ней, ко всем нам!

‘ Тише! - Тихо сказал Гарольд. Затем он сказал Перл таким жизнерадостным тоном, который вселил уверенность в ум ребенка:

- А теперь, дорогая, всем хорошим маленьким девочкам пора спать, особенно если у них был— интересный день. Подожди здесь, пока я надену пижаму, а потом я вернусь за тобой. И мама с папой придут и увидят тебя хорошо укутанной!"

‘ Не задерживайся! ’ взволнованно крикнул ему вслед ребенок, когда он поспешил прочь. Даже доверие может иметь свои сомнения.

Через несколько минут Гарольд вернулся в пижаме, тапочках и халате. Перл, уже закутанная матерью в теплую шаль, протянула руки к Гарольду, который поднял ее.

Анфилада комнат Стоунхаусов располагалась почти на самом верху трапа, а поскольку каюта Гарольда находилась на кают-компании, маленькой процессии, к большому беспокойству этого человека, пришлось пройти сквозь толпу пассажиров, которых плохая погода держала дома. Когда он вышел из дневной каюты с ребенком на руках, все женщины бросились к маленькой девочке. Все они были очень добры и не доставляли хлопот; их интерес был вполне естественным, и Гарольд остановился, пока они гладили малышку.

Маленькая процессия последовала за ними. Следующими шли мистер и миссис Стоунхаус, и последней была няня, которая проявляла беспокойство курицы, увидевшей своих приемных утят, ковыляющих к пруду.

Когда Гарольд лежал на своей койке, привели маленькую служанку.

Когда все ушли и в каюте стало темно, если не считать отблеска ночника, который заботливая мать убрала с глаз долой в тазик в ногах койки, Гарольд еще долго лежал в негативном состоянии, если такое вообще возможно, в том, что касалось мышления.

Вскоре он почувствовал, как ребенок шевельнул руками; дрожащее движение и что-то вроде сдавленного стона. Малышка во сне заново переживала опасности и страхи прошедшего дня. Инстинктивно она подняла руки и почувствовала, что буква "а" окружает ее. Затем со вздохом обвила руками его шею и с умиротворенным видом положила голову ему на грудь. Даже сквозь врата сна ее инстинкт распознал и осознал защиту.

И тогда это доверие маленького ребенка вернуло мужчине его благородство. К нему снова вернулась та любовь, которая у него была и которую, как он теперь знал, он никогда не терял, к маленькому ребенку, на его глазах превратившемуся в полноценную женщину, чей образ должен навсегда поселиться в его сердце.

Долгий ночной сон полностью восстановил силы Перл. Она проснулась довольно рано и без каких-либо повторений страха. Сначала она лежала неподвижно, боясь разбудить Мужчину, но, обнаружив, что он не спит — он всю ночь не сомкнул глаз, - она поцеловала его, а затем выбралась из постели.

Было еще раннее утро, но на шиплэнде правят ранние часы. Гарольд позвонил стюарду, и когда тот пришел, он велел ему передать мистеру Стоунхаусу, что ребенок проснулся. Его восторгу, когда он обнаружил, что ребенок без страха выглядывает из иллюминатора, не было предела.

ГЛАВА XXVI

БЛАГОРОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Тот день Гарольд провел в невыразимом унынии. Реакция на это была сильной, и все его горе, горькие воспоминания о прошлом и тоска по будущему были с ним постоянно.

В вечерних сумерках он отправился в свое любимое место - к кабельному резервуару на крыше кормовой рулевой рубки. Здесь он был совсем один, и его одиночество имело то дополнительное преимущество, что с изолированного возвышения он мог видеть, если кто-нибудь приближался. Он был там днем, и капитан, заметивший его привычку, повесил на поручни с наветренной стороны брезентовую накидку. Когда он садился на свернутые кольцами тросы в резервуаре, он чувствовал себя одновременно уединенным и защищенным. В этом мирном уголке его мысли текли свободно и в согласии с суматохой ветра и волн.

Как все это несправедливо! Почему его выбрали для такого несчастья? Какой проблеск надежды или утешения остался в его несчастной жизни с тех пор, как он услышал слова Стивена; те ужасные слова, которые в одно мгновение разрушили все лелеемые надежды его жизни. Слишком хорошо он помнил тон и презрительный взгляд, с которыми ему сообщили ужасную правду. В глубине своей души он принял их как истины; душа Стивена сформулировала их, и уста Стивена изрекли их.

Со своего места за ширмой он не видел приближающуюся фигуру мистера Стоунхауса и был поражен, когда увидел, как его голова показалась над краем бака, когда он поднимался по прямой лестнице Джейкоба за рулевой рубкой. Увидев его, пожилой мужчина остановился и сказал извиняющимся тоном:

‘ Вы простите, что я вторгаюсь в ваше уединение? Я хотел поговорить с вами наедине; и когда я увидел, что вы недавно пришли сюда, я подумал, что это хорошая возможность. Говоря это, Гарольд поднимался.

‘ Во что бы то ни стало. Это место является общим достоянием. Но все равно для меня большая честь, что вы обратились ко мне. - Бедняга хотел быть добродушным, но, несмотря на все его усилия, в выражении его слов чувствовалась странная формальность. Старший мужчина понял и сказал, поспешив вперед и опускаясь рядом с ним:

‘ Прошу вас, не шевелитесь! Какой здесь уютный уголок. Я не верю, что в данный момент на корабле царит такой покой!"

И снова горечь, переполнявшая сердце Гарольда, вырвалась наружу во внезапных словах:

‘ Надеюсь, что нет! На борту нет ни одной живой души, которой я мог бы пожелать такого зла! Старик сказал, мягко положив руку на плечо собеседника:

- Да поможет тебе Бог, мой бедный мальчик, если в твоем сердце такая боль! - мистер Стоунхаус посмотрел на море и, наконец, снова повернувшись к нему лицом, заговорил:

‘Если вы чувствуете, что я мешаю вам, я искренне прошу вас простить меня; но я думаю, что разница в возрасте между вами и мной, а также мое чувство большого долга, которым я перед вами, послужат оправданием. Я хотел бы вам кое-что сказать, сэр, но, полагаю, не должен без вашего разрешения. Могу я это услышать?

‘ Как пожелаете, сэр. Я, по крайней мере, могу это услышать.

Старик поклонился и продолжал:

— Я не мог не заметить, что вас гнетет какое—то большое горе; и на основании того или иного обстоятельства - я могу сообщить вам данные, если вы пожелаете, - я пришел к выводу, что вы покидаете свою родину из-за этого. Тут Гарольд, пораженный готовностью, с которой была раскрыта его тайна, быстро сказал, скорее восклицая, чем спрашивая:

‘ Откуда, черт возьми, ты это знаешь? Его спутник, восприняв это как вопрос, ответил:

‘ Сэр, в вашем возрасте и с вашими силами жизнь должна быть в радость; и все же вы печальны; Общение должно быть удовольствием; но вы предпочитаете одиночество. Я знаю, что ты храбрый и бескорыстный; слава Богу, у меня есть основания! знать это. То, что вы добры и терпимы, очевидно из вашего отношения к моему маленькому ребенку этим утром; а также из вашей доброты прошлой ночью, память о которой мы с ее матерью унесем в могилу; и ко мне сейчас. Все эти годы я не мог прожить без огорчений в своем сердце; и хотя счастье последних лет потускнело, моя благодарность вам, таким печальным, возвращает мне все это. Он поклонился, и Гарольд, желая избежать разговоров о своем горе, сказал:

‘ Вы совершенно правы в том, что у меня есть горе, и именно из-за него я повернулся спиной к дому. Пусть на этом все и закончится! Его спутник серьезно поклонился и пошел дальше.

‘ Я так понимаю, вы собираетесь начать жизнь заново в новой стране. В таком случае у меня к вам предложение. У меня большой бизнес; бизнес настолько большой, что я не в состоянии управлять всем этим сам. Я намеревался, когда вернусь домой, заняться поиском партнера. Мужчина, который мне нужен, не обычный человек. У него должны быть мозги, сила и отвага. Он помолчал. Гарольд почувствовал, что за этим последует, но, сделав поспешный вывод, понял, что ему не следует считать само собой разумеющимся, что он и есть тот человек, которого ищут. Он подождал; мистер Стоунхаус продолжал:

Что касается мозгов, я готов принять факт их существования на собственное усмотрение. Я читал о мужчинах, особенно в этом аспекте, всю свою жизнь. У человека, о котором я подумал, есть мозги. Я удовлетворен этим, без доказательств. У меня есть доказательства других качеств. ’ Он снова сделал паузу; поскольку Гарольд ничего не сказал, он продолжил с неловкостью:

‘Моя трудность в том, чтобы сделать предложение мужчине, которого я хочу. Так трудно говорить о делах с человеком, которому ты очень обязана; которому ты обязана всем. Он может плохо воспринять дружескую увертюру. Нужно было сказать только одно, и Гарольд сказал это. Его сердце потеплело к доброму старику, и он хотел избавить его от боли, даже если тот не мог принять его предложение:

- Он не мог отнестись к этому плохо, если только не был ужасным хвастуном.

- Я думал о тебе! - воскликнул я.

‘ Я так много думал, сэр, ’ сказал Гарольд после паузы, ‘ и я искренне благодарю вас. Но это невозможно".

‘ О, мой дорогой сэр! ’ сказал тот, одновременно огорченный и удивленный. ‘ Подумайте еще раз! Вам действительно стоит подумать об этом, каким бы ни было ваше окончательное решение!"

Гарольд покачал головой. Наступило долгое молчание. Старик хотел дать своему спутнику время подумать; и действительно, он думал, что Гарольд взвешивает это предложение в уме. Что касается Гарольда, то он думал, как лучше всего сделать свой категорический отказ безобидным. Он чувствовал, что должен привести какую-то причину; и его мысли были сосредоточены на том, сколько правды он мог бы безопасно сообщить, не подвергая опасности свою тайну. Поэтому он заговорил наконец в общих чертах:

‘ Я могу только попросить вас, сэр, проявить терпение и поверить, что я очень искренне благодарен вам за ваше доверие. Но дело в том, что я не могу никуда пойти среди людей. Вы, конечно, понимаете, что я говорю по секрету; только вам и никому другому?"

‘ Совершенно верно! ’ серьезно подтвердил мистер Стоунхаус. Гарольд продолжал:

‘ Я должен побыть один. Я могу видеть людей на этом корабле только потому, что это необходимый путь к одиночеству.

‘ Вам “нельзя никуда ходить среди людей”! Простите меня. Я не хочу быть излишне любопытным, но, честное слово, я не понимаю! Гарольд оказался в большом затруднении. Одна лишь обычная вежливость запрещала ему оставлять дело на месте; и вдобавок как великолепно щедрое предложение, которое было ему сделано, так и то, каким образом случайность привела его к такой тесной близости с семьей Перл, требовали, чтобы он был по крайней мере достаточно откровенен. Наконец с каким-то холодным отчаянием он сказал:

"Я не могу ни с кем встретиться"…Там что-то случилось…Что-то, что я сделал…Ничто не может это исправить…Все, что я могу сделать, это затеряться в самой дикой, мрачной глуши в мире; и бороться со своим pain...my стыдом ...!"

Долгое молчание. Затем раздался голос старика, чистый и приятный, похожий на музыку в укрытии от бури:

‘ Но, возможно, время все исправит. Бог очень добр...! Гарольд ответил с горечью в сердце. Он чувствовал, что его слова были наполнены гневом, которого он не испытывал, но не видел способа изменить их:

‘Ничто не может исправить это! Это самая дальняя точка зла; и нет пути ни вперед, ни назад. Ничто не может стереть с лица земли то, что было сделано, то, что осталось в прошлом!"

Снова тишина, и снова сильный, нежный голос:

‘Бог может многое! О, мой дорогой юный друг, ты, который был таким другом мне и моим близким, подумай об этом".

‘ Сам Бог здесь ничего не может сделать! Дело сделано! И это конец! Он отвернул голову; это было все, что он мог сделать, чтобы не застонать. Голос старика дрожал от искренней убежденности, когда он заговорил:

‘ Ты молод, силен и отважен! У тебя благородное сердце! Ты можешь быстро соображать в минуты опасности; следовательно, твой мозг здоров и бдителен. А теперь, могу я попросить вас об одолжении? это не так уж много. Только то, что вы выслушаете, не перебивая, то, что, с вашего позволения, я собираюсь сказать. Не спрашивай меня ни о чем, не отрицай, не перебивай! Только послушай! Могу я спросить об этом?"

‘ Конечно! Это немного! ’ он почти почувствовал, что улыбается, когда говорил. Мистер Стоунхаус после короткой паузы, словно приводя в порядок свои мысли, заговорил:

- Позволь мне сказать тебе, кто я. Я начал жизнь, не получив ничего, кроме хорошего образования, какое получают все наши американские мальчики. Но от хорошей матери я усвоил идею, что быть честным - это лучшее из всего; от трудолюбивого отца, который, однако, не мог сам преуспеть, я научился прикладывать усилия к работе и тому, как наилучшим образом использовать те способности, которые были во мне. С самого начала у меня все шло хорошо. Люди, которые знали меня, доверяли мне; некоторые приходили с предложениями поучаствовать в моем предприятии. Таким образом, я распоряжался тем капиталом, который мог использовать; я был способен браться за великие дела и доводить их до конца. Состояние все росло и росло; ибо по мере того, как я становился богаче, я находил все новые, более крупные и продуктивные применения своим деньгам. И за всю свою работу я могу сказать перед Богом, что никогда добровольно не причинил зла ни одному человеку. Я горжусь тем, что могу сказать, что мое имя достойно того, где бы оно ни использовалось. Может показаться эгоистичным, что я говорю такие вещи о себе. Это может показаться дурным тоном, но я говорю, потому что у меня есть для этого мотив. Я хочу, чтобы вы с самого начала поняли, что в моей собственной стране, где бы я ни был известен и в моей собственной работе, мое имя - это сила".

Он немного помолчал. Гарольд сидел неподвижно; он знал, что такой человек не стал бы, не мог говорить подобным образом без веской причины; и чтобы узнать эту причину, он ждал.

Когда ты был в воде, делая все возможное в этом ужасном море, когда жизнь моего маленького ребенка висела на волоске, а душевная боль моей жены чуть не разрывала мое сердце надвое, я сказал себе: “Если бы у нас был сын, я бы хотел, чтобы он был таким”. Я имел в виду это тогда, и я имею в виду это сейчас! Приди ко мне такой, какая ты есть! Ошибки, прошлое и все такое. Забудь прошлое! Что бы это ни было, мы вместе попытаемся стереть его с лица земли. Многое можно сделать для восстановления того, что было сделано неправильно. Примите мое имя как свое собственное. Это защитит вас от последствий того, что когда-либо было, и даст вам возможность снова найти свое место. Я знаю, у тебя неплохое сердце. Что бы ты ни сделал, это было сделано не из низменных побуждений. Немногие из нас безупречны в отношении фактов. Мы с тобой покажем себе — ибо, если Бог не пожелает обратного, мы не будем доверять никому другому, — что сильный, храбрый человек может вернуть все, что было потеряно. Позволь мне называть тебя своим именем и относиться к тебе как к сыну моего сердца; и это будет радостью до конца моих дней".

Пока он говорил, мысли Гарольда поначалу сопровождались некоторым удивлением. Но постепенно, по мере того как раскрывалась его благородная цель, основанная на неверном представлении о проступке, о котором он сам говорил, он почти лишился дара речи. При первом осознании того, что было задумано, он не смог бы заговорить, даже если бы попытался; но в конце концов к нему вернулись его мысли и голос. В нем все еще слышалось удивление, когда, поняв по долгой паузе, что старик завершил свое предложение, он заговорил:

‘ Если я правильно понимаю, вы предлагаете мне свое имя! Предлагаете разделить со мной вашу честь. Со мной, которого, если я правильно понимаю, вы считаете совершившим какое-то преступление?

- Из того, что ты сказал, и из твоей печали, из твоего желания избегать себе подобных я заключил, что это было если не преступление, то какая-то вина, требующая искупления.

‘ Но ваша честь, сэр, ваша честь! В глазах старика светилась гордость, когда он тихо сказал:

‘ Моим желанием было и остается поделиться с вами лучшим, что у меня есть; и это, как я понимаю, не самое ценное из моих владений, какими бы они ни были! А почему бы и нет? Ты дал мне все, что делает жизнь сладкой; без чего она была бы невыносимой. Этот ребенок, который пришел к нам с женой, когда я был стар, а она уже миновала свою юность, - все для нас обоих. Если бы ваша сила и мужество были обменены в те моменты, когда мой ребенок находился между жизнью и смертью, я бы с радостью купил их не за половину, а за все! Сэр, я бы отдал свою душу! Я могу сказать это сейчас, потому что благодарность превыше всякого обмена; и, конечно же, отцу позволено выражать благодарность за жизнь своего ребенка!"

Это великодушие тронуло Гарольда до глубины души. Несколько минут он едва мог говорить. Затем, инстинктивно схватив старика за руку, он сказал:

‘ Ты ошеломляешь меня. Такое благородное доверие и великодушие, какие ты проявил ко мне, требует ответного доверия. Но я должен подумать! Ты останешься здесь и позволишь мне вернуться к тебе через некоторое время?

Он быстро поднялся и соскользнул вниз по железной лестнице, растворившись в темноте, тумане и летящих брызгах.

ГЛАВА XXVII

МУДРОСТЬВЕКА

Гарольд ходил взад и вперед по пустынной палубе. Внезапно перед ним открылся курс, по которому он должен был следовать. Он понимал, что благородно мыслящий старик предлагает ему состояние, огромное состояние в любой части мира. Ему придется получить отказ, но сделать это мягко. Он, полагая, что другой сделал что-то очень плохое, все же предложил разделить с ним свое имя, свою честь. Такая уверенность требовала взамен полного доверия; неписаные законы, которые управляли людьми, среди которых он вырос, требовали этого.

И какую форму должно принять это доверие? Сначала он должен разуверить своего нового друга в преступной или недостойной причине своего ухода. Ради его собственного имени и имени его покойного отца это должно быть сделано. Тогда ему пришлось бы назвать настоящую причину.…В этом случае ему пришлось бы довериться чести мистера Стоунхауса в отношении сохранения тайны. Но он был достоин доверия. Он, конечно, не назвал бы ни имени, ни зацепки; но в общих чертах изложил бы ситуацию так, чтобы ее можно было понять.

Приняв такое решение, он захотел покончить с этим делом, поэтому повернулся к рулевой рубке и снова поднялся по трапу. Только когда он сел в укрытие рядом со своим товарищем, он осознал, что промок от брызг. Старик, желая помочь ему в его смущении, сказал:

‘ Ну? Гарольд начал сразу; теперь он придерживался прямолинейной привычки всей своей жизни:

‘Позвольте мне сначала сказать, сэр, что, как я знаю, доставит вам удовольствие. Старик протянул руку; он надеялся на согласие, и, похоже, так оно и было. Гарольд положил на него руку лишь на мгновение, а затем поднял ее, как бы говоря "Подожди":

‘ Вы были так добры ко мне, так благородно щедры в своих пожеланиях, что я чувствую, что обязан вам определенным доверием. Но поскольку это касается не только меня, я попрошу сохранить это в секрете между нами двумя. Никому другому не рассказывать, даже твоей жене!"

‘ Я буду свято хранить твою тайну. Даже от моей жены; это первый секрет, который я когда-либо от нее утаю.

‘ Тогда прежде всего позвольте мне сказать, и это, я знаю, порадует вас, что я покидаю дом и страну не из-за какого-либо преступления, которое я совершил; не из-за какого-либо проступка против Бога, человека или закона. Слава Богу! Я свободен от этого. Я всегда старался жить честно...’ Тут его охватил приступ боли, и с сухим всхлипом он добавил: "И именно это делает все это ужасно несправедливым!"

Старик ласково положил руку ему на плечо и несколько мгновений не отпускал.

‘ Мой бедный мальчик! Мой бедный мальчик! ’ вот и все, что он сказал. Гарольд встряхнулся, словно отгоняя горькие мысли. Овладев собой, он продолжил:

‘Была одна дама, с которой я очень часто общался с детства. Ее отец был другом моего отца. Бог свидетель, и мой друг тоже, ибо почти на смертном одре он дал согласие на мою женитьбу на его дочери, если когда-нибудь случится так, что она будет заботиться обо мне подобным образом. Но он хотел, чтобы я подождал и, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы сделать выбор, оставил ее свободной. Потому что она на несколько лет моложе меня; а я еще не очень стар - разве что сердцем! Все это, как вы понимаете, было сказано мне наедине; никто другой этого не знал. Никто не знал об этом даже до этого момента, когда я говорю вам, что такое было.’ Он сделал паузу; другой сказал:

‘ Поверьте, я ценю ваше доверие выше всяких слов! Гарольд уже ощутил положительный эффект от возможности рассказать о своих накопившихся проблемах. Казалось, что эта свобода от кошмарного одиночества его собственных мыслей уже освобождала саму его душу.

Я честно выполнил его желание. Клянусь Богом, я выполнил! Ни один мужчина, который любил женщину, почитал ее, боготворил, не мог бы быть более скрупулезно осторожен в том, чтобы оставить ее на свободе. Никто не знает, что для меня значило так держать себя, и никто никогда не узнает. Потому что я любил ее, действительно люблю, каждым нервом и фиброй своего сердца. Всю нашу жизнь мы были друзьями; и я верил, что мы любим друг друга и доверяем друг другу. Но ... но потом настал день, когда я случайно узнал, что ей грозит большая беда. Не из-за чего-то плохого, что она сделала; но из-за чего-то, возможно, глупого, безобидно глупого, за исключением того, что она не знала ... Он внезапно замолчал, испугавшись, что, возможно, сказал слишком много о стороне Стивена в этом деле. Однако, когда я пришел к ней на помощь, желая всего наилучшего и настолько целеустремленный, насколько только может быть целеустремленным мужчина, она неправильно поняла мои слова, мой смысл, сам мой приход; и она сказала вещи, которые нельзя не высказать. Вещи ... дела были настолько устоявшимися, что я не мог объяснить; и я должен был слушать. Она говорила вещи, которые, я не верил, что она могла сказать мне, кому бы то ни было. Вещи, о которых, как я думал, она не могла подумать…Осмелюсь сказать, в чем-то она была права. Полагаю, я ошибся в своем желании быть бескорыстным. То, что она сказала, предстало передо мной в новом свете того, что я сделал…Но, как бы то ни было, ее заявления были таковы, что я почувствовал, что не могу, не должен оставаться. Само мое присутствие, должно быть, было для нее проблемой в будущем. Ничего не оставалось, как уйти. Для меня не было места! Для меня не было надежды! По эту сторону могилы ее нет!…Потому что я все еще люблю ее, больше, чем когда-либо. Я по-прежнему чту и боготворю ее, и всегда буду, и всегда должен!…Я доволен тем, что отказался от своего собственного счастья; но я чувствую, что то, что было, представляет для нее опасность. Что есть и должно быть причиной ее несчастья даже из-за того факта, что именно я был объектом ее гнева; и это усугубляет мое горе. Хуже всего... мысль и воспоминание о том, что она должна была так поступить; она, которая... она..."

Пораженный, он отвернулся и закрыл лицо руками. Старик сидел неподвижно; он знал, что в такой момент молчание - лучшая форма сочувствия. Но сердце его пылало; мудрость прожитых лет подсказывала ему, что он еще не слышал ни о каких абсолютных препятствиях к окончательному счастью своего друга.

‘ Я рад, мой дорогой мальчик, тому, что ты рассказываешь мне о своем собственном поведении. Будь иначе, для меня это не имело бы значения. Но это означало бы более трудный и длительный подъем обратно к месту, за которое вы должны держаться. Но на самом деле кажется, что все не так безнадежно, как вы думаете. Поверь мне, мой дорогой юный друг, который теперь для моего сердца как сын, что у тебя еще будут светлые дни... Он на мгновение замолчал, но, овладев собой, продолжил тихим голосом:

‘ Я думаю, с твоей стороны разумно уехать. В уединении и опасности то, что в действительности мало, обретет свою истинную перспективу; а то, что достойно, предстанет в своем неизменном величии".

Он встал и, снова положив руку на плечо молодого человека, сказал:

‘ Я признаю, что я... что мы, поскольку моя жена и маленькая дочь были бы едины со мной в моем желании, если бы знали об этом, не должны мешать вам бороться со своей бедой в одиночку. Каждый мужчина, как гласит шотландская пословица, должен “заниматься своими странностями”. Я не буду, я не должен просить у вас никаких обещаний, но я верю, что если вы когда-нибудь вернетесь, то порадуете всех нас своей встречей. И помни, что то, что я сказал о себе и обо всем, что у меня есть — обо всех — остается в силе, пока я жив!"

Прежде чем Гарольд успел ответить, он соскользнул с лестницы и исчез.

В течение всего путешествия, за исключением одного случая, он больше не касался этой темы ни словом, ни намеком, и Гарольд был благодарен ему за это.

В ночь перед тем, как должен был появиться Файр-Айленд, Гарольд стоял на носу большого корабля и смотрел вдаль глазами, в которых не светилось никакой надежды. К нему из темноты подошел мистер Стоунхаус. Он услышал шаги и узнал их; поэтому, повинуясь инстинкту вежливости, зная, что его друг не станет нарушать его уединение без всякой цели, он повернулся и пошел ему навстречу. Когда американец встал рядом с ним, он сказал, старательно избегая смотреть на своего спутника:

- Это последняя ночь, которую мы проведем вместе, и, если позволите, я хотел бы сказать вам одну вещь.

- Говорите что хотите, сэр, - сказал Гарольд так сердечно, как только мог, - я уверен, что у вас добрые намерения, и, во всяком случае, за это я буду вам благодарен.

‘ Я думаю, ты еще будешь мне благодарна! ’ серьезно ответил он. ‘Когда это вернется к тебе в одиночестве, ты, я полагаю, подумаешь, что за это стоит быть благодарным. Я не имею в виду, что ты будешь благодарен мне, но за саму вещь. Я говорю, исходя из многолетней мудрости. В вашем возрасте знание не может прийти из наблюдения. Возможно, мой бедный мальчик, это пройдет через боль; и если то, что я думаю, верно, ты даже в свое время будешь благодарен боли, которая оставила такой золотой осадок.’ Он сделал паузу, и Гарольду стало интересно. Что-то в поведении старика предвещало правду; он, по крайней мере, верил в это. Итак, молодой человек сначала слушал ушами; и когда тот заговорил, его сердце тоже прислушалось:

Молодые люди склонны несколько превратно думать о женщинах, которых они любят и уважают. Мы склонны думать, что такие женщины сделаны из другой глины, чем мы. Нет! что они вовсе не слеплены из глины, а из какого-то безупречного материала, который Всевышний хранит для такой тонкой работы. Только в среднем возрасте мужчины — за исключением негодяев, которые рано постигают эту плохую сторону знаний, — понимают, что женщины - такие же люди, как и они сами. Возможно, вы недооценили эту молодую леди! Возможно, вы недостаточно учли ее молодость, ее характер, даже обстоятельства, при которых она говорила. Вы сказали мне, что у нее было какое-то глубокое горе или неприятности. Не могло ли быть так, что это само по себе нервировало ее, искажало ее взгляды, возбуждало ее страсть до тех пор, пока все внутри и вокруг не стало окрашено желтухой ее беспокойства, ее унижения — что бы это ни было, что на время разрушило то нормальное "я", которое вы так долго знали. Возможно, с тех пор самым горьким воспоминанием о ней были те самые слова, которые отправили тебя в большой мир прятаться от мужчин. Я думал, бодрствуя и засыпая, о вашем положении с тех пор, как вы оказали мне честь своим доверием; и с каждым часом во мне крепло убеждение, что есть выход из этой ситуации, который отправляет такого человека, как вы, в одиночество с сердцем, лишенным надежды и полным боли; и который причиняет ей, возможно, еще большую боль, поскольку у нее, в отличие от вас, нет полного чувства невиновности. Но в настоящее время нет другого выхода, кроме как через время и мысли. Какими бы ни были ее идеи или желания, она бессильна. Она не знает ваших мыслей, как бы она ни догадывалась о них. Она не знает, где ты и как до тебя добраться, каким бы полным ни было ее раскаяние. И о! мой дорогой юный друг, помни, что ты сильный мужчина, а она женщина. В конце концов, это всего лишь женщина в своей страсти и слабости. Подумай об этом хорошенько, мой бедный мальчик! Там, куда ты направляешься, у тебя будет время и возможность. Да поможет тебе Бог рассудить мудро!’ Помолчав несколько секунд, он отрывисто сказал: ‘Спокойной ночи!’ - и быстро ушел.

* * * *

Когда пришло время расставаться, Перл была безутешна. Не зная никаких причин, по которым Этот Человек не мог бы поступить так, как она хотела, она была настойчива в своих просьбах к Гарольду, чтобы он поехал с ней, а также к своим отцу и матери, чтобы они убедили его сделать это. миссис Стоунхаус хотела бы, чтобы он присоединился к ним, хотя бы на время. Ее муж, неспособный дать какой-либо намек, не выдав доверия, был вынужден довольствоваться попытками успокоить свою маленькую дочь смутными надеждами, а не обещаниями, что ее подруга присоединится к ним в другое время.

Когда Scoriac перекосило у причала, у пассажиров возникла тенденция устроить Гарольду что-то вроде публичных проводов; но, осознав это, он поспешил вниз по трапу, не дожидаясь. Имея при себе только ручную кладь, поскольку он должен был получить свое снаряжение в Нью-Йорке, он прошел таможенный досмотр и миновал кольцо таможенников до того, как самые расторопные из других пассажиров забрали свой багаж. Он попрощался со Стоунхаусами в их собственной хижине. Прощаясь, Перл была так взволнована, а его сердце так потеплело к ней, что в конце концов он импульсивно сказал:

- Не плачь, дорогая. Если меня пощадят, я вернусь к тебе через три года. Возможно, я напишу раньше, но там, куда я направляюсь, не так уж много почтовых отделений!"

Дети легко удовлетворяются. Их доверие делает обещание реальным, а его принятие - это начало удовлетворения. Но в течение нескольких недель после расставания у нее часто случались приступы глубокой депрессии, и в такие моменты у нее всегда текли слезы. Она обратила внимание на дату, и не было дня, о котором бы она не думала и не вздыхала по Этому Мужчине.

И Этот Человек, находясь далеко в дебрях Аляски, день за днем и час за часом ощущал на себе наказывающее и очищающее влияние дикой природы. Горячие страсти остывали перед дыханием снежного поля и ледника. Стоны измученного духа терялись в реве лавины и вое циклона. Бледная печаль и холодное отчаяние были согреты и оживлены яростным солнечным светом, который пришел внезапно и задержался ровно настолько, чтобы оживить всю природу.

И в качестве первого шага к пониманию Этот Человек забыл самого себя.

ГЛАВА XXVIII

DE LANNOY

Два года!

Оглядываться назад особо не на что, но мир, которого стоит ждать. Для Стивен, хотя она и была наделена редкими личными дарованиями, а также богатством и положением, которыми обладали лишь немногие, часы ожидания были длиннее, чем прошедшие годы. И все же то время принесло ей новые и поразительные происшествия. К Рождеству второго года англо-бурская война достигла своего апогея зла. По мере того как по телеграфу передавались новости о катастрофе за катастрофой, она, как и другие, была потрясена жертвами, которых требовал Бог Войны.

Однажды она случайно прочитала в "Таймс", что граф де Ланнуа скончался в своем лондонском особняке, и далее узнала, что он так и не оправился от шока, услышав, что двое его сыновей и племянник были убиты. Абзац заканчивался так: “После его смерти титул переходит к дальнему родственнику. Новый лорд де Ланнуа в настоящее время находится в Индии со своим 35-м, или "Серым", гусарским полком, полковником которого он является”. Она придала этому вопросу более чем мимолетное значение, поскольку было печально обнаружить, что целая семья была уничтожена одним ударом.

В начале февраля она получила телеграмму от своего лондонского адвоката, в которой говорилось, что он желает видеть ее по важному делу. Она ответила: “Приезжайте немедленно”, и во время чаепития прибыл мистер Коплстон. Он был старым другом, и она тепло приветствовала его. Она немного похолодела, когда он ответил с необычной почтительностью:

‘ Благодарю вашу светлость за вашу доброту! Она подняла брови, но промолчала: она научилась молчать, когда ее удивляют. Налив старому джентльмену чаю, она сказала:

- Моя тетя предпочла остаться в стороне, полагая, что вы, возможно, захотите увидеться со мной наедине. Но я так понимаю, что нет ничего такого, чем она могла бы не поделиться. У меня нет от нее секретов.

Он добродушно потер руки и ответил:

‘ Вовсе нет, вовсе нет! Я бы хотел, чтобы она присутствовала. Я уверен, это доставит удовольствие всем нам.

Снова поднятые брови; снова молчание на эту тему. Когда на звонок ответил слуга, она велела ему спросить мисс Роули, не будет ли она любезна присоединиться к ним.

Тетя Летиция и поверенный были старыми закадычными друзьями, и их приветствие было самым дружеским. Когда пожилая леди уселась и взяла свою чашку чая, мистер Коплстон сказал Стивен с некоторой помпезностью:

- Я должен объявить о вашем наследовании графства де Ланнуа!

Стивен сидел совершенно неподвижно. Она знала, что новость была правдивой; мистер Коплстон был не из тех, кто стал бы шутить на деловую тему, и слишком точным юристом, чтобы допустить ошибку на самом деле. Но этот факт, казалось, не тронул ее. Не то чтобы она была равнодушна к этому; немногие женщины могли услышать такие новости без волнения. Мистер Коплстон, казалось, был в растерянности. Мисс Роули встала, тихонько поцеловала ее и, просто сказав: "Да благословит тебя Бог, моя дорогая!", вернулась на свое место.

Понимая, что мистер Коплстон ожидает какого-то признания, Стивен протянула ему руку и тихо сказала:

-Благодарю вас!

После долгой паузы она тихо добавила:

‘ А теперь, может быть, вы расскажете нам об этом? Я в полном неведении и ничего не понимаю.

- Поначалу мне лучше не обременять вас излишними подробностями, которые могут появиться позже, а дать вам приблизительный обзор ситуации.

- Ваш титул графини де Ланнуа перешел к вам через вашу предков Изобель, третью и младшую дочь шестого графа; господа Коллинбрэ и Джексон, зная, что моя фирма действует в интересах вашей семьи, связались с нами. Чтобы не допустить какой-либо ошибки, мы самым тщательным образом следили за каждым потомком и каждой ветвью семьи, поскольку сочли за лучшее не связываться с вами до тех пор, пока ваше право наследования не станет неоспоримым. Мы независимо пришли к тому же результату, что и господа. Коллинбрэ и Джексон. В вашем заявлении нет абсолютно никаких сомнений. Вы подадите прошение в Корону, и, обратившись в Палату лордов, Комитет по привилегиям признает ваше право. Могу я поздравить вас, леди де Ланнуа, с приобретением? Кстати, могу сказать, что все поместья графства, которые с самого начала находились в строгой неприкосновенности, принадлежат титулу де Ланнуа.

Во время выступления Стивен уловил своего рода горький комментарий по поводу склонностей к удаче.

‘Слишком поздно! слишком поздно!’ - казалось, что-то нашептывало:"Как было бы здорово, если бы отец унаследовал...…Если бы Гарольд не ушел...!’ Вся естественная радость, казалось, исчезла, как пузырьки, разбивающиеся в пустом воздухе.

Для тети Летиции новый титул был источником гордости и радости, гораздо большей, чем если бы он достался ей самой. Она так много лет мечтала о новых почестях для Стивена, что почти стала относиться к ним как к праву, приход которого не следует откладывать слишком надолго. Мисс Роули никогда не бывала в Ланнуа; и, действительно, она лично ничего не знала о графстве Англшир, в котором оно находилось. Естественно, ей не терпелось увидеть новые владения, но она скрывала свои чувства в течение нескольких месяцев, прошедших до тех пор, пока право Стивена не было признано Комитетом по привилегиям. Но после этого ее нетерпение стало очевидным для Стивен, которая однажды сказала поддразнивающим, ласкающим тоном, что иногда было у нее в привычке:

‘ Ах, тетушка, как вы торопитесь! Ланной останется, не так ли?

‘ О, мой дорогой, ’ ответила она, качая головой, ‘ я могу понять твою сдержанность, потому что ты не хочешь показаться жадным и торопящимся приобрести свое новое имущество. Но когда люди достигают моего возраста, нельзя терять времени даром. Я чувствую, что у меня не было бы полного материала для счастья в грядущем Мире, если бы не было воспоминаний о моей любимой в ее новом доме!"

Стивен была очень тронута; она импульсивно сказала:

‘ Мы поедем завтра, тетя. Нет! Поедем сегодня. Ты и часа не будешь ждать, что я смогу помочь! Она подбежала к звонку, но прежде чем ее рука коснулась шнура, другой сказал:

‘ Еще нет! Стивен, дорогой. Мне было бы неприятно начинать все сразу; завтра будет достаточно времени. И это даст тебе время послать весточку, чтобы они были готовы к твоему приезду.

Как часто мы ожидаем того завтра, которое никогда не наступит? Как часто мы обнаруживаем, что его долгожданные розовые оттенки - это не что иное, как мрачный серый цвет настоящего?

Еще до того, как завтрашнее солнце поднялось высоко в небесах, Стивен поспешно позвали к постели ее тети. Она лежала спокойная и безмятежная, но одна сторона ее лица была живой, а другая казалась мертвой. Ночью с ней случился паралич. Врачи сказали, что со временем она, возможно, немного поправится, но она уже никогда не будет прежней активной личностью. Ей самой с большим трудом удалось донести до Стивена, что она знает, что конец близок. Стивен, зная желание ее сердца и думая, что ей было бы полезно удовлетворить это желание, спросил, следует ли ей позаботиться о том, чтобы ее доставили в Ланнуа. Слабо и медленно, слово за словом, ей удалось донести свою идею.

‘ Не сейчас, дорогая. Со временем я все увижу!— Скоро! И я пойму и возрадуюсь! Долгое время она лежала неподвижно, держась правой рукой, которая не была парализована, за руку другой. Потом она прошептала:

‘ Там ты найдешь счастье! Больше она ничего не сказала; казалось, она заснула.

От этого сна она так и не очнулась, а медленно, мягко исчезла.

Сердце Стивен было разбито. Теперь она действительно чувствовала себя одинокой. Все ушли. Отец, дядя, тетя!— И Гарольд. Королевства Земли, лежавшие у ее ног, не имели значения. Один час возвращения умерших или усопших, любого из них, стоил их всех!

Норманстенд был теперь слишком одинок, чтобы быть выносимым; поэтому Стивен решил поехать, во всяком случае, на время, в Ланной. Она уже привыкла, что ее называют "миледи" и "ваша светлость", и новое одиночество помогло ей почувствовать себя лучше подготовленной к тому, чтобы занять свое место в новом окружении.

Кроме того, был еще один стимул для ее ухода. Леонард Эверард, зная о ее абсолютном одиночестве и чувствуя, что в этом кроется возможность восстановить свой прежний статус, начинал давать о себе знать. Он научился на собственном опыте определенной мудрости и не выставлял себя напоказ. Но всякий раз, когда они встречались, он смотрел на нее так кротко и с такой любовью, что это вызывало воспоминания, сопровождавшиеся румянцем. Итак, совершенно неожиданно, не давая времени новостям распространиться по округе, она отправилась в Ланнуа с несколькими слугами.

До сих пор жизнь Стивена протекала в глубине страны. Конечно, время от времени она ненадолго бывала в разных местах, но чудо моря как постоянного спутника было ей практически незнакомо.

Теперь, в ее новом доме, на нее обрушилось все его великолепие; и оно произвело на нее такое впечатление, что, казалось, открылась новая жизнь.

Ланной находился на северо-восточном побережье, замок стоял у подножия широкого мыса, далеко вдающегося в Северное море. От побережья земля поднималась к большому холмистому хребту. С моря открывался вид на обширные зеленые просторы, усеянные тут и там лесами и отдельными группками деревьев, которые становились все меньше и меньше по мере того, как суровые северные ветра обрушивались на них с востока.

Побережье было диким и безлюдным. Между маленьким рыбацким портом на северном изгибе и югом, где за чередой песчаных холмов и стрэнда, под высоким утесом, укрывающим его от северного ветра, не было видно никакого жилья, кроме уединенного рыбацкого домика. Веками лорды Ланноя держали свои великолепные виды при себе; и хотя они хорошо относились к своим фермерам и дачникам, никому из них никогда не разрешалось селиться в большом парке к морю от замка.

С террасы замка было видно только одно здание, кроме коттеджа на мысе. Вдалеке, на самом гребне хребта, возвышалась башня старой ветряной мельницы.

ГЛАВА XXIX

СЕРЕБРЯНАЯ ЛЕДИ

Когда стало известно, что леди де Ланнуа приехала в Ланнуа, в графство сразу же хлынул поток посетителей. Стивен, однако, в данный момент никого не хотела видеть. Отчасти для того, чтобы избежать случайных встреч с незнакомцами, а отчасти потому, что ей нравилось заниматься спортом, она каждый день подолгу уходила из дома. Иногда в сопровождении одного грума она проезжала большие расстояния на север или юг вдоль побережья; или переваливала через горный хребет за замком и уходила далеко вглубь страны по тенистым лесным дорогам; или по унылым, продуваемым всеми ветрами вересковым пустошам. Иногда она уходила совсем одна далеко к морской дороге и часами сидела на берегу или высоко на каком-нибудь маленьком скалистом мысу, где могла насладиться роскошью одиночества.

Время от времени в своих путешествиях она заводила друзей, в большинстве своем скромных. Она была настолько знатной дамой в своем положении, что могла быть знакомой, не проявляя при этом снисхождения. Рыбаки из маленьких портов на севере и юге узнали ее и с радостью ожидали ее приезда. Их хозяйки всегда охотно приседали перед ней в реверансе и улыбались. Что касается детей, они смотрели на нее с восхищением и любовью, смешанными с благоговением. Она была так нежна с ними, так готова разделить их радости и интересы, что через некоторое время они стали считать ее каким-то странным воплощением Сказочного мира и Страны Грез. Многие маленькие сердечки радовались прибытию какого-нибудь предмета наслаждения из Замка; и сердца больных, казалось, никогда не надеялись напрасно, и их глаза не смотрели напрасно.

У нее появился один друг, который стал ей очень дорог и очень важен. Часто она смотрела на старую ветряную мельницу на гребне хребта и гадала, кто же ее населяет; о том, что кто-то живет в ней или поблизости, временами свидетельствовал плывущий дым. Однажды она решила пойти и посмотреть самой. Она предпочитала никого об этом не спрашивать. Это место было маленькой загадкой; и как таковое его следовало беречь, эксплуатировать и со временем исследовать. Сама мельница была живописной, и детали при ближайшем знакомстве поддерживали отдаленное впечатление. Дорога разветвлялась на ближней стороне мельницы, снова соединяясь с дальней стороной, так что это место образовывало своего рода остров - мельница, подсобные помещения и сад. Поскольку мельница находилась на самой вершине хребта, сад, обращенный к морю, был защищен зданием с запада, а с востока - густой живой изгородью из терновника и бирючины, которая полностью скрывала его от дороги. Стивен свернула на нижнюю дорогу. Не обнаружив никакого входа, кроме запертой деревянной двери, она направилась к западной стороне, где раньше находилась деловая часть фабрики. Теперь все было тихо, и о том, что оно давно вышло из употребления, свидетельствовал серый выцветший вид всего. Трава, зеленая и пышная, не топталась между булыжниками, которыми был вымощен двор. Во всем было какое-то старомодное спокойствие, которое очень нравилось Стивену.

Стивен спешилась и обошла двор, восхищаясь всем вокруг. Она не чувствовала себя вторгшейся, потому что ворота были широко открыты.

Низкая дверь в основании мельничной башни открылась, и появилась горничная, скромная хорошенькая крошка лет шестнадцати-семнадцати, одетая в строгое платье и старомодный пуританский чепец. Увидев незнакомца, она вскрикнула и поспешно отпрянула. Стивен окликнул ее:

- Не бойся, малышка! Будь добра, скажи мне, кто здесь живет? Ответ последовал с некоторым колебанием:

- Сестра Рут.

‘ А кто такая сестра Руфь? Вопрос прозвучал инстинктивно и непреднамеренно. Смущенная горничная изо всех сил держалась за приоткрытую дверь и неловко переминалась с ноги на ногу.

‘ Я не знаю! - сказала она наконец. ‘ Только сестра Рут, я полагаю! Было очевидно, что этот вопрос никогда не доставлял ей проблем. Повисло неловкое молчание. Стивен не хотела показаться любопытной, но ее любопытство было возбуждено. Что за женщина была эта, которая жила так явно одна и у которой было только христианское имя! Стивен, однако, всю свою жизнь привыкла к доминированию и в Норманстенде и Норвуде завела много знакомств среди своих более бедных соседей. Она как раз собиралась спросить, нельзя ли ей повидать сестру Руфь, когда за спиной служанки в темноте низкого коридора появилась высокая, стройная фигура серебряной женщины. Поистине серебряная женщина! Первая вспышка мысли Стивена оказалась верной. Седовласая, с белым лицом, в белой шапочке, в белой косынке; в платье простого покроя из светло-серого шелка, без каких-либо украшений. Весь ансамбль был подобен куску старинного серебра. Черты ее лица были очень величественными, очень милыми, очень красивыми. Стивен сразу почувствовала, что перед ней не обычная женщина. В ее взгляде читалось восхищение, которое не могла скрыть ни одна ее квакерская одежда. Она была не первой, кто заговорил; в таком благородном присутствии достоинство юности Стивена настоятельно требовало тишины, если не смирения. Итак, она ждала. Серебряная Леди, ибо такой Стивен с тех пор всегда держала ее в своих мыслях, сказала тихо, но с явным радушием:

‘ Ты хотел меня видеть? Ты войдешь? Стивен ответил откровенно:

‘ Я бы хотел зайти, если вы не сочтете меня невежливым. Дело в том, что, проезжая мимо, я был поражен прекрасным расположением мельницы. Я думала, это всего лишь старая мельница, пока не увидела садовую изгородь; и я зашла спросить, можно ли мне войти. Серебряная Леди подошла к нам шагом, который сам по себе выражал теплоту, когда она сердечно сказала:

‘ Конечно, можешь. Останься! Время пить чай. Давай поставим твою лошадь в один из сараев; сейчас здесь нет человека, который мог бы это сделать. Тогда ты поедешь со мной и увидишь мой прекрасный вид! Она собиралась сама взять лошадь, но Стивен опередил ее, быстро сказав: ‘Нет, нет! прошу, позволь мне. Я вполне привыкла. Она отвела лошадь в сарай и, накинув поводья на крюк, похлопала ее и побежала обратно. Серебряная Леди подала ей руку, и они вместе вошли в темный коридор.

Стивен подумала, не следует ли ей для начала назвать свое имя. Но тяга Гаруна аль-Рашида к приключениям инкогнито - врожденный принцип сынов человеческих. Действительно, жизнь редко предоставляла ей такую возможность.

Серебряная Леди, со своей стороны, тоже желала тишины, поскольку ожидала, какое впечатление произведет на нее ее спутница, когда великолепие открывшегося вида обрушится на нее. Когда они поднялись по винтовой каменной лестнице, которая вела примерно на двадцать футов вверх, перед ними оказалась низкая широкая площадка с остатками главного вала мельничного оборудования, проходящего через нее. С одной стороны поднималась каменная лестница, изгибающаяся вдоль внешней стены мельничной башни и огражденная тяжелыми железными перилами. Там была дюжина ступенек, затем площадка площадью в пару квадратных ярдов; затем глубокий дверной проем, вырезанный в толще стены, вокруг которого продолжалась винтовая лестница.

Серебряная Леди, которая шла впереди, распахнула дверь и жестом пригласила свою гостью войти. Стивен постояла несколько мгновений, удивленная и обрадованная, потому что комната перед ней была не похожа ни на что, что она когда-либо видела или о чем думала.

Это была секция почти всей башни, и она была значительных размеров, поскольку механизмы и даже внутренняя шахта были демонтированы. Восточная, южная и западная стены были частично срезаны, так что огромные окна почти во всю высоту комнаты открывали великолепную панораму. В глубине просторных окон были маленькие укромные уголки, где можно было с чувством сверх уединения оказаться вдали от всего мира и над ним.

Комната была красиво обставлена, и повсюду были цветы, с листьями, веточками и веточками, где это было возможно.

Даже с того места, где Стивен стояла в дверях, ей открывался вид на всю округу с высоты птичьего полета; не только на побережье, с которым она уже была знакома и на которое выходили ее окна в замке, но и на юг и запад, которые закрывал крутой холм, поднимающийся за замком с южной стороны.

Серебряная Леди не могла не заметить неподдельного восхищения своей гостьи.

‘ Тебе нравится моя комната и мой вид. Бесполезно спрашивать тебя, я вижу, тебе нравится! Стивен ответил, слегка задыхаясь.

- Я думаю, это самое необычное и красивое место, которое я когда-либо видел!

Я так рад, что тебе здесь нравится. Я живу здесь почти сорок лет; и это были годы невыразимого покоя и земного счастья! А теперь выпей-ка чаю!"

В тот день Стивен покинула фабрику с теплотой в сердце, которой она не знала уже много дней. Две женщины просто приняли друг друга. ‘Меня зовут Рут", - сказала Серебряная Леди. ‘А я Стивен", - сказала в ответ графиня де Ланнуа. И это было все; ни один из них не имел ни малейшего представления о личности другого. Стивен чувствовал, что за этой спокойной, милой личностью скрывается какая-то история; много горя уходит на создание бесстрашного спокойствия. Леди-квакерша так мало выходила из своего окружения, что даже не подозревала, кто ее посетитель. Все, что она знала об изменениях, - это уведомление от поверенного в делах о наследстве, в котором говорилось, что, поскольку главенство перешло к другой ветви семьи, владеющей имуществом, она должна быть готова, в случае необходимости, освободить свою квартиру, которая была арендована "по желанию".

Прошло совсем немного времени, прежде чем Стивен воспользовалась разрешением прийти снова. На этот раз она решила рассказать, кто она такая, чтобы сокрытие ее личности не привело к неловкости. На той встрече дружба переросла в союз.

Натуры двух женщин потянулись друг к другу, и после очень немногих встреч между ними установилось редкое доверие. Даже личная строгость квакерства или состояние и поместье пэрисс не могли встать между ними. Их дружба, казалось, длилась всю жизнь. Для другого это было бы воспоминанием.

Серебряная Леди никогда не отказывалась от выбранного распорядка своей собственной жизни. Какова бы ни была причина ее отказа от мира, она держала это при себе, и Стивен уважал ее сдержанность так же, как и ее уверенность.

В самом начале их дружбы у Стивен вошло в привычку ездить верхом или прогуливаться к ветряной мельнице в вечерних сумерках, когда она чувствовала себя особенно одинокой. В один из таких случаев она толкнула наружную дверь, которая никогда не закрывалась, и поднялась по каменной лестнице. Она знала, что найдет свою подругу сидящей у окна, сложив руки на коленях, и смотрящей в безмолвные сумерки с тем поглощенным пониманием вещей, которое более свято, чем благоговение, и духовно более активно, чем осознанная молитва.

Она легонько постучала в дверь и вошла в комнату.

С радостным восклицанием, которое, несмотря на ее обычную невозмутимость, свидетельствовало о том, как сильно она любила молодую девушку, сестра Руфь вскочила на ноги. В прозвучавшей ею ноте было что-то такое правдивое, что сердце одинокой девушки потянулось к ней с заброшенной полнотой. Она протянула руки; и, подойдя вплотную к другой, скорее упала, чем утонула, к ее ногам. Пожилая женщина узнала ее, и знала. Она не сделала попытки удержать ее, но, опустившись обратно на свое место, положила голову девушки себе на колени и крепко прижала ее руки к груди.

‘ Скажи мне, ’ прошептала она. ‘ Неужели ты не скажешь мне, дорогое дитя, что тебя беспокоит? Скажи мне! дорогая. Это может принести мир!"

‘ О, я несчастен, несчастен, несчастен! ’ простонал Стивен тихим голосом, от отчаяния которого сердце собеседника похолодело. Серебряная Леди знала, что здесь золотая тишина - лучшая помощь; крепко держа собеседницу за руки, она ждала. Грудь Стивен начала вздыматься; импульсивным движением она убрала руки и закрыла ими свое пылающее лицо, которое еще ниже прижала к коленям другой женщины. Сестра Рут знала, что беда, в чем бы она ни заключалась, вот-вот обретет голос. А затем раздался низкий дрожащий шепот, приглушенный складками платья:

- Я убил человека!

За всю свою жизнь Серебряная Леди никогда не была так поражена и шокирована. Она так полюбила эту яркую, блистательную молодую девушку, что произнесенное шепотом признание прорезало тишину сумерек, как крик убийцы пронзает безмолвный мрак ночи. Ее руки широко взметнулись от груди, и конвульсивная дрожь, сотрясшая всю ее в одно мгновение, пробудила в Стивен сквозь все ее собственные глубокие эмоции инстинкт защиты другого человека. Девушка подняла глаза, покачала головой и сказала с грустью, которая рассеяла все страхи собеседницы:

‘ Ах! Не бойся! Я говорю тебе не об убийстве. Возможно, если бы это было так, мысль об этом было бы легче вынести! Он пострадал бы меньше, если бы я убил только его тело. Что ж, теперь я знаю, что его жизнь была бы отдана добровольно, если бы я этого пожелал; если бы это было для моего блага. Но я убил в нем лучшее - его душу. Его благородную, любящую, доверчивую, бескорыстную душу. Самую храбрую и искреннюю душу, которая когда-либо была в груди мужчины!..’ Ее речь оборвалась рыданием; ее тело опустилось еще ниже.

Сердце сестры Рут забилось свободнее. Теперь она поняла, и вся женственность, все качества жены, материнство, подавлявшиеся всю жизнь, пробудились к женской потребности. Она нежно погладила красивую головку, которая так кротко лежала у нее на коленях; и когда девушка зарыдала, почти не подавляя своих чувств, она тихо сказала ей:

- Расскажи мне, дорогое дитя. Расскажи мне все об этом! Смотри! мы одни. Ты и я; и Бог! В Божьих сумерках, когда перед нами только безмолвные земля и море! Неужели ты не доверишься мне, дорогая, и не заговоришь?"

И затем, когда упали тени и далекие огни на море начали мерцать над водной гладью, Стивен обрела дар речи и без утайки поведала тайну своего стыда и раскаяния.

Наконец, когда ее надломленный голос затих, сменившись легким журчанием дыхания, пожилая женщина, понимая, что пришло время утешения, обняла ее сильными руками, прижимая ее мокрое лицо к своему, и их слезы смешались.

‘ Плачь дальше, дорогая! - сказала она, целуя ее. ‘ Плачь дальше! Это пойдет тебе на пользу! Она снова вздрогнула, когда другой, казалось, на мгновение застыл в ее объятиях, и, подняв руки, закричала в порыве почти истерической страсти:

‘ Плачь! плачь! О Боже мой! Боже мой! Затем, осознав, что у нее мокрое лицо, она, казалось, в одно мгновение обмякла и снова опустилась на колени. В ее голосе прозвучали настолько другие нотки, что сердце собеседницы подпрыгнуло, когда она услышала, как она сказала:

‘ Благодарение Богу за эти слезы! О, слава Богу! Слава Богу! Подняв голову, она увидела сквозь полумрак удивление в глазах своего спутника и ответила на его вопрос словами:

‘ О! ты не знаешь! Ты не можешь знать, что это значит для меня! Я не плакала с тех пор, как в последний раз видела, как он уходил от меня в лесу!

* * * *

Это время исповеди, казалось, каким-то образом прояснило душу Стивена и принесло удовлетворение. Теперь жизнь было легче переносить. Она смогла оправданно приспособиться к потребностям своего положения; и все вокруг нее и зависящие от нее люди начали понимать, что среди них есть контролирующая сила, далеко идущая симпатия и доминирующая решимость, которая ведет к добру.

Она начала избавляться от мрака своих печалей и занимать свое новое высокое положение. Друзей у нее было много, а бывших любовников - десятки. Любовники всех мастей. Охотники за приданым, несомненно, были, и не мало. Но не было нужды в низости, когда сама леди была такой желанной; такой молодой, такой белокурой, такой привлекательной. То, что у нее было большое состояние и "богатое наследство", делало все возможным для любого мужчины, обладавшего достаточной склонностью к приобретению или хорошим самомнением. В широких кругах страны было много истинных любовников, которые сделали бы все, чтобы заслужить ее похвалу.

И вот на Востоке два года тишины и мрака, казалось, закончились победой чего-то более светлого, что должно было последовать.

ГЛАВА XXX

УРОК ДИКОЙ ПРИРОДЫ

На Западе два года пролетели незаметно. Там время, казалось, шло быстрее, потому что жизнь была более напряженной. Гарольд, в основном одинокий, всегда находил перед собой бесконечную работу. От рассвета до темноты труд никогда не прекращался; и, со своей стороны, он никогда не желал, чтобы это происходило. В дикой местности, и особенно в таких условиях, как на Севере Аляски, труд не просто механический. Каждый час дня таит в себе опасность в какой-то новой форме, и голова должна играть свою роль в борьбе с природой. В такой жизни не так уж много времени на размышления.

Поначалу, когда работа и окружение были для него непривычны, Гарольд делал много бесполезных вещей и шел на неоправданный риск. Но с опытом его знания росли. Лишений у него было предостаточно, и все фибры его тела, сила его решимости и выносливости время от времени подвергались максимальному испытанию. Но для человека его натуры и расы напряжение велико, а выносливость и решительность - это качества, которые развиваются с практикой.

Постепенно его разум пришел в норму; казалось, он победил, несмотря на боль, которая преследовала его. Теперь он мог думать, вспоминать, смотреть вперед без мучений. Тогда-то к нему и вернулась добрая мудрость американца, и он остался надолго. Он начал анализировать себя на предмет своей собственной роли в этой несчастливой сделке; и у него возникали случайные моменты удивления по поводу того, не лежит ли в основе этой вины его собственная. Он начал понимать, что в этом напряженном мире недостаточно наблюдать и ждать; подавлять себя; отбрасывать в сторону в желании приносить пользу другим все надежды, амбиции, страстные желания, которые приводят к личной выгоде.

Таким образом, мысли Гарольда, постоянно вращавшиеся вокруг Стивен, со все возрастающей настойчивостью возвращались к его долгу по отношению к ней. Он часто думал, и с горьким чувством против самого себя из-за того, что это пришло слишком поздно, об умирающем доверии ее отца:

‘Оберегай ее и лелей ее, как будто ты действительно мой сын, а она твоя сестра…Если случится так, что вы со Стивеном обнаружите, что между вами есть еще одна привязанность, помните, я это одобряю. Но дайте ей время! Я доверяю это вам! Она молода, и перед ней весь мир. Позволь ей выбирать…И будь верен ей, если это другая! Это может быть трудной задачей, но я доверяю тебе, Гарольд!

Здесь он застонал бы, когда вся мука прошлого нахлынула бы на него; и острее всего были бы страх, подозрение, мысль, которые переросли бы в веру, что он, возможно, предал это доверие ....

Сначала слабо подчеркивалась та сторона этого воспоминания, которая касалась его собственного счастья; важной стороной был долг перед Стивеном. Но со временем другая мысль стала своего рода следствием; робкая, запинающаяся, краснеющая мысль, которая робко следовала за ним, поддерживаемая трепетной надеждой. Какое бы приключение ни выпало на его долю, мысль о забытом долге возвращалась все снова и снова. Однажды, когда он неделями лежал больной в индейском вигваме, с каждым днем однообразие настолько росло, что, когда он смог самостоятельно выползти на солнышко, он почти решился вернуться домой.

Удача - странная штука. Кажется, что каким-то таинственным образом она является божественным механизмом для корректировки средних значений. Какой бы ни была мера счастья или несчастья, добра или зла, назначенная кому-либо, удача является причиной или средством уравновешивания, чтобы основной результат соответствовал установленному стандарту.

Со времени болезни Гарольда госпожа Фортуна, казалось, изменила свое отношение к нему. Свирепый взгляд, нет! злобная гримаса, к которой он привык, сменилась улыбкой. До сих пор казалось, что у него все шло наперекосяк; но теперь вдруг все стало на свои места. Он снова стал сильным и выносливым. Действительно, по контрасту со своей недавней беспомощностью он казался таким сильным и упрямым, что казалось, будто сама эта болезнь принесла ему пользу, а не вред. Дичи было много, и он, казалось, никогда не испытывал в ней недостатка. Куда бы он ни пошел, везде были следы золота, как будто по какому-то инстинкту он выслеживал его до самого дома. Он ценил золото не ради него самого, но ради энтузиазма поиска. Гарольд по сути своей был мужчиной, и как мужчина - авантюристом. Для человека такой расы приключение - сама соль существования.

Инстинкт авантюриста забрал с собой и здравый смысл авантюриста; Гарольд не довольствовался малыми результатами. Он чувствовал, что среди огромных первобытных сил были огромные результаты их доисторической работы; и он решил найти некоторые из них. В таких поисках цель имеет большое значение. Поэтому неудивительно, что со временем Гарольд оказался один посреди одной из величайших сокровищниц мира. Нужен был только труд, чтобы извлечь из земли богатства, о которых алчный человек и не мечтал. Но этот труд был нелегкой задачей; предстояло преодолеть большое и труднодоступное расстояние; необходимо было соблюдать секретность, ибо даже шепот о существовании такого места привлек бы орду головорезов. Но все эти трудности были, по крайней мере, источниками интереса, если не удовольствия сами по себе. Новый Гарольд, казалось бы, только что созданный за год опасностей и напряженного труда, самоанализа и унижений, осознания долга и — хотя он еще не знал этого — зарождающейся надежды, находил удовольствие в мысли об опасностях и трудностях, которые предстоит преодолеть. Точно сориентировавшись, чтобы быть в безопасности при повторном поиске этого места, он взял с собой свои образцы и отправился на поиски кратчайшего и наилучшего маршрута к ближайшему порту.

Наконец он прибыл в порт и спокойно занялся поиском людей. Он делал это очень осторожно и очень систематично. Наконец, в полном составе и с достаточным запасом припасов, он отправился в свою экспедицию к новым золотым приискам.

Нет цели описывать здесь необычайный рост Робинсон-Сити, ибо таким вскоре стал лагерь шахтеров. Его история давным-давно известна всему миру. В первые дни, когда все должно было быть организовано и защищено, Гарольд работал как гигант, с системой и энергией, которые с самого начала сделали его мастером своего дела. Но когда второй год его изгнания подходил к концу, и Робинсон-Сити был полон жизни и коммерции, когда банки, полиция и солдаты сделали жизнь и имущество сравнительно безопасными, он снова начал испытывать беспокойство. Это была не та жизнь, к которой он стремился. Он ушел в пустыню, чтобы быть подальше от городов и от людей; и здесь вокруг него вырос город, и люди провозгласили его своим вождем. Более того, вместе с беспокойным чувством к нему начали возвращаться старые мысли и старая боль.

Но к этому времени он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы смотреть в жизни как вперед, так и назад. Теперь для него думать означало действовать; по крайней мере, так много он выиграл от своего господствующего положения в развивающемся городе. Он спокойно объединил свои отдаленные интересы, передал управление своим огромным поместьем в руки человека, которому научился доверять, и, сказав, что едет в Сан-Франциско уладить кое-какие дела, покинул Робинсон-Сити. Он уже накопил такое состояние, что весь мир был перед ним в любом виде, который он мог бы выбрать.

Зная, что в Сан-Франциско, куда он забронировал билет, ему придется столкнуться с некоторыми своими друзьями и деловыми связями, он поспешил тихо покинуть корабль в Портленде, первом пункте, которого она коснулась в своем путешествии на юг. Оттуда он сел на Канадскую тихоокеанскую линию и направился в Монреаль.

Что больше всего привлекло его внимание и привело в замешательство, так это проблески английской жизни, которые так точно воспроизводятся то здесь, то там в Канаде. Все прошлое нахлынуло на него с такой силой, что на мгновение он растерялся. Острое чувство, конечно, вскоре ослабло; но это было началом переосмысления того, что было, и оно усиливалось с каждой милей по мере того, как поезд мчался обратно на восток.

Сначала он пытался бороться с этим; пытался всеми силами своей сильной натуры. Он принял решение, убеждал он себя снова и снова. Прошлое осталось в прошлом, и то, что было, имело для него значение не больше, чем для любого другого пассажира поезда. Судьба давным-давно свершилась. Стивен, без сомнения, к этому времени уже нашла кого-то, достойного ее, и вышла замуж. Ни во сне, ни наяву, он никогда не смог бы признаться, что она вышла замуж за Леонарда; это был единственный проблеск утешения в том, что переросло в раскаяние за пренебрежение своим долгом.

И вот так Гарольд Ан Вулф медленно, хотя и не осознавал этого, пришел к тому же интеллектуальному состоянию, которое доминировало над ним, когда он отправлялся в свое путешествие и вечерний закат освещал его отчаявшееся лицо. Жизнь в дикой местности, а затем в условиях господства предприимчивости закалила и укрепила его, сделав более уверенным в себе мужчиной, придав ему большую терпимость и более практичный взгляд на вещи.

Когда он сел на корабль Dominion, большое грузовое судно с несколькими пассажирами, следовавшее в Лондон, у него была смутная цель тайно посетить Норчестер, откуда ему удалось бы разузнать, как обстоят дела в Нормандии. Он чувствовал, что тогда ему будет легче контролировать свои дальнейшие движения. Он знал, что его густая борода уже достаточно хорошо маскирует его. Ему нечего было опасаться слежки за ним во время путешествия с Аляски или интереса к нему других пассажиров. Ему все это время так везло, что он мог скрывать свою личность. Имя Джон Робинсон само по себе ни о чем не говорило, и между ним и местом его славы лежал целый огромный континент. Он мог свободно занимать свою позицию как среди пассажиров, так и среди офицеров. Даже среди команды он вскоре стал известен; людям нравилась его сердечность, и они инстинктивно уважали его огромную силу и ярко выраженный характер. Люди, которые работают и знают, что такое опасность, вскоре учатся распознавать силы, которые побеждают и то, и другое. И поскольку не прошло достаточно времени, чтобы ослабить его выносливость или уменьшить его огромную силу, он был легким принцепсом. И вот команда признала его; для них он был прирожденным капитаном, повиноваться которому было бы естественным долгом.

Через несколько дней погода изменилась. Огромный корабль, который обычно стоял ровным килем на двух волнах и днищевые кили которого при нормальных условиях делали качку невозможной, начал крениться, как играющий левиафан. Палубы, захлестываемые гигантскими волнами, были повреждены везде, где можно было что-либо повредить. Фальшборты были сорваны, как будто они были уплотнены из бумаги. Не раз были взломаны двойные двери наверху трапа второго этажа. Стекла в некоторых иллюминаторах были выбиты из своих медных гнезд. Почти все лодки потерпели крушение, были сломаны или сорваны со своих кранов, когда огромный корабль тяжело переваливался через корыто, или на него обрушивались гигантские волны, пока он не затрясся, как испуганная лошадь.

В это время года она плыла далеко на север. Подгоняемая штормами еще дальше на север, она оказалась недалеко от южной части Гренландии. Затем, избегая Мовилла, который должен был быть местом ее пребывания, она побежала на восток Британии, где все еще царила дикая погода.

ГЛАВА XXXI

ЛИНИЯ ЖИЗНИ

На побережье Англшира погода в первые дни сентября была штормовой. Вместе с юго-западным ветром хлынул ливень, что было необычно для этого времени года на восточном побережье. Стивен, чье настроение всегда поднималось при сильном ветре, пребывал в состоянии продолжительного возбуждения. Она не могла усидеть на месте; каждый день она преодолевала большие расстояния и находила удивительное удовлетворение в том, чтобы противостоять сильному ветру. Как истинная наездница, она не возражала против сырости и великолепно скакала галопом по травянистому гребню и вниз по склонам на дальней стороне, по открытой дороге или по бесконечным травянистым аллеям среди сосновых лесов.

Утром во вторник шторм был в самом разгаре, и Стивен пребывал в приподнятом настроении. Ей ничего не оставалось, как подняться на башню замка, где она могла бы прогуляться, и, облокотившись на зубчатый парапет, обозреть все побережье, простирающееся далеко впереди и уходящее влево и вправо. Эта перспектива так очаровала ее, а свирепый порыв ветра так соответствовал ее приподнятому настроению, что она оставалась там все утро. Все побережье представляло собой массу бьющейся пены и летящих брызг, а далеко-далеко, до самого горизонта, бесконечно катились волны с белыми вершинами. В тот день она даже не выезжала верхом, а довольствовалась тем, что наблюдала за морем и бурей с башни. После обеда она снова отправилась в свою башню; и снова после чая. Буря теперь была яростной. Она решила, что после ужина съездит туда верхом и посмотрит, что происходит вблизи.

Покончив с ужином, она пошла в свою комнату, чтобы переодеться для прогулки верхом. Шум и рев бури звучали у нее в ушах, и настроение у нее было дикое и буйное. Казалось, вся ее молодость вернулась к ней; или, возможно, дело было в том, что болезнь последних двух лет была сметена прочь. Где-то глубоко в сердце Стивен, за пределами ее намерений или даже ее сознания, было желание побыть самой собой, хотя бы на час. И в этом помогали внешние факторы. Не взвешивая этот вопрос в уме и действуя исключительно импульсивно, она велела своей горничной надеть красную накидку, которую не носила уже много лет. Одевшись, она послала за своим белым арабским платьем; пока оно готовилось, она еще раз поднялась на башню, чтобы посмотреть, как действует шторм в сгущающихся сумерках. Когда она посмотрела, ее сердце на мгновение замерло. На полпути к горизонту огромный корабль, пылающий на носу, со всей своей скоростью рассекал волны. Она направлялась к маленькому порту, за которым мелководье поднимало движущуюся стену белых брызг.

Стивен снес лестницу в башне и поспешно отдал распоряжения приготовить постели в нескольких комнатах, развести повсюду костры и запастись большим количеством провизии. Она также распорядилась немедленно отправить в рыбацкий порт экипажи с одеждой и восстановительными средствами. Она чувствовала, что такая помощь понадобится еще до того, как пройдет время, измеряемое минутами; а поскольку некоторые из ее слуг все еще были непривычны к ее обычаям, она ничего не оставляла на волю случая. Одна карета должна была отправиться за доктором, который жил в Ланнуа, деревне за холмом, откуда ничего не было видно из того, что происходило. Она знала, что остальные, кого можно было увидеть или окликнуть, уже были в пути. Работа кипела, и, будь у нее время или мысль об этом, она выбрала бы более сдержанный наряд. Но от волнения ей в голову не пришло ни одной мысли о себе.

Через несколько секунд она была в седле и на полной скорости мчалась по дороге, ведущей в порт. Ветер так сильно дул ей в лицо, что только в минуты затишья она слышала стук копыт лошади конюха, скачущей галопом позади нее.

Сначала высота дороги позволила ей разглядеть корабль и порт, в сторону которого она направлялась. Но вскоре дорога пошла под уклон, и изгиб холма скрыл от нее и то, и другое; только подъехав поближе, она снова смогла разглядеть их обоих.

Теперь огромный корабль был совсем близко. Пламя разгоралось все сильнее, и это была гонка не на жизнь, а на смерть. Времени на большее, чем посадить ее на мель, не было, если вообще можно было спасти жизнь. Капитан, которого в просветах дыма можно было разглядеть на мостике, хорошо знал свое дело. Приблизившись к отмели, он пробежал немного на север, а затем резко повернул так, чтобы направить лодку носом к югу от отмели. Таким образом, ветер гнал огонь и дым вперед и на некоторое время оставлял кормовую часть судна свободной.

Удар о песок был ужасающим, хотя звон колокола, приносимый штормом, свидетельствовал о том, что двигатели были заглушены. Трубы были сорваны, а мачты сломаны и упали вперед. Дикий вопль, вырвавшийся из сотни глоток, перекрыл рев ветра и волн. Упала мачта, фок-мачта со всем ее громоздким верхним снаряжением на мостике, который в одно мгновение исчез вместе с маленькой группой доблестных людей, стоявших на нем, верных своему последнему долгу. Когда ветер унес дым на юг, было видно, как человек взобрался на обломки мачты на корме и закрепил конец большого мотка веревки, который он нес. Это был огромный мужчина с окладистой темной бородой. Двое матросов, работавших с бешеной поспешностью, помогали ему с канатом. Волны продолжали немного приподнимать корабль, каждый раз с силой ударяя его о песок. Люди на палубе отчаянно цеплялись за обломки вокруг них.

Затем бородатый мужчина, раздевшись до пояса и обрезав штаны выше колен, обвязал конец веревки вокруг своей талии. Матросы стояли друг за другом, готовые выплатить долг. Когда огромная волна прокатилась под кораблем, он бросился в море.

Тем временем береговая охрана закрепила на борту Торгового ракетного аппарата, и через несколько секунд послышался протяжный рев ракеты. Он летел прямо к кораблю, поднимаясь под большим углом, чтобы упасть за его пределами. Но сила ветра подхватила его, когда он поднимался, и шторм усилился так, что он поднялся почти вертикально; и в этом положении ветер отбросил его к югу от цели, совсем недалеко от нее. Сразу же была приготовлена еще одна ракета, и зажглись синие огни, чтобы можно было заметить курс отважного пловца. Он плыл изо всех сил, но огромный вес веревки позади продолжал тянуть его назад, а южное направление приливного течения и сила ветра продолжали тащить его от пирса. Внутри бара волны были намного меньше, чем снаружи, но они все равно были настолько неуправляемыми, что ни одна лодка в гавани, которая не была станцией для спасательных шлюпок, не могла рискнуть выйти. Действительно, в самый разгар шторма было бы физически невозможно вывести один из них в море.

Когда собравшаяся толпа увидела приближающуюся Стивен, они расступились перед ней. Она оставила свою лошадь у грума и, несмотря на проливные брызги, выбралась на пирс, борясь с ветром. Когда в ярком голубом свете, придававшем многим вещам резкий неестественный вид, она увидела застывшее лицо пловца, поднимающееся и опускающееся вместе с волнами, ее сердце подпрыгнуло. Это был настоящий мужчина! храбрый мужчина; и вся женщина в ней потянулась к нему. Ради него, чтобы помочь ему и его работе, она отдала бы все, сделала бы что угодно; и в своем сердце, которое билось в экстазе тревоги, она молилась с той отчаянной уверенностью в надежде, которая приходит в такие моменты экзальтации.

Но вскоре стало очевидно, что высадка невозможна. Сила течения и ветра уносили человека слишком далеко на юг, чтобы он когда-либо смог найти обратный путь. Затем один из береговых охранников взял трость со свинцовым набалдашником, которую они используют для тренировок по метанию, и, тщательно смотав леску, прикрепил ее так, чтобы она свободно тянулась, и отчаянным усилием сумел далеко забросить ее. Пловец, к которому она упала совсем близко, отчаянно рванулся к ней; и когда веревка начала натягиваться на воду, сумел ухватиться за нее. С берега и корабля донеслись радостные возгласы. К береговому концу шнура была привязана толстая леска, и пловец потянул ее к себе. Он натянул его на веревку, которая тянулась за ним; затем, видя, что он сам тянет за собой веревку, ножом, который вытащил из ножен сзади на поясе, он освободился. Один из береговых охранников на пирсе, которому помогало множество готовых на все рук, начал вытаскивать конец веревки на берег. Пловец все еще держал брошенную ему леску, и несколько мужчин на пирсе начали тянуть за нее. К несчастью, тонкая веревка порвалась от напряжения, и через несколько секунд пловец оказался без возможной помощи. Увидев, что к югу от морского вала лежат только дикие скалы и что о них яростно бьется море, он повернулся и направился к морю. В свете, рассеянном за ослепительным сиянием, он смутно видел берег, изгибающийся к западу глубоким изгибом сплошной белой прыгающей пены. Не было никакой надежды высадиться там. К югу был мыс, примерно в двух милях по прямой. Здесь был его единственный шанс. Если бы ему удалось обогнуть мыс, он мог бы найти укрытие за ним; или где-нибудь на дальнем берегу могло бы найтись какое-нибудь отверстие. Пока свет от голубых костров все еще достигал его, он повернулся и направился к мысу.

Тем временем на корабле и на берегу люди работали отчаянно. Вскоре конец троса был перекинут через высокую скалу, натянут так туго, как только позволяла подручная сила, и закреплен. Вскоре бесконечные канаты доставляли пассажиров и команду так быстро, как только для них находилось место. Это стало просто гонкой на время. Если бы огонь, работавший против ветра, не добрался до троса и если бы корабль выдержал яростные наскоки на песчаную отмель, которые каждую минуту грозили разнести его на куски, все на борту еще могли бы быть спасены.

Теперь Стивен беспокоился только о пловце. Такая доблестная душа не должна погибнуть без помощи, если помощь может быть по эту сторону небес. Она спросила начальника порта, старого рыбака, знавшего каждый дюйм побережья на многие мили вокруг, нельзя ли что-нибудь сделать. Он печально покачал головой и ответил:

‘ Боюсь, что нет, миледи. Спасательная шлюпка из Грэнпорта находится на севере, ни одна лодка отсюда не сможет выйти за пределы гавани. В заливе нет места, где он мог бы приземлиться, даже в менее неспокойном море, чем это. При ветре на берегу нет надежды ни для корабля, ни для человека, которые не смогут обогнуть мыс. А незнакомец не в том вкусе, чтобы делать это.

- Почему нет? - спросила она, затаив дыхание.

‘ Потому что, миледи, за Мысом есть затонувшие скалы. Никому из тех, кто не знал, и в голову не пришло бы держаться подальше от них, потому что сам утес уходит отвесно вниз. У вас доблестная душа, и очень жаль, что он идет на смерть. Но так должно быть! Бог может спасти его, если пожелает, но я никого другого не боюсь!"

Пока он говорил, в голове Стивена всплыло воспоминание о старом церковном дворе с большими деревьями и ароматом множества цветов, а также о детском голосе, который резко звучал сквозь монотонное жужжание пчел:

"Быть Богом и быть способным творить!"

О, побыть Богом, хотя бы на час; и быть способным на многое! Сделать все, чтобы помочь храброму человеку! Безумная молитва вспыхнула в сердце девушки:

‘ О! Боже, верни мне жизнь этого человека! Верни ее мне, чтобы искупить вину другого, которого я погубил! Позволь мне только помочь ему, и делай со мной, что хочешь!"

Страстная молитва, казалось, помогла ей, и в голове прояснилось. Конечно, что-то можно было сделать! Она сделает все, что в ее силах; но сначала она должна разобраться в ситуации. Она снова повернулась к старому начальнику порта:

‘ Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до мыса, если он может так далеко заплыть? Ответ пришел с твердой убежденностью, несущей в себе надежду:

‘ С ним ветер и прилив, и он хороший пловец. Возможно, через полчаса он доберется туда. Сам по себе он в порядке. Он, конечно, может переплыть его. Но увы! когда он доберется туда, у него будут неприятности, и никто не сможет его предупредить. Посмотри, как волны бьются о скалу; и посмотри на белую воду за ней! Какой голос может донестись до него в этих глубинах? Как бы он смог увидеть, если бы хотя бы один был там, чтобы предупредить?"

Во всяком случае, здесь была надежда. Свет и звук были факторами безопасности. Можно было бы добиться чего-нибудь хорошего, если бы она раздобыла трубу, а в ракетной тележке были трубы. Свет мог быть получен — должен был быть получен, если бы все изгороди вокруг мыса были собраны для разведения костра! Нельзя было терять ни минуты. Она подбежала к ракетнице и взяла трубу у человека, стоявшего у руля. Затем она побежала туда, где оставила свою лошадь. У нее было много сопровождающих, потому что к этому времени многие джентльмены прибыли верхом издалека, и все предлагали свои услуги. Она поблагодарила их и сказала:

‘ Вы можете быть полезны здесь. Когда все это будет на берегу, пришлите ракетную тележку, а сами как можно быстрее приезжайте на мыс. Скажите береговой охране, что все спасенные должны быть доставлены в замок. На ракетной тележке привезите смолу, мазут и все, что может гореть. Стойте! ’ крикнула она главному лодочнику. ‘Дайте мне несколько синих огоньков!’ Его ответ охладил ее:

‘ Прошу прощения, миледи, но они все использованы. Последние из них уже горят. Мы сжигали их с тех пор, как этот человек начал выплывать на берег.

‘ Тогда поторопись на ракетной тележке! ’ сказала она, вскакивая в седло, и помчалась по неровной дороге, пролегавшей мимо утесов, четко повторяя изгибы берега. Белый араб, казалось, знал, что его скорость спасает от смерти. Пока он мчался вперед, далеко отстав от грума, сердце Стивена вырывалось в беззвучных словах, которые, казалось, отбивали ритм галопу:

‘ О, быть Богом и быть способным на многое! Дай мне жизнь этого человека, о, Боже! Отдай мне жизнь этого человека, чтобы искупить вину того благородного человека, которого я уничтожил!"

Все быстрее и быстрее, по неровной дороге, пастбищной тропе и травянистому лугу; по поднимающейся и опускающейся земле; время от времени оказываясь так близко к краю высокого утеса, что пена поднималась по ущельям в скалах, как снежная буря, белый араб обогнул изгиб залива и вышел на высокий мыс, где стоял дом рыбака. На самом краю утеса все рыбаки, мужчины, женщины и дети, стояли и смотрели на далекий горящий корабль, от которого прыгающими столбами поднималось пламя.

Все были так сосредоточены на утесе, что не заметили ее приближения; поскольку рев ветра доносился от них до нее, они не могли слышать ее голоса, когда она говорила издалека. Она подъехала совсем близко, спешившись и перекинув поводья через столбик садовой ограды, когда один из детей увидел ее и закричал:

‘ Леди! леди! и ’она вся в красном!’ Мужчины были так поглощены чем-то, что, казалось, не слышали. Они смотрели на север и немо спорили, как будто о чем-то, относительно чего они не были согласны. Она подошла ближе и, тронув старого рыбака за плечо, крикнула ему на ухо:

‘ В чем дело? Он ответил, не оборачиваясь, не отрывая взгляда:

"Я говорю, что это плывет мужчина’. Джо и Гардж говорят, что это всего лишь кусок дерева или обломок кораблекрушения. Но я знаю, что я прав. Это мужчина, который плавает, или мои старые глаза потеряли свою силу!’ В его словах звучала убежденность; семя надежды в ее бьющемся сердце мгновенно переросло в уверенность.

- Это мужчина. Я видел, как он поплыл сюда, когда вытащил веревку на берег. Не оборачивайся. Не спускай с него глаз, чтобы не потерять его из виду в темноте! Старик усмехнулся.

‘ Эта тьма! Хи! хи! Для меня нет разницы между светом и тьмой. Но я буду следить за ним! Это ты, моя леди! Я не стану оборачиваться, чтобы выразить свое почтение, как ты велишь мне смотреть. Но, бедняжка, смотреть на это недолго. Скайры заполучат его, будь уверен!"

‘ Мы можем предупредить его! - сказала она. - когда он подойдет достаточно близко. У меня здесь труба! Он печально покачал головой:

‘ Ах! миледи, какая труба могла зазвучать в такую бурю с такой высоты? Сердце Стивена упало. Но надежда еще оставалась. Если до ушей пловца нельзя было дотянуться, то до его глаз можно было дотянуться. Она нетерпеливо оглянулась, ожидая приближения ракетной тележки. Далеко за глубоким заливом она могла видеть, как покачивается его фонарь, когда он пролетает над неровной землей; но увы! он никогда не прибудет вовремя. С ноткой отчаяния в голосе она спросила:

‘ Когда он доберется до скал? По-прежнему не оборачиваясь, старик ответил:

‘ При той скорости, с какой он плывет, течение вынесет его на скалы через три минуты. Если он хочет спастись, он должен повернуть к морю, пока его не захлестнуло течением.

- У вас найдется время развести костер?

‘ Нет, нет! миледи. Дерево не успело загореться!

На мгновение ей показалось, что на нее опустилась черная пелена отчаяния. От прилива крови к голове у нее закружилась голова, и в голове снова зазвучала молитва по старой памяти:

"О, быть Богом и быть способным на многое!"

В этот момент ее осенило вдохновение. Она тоже могла вести себя скромно. Она могла что-то сделать в любом случае. Если не было времени развести костер, значит, костер уже был разведен.

Дом сгорит!

Слой старой соломы толщиной в два фута, скрепленный сетями и обшитый обломками бревен, вспыхивал, как маяк. Она тут же заговорила:

‘Добрые люди, этот благородный человек, который спас целый корабль людей, не должен умереть, не приложив усилий. Должен быть свет, чтобы он мог увидеть наше предупреждение пройти за скалы! Свет может исходить только из дома. Я покупаю это у вас. Он мой; но я заплачу вам за него и построю вам такой, о каком вы никогда не думали. Но стрелять из него нужно немедленно. У вас есть одна минута, чтобы убрать все, что вы хотите. Заходите, быстро и берите все, что можете. Быстро! быстро! ради Бога! Это ради жизни храброго человека!"

Мужчины и женщины, не говоря ни слова, бросились в дом. Они тоже знали об опасности и о единственной надежде на спасение. Уверенность графини смягчила горечь нынешней потери. Не успела истечь минута, которую она отсчитывала по часам в руке, как все вышли, неся охапки своих ларов и пенатов. Затем один из молодых людей вбежал снова и вышел, неся горящую палку из костра. Стивен кивнул и поднес ее к северному краю соломенной крыши. Солома вспыхнула в мгновение ока, и пламя побежало вверх по склону и вдоль края крыши, как вспыхнувшая спичка. Послышался писк множества крыс, и их коричневые тельца заструились по крыше. Не прошло и минуты, как огромная масса пламени взметнулась в небо и разлила красный свет далеко над морской пустошью.

Он осветил пустынную белую воду, где море яростно пенилось среди затонувших скал; и он осветил также белое лицо пловца, уже почти выбившегося из сил, который поднимался и опускался с каждой волной, дрейфуя в море, течение которого несло его к роковым скалам.

ГЛАВА XXXII

"БЫТЬ БОГОМ И БЫТЬ СПОСОБНЫМ ТВОРИТЬ"

Когда пловец увидел свет, он поднял голову; даже на расстоянии было видно, как поднялось его лицо; но он, казалось, не понимал, что в освещении был какой-то умысел или что оно было создано для его пользы. Он был явно измотан своими огромными усилиями и долгим тяжелым плаванием в неспокойном море. Сердце Стивен наполнилось к нему волной бесконечной жалости. Она попыталась сыграть на трубе. Но как бы это ни было просто, труба требует умения или, по крайней мере, практики в ее использовании; она могла издавать только неразборчивый звук, да и то не очень. Один из молодых людей сказал:

‘ Позвольте мне попробовать, миледи! Она протянула ему трубу, и он, в свою очередь, с готовностью воспользовался ею. Но это было бесполезно; даже его сильные легкие и крепкое мужское достоинство ничего не могли поделать с этим яростным штормом. Крыша и весь дом теперь были хорошо освещены, пламя ревело и прыгало. Стивен начала жестикулировать, приказывая пловцу, на случай, если он увидит ее и поймет, обогнуть камни. Но он не менял направления и быстро приближался к точке прилива, откуда обойти затонувшие скалы было бы невозможно. Старый китобой, привыкший в трудную минуту использовать весь свой ум, вдруг сказал:

‘ Как он может понять, когда мы все стоим между ним и светом. Для него мы всего лишь черные тени; все, что он может видеть, - это размахивающие руки! Сыновья поняли, что он имел в виду, и уже мчались к горящему дому. Они вернулись с охапками горящих дров и бросили их на самом краю обрыва; принесли еще и сложили их, бросая охапки соломы в костер и поливая маслом и смолой, пока пламя не поднялось высоко. Стивен увидел то, что было необходимо, и отошел в сторону, но поближе к старому китобою, где свет падал на их лица, когда они смотрели в сторону пловца. Красное платье Стивен само по себе выделялось, как пламя. Ураганный ветер, бушевавший по передней части утеса, сорвал с нее шляпу; под напором ветра ее волосы вырвались из заколки и широко развевались, сами по себе похожие на прыгающее пламя.

Ее жесты, когда она размахивала правой рукой, как бы демонстрируя внешний изгиб круга, или поднимала руку над головой, свидетельствовали о широкой ладони и растопыренных тыльной стороной пальцев! назад!’ - казалось, дошло до сознания пловца. Он наполовину приподнялся в воде и огляделся. Как будто увидев что-то, что он понял, он снова погрузился обратно и начал отчаянно плыть в море. Мощный прилив радости заставил Стивен чуть не упасть в обморок. Наконец-то она смогла хоть чем-то помочь этому доблестному мужчине. Через полминуты его усилия, казалось, показали, что он борется за жизнь. Его отнесло достаточно далеко от опасного течения, чтобы была надежда, что его можно спасти, если он выдержит предстоящий стресс.

Рыбаки с молчаливым нетерпением несли вахту, и в их присутствии Стивен чувствовала утешение, хотя, как и она, они сейчас ничего не могли поделать.

Когда пловец отплыл достаточно далеко, чтобы оказаться подальше от камней, огонь начал терять свое пламя, хотя и не свою интенсивность. Оно еще несколько часов будет пылать и сильно нагреваться; но языки пламени перестали метаться, и в приглушенном свете Стивен видела белое лицо только еще одно мгновение, прежде чем оно исчезло из поля ее зрения, когда, повернувшись, мужчина посмотрел на свет и сделал жест, которого она не поняла: он на мгновение закрыл лицо обеими руками.

Как раз в этот момент на утесе раздался дикий шум. Ракетная повозка, запряженная шестнадцатью великолепными лошадьми, некоторые из которых были охотничьими, мчалась вверх по склону, а вместе с ней множество пеших всадников. Многие из бегунов были джентльменами, которые отдали своих лошадей за хорошую работу.

Когда береговая охрана спрыгнула с тележки и начала доставать подставку для ракет, старый китобой указал в ту сторону, где все еще виднелась голова пловца. Некоторые из матросов тоже могли это видеть, хотя для Стивена и непрофессионалов это было невидимо. Главный лодочник покачал головой:

‘ Нет смысла забрасывать туда веревку! Даже если бы он ее достал, нам ни за что не протащить его живым через эти скалы. Его забьют насмерть на глубине двадцати морских саженей! Сердце Стивен похолодело, пока она слушала. Неужели это конец? Затем с горьким плачем она причитала:

‘ О! неужели ничего нельзя сделать? Неужели ничего нельзя сделать? Неужели ни одна лодка не придет с другой стороны мыса? Неужели такой храбрый человек погиб!" - и у нее потекли слезы.

Один из только что прибывших молодых людей, оруженосец по соседству, опытный расточитель, но прекрасный наездник, который уже несколько раз во время их встреч смотрел на Стивена глазами, полными явного восхищения, заговорил:

‘ Не плачьте, леди де Ланнуа. У него еще есть шанс. Я посмотрю, что можно сделать.

‘ Благослови вас Бог! о! благослови вас бог! ’ импульсивно воскликнула она, схватив его за руку. Затем ее охватил холод сомнения. - Но что ты можешь сделать? - в отчаянии добавила она.

‘ Возможно, мы с Гектором сможем кое-что сделать вместе. Повернувшись к одному из рыбаков, он спросил:

- Есть ли какой-нибудь спуск к воде под прикрытием мыса?

‘ Есть! есть! сэр, ’ последовал готовый ответ. - Вот тропинка, по которой мы спускаемся к нашим лодкам.

‘ Тогда пошли! - сказал он. - Кто-нибудь из вас, ребята, посветите нам по пути вниз. Если Гектор справится с схваткой, у нас есть шанс. Видишь, ’ сказал он, снова поворачиваясь к Стивену, ‘ Гектор умеет плавать как рыба. Когда он был гонщиком, я тренировал его в море, чтобы никто из зазывал не заметил его формы. Мы много раз плавали вместе, и в бурной воде тоже, хотя ни в одной такой дикой, как эта!"

‘ Но для тебя это отчаянный шанс! ’ сказала Стивен, по-женски отстраняясь от опасности, которую сама же и вызвала. Молодой человек слегка рассмеялся:

‘ Ну и что из того! Я могу сделать одно доброе дело перед смертью. Жизнь этого славного парня стоит сотни моих потраченных впустую жизней! Вот! кто-нибудь из вас, ребята, помогите мне с Гектором. Мы должны снять его с повозки и пристегнуть подпругой вместо седла. Нам понадобится что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, не пригибая ему голову с помощью уздечки.

Он, за ним еще несколько человек, подбежали к ракетной повозке, где стояли, тяжело дыша, лошади, от которых белым облаком поднимался пар в свете горящего дома. За невероятно короткое время конь был готов, оставалась только подпруга. Молодой оруженосец взял его за гриву, и он с готовностью последовал за ним; у него были свои воспоминания. Когда они проходили рядом со Стивеном, сквайр сказал одному из своих друзей:

‘ Подержи его минутку, Джек! Он подбежал к Стивен и пристально посмотрел на нее:

‘ До свидания! Пожелай мне удачи и дай нам свет! В ее глазах стояли слезы, а на щеках выступил румянец, когда она взяла его за руку и крепко сжала:

‘ О, ты храбрый человек! Да благословит тебя Бог! Он внезапно наклонился, порывисто поцеловал тыльную сторону ее ладони и ушел. На мгновение она разозлилась. Ни один мужчина раньше не целовал ей руку, но мысль о его свободе была вытеснена другой:

- Этого мало, когда он, возможно, идет на смерть!

Это было потрясающее зрелище - видеть, как человек и лошадь, окруженные нетерпеливой толпой помощников, карабкаются вниз по неровному зигзагу, вырубленному на самом склоне утеса. Они спотыкались и скользили; галька и обломки камней осыпались у них из-под ног. В одиночестве у костра стоял Стивен, следя за каждым движением с учащенно бьющейся кровью и сердцем. Костер пылал; постоянный поток мужчин и женщин перетаскивал всевозможные материалы для его увеличения. Можно было разглядеть голову пловца, поднимающуюся и опускающуюся среди волн за пределами Скайреса.

Примерно в двадцати футах от уровня воды тропинка выдавалась в сторону слева от маленького пляжа, на котором сейчас яростно бушевало море. Это было место, где люди наблюдали и откуда иногда удили рыбу удочками; широкая скала нависала над водой. Огонь наверху, хотя и отбрасывал тени, давал достаточно света для всего. Сквайр поднял руку.

‘ Остановись! Мы сможем снять этот камень, если вода будет достаточно глубокой. Сколько там?

"Отвес Десять саженей".

‘ Хорошо! Он жестом велел им всем отойти. Затем сбросил с себя всю одежду, кроме рубашки и брюк. На мгновение он погладил Гектора, а затем вскочил ему на спину. Держа его за гриву, он с криком погнал его вперед. Благородное животное не колебалось ни мгновения. Он знал эту хватку за гриву, этот крик, этот удар каблуков без шпор. Он прыгнул вперед, широко раздув ноздри, и с края выступающей скалы прыгнул далеко в море. Человек и лошадь исчезли на несколько секунд, но благополучно поднялись. Мужчина соскользнул со спины лошади и, держась одной рукой за подпругу, поплыл рядом с ней в море в том направлении, куда пловец должен плыть, огибая затонувшие скалы.

Дикий крик вырвался у всех, кто был на утесе наверху, и у тех, кто уже карабкался обратно по зигзагу. Стивен продолжал подбадривать мужчин приносить топливо для костра:

‘ Несите все, что сможете найти: повозки, ограды, крыши, кукурузу, вяленую рыбу - все, что может гореть. Нам нужен свет, много света! На карту поставлены жизни двух храбрых людей!"

Вокруг кипела жизнь. Стивен стоял на краю утеса вместе со старым китобоем, главным лодочником и несколькими женщинами. Остальные члены береговой охраны по приказу своего начальника изготовляли кнут, который, по их мнению, мог понадобиться, чтобы поднять людей из воды, если им когда-нибудь удастся подобраться достаточно близко. Один из молодых людей, ехавших с ракетной тележкой, крепко держал Гектора под уздцы; он знал, что это понадобится, если у лошади когда-нибудь появится шанс приземлиться.

* * * *

Когда Гарольд отвернулся от ослепительных голубых огней пирса и увидел далекую белую линию утесов за заливом, у него упало сердце. Даже его огромная сила и выносливость, приобретенные трудом и лишениями на крайнем Северо-Западе, уже подверглись испытанию в течение многих дней борьбы со штормом, когда все на борту, кто мог помочь, были приняты на службу. И снова из-за отчаянной борьбы последних часа или двух, когда судно на предельной скорости неслось к берегу в последней надежде вовремя пристать к берегу и спасти жизнь. Наконец в этой отчаянной борьбе за то, чтобы вытащить спасательный круг на берег. Холод, а затем сильная жара, и вдобавок ко всему холод долгого плавания, казалось, обрушились на него. Один в темном море, ибо вскоре течение и его собственные усилия уносили его прочь от скал, свет горящего корабля перестал действовать. Этого было как раз достаточно, чтобы помешать его зрению; глядя из пятна света, которое омывало свет и его самого, он мог видеть только белую воду вдали, обозначавшую выступы утесов, и на краю горизонта мрачную движущуюся белую стену там, где волны разбивались о мыс.

Он продолжал трудиться. Его конечности все больше сводило от холода и ужасного напряжения, вызванного плаванием в таких волнах. Но все же храброе сердце выдержало его, и он решительно, сурово заставил себя снова взяться за дело, стоявшее перед ним. Он рассудил, что там, где есть такой мыс, так резко выдающийся в море, должно быть какое-нибудь укрытие с его подветренной стороны. Если бы он смог миновать его, то, возможно, нашел бы более спокойную воду и даже место для высадки за ней.

Здесь, по крайней мере, была надежда. Во всяком случае, он попытается обогнуть мыс. Теперь он подошел так близко, что огромные скалы, казалось, возвышались над ним. Он был еще недостаточно близко, чтобы почувствовать себя укрытым в их тени; но даже затянутое тучами небо, казалось, было полно света над линией утеса. Вокруг него раздавался странный ревущий, стремительный звук. Ему казалось, что это не просто волны разбиваются о скалы, но отчасти это доносится из его собственных ушей; что его убывающие силы ощущают неистовую борьбу, которую он ведет. "Конец близок", - подумал он, но все же доблестно продолжал идти вперед, невозмутимый и молчаливый, как и положено храбрым людям.

Внезапно с вершины утеса сверкнул яркий свет. Пробиваясь дальше, он искоса взглянул на него и увидел, как свет поднимается, опускается и мерцает, когда пламя взметнулось вверх. Высоко над собой он увидел фантастические фигуры, которые, казалось, танцевали на краю высокого утеса. Они, очевидно, заметили его и подавали какие-то сигналы; но что это были за движения, он не мог видеть или понять, потому что это были всего лишь темные силуэты, окаймленные светом, на фоне огня. Единственное, о чем он мог думать, так это о том, что они хотели подбодрить его, и поэтому он призвал себя к дальнейшим усилиям. Возможно, помощь уже рядом!

Несколько раз поворачивая голову вбок, он видел фигуры и свет, но не так отчетливо; казалось, сила света уменьшалась. Когда он снова посмотрел, то увидел новый огонь, вспыхнувший на краю утеса, и несколько фигур справа от него. Они каким-то образом подавали сигналы. Поэтому, сделав паузу в плавании, он немного приподнялся из воды и посмотрел на них.

Его охватил трепет, и парализующая мысль о том, что он, должно быть, сошел с ума. Мокрой рукой он вытер глаза, хотя прикосновение к ним причиняло ему ужасную боль, и на мгновение ясно увидел:

Там, на краю обрыва, рядом с какими-то мужчинами, стояла женщина и дико размахивала руками, словно отчаянно крича: "Не подходите! не подходите!" Инстинктивно он взглянул налево и увидел белую полосу бурлящей воды, из-за которой, как чудовищные зубы, торчали острые скалы. В тот же миг он увидел опасность и бросился в море, отчаянно стараясь миновать опасное место, прежде чем течение вынесет его на скалы.

Но женщина! Как человек вспоминает последнее зрелище, когда молния лишает зрения, так и это видение, казалось, выжжено в его мозгу. Женщина в алом костюме для верховой езды и с копной длинных рыжих волос, развевающихся на ветру, как языки пламени! Могли ли быть в мире два таких человека? Нет! нет! Это было видение! Видение женщины, которую он любил, пришедшей спасти его в самый страшный момент великой опасности!

Его сердце забилось от новой надежды; пока он отчаянно боролся, перед ним была только чернота бушующего моря.

Вскоре, когда он почувствовал, что течение ослабло, потому что он переплывал его и чувствовал его силу, он обернулся и посмотрел назад. Делая это, он пробормотал вслух:

‘ Сон! Видение! Она пришла предупредить меня! Ибо, пока он смотрел, все исчезло. Утесы и береговая линия, темные скалы и бурлящее море, пылающий огонь и предупреждающее видение женщины, которую он любил.

Он снова посмотрел туда, где только что была морская пустошь, бурлящая среди затонувших скал. Он слышал рев воды, грохот огромных волн, бьющихся о окованный железом берег, но ничего не мог разглядеть. Он был один на бушующем море, в темноте.

Тогда действительно на него упала быстрая тень отчаяния.

‘ Слепой, слепой! ’ простонал он и на мгновение, охваченный отчаянием, погрузился в пучину волн. Но инстинктивное стремление к жизни вернуло его к жизни. Он снова вынырнул на поверхность и поплыл вслепую, отчаянно. Ничего не видя, он не знал, в какую сторону плывет. Он мог бы слышать лучше, если бы его глаза могли помочь ушам; но во внезапной странной темноте все чувства были сбиты с толку. В агонии своего разума он даже не чувствовал боли в своем обожженном лице; мука в его глазах прошла. Но, повинуясь инстинкту сильного человека, он продолжал плыть вслепую, отчаянно.

* * * *

Казалось, прошли века невыразимых мучений, когда он услышал голос, казалось, рядом с собой:

‘ Держись здесь! Держись за подпругу! Голос доносился приглушенный ветром и волнами. Теперь его силы были почти на исходе.

Шок от слепоты и агония прошедших мгновений довершили его истощение. Но еще немного, и он, должно быть, погрузился бы в покой. Но голос и обещанная им помощь на мгновение вернули его к жизни. У него едва хватало сил говорить, но он сумел выдавить:

‘ Где? где? Помогите мне! Я ослеп! Чья-то рука взяла его руку и подтянула к туго натянутому поясу. Инстинктивно его пальцы сомкнулись вокруг нее, и он мрачно повис. Его чувства обострились. Ему казалось, что все это было странным сном. Голос здесь, в море! Обхват! Лошадь; он слышал ее тяжелое дыхание.

Голос раздался снова.

‘ Спокойно! Держись! Боже мой! он в обмороке! Я должен перевязать его! Он услышал раздирающий звук, и что-то обвилось вокруг его запястий. Затем его ослабевшие пальцы ослабили хватку; и все кануло в небытие.

ГЛАВА XXXIII

КОМНАТА КОРОЛЕВЫ

Стивену все, что сейчас произошло, казалось сном. Она увидела, как Гектор и его доблестный молодой хозяин пересекли более спокойную воду течения, чей бурный поток несколько утих из-за бурления среди камней, а затем направились на север, в направлении пловца, который, как ни странно, снова плыл к затонувшим скалам. Затем она увидела, как голова пловца погрузилась в воду, и сердце ее похолодело. Неужели это конец? Неужели такой храбрый человек погиб после таких доблестных усилий, какие он приложил, и как раз в тот момент, когда помощь была под рукой!

Эти несколько секунд показались ей вечностью. Она инстинктивно закрыла глаза и снова помолилась. ‘ О! Боже. Отдай мне жизнь этого человека, чтобы я мог искупить свою вину!"

Казалось, Бог услышал ее молитву. Более того! Он милостиво позволил ей стать средством предотвращения великой опасности. Она никогда, никогда не смогла бы забыть выражение лица этого мужчины, когда он увидел в пламени, которое она разожгла, впереди себя опасность, исходящую от затонувших скал. Она ликовала при этой мысли. А теперь...

Ее разбудили дикие возгласы рядом с ней. Открыв глаза, она увидела, что голова мужчины снова показалась из воды. Он яростно плыл, на этот раз в сторону моря. Но совсем близко были головы плывущих лошади и человека.…Она увидела, как молодой оруженосец схватил мужчину...

И тут поток слез ослепил ее. Когда она снова смогла видеть, лошадь развернулась и снова направлялась в укрытие мыса. Сквайр положил руку на спину лошади; он поддерживал голову моряка, которая, казалось, беспомощно моталась при каждом движении бушующего моря.

На мгновение она подумала, что он мертв, но голос старого китобоя успокоил ее:

‘ Он подоспел как раз вовремя! Бедняге конец! И вот с бьющимся сердцем и глазами, которые теперь не дрогнули, она наблюдала за медленным продвижением к укрытию мыса. Береговая охрана и рыбаки определились, где можно высадиться, и были готовы; на скалистом выступе, откуда только что прыгнул Гектор, они стояли наготове с веревками. Когда оруженосец направил лошадь, чье фырканье доносилось из защищенной воды, и подбадривал ее, пока она не оказалась прямо под камнями, они спустили веревку с петлей. Этим он обвязал бесчувственного человека ниже плеч. Один сильный, осторожный рывок, и он был в безопасности на суше; и вскоре его несли вверх по крутому зигзагу на плечах жаждущей толпы.

Тем временем оруженосцу передали другие веревки. Одну он обвязал вокруг своей талии; две другие он закрепил по обе стороны от подпруги лошади. Затем его друг опустил уздечку, и ему удалось надеть ее на лошадь и прикрепить к ней веревку. Рыбаки взяли удочки и, расплачиваясь на ходу так, чтобы оставить побольше провисшей лески, выбрались на скалы прямо над маленьким пляжем, где, каким бы защищенным он ни был, сильно бушевало море. Там они ждали, готовые провести коня через прибой, когда он должен был подойти достаточно близко.

Стивен не видела, как спасли лошадь, потому что в этот момент высокий серьезный мужчина обратился к ней:

‘ Простите, леди де Ланнуа, но этого человека нужно доставить в замок? Мне сказали, вы отдали приказ доставить туда всех спасенных. Она ответила без колебаний:

‘ Конечно! Перед выступлением я отдал приказ подготовиться к их появлению.

- Я мистер Хилтон. Я только что приехал, чтобы сделать лакум тененс для доктора Винтера в Ланнох-Порт. Я поехал туда, услышав, что произошло крушение, и приехал сюда на ракетной тележке. Я возьму на себя заботу об этом человеке и приведу его наверх. Ему, несомненно, потребуется особый уход.

‘ Если вы будете так добры! ’ ответила она, чувствуя новую для нее неуверенность. В этот момент толпа, несущая бесчувственного человека, начала появляться над обрывом, поднимаясь зигзагом. Доктор поспешил к нему; она следовала за ним на некотором расстоянии, опасаясь помешать ему. По его приказу они положили пациента с другой стороны костра, с наветренной стороны, чтобы дым не достигал его. Доктор опустился на колени рядом с ним.

Через мгновение после этого он поднял глаза и сказал:

‘ Он жив; его сердце бьется, хотя и слабо. Лучше бы его немедленно увезли. Здесь нет возможности укрыться.

‘ Вези его на ракетной тележке, это единственное средство передвижения здесь, - крикнул Стивен. ‘ И мистера Хепберна тоже привези. Ему также понадобится некоторый уход после его доблестной службы. Я поеду дальше и сообщу своим домочадцам о вашем приезде. А вы, добрые люди, приезжайте все в замок. Вы будете моими гостями, если окажете мне такую честь. Нет! Нет! На самом деле я предпочел бы ехать один!

Она сказала это импульсивно, видя, что несколько джентльменов побежали к своим лошадям, чтобы сопровождать ее. ‘Я не буду ждать, чтобы поблагодарить этого доблестного молодого джентльмена. Я увижусь с ним в Ланнуа.

Говоря это, она взяла под уздцы свою лошадь. Один из молодых людей наклонился и взял его за руку; она поклонилась, поставила ногу на его руку и вскочила в седло. В одно мгновение она во весь опор понеслась через местность в темноте. Ею овладело дикое настроение, реакция на длительную агонию дурных предчувствий. Было мало такого, чего она не сделала бы прямо сейчас.

Вокруг нее свистел шторм, и время от времени она вскрикивала от неподдельной радости. Казалось, сам Бог ответил на ее молитву и даровал ей возвращающуюся жизнь!

К тому времени, как она добралась до замка, дикая езда оказала свое успокаивающее действие. Она снова была сравнительно спокойна; ее разум и чувства принадлежали только ей.

Здесь было чем занять ее разум и тело. Вереница людей, спасенных с места крушения, прибывала на всевозможных транспортных средствах, и поскольку для них нужно было найти одежду, а также еду и кров, необходимым усилиям не было конца. Ей казалось, что мир недостаточно широк для того приема, который она хотела оказать. Это было своего рода наградой за ее усилия; благодарственным приношением за ответ на ее молитву. Она двигалась среди своих гостей, забыв о себе; о своем странном наряде; о растрепанности и грязи, в которой она была, в результате шторма, долгой поездки по пересеченной местности с ее болотами и лужами, дыма от костра и пылающего дома. Незнакомцы сначала удивлялись, пока не поняли, что это была леди Баунтифул, которая протянула к ним свои услужливые руки. Те, кто мог, оказались полезными с новыми партиями прибывших. Весь замок был освещен от подвала до башни. Кухни готовили по-хозяйски, слуги носили груды всевозможной одежды и помогали одеваться тем, кто пришел еще мокрый после перехода через бурное море.

В общем расположении покоев Стивен приказал выделить для спасенного пловца Королевские покои, где лежала королева Елизавета, а для мистера Хепберна - те, которые занимал Второй Джордж. У нее было своего рода представление о том, что незнакомец - Божий гость, пришедший в ее дом, и что для него не может быть ничего слишком хорошего. Пока она ждала его прихода, даже несмотря на то, что она металась взад и вперед, помогая другим, ей казалось, что она ступает по воздуху. Казалось, с нее сняли какую-то огромную тяжесть. Ее душа снова была свободна!

Наконец прибыла ракетная повозка, а с ней множество всадников и таких мужчин и женщин, которые могли бежать по местности со скоростью, равной скорости лошадей, тащившихся по более длинной дороге.

Спасенный мужчина все еще был без сознания, но само по себе это, казалось, не вызвало беспокойства у Врача, который сразу же поспешил провести его в подготовленную комнату. Когда с помощью нескольких других мужчин он раздел его, растер и уложил в постель, а также увидел некоторых других, спасенных с места крушения, он разыскал леди де Ланнуа. Он сказал ей, что беспокоится о зрении этого человека; от этого заявления у его слушательницы побледнели щеки. Она настолько уверилась в его полной безопасности, что известие о какой-либо беде стало для нее жестоким потрясением. Она подробно расспросила мистера Хилтона, так подробно, что он счел за благо сразу рассказать ей все, о чем он догадывался и чего опасался:

‘ Тот славный молодой человек, который подплыл к нему со своей лошадью, говорит мне, что, приблизившись к нему, он закричал, что ослеп. Я навел кое-какие справки у тех, кто был на корабле, и они сказали мне, что это был пассажир по имени Робинсон. Тогда он не только не был слепым, но и был самым сильным и подвижным человеком на корабле. Если это слепота, то, должно быть, она наступила во время того долгого заплыва. Возможно, что перед тем, как покинуть корабль, он получил какую-то особую травму — на самом деле у него несколько порезов, ожогов и ушибов — и что воздействие морской воды усилило ее. Я ничего не могу сделать, пока он не очнется. В настоящее время он в таком состоянии, что сделать для него ничего нельзя. Позже я, при необходимости, сделаю ему укол, чтобы обеспечить сон. Утром, когда я приду снова, я тщательно осмотрю его.

‘ Но ты не уйдешь сегодня вечером! ’ в смятении воскликнул Стивен. ‘ Неужели ты не можешь остаться здесь? Ты действительно должна! Посмотрите на всех этих людей, некоторым из которых, возможно, требуется особое внимание или, возможно, лечение. Мы пока не знаем, может ли кто-нибудь пострадать. Он ответил сразу:

‘ Конечно, я останусь, если вы этого хотите. Но здесь уже есть два других врача. Я должен съездить к себе, чтобы взять кое-какие необходимые инструменты для обследования этого особого пациента. Но это я могу сделать рано утром.

‘ Не могу ли я послать за тем, что вам нужно? Весь дом к вашим услугам. Все, что можно сделать для этого доблестного человека, должно быть сделано. Вы можете обратиться в Лондон за специальной помощью, если пожелаете. Если этот человек слеп или ему грозит слепота, мы должны нанять для него лучшего окулиста в мире".

‘ Будет сделано все, что возможно, ’ серьезно сказал он. ‘ Но пока я не осмотрю его утром, мы ничего не сможем сделать. Я сам окулист; это мое отделение в больнице Святого Стефана. У меня есть представление о том, что не так, но я не могу поставить точный диагноз, пока не смогу воспользоваться офтальмоскопом.’ Его слова придали Стивену уверенности. Бессознательно, в порыве жалости, она положила руку ему на плечо и искренне сказала:

‘ О, сделай для него все, что можешь. Он, должно быть, благородное создание; и нужно сделать все, что возможно. Я никогда не успокоюсь, если из-за какой-либо моей ошибки он пострадает так, как ты опасаешься".

‘ Я сделаю все, что смогу, ’ сказал он с такой же серьезностью, тронутый ее искренней жалостью. ‘ И я не буду полагаться только на себя, если кто-то другой может быть полезен. Будьте уверены, леди де Ланнуа, все будет так, как вы пожелаете.

В ту ночь в Замке почти не спали до позднего вечера. Мистер Хилтон уснул на диване в Комнате королевы после того, как ввел своему пациенту наркотик.

Как только небо на востоке начало светлеть, он, как и договаривался вечером, поехал в дом доктора Винтера в Ланнох-Порт, где тот остановился. Выбрав необходимые инструменты и лекарства, он вернулся в собачьей повозке.

Было еще раннее утро, когда он вернулся в замок. Он обнаружил, что леди де Ланнуа встала и с тревогой ищет его. Ее беспокойство несколько улеглось, когда он смог сказать ей, что его пациент все еще спит.

Для мистера Хилтона это была болезненная сцена, когда его пациент проснулся. К счастью, некоторые последствия наркотика остались, поскольку его отчаяние от осознания того, что он ослеп, было ужасным. Не то чтобы он был вспыльчив; подобное поведение в его нынешних обстоятельствах было бы чуждо натуре Гарольда. Но в нем было отчаяние, наблюдать которое было бесконечно печальнее, чем страсть. Он просто простонал про себя:

‘ Слепой! Слепой! - и снова с каждой фазой ужасающего изумления, как будто он не мог осознать правду: ‘Слепой! Слепой! Доктор положил руку ему на грудь и очень мягко сказал:

‘ Мой бедный друг, это ужасно - смотреть правде в глаза, думать об этом. Но пока я не смог прийти ни к какому заключению; не в состоянии даже осмотреть вас. Я не хочу вселять надежды, которые могут оказаться ложными, но бывают случаи, когда травма не является жизненно важной и, возможно, носит временный характер. В таком случае ваш лучший шанс, фактически ваш единственный шанс, - это промолчать. Вы не должны даже думать, если это возможно, о чем-либо, что может вас взволновать. Сейчас я собираюсь осмотреть вас с помощью офтальмоскопа. Ты мужчина; никто из нас, видевших твой великолепный подвиг прошлой ночью, не может сомневаться в твоем мужестве. Теперь я хочу, чтобы ты использовал его, чтобы помочь нам обоим. Вам - за ваше выздоровление, если такое возможно; мне - за помощь в моей работе. Я расспрашивал некоторых из ваших бывших товарищей, которые рассказали мне, что на борту корабля вы были не только здоровы и имели хорошее зрение, но и выделялись даже среди сильных мужчин. Чем бы вы ни страдали, это, должно быть, быстро прошло. Расскажи мне все, что можешь вспомнить об этом.

Доктор внимательно слушал, пока Гарольд рассказывал все, что мог вспомнить о своих страданиях. Когда он заговорил о возвращении старых ревматических болей, его слушатель невольно сказал: ‘Хорошо!’ Гарольд сделал паузу, но тут же продолжил: Доктор признал, что тот правильно оценил его замечание и по нему заключил, что он хорошо образованный человек. Что-то в манере говорить поразило его, и он сказал так беспечно, как только мог:

- Кстати, в каком университете вы учились?

‘ Кембридж. Тринити. Он сказал, не подумав, и в тот же миг остановился. Ощущение собственной слепоты вернулось к нему. Он не мог видеть; и его уши еще не были приучены заменять глаза. Он должен быть осторожен. С тех пор он был так осторожен в своих ответах, что мистер Хилтон убедился, что в его скрытности была какая-то цель. Поэтому он перестал задавать вопросы и начал его разглядывать. Он не смог добиться особого результата; его мнение было изложено в отчете леди де Ланнуа:

Пока я не могу сказать ничего определенного. Это дело в высшей степени интересно; само по себе и совершенно независимо от великолепного парня, который является его предметом. У меня есть надежда, что через несколько дней я смогу узнать больше. Мне нет нужды утруждать вас хирургическими терминами, но позже, если диагноз подтвердит сложившееся у меня в настоящее время предположение, я смогу высказаться более полно. Тем временем я, с вашего разрешения, подожду здесь, чтобы самому понаблюдать за ним.

‘ О, ты молодец. Спасибо! Спасибо вам! ’ сказал Стивен. Она настолько взяла этого человека под свою опеку, что была благодарна за любую проявленную к нему доброту.

‘ Вовсе нет, ’ сказал мистер Хилтон. - Любой человек, который вел себя так, как этот парень, имеет право на любого из нас, кто может ему помочь. Мое время нельзя было бы провести лучше.

Вернувшись в палату пациента, он вошел тихо, так как подумал, что тот, возможно, спит. В комнате, согласно его инструкциям, было довольно темно, и, поскольку она была ему незнакома, он осторожно пробирался на ощупь. Гарольд, однако, услышал тихий шум, который он издал, и тихо сказал:

- Кто там? - спросил я.

- Это я, Хилтон.

- Ты один? - спросил я.

-Да.

‘ Оглянись вокруг и увидишь. Затем запри дверь и, если хочешь, подойди поговорить со мной. Я знаю, тебе будет жаль бедного слепого парня. Тьма опустилась на меня так быстро, что я не успел к ней привыкнуть! В его голосе прозвучала дрожь, которая тронула собеседника. Он зажег свечу, чувствуя, что это произведет впечатление на его пациента, и прошелся по комнате; на этот раз не кошачьими движениями — он хотел, чтобы собеседник услышал его. Повернув ключ в замке так резко, как только мог, он подошел к кровати и сел. После короткой паузы Гарольд снова заговорил:

- Эта свеча все еще горит?

‘ Да! Хочешь, чтобы его потушили?

‘ Если вы не возражаете! Еще раз говорю, пожалейте меня и простите. Но я хочу спросить вас кое о чем с глазу на глаз, между нами обоими; и я буду чувствовать себя более равноправным, чем если бы вы смотрели на меня, пока я вас не вижу. Мистер Хилтон задул свечу.

‘ Ну вот! Теперь мы равны.

‘ Спасибо! Долгая пауза; затем он продолжил:

‘ Когда человек внезапно слепнет, обычно или даже иногда у него появляется какое-нибудь странное зрение?…Видит ли он что-нибудь похожее на сон, на видение?"

‘ Насколько я знаю, нет. Я никогда не слышал о подобном случае. Как правило, люди, ослепленные молнией, что является наиболее распространенной причиной, иногда с необычайной точностью помнят последнее, что они видели. Как будто это было сфотографировано на сетчатке!"

‘ Спасибо! Обычно это повторение какого-нибудь старого сна или чего-то такого, о чем они много думали?

‘ Насколько я знаю, нет. Это было бы необычно! Гарольд долго ждал, прежде чем заговорить снова. Когда он это сделал, голос его звучал по-другому; скованно. Доктор, привыкший извлекать информацию из тривиальных деталей, отметил это:

‘ А теперь расскажите мне, мистер Хилтон, что-нибудь о случившемся. Где я?

- В замке Ланной.

- Где это? - спросил я.

- В Англшире!

- Кому он принадлежит? - спросил я.

‘ Леди де Ланнуа. Графиня де Ланнуа; мне сказали, что она сама по себе графиня.

‘ С ее стороны очень мило пригласить меня сюда. Она пожилая леди?

‘ Нет! Молодая. Молодая и очень красивая. После паузы перед вопросом:

‘ Какая она? Опиши ее мне!

‘ Она молода, чуть старше двадцати. Высокая, с очень изящной фигурой. У нее глаза, как черные бриллианты, и волосы, как пламя! Долгое время Гарольд оставался неподвижным. Затем он сказал:

- Расскажите мне все, что вы знаете или успели узнать обо всем этом деле. Как я был спасен и кем? И Доктор перешел к изложению всех известных ему подробностей. Когда он совсем закончил, другой снова долго лежал неподвижно. Тишину нарушил тихий стук в дверь. Доктор зажег свечу. Он тихо повернул ключ, чтобы никто не заметил, что дверь заперта. Что-то было сказано тихим шепотом. Затем дверь мягко закрылась, и вернувшийся Доктор сказал:

‘ Леди Ланной хочет, если вас это не побеспокоит, спросить, как вы себя чувствуете. Обычно я никому не позволяю вас видеть. Но она не только ваша хозяйка, но, как я только что сказал вам, именно ее поездка на мыс, где она сожгла дом, чтобы дать вам свет, стала началом вашего спасения. И все же, если ты считаешь, что лучше этого не делать...!"

- Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии! - сказал Гарольд, вяло подыскивая оправдание.

‘ Дорогой мой, - сказал другой, - ты можешь быть спокоен, она тебя почти не увидит. Ты весь в бинтах и с бородой. Ей придется немного подождать, прежде чем она тебя увидит.

- Разве она не видела меня прошлой ночью?

‘ Только не она! Пока мы пытались вернуть тебя на место, она спешила обратно в Замок, чтобы убедиться, что все готово для тебя и для остальных с места крушения. Это слегка успокоило Гарольда.

Если его предположение было верным и если она не видела его тогда, то хорошо, что сейчас он был перевязан. Он чувствовал, что не стоит отказывать ей в свидании; это могло показаться подозрительным. Поэтому, немного помолчав, он тихо сказал:

‘ Полагаю, ей лучше прийти сейчас. Мы не должны заставлять ее ждать! Когда Доктор подвел ее к его постели, Стивен испытал некоторый благоговейный трепет. Его забинтованные лицо и голова, а также густая борода, местами опаленная, показались ей в тусклом свете довольно устрашающими. Очень нежным голосом она говорила добрые слова больному, который отвечал на них слабым шепотом. Доктор, проницательный наблюдатель, заметил перемену в его голосе и решил понять больше. Стивен говорила о его храбрости и о том, что именно благодаря ему все на корабле были спасены; и когда она говорила, волнение так сильно тронуло ее, что ее нежный голос задрожал. Для ушей человека, который теперь мог руководствоваться только звуком, это была самая сладостная музыка, которую он когда-либо слышал. Опасаясь, как бы голос не выдал его, он слабым шепотом поблагодарил сам себя в нескольких словах.

Когда Стивен ушла, Доктор пошел с ней; прошло больше часа, прежде чем он вернулся. Он застал своего пациента в состоянии, которое он считал состоянием подавленного возбуждения; ибо, хотя его мысли были явно собраны, а слова звучали спокойно, он был беспокойным и возбужденным в других отношениях. Очевидно, он думал о своем собственном состоянии, потому что вскоре после прихода Врача сказал:

- Мы одни? - спросил я.

-Вполне!

- Я хочу, чтобы вы устроили так, чтобы со мной не было никакой медсестры.

‘ Мой дорогой сэр! Не ставьте в неудобное положение меня и себя такими ограничениями. Для вашего же блага вам следует уделять регулярное внимание".

‘ Но я этого не желаю. Во всяком случае, пока. Я не привыкла к сиделке и буду чувствовать себя неуютно. Возможно, через несколько дней... Решительный тон его голоса поразил собеседника. Оставив свои мысли и намерения при себе, даже для самого себя, он сердечно ответил:

‘ Хорошо! В настоящее время у меня не будет никакой сиделки.

‘ Спасибо! В тоне прозвучало облегчение, которое показалось неуместным, и мистер Хилтон снова взял это на заметку. Вскоре он задал вопрос, но таким тоном, что Доктор навострил уши. Это было преднамеренное самоподавление, серьезная сдержанность, которая подразумевала некоторую фальшь; какое-то намерение, отличное от выраженных слов:

‘ Должно быть, нелегко было нести меня вверх по этой лестнице. Доктор сомневался во всем, но в качестве наиболее безопасной позиции он придерживался буквальной истины, насколько это передавали его слова:

‘ Да. Ты не легковес! Про себя он размышлял:

‘ Как он узнал, что здесь есть лестница? Он не мог этого знать; он был без чувств! Следовательно, он должен догадываться или расспрашивать! Гарольд продолжал:

‘ Полагаю, замок стоит на возвышенности. Из окон далеко видно? Полагаю, мы на приличной высоте?

‘ Из окон виден весь мыс. Но мы находимся невысоко; то есть комната находится невысоко от земли, хотя замок находится со стороны моря.’ Гарольд снова спросил, и в его голосе зазвучали радостные нотки:

- Значит, мы на первом этаже?

-Да.

- И я полагаю, что сады находятся под нами?

‘ Да. Ответ был дан быстро, потому что в голове у него промелькнула какая-то мысль.: Почему этот сильный храбрый человек, внезапно ослепший, пожелал узнать, находятся ли его окна на высоте? Он не удивился, когда его пациент, протянув руку, положил ее ему на плечо и сказал умоляющим тоном:

‘ Сейчас должен быть лунный свет; полнолуние было две ночи назад. Не могли бы вы поднять шторы и описать мне все, что видите?…Расскажите мне полностью…Помни, я слепой!"

Это каким-то образом закрепило мысль Доктора:

‘ Самоубийство! Но я должен показать бесполезность таких усилий с помощью умозаключений, а не лжи.

Соответственно, он начал описывать сцену от самого основания стены, где под балконом красовался огромный бордюр с массой лиственных растений, уходящий к далекому морю, сейчас залитому потоком лунного света. Гарольд задавал вопрос за вопросом; врач точно отвечал, пока не почувствовал, что у пациента складывается конкретное представление об окружающем его мире, близком и далеком. Затем он оставил его. Он долго стоял в коридоре, размышляя. Уходя, он сказал себе:

‘ У бедняги на уме какие-то мрачные намерения. Я не должен сообщать ему о своих подозрениях, но сегодня ночью я буду наблюдать так, чтобы он об этом не узнал!

ГЛАВА XXXIV

ОЖИДАНИЕ

Мистер Хилтон немедленно телеграфировал, что на данный момент отменяет вызов медсестры, за которой он посылал.

В ту ночь, когда все домочадцы ушли спать, он тихо подошел к комнате своего пациента и, бесшумно войдя, молча сел в дальнем углу. Не было никакого искусственного права; пациента нужно было держать в темноте. Однако светила яркая луна; сквозь края жалюзи проникало достаточно света, чтобы позволить ему, когда глаза привыкнут, разглядеть, что может произойти.

Гарольд лежал совершенно неподвижно, пока в доме не воцарилась тишина. Он думал об этом с тех пор, как установил личность Стивена. В его слабости и парализующем отчаянии от слепоты все его прежние горе и опасения нахлынули на него огромной волной; поистине, казалось, что течение обстоятельств обрушилось на него. У него и в мыслях не было навязываться Стивен; и все же он был гостем в ее доме, без ее ведома или своего собственного. Она спасла ему жизнь своей энергией и находчивостью. К счастью, она еще не знала его; бинты и то, что он заглушил свой голос, пока что защищали его. Но так не могло продолжаться долго. Он не мог позаботиться о том, чтобы защитить себя и принять меры предосторожности по мере необходимости. И он хорошо знал, что натура Стивен не позволила бы ей быть удовлетворенной, не сделав всего возможного, чтобы помочь человеку, который на ее глазах прилагал огромные усилия ради других и с которым была дополнительная связь, что его жизнь была связана с ней. Пройдет совсем немного времени, и она должна узнать, кому она служила.

Что тогда произойдет? Ее доброта была такова, что, когда она осознала слепоту своего старого друга, она могла так пожалеть его, что из глубины своей жалости простила бы. Она бы вернула все прошлое; и теперь, когда она знала о его старой любви к ней, возможно, захотела бы выйти за него замуж. Вернулись старые воспоминания о ее независимости и ее теории сексуального равенства. Если бы из-за какой-либо эгоистичной или ошибочной идеи она без колебаний попросила мужчину жениться на ней, было бы вероятно, что, когда заговорила бы более благородная и героическая сторона ее натуры, она не решилась бы на подобный поступок ради своего самопожертвования?

Так что могло случиться так, что она либо снова окажется отвергнутой, либо выйдет замуж за человека, которого не любит.

Такая катастрофа не должна произойти, чего бы это ему ни стоило. Он, каким бы слепым ни был, ускользнет ночью и уйдет из ее жизни; на этот раз навсегда. Лучше неблагодарность незнакомого мужчины, спасением жизни которого она была обязана, чем долгая скучная рутина испорченной жизни, которая в противном случае была бы ее несчастливым уделом.

Как только эта идея укоренилась в его голове, он предпринял те шаги, которые были ему доступны, не подвергая опасности тайну своих мотивов. Благодаря своим тонким расспросам о Докторе, он теперь знал, что его комната находится близко к земле, так что он легко выпрыгнет из окна и ускользнет без непосредственной опасности какого-либо несчастного случая. Если бы ему удалось сбежать, с ним все было бы в порядке. На его счету в каждом из двух лондонских банков была крупная сумма. Он как-нибудь сумеет найти дорогу в Лондон, даже если ему придется идти пешком и просить милостыню.

Он почувствовал, что теперь, в ночной тишине, время пришло. Он тихо поднялся и ощупью направился к двери, время от времени спотыкаясь и натыкаясь на неизвестные препятствия, как недавно ослепший. После каждого такого шума он останавливался и прислушивался. Ему казалось, что у самих стен есть уши. Подойдя к двери, он тихо повернул ключ. Затем вздохнул свободнее. Он чувствовал, что наконец-то остался один и может свободно передвигаться, не вызывая подозрений.

Затем начался великий и трудный поиск; бесконечно трудный и раздражающий; и полный пафоса для сочувствующего человека, который молча наблюдал за ним. Мистер Хилтон не мог понять своих движений, когда ощупью передвигался по комнате, открывая ящики и шкафы, время от времени наклоняясь и ощупывая пол. Однако он ничем не выдал своего присутствия, а бесшумно отодвинулся, когда собеседник приблизился. Это была до ужаса реальная игра в жмурки, за которую, возможно, была заплачена жизнь.

Гарольд обошел всю комнату и наконец сел на край своей кровати с глухим сдавленным стоном, полным боли. Он нашел свою одежду, но понял, что теперь от нее остались одни лохмотья. Он надел одежду, а затем долгое время сидел тихо, слегка раскачиваясь взад и вперед, как человек, страдающий от боли, воплощение бесконечной скорби. Наконец он пришел в себя. Его решение было принято; пришло время действовать. Он ощупью пробрался к окну, выходящему на юг. Доктор, снявший ботинки, последовал за ним с кошачьей крадучись.

Он легко распахнул окно, потому что оно уже было приоткрыто для проветривания.

Когда мистер Хилтон увидел, что он сел на перила балкона и начал поднимать ноги, готовясь упасть, он бросился вперед и схватил его. Гарольд инстинктивно схватился с ним; привычка к жизни на Аляске среди постоянной опасности делала в таком случае действия быстрыми, как мысль. Мистер Хилтон, движимый единственным желанием помешать ему покончить с собой, бросился назад и потащил Гарольда за собой на каменный пол.

Гарольд, державший его железной хваткой, прогремел, забыв в волнении момента о приглушенном голосе, которым он ограничивался:

‘ Чего ты хочешь? кто ты?

‘ Ш-ш-ш-ш! Я мистер Хилтон. Гарольд ослабил хватку, но все еще крепко держал его:

‘ Как ты сюда попала? Я заперла дверь!

‘ Я был в комнате долгое время. Я что-то заподозрил и пришел посмотреть, чтобы предотвратить твой опрометчивый поступок.

‘ Опрометчивый поступок! Как?

- Ну, парень, если бы ты не убивал, то, по крайней мере, покалечил бы себя.

- Как я могу покалечить себя, если клумба всего в нескольких футах подо мной?

‘ Есть и другие опасности для человека, который— человека в вашем плачевном состоянии. И, кроме того, разве я не обязан предотвращать самоубийство? Тут Гарольда осенила блестящая идея. У этого человека, очевидно, сложилось какое-то неправильное впечатление; но это послужило бы прикрытию его истинной цели. Поэтому он будет поощрять это. На данный момент, конечно, его намерение сбежать незамеченным было сорвано; но он подождет и в свое время воспользуется другой возможностью. Более жестким и решительным тоном, чем когда-либо, он сказал:

‘ Не понимаю, какое вы имеете право вмешиваться. Я покончу с собой, если захочу.

‘ Нет, пока ты на моем попечении! Это было сказано с решимостью, равной его собственной. Затем мистер Хилтон продолжил, более мягко и с бесконечным сочувствием: ‘Более того, я хочу поговорить с вами, который, возможно, изменит ваши взгляды’. Гарольд перебил его, все еще пытаясь скрыть свою истинную цель:

- Я поступлю так, как хочу, как я намереваюсь.

‘ Даже сейчас ты вредишь себе, стоя на сквозняке из открытого окна. Скоро твои глаза почувствуют это.…Ты с ума сошел?.."

Гарольд почувствовал укол, похожий на булавку, в шею, и повернулся, чтобы схватить своего спутника. Он не мог найти его и несколько мгновений спотыкался в темноте, бушуя...

Казалось, прошло много времени, прежде чем он что-либо вспомнил. У него было ощущение, что время остановилось; мысли и видения из страны грез. Затем постепенно память вернулась. Он попытался пошевелиться, но обнаружил, что это невозможно. Его руки и ноги были широко разведены и связаны; он чувствовал, как веревка причиняет боль запястьям и лодыжкам, когда он двигался. Для него было ужасно быть таким слепым и беспомощным, и в нем начал подниматься гнев. Он услышал рядом с собой голос мистера Хилтона, говорившего спокойным, серьезным, сочувствующим тоном:

‘ Бедный мой, мне очень не хотелось идти на такой шаг, но это было действительно необходимо для твоей собственной безопасности. Ты мужчина, и храбрый. Вы не хотите выслушать меня несколько минут? Когда вы выслушаете то, что я должен сказать, я отпущу вас. А пока я приношу извинения за оскорбление, как, смею предположить, вы это считаете!’ Гарольд был благоразумен; и теперь он был слеп и беспомощен. Более того, в голосе Доктора было что-то такое, от чего веяло властью.

‘ Продолжайте! Я буду слушать! Он заставил себя успокоиться. Доктор увидел и понял, что он владеет собой. Раздалось несколько щелчков ножницами, и он был свободен.

‘ Смотри! все, чего я хочу, - это спокойствия на короткое время, и ты его получишь. Могу я продолжать?

‘ Продолжайте! ’ не без уважения сказал Гарольд. Доктор после паузы заговорил:

‘ Мой бедный друг, я хочу, чтобы ты понял, что я хочу помочь тебе, сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть тебе то, что ты, кажется, потерял! Я могу посочувствовать вашему желанию вообще уйти из жизни теперь, когда лучшая ее часть, зрение, кажется, исчезла. Я не претендую на то, чтобы судить действия моих товарищей; и если вы решите осуществить свою цель, я не смогу вечно препятствовать вам. Я и пытаться не буду. Но вы, конечно, не сделаете этого, пока не узнаете того, что знаю я! Я хотел подождать, пока не смогу быть немного более уверенным, прежде чем довериться вам в своих предположениях относительно будущего. Но твое желание уничтожить себя заставляет меня действовать. Теперь позволь мне сказать тебе, что есть возможность устранить причину твоего замысла.

‘ Что вы имеете в виду? ’ выдохнул Гарольд. Он боялся прямо и в полной мере обдумать, что, по-видимому, подразумевали слова собеседника.

‘ Я имею в виду, ’ торжественно произнес тот, ‘ что существует вероятность, более чем вероятность того, что к вам вернется зрение! Когда он заговорил, в его голосе слышалась легкая дрожь. Он тоже был несколько встревожен сложившейся ситуацией.

Гарольд лежал неподвижно. Казалось, вся вселенная покачнулась, а затем закружилась вокруг него хаотической массой. Наконец ему показалось, что сквозь это он услышал спокойный голос:

‘ Сначала я не был уверен в своей догадке, потому что, когда я пользовался офтальмоскопом, ваши страдания были слишком свежими, чтобы выявить причину, которую я искал. Теперь я совершенно уверен в этом. То, что я с тех пор услышал от вас, убедило меня; вы страдали от ревматической лихорадки и рецидива ревматической боли после вашего ужасного опыта пожара и того долгого леденящего душу плавания со столь, казалось бы, безнадежным исходом; симптомы, которые я с тех пор заметил, хотя они и не были для меня такими поучительными, как могли бы быть. Ваша болезнь, как я ее диагностировал, малоизвестна и встречается нечасто. Раньше мне не удавалось изучить ни одного случая. Все это вселяет в меня большие надежды".

‘ Слава Богу! Слава Богу! - голос с кровати теперь был шепотом.

‘ Слава Богу! Я тоже говорю. То, от чего вы страдаете, - острая форма воспаления зрительного нерва. Это, конечно, может плохо закончиться; постоянной потерей зрения. Но я надеюсь, я верю, что в вашем случае это будет не так. Вы молоды и чрезвычайно сильны; не только мускулатурой, но и телосложением. Я вижу, что ты был спортсменом, и притом не подлым. Ты все это выдержишь. Но на это потребуется время. Для этого потребуется вся ваша собственная помощь; вся спокойная сдержанность вашего тела и вашего разума. Я делаю все, что известно науке; вы должны сделать остальное!’ Он подождал, давая собеседнику время осознать свои идеи. Гарольд долго лежал неподвижно, прежде чем заговорил:

‘ Доктор. Голос был настолько странно другим, что у собеседника сразу появилось больше надежды. Он опасался противодействия или какого-то конфликта. Он ответил так бодро, как только мог:

‘ Да! Я слушаю.

‘ Ты хороший парень, и я благодарен тебе и за то, что ты сделал, и за то, что ты мне сказал. Я пока не могу выразить, насколько благодарен; надежда меня пока не покидает. Но я думаю, ты заслуживаешь, чтобы я сказал тебе правду!’ Собеседник кивнул; он забыл, что говоривший ничего не видит.

‘Я не собирался совершать самоубийство. Такая мысль даже не приходила мне в голову. Для меня самоубийство - это ресурс труса. Я побывал в слишком многих трудных местах, чтобы когда-либо бояться этого".

- Тогда, во имя всего святого, почему вы пытались выбраться из того окна?

- Я хотел сбежать, убежать!

‘ В рубашке и брюках; и они не слишком большие! Даже без тапочек! Слабая улыбка тронула губы раненого. Надежда уже начинала помогать.

-Даже таким образом!

‘ Но человек жив! ты шел на верную смерть. Как ты мог надеяться уйти в таком наряде незамеченным? Когда тебя хватились, вся деревня была бы на ногах, и еще до того, как поднялся бы шум, первый человек, увидевший тебя, взял бы на себя заботу о тебе.

‘ Я знаю! Я знаю! Я думал обо всем этом. Но я был готов рискнуть. У меня были свои причины! Он немного помолчал. Доктор тоже молчал. Каждый думал по-своему. Вскоре заговорил Доктор:

‘ Послушай, старина! Я не хочу совать нос в твои секреты, но ты позволишь мне помочь тебе? Я умею держать язык за зубами. Я хочу помочь тебе. Ты заслужил это желание от любого мужчины и женщины, которые видели горящий корабль и то, что ты сделал, чтобы спасти тех, кто был на борту. Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя. Ничего! Я не прошу тебя рассказать мне все; только столько, чтобы я понял и помог. Я вижу, что у тебя есть какое-то непреодолимое желание уехать. По какой-то причине, которую я не могу постичь, конечно, без подсказки. Вы можете доверять мне, уверяю вас. Если бы вы могли заглянуть в мое лицо, в мои глаза, вы бы поняли. Но — Вот! возьми меня за руку. Возможно, это тебе что-то скажет!"

Гарольд взял протянутую ему руку и крепко прижал к себе. Он накрыл ее и другой рукой, как будто воздействие двух рук могло принести ему двойное знание. Было бесконечно трогательно видеть, как он пытается заставить свои нетренированные пальцы выполнять обязанности натренированных глаз. Но, натренированные или нет, у его рук был инстинкт. Осторожно опустив руку, которую держал, он сказал, повернув забинтованные глаза в сторону своего спутника:

‘ Я буду доверять тебе! Мы одни, абсолютно одни?

-Совершенноверно!

- Даете ли вы мне торжественное обещание, что все, что я скажу, никогда не выйдет за ваши рамки?

‘ Я обещаю. Я могу поклясться, если это облегчит тебе задачу.

‘ Что для тебя самое святое в мире? Гарольду пришла в голову странная мысль; ее результатом был его вопрос.

‘ В общем, я бы сказал, что это моя профессия! Возможно, вам кажется, что в этом нет ничего такого, чем стоило бы клясться; но это весь мой мир! Но я воспитан в чести, и вы можете доверять моему обещанию — настолько, насколько я могу поклясться в чем угодно.

‘ Хорошо! Причина, по которой я хотел уехать, заключалась в том, что я знал леди де Ланнуа!

‘ Что’! Затем, после паузы: - Я должен был подумать, что это причина, по которой я хочу остаться. Она кажется не только одной из самых красивых, но и самой милой женщиной, которую я когда-либо встречал.

‘ Она - все это! И в тысячу раз больше!

— Тогда почему... Простите меня!

‘ Я не могу рассказать вам всего, но вы должны понимать, что мне необходимо срочно уехать. Поразмыслив немного, мистер Хилтон вдруг сказал:

- Я должен еще раз попросить у вас прощения. Вы уверены, что здесь нет ошибки. Леди де Ланнуа не замужем; никогда не была. Она сама по себе графиня. Это настоящая романтика. Она унаследовала от какой-то старой ветви, существовавшей более трехсот лет назад.’ Гарольд снова улыбнулся; он прекрасно понял, что имел в виду собеседник.

Он серьезно ответил

‘ Я понимаю. Но это не меняет моего мнения; моей цели. Это необходимо, абсолютно и императивно необходимо, чтобы я уехал так, чтобы она не узнала меня и не узнала, кто я такой.

‘ Она тебя сейчас не знает. Она тебя еще не видела.

‘ Вот почему я надеялся уйти вовремя, прежде чем она меня узнает. Если я буду молчать и делать все, что ты пожелаешь, ты мне поможешь?

‘ Я так и сделаю! И что потом?

‘ Когда я поправлюсь, если это будет так, я ускользну, на этот раз одетый, и исчезну из ее жизни так, чтобы она ничего не узнала. Она может считать неблагодарным, что тот, с кем она так хорошо обращалась, ведет себя так плохо. Но с этим ничего не поделаешь. Это меньшее зло из двух.

‘ И я должен вам потворствовать? Хорошо! Я сделаю это; хотя вы должны простить меня, если когда-нибудь услышите, что я оскорблял вас и говорил о вас плохие вещи. Это должно быть сделано в течение всего дня, если я не хочу в конечном итоге выдать тебя. Я должен немедленно предпринять шаги, чтобы помешать ей видеться с тобой. Мне придется придумать какую-нибудь историю; возможно, какой-нибудь новый вид опасной болезни. Я останусь здесь и буду ухаживать за вами сам! Гарольд заговорил с радостной благодарностью:

- О, ты are хороша. Но не могла бы ты уделить мне время? Сколько времени все это займет?

‘ Несколько недель! Возможно! Он помолчал, словно раздумывая. ‘ Возможно, через месяц я размозжу тебе глаза. Тогда вы увидите; или..."

‘ Я понимаю! Я буду терпелив!

Утром мистер Хилтон, отчитываясь перед леди де Ланнуа, сказал ей, что, по его мнению, было бы необходимо соблюдать полный покой своего пациента, как душевный, так и телесный. В ходе беседы он сказал:

Следует старательно избегать всего, что может его расстроить. С ним нелегко иметь дело; он не любит, когда к нему приближаются. Поэтому я думаю, что будет лучше, если даже ты его не увидишь. Кажется, у него странное недоверие к людям, особенно к женщинам. Возможно, он раздражен из-за своей слепоты, которая сама по себе так тяжела для сильного человека. Но, кроме того, лечение не рассчитано на то, чтобы дать очень бодрящий эффект. Человеку может стать неприятно лежать в темноте и знать, что ему придется делать это в течение неопределенных недель. Пилокарпин, салицилат соды и ртуть не способствуют повышению жизнерадостности. И волдыри на лбу не добавляют радости жизни!"

‘ Я все понимаю, - сказал Стивен, - и буду осторожен, чтобы не приближаться к нему, пока он не поправится. Пожалуйста, Боже! возможно, это вернет ему зрение. Тысячу раз благодарю вас за вашу решимость остаться с ним".

Так получилось, что более двух недель Гарольда держали в полном одиночестве. За ним никто не ухаживал, кроме доктора. Всю первую неделю он спал в палате пациента и никогда не выпускал его из виду дольше, чем на несколько минут за раз. Тогда он мог оставлять его одного на более длительное время и устраивался в спальне рядом с ним. Он навещал его каждые час или два. Иногда его не было полдня, но никогда больше. Стивен сама неукоснительно соблюдала рекомендации Врача и строго следила за выполнением его инструкций.

Сам Гарольд пережил период душевных страданий. Для него было мучением думать о том, что Стивен находится так близко, и в то же время не иметь возможности ни увидеть ее, ни даже услышать ее голос. Казалось, вся боль от потери ее привязанности снова нахлынула на него, а вместе с ней и новая потребность убежать от ее неизвестности. Больше, чем когда-либо, он чувствовал, что не стоит, чтобы она когда-либо узнала, кто он такой. Ее жалость к нему и, возможно, ее женское уважение к усилиям мужчины во время стресса могли бы привести через врата ее собственного самопожертвования к восстановлению его прежнего места в ее сердце. Нет! это не могло быть его прежнее место, потому что в конце тех дней она узнала о его любви к ней.

ГЛАВА XXXV

КРИК

Почти прошла третья неделя, а к пациенту все еще никого не пускали.

Какое-то время Стивен был склонен испытывать огорчение. Неприятно, когда рушатся даже самые благородные намерения; и она твердо решила извлечь максимум пользы из этого человека, которого судьба и его собственная храбрость поставили поперек ее жизни. Но в те дни Стивен в некотором смысле изменилась. У нее было так много такого, что она хотела забыть и что отдала бы миры, чтобы вспомнить, что ей была невыносима даже мысль о какой-либо воинственной или даже вопрошающей позиции. Она даже начала относиться к своим обязанностям серьезнее, чем когда-либо в том, что касалось общественных и общепринятых обязанностей. Когда она обнаружила, что ее дом полон столь многочисленных и столь разнообразных гостей, до нее дошло, что ее положение и вытекающие из него обязанности требуют присутствия кого-то постарше, представительницы ее пола и ее собственного класса.

Нельзя было привести лучшего доказательства интеллектуального процесса Стивен и его результата, чем ее первый акт признания: она пригласила пожилую леди жить с ней и вести хозяйство в ее доме. Эта леди, вдова дальнего родственника, соответствовала всем установленным требованиям респектабельности и обладала тем, что, по мнению Стивена, было несомненным даром: умела заниматься своими делами и не вмешиваться ни в какие дела. Она чувствовала, что леди де Ланнуа сама себе хозяйка и вполне способна позаботиться о себе. Ее собственного присутствия было достаточно, чтобы соблюдать условности. Поэтому она ограничилась этой обязанностью, с замечательным результатом для всех, включая ее саму. Через несколько дней Стивен почти забудет о ее присутствии.

Мистер Хилтон храбро продолжал свое начинание. Он никогда даже намеком не высказывал своих надежд на восстановление зрения; и он был настолько усерден в своем внимании, что не было никакой возможности случайно раскрыть этот секрет. Он знал, что, когда придет время, он окажется в очень неприятной ситуации. Ему могли приписать недостаток уверенности и даже намеренный обман; и он не смог бы ни отрицать, ни объяснить. Однако он был полон решимости сдержать свое слово. Если бы он только мог спасти зрение своего пациента, он был бы доволен.

Но Стивену казалось, что вся эта тайна переросла из своей первоначальной призрачной важности в нечто реальное. К ней пришла смутная мысль, что ей лучше было бы не проявлять никакого беспокойства, никакой тревоги, никакого любопытства. Сработал инстинкт; она была довольна тем, что доверяла ему и ждала.

Однажды утром она получила с посыльным письмо, которое ее очень заинтересовало. Настолько много, что поначалу она не хотела никому его показывать и взяла к себе в будуар, чтобы перечитать еще раз в уединении. У нее было какое-то чувство ожидания по этому поводу; такое, какое чувствительные натуры испытывают перед грозой. Письмо было достаточно естественным само по себе. Оно было отправлено тем утром из Вариленда, соседнего поместья, которое граничило с Ланноем на юге.

‘Моя дорогая мадам, не могли бы вы простить мне большую вольность и позволить мне и моей маленькой девочке навестить вас сегодня? Я все объясню при встрече. Когда я скажу, что мы американцы и проделали семь тысяч миль ради этой цели, вы, я уверен, поймете, что нас свели не общие интересы, и это послужит оправданием нашему рвению. Мне следовало бы написать вам более подробно, но, поскольку дело конфиденциальное, я подумал, что лучше поговорить. Мы будем вдвойне признательны, если вы окажете любезность встретиться с нами наедине. Я обращаюсь к вам как мать, взывая к вашей доброте; ибо моя дочь — ей всего чуть больше восьми лет — так глубоко запала на этот вопрос, что, боюсь, любое разочарование или неоправданная задержка повлияют на ее здоровье. Мы принимаем вашу доброту как должное и перезвоним незадолго до двенадцати часов.

- Возможно, я могу сказать (на случай, если у вас возникнут какие-либо сомнения относительно моей добросовестности), что мой муж приобрел это поместье несколько лет назад. Мы должны были приехать сюда жить в начале лета, но его задержали на Западе какие-то важные дела.

"Поверьте мне, искренне ваш,

"Элис Стоунхаус".

Стивен, конечно же, без колебаний принял леди. Даже если бы были возражения, любопытство, которое она испытывала к людям своего вида, преодолело бы все трудности. Она распорядилась, чтобы, когда приедут миссис Стоунхаус с дочерью, их сразу проводили в мандариновую гостиную. Что они, вероятно, останутся на ленч. Она увидит их наедине.

Незадолго до двенадцати часов прибыли миссис Стоунхаус и Перл, и их провели в комнату, где их ожидала леди де Ланнуа. Высокое солнце, струившееся сбоку, играло на ее прекрасных волосах, делая их похожими на живое золото. Когда вошли американцы, они на мгновение были очарованы ее красотой. Одного взгляда на милое, сочувствующее лицо миссис Стоунхаус было достаточно, чтобы навсегда завоевать расположение Стивена. Что касается Перл, она была похожа на человека, неожиданно увидевшего фею или богиню. Она настороженно держалась позади своей матери, но в этот момент бесстрашно вышла на открытое место.

Стивен быстро подошел и пожал руку миссис Стоунхаус, сердечно сказав:

- Я так рад, что вы пришли. Для меня большая честь, что мне доверяют.

‘ Большое вам спасибо, леди де Ланнуа. Я чувствовал, что вы не будете возражать, особенно когда узнаете, зачем мы пришли. Действительно, у меня не было выбора. Перл настояла на этом; а когда Перл настаивает — мы, те, кто любит ее, вынуждены уступить. Это Перл!"

В одно мгновение Стивен оказалась на коленях у прекрасного ребенка.

Губы, похожие на бутон розы, приподнялись навстречу ее поцелую, маленькие ручки любовно обвились вокруг ее шеи и прижались к ней. Восхищенная мать смотрела на это, и ей казалось, что она никогда не видела более прекрасного зрелища. Два таких разных лица, но в них так много общего. Рыжие волосы и льняные, оба золотистого оттенка. Прекрасный цвет кожи каждого из них усилился до яркого румянца в их нетерпении. Стивен так мало привыкла к детям и все же так любила их, что вся ее женственность, которая возможна в материнстве, в одно мгновение передалась прелестному нетерпеливому ребенку. Она испытала сильнейшее удовольствие, когда малышка, проведя ладошками в шелковых перчатках по ее лицу, а затем отстранив ее так, чтобы она могла видеть все ее прелести, прошептала ей на ухо:

-Какая ты хорошенькая!

‘ Ты, дорогая! ’ прошептал Стивен в ответ. - Мы, должно быть, очень любим друг друга, ты и я!

Когда обе дамы сели, Стивен держала Перл на коленях, миссис Стоунхаус сказала:

- Полагаю, леди де Ланнуа, вы задавались вопросом, что привело нас сюда?

- Действительно, мне было очень интересно.

‘ Тогда мне лучше рассказать вам все с самого начала, чтобы вы могли понять. Она перешла к подробному изложению встречи с мистером Робинсоном на Scoriac. О том, как Перл привязалась к нему и настояла на том, чтобы сделать его своим близким другом; об ужасном инциденте, когда ее унесло за борт, и о доблестном спасении. Миссис Стоунхаус была очень тронута, когда говорила. Все то страшное время, минуты которого казались годами мучений, временами вспоминалось ей так живо, что она едва могла говорить. Перл тоже слушала - с большим рвением, но без страха. Стивен был очень тронут и все время прижимал Перл к себе, как бы защищая ее. Когда мать рассказала о своих чувствах, когда она видела, как храбрый человек боролся вверх и вниз по гигантским волнам и время от времени терял его из виду в морской пучине, она протянула одну руку и сжала руку матери хваткой, которая дрожала от сочувствия, в то время как крупные слезы навернулись у нее на глаза и потекли по щекам. Перл, пристально наблюдавшая за ней, ничего не сказала, но, достав из кармана свой крошечный батистовый платочек, молча вытерла слезы и прижалась к ней еще крепче. Теперь была ее очередь защищать!

Для самой Перл настал момент расплакаться, когда ее мать начала рассказывать этой новой и сочувствующей подруге о том, как она так сильно привязалась к своему спасителю, что, когда узнала, что он не поедет с ними на Запад, а отправится в самые дикие края крайнего Севера, ее здоровье пошатнулось; и что только когда мистер Робинсон пообещал навестить ее в течение трех лет, она немного успокоилась. И как с тех пор она хранила этого мужчину в своем сердце и думала о нем каждый день, как во сне, так и наяву, потому что он был частью ее снов!

Стивен была тронута больше, чем когда-либо, потому что постоянство ребенка тронуло ее так же, как и ее горе. Она крепко сжала малышку в своих сильных юных руках, как будто горячность ее пожатия могла принести веру и утешение, что и произошло. Она, в свою очередь, вытерла глаза остальным. Затем миссис Стоунхаус продолжила свой рассказ:

Мы были в Банфе, высоко в Скалистых горах, когда прочитали о пожаре и разрушении Доминиона. Как вы знаете, это монреальское судно компании Allan Line, так что, естественно, во всех канадских газетах появилось полное телеграфное сообщение. Когда мы прочитали о храбром человеке, который доплыл до берега с помощью лески и не смог добраться до порта, а поплыл через залив, Перл сочла само собой разумеющимся, что это, должно быть, был “Тот Человек”, как она всегда называла мистера Робинсона. Когда из следующей газеты мы узнали, что мужчину звали Робинсон, ничто не могло убедить ее, что это не ее мистер Робинсон. Могу вам сказать, что мой муж твердо пришел к такому же выводу. С момента спасения нашего ребенка он всегда ждал каких-либо новостей с Аляски, куда, как он знал, отправился мистер Робинсон. Он узнал, что далеко на самом крайнем Севере человеком с тем же именем было открыто новое золоторудное месторождение; и что новый город, Робинсон-Сити, начал расти в дикой местности, где условия жизни из-за холода были в новинку даже для самых отважных золотоискателей. Тогда мы начали думать, что юный герой, который так доблестно спас нашу любимицу, получил часть своей награды ...!"

Она сделала паузу, ее голос дрогнул. Стивен была охвачена святым чувством. Радость, ликование, благодарность, энтузиазм; она не знала, что именно. Все это казалось благородной мечтой, которая становилась явью. Миссис Стоунхаус продолжала: -

Из калифорнийских газет за прошлый месяц мы узнали, что Робинсон из Робинсон-Сити отплыл в Сан-Франциско, но исчез, когда корабль причалил в Портленде; и тогда вся цепочка установления его личности казалась завершенной. Ничто не могло удовлетворить Перл, кроме того, что мы должны немедленно приехать в Англию и увидеть “Этого Человека”, который был ранен и слеп, и сделать для него все, что в наших силах. Ее отец не смог приехать сам; у него была важная работа, которую он не мог оставить без некоторой подготовки. Но он следит за нами и может быть здесь в любое время.

‘ А теперь мы хотим, чтобы вы помогли нам, леди де Ланнуа. Мы пока не уверены в личности мистера Робинсона, но мы узнаем это в тот момент, когда увидим его или услышим его голос. Мы узнали, что он все еще здесь. Вы не позволите нам? Пожалуйста, позволь нам увидеть его как можно скорее! В ее голосе звучали умоляющие нотки, которые сами по себе тронули бы Стивен, даже если бы она уже не была взволнована пылом своей новой подруги.

Но она помолчала. Она не знала, что сказать; как сказать им, что сама пока ничего не знает. Она тоже в глубине своего сердца знала —знала, — что это был тот самый Робинсон. И она также знала, что обе личности были связаны друг с другом. Биение ее сердца и бешеный прилив крови сказали ей все. Она боялась заговорить, чтобы голос не выдал ее.

Она не могла даже думать. Для этого ей нужно было побыть одной.

Миссис Стоунхаус, обладая мудростью и властью возраста, ждала, откладывая вынесение решения. Но Перл была в лихорадочном беспокойстве; она не могла представить себе ничего, что могло бы удержать ее вдали от Этого Человека. Но она видела, что возникли какие-то трудности, какая-то причина задержки. Поэтому она тоже добавила свои мольбы. Приблизив губы к уху леди де Ланнуа, она прошептала очень тихо, очень ласково:

‘ Как тебя зовут? Твое собственное имя? Твое собственное имя?

- Стивен, дорогой мой!

‘ О, Стивен, неужели ты не покажешь нам Этого Человека, дорогой Стивен! Я так люблю его; и я так хочу его увидеть. Пройдет целая вечность, прежде чем я увижу его! Ты мне позволишь? Я буду такой хорошей— Стивен! И она крепче прижала ее к себе своими маленькими ручками и принялась заискивающе целовать все ее лицо, щеки, лоб, глаза и губы. Стивен ответил на объятия и поцелуи, но еще немного помолчал. Затем она обрела дар речи:

‘ Я не знаю, что сказать. Поверьте, я должен— я сделаю все, что смогу; но факт в том, что я не обладаю властью. Врач взял его под свою опеку и никого к нему близко не подпускает: у него даже не будет медсестры, он сам наблюдает за ним и ухаживает за ним. Он говорит, что это может привести к летальному исходу, если произойдет что-то, что его взволновает. Да ведь даже мне не разрешают его видеть!

‘ Ты что, совсем его еще не видел, никогда, никогда, Стивен? ’ спросила Перл, вся ее робость исчезла. Стивен улыбнулась — это была слабая улыбка, когда она ответила:

‘ Я видел его в воде, но было слишком далеко, чтобы различить. И это было только при свете костра.

‘ О да, я знаю, ’ сказала Перл. ‘ Мама и папа рассказали мне, как вы сожгли дом, чтобы дать ему свет. Разве ты не хотела чаще видеться с ним после этого? Я должна! Стивен притянул импульсивную девочку ближе, когда она ответила:

‘ Действительно, хотела, дорогая. Но я должна была думать о том, что для него лучше. Я зашла к нему в палату на следующий день, когда он проснулся, и Доктор разрешил мне зайти всего на минутку.

‘ Ну! Что ты видела. Разве ты не знала его? Она забыла, что тот, другой, не знал его с ее точки зрения. Но этот вопрос пронзил сердце Стивен, как меч. Чего бы она только не отдала, чтобы узнать его! Чего бы она только не отдала, чтобы узнать его сейчас!…Она механически проговорила:

В комнате было довольно темно. Доктор говорит, что необходимо держать его в темноте. Я увидел только большую бороду, частично сгоревшую в огне; и большую повязку, закрывавшую его глаза! Хватка Перл ослабла, она соскользнула на пол, как угорь, и подбежала к матери. С ее новой подругой все было очень хорошо, но никто не справлялся так хорошо, как мама, когда она попадала в беду.

‘ О мама, мама! У моего Робинзона не было бороды! Мать успокаивающе погладила ее по лицу, когда она ответила:

‘ Но, моя дорогая, прошло больше двух лет с тех пор, как ты его видела. Два года и три месяца, потому что мы пересекли границу в июне. Как Стивен взволновало это свидание. Оно подтвердило ее предположение.

Миссис Стоунхаус ничего не заметила и продолжала:

‘ У него выросла бы борода. Мужчины носят бороды в том холодном месте, где он был. Перл поцеловала ее; в словах не было необходимости. Снова бросившись Стивену на колени, она продолжила свой допрос:

- Но разве вы его не слышали?

‘ Я почти ничего не слышала, дорогая. Он был очень слаб. Это было всего на следующее утро после крушения, и он говорил шепотом! Затем, повинуясь инстинкту самосохранения, она добавила: ‘Но как я могла чему-то научиться, слушая его, когда он был мне незнаком? Я никогда даже не слышала о мистере Робинсоне!"

Пока она говорила, у нее появились собственные идеи, доказательства ее собственной убежденности росли. Несомненно, это было еще одно звено в цепи доказательств того, что все трое мужчин были одним целым. Но в таком случае Гарольд должен был знать; должно быть, пытался скрыть свою личность!

Под пристальным взглядом, устремленным на нее, она боялась развивать эту мысль. Но кровь ее начала холодеть, а в голове все плыло. С усилием она продолжила:

‘ Даже с тех пор мне не разрешали приближаться к нему. Конечно, я должен подчиняться приказам. Я жду так терпеливо, как только могу. Но мы должны спросить Доктора, думает ли он, что его пациент примет вас — позволит ли вам увидеть его, — хотя мне он этого не позволит."Это она добавила с оттенком того, что чувствовала: скорее сожаления, чем горечи. Когда дело касалось Гарольда, в ее полном сердце не было места горечи.

‘ Теперь ты спросишь доктора? Перл не позволяла траве расти у нее под ногами. Вместо ответа Стивен позвонил в колокольчик и, когда появился слуга, спросил:

- Мистер Хилтон в доме? - спросил я.

‘ Думаю, что нет, ваша светлость. Он сказал, что направляется в порт Ланнох. Могу я узнать, сообщил ли он, во сколько вернется?

‘ Пожалуйста! Мужчина вернулся через несколько минут с дворецким, который сказал:

- Мистер Хилтон сказал, ваша светлость, что рассчитывает вернуться самое позднее к часу дня.

‘ Пожалуйста, спросите его по прибытии, не будет ли он так любезен сразу же прийти сюда. До тех пор пусть нас не беспокоят. Дворецкий поклонился и удалился.

- А теперь, ’ сказал Стивен, ‘ поскольку нам приходится ждать прихода нашего тирана, не расскажете ли вы мне все, что происходило после того, как Этот Человек ушел от вас? Перл сразу просветлела. Стивен отдал бы все, чтобы уехать хотя бы ненадолго. Вера, надежды и страхи нарастали, пока она не почувствовала, что задыхается. Но привычка ее жизни, особенно последних двух лет, придала ей самообладания. И вот она ждала, изо всех сил стараясь прислушаться к детскому лепету.

После долгого ожидания Перл воскликнула: ‘О! Я так хочу, чтобы Доктор пришел. Я хочу увидеть Этого Человека!’ Она так беспокойно расхаживала по комнате, что Стивен сказал:

‘ Не хотите ли выйти на балкон, дорогая, если, конечно, мама вам разрешит? Уверяю вас, миссис Стоунхаус, там совершенно безопасно. Он широкий и открытый, находится прямо над цветочными бордюрами, с каменным ограждением. От него видна дорога, по которой мистер Хилтон приезжает из Порт-Ланноха. Он будет верхом.’ Перл сразу же решила отвлечься. По крайней мере, было бы чем заняться, понаблюдать. Стивен открыл французское окно, и девочка выбежала на балкон.

Когда Стивен вернулась на свое место, миссис Стоунхаус тихо сказала:

Я рад, что она уехала на несколько минут. Она была слишком взвинчена, и я всегда боюсь за нее. Она такая чувствительная. И, в конце концов, она всего лишь младенец!"

‘ Она прелесть! ’ импульсивно воскликнула Стивен; и она говорила искренне. Миссис Стоунхаус благодарно улыбнулась и продолжила:

‘ Полагаю, вы заметили, какое влияние на ее воображение оказал эпизод с Молли Уотфорд в банке. Мистер Стоунхаус, как вы, возможно, знаете, очень богатый человек. Он сам сколотил свое состояние, и самым честным образом; и мы все очень гордимся им и этим. Итак, Перл не думает о деньгах как таковых. Но главное - это чувство; она действительно любит мистера Робинсона, как и должна! Он так много сделал для нас, что для нас было бы гордостью и привилегией выразить нашу благодарность. Мой муж, между нами, хотел сделать его своим партнером. Он говорит мне, что, совершенно независимо от наших чувств к нему, он именно тот мужчина, которого он хотел. И если действительно именно он открыл золотоносное месторождение на Аляске, организовал Робинсон-Сити и правил им, это доказательство того, что суждения мистера Стоунхауса были здравыми. Теперь он ранен и слеп; и наша маленькая Перл любит его. Если он действительно тот человек, за которого мы его принимаем, тогда мы, возможно, сможем сделать то, чего не купят все его миллионы. Он придет к нам и будет нам как сын и брат Перл. Мы будем его глазами; и ничто, кроме любви и терпения, не направит его шаги!’ Она помолчала, ее губы задрожали; затем она продолжила:

‘ Если это не наш мистер Робинсон, то мы с удовольствием сделаем все необходимое для его комфорта. Если он бедный человек, он никогда не будет нуждаться.…Для меня будет честью спасти такого доблестного человека от лишений... Тут она остановилась.

Стивен тоже была рада паузе, потому что эмоции, которые вызвали эти слова и связанные с ними воспоминания, душили ее. Если бы Гарольд не был сыном ее собственного отца. Как ее собственный брат!…Она отвернулась, опасаясь, что лицо выдаст ее.

Внезапно миссис Стоунхаус вскочила на ноги, ее лицо внезапно побелело от страха, потому что до их ушей донесся крик. Крик, который даже Стивен узнал как крик Перл. Мать подбежала к окну.

Балкон был пуст. Она вернулась в комнату и подбежала к двери.

Но в тот же миг снаружи послышался голос, знакомый обеим женщинам:

‘ Помогите там! Помогите, я говорю! Ребенок потерял сознание. Там никого нет? А я слепой!

ГЛАВА XXXVI

СВЕТ

Гарольд пребывал во все возрастающем беспокойстве. Месяц ожидания, который назначил ему доктор Хилтон, казалось, тянулся необычайно медленно; это усугублялось отсутствием дружеского общения и, кроме того, отсутствием даже мелких эпизодов, обычных для повседневной жизни. Его терпение, каким бы великим оно ни было от природы и натренированное годами самоограничения, начало покидать его. Часто-часто им овладевало дикое желание сорвать надоедливые бинты и самому проверить, оправдываются ли возлагаемые на него надежды хотя бы частично. Его сдерживал только страх вечной слепоты, который накатывал на него своего рода холодной волной при каждой реакции. Время также усилило его страх быть обнаруженным; но он не мог не думать о том, что его самоустранение, должно быть, является вызовом любопытству всех без исключения, кто знал об этом. И вместе со всеми этими тревожными причинами появилась главная, которая никогда не уменьшалась, а всегда росла: что бы ни случилось, Стивен будет дальше от него, чем когда-либо. Как бы он ни смотрел на это дело; поворачивая его любым возможным или невозможным способом, он не видел никакого облегчения в этом мрачном выводе.

Ибо в природе любви таково, что она создает или усиливает свою собственную боль. Если неприятности или трудности возникают по естественным причинам, то она преувеличивает их до кошмарных размеров. Но если их не будет, это создаст их. Любовь на самом деле - самое серьезное, что приходит к человеку; там, где она есть, все остальное кажется фантомами или, в лучшем случае, реальностью меньшей степени. В течение большей части двух лет его беды только спали; и поскольку ничто так не будит муки старой любви, как звук голоса, вся старая острая боль любви и агония, последовавшая за ее отрицанием, вернулись к нему. Конечно, он никогда, ни за что не поверит, что Стивен не имела в виду то, что сказала ему тем утром в буковой роще. Вся его новая решимость не обременять ее бременем слепого и одинокого человека вернулась к нему в полной мере.

В таком настроении он был в то утро. Кроме того, он был встревожен тем, что Доктор рано уехал в Порт-Ланнох; и поскольку он был единственным человеком, с которым он мог поговорить, он прижался к нему с чувством беспомощности испуганного ребенка к своей кормилице.

День был солнечным, окно было открыто, и только темно-зеленая штора, которая потрескивала и шелестела при каждом дуновении ветерка, нарушала темноту в комнате. Гарольд был одет и лежал на диване, стоявшем в глубине комнаты, куда не проникали редкие лучи света. Его глаза и лоб, как всегда, были забинтованы. В течение нескольких дней Доктор, у которого были свои причины и своя цель, не снимал их, так что чувство слепой беспомощности овладело им вдвойне. Он знал, что слеп; и он знал также, что если бы это было не так, то в своем нынешнем состоянии он не смог бы видеть.

Внезапно он проснулся. Его слух за недели темноты стал ненормально острым, и какой-то незначительный звук привел его в себя. Возможно, это было вдохновение, но он, казалось, ощущал чье-то присутствие в комнате.

Когда он поднялся с дивана резким движением сильного человека, охваченного бессознательной активностью, он вызвал приступ страха у нетерпеливого ребенка, который забрел в комнату через открытое окно. Если бы у него была нормальная внешность, она бы не испугалась. Она бы узнала его, несмотря на произошедшие перемены, и бросилась к нему так импульсивно, что оказалась бы в его объятиях прежде, чем успела подумать. Но теперь все, что она видела, была огромная борода, увенчанная кучей льна и ворса, которая закрывала все остальное лицо и казалась в полумраке гигантским и зловещим тюрбаном.

От испуга она вскрикнула. В свою очередь, он, забыв на мгновение о своем намерении хранить молчание, громко позвал:

‘Кто это? - спросил я. Перл, которая инстинктивно попятилась к окну, через которое вошла, и чьи мысли в испуге вернулись к ее матери — убежищу во время опасности, — закричала:

‘ Мама, мама! Это он! Это Тот Самый Мужчина! Она бы подбежала к нему, несмотря на его отталкивающую внешность, но потрясение было для нее слишком сильным. Маленькие коленки задрожали и подогнулись, голова закружилась, и со стоном она упала на пол в обмороке.

Гарольд узнал этот голос в тот момент, когда она заговорила; в поучительных словах не было необходимости

‘ Перл! Перл! - закричал он. ‘ Иди ко мне, дорогая! Но пока он говорил, он услышал ее стон и мягкий стук ее маленького тела о толстый ковер. Он догадался об истине и ощупью направился туда, откуда донесся звук, так как боялся, что может растоптать ее в слишком большом рвении. Опустившись рядом с ней на колени, он коснулся ее маленьких ножек, а затем ощупью добрался до ее лица. И когда он сделал это, таково двойное действие ума, даже в разгар его забот в его сознании пронеслось воспоминание о том, как однажды он точно так же преклонил колени в старой церкви перед другим маленьким бесчувственным существом. В смятении ума он потерял направление к двери и, подойдя к окну, отодвинул хлопающую штору и вышел на балкон. По свежести воздуха и отдаленным звукам он понял, что находится на открытом месте. Это встревожило его, так как он хотел найти кого-нибудь, кто мог бы позаботиться о потерявшем сознание ребенке. Но так как теперь он потерял дорогу обратно в комнату, то одной рукой нащупывал стену Замка, а другой крепко держал Перл. На ходу он позвал на помощь.

Когда он подошел к окну мандариновой комнаты, миссис Стоунхаус увидела его; она подбежала к нему и подхватила Перл на руки. Она была так взволнована, так поглощена заботой о ребенке, что даже не подумала заговорить с мужчиной, в поисках которого проделала такой долгий путь. Она оплакивала ребенка:

‘ Перл! Перл! Что это, дорогая? Это мама! Она положила девочку на диван и, взяв цветы из стакана, стала брызгать водой на лицо девочки. Гарольд узнал ее голос и терпеливо ждал. Вскоре ребенок вздохнул; мать, почувствовав облегчение, наконец-то подумала о других вещах и огляделась вокруг.

Произошла еще одна неприятность. Там, на полу, куда она соскользнула, лежала леди де Ланнуа в обмороке. Она инстинктивно крикнула, забыв на мгновение, что этот человек слеп, но чувствуя всю прежнюю уверенность, которую он завоевал в ее сердце:

‘ О, мистер Робинсон, помогите мне! Леди де Ланнуа тоже упала в обморок, и я не знаю, что делать! Говоря это, она посмотрела на него снизу вверх и вспомнила о его слепоте. Но у нее не было времени изменить свои слова; в тот момент, когда она произнесла их, Гарольд, который стоял, прислонившись к оконной раме, и на душе у которого было спокойнее, поскольку благодаря своему острому слуху он тоже услышал вздох Перл, казалось, прыгнул в комнату.

‘ Где она? Где она? О Боже, теперь я действительно ослеп!

Ей стало больно слышать его и видеть, как он беспомощно поворачивается с протянутыми руками, словно хотел нащупать ее в воздухе.

Без промедления, повинуясь инстинктивному и неконтролируемому порыву, он сорвал повязку с глаз. Солнце светило вовсю. Когда он встретился с этим взглядом, его глаза моргнули, и из него вырвался крик; дикий крик, радость и удивление которого проникли даже сквозь закрытые врата мозга теряющей сознание женщины. Ни за что на свете она бы потом не забыла об этом звуке:

‘ Свет! свет! О Боже! О Боже! Я не слепой!

Но он все еще оглядывался вокруг в испуганном изумлении:

‘ Где она? Где она? Я не могу ее видеть! Стивен! Стивен! где ты?" Миссис Стоунхаус, сбитая с толку, указала туда, где белоснежное лицо и блестящие волосы Стивена казались в потоках солнечного света слоновой костью и золотом:

‘ Там! Там! Он машинально схватил ее за руку и, опустив глаза на запястье, попытался посмотреть вдоль указательного пальца. Через мгновение он со стоном отпустил ее руку.

‘ Я не могу ее видеть! Что это со мной? Это хуже, чем быть слепым! Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Он почувствовал легкие сильные пальцы на своем лбу и руках; пальцы, прикосновение которых он узнал бы, если бы они коснулись его, если бы он больше не был таким быстрым. Голос, музыку которого он слышал в своих снах в течение двух долгих лет, тихо произнес:

‘ Я здесь, Гарольд! Я здесь! О! не рыдай так; у меня разрывается сердце, когда я слышу тебя! Он отнял руки от своего лица и взял в них ее ладони, пристально глядя на нее, как будто его страстный взгляд мог преодолеть любое препятствие.

Этот момент он никогда не забудет. Никогда не мог забыть! Он увидел комнату, всю в насыщенных желтых тонах. Он увидел Перл, бледную, но с радостными глазами, лежащую на диване и держащую за руку свою мать, которая стояла рядом с ней. Он увидел распахнутое огромное высокое окно, очертания крытого каменного балкона снаружи, зеленую лужайку, ярко освещенную солнцем, а за ней синее дрожащее море. Он видел все, кроме того, чего жаждала сама его душа; не видя этого, само зрелище не имело ценности…Но он все смотрел и смотрел; и Стивен увидела в его темных глазах, хотя он и не мог видеть ее, то, что заставило ее собственные глаза наполниться слезами, а лицо снова залилось теплым румянцем…Затем она снова подняла глаза, и радость ее бьющегося сердца, казалось, была ответом на его собственное.

Ибо, взглянув, он увидел, словно вынырнув из тумана, неясность которого таяла с каждым мгновением, то, что было для него единственным лицом во всем мире. Тогда он не думал о ее красоте — это придет позже; и, кроме того, никакая красота того, кто рожден женщиной, не могла сравниться с той запоминающейся красотой, которая так долго владела его сердцем. Если бы не то, что он так приучил себя к долгим месяцам мрачного отчаяния, он бы тут же заключил ее в объятия и, не обращая внимания на присутствие других, излил бы ей все свое сердце.

Миссис Стоунхаус увидела и поняла. Так же и Перл, которая, хотя и была ребенком, была женщиной-ребенком; они тихо поднялись, чтобы улизнуть. Но Стивен видела их; ее собственные инстинкты тоже подсказывали ей, что ее час еще не настал. То, на что она надеялась, должно прийти само! Поэтому она обратилась к своим гостям:

‘ Не уходите! Не уходите, миссис Стоунхаус. Теперь вы знаете, что мы с Гарольдом старые друзья, хотя ни один из нас не знал этого — до этого момента. Мы росли как... почти как брат и сестра. Перл, разве это не прекрасно - увидеть своего друга?…снова увидеть Мужчину?

Она была так счастлива, что могла с достоинством выражать себя только через счастье других.

Перл буквально взвизгнула от радости, пробежав через комнату и бросившись в объятия Гарольда, когда он наклонился к ней. Он поднял ее, и она целовала его снова и снова, и провела своими маленькими ручками по его лицу, и погладила, очень, очень нежно, его глаза, и сказала:

‘ О, я так рада! И так рада, что твои бедные глазки снова не завязаны! Могу я тоже называть тебя Гарольдом?

- Ты, дорогая! - вот и все, что он смог сказать, целуя ее и, держа одной рукой, подошел к миссис Стоунхаус, которая крепко пожала ему руку.

В группе возникла небольшая неловкость, потому что никто из них не знал, что лучше всего делать дальше. В самый разгар разговора раздался легкий стук в дверь, и вошел мистер Хилтон со словами:

‘ Мне сказали, что вы хотели видеть меня немедленно - Привет! Он бросился через комнату и схватил Гарольда за плечи, поворачивая его лицо к свету. Он долго и серьезно смотрел ему в глаза, остальные затаили дыхание. Наконец он сказал, не отводя взгляда:

- Сначала ты что-то видел туманно?

-Да.

"Видеть на периферии, но центр непрозрачен?"

‘ Да! Откуда ты знаешь? Да ведь я не мог видеть, — он указал на Стивена, — леди де Ланнуа, хотя ее лицо было прямо передо мной!

Доктор Хилтон убрал руки с плеч своего пациента и тепло пожал его обеими руками: -

‘ Я рад, старина! Этого стоило подождать, не так ли? Но я говорю, снимать бинты раньше, чем я разрешил, было опасно. Однако это не принесло никакого вреда! Но мне повезло, что я не доверял вашему терпению и назначил время для эксперимента на неделю позже, чем считал необходимым…Что это? ’ Он вопросительно переводил взгляд с одного на другого; на лице Гарольда было выражение, которого он не совсем понимал.

- Ш-ш-ш, - предостерегающе произнес тот, - я тебе все расскажу... когда-нибудь!

Неловкую паузу нарушила Перл, которая подошла к Врачу и сказала:

‘ Знаешь, я должен тебя поцеловать. Это ты спасла глаза Тому Мужчине. Стивен рассказал мне, как вы наблюдали за ним!’ Доктор был несколько озадачен; тогда он еще не знал о существовании Перл. Однако он поднял девочку на руки и поцеловал ее, сказав:

Спасибо тебе, моя дорогая! Я сделала все, что могла. Но он во многом помогал сам; за исключением самого последнего. Никогда не вздумай снимать бинты, если они когда-нибудь будут на тебе, к несчастью, надеты, без разрешения врача! Перл мудро кивнула головой, а затем вывернулась из его объятий и снова подошла к Гарольду, глядя на него покровительственно и говоря старомодным тоном:

‘Как ты сейчас себя чувствуешь? Надеюсь, не хуже, Гарольд!

Мужчина поднял ее и снова поцеловал. Когда он опустил ее на землю, она подошла к леди де Ланнуа и протянула руки, чтобы ее подняли:

‘ И я тоже должна поцеловать тебя еще раз, Стивен! Если бы леди де Ланнуа уже не любила эту милую малышку, она полюбила бы ее за это!

Дверь открылась, и дворецкий объявил:

- Обед подан, ваша светлость.

* * * *

Через несколько дней Гарольд отправился в Варилендз, чтобы погостить у Стоунхаусов. Приехал мистер Стоунхаус, и оба были рады новой встрече. Старший никогда ни словом, ни жестом не выдал, что узнал другого участника драмы, о котором он ему рассказал и который так случайно появился в его жизни; и младший был благодарен ему за это. Гарольд почти каждый день ездил в Ланной, и иногда Стоунхаусы сопровождали его; в другое время Стивен налетал на Варилендз. Она не сделала ни малейшей попытки удержать Гарольда; она ни за что на свете не подала бы знака, который мог повлиять на него. Теперь она была полна той неуверенности, которая присуща каждой любящей женщине. Она чувствовала, что должна ждать; должна ждать, даже если ожидание продлится до самой ее могилы. Она чувствовала, как чувствует каждая женщина, которая по-настоящему любит, что нашла своего Хозяина.

И Гарольду, для которого подобная застенчивость была старой историей, пришла в голову мысль, что ее скрытность была частью того же чувства, яростное выражение которого отправило его в глушь. И вместе с этой мыслью пришла идея о его долге, подразумеваемая в предсмертном доверии ее отца: ‘Дай ей время!…Позволь ей выбрать!’ Для него часы, казалось, остановились на целых два года, и он вернулся в то время, когда опека над его мальчишеской жизнью начинала уступать место более масштабной и эгоистичной опеке зрелости.

Стивен, заметив, что он подошел к ней не так близко, как, по ее мнению, следовало бы, и не понимая его истинной причины — ибо когда любовь вообще понимала истинную причину застенчивости любви? — почувствовала холод, который, в свою очередь, отразился на ее поведении.

И вот этим двум пылким душам, жаждавшим любви друг друга и ее полного выражения, казалось, что в конце концов они могут разойтись. Каждый думал, что их секрет сокрыт. Но оба секрета уже были известны миссис Стоунхаус, которая ничего не знала; и мистеру Стоунхаусу, который знал все. Даже у Перл были свои соображения, как однажды выяснилось по секрету, когда они остались одни в спальне Стивена после того, как помогли ей закончить одевание, точно так же, как сама Стивен в таком же возрасте помогала своему дяде Гилберту. После некоторого застенчивого перехода к теме красивых платьев девочка, приложив свой маленький ротик к уху собеседницы, прошептала:

‘ Могу я быть твоей подружкой невесты, Стивен? Женщина была застигнута врасплох, но ей пришлось заговорить сразу, потому что глаза ребенка были устремлены на нее:

‘ Конечно, будешь, дорогая. Но я... я, возможно, никогда не выйду замуж.

‘ Ты! Ты должен! Я знаю кое-кого, кто заставит тебя! Сердце Стивена забилось сильно и учащенно. Детский лепет, хотя и был милым и родным, был более чем неловким. Однако с желанием поиграть с огнем, которое является частью женской натуры, она ответила:

- У тебя, малышка, в этой твоей хорошенькой копилке знаний есть несколько странных идей.

‘ О! он мне никогда не говорил. Но я все равно это знаю! И ты тоже это знаешь, Стивен! Это было слишком близко, чтобы не подвергаться опасности, поэтому она попыталась отогнать от себя эту мысль:

- Дорогая моя, ты можешь догадываться о других людях, хотя я и не говорю, что тебе следует это делать, но ты не должна догадываться обо мне!

- Хорошо! - затем она подняла руки, чтобы ее положили на колено другой, и сказала:

‘Я хочу прошептать тебе!’ Ее голос и манеры были полны такого чувства, что собеседник почему-то был тронут. Она склонила голову, и Перл, обхватив ее шею своими маленькими ладошками, сказала:

‘ Я думала, о! давным-давно, что сама выйду за него замуж. Но ты узнала его первой…И он всего лишь спас меня…Но ты спасла его!…А потом она опустила голову на пульсирующую грудь и зарыдала...

И Стивен тоже зарыдал.

Прежде чем они вышли из комнаты, Стивен сказал ей очень серьезно, поскольку этот вопрос мог вызывать серьезную озабоченность:

‘ Конечно, Перл, дорогая, все наши секреты останутся между нами! Перл скрестила два указательных пальца и поцеловала их. Но она ничего не сказала; она поклялась! Стивен продолжал:

‘ И, дорогая, ты тоже должна помнить, что никто никогда не должен говорить или даже думать, если может, о том, что кто-то женится на ком-то другом, пока он сам этого не скажет! Чему это, дорогая, ты улыбаешься?"

‘ Я знаю, Стивен! Я не должна снимать повязку, пока доктор не разрешит!

Стивен улыбнулся и поцеловал ее. Рука об руку, под веселую болтовню Перл они спустились в гостиную.

ГЛАВА XXXVII

ЗОЛОТОЕ МОЛЧАНИЕ

Казалось, что каждый прошедший день усугублял беспокойство в сердцах этих молодых людей, усугублял трудности с самовыражением. Для Стивена, который смирился с новым положением вещей и вся натура которого снова расцвела под лучами надежды, это было менее невыносимо. Она заставила себя ждать, как это делали бесчисленные тысячи женщин до нее; и, как того требует должная пропорция, до тех пор, пока последний катаклизм не уничтожит земные союзы. Но Гарольд воспринимал этот рост, как положительный, так и отрицательный, как новую пытку; и он начал чувствовать, что не сможет пройти через это. В его сердце шла постоянная борьба с надеждой, а в противовес ей - кажущееся осуществление каждой новой фантазии зла. Тот горький час, когда все творение было для него перевернуто с ног на голову, наконец-то возымел свое печальное действие. Если бы не это ужасное воспоминание, он бы поверил в себя настолько, чтобы подвергнуть свое будущее испытанию. Он предоставил бы возможность, при которой они со Стивеном огнем своей взаимной любви разогнали бы окружающий туман. Бывают моменты, когда одна минута здравого смысла может превратить печаль в радость; и все же этой минуте, поскольку наша собственная природа является противостоящими силами, будет позволено пройти.

Те, кто любил этих молодых людей, были очень обеспокоены ими. Миссис Стоунхаус приняла их беду так близко к сердцу, что рассказала об этом своему мужу, серьезно посоветовав тому или иному из них приложить усилия, чтобы все было правильно для их счастья. Женщина была уверена в чувствах женщины. Именно от мужчин, а не от женщин женщины скрывают свою любовь. По косым взглядам и моментам бездумья женщины замечают и учатся. Этот человек уже знал из его собственных уст о страсти этого человека. Но его уста были скреплены его верностью; и он искренне сказал:

‘ Моя дорогая, мы не должны вмешиваться. Во всяком случае, не сейчас; мы можем причинить им большие неприятности. Я так же, как и ты, уверена, что они действительно любят друг друга. Но они должны завоевать счастье сами и только через себя. Иначе оно никогда не стало бы для них тем, чем оно должно быть; чем оно могло бы быть; чем оно будет!"

Итак, эти друзья молчали, и разыгралась маленькая трагедия. Терпение Гарольда начало лопаться под постоянным напряжением самоподавления. Стивен пыталась скрыть свою любовь и страх под маской благодатного спокойствия. Другая приняла это за безразличие.

Наконец наступил час, который был полон для Стивена новых, безнадежных мук. Она слышала, как Гарольд в обрывке разговора говорил мистеру Стоунхаусу о необходимости возвращения на Аляску. Это прозвучало как приговор. В глубине души она знала, что Гарольд любит ее; и если бы она была свободна, то сама произнесла бы слова, которые открыли бы им обоим всю правду. Но как она могла это сделать, помня о том, другом эпизоде; когда, без настоящей любви, она призналась в себе? ... О! какой позор!…Безумие!…И Гарольд все это знал! Как он мог поверить, что на этот раз все было по-настоящему!...

Проявив ту сдержанность, которой научили ее долгие страдания, Стивен так сумела овладеть собой, что никто из ее гостей не понял, какой удар нанесло ей случайное слово. Она вела себя галантно до последнего момента. По старинному обычаю своей юности, она со ступенек замка наблюдала за их отъездом. Затем она направилась в свою комнату и заперлась. В те дни она не часто давала волю слезам; если она и плакала, то ради роскоши, а не по острой причине. Ее глубокие от волнения глаза были сухими, как и прежде. Теперь она не плакала, она сидела неподвижно, сцепив руки под коленями, с застывшим белым лицом глядя на далекое море. Часами она сидела там в одиночестве, все время пристально глядя перед собой, хотя мысли ее бешено метались. Сначала у нее была какая-то смутная цель, которая, как она надеялась, со временем превратится в план. Но мысль не приходила. Везде было одно и то же начало: дикое, жгучее желание дать Гарольду понять ее чувства к нему; изгладить убежденностью в доверии и любви те горькие минуты, когда в безумии своей безудержной страсти она нанесла ему такое оскорбление. Везде один и тот же конец: тупик. Он, похоже, не мог, да и не хотел понимать. Теперь она знала, что этот мужчина обладал застенчивостью, сдержанностью, самоосуждением и самоотрицанием, которые приводили к подавлению его собственных желаний в том, что он считал ее интересами. Это действительно была трагедия! Снова и снова возвращалось воспоминание о том горьком сожалении ее тети Летиции, которое никакое счастье и никакая боль ее собственной никогда не могли изгладить:

Любить и быть беспомощным! Ждать, и ждать, и ждать; с пылающим сердцем! Надеяться, и надеяться до тех пор, пока не покажется, что время ушло, и весь мир замер, глядя на твое безнадежное страдание! Знать, что одно слово может открыть Небеса; и все же оставаться немым! Сдерживать взгляды, которые могли бы просветить, смягчать интонации, которые могли бы выдать! Видеть, как все, на что ты надеялся, уходит прочь ...!"

Наконец-то она, казалось, поняла истинную силу гордости, которая заключает в себе тысячу собственных сил, положительных, отрицательных, сдерживающих. О! какой слепой она была! Как мало она узнала из страданий, выпавших на долю другой женщины, которую она любила! Какой несимпатичной она была, какой погруженной в себя, какой черствой к чувствам других! И теперь к ней, в свою очередь, пришло то же страдание; то же раздражение от железных оков гордости и условностей, которые являются ее первоначальным выражением! Неужели сама соль молодости должна утратить свой вкус, прежде чем можно будет завоевать радости молодости? Что, в конце концов, такое молодость, если из-за присущей ей силы она должна сама разрушать себя! Если юность была такой, почему бы тогда не довериться мудрости возраста? Если юность не могла действовать ради собственного спасения ...

Тут зародыш мысли поразил ее и изменил течение ее разума. Мысль была настолько окрылена надеждой, что она не осмеливалась даже попытаться довести ее до конца!…Она думала, и думала, пока длинные осенние тени не легли вокруг нее. Но туманная цель стала реальной.

После обеда она одна отправилась на мельницу. Для визита было поздно, поскольку Серебряная Леди приходила рано. Но она нашла свою подругу, как обычно, в ее комнате, из окон которой открывался вид на солнце. Видя, что ее посетительница находится в состоянии душевного смятения, подобное тому, которое она уже однажды демонстрировала, она задула свечи и заняла то же место у восточного окна, которое занимала в ту ночь, которую они оба так хорошо помнили.

Стивен понимал оба поступка и снова был благодарен. Темнота помогла бы ей в том, что она собиралась сказать, а возвращение к прежнему месту и позе избавило от неловкости, вызванной новой уверенностью. В течение прошедших недель Стивен держала свою подругу в курсе спасения раненого мужчины и его прогресса. С тех пор как выяснилось, кто такой Гарольд, она позволила себе сделать вывод о своих чувствах к нему.

Застенчиво она выразила надежду, что все горькое в прошлом может быть стерто с лица земли. Для женщины, которая уже знала о любви, которая была всегда, но осознала это только в отсутствие ее объекта, было достаточно намека, чтобы опереться на него. Она заметила мрак, который в последнее время омрачал счастье девушки, и была очень обеспокоена этим. Но она подумала, что разумнее промолчать; она хорошо знала, что, к несчастью, если придет время утешения, оно должно быть заменено новым и более откровенным доверием. Так что она тоже с тревогой ожидала развития событий. Теперь, когда она обняла девушку, она тихо сказала; не шепотом, который подразумевает какое-то сомнение, а мягким голосом, который передает сочувствие и доверие:

- Скажи мне, дорогое дитя!

А затем в прерывистых словах, произнесенных застенчиво, и произнесенных таким образом, что молчание было красноречивее слов, девушка выразила то, что было у нее на сердце. Тот слушал, время от времени поглаживая прекрасные волосы. Когда все было сказано, наступила короткая пауза. Серебряная Леди не произнесла ни слова, но пожатие ее изящной руки выражало сочувствие.

Полусознательно, в словах, которые доносились сквозь темноту так тихо, что едва достигали низко наклоненного уха, чтобы их расслышать, Стивен прошептал мысль:

‘ О, если бы он только знал! А я не могу сказать ему, не могу! не смею! Я не должна. Как я могла опозорить его, ведя себя с ним как с другим ... никчемным...! О! счастливые, счастливые девочки, у которых есть матери ...!’ Все мышцы ее тела, казалось, сжимались и разжимались, пока она не превратилась в неподвижную массу у ног Серебряной Леди.

Но другой понял!

После долгой, очень долгой паузы; когда рыдания Стивен стихли; когда каждый мускул ее тела напрягся, возвращаясь к нормальному спокойствию; Серебряная Леди заговорила о других вещах, и беседа вошла в норму. К Стивен, казалось, каким-то образом вернулось мужество, и она оживленно заговорила.

Прежде чем они расстались, Серебряная Леди обратилась к ним с просьбой. Она сказала своим естественным голосом:

‘ Не мог бы ты привести ко мне этого доблестного человека, который спас столько жизней и к которому Господь был так добр, вернув ему зрение? Ты знаешь, я принял решение не покидать это спокойное место, пока могу оставаться здесь. Но я хотел бы увидеть его, прежде чем он вернется на тот далекий Север, где он творил такие чудеса. Он, очевидно, человек с добрым сердцем; возможно, он не будет возражать навестить одинокую женщину, которая уже немолода. Мне бы очень хотелось расспросить его об этой стране, о которой я ничего не знал в дни своей юности. Возможно, он не будет возражать встретиться со мной наедине. Сердце Стивена бешено забилось. Она задыхалась от новой надежды, потому что что могло быть хорошего во встрече Гарольда с этой милой женщиной, которая уже принесла столько утешения в ее собственную жизнь? Она была смущена и в то же время сияла; казалось, она ступала по воздуху, когда стояла рядом со своей подругой, прощаясь. Ей не хотелось говорить. Итак, две женщины поцеловались и расстались.

Было условлено, что через два дня группа из Стоунхауса проведет день в Ланнуа, приедет до обеда и останется на ночь, поскольку днем они хотели нанести ответный визит на некотором расстоянии к северу от Ланнуа. Гарольд должен был поехать с ними.

Когда прибыла группа Варилендсов, Стивен рассказал им о желании сестры Рут повидать Гарольда. Перл сразу же обратилась с просьбой, чтобы ее тоже отвезли в другое время на встречу с Серебряной Леди. Гарольд с готовностью согласился; и было решено, что как-нибудь ближе к вечеру он нанесет визит. Стивен приведет его.

Как ни странно, она не чувствовала ни неловкости, ни трепета, когда они поднимались по крутой дороге к Мельнице.

Когда представление было произведено и полчаса ушло на обычную светскую беседу, Стивен, повинуясь взгляду Серебряной Леди, поднялся. Она сказала самым естественным образом, на какой была способна:

‘ А теперь, сестра Руфь, я оставлю вас двоих наедине, если вы не возражаете. Гарольд может рассказать тебе все, что ты хочешь знать об Аляске; и, возможно, если ты будешь хорошо себя вести, он расскажет кое-что из своих приключений! Добрый день, дорогая. Я бы хотел, чтобы ты был с нами сегодня вечером; но я знаю твои правила. Я отправляюсь на прогулку. Султан не делал физических упражнений уже пять дней, и он посмотрел на меня с явным упреком, когда мы встретились сегодня утром. Au revoir, Harold. Мы встретимся за ужином!"

Когда она ушла, Гарольд вернулся от двери и встал у окна, глядя на восток. Серебряная Леди подошла и встала рядом с ним. Она, казалось, не замечала его лица, но по свойственной женщинам таинственности пристально наблюдала за ним. Она хотела удовлетворить свой разум, прежде чем приступить к выполнению самоназначенной задачи.

Ее взгляд был устремлен на мыс, к которому Стивен на своем белом арабе неслась с головокружительной скоростью. Он сам был слишком хорошим наездником и слишком хорошо знал ее мастерство верховой езды, чтобы беспокоиться о такой наезднице в Стивене. Значит, не страх сделал его лицо таким белым, а глаза полными безграничной печали.

Серебряная Леди приняла решение. Все ее инстинкты подсказывали ей доверять ему. Она распознала благородную натуру, в которой правдивость была бы ее самой надежной силой.

‘ Подойди, ‘ сказала она, ’ сядь сюда, друг; где со мной часто сидел другой друг. Отсюда ты можешь видеть всю береговую линию и все, что пожелаешь! Гарольд поставил стул рядом с тем, на который она указала; и когда она села, он сел тоже. Она сразу же начала с отчаянной смелостью:

‘ Я очень хотел увидеть тебя. Я много слышал о тебе до твоего прихода. Что-то в тоне ее голоса привлекло его внимание, и он пристально посмотрел на нее. Здесь, при ярком свете, ее лицо казалось печально-белым, и он заметил, что губы у нее дрожат. Он сказал со всей добротой, присущей его натуре, ибо с первого момента, как он увидел ее, она ему понравилась, ее чистота, серьезность и мягкость взывали к какому-то внутреннему стремлению:

‘ Вы бледны! Боюсь, вам нехорошо! Могу я позвать вашу горничную? Могу я что-нибудь для вас сделать? Она мягко взмахнула рукой:

‘ Нет! Это ерунда. Это всего лишь результат бессонной ночи и долгих раздумий.

‘О! Хотел бы я знать! Я могла бы отложить свой визит и прийти в любое другое время, как вам будет удобно". Она мягко улыбнулась:

‘ Боюсь, это мало бы помогло. Меня беспокоил твой приход. Заметив на его лице изумление, она быстро продолжила, ее голос становился все более уверенным по мере того, как она отвлекалась от своей задачи:

Будьте немного терпеливы со мной. Я старая женщина; и до недавнего времени прошло много-много лет с тех пор, как спокойствие, которого я искала здесь, было нарушено. Я пришел к убеждению, что для меня земных забот больше нет. Но в мою жизнь вошла новая забота. Я так много слышал о тебе, и до твоего прихода.’ Повторение этой фразы поразило его. Он хотел спросить, как такое могло случиться, но решил, что лучше подождать. Она продолжала:

‘ Я хотел спросить у тебя совета. Но почему я не могу прямо сказать тебе о том, что меня беспокоит? Я не привык, по крайней мере за эти много лет, лицемерить. Я могу только довериться тебе во всем и положиться на твое мужское милосердие, чтобы понять и помочь мне!"

‘ Я сделаю все, что в моих силах, поверьте мне! - просто сказал Гарольд. ‘ Говорите свободно! Она указала в окно, где белая лошадь Стивена казалась маленькой точкой на огромном зеленом газоне.

‘ Именно о ней я хотел бы поговорить с тобой! Сердце Гарольда сильно забилось; он почувствовал, что что-то надвигается. Серебряная Леди продолжала:

‘ Почему ты думаешь, что она скачет с такой скоростью? Это ее привычка! Он подождал. Она продолжила:

‘ Не кажется ли тебе, что такое опрометчивое движение - результат большого беспокойства, что она ищет забвения? Он знал, что она говорит правду; и каким-то образом у него возникло убеждение, что она знает тайну его сердца и взывает к ней. Если бы это было из-за Стивена! Если ее беспокойство касалось ее самой; тогда да благословит ее Бог! Он был бы терпелив и благодарен. Голос Квакерши, казалось, проник сквозь его мысли, как будто она продолжала говорить, пока он делал паузу:

‘ У каждого из нас свои секреты. У меня были свои; и я не сомневаюсь, что у тебя были и, возможно, еще будут свои. У Стивен свои! Могу я поговорить с тобой о ней?

Я буду гордиться! О! мадам, я благодарю вас от всего сердца за вашу милую доброту к ней. Я не могу выразить, что я чувствую, потому что она всегда была мне очень дорога! В паузе, прежде чем она заговорила снова, биение его собственного сердца, казалось, вторило быстрому топоту скачущей лошади Стивена. Он был удивлен манерой ее речи, когда это произошло, потому что она забыла свой квакерский диалект и заговорила фразами своей юности:

- Ты все еще любишь ее?

‘ Всей душой! Больше, чем когда-либо!

‘ Тогда возблагодари Бога, ибо в твоих силах сделать много хорошего. Спасти бедную, человеческую, скорбящую душу от отчаяния! Ее слова выражали радость большую, чем она предполагала. Гарольд и сам не знал, почему воздух, казалось, был наполнен звуками, которые, казалось, отвечали на все сомнения его жизни. Он чувствовал, понимал тем пониманием, которое быстрее мысли. Серебряная Леди продолжила с напором:

‘ Видишь, я действительно доверял тебе! Я выдал секрет другой женщины; но я делаю это без страха. Я вижу, что вы тоже встревожены; и когда я оглядываюсь назад на свою собственную жизнь и вспоминаю беду, которая изгнала меня из этого мира; одинокого отшельника здесь, в этом месте, вдали от жизненных стрессов, я радуюсь, что любой мой поступок может спасти еще одну трагедию, подобную моей собственной. Я вижу, что мне нет нужды вдаваться в подробности. Ты знаешь, что я говорю правду. Она рассказала мне свой секрет еще до того, как ты так героически появился на этой новой сцене. В то время, когда о вас ничего не было известно, кроме того, что вы исчезли. Когда она открыла мне свое бедное кровоточащее сердце, она сделала это так мудро, что на мгновение я испугался, что она совершила убийство. Действительно, она так это назвала! Ты понимаешь, что я знаю всю твою тайну; по крайней мере, всю ее роль в этом. И я знаю, что ты понимаешь, какой долг любви лежит перед тобой. Я вижу это в твоих глазах; в твоих храбрых, правдивых глазах! Иди! и да пребудет с тобою Господь! Ее привычное выражение вернулось к молитве. Она отвернулась и, встав, прислонилась к окну. Наклонившись, он взял ее за руку и просто сказал:

‘ Да благословит вас Господь! Я вернусь поблагодарить вас сегодня вечером или завтра; и я надеюсь, что она будет со мной.

Он быстро вышел из комнаты. Женщина долго стояла, глядя в окно и следя затуманенными слезами глазами за движением его огромного черного коня, который несся через местность прямо, как летит ворона, к мысу, куда уехал Стивен.

* * * *

Стивен шел по широкому пространству, не задумываясь; уж точно, не помня об этом. Никогда в своей последующей жизни она не могла вспомнить ни одной мысли, которая промелькнула у нее в голове с того момента, как она покинула открытые ворота двора ветряной мельницы, и до тех пор, пока не остановила свою дымящуюся, тяжело дышащую лошадь у развалин дома рыбака.

Стивен не была несчастна! Она не была счастлива ни в какой сознательной форме. Она была скорее удовлетворена, чем недовольна. Она была женщиной! Женщина, которая ждала прихода мужчины!

Некоторое время она стояла на краю утеса и смотрела на шум прилива, бьющегося о скалы внизу. Ее сердце переполнилось огромной благодарностью за то, что именно ее руке выпала честь помочь спасти столь дорогую ей жизнь. Затем она огляделась вокруг. Якобы это было сделано для того, чтобы осмотреть разрушенный дом, но на самом деле для того, чтобы обыскать, даже тогда из-под ее ресниц, все зеленое пространство, спускающееся к ветряной мельнице, в поисках какой-нибудь движущейся фигуры. Она увидела то, от чего у нее перехватило горло, а уши услышали божественную музыку. Но она не позволяла себе думать, во всяком случае, об этом. Теперь она была настоящей женщиной, терпеливой и покорной. Она ждала мужчину; и мужчина приближался!

Несколько минут она ходила по дому, словно критически разглядывая его с какой-то последующей целью. После крушения Стивен предложил Тринити-Хаусу построить на мысе маяк и предложил взять на себя расходы по его строительству. Она ждала ответа Братьев; и, конечно, ничего не было сделано для расчистки земли для какой-либо цели, пока не пришел ответ. Теперь она чувствовала, что, если этот ответ будет отрицательным, она сама построит там свой собственный дом развлечений.

Затем она подошла к краю обрыва и спустилась по тому зигзагу, по которому человек и лошадь отправились выполнять свое доблестное задание. Она села на край плоского камня и задумалась.

И сквозь все ее мысли проносился всадник, который даже сейчас с грохотом мчался по зеленому лугу к ней. Сначала в своем воображении, а позже и в ушах она услышала звук его стремительного галопа.

Именно так мужчина должен приходить к женщине!

Теперь у нее не было сомнений. Ее спокойствие было гимном благодарной хвалы!

Звук прекратился. Она прислушалась всеми ушами, и теперь ее сердце начало бешено биться. Море перед ней, сплошь покрытое линиями и бороздами уходящего прилива, было темным в тени утеса; и край тени был отмечен золотым оттенком заката.

И тут она внезапно увидела столб тени за линией утеса. Он задержался лишь на мгновение, быстро двинулся вдоль края и затем исчез из ее глаз.

Но для другого чувства это было большим утешением: она слышала стук катящихся камешков и шарканье нетерпеливых ног. Гарольд торопливо спускался по зигзагу.

О! музыка этого звука! Он пробудил все тонкие инстинкты женщины. Весь шлак и мысли о себе исчезли. Природа, милая, простая и правдивая, царила одна. Она инстинктивно встала и подошла к нему. В простом благородстве ее самоотдачи и ее цели, которые были едины с величием окружающей ее природы, быть негативной означало быть ложной.

С тех пор, как он поговорил с Серебряной Леди, Гарольд словно воспарил в воздух; скачка его покрытого пеной коня по лужайке была всего лишь медленным физическим прогрессом, который насмехался над стремительностью его разума. В этой быстрой езде он тоже находил себя. Читая в своей собственной душе, он теперь знал, что любви нужен голос; что любовь мужчины, которую можно приветствовать в полной мере, должна быть доминирующей и основанной на вере в себя.

Когда они посмотрели друг другу в глаза, в словах не было нужды. Гарольд подошел ближе, широко раскрыв объятия, Стивен подлетел к ним.

В тот божественный момент, когда их губы встретились, оба поняли, что их души - одно целое.

OceanofPDF.com

ВЛАДЫЧИЦА САВАНА

ПОСВЯЩЕНИЕ

моему дорогому старому другу

ГРАФИНЕ ДЕ ГЕРБЕЛЬ

(Женевьева Уорд)

ИЗ “ЖУРНАЛА ОККУЛЬТИЗМА” (СЕРЕДИНА января 1907 г.)

Странная история пришла с Адриатики. Оказывается, что в ночь на 9-е, когда незадолго до полуночи судно Итальянской пароходной компании “Викторина" проходило мимо точки, известной как “Копье Ивана”, на побережье Голубых гор, внимание капитана, находившегося тогда на мостике, было привлечено впередсмотрящим к крошечному плавающему огоньку недалеко от берега. На некоторых кораблях, идущих на Юг, есть обычай в хорошую погоду подходить близко к "Копью Ивана", так как вода глубокая и нет стоячего течения, а также нет выступающих скал. Действительно, несколько лет назад местные пароходы привыкли так тесно прижиматься здесь к берегу, что из "Ллойда" был послан намек на то, что любое несчастье при сложившихся обстоятельствах не будет включено в обычные морские риски. Капитан Миролани - один из тех, кто настаивает на сохранении приличного расстояния от мыса; но поскольку его внимание было привлечено к сообщенному обстоятельству, он счел за благо расследовать его, поскольку это мог быть какой-то случай личного несчастья. Соответственно, он заглушил двигатели и осторожно двинулся к берегу. На мостике к нему присоединились два его офицера, синьоры Фаламано и Дестилия, а также один пассажир на борту, мистер Питер Колфилд, чьи сообщения о духовных явлениях в отдаленных местах хорошо известны читателям “Журнала оккультизма”. Нижеследующий отчет о странном происшествии, написанный им и заверенный подписями капитана Миролани и другого названного джентльмена, был отправлен нам.

“... Было за одиннадцать минут до полуночи в субботу, 9 января 1907 года, когда я увидел странное зрелище у мыса, известного как Копье Ивана, на побережье Страны Голубых гор. Ночь была погожая, и я стоял прямо на носу корабля, где ничто не загораживало мне обзор. Мы находились на некотором расстоянии от Копья Ивана, проходя от северной к южной оконечности широкого залива, в который оно вдается. Капитан Миролани, шкипер, очень осторожный моряк и в своих путешествиях старается держаться подальше от бухты, на которую наложено табу компанией "Ллойд". Но когда он увидел в лунном свете, хотя и вдалеке, крошечную белую фигурку женщины, дрейфующую по какому-то странному течению в маленькой лодке, на носу которой горел слабый огонек (мне он показался свечой для трупа!), он подумал, что это может быть какой-то человек, терпящий бедствие, и начал осторожно пробираться к нему. Двое из его офицеров были с ним на мостике — синьоры Фаламано и Дестилия. Все эти трое, а также я, видели Это. Остальная команда и пассажиры были внизу. Когда мы приблизились, мне стала очевидна истинная суть происходящего, но моряки, казалось, до самого последнего не осознавали этого. В конце концов, в этом нет ничего странного, поскольку ни у кого из них не было ни знаний, ни опыта в оккультных вопросах, тогда как я более тридцати лет специально изучал этот предмет и ездил туда-сюда по земле, исследуя все записи о Духовных феноменах. Поскольку я мог видеть по их движениям, что офицеры не понимали того, что было так очевидно для меня, я позаботился не просвещать их, чтобы это не привело к изменению курса судна до того, как я окажусь достаточно близко, чтобы произвести точное наблюдение. Все получилось так, как я хотел, — по крайней мере, почти так, — как вы увидите. Находясь на носу, я, конечно, имел лучший обзор, чем с мостика. Вскоре я разглядел, что лодка, которая все это время казалась странной формы, была не чем иным, как Гробом, и что женщина, стоявшая в ней, была облачена в саван. Она стояла к нам спиной и, очевидно, не слышала нашего приближения. Пока мы медленно продвигались вперед, двигатели работали почти бесшумно, и почти не было ряби, когда наши передние лапы рассекали темную воду. Внезапно с мостика донесся дикий крик — итальянцы, безусловно, очень возбудимы; квартирмейстеру, стоявшему у штурвала, были отданы хриплые команды; в машинном отделении зазвонил колокол. В тот же миг, как показалось, нос корабля начал разворачиваться на правый борт; был пущен полный ход, и, прежде чем кто-либо успел что-либо понять, Видение растаяло вдали. Последнее, что я увидел, было мелькнувшее белое лицо с темными, горящими глазами, когда фигура опускалась в гроб - точно так же, как туман или дым исчезает под дуновением ветерка”.

КНИГА I

ЗАВЕЩАНИЕ РОДЖЕРА МЕЛТОНА

Оглашение Завещания Роджера Мелтона и все , что за этим последовало

Запись сделана Эрнестом Роджером Хэлбардом Мелтоном, студентом юридического факультета Внутреннего Храма, старшим сыном Эрнеста Хэлбарда Мелтона, старшего сына Эрнеста Мелтона, старшего брата упомянутого Роджера Мелтона и его ближайших родственников.

Я считаю, что по крайней мере полезно — возможно, необходимо — иметь полный и точный отчет обо всем, что касается Завещания моего покойного двоюродного дедушки Роджера Мелтона.

С этой целью позвольте мне перечислить различных членов его семьи и объяснить некоторые из их занятий и особенностей. Мой отец, Эрнест Хэлбард Мелтон, был единственным сыном Эрнеста Мелтона, старшего сына сэра Джеффри Хэлбарда Мелтона из Хамкрофта в графстве Салоп, мирового судьи и одно время шерифа. Мой прадед, сэр Джеффри, унаследовал небольшое поместье от своего отца, Роджера Мелтона. В его время, кстати, фамилия писалась как Милтон; но мой прапрадед изменил написание на более позднюю форму, поскольку он был практичным человеком, не склонным к сантиментам, и боялся, что в глазах общественности его перепутают с другими членами семьи радикального человека по имени Милтон, который писал стихи и был кем-то вроде чиновника во времена Кромвеля, в то время как мы консерваторы. Тот же практичный дух, который привел к изменению написания фамилии, побудил его заняться бизнесом. Так он, еще будучи молодым, стал кожевенником. Он использовал для этой цели пруды и ручьи, а также дубравы в своем поместье Торраби в Саффолке. Он сделал прекрасный бизнес и накопил значительное состояние, на часть которого приобрел поместье в Шропшире, которое ему досталось по наследству и, следовательно, я являюсь его законным наследником.

У сэра Джеффри, помимо моего дедушки, было трое сыновей и дочь, последняя родилась на двадцать лет позже своего младшего брата. Этими сыновьями были: Джеффри, который умер, не оставив потомства, будучи убитым во время восстания индейцев в Мируте в 1857 году, когда он, хотя и был гражданским лицом, взял в руки меч, чтобы сражаться за свою жизнь; Роджер (о котором я сейчас расскажу); и Джон — последний, как и Джеффри, умер неженатым. Таким образом, из семьи сэра Джеффри, состоявшей из пяти человек, следует учитывать только троих: моего дедушку, у которого было трое детей, двое из которых, сын и дочь, умерли молодыми, оставив только моего отца, Роджера и Пейшенс. Пейшенс, родившаяся в 1858 году, вышла замуж за ирландца по фамилии Селленджер — так обычно произносили фамилию Сент-Леджер, или, как они ее писали, Сент-Леджер, — восстановленную последующими поколениями в еще более древней форме. Он был безрассудным, бесстрашным парнем, затем капитаном уланского полка, человеком не лишенным храбрости — он получил Крест Виктории в битве при Амоафуле в кампании Ашанти. Но я боюсь, что ему не хватало серьезности и непоколебимой целеустремленности, которые, по словам моего отца, всегда характеризуют характер нашей собственной семьи. Он промотал почти все свое наследство — никогда не очень большое; и если бы не небольшое состояние моей двоюродной бабушки, его дни, если бы он был жив, должны были закончиться в сравнительной бедности. Сравнительный, а не фактический; ибо Мелтоны, люди весьма гордые, не потерпели бы бедной ветви семьи. Мы не придаем этому большого значения — никто из нас.

К счастью, у моей двоюродной бабушки Пейшенс был только один ребенок, и преждевременная кончина капитана Сент-Леджера (как я предпочитаю называть это имя) не допускала возможности того, что у нее родятся еще. Она больше не вышла замуж, хотя моя бабушка несколько раз пыталась устроить ей брак. Мне говорили, что она всегда была чопорной, высокомерной особой, которая не желала полагаться на мудрость своих начальников. Ее собственным ребенком был сын, который, казалось, унаследовал свой характер скорее от семьи своего отца, чем от моей собственной. Он был бездельником и перекати-полем, вечно попадал в переделки в школе и всегда хотел совершать нелепые поступки. Мой отец, как глава Дома и старше его самого на восемнадцать лет, часто пытался увещевать его; но его упрямство и свирепость были таковы, что ему пришлось воздержаться. Действительно, я слышал, как мой отец говорил, что он иногда угрожал его жизни. У него был отчаянный характер, и он был почти лишен благоговения. Никто, даже мой отец, не имел на него никакого влияния — хорошего влияния, конечно, я имею в виду — за исключением его матери, которая была из моей семьи; а также женщины, которая жила с ней — что—то вроде гувернантки - тетушки, как он ее называл. Дело было так: у капитана Сент-Леджера был младший брат, который необдуманно женился на шотландке, когда они оба были очень молоды. Им не на что было жить, кроме того, что давал им безрассудный Улан, потому что у него самого почти ничего не было, а она была “голой” — это, как я понимаю, неделикатный шотландский способ выразить отсутствие состояния. Однако, насколько я понимаю, она была из старой и в некотором роде хорошей семьи, хотя и разоренной состоянием — если использовать выражение, которое, однако, вряд ли можно было использовать именно по отношению к семье или человеку, у которого никогда не было состояния, на которое можно было бы разориться! Было так хорошо, что Макэлпайсы — такова была девичья фамилия миссис Сент-Леджер - пользовались уважением — в том, что касалось драк. Было бы слишком унизительно вступить в союз с нашей семьей, даже со стороны прялки, семьей бедной и никчемной. Я думаю, что борьба в одиночку не создает семью. Солдаты - это еще не все, хотя они так думают. В нашей семье были мужчины, которые сражались; но я никогда не слышал ни о ком из них, кто сражался бы, потому что хотел этого. У миссис Сент-Леджер была сестра; к счастью, в семье было только эти двое детей, иначе всем им пришлось бы жить на деньги моей семьи.

Мистер Сент-Леджер, который был всего лишь младшим офицером, был убит при Майванде, а его жена осталась нищей. Однако, к счастью, она умерла — ее сестра распространила историю о том, что это произошло от потрясения и горя, — до того, как родился ребенок, которого она ожидала. Все это произошло, когда мой двоюродный брат — или, скорее, двоюродный брат моего отца, если быть точным, мой двоюродный брат, когда-то живший отдельно, — был еще очень маленьким ребенком. Затем его мать послала за мисс Макелпи, свояченицей своего шурина, чтобы та переехала жить к ней, что она и сделала - нищим выбирать не приходится; и она помогала воспитывать юного Сент-Леджера.

Я помню, как однажды мой отец подарил мне соверен за остроумное замечание о ней. Тогда я был совсем мальчиком, не больше тринадцати; но наша семья всегда была умной, с самого начала жизни, и отец рассказывал мне о семье Сент-Леджер. Моя семья, конечно, никого из них не видела с тех пор, как умер капитан Сент-Леджер — круг, к которому мы принадлежим, не заботится о бедных родственниках, — и объясняла, откуда взялась мисс Макелпи. Должно быть, она была кем-то вроде гувернантки в детском саду, потому что миссис Сент-Леджер однажды сказала ему, что помогала ей воспитывать ребенка.

“Тогда, отец, - сказал я, - если бы она помогала воспитывать ребенка, ее следовало бы называть мисс Макскелпи!”

Когда моему бывшему двоюродному брату Руперту было двенадцать лет, умерла его мать, и он больше года горевал по этому поводу. Мисс Макелпи все равно продолжала жить с ним. Поймайте ее на том, что она ушла! Такие люди не идут в богадельню, когда могут не входить! Мой отец, будучи главой семьи, был, конечно, одним из попечителей, а его дядя Роджер, брат завещателя, - другим. Третьим был генерал Макелпи, бедный шотландский лэрд, у которого было много бесценной земли в Круме, в графстве Росс. Я помню, отец дал мне новенькую десятифунтовую банкноту, когда я прервал его, когда он рассказывал мне о недальновидности молодого Сент-Леджера, заметив, что он ошибся насчет земли. Из того, что я слышал о поместье Макелпи, это дало результат в одном: когда он спросил меня “Что?” Я ответил: “Закладные!” Я знал, что отец незадолго до этого купил множество из них по цене, которую мой друг по колледжу из Чикаго называл “бешеной”. Когда я упрекнул своего отца за то, что он вообще купил их и таким образом нанес ущерб семейному поместью, которое я должен был унаследовать, он дал мне ответ, проницательность которого я никогда не забуду.

“ Я сделал это для того, чтобы держать руку на пульсе отважного генерала на случай, если он когда-нибудь доставит неприятности. И если когда-нибудь случится худшее, Крум - прекрасная страна для куропаток и оленей! Мой отец видит не хуже большинства мужчин!

Когда мой кузен — отныне я буду называть его кузеном в этой записи, чтобы ни одному недоброму человеку, который впоследствии прочтет ее, не показалось, что я хотел подразнить Руперта Сент—Леджера его несколько неясным положением, напомнив о его реальной дистанции в родстве с моей семьей, - когда мой кузен Руперт Сент-Леджер захотел совершить некий идиотский финансовый поступок, он обратился по этому поводу к моему отцу, прибыв в наше поместье Хамкрофт в неподходящее время, без разрешения, не имея даже приличной вежливости сказать, что он здесь. приближается. Мне тогда было шесть лет, но я не мог не заметить его жалкого вида. Он был весь в пыли и растрепанный. Когда мой отец увидел его — я вошла с ним в кабинет, — он сказал с ужасом в голосе:

“Боже мой!” Он был еще больше потрясен, когда мальчик в ответ на приветствие моего отца бесцеремонно признал, что он путешествовал третьим классом. Конечно, никто из моей семьи никогда не ездит другим классом, кроме первого; даже прислуга ездит вторым. Мой отец был очень зол, когда сказал, что поднялся пешком со станции.

“ Приятное зрелище для моих арендаторов и торговцев! Видеть моего— моего— родственника из моего дома, каким бы отдаленным он ни был, тащащегося, как бродяга, по дороге в мое поместье! Да ведь моя аллея тянется на две мили с небольшим! Неудивительно, что ты грязный и наглый! Руперт — правда, я не могу назвать его здесь кузеном — был чрезвычайно дерзок с моим отцом.

“ Я шел пешком, сэр, потому что у меня не было денег, но уверяю вас, я не хотел показаться дерзким. Я просто пришел сюда, потому что хотел попросить вашего совета и помощи, не потому, что вы важная персона и у вас длинный путь — как я знаю, на свой счет, — а просто потому, что вы один из моих доверенных лиц.

-Ваши попечители, сэр! - сказал мой отец, прерывая его. - Ваши доверенные лица?

“ Прошу прощения, сэр, ” сказал он совершенно спокойно. - Я имел в виду доверенных лиц по завещанию моей дорогой матушки.

“ И могу я спросить вас, - спросил отец, - какого совета вы хотите получить от одного из попечителей завещания вашей дорогой матери? Руперт сильно покраснел и собирался сказать что—нибудь грубое — я понял это по его взгляду, - но остановился и сказал так же мягко:

“Мне нужен ваш совет, сэр, как лучше всего сделать то, что я хочу сделать, но, поскольку я несовершеннолетний, не могу сделать сам. Это должно быть сделано через доверенных лиц по завещанию моей матери.

“ А помощь, о которой ты мечтаешь? - спросил отец, засовывая руку в карман. Я знаю, что означает это действие, когда я разговариваю с ним.

“Помощь, которой я хочу, ” сказал Руперт, краснея еще больше, “ также от моего — попечителя. Выполнять то, что я хочу делать”.

“И что же это может быть?” - спросил мой отец. “Я хотел бы, сэр, передать моей тете Джанет...” Мой отец прервал его вопросом — он, очевидно, вспомнил мою шутку:

“ Мисс Макскелпи? Руперт покраснел еще сильнее, и я отвернулась; мне совсем не хотелось, чтобы он видел, как я смеюсь. Он спокойно продолжал:

-Маккелпи, сэр! Мисс Джанет Макелпи, моя тетя, которая всегда была так добра ко мне и которую любила моя мама, — я хочу передать ей деньги, которые оставила мне моя дорогая мама.”Отец, несомненно, хотел, чтобы дело приняло менее серьезный оборот, потому что глаза Руперта блестели от непролитых слез; поэтому после небольшой паузы он сказал с негодованием, которое, как я знала, было наигранным:

“ Неужели ты так быстро забыл свою мать, Руперт, что хочешь отдать самый последний подарок, которым она тебя наградила? Руперт сидел, но он вскочил и встал напротив моего отца, сжав кулаки. Теперь он был совсем бледен, а его глаза смотрели так свирепо, что я подумал, что он причинит моему отцу боль. Он говорил голосом, который не походил на его собственный, таким сильным и глубоким он был.

“Сэр! ” проревел он. Наверное, если бы я был писателем, которым, слава Богу, я не являюсь — мне нет необходимости заниматься черной профессией, — я бы назвал это “прогремевшим”. “Гремел” - более длинное слово, чем “ревел”, и, конечно, помогло бы заработать пенни, который писатель получает за строчку. Отец тоже побледнел и стоял совершенно неподвижно. Руперт пристально смотрел на него целых полминуты — в то время это казалось дольше — и вдруг улыбнулся и сказал, снова садясь:

“ Извини. Но, конечно, ты не понимаешь таких вещей. Затем он продолжил говорить, прежде чем отец успел сказать хоть слово.

“ Давайте вернемся к делу. Поскольку вы, кажется, не понимаете меня, позвольте мне объяснить, что это потому, что я не забываю, что хочу это сделать. Я помню желание моей дорогой мамы сделать тетю Джанет счастливой и хотела бы поступить так же, как она”.

-Тетя Джанет? ” переспросил отец, вполне справедливо насмехаясь над его невежеством. “ Она не твоя тетя. Ведь даже ее сестра, которая была замужем за твоим дядей, была твоей тетей только из вежливости. Я не могла отделаться от ощущения, что Руперт хотел нагрубить моему отцу, хотя его слова были вполне вежливыми. Если бы я был так же крупнее его, как он меня, я бы налетел на него; но он был очень крупным мальчиком для своего возраста. Я сам довольно худой. Мама говорит, что худоба - это “свойство от рождения”.

“Моя тетя Джанет, сэр, - тетя по любви. Вежливость - это слишком мягкое слово, чтобы использовать его в связи с той преданностью, которую она нам оказала. Но мне нет нужды беспокоить вас подобными вещами, сэр. Я полагаю, что мои родственники по ту сторону моего собственного дома вас не касаются. Я - сент-Леджер! Отец выглядел совершенно ошеломленным. Он сидел совершенно неподвижно, прежде чем заговорить.

“ Что ж, мистер Сент-Леджер, я немного подумаю над этим вопросом и вскоре сообщу вам о своем решении. А пока не хотите ли чего-нибудь поесть? Я так понимаю, что, поскольку вы, должно быть, выехали очень рано, вы еще не завтракали? Руперт довольно добродушно улыбнулся:

“ Это правда, сэр. Я не преломлял хлеб со вчерашнего ужина и ужасно проголодался. Отец позвонил в колокольчик и велел лакею, открывшему дверь, прислать экономку. Когда она пришла, отец сказал ей:

“ Миссис Мартиндейл, отведите этого мальчика в свою комнату и накормите его завтраком. Руперт несколько секунд стоял совершенно неподвижно. Его лицо снова покраснело после прежней бледности. Затем он поклонился моему отцу и последовал за миссис Мартиндейл, которая направилась к двери.

Почти час спустя мой отец послал слугу сказать ему, чтобы тот пришел в кабинет. Моя мать тоже была там, и я вернулся с ней. Мужчина вернулся и сказал:

“ Миссис Мартиндейл, сэр, со всем своим почтением желает знать, может ли она поговорить с вами. ” Прежде чем отец успел ответить, мать велела ему привести ее. Экономка, должно быть, была недалеко — такие люди обычно находятся у замочной скважины, — потому что она появилась сразу. Когда она вошла, то остановилась в дверях, присев в реверансе, и выглядела бледной. Отец сказал:

-Ну?-спросиля

“Я подумал, сэр и мэм, что мне лучше подойти и рассказать вам о мастере Сент-Леджере. Я бы пришел сразу, но побоялся вас побеспокоить.

“ Ну? Отец был строг со слугами. Когда я стану главой семьи, я буду топтать их ногами. Вот способ добиться настоящей преданности от слуг!

“ С вашего позволения, сэр, я отвел молодого джентльмена в свою комнату и заказал ему хороший завтрак, потому что я видел, что он умирал с голоду — такой растущий мальчик, к тому же такой высокий! Вскоре его принесли. К тому же это был хороший завтрак! От одного его запаха проголодался даже я. Там были яйца, и ветчина в кляре, и почки на гриле, и кофе, и тосты с маслом, и паштет из слоеного теста...

“ Что касается меню, то этого вполне достаточно, ” сказала мама. - Продолжай!

Когда все было готово и горничная ушла, я придвинул стул к столу и сказал: ‘Теперь, сэр, ваш завтрак готов!’ Он встал и сказал: ”Спасибо, мадам, вы очень добры!" и очень вежливо поклонился мне, как будто я была леди, мэм!"

- Продолжай, - сказала мама.

Затем, сэр, он протянул руку и сказал: “До свидания и спасибо вам", - и взял свою фуражку.

“Но разве вы не собираетесь завтракать, сэр?’ Я спрашиваю.

“Нет, спасибо, мадам, - сказал он. ‘ Я не смог бы есть. here...in я имею в виду этот дом!’ Что ж, мэм, он выглядел таким одиноким, что я почувствовала, как мое сердце растаяло, и я осмелилась спросить его, могу ли я сделать для него что-нибудь из смертных. ‘ Расскажи мне, дорогая, ’ осмелился спросить я. — Я старая женщина, а вы, сэр, всего лишь мальчик, хотя из вас выйдет прекрасный мужчина - как из вашего дорогого, замечательного отца, которого я так хорошо помню, и нежный, как ваша бедная дорогая мать.

“Ты прелесть!" - говорит он; и с этими словами я взяла его руку и поцеловала, потому что я так хорошо помню его бедную дорогую мать, которая умерла всего год назад. Ну, с этими словами он отвернулся, а когда я взяла его за плечи и развернула — он всего лишь маленький мальчик, мэм, несмотря на то, что он такой большой, — я увидела, что по его щекам катятся слезы. С этими словами я положила его голову к себе на грудь — у меня были свои дети, мэм, как вы знаете, хотя все они умерли. Он подошел достаточно охотно и немного поплакал. Затем он выпрямился, и я почтительно встал рядом с ним.

“Передайте мистеру Мелтону, - сказал он, - что я не буду беспокоить его по поводу попечительства".

“Но разве вы сами не скажете ему, сэр, когда увидите его?’ Я говорю.

“Я его больше не увижу, - говорит он. - Я сейчас возвращаюсь!"

“ Ну, мэм, я знал, что он не завтракал, хотя и был голоден, и что он пойдет пешком, когда придет, поэтому я осмелился сказать: ‘Если вы не позволите себе такой вольности, сэр, могу я сделать что-нибудь, чтобы облегчить вам путь? У вас достаточно денег, сэр? Если нет, могу я дать или одолжить вам немного? Я буду очень горд, если вы мне это позволите.

“Да", - говорит он вполне искренне. ‘Если хотите, вы могли бы одолжить мне шиллинг, поскольку у меня нет денег. Я этого не забуду. - Взяв монету, он сказал: - Я верну сумму, хотя никогда не смогу проявить доброту. Монету я оставлю себе. Он взял шиллинг, сэр, — больше он не хотел брать, — а потом попрощался. У двери он повернулся, подошел ко мне, обнял меня, как это делает настоящий мальчик, обнял и сказал:

“Тысячу раз благодарю вас, миссис Мартиндейл, за вашу доброту ко мне, за ваше сочувствие и за то, как вы отзывались о моих отце и матери. - Вы видели, как я плакал, миссис Мартиндейл, - сказал он. - Я не часто плачу: в последний раз это было, когда я вернулся в одинокий дом после того, как мою бедняжку похоронили. Но ни ты, ни кто-либо другой никогда больше не увидит моей слезинки’. И с этими словами он выпрямил свою широкую спину, гордо поднял красивую голову и вышел. Я видел его из окна, шагающим по аллее. Боже мой! но он гордый мальчик, сэр — честь для вашей семьи, сэр, говорю я со всем уважением. И вот, гордый ребенок ушел голодным, и я знаю, что он никогда не потратит этот шиллинг на покупку еды!”

Ты же знаешь, отец не собирался этого допускать, поэтому он сказал ей:

“ Я хотел бы, чтобы вы знали, что он не принадлежит к моей семье. Верно, он связан с нами по женской линии; но мы не причисляем его к моей семье”. Он отвернулся и начал читать книгу. Это было решительное пренебрежение к ней.

Но маме нужно было сказать пару слов, прежде чем миссис Мартиндейл закончила. У матери есть своя гордость, и она не терпит дерзости от подчиненных, а поведение экономки показалось ей довольно самонадеянным. Мама, конечно, не совсем нашего класса, хотя ее родители вполне достойны и невероятно богаты. Она из Далмаллингтонов, жителей солт-Лейк-сити, один из которых получил звание пэра, когда консерваторы ушли. Она сказала экономке:

“ Я думаю, миссис Мартиндейл, что после этого дня мне не понадобятся ваши услуги! И поскольку я не оставляю у себя прислугу, когда увольняю ее, вот ваша месячная заработная плата, подлежащая выплате 25 числа этого месяца, и еще месяц вместо уведомления. Подпишите эту квитанцию. ” Говоря это, она выписывала квитанцию. Другой, не говоря ни слова, подписал ее и протянул ей. Она казалась совершенно ошеломленной. Мама встала и выплыла — именно так двигается мама, когда она в восковой фигуре, — из комнаты.

Чтобы я не забыл об этом, позвольте мне сказать здесь, что уволенная экономка была нанята графиней Салоп уже на следующий день. В качестве пояснения я могу сказать, что граф Салоп, К.Г., который является лордом-лейтенантом графства, завидует положению отца и его растущему влиянию. Отец собирается участвовать в следующих выборах на стороне консерваторов и наверняка вскоре станет баронетом.

Письмо генерал-майора сэра Колина Александра Макелпи, V.C., K.C.B., из Крума, Росс, Северная Каролина, Руперту Сент-Леджеру, эсквайру, 14 лет, Ньюленд-парк, Далвич, Лондон, Южная Каролина

4 июля 1892 года.

Мой Дорогой Крестник,

Мне искренне жаль, что я не могу согласиться с вашей просьбой уступить вашему желанию передать мисс Джанет Макелпи имущество, завещанное вам вашей матерью, попечителем которого я являюсь. Позвольте мне сразу сказать, что, если бы я мог это сделать, я счел бы за честь осуществить такое желание — не потому, что бенефициарий, которого вы бы создали, является моей близкой родственницей. В этом, по правде говоря, и заключается моя настоящая трудность. Я воспользовался доверием, оказанным достопочтенной леди от имени ее единственного сына — сына человека безупречной чести и моего близкого друга, чей сын унаследовал богатое благородство от обоих родителей, и который, я уверен, хотел бы оглянуться на всю свою жизнь как достойный своих родителей и тех, кому его родители доверяли. Я уверен, вы увидите, что, что бы я ни разрешил в отношении кого-либо другого, мои руки связаны в этом вопросе.

А теперь позволь мне сказать, мой дорогой мальчик, что твое письмо доставило мне величайшее удовольствие. Для меня невыразимая радость находить в сыне вашего отца — мужчине, которого я любил, и мальчике, которого я люблю, — ту же душевную щедрость, которая вызывала любовь вашего отца ко всем его товарищам, как старым, так и молодым. Что бы ни случилось, я всегда буду гордиться тобой; и если меч старого солдата — это все, что у меня есть — может когда-либо чем-либо послужить тебе, он и жизнь его владельца принадлежат тебе и будут принадлежать, пока жизнь остается за ним.

Мне грустно думать, что Джанет не может благодаря моему поступку обрести ту легкость и спокойствие духа, которые приходят от компетентности. Но, мой дорогой Руперт, еще через семь лет ты станешь совершеннолетним. Тогда, если вы придерживаетесь того же мнения — а я уверен, что вы не изменитесь, — вы, будучи сами себе хозяином, можете свободно поступать, как вам заблагорассудится. Тем временем, чтобы обезопасить, насколько это возможно, мою дорогую Джанет от любых неблагоприятных ударов судьбы, я отдал распоряжение моему фактору раз в полгода перечислять Джанет полную половину того дохода, который может быть получен в любой форме от моего поместья Крум. К сожалению, я должен сказать, что он сильно заложен; но из того, что есть — или может быть свободным от расходов, связанных с закладной, — я надеюсь, ей останется хотя бы что-то. И, мой дорогой мальчик, я могу откровенно сказать, что для меня истинное удовольствие от того, что мы с тобой можем быть связаны еще одними узами в этом объединении целей. Я всегда хранил тебя в своем сердце, как если бы ты был моим собственным сыном. Позволь мне сказать тебе сейчас, что ты поступил так, как я хотел бы, чтобы поступил мой собственный сын, если бы мне посчастливилось иметь такового. Благослови тебя Господь, моя дорогая.

Всегда твой,

Колин Алекс. Макелпи.

Письмо Роджера Мелтона из Опеншоу-Грейндж Руперту Сент-Леджеру, эсквайру, 14 лет, Ньюленд-парк, Далвич, Лондон, Южная Каролина

1 июля 1892 года.

Мой дорогой Племянник,

Ваше письмо от 30-го числа. получено. Я тщательно рассмотрел изложенный вопрос и пришел к выводу, что мои обязанности доверенного лица не позволяют мне дать полное согласие, как вы того желаете. Позвольте мне объяснить. Завещательница, составляя свое завещание, имела в виду, что то состояние, которым она располагала, должно быть использовано для предоставления вам, ее сыну, таких льгот, какие должен обеспечивать ее годовой доход. С этой целью и для защиты от расточительности или глупости с вашей стороны, или, более того, от любой щедрости, какой бы достойной она ни была, которая могла бы обнищать вас и тем самым разрушить ее благожелательные намерения относительно вашего образования, комфорта и будущих благ, она не передала поместье непосредственно в ваши руки, предоставив вам поступать так, как вы сочтете нужным. Но, напротив, она доверила все это в руки людей, которые, по ее мнению, должны были быть достаточно решительными и сильными, чтобы осуществить ее намерение, даже вопреки любым уговорам или давлению, которые могли быть использованы в обратном направлении. Следовательно, поскольку она намеревалась, чтобы назначенные ею попечители использовали в ваших интересах проценты, ежегодно начисляемые с находящегося в распоряжении капитала, и только (как конкретно указано в завещании), чтобы по достижении вами совершеннолетия вверенный нам капитал был передан вам в целости и сохранности, я нахожу своим долгом неукоснительно придерживаться данных указаний. Я не сомневаюсь, что мои соучредители рассматривают этот вопрос точно в таком же свете. Таким образом, в сложившихся обстоятельствах у нас, попечителей, есть не только единый долг по отношению к вам как к объекту желаний наследодателя, но и друг к другу в отношении способа выполнения этого долга. Следовательно, я полагаю, что принятие того, что кто-либо из нас должен избрать приятный для себя курс, который повлек бы или может повлечь за собой жесткое противодействие со стороны других соучредителей, не соответствовало бы духу фонда или нашим собственным идеям. Каждый из нас должен выполнять неприятную часть этой обязанности без страха и снисхождения. Вы, конечно, понимаете, что время, которое должно пройти, прежде чем вы вступите в полное владение своим имуществом, ограничено. Поскольку по условиям завещания мы должны передать вам наше доверительное управление, когда вам исполнится двадцать один год, осталось всего семь лет. Но до тех пор, хотя я с радостью выполнил бы ваши пожелания, если бы мог, я должен придерживаться долга, который взял на себя. По истечении этого срока вы будете совершенно свободны отказаться от своего имущества без протеста или комментариев со стороны кого бы то ни было.

Теперь, выразив настолько ясно, насколько я могу, ограничения, которыми я связан в отношении всего вашего имущества, позвольте мне сказать, что любым другим способом, который находится в моей власти или на мое усмотрение, я буду очень рад видеть исполнение ваших пожеланий, насколько это зависит от меня. Более того, я обязуюсь использовать то влияние, которым я могу обладать на моих соучредителей, чтобы побудить их придерживаться аналогичного взгляда на ваши пожелания. По моему мнению, вы вполне вольны распоряжаться своей собственностью по-своему. Но поскольку до тех пор, пока вы не достигнете совершеннолетия, у вас есть только пожизненное пользование по завещанию вашей матери, вы вольны распоряжаться только ежегодным приростом. Со своей стороны, как попечители, мы в первую очередь оплачиваем эту прибавку, которая будет использована на ваше содержание, одежду и образование. Что касается того, что может оставаться в течение каждого полугодия, вы вольны поступать с этим по своему усмотрению. Получив от вас письменное разрешение вашим попечителям, если вы пожелаете, чтобы вся сумма или какая-либо ее часть была выплачена мисс Джанет Макелпи, я прослежу, чтобы это было осуществлено. Поверьте мне, что наш долг - защищать совокупность имущества, и с этой целью мы не имеем права действовать по каким-либо инструкциям, ставящим его под угрозу. Но на этом наша гарантия заканчивается. Во время нашей опеки мы можем иметь дело только с корпусом. Кроме того, чтобы не допустить возникновения какой-либо ошибки с вашей стороны, мы можем иметь дело с любыми общими инструкциями только до тех пор, пока они не будут отозваны. Вы можете и должны иметь право изменять свои инструкции или разрешения в любое время. Таким образом, мы должны руководствоваться вашим последним документом.

Что касается общего принципа, лежащего в основе вашего желания, я воздержусь от комментариев. Вы вольны поступать по своему усмотрению. Я вполне понимаю, что ваш порыв благороден, и я полностью верю, что он созвучен тому, что всегда было желаниями моей сестры. Если бы она, к счастью, была жива и ей пришлось судить о ваших намерениях, я убежден, что она одобрила бы их. Поэтому, мой дорогой племянник, если ты того пожелаешь, я буду счастлив ради нее, а также ради тебя самого, выплатить за твой счет (как конфиденциальное дело между нами), но из моего собственного кармана сумму, равную той, которую ты желаешь перевести мисс Джанет Макелпи. Получив от вас весточку, я буду знать, как поступить в этом вопросе. Со всеми наилучшими пожеланиями,

Поверь мне, так оно и есть,

Твой любящий дядя,

Роджер Мелтон.

Руперту Сент-Леджеру, эсквайру

Письмо от Руперта Леджера отправлено Роджеру Мелтону,

5 июля 1892 года.

Мой дорогой дядя,

Сердечно благодарю вас за ваше любезное письмо. Я вполне понимаю и теперь вижу, что мне не следовало просить вас как доверенного лица о подобных вещах. Я ясно вижу ваш долг и согласен с вашим взглядом на него. Прилагаю письмо, адресованное моим попечителям, с просьбой ежегодно выплачивать мисс Джанет Макелпи по этому адресу до дальнейших указаний ту сумму, которая останется от процентов по завещанию моей матери, за вычетом тех расходов, которые вы сочтете необходимыми для моего содержания, одежды и образования, вместе с суммой в один фунт стерлингов в месяц, которую моя дорогая мама всегда давала мне на личное пользование — “карманные деньги”, как она это называла.

Что касается вашего самого доброго и великодушного предложения передать моей дорогой тете Джанет сумму, которую я бы выделил сам, если бы это было в моих силах, я благодарю вас самым искренним образом, как за мою дорогую тетю (которой, конечно, я не упомяну об этом, если вы специально не разрешите мне), так и за себя. Но, на самом деле, я думаю, что будет лучше не предлагать этого. Тетя Джанет очень гордая и не примет никаких льгот. Со мной, конечно, все по-другому, потому что с тех пор, как я был маленьким ребенком, она была мне как другая мать, и я очень люблю ее. С тех пор как умерла моя мать — а она, конечно, была для меня всем — не было никого другого. И в такой любви, как наша, гордости нет места. Еще раз благодарю тебя, дорогой дядя, и да благословит тебя Бог.

Твой любящий племянник,

Руперт прислал Леджера.

РЕКОРД ЭРНЕСТА РОДЖЕРА ХЭЛБАРДА МЕЛТОНА — Продолжение.

И теперь ты единственный из детей сэра Джеффри, Роджер. Он был третьим ребенком и третьим сыном, единственной дочерью Пейшенс, родившейся через двадцать лет после последнего из четырех сыновей. Что касается Роджера, я приведу все, что слышал о нем от моего отца и деда. От моей двоюродной бабушки я ничего не слышал, я был очень маленьким ребенком, когда она умерла; но я помню, что видел ее, но только один раз. Очень высокая, красивая женщина чуть за тридцать, с очень темными волосами и светлыми глазами. Кажется, они были серыми или голубыми, но я не могу вспомнить, какими именно. Она выглядела очень гордой и надменной, но я должен сказать, что она была очень мила со мной. Я помню, что очень ревновал Руперта, потому что его мать выглядела такой выдающейся. Руперт был на восемь лет старше меня, и я боялась, что он побьет меня, если я скажу что-нибудь, что ему не понравится. Поэтому я молчал, за исключением тех случаев, когда забывал об этом, и Руперт сказал очень недоброжелательно, и, я думаю, очень несправедливо, что я был “угрюмым маленьким зверем”. Я не забыл этого и не собираюсь забывать. Впрочем, не имеет большого значения, что он сказал или подумал. Вот он там — если он вообще там, — где никто не может его найти, без денег или вообще без ничего, потому что то немногое, что у него было, он поселил, когда достиг совершеннолетия, на Макскелпи. Он хотел передать это ей, когда умерла его мать, но отец, который был попечителем, отказался; а дядя Роджер, как я его называю, который тоже является попечителем, считал, что попечители не имеют права позволить Руперту отказаться от своего брака, как я это называл, пошутив над отцом, когда он назвал это наследством. Старый сэр Колин Макскелпи, который является третьим, сказал, что не может принимать никакого участия в таком разрешении, поскольку Макскелпи приходится ему племянницей. Он грубый старик. Я помню, когда, не помня о его родстве, я заговорил о Макскелпи, он заехал мне по уху, отчего я отлетел через всю комнату. Его виски очень крепкое. Я так и слышу, как он говорит: “Попробуй-ка вести себя еще мягче, и не делай ничего плохого, ты, юный болван, или я тебе морду сверну!” Отец, я видел, был очень обижен, но ничего не сказал. Я думаю, он вспомнил, что генерал - член Виктории и любил драться на дуэлях. Но чтобы показать, что это не его вина, он свернул мне ухо - и то же самое ухо тоже! Я полагаю, он думал, что это было справедливо! Но будет правильным сказать, что впоследствии он загладил свою вину. Когда генерал ушел, он дал мне пятифунтовую банкноту.

Я не думаю, что дядя Роджер был очень доволен тем, как Руперт отнесся к наследству, потому что я не думаю, что он когда-либо видел его с того дня и по сей день. Возможно, конечно, это было потому, что Руперт сбежал вскоре после этого; но я расскажу об этом, когда приду к нему. В конце концов, почему мой дядя должен беспокоиться о нем? Он вовсе не Мелтон, и я буду главой Дома — конечно, когда Господь сочтет нужным забрать отца к Себе! У дяди Роджера куча денег, и он никогда не был женат, так что, если он хочет направить их в нужное русло, у него не должно возникнуть никаких проблем. Он заработал свои деньги на том, что он называет “восточной торговлей”. Это, насколько я могу судить, охватывает Левант и все к востоку от него. Я знаю, что у него есть то, что в торговых кругах называют “домами”, в самых разных местах — Турции, Греции и вокруг них, Марокко, Египте, Южной России и Святой Земле; затем в Персии, Индии и вокруг нее; Херсонесе, Китае, Японии и на островах Тихого океана. Не следует ожидать, что мы, землевладельцы, можем много знать о торговле, но мой дядя охватывает — или, увы! Я должен сказать “охватил” — большую территорию, могу вам сказать. Дядя Роджер был очень мрачным человеком, и если бы меня не воспитывали так, чтобы я старался быть добрым к нему, я бы никогда не осмелился заговорить с ним. Но когда я был ребенком, отец и мать — особенно мать — заставляли меня навещать его и быть с ним ласковым. Насколько я помню, он никогда не был даже вежлив со мной — сварливый старый медведь! Но, с другой стороны, он вообще никогда не видел Руперта, так что, как я понимаю, мастер Р. ... вообще выбыл из борьбы за завещание. Когда я видел его в последний раз, он был откровенно груб. Он обращался со мной как с мальчишкой, хотя мне было уже восемнадцать. Я вошел в его кабинет без стука; и, не поднимая глаз от своего стола, за которым он что-то писал, он сказал: “Убирайся! Почему ты смеешь беспокоить меня, когда я занят? Убирайся, и будь ты проклят! Я ждал на месте, готовый пронзить его взглядом, когда он поднимет голову, потому что я не могу забыть, что когда мой отец умрет, я стану главой своего Дома. Но когда он это сделал, трансфиксация была невозможна. Он сказал довольно хладнокровно:

“О, это ты, да? Я думал, это один из моих помощников. Садись, если хочешь меня видеть, и подожди, пока я не буду готов”. Поэтому я сел и стал ждать. Отец всегда говорил, что я должен попытаться умиротворить и угодить своему дяде. Отец - очень проницательный человек, а дядя Роджер - очень богатый.

Но я не думаю, что дядя Р.... такой проницательный, каким себя считает. Иногда он совершает ужасные ошибки в бизнесе. Например, несколько лет назад он купил огромное поместье на Адриатике, в стране, которую они называют “Страной Голубых гор”. По крайней мере, он говорит, что купил его. Он сказал об этом отцу по секрету. Но он не предъявил никаких документов о праве собственности, и я очень боюсь, что его “подставили”. Для меня это была плохая работа, потому что отец считает, что заплатил за нее огромную сумму, а поскольку я его законный наследник, это значительно сокращает его имеющееся состояние.

А теперь о Руперте. Как я уже говорил, он сбежал, когда ему было около четырнадцати, и мы не слышали о нем много лет. Когда мы — или, скорее, мой отец — услышали о нем, это было нехорошее известие. Он ходил юнгой на парусном судне вокруг Горна. Затем он присоединился к исследовательской группе в центре Патагонии, затем к другой на Аляске и к третьей на Алеутских островах. После этого он отправился через Центральную Америку, а затем в Западную Африку, на острова Тихого океана, в Индию и еще во многие другие места. Мы все знаем мудрость пословицы о том, что “Катящийся камень не обрастает мхом”; и, конечно, если в мхе есть хоть какая-то ценность, кузен Руперт умрет бедняком. В самом деле, ничто не устоит перед его идиотской, хвастливой расточительностью. Посмотрите, каким образом, достигнув совершеннолетия, он передал все небольшое состояние своей матери Макскелпи! Я уверена, что, хотя дядя Роджер ничего не сказал моему отцу, который, как глава нашего Дома, конечно, должен был быть проинформирован, он был недоволен. Моя мать, у которой само по себе неплохое состояние, и у которой хватило ума держать его под своим контролем — поскольку я должен унаследовать его, а это не входит в наследство, поэтому я совершенно беспристрастен, — я могу одобрить ее энергичное поведение в этом вопросе. Во всяком случае, мы никогда не были особого мнения о Руперте, но теперь, когда он стоит на пути к бедности и, следовательно, представляет собой опасную помеху, мы смотрим на него как на совершенно постороннего человека. Мы знаем, кто он на самом деле. Что касается меня, то я ненавижу и презираю его. Сейчас мы на него злимся, потому что нас всех держат в напряжении из-за Завещания моего дорогого дяди Роджера. Мистер Трент, адвокат, который вел дела моего дорогого дяди и которому принадлежит Завещание, говорит, что необходимо знать, где найти каждого возможного бенефициара, прежде чем обнародовать Завещание, поэтому нам всем приходится ждать. Это особенно тяжело для меня, законного наследника. Со стороны Руперта действительно очень опрометчиво вот так держаться в стороне. Я написал об этом старому Макскелпи, но он, казалось, ничего не понял или вообще не встревожился — он не наследник! Он сказал, что, вероятно, Руперт Сент Леджер — он тоже придерживается старого написания — не знал о смерти своего дяди, иначе он предпринял бы шаги, чтобы облегчить нашу тревогу. Несомненно, наша тревога! Мы не беспокоимся; мы только хотим знать. И если мы — и особенно я, — испытывающие все раздражение от мыслей о отвратительных и несправедливых смертных обязанностях, встревожены, то так и должно быть. Что ж, в любом случае, его ждет горькое разочарование, и он сядет на место, когда все-таки вернется и обнаружит, что он нищий без надежды!

* * * *

Сегодня мы (отец и я) получили письма от мистера Трента, в которых сообщалось, что местонахождение “мистера Трента неизвестно". Руперт Сент-Леджер” был обнаружен, и что ему было отправлено письмо, раскрывающее факт смерти бедного дяди Роджера. Когда о нем слышали в последний раз, он был на Титикаке. Так что одному богу известно, когда он может получить письмо, в котором “его просят немедленно вернуться домой, но дают ему только ту информацию о Завещании, которая уже была предоставлена каждому члену семьи завещателя”. И это ноль. Осмелюсь предположить, что нам придется ждать несколько месяцев, прежде чем мы завладеем поместьем, которое принадлежит нам. Это очень плохо!

Письмо Эдварда Бингема Трента Эрнесту Роджеру Хэлбарду Мелтону.

176, линкольнс Инн Филдс,

28 декабря 1906 года.

Уважаемый сэр,

Я рад иметь возможность сообщить вам, что я только что получил письмо от мистера Руперта Сент-Леджера о том, что он намеревался покинуть Рио-де-Жанейро на пароходе Amazon Королевской почтовой компании 15 декабря. Далее он заявил, что телеграфирует непосредственно перед отъездом из Рио-де-Жанейро, чтобы сообщить, в какой день ожидается прибытие корабля в Лондон. Поскольку все остальные, возможно заинтересованные в Завещании покойного Роджера Мелтона, и чьи имена указаны мне в его инструкциях относительно оглашения Завещания, были уведомлены и выразили свое намерение присутствовать на этом мероприятии, получив уведомление о времени и месте, теперь я прошу сообщить вам, что по полученной телеграмме дата прибытия в Лондонский порт назначена на 1 января prox. Поэтому я прошу уведомить вас, с учетом переноса из-за не прибытия Amazon, оглашение Завещания покойного Роджера Мелтона, эсквайра, состоится в моем офисе в четверг, 3 января приблизительно, в одиннадцать часов утра.

Я имею честь быть, сэр,

Искренне ваш,

Эдвард Бингем Трент.

Эрнесту Роджеру Хэлбарду Мелтону, эсквайру,

Хамкрофт,

Салоп.

Кабель:

Руперт отправил Леджера к Эдварду Бингему Тренту.

Amazon прибывает в Лондон 1 января. Отправлено Леджером.

Телеграмма (согласно Lloyd's):

Руперт отправил Леджера к Эдварду Бингему Тренту.

Ящерица,

31декабря.

Amazon прибывает в Лондон завтра утром. Все хорошо.—Леджер.

Телеграмма: Эдвард Бингем Трент Эрнесту Роджеру Хэлбарду Меллону.

Прибыл Руперт Сент Леджер. Оглашение завещания состоится, как и было условлено.—Трент.

РЕКОРД ЭРНЕСТА РОДЖЕРА ХЭЛБАРДА МЕЛТОНА.

4 января 1907 года.

Оглашение завещания дяди Роджера закончено. Отец получил копию письма мистера Трента ко мне, а также телеграмму и две телеграммы, вклеенные в эту Запись. Мы оба терпеливо ждали до третьего, то есть ничего не говорили. Единственным нетерпеливым членом нашей семьи была моя мать. Она действительно говорила такие вещи, что, будь здесь старина Трент, у него покраснели бы уши. Она сказала, что это нелепая бессмыслица - откладывать оглашение Завещания и заставлять Наследника ждать прибытия малоизвестного человека, который даже не был членом семьи, поскольку не носил этого имени. Я не думаю, что это вполне уважительно по отношению к тому, кто когда-нибудь станет главой Дома! Мне показалось, что терпение отца лопнуло, когда он сказал: “Правда, моя дорогая, правда!” - встал и вышел из комнаты. Некоторое время спустя, проходя мимо библиотеки, я услышал, как он ходит взад-вперед.

Мы с отцом отправились в город днем в среду, 2 января. Остановились, конечно, в Claridge's, где мы всегда останавливаемся, когда приезжаем в город. Мама тоже хотела приехать, но отец решил, что лучше не стоит. Она не соглашалась оставаться дома, пока мы оба не пообещаем отправить ей отдельные телеграммы после прочтения.

Без пяти одиннадцать мы вошли в кабинет мистера Трента. Отец не захотел уходить минутой раньше, так как сказал, что это дурной тон - проявлять нетерпение в любое время, но больше всего - при оглашении завещания. Это была отвратительная работа, потому что нам пришлось полчаса обходить все окрестности, прежде чем пришло время, чтобы не прийти слишком рано.

Когда мы вошли в комнату, то обнаружили там генерала сэра Колина Макелпи и крупного мужчину, очень загорелого, которого я принял за Руперта Сент-Леджера — не очень похвальная связь, как мне показалось! Он и старина Макелпи позаботились о том, чтобы успеть вовремя! Как мне показалось, довольно низко. Мистер Сент-Леджер читал письмо. Очевидно, он пришел совсем недавно, потому что, хотя и казался нетерпеливым, он был только на первой странице, и я видел, что листов было много. Он не поднял глаз, когда мы вошли, или пока не дочитал письмо; и вы можете быть уверены, что ни я, ни мой отец (который, как глава Дома, должен был бы пользоваться от него большим уважением) не потрудились подойти к нему. В конце концов, он нищий и расточитель, и он не имеет чести носить наше Имя. Однако генерал вышел вперед и сердечно приветствовал нас обоих. Он, очевидно, забыл — или притворился, что забыл, — как невежливо он когда-то обращался со мной, потому что разговаривал со мной вполне дружелюбно - как мне показалось, более тепло, чем с отцом. Мне было приятно, что со мной так любезно поговорили, потому что, в конце концов, какими бы ни были его манеры, он выдающийся человек — получил виконтский орден и титул баронета. Последнее он получил не так давно, после Пограничной войны в Индии. Однако я сам не был склонен к сердечности. Я не забыл его грубости и подумал, что он, возможно, подлизывается ко мне. Я знал, что, когда у меня будут миллионы моего дорогого дяди Роджера, я стану довольно важной персоной; и, конечно, он тоже это знал. Так что я поквитался с ним за его прежнюю дерзость. Когда он протянул мне руку, я вложил в нее один палец и сказал: “Здравствуйте”. Он сильно покраснел и отвернулся. В конце концов они с отцом уставились друг на друга, так что никто из нас не жалел, что расстался с ним. Все это время мистер Сент-Леджер, казалось, ничего не видел и не слышал, а продолжал читать свое письмо. Я подумал, что старый Макскелпи собирается втянуть его в это дело между нами, потому что, когда он отвернулся, я услышал, как он что-то сказал себе под нос. Это прозвучало как “Помогите!”, но мистер С. не услышал. Он, конечно, не обратил на это внимания.

Поскольку Маки и мистер С. сидели совершенно молча, не глядя на нас, а отец сидел в другом конце комнаты, подперев подбородок рукой, и поскольку я хотел показать, что мне безразличны эти два "С", я достал этот блокнот и продолжил Запись, доведя ее до этого момента.

ЗАПИСЬ —Продолжение.

Закончив писать, я посмотрел на Руперта.

Увидев нас, он вскочил, подошел к отцу и довольно тепло пожал ему руку. Отец принял его очень холодно. Руперт, однако, казалось, не заметил этого, но сердечно подошел ко мне. В тот момент я был занят чем-то другим и сначала не заметил его руки; но как раз в тот момент, когда я смотрел на нее, часы пробили одиннадцать. Пока они били, в комнату вошел мистер Трент. Следом за ним шел его клерк, неся запертую жестяную коробку. Там были еще двое мужчин. Он поклонился нам всем по очереди, начиная с меня. Я стоял напротив двери; остальные рассредоточились по комнате. Отец сидел неподвижно, но сэр Колин и мистер Сент-Леджер поднялись. Мистер Трент никому из нас не пожал руки — даже мне. Ничего, кроме его почтительного поклона. Насколько я понимаю, таков этикет адвоката в подобных официальных случаях.

Он сел в конце большого стола в центре комнаты и попросил нас сесть вокруг. Отец, разумеется, как глава Семьи, занял место по правую руку от него. Сэр Колин и Сент-Леджер перешли на другую сторону, причем первый занял место рядом с адвокатом. Генерал, конечно, знает, что баронет имеет преимущество на церемонии. Возможно, когда-нибудь я сам стану баронетом и должен знать эти вещи.

Клерк взял ключ, который протянул ему хозяин, открыл жестяную коробку и достал оттуда пачку бумаг, перевязанную красной лентой. Это он положил перед адвокатом, а пустую коробку поставил позади себя на пол. Затем он и другой мужчина сели за дальний конец стола; последний достал большой блокнот и несколько карандашей и положил их перед собой. Мистер Трент снял ленту со стопки бумаг, которую положил на некотором расстоянии перед собой. Он взял запечатанный конверт сверху, сломал печать, вскрыл конверт и достал из него пергамент, в складках которого было несколько запечатанных конвертов, которые он положил стопкой перед другой бумагой. Затем он развернул пергамент и положил его перед собой внешней стороной вверх. Он поправил очки и сказал:

“Джентльмены, запечатанный конверт, который вы видели, как я вскрывал, подписан: "Моя последняя воля и завещание — Роджеру Мелтону, июнь1906 года’. Этот документ, — я держу его в руках, — выглядит следующим образом:

“Я, Роджер Мелтон из Опеншоу-Грейндж в графстве Дорсет; из дома номер сто двадцать три по Беркли-сквер в Лондоне; и из Замка Виссарион в Стране Голубых гор, находясь в здравом уме, составляю эту свою Последнюю Волю и Завещание в этот день, понедельник, одиннадцатого числа июня месяца тысяча девятьсот шестого года от Рождества Христова, в офисе моего старого друга и адвоката Эдварда Бингема Трента в доме номер сто семьдесят шесть по Линкольнс-Инн-Филдс в Лондоне, настоящим аннулирую все другие завещания, которые я мог иметь ранее ". составил и передаю это как свою единственную и последнюю Волю, распоряжаясь своим имуществом следующим образом:

“1. Моему родственнику и племяннику Эрнесту Хэлбарду Мелтону Эсквайру, мировому судье Хамкрофта, графство Салоп, в его единоличное пользование и в его пользу сумму в двадцать тысяч фунтов стерлингов, свободную от всех пошлин, налогов и сборов, которые будут выплачены из моих пятипроцентных облигаций города Монреаль, Канада.

“2. Моему уважаемому другу и коллеге в качестве доверенного лица по Завещанию моей покойной сестры Пейшенс, покойной вдовы покойного капитана Руперта Леджера, который скончался раньше нее, генерал-майору сэру Колину Александру Макелпи, баронету, кавалеру Креста Виктории, кавалеру ордена Бани из Крума в графстве Росс, Шотландия, сумму в двадцать тысяч фунтов стерлингов без каких-либо налогов и сборов; она будет выплачена из моих пятипроцентных облигаций города Торонто, Канада.

“3. Мисс Джанет Макелпи, проживающей в настоящее время в Круме, графство Росс, Шотландия, сумму в двадцать тысяч фунтов стерлингов, свободную от всех пошлин, налогов и сборов, которые будут выплачены из моих пятипроцентных облигаций Совета Лондонского графства.

“4. Различным лицам, благотворительным организациям и попечителям, указанным в списке, приложенном к настоящему завещанию, с пометкой A. различные суммы, упомянутые в нем, все без уплаты пошлин, налогов и других сборов”.

Здесь мистер Трент зачитал приведенный ниже список и объявил для нашего немедленного понимания ситуации общую сумму в двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Многие из бенефициаров были старыми друзьями, товарищами, иждивенцами и слугами, некоторым из них были оставлены довольно крупные суммы денег и особые предметы, такие как диковинки и картины.

“5. Моему родственнику и племяннику Эрнесту Роджеру Хэлбарду Мелтону, проживающему в настоящее время в доме своего отца в Хамкрофт-Салоп, сумму в десять тысяч фунтов стерлингов.

“6. Моему старому и ценному другу Эдварду Бингему Тренту из сто семьдесят шестой Линкольнс Инн Филдс сумма в двадцать тысяч фунтов стерлингов, освобожденная от всех пошлин, налогов и сборов, которые будут выплачены из моих пятипроцентных облигаций города Манчестера, Англия.

“‘7. Моему дорогому племяннику Руперту Сент-Леджеру, единственному сыну моей дорогой сестры Пейшенс Мелтон от ее брака с капитаном Рупертом, Леджер отправил сумму в тысячу фунтов стерлингов. Я также завещаю упомянутому Руперту Сентлу Леджеру дополнительную сумму при условии его принятия условий письма, адресованного ему с пометкой "Б" и оставленного на хранение вышеупомянутому Эдварду Бингхэму Тренту, и это письмо является неотъемлемой частью настоящего моего Завещания. В случае непринятия условий такого письма, я разрабатываю и завещаю все суммы и имущество, зарезервированные в нем, назначенным настоящим исполнителям Колину Александру Макелпи и Эдварду Бингхэму Тренту в доверительное управление для распределения их в соответствии с условиями письма, находящегося на хранении у Эдварда Бингхэма Трента с пометкой С, и в настоящее время помещенного с моей печатью в запечатанный конверт, содержащий мою последнюю Волю, которая будет храниться на хранении у упомянутого Эдварда Бингхэма Трента, и в котором упомянутая буква С также является неотъемлемой частью моего Завещания. И в случае возникновения каких-либо сомнений относительно моего окончательного намерения распорядиться моей собственностью вышеупомянутые Исполнители должны иметь полную власть организовывать и распоряжаться всеми такими вопросами, которые могут показаться им наилучшими, без дальнейшего обжалования. И если какой-либо бенефициар по настоящему Завещанию оспорит то же самое завещание или любую его часть или оспорит его действительность, он утрачивает право на наследство, переданное ему по настоящему завещанию, и любое такое завещание прекращает свое действие и становится недействительным по сути.

“‘8. Для надлежащего соблюдения законов и обязанностей, связанных с процедурой составления завещания, и для сохранения моих секретных трастов в тайне я приказываю своим Душеприказчикам выплатить все сборы, связанные со смертью, имуществом, урегулированием споров, наследованием, наследованием или другими пошлинами, какие бы то ни было выплаты на остаток моего имущества сверх уже названных завещаний, в размере, взимаемом в случае с самыми дальними родственниками или незнакомцами по крови.

“‘9. Настоящим я назначаю своими Душеприказчиками генерал-майора сэра Колина Александра Макелпи, баронета из Крума в графстве Росс, и Эдварда Бингема Трента, адвоката сто семьдесят шестой Линкольнс Инн Филдс, Лондон, Вест-Сентрал, с полным правом действовать по своему усмотрению при любых обстоятельствах, которые могут возникнуть при исполнении моих пожеланий, выраженных в настоящем Завещании. В качестве вознаграждения за свои услуги в качестве Душеприказчиков каждый из них должен получить из общего имущества сумму в размере ста тысяч фунтов стерлингов, свободную от каких бы то ни было пошлин и наложения.

“12. Два Меморандума, содержащиеся в письмах, помеченных буквами B и C, являются неотъемлемыми частями настоящей "Моей последней воли", в конечном счете, находятся в стадии утверждения Завещания, которое следует рассматривать как пункты 10 и 11 этого Завещания. Конверты помечены B и C как на конверте, так и на содержимом, и содержимое каждого озаглавлено следующим образом: B следует читать как пункт 10 моего Завещания, а другой C следует читать как пункт 11 моего Завещания.

“13. Если кто-либо из вышеупомянутых Исполнителей умрет до истечения вышеуказанных полутора лет с даты оглашения моего Завещания или до выполнения Условий, изложенных в Письме С, оставшийся Исполнитель получит все Права и Обязанности, возложенные моим Завещанием на обоих. И если оба Душеприказчика умрут, то вопрос толкования и исполнения всех вопросов, связанных с этой моей Последней Волей, на данный момент остается за лордом-канцлером Англии или за тем, кого он может назначить для этой цели.

“Это мое Последнее завещание оглашено мной в первый день января тысяча девятьсот седьмого года от рождества Господа Нашего.

“Роджер Мелтон.

“Мы, Эндрю Росситер и Джон Колсон, присутствующие здесь в присутствии друг друга и Завещателя, видели, как Завещатель Роджер Мелтон подписал и скрепил печатью этот документ. В подтверждение этого мы настоящим называем наши имена

“Эндрю Росситер, клерк лондонского университета на Примроуз-авеню, 9

-“Джон Колсон, смотритель дома 176 по Линкольнс-Инн-Филдс и служитель церкви Святой Табиты в Клеркенуэлле, Лондон”.

Закончив чтение, мистер Трент сложил все бумаги вместе и снова перевязал их красной лентой в пачку. Держа сверток в руке, он встал, сказав при этом:

“ Это все, джентльмены, если только кто-нибудь из вас не пожелает задать мне какие-либо вопросы; в этом случае я, конечно, отвечу, насколько это в моих силах. Я попрошу вас, сэр Колин, остаться со мной, поскольку нам нужно уладить кое-какие дела, или договориться о времени, когда мы сможем встретиться для этого. И вы также, мистер Сент-Леджер, поскольку я хочу передать вам это письмо. Необходимо, чтобы вы открыли его в присутствии исполнителей, но нет необходимости в присутствии кого-либо еще”.

Первым заговорил мой отец. Конечно, как джентльмен с положением в графстве и состоянием, которого иногда просят занять место председателя на Заседаниях — разумеется, когда на них нет никого с титулом, — он обнаружил, что обязан высказаться первым. Старик Макелпи занимает более высокое положение; но это было семейное дело, в котором мой отец является главой Дома, в то время как старик Макелпи - всего лишь посторонний, привлеченный к нему, да и то только со стороны прялки, женой младшего брата человека, вступившего в нашу семью. Отец говорил с тем же выражением лица, с каким он задает важные вопросы свидетелям на ежеквартальных заседаниях.

“Я хотел бы прояснить некоторые моменты. Адвокат поклонился (он получает свои 120 тысяч любым способом, так что может позволить себе быть елейно—учтивым, я полагаю, он назвал бы это); поэтому отец посмотрел на листок бумаги у него в руке и спросил:

- Сколько составляет стоимость всего имущества?

Адвокат ответил быстро, как мне показалось, довольно грубо. Он покраснел и на этот раз не поклонился; я полагаю, что у человека его класса не более чем очень ограниченный запас манер:

“ Этого, сэр, я не вправе вам сказать. И могу сказать, что не стал бы, даже если бы мог.

“ Это миллион? - снова спросил отец. На этот раз он разозлился и покраснел еще больше, чем старый адвокат. Адвокат сказал в ответ, на этот раз очень тихо:

“А, это перекрестный допрос. Позвольте мне сказать, сэр, что никто не может знать этого до тех пор, пока бухгалтеры, которые будут назначены для этой цели, не проверят дела наследодателя на сегодняшний день ”.

Мистер Руперт Сент-Леджер, который все это время выглядел более рассерженным, чем даже адвокат или мой отец — хотя я не могу себе представить, на что он должен был сердиться, — стукнул кулаком по столу и поднялся, словно собираясь что-то сказать, но, увидев старого Макелпи и адвоката, снова сел. Мем.— Эти трое, кажется, слишком хорошо согласуются. Я должен внимательно следить за ними. В то время я больше не думал об этой части, потому что отец задал другой вопрос, который меня очень заинтересовал:

“Могу я спросить, почему нам не показали другие пункты Завещания? Адвокат тщательно протер очки большим шелковым носовым платком, прежде чем ответить:

“ Просто потому, что к каждому из двух писем, помеченных буквами "B" и "C’, приложены инструкции относительно их вскрытия и сохранения в секрете их содержимого. Я обращаю ваше внимание на то, что оба конверта запечатаны и что завещатель и оба свидетеля подписали свои имена на клапане каждого конверта. Я их зачитаю. Письмо с пометкой ‘Б’, адресованное "Руперту Сент-Леджеру", подписано следующим образом:

“Это письмо должно быть передано Руперту Сент-Леджеру Попечителями и вскрыто им в их присутствии. Он должен снять такую копию или сделать такие пометки, какие пожелает, а затем передать письмо вместе с конвертом Исполнителям, которые должны немедленно прочитать его, при этом каждый из них имеет право сделать копию или пометки, если пожелает. Затем письмо должно быть вложено обратно в конверт, а письмо и конверт должны быть помещены в другой конверт, на котором снаружи должно быть указано его содержание и на клапане должны быть подписи обоих Исполнителей и упомянутого Руперта Сент-Леджера.

“‘(Подпись) Роджер Мелтон 1/6/’06.

“Письмо с пометкой "С", адресованное "Эдварду Бингему Тренту", подписано следующим образом:

“Это письмо, адресованное Эдварду Бингему Тренту, должно храниться им нераспечатанным в течение двух лет после оглашения моего Последнего Завещания, если указанный срок не будет истечен ранее в результате принятия или отказа Руперта Сент-Леджера принять условия, упомянутые в моем письме к нему, помеченном буквой "Б", которое он должен получить и прочесть в присутствии моих Душеприказчиков на том же заседании, что и после оглашения пунктов (за исключением тех, которые в конечном итоге будут номерами десять и одиннадцать) моего Последнего Завещания. Это письмо содержит инструкции относительно того, что должны делать как Исполнители, так и упомянутый Руперт Сент-Леджер, когда о таком принятии или отказе упомянутого Руперта Сент-Леджера станет известно, или если он пропустит или откажется сделать какое-либо такое принятие или отказ, по истечении двух лет, следующих за моей кончиной.

“(Подпись) Роджер Мелтон

1/6/’06.’”

Закончив читать последнее письмо, поверенный бережно положил его в карман. Затем он взял в руки другое письмо и встал. “Мистер Руперт попросил Леджера, — сказал он, - пожалуйста, вскрыть это письмо, и таким образом, чтобы все присутствующие могли видеть, что меморандум в начале содержания приведен как...

- “Б.” Следует читать как десятый пункт моего завещания".

Сент-Леджер закатал рукава и манжеты, как будто собирался проделать какую-то демонстрацию — это было очень театрально и нелепо, — затем, поскольку его запястья были совершенно обнажены, он вскрыл конверт и достал письмо. Мы все прекрасно видели это. Оно было сложено первой страницей наружу, и сверху была написана строчка, как и сказал адвокат. Повинуясь просьбе адвоката, он положил и письмо, и конверт на стол перед собой. Затем клерк встал и, вручив адвокату листок бумаги, вернулся на свое место. Мистер Трент, написав что-то на бумаге, попросил нас всех, кто присутствовал, даже клерка и стенографиста, взглянуть на пояснительную записку к письму и на то, что было написано на конверте, и подписать бумагу, которая гласила:

“Мы, подписавшие этот документ, настоящим заявляем , что видели запечатанное письмо с пометкой "Б ", приложенное к Завещанию Роджера Мелтона , вскрытым в присутствии всех нас, включая мистера Эдварда Бингема Трента и сэра Колина Александра Макелпи, и заявляем , что содержащийся в нем документ был озаглавлен ‘Б. Должно быть прочитано как десятый пункт моего завещания’ и что в конверте не было другого содержимого. В подтверждение чего мы в присутствии друг друга ставим наши подписи”.

Адвокат жестом велел моему отцу начинать. Отец - осторожный человек, и он попросил увеличительное стекло, которое вскоре принес ему клерк, которого вызвал клерк в комнате. Отец очень внимательно осмотрел конверт с ног до головы, а также меморандум, лежащий поверх бумаги. Затем, не говоря ни слова, он подписал бумагу. Отец - справедливый человек. Затем мы все расписались. Адвокат сложил бумагу и вложил ее в конверт. Прежде чем закрыть конверт, он повертел его в руках, и мы все увидели, что он не был подделан. Отец достал его и прочитал, а затем положил обратно. Затем адвокат попросил нас всех подписать его поперек конверта, что мы и сделали. Затем он приложил к нему сургуч и попросил отца запечатать его своей собственной печатью. Он так и сделал. Затем они с Макелпи запечатали его также своими собственными печатями, затем он положил его в другой конверт, который запечатал сам, и они с Макелпи подписали его поперек клапана.

Затем встал отец, и я. Тоже встали двое мужчин — клерк и стенографист. Отец не произнес ни слова, пока мы не вышли на улицу. Мы пошли дальше и вскоре миновали открытые ворота, ведущие в поле. Он обернулся и сказал мне:

“ Заходи сюда. Здесь никого нет, и мы можем вести себя тихо. Я хочу поговорить с тобой.” Когда мы сели на скамейку, рядом с которой никого не было, отец сказал:

“ Вы изучаете юриспруденцию. Что все это значит? Я подумал, что это хороший повод для эпиграммы, поэтому сказал одно слово:

“Билк!”

“Хм! ” сказал отец. “ Это касается только нас с тобой. У тебя жалкие десять тысяч, а у меня двадцать. Но каков эффект этих тайных трастов?”

“О, с этим, - сказал я, - я осмелюсь сказать, все будет в порядке. Дядя Роджер, очевидно, не хотел, чтобы старшее поколение слишком сильно выиграло от его смерти. Но он дал Руперту Сент-Леджеру только тысячу фунтов, в то время как мне - десять. Похоже, что он больше уважал прямую линию. Конечно—” Отец прервал меня:

- Но что означала дополнительная сумма?

“Я не знаю, отец. Очевидно, было какое-то условие, которое он должен был выполнить; но он, очевидно, не ожидал, что ему это удастся. Иначе почему он оставил второй траст мистеру Тренту?

“Верно!” - сказал отец. Затем он продолжил: “Интересно, почему он оставил эти огромные суммы Тренту и старине Макелпи. Они кажутся несоразмерными с гонорарами исполнителей, если только...

- Если только что, отец?

“ Если только состояние, которое он оставил, не огромно. Вот почему я спросил.

“И именно поэтому, - рассмеялся я, - он отказался отвечать”.

- Ну, Эрнест, это, должно быть, большие цифры.

“ Ладно, отец. Смертные обязанности будут раздражать. Что за чудовищное надувательство эти смертные обязанности! Да ведь я буду страдать даже в вашем собственном маленьком поместье...”

“ Хватит! - коротко сказал он. Отец такой до смешного обидчивый. Можно подумать, он рассчитывает жить вечно. Вскоре он заговорил снова:

“Интересно, каковы условия этого траста. Они так же важны — почти — как сумма завещания— какой бы она ни была. Кстати, в завещании, кажется, нет упоминания об оставшемся наследнике. Эрнест, мальчик мой, возможно, нам придется поругаться из-за этого.

“ Откуда ты это знаешь, отец? - Спросил я. Он был очень груб по поводу наследственных обязательств по своему собственному имуществу, хотя это неизбежно, и я должен унаследовать его. Поэтому я решил показать ему, что знаю гораздо больше, чем он, — во всяком случае, в юриспруденции. “Боюсь, что, когда мы разберемся в этом поближе, этот пес не станет драться. Во-первых, все это может быть изложено в письме Сент-Леджеру, которое является частью Завещания. И если это письмо утрачивает силу из-за его отказа от условий (какими бы они ни были), тогда начинает действовать письмо адвокату. Что это такое, мы не знаем, и, возможно, даже он не знает — я изучил это так хорошо, как только мог, — а мы, законники, приучены к наблюдательности. Но даже если инструкции, упомянутые в Букве С, окажутся невыполненными, то свод Завещания дает Тренту полную власть действовать так, как ему, черт возьми, заблагорассудится. Он может предоставить все это самому себе, если захочет, и никто не сможет сказать ни слова. Фактически, он сам является последней инстанцией в апелляционном суде ”.

“Хм!” - сказал себе отец. “Я так понимаю, это странное завещание, которое может отменить решение Канцлерского суда. Возможно, нам придется попробовать, прежде чем мы покончим с этим! С этими словами он встал, и мы вместе пошли домой, не сказав больше ни слова.

Моя мать была очень любопытна ко всему этому — женщины всегда такие. Мы с отцом рассказали ей все, что ей было необходимо знать. Я думаю, мы оба боялись, что она, как женщина, доставит нам неприятности, сказав или сделав что-нибудь неразумное. Действительно, она проявляла такую враждебность по отношению к Руперту Сент-Леджеру, что вполне вероятно, что она может попытаться каким-то образом причинить ему вред. Поэтому, когда отец сказал, что ему скоро снова придется уехать, так как он хочет проконсультироваться со своим адвокатом, я вскочила и сказала, что пойду с ним, поскольку мне тоже следует посоветоваться относительно того, как я отношусь к этому делу.

Содержание письма, помеченного буквой “Б”, прилагается как неотъемлемая часть к Последней воле Роджера Мелтона.

11 июня 1907 года.

“Это письмо, являющееся неотъемлемой частью моей Последней воли, касается всего остального моего имущества, помимо конкретных завещаний, указанных в теле моего Завещания. Оно заключается в назначении в качестве Остаточного Наследника такого Завещания — в случае, если он сможет должным образом принять изложенные здесь Условия — моего дорогого племянника Руперта Сент-Леджера, единственного сына моей сестры Пейшенс Мелтон, ныне покойной, от ее брака с капитаном Рупертом Сент-Леджером, также ныне покойным. После принятия им Условий и выполнения первого из них все оставшееся мое имущество после выплаты всех конкретных сумм по Наследству, а также всех моих долгов и других обязательств становится его абсолютной собственностью, с которой он может обращаться или распоряжаться по своему усмотрению. Ниже приведены условия.

“1. Он должен временно принять письмом, адресованным моим Душеприказчикам, сумму в размере девятисот девяносто девяти тысяч фунтов стерлингов без уплаты всех пошлин, налогов или других сборов. Он будет владеть им в течение шести месяцев с даты оглашения моего Последнего Завещания и будет распоряжаться начислениями по нему, рассчитанными по ставке десять процентов в год, и эту сумму от него ни при каких обстоятельствах не потребуется заменять. По истечении указанных шести месяцев он должен выразить в письменной форме Исполнителям моей Воли свое согласие или отказ от выполнения других условий, изложенных в настоящем Документе. Но если он может так поступить, он должен быть волен письменно заявить Душеприказчикам в течение одной недели с момента оглашения Завещания о своем желании принять или полностью отказаться от ответственности за этот Траст. В случае расторжения договора он должен полностью сохранить за собой и для своего собственного использования вышеупомянутую сумму в размере девятисот девяноста девяти тысяч фунтов стерлингов без каких-либо пошлин, налогов и сборов, что делает с конкретным завещанием в размере одной тысячи фунтов стерлингов чистую сумму в размере одного миллиона фунтов стерлингов без каких-либо сборов. И с момента вручения такого письменного отказа он перестанет иметь какие-либо права или заинтересованность в дальнейшем распоряжении моим имуществом в соответствии с этим документом. Если такой письменный отказ будет получен моими Душеприказчиками, они вступят во владение тем остатком моего имущества, который останется после выплаты вышеуказанной суммы в девятьсот девяносто девять тысяч фунтов стерлингов и уплаты всех пошлин, налогов, начислений или сборов, которые могут быть предусмотрены законом при его передаче упомянутому Руперту Сент-Леджеру, и эти мои Душеприказчики сохранят его для дальнейшего распоряжения им в соответствии с инструкциями, приведенными в письме с пометкой С, которое также является неотъемлемой частью моей Последней Воли и Завещания.

“2. Если по истечении вышеупомянутых шести месяцев или до этого упомянутый Руперт Сент-Леджер примет дополнительные условия, изложенные в настоящем документе, он будет пользоваться всем доходом, получаемым от такой части моего имущества, указанный доход выплачивается ему Ежеквартально в обычные дни квартала вышеупомянутыми Исполнителями, а именно генерал-майором сэром Колином Александром Макелпи Бартом. и Эдвард Бингем Трент, которые будут использоваться им в соответствии с условиями, упомянутыми ниже.

“3. Упомянутый Руперт Сент-Леджер должен проживать в течение по крайней мере шести месяцев, которые начнутся не позднее трех месяцев с момента оглашения моего Завещания, в Замке Виссарион в Стране Голубых гор. И если он выполнит возложенные на него Условия и таким образом вступит во владение остатком моего имущества, он должен продолжать частично проживать там в течение одного года. Он не должен менять свое британское гражданство, кроме как с официального согласия Тайного совета Великобритании.

“По истечении полутора лет с момента оглашения моего Завещания он должен лично отчитаться моим Исполнителям о расходовании сумм, выплаченных или причитающихся ему при управлении Трастом, и, если они сочтут, что они в целом соответствуют условиям, указанным в вышеупомянутом письме С пометкой С, которое является неотъемлемой частью моего Завещания, они должны зафиксировать свое одобрение в таком Завещании, которое затем может быть передано для окончательного утверждения Завещания и налогообложения. По завершении которого упомянутый Руперт Сент-Леджер переходит в полное владение без дальнейших действий или необходимости всем остатком моего имущества. В удостоверение чего и т.д.

“(Подпись) Роджер Мелтон”.

Этот документ засвидетельствован свидетелями Завещания в тот же день.

(Личное и конфиденциальное.)

Памятные записки, сделанные Эдвардом Бингемом Трентом в связи с Завещанием Роджера Мелтона.

3 января 1907 года.

Интересы и проблемы всех, кто связан с Завещанием и имуществом покойного Роджера Мелтона из Опеншоу Грейндж, настолько обширны, что в случае, если по этому поводу возникнет какой-либо судебный процесс, я, как юрист, передающий пожелания завещателя, считаю целесообразным составить определенные записи событий, бесед и т.д., Не подтвержденные документальными доказательствами. Я составляю первый меморандум сразу после мероприятия, пока каждая деталь поступка и разговора еще свежи в моей памяти. Я также постараюсь высказать по этому поводу такие комментарии, которые впоследствии освежат мою память и которые в случае моей смерти, возможно, послужат в качестве записанных одновременно мнений неким путеводным светом для другого или иных лиц, которым, возможно, позже придется продолжить и завершить порученные мне задачи.

Я.

Относительно оглашения завещания Роджера Мелтона.

Когда, начиная с 11 часов утра в четверг, 3 января 1907 года, я вскрыл Завещание и прочитал его полностью, за исключением пунктов, содержащихся в письмах, помеченных буквами “B” и “C”, там присутствовали, помимо меня, следующие:

1. Эрнест Хэлбард Мелтон, Дж.П., племянник завещателя.

2. Эрнест Роджер Хэлбард Мелтон, сын вышеупомянутого.

3. Руперт Сент-Леджер, племянник завещателя.

4. Генерал-майор сэр Колин Александр Макелпи, барт., соисполнитель моего Завещания.

5. Эндрю Росситер, мой клерк, один из свидетелей завещания наследодателя.

6. Альфред Ньюджент, стенографистка (гг. Офис замка, 21, зданий, лещ, У. Э.).

Когда Завещание было зачитано, мистер Э. Х. Мелтон спросил о стоимости имущества, оставленного наследодателем, на вопрос, на который я не чувствовал себя уполномоченным или иным образом способным ответить; и еще один вопрос, относительно того, почему присутствующим не были показаны секретные пункты Завещания. Я ответил, прочитав инструкции, прикрепленные к конвертам с двумя буквами, помеченными “B” и “C”, которые были достаточно пояснительными.

Но, чтобы впоследствии не возникло никаких вопросов относительно того факта, что меморандумы буквами, помеченными “Б” и “С”, которые следовало читать как пункты 10 и 11 Завещания, я приказал Руперту Сент-Леджеру вскрыть конверт, помеченный “Б", в присутствии всех присутствующих. Все они подписали бумагу, которую я уже подготовил, о том, что они видели вскрытый конверт и что меморандум помечен “Б. Должно быть прочитано как десятый пункт моего завещания”, - содержалось в конверте, единственным содержимым которого должно было быть это письмо. Мистер Эрнест Хэлбард Мелтон, Джей Пи, прежде чем подписать, тщательно изучил с помощью лупы, о которой он просил, как конверт, так и заголовок меморандума, вложенного в письмо. Он как раз собирался перевернуть лежавший на столе сложенный лист бумаги, по которому, если бы он того пожелал, мог бы прочесть содержание меморандума. Я сразу сообщил ему, что меморандум, который он должен был подписать, касался только заголовка страницы, а не сути дела. Он выглядел очень рассерженным, но ничего не сказал и после повторного изучения подписал. Я положил меморандум в конверт, который мы все подписали на клапане. Прежде чем подписать, мистер Эрнест Халбард Мелтон достал бумагу и проверил ее. Затем я попросил его закрыть конверт, что он и сделал, и когда сургуч был на конверте, он запечатал его своей печатью. Сэр Колин А. Макелпи и я также приложили наши собственные печати. Я вложил конверт в другой, который запечатал своей печатью, и мы с моим соисполнителем расписались на клапане и поставили дату. Я взял это на себя. Когда остальные присутствующие удалились, мой соисполнитель и я вместе с мистером Рупертом Сент-Леджером, который остался по моей просьбе, прошли в мою отдельную комнату.

Здесь мистер Руперт Сент-Леджер прочитал меморандум, помеченный буквой “Б”, который следует читать как пункт 10 Завещания. Он, очевидно, человек с немалыми нервами, поскольку лицо его было совершенно бесстрастным, когда он читал документ, который передавал ему (при соблюдении установленных условий) состояние, равного которому нет в Европе, даже, насколько мне известно, среди коронованных особ. Перечитав его во второй раз, он встал и сказал:

“ Жаль, что я не знал своего дядю лучше. Должно быть, у него было сердце короля. Я никогда не слышал о такой щедрости, какую он проявил ко мне. мистер Трент, из условий этого меморандума, или дополнения, или что бы это ни было, я вижу, что в течение недели я должен заявить, принимаю ли я навязанные мне условия. А теперь я хочу, чтобы вы сказали мне вот что: должен ли я ждать неделю, чтобы заявить об этом?” В ответ я сказал ему, что намерение завещателя явно состояло в том, чтобы убедиться, что у него есть достаточно времени для всестороннего рассмотрения каждого пункта, прежде чем принимать официальное решение и делать заявление. Но, отвечая на конкретный вопрос, я мог бы ответить, что он может сделать заявление, когда захочет, при условии, что это будет в течениеили, скорее, не после указанной недели. Я добавил:

“ Но я настоятельно советую вам не действовать поспешно. Речь идет о такой огромной сумме, что вы можете быть уверены, что кто-то или иное лицо приложит все возможные усилия, чтобы лишить вас вашего наследства, и будет хорошо, если все будет сделано не только в идеальном порядке, но и с такой явной заботой и обдуманностью, что не может быть никаких сомнений относительно вашего намерения ”.

“Благодарю вас, сэр, - ответил он. - Я поступлю так, как вы любезно посоветуете мне в этом, как и в других вещах. Но сейчас я могу сказать вам — и вам тоже, мой дорогой сэр Колин, — что я принимаю условия моего дяди Роджера не только в этом, но и в других вопросах, когда придет время, я приму все условия, которые он имел в виду — и о которых я могу знать - во всем. Он выглядел чрезвычайно серьезным, и мне доставляло огромное удовольствие видеть и слышать его. Это было именно то, что должен был делать молодой человек, с которым так щедро обошлись. Поскольку время пришло, я отдал ему адресованное ему объемистое письмо с пометкой “D”, которое хранилось у меня в сейфе. Выполняя свои обязательства в этом вопросе, я сказал:

“Вам не обязательно читать письмо здесь. Вы можете взять его с собой и прочитать самостоятельно на досуге. Это ваша собственная собственность, без каких-либо обязательств, связанных с ней. Кстати, возможно, было бы неплохо, если бы вы знали. У меня есть копия, запечатанная в конверт и подписанная: ‘Будет вскрыто в случае необходимости", но не иначе. Вы увидите меня завтра или, еще лучше, пообедаете со мной сегодня наедине? Я хотел бы поговорить с вами, и, возможно, вы захотите задать мне несколько вопросов. Он сердечно ответил мне. Я действительно был тронут тем, как он попрощался перед отъездом. Сэр Колин Макелпи поехал с ним, поскольку Сент-Леджер должен был высадить его у Здания Суда.

Письмо от Роджера Мелтона Руперту Сент-Леджеру, подписано: D. re Руперт Сент-Леджер. Будет передано ему Эдвардом Бингемом Трентом, если и как только он заявит (официально или неофициально) о своем намерении принять условия, указанные в письме Б., составляющие пункт 10 моего Завещания. R. M., 1/1 /’07.

“Памятка.—Копия (запечатанная) оставлена на хранение Э. Б. Тренту, при необходимости будет вскрыта в соответствии с указаниями”.

11 июня 1906 года.

Мой Дорогой Племянник,

Когда (если когда-либо) вы получите это, вы будете знать, что (за исключением некоторых определенных завещаний) Я оставил вам, при определенных условиях, всю основную часть моего состояния — состояния настолько огромного, что с его помощью человек смелый и способный может создать себе имя и место в истории. Особые условия, содержащиеся в пункте 10 моего Завещания, должны соблюдаться, поскольку я считаю, что это послужит вашей собственной судьбе; но здесь я даю свой совет, которому вы вольны следовать или не следовать по своему усмотрению, и свои пожелания, которые я постараюсь объяснить полностью и ясно, чтобы вы могли ознакомиться с моими взглядами на случай, если вы пожелаете их осуществить, или, по крайней мере, приложить такие усилия, чтобы результаты, на которые я надеюсь, в конечном итоге были достигнуты. Сначала позвольте мне объяснить — для вашего понимания и вашего руководства, — что силой, или, возможно, это лучше назвать давлением, стоящим за накоплением моего состояния, были амбиции. Повинуясь его принуждению, я трудился с утра до позднего вечера, пока не устроил дела так, чтобы под широким наблюдением мои идеи могли воплощаться в жизнь людьми, которых я отобрал и испытал и не нашел в них недостатка. Это было сделано в течение многих лет к моему удовлетворению и, в конечном счете, к накоплению этими богатыми людьми средств, в какой-то мере соизмеримых с их собственной ценностью и их важностью для моих замыслов. Таким образом, еще будучи молодым человеком, я накопил значительное состояние. Более сорока лет я экономно расходовал его на свои личные нужды, смело относясь к спекулятивным инвестициям. К последним я отнесся с такой большой осторожностью, так тщательно изучив окружающие их условия, что даже сейчас в моем списке безнадежных долгов или неудачных инвестиций почти ничего нет. Возможно, благодаря таким средствам у меня все процветало, и богатство накапливалось так быстро, что временами я едва мог использовать его с пользой. Все это было сделано как предвестник честолюбия, но мне было больше пятидесяти лет, когда передо мной открылся сам горизонт честолюбия. Я говорю это открыто, мой дорогой Руперт, поскольку, когда ты прочтешь это, я буду уже мертв, и ни честолюбие, ни страх непонимания, ни даже презрение не смогут тронуть меня. Мои предприятия в сфере торговли и финансов охватывали не только Дальний Восток, но и каждый шаг к нему, так что Средиземное море и все его открытые моря были мне знакомы. В моих путешествиях вверх и вниз по Адриатическому морю меня всегда поражала необычайная красота и кажущееся богатство — природное богатство — Страны Голубых гор. Наконец-то Случай привел меня в этот восхитительный край. Когда шла “Балканская борьба” 90-х, один из великих воевод тайно пришел ко мне, чтобы договориться о крупном займе на национальные цели. В финансовых кругах Европы и Азии было известно, что я принимал активное участие в высокой политике национальных казначейств, и воевода Виссарион обратился ко мне как к человеку, способному и желающему выполнить его пожелания. После конфиденциальных переговоров он объяснил мне, что его страна переживает великий кризис. Как вы, возможно, знаете, у доблестного маленького народа в Стране Голубых гор была странная история. На протяжении более тысячи лет — с момента своего заселения после катастрофы при Россоро — он сохранял свою национальную независимость при нескольких формах правления. Сначала у него был король, преемники которого стали настолько деспотичными, что были свергнуты с престола. Затем им управляли его воеводы при объединяющем влиянии владыки, несколько схожего по власти и функциям с князьями-епископами Черногории; впоследствии - князь; или, как в настоящее время, нерегулярный выборный Совет, на который в измененной форме влиял владыка, который тогда должен был выполнять чисто духовные функции. Такой Совет в маленькой, бедной стране не располагал достаточными средствами для вооружения, которое не было немедленно и настоятельно необходимо; и поэтому воевода Виссарион, имевший в своем распоряжении обширные поместья и являвшийся нынешним представителем семьи, которая издревле была лидерами в стране, счел своим долгом сделать за свой счет то, чего не могло сделать государство. Для обеспечения кредита, который он хотел получить и который действительно был огромным, он предложил продать мне все свое имущество, если я обеспечу ему право выкупить его в течение определенного срока (срока, который, я могу сказать, уже давно истек). Он поставил условием, что продажа и соглашение должны оставаться между нами в строжайшей тайне, поскольку широко распространенное известие о том, что его поместье перешло из рук в руки, по всей вероятности, привело бы к моей и его смерти от рук горцев, которые превыше всего лояльны и ревнивы до последней степени. Опасались нападения Турции, требовались новые вооружения, и патриотически настроенный воевода жертвовал своим собственным огромным состоянием ради общественного блага. Он хорошо знал, какой это была жертва, поскольку во всех дискуссиях о возможном изменении Конституции Голубых гор всегда считалось само собой разумеющимся, что, если принципы Конституции изменятся в пользу более личного правления, его собственная семья должна рассматриваться как самая Благородная. В старину он всегда был на стороне свободы; до учреждения Совета или даже во времена правления воевод Виссарион время от времени выступал против короля или бросал вызов княжеству. Само название означало свободу, национальность, борьбу против иностранного гнета; и отважные горцы были преданы ему, как в других свободных странах люди следуют за флагом.

Такая лояльность была силой и подспорьем в стране, ибо она знала опасность в любой форме; и все, что помогало сплочению ее целого, было естественным достоянием. Со всех сторон другие державы, великие и малые, давили на страну, стремясь обрести ее сюзеренитет любыми средствами — обманом или силой. Греция, Турция, Австрия, Россия, Италия, Франция - все пытались напрасно. Россия, часто отброшенная назад, ждала возможности напасть. Австрия и Греция, хотя и не были объединены какой-либо общей целью или замыслом, были готовы бросить свои силы против того, кто с наибольшей вероятностью мог оказаться победителем. Другие балканские государства тоже не испытывали недостатка в желании присоединить небольшую территорию Голубых гор к своим более обширным владениям. Албания, Далмация, Герцеговина, Сербия, Болгария с вожделением смотрели на землю, которая сама по себе была огромной природной крепостью, имеющей под своим прикрытием, возможно, лучшую гавань между Гибралтаром и Дарданеллами.

Но свирепые, выносливые горцы были непобедимы. На протяжении веков они сражались с таким пылом и яростью, что ничто не могло противостоять или ослабить посягательства на их независимость. Раз за разом, столетие за столетием, они бесстрашным фронтом противостояли армиям вторжения, посланным против них. Этот неугасимый огонь свободы возымел свое действие. Все без исключения великие державы знали, что завоевать эту маленькую нацию будет непростой задачей, а скорее под силу неутомимому гиганту. Снова и снова они сражались единицами против сотен, не переставая до тех пор, пока либо полностью не уничтожали своих врагов, либо не видели, как они отступают через границу в меньшем количестве.

Однако в течение многих прошедших лет Земля Голубых гор оставалась неприступной, поскольку все Державы и Государства опасались, как бы другие не объединились против того, кто начнет атаку.

В то время, о котором я говорю, в Голубых горах — и, действительно, в других местах — было ощущение, что Турция готовится к наступательной войне. Цель ее нападения нигде не была известна, но здесь были доказательства того, что турецкое “Бюро шпионов” проводило активные учения по отношению к своему маленькому крепкому соседу. Чтобы подготовиться к этому, воевода Петр Виссарион обратился ко мне за необходимыми “боевыми припасами”.

Ситуация осложнялась тем фактом, что Выборный собор в настоящее время в значительной степени поддерживался древнегреческой церковью, которая была религией народа и судьбы которой с самого начала были в значительной степени связаны с их судьбами. Таким образом, было возможно, что если бы разразилась война, она легко могла бы превратиться — что бы ни послужило ее причиной или началом — в войну вероучений. Это на Балканах, должно быть, в значительной степени одна из рас, конец которой ни один разум не мог диагностировать или даже предположить.

Теперь я уже некоторое время знал эту страну и ее людей и полюбил их обоих. Благородство самопожертвования Виссариона сразу же привлекло меня, и я почувствовал, что мне тоже хотелось бы приложить руку к защите такой земли и такого народа. Они оба заслуживали свободы. Когда Виссарион вручил мне завершенный акт купли-продажи, я собирался разорвать его; но он каким-то образом распознал мое намерение и предотвратил его. Он предостерегающе поднял руку и сказал:

Я осознаю твою цель и, поверь мне, чту тебя за это от всей души. Но, друг мой, так не должно быть. Наши альпинисты невероятно горды. Хотя они позволили бы мне — одному из них, и чьи отцы были в некотором роде лидерами и выразителями среди них на протяжении многих веков — делать все, что в моих силах, — и то, что каждый из них был бы рад сделать, если бы к ним обратились, — они не приняли бы помощи ни от кого извне. Мой хороший друг, они были бы возмущены этим и могли бы проявить к тебе, желающему нам всем добра, активную враждебность, которая может закончиться опасностью или даже смертью. Вот почему, мой друг, я попросил включить в наше соглашение пункт, согласно которому я мог бы иметь право выкупить свое имущество, в отношении которого вы хотели бы поступить столь великодушно.

Таким образом, мой дорогой племянник Руперт, единственный сын моей дорогой сестры, настоящим я торжественно заклинаю тебя, поскольку ты ценишь меня — как ты ценишь себя — как ты ценишь честь, что, если когда—нибудь станет известно, что этот благородный воевода Петр Виссарион подвергал себя опасности ради блага своей страны, и если для него будет представлять опасность или дурную славу то, что даже с такой целью он продал свое наследие, ты немедленно и с ведома горцев — хотя и не обязательно других — верни ему или его наследникам право собственности, которое он получил. был готов расстаться - и с которым он де-факто расстался по истечении времени, в течение которого существовало его право обратного выкупа. Это тайное доверие и долг, который в первую очередь касается только тебя и меня; долг, который я взял на себя от имени моих наследников и который должен быть выполнен, чего бы это ни стоило. Вы не должны считать, что из-за какого-либо недоверия к вам или веры в то, что вы потерпите неудачу, я предпринял еще одну меру, чтобы гарантировать осуществление этой моей заветной идеи. Действительно, именно для того, чтобы закон мог в случае необходимости — ибо никто не может знать, что может произойти после того, как его собственная рука оторвется от плуга, — быть соблюден, я в другом письме, написанном для руководства другими, указал, что в случае любой неспособности выполнить это поручение — смерти или чего—либо другого - это указание становится пунктом или дополнением к моей Воле. Но пока я хочу, чтобы это осталось в секрете между нами двумя. Чтобы показать вам всю степень моего доверия, позвольте мне сообщить вам, что письмо, упомянутое выше, помечено буквой “С” и адресовано моему адвокату и соисполнителю Эдварду Бингхэму Тренту, что, наконец, следует рассматривать как пункт одиннадцатый моего Завещания. Для этого у него есть мои инструкции, а также копия этого письма, которое должно быть вскрыто только в случае необходимости и должно служить руководством к исполнению моих пожеланий относительно выполнения вами условий, на которых вы наследуете.

А теперь, мой дорогой племянник, позволь мне перейти к другой, более дорогой мне теме — к тебе самому. Когда вы прочтете это, я буду уже мертв, так что теперь мне не нужно стеснять себя той сдержанностью, которая, как я чувствую, выросла во мне за долгую и замкнутую жизнь. Ваша мать была мне очень дорога. Как вы знаете, она была на двадцать лет моложе своего младшего брата, который был на два года моложе меня. Итак, мы все были молодыми людьми, когда она была младенцем, и, мне нет нужды говорить, что она была любимицей среди нас — почти как наш собственный ребенок для каждого из нас, а также для нашей сестры. Вы знали ее нежность и высокие качества, поэтому мне нет нужды говорить об этом; но я хотел бы, чтобы вы поняли, что она была мне очень дорога. Когда они с твоим отцом узнали и полюбили друг друга, я был далеко, открывал новое направление бизнеса во внутренних районах Китая, и только через несколько месяцев я получил известия из дома. Когда я впервые услышала о нем, они уже были женаты. Я была рада узнать, что они были очень счастливы. Они ни в чем не нуждались из того, что я могла дать. Когда он умер так внезапно, я пытался утешить ее, и все, что у меня было, было в ее распоряжении, хотела ли она этого. Она была гордой женщиной — хотя и не со мной. Она поняла, что, хотя я казался холодным и жестким (и, возможно, таким был обычно), я не был таким для нее. Но она не хотела никакой помощи. Когда я надавил на нее, она сказала мне, что у нее достаточно средств для твоего содержания и образования, а также для ее собственного пропитания на то время, которое ей еще предстоит прожить; что они с твоим отцом согласились, что тебя следует воспитывать для здоровой и напряженной жизни, а не для роскоши; и она подумала, что для развития твоего характера будет лучше, если ты научишься полагаться на себя и будешь довольствоваться тем, что оставил тебе твой дорогой отец. Она всегда была мудрой и вдумчивой девушкой, и теперь вся ее мудрость и помыслы были направлены на тебя, твоего отца и ее ребенка. Когда она говорила о тебе и твоем будущем, она сказала много вещей, которые показались мне запоминающимися. Одно из них я помню до сих пор. Это было кстати, когда я сказал, что в крайней бедности есть своя опасность. Молодой человек может знать, что слишком сильно нуждается. Она ответила мне: “Верно! Это так! Но есть опасность, которая перевешивает это”, и через некоторое время продолжила:

“Лучше не знать желаний, чем не знать нужды!” Я говорю тебе, мальчик, это великая истина, и я надеюсь, что ты запомнишь ее для себя, а также часть мудрости твоей матери. И здесь позвольте мне сказать кое-что еще, что является своего рода следствием из этого мудрого высказывания:

Осмелюсь сказать, вы сочли меня очень жестоким и несимпатичным в тот раз, когда я, как один из ваших попечителей, не согласился бы на передачу вашего небольшого состояния мисс Макелпи. Осмелюсь предположить, что вы до сих пор затаили на меня обиду за это. Что ж, если у вас что-то из этого осталось, отложите это в сторону, когда узнаете правду. Эта твоя просьба доставила мне невыразимое удовольствие. Это было похоже на то, что твоя мать восстала из мертвых. Это твое маленькое письмо заставило меня впервые пожелать, чтобы у меня был сын - и чтобы он был похож на тебя. Я впал в некое подобие задумчивости, думая, не слишком ли я еще стар, чтобы жениться, чтобы сын был со мной на склоне лет — если таковой когда-нибудь будет у меня. Но я пришел к выводу, что этого может и не быть. Не было ни одной женщины, которую я знал или когда-либо встречал, которую я мог бы любить так, как твоя мать любила твоего отца и как он любил ее. Поэтому я смирился со своей судьбой. Я должен пройти свой одинокий путь до конца. И тогда в моей тьме появился луч света: там был ты. Хотя ты, возможно, и не чувствуешь себя для меня сыном — я не мог ожидать этого, когда память о тех милых отношениях была наполнена более достойно. Но я мог чувствовать себя для тебя отцом. Ничто не могло помешать этому, потому что я хранил бы это как свою тайну в самой святая святых моего сердца, где в течение тридцати лет хранился образ милого маленького ребенка — твоей матери. Мой мальчик, когда в твоей будущей жизни ты обретешь счастье, почести и власть, я надеюсь, ты иногда будешь думать об одиноком старике, последние годы жизни которого, казалось, скрашивало само твое существование.

Мысль о твоей матери напомнила мне о моем долге. Я взял на себя ради нее священную задачу: выполнить ее пожелания относительно сына. Я знал, как бы она поступила. Для нее это могло быть — было бы — борьбой склонностей и долга; и долг победил бы. И вот я выполнил свой долг, хотя, говорю вам, в то время это было тяжелой и горькой задачей для меня. Но я могу сказать вам, что с тех пор я радуюсь, когда думаю о результате. Я пытался, как вы, возможно, помните, осуществить ваши пожелания другим способом, но ваше письмо так ясно показало мне сложность этого, что мне пришлось отказаться от него. И позвольте мне сказать вам, что это письмо расположило вас ко мне больше, чем когда-либо.

Мне нет нужды говорить вам, что с тех пор я очень внимательно следил за вашей жизнью. Когда ты сбежал в море, я втайне использовал все механизмы торговли, чтобы выяснить, что с тобой стало. Затем, пока вы не достигли совершеннолетия, я постоянно наблюдал за вами — не для того, чтобы каким-либо образом помешать вам, но для того, чтобы я мог найти вас, если возникнет необходимость. Когда в свое время я услышал о твоем первом выступлении по случаю совершеннолетия, я был доволен. Я должен был знать об осуществлении вашего первоначального намерения в отношении Джанет Мак Келпи, поскольку ценные бумаги должны были быть переданы.

С того времени я наблюдал — конечно, другими глазами — за вашими главными делами. Мне было бы приятно иметь возможность помочь в осуществлении любой вашей надежды или амбиции, но я понял, что за годы, прошедшие между вашим совершеннолетием и настоящим моментом, вы реализовывали свои идеи и амбиции по-своему, и, как я попытаюсь вам сейчас объяснить, мои амбиции тоже. Вы были настолько предприимчивы по натуре, что даже мой собственный широко распространенный механизм сбора информации — то, что я могу назвать моим личным “разведывательным отделом”, — оказался неадекватным. Мое оборудование было вполне пригодно для Востока — во всяком случае, по большей части. Но вы побывали и на Севере, и на Юге, и также на Западе, и, вдобавок, вы исследовали сферы, где коммерция и чисто реальные дела не имеют опоры, — миры мысли, духовного значения, психических феноменов - вообще говоря, мистерий. Поскольку время от времени я оказывался в тупике в своих поисках, мне пришлось расширить свой механизм, и с этой целью я основал — не от своего имени, конечно — несколько новых журналов, посвященных определенным отраслям исследований и приключений. Если вы когда-нибудь захотите узнать больше об этих вещах, мистер Трент, на имя которого оставлены акции, будет рад сообщить вам все подробности. Действительно, эти запасы, как и все остальное, что у меня есть, будут вашими, когда придет время, если вы потрудитесь попросить о них. Благодаря Журналу приключений,Журналу тайн, оккультизму, Воздушному шару и аэроплану, Подводной лодке, Джунглям и пампасам, Миру призраков, Исследователю, Лесу и острову, океану и ручью, я часто получал информацию, когда в противном случае не знал бы о вашем местонахождении и планах. Например, когда вы исчезли в Лесу инков, я впервые услышал о ваших странных приключениях и открытиях в погребенных городах Эудори от корреспондента Журнала приключений задолго до подробностей, приведенных в "Таймс" о скальном храме первобытных дикарей, где остались только маленькие змеи-дракончики, чьи гигантские предки были грубо изваяны на жертвенном алтаре. Я хорошо помню, как меня взволновал даже этот скудный рассказ о том, как ты в одиночку отправилась в этот настоящий ад. Именно из оккультизма я узнал, как вы оставались в одиночестве в призрачных катакомбах Элоры, в дальних уголках Гималаев, и о страшных переживаниях, которые, когда вы вышли оттуда, дрожащие и ужасные, довели почти до эпилептического страха тех, кто объединился, чтобы дойти до вырубленного в скале подхода к скрытому храму.

Все это я читал с радостью. Ты готовился к более широкому и возвышенному приключению, которое более достойно увенчало бы твою зрелую мужественность. Когда я прочитал о вас в описании Михаска на Мадагаскаре и о том, что там редко проводится поклонение дьяволу, я почувствовал, что мне нужно только дождаться вашего возвращения домой, чтобы приступить к делу, которое я так долго обдумывал. Вот что я прочитал:

“Это человек, для которого ни одно приключение не является слишком диким или дерзновенным. Его безрассудная храбрость стала притчей во языцех среди многих диких народов и среди многих других не дикарей, которые боятся не материальных вещей, а мира тайн в могиле и за ее пределами. Он отваживается не только на диких зверей и диких людей, но и на африканскую магию и индийский мистицизм. Общество психических исследований долгое время использовало его доблестные поступки и смотрело на него, возможно, как на своего самого надежного агента или источник открытий. Он в самом расцвете сил, почти гигантского роста и силы, обучен владению всеми видами оружия всех стран, приучен ко всякого рода лишениям, тонко мыслящий и находчивый, понимающий человеческую природу от ее элементарной формы до конца. Сказать, что он бесстрашен, было бы недостаточно. Одним словом, это человек, чья сила и отвага подходят ему для любого предприятия любого рода. Он осмелился бы сделать все, что угодно в этом мире или вне его, на земле или под ней, в море или... в воздухе, не боясь ничего материального или невидимого, ни человека, ни призрака, ни Бога, ни дьявола”.

Если вам когда-нибудь захочется подумать об этом, я носил эту вырезку в своей записной книжке с того часа, как прочитал ее, и по сей день.

Помните, я еще раз говорю, что я ни в малейшей степени не вмешивался ни в одно из ваших приключений. Я хотел, чтобы вы “сами разбирались в своих странностях”, как говорят шотландцы; и я хотел знать об этом — вот и все. Теперь, когда я считаю тебя полностью подготовленным к великому предприятию, я хочу направить твои стопы в путь и снабдить тебя самым мощным оружием — помимо личных качеств — для завоевания великой чести - завоевания, мой дорогой племянник, которое, я совершенно уверен, привлекает и будет привлекать тебя, как когда-либо привлекало меня. Я работал над этим более пятидесяти лет; но теперь, когда пришло время, когда факел ускользает из моих старых рук, я обращаюсь к тебе, мой самый дорогой родственник, с просьбой поднять его и нести дальше.

Маленький народ Голубых гор с самого начала понравился мне. Он беден, горд и отважен. Его жители достойны победы, и я бы посоветовал вам связать свою судьбу с ними. Возможно, вам будет трудно завоевать их, потому что, когда народы, как и отдельные люди, бедны и горды, эти качества склонны воздействовать друг на друга в бесконечной степени. Эти люди неукротимы, и никто никогда не сможет добиться успеха с ними, если он не будет с ними в целом и не будет признанным лидером. Но если вы сможете завоевать их, они будут верны вам до смерти. Если вы амбициозны — а я знаю, что вы амбициозны, — в такой стране для вас может найтись поле деятельности. С твоими способностями, подкрепленными состоянием, которое я счастлив оставить тебе, ты можешь отважиться на многое и зайти далеко. Если я буду жив, когда вы вернетесь из своих исследований на севере Южной Америки, я, возможно, буду иметь счастье помочь вам в достижении этой или любой другой цели, и я сочту за честь разделить ее с вами; но время идет. Мне семьдесят второй год... Человеческие годы равны трем десяткам десяти годам — полагаю, вы понимаете; я понимаю…Позвольте мне подчеркнуть вот что: для амбициозных проектов великие национальности недоступны постороннему человеку — а в наших собственных мы ограничены лояльностью (и здравым смыслом). Только в маленькой стране могут быть достигнуты большие амбиции. Если вы разделяете мои взгляды и пожелания, Голубые горы - это ваша территория. Одно время я надеялся, что смогу стать воеводой — даже великим. Но возраст притупил мои личные амбиции, поскольку ограничил мои силы. Я больше не мечтаю о такой чести для себя, хотя рассматриваю ее как возможность для вас, если вы этого хотите. По моей Воле вы получите высокое положение и большое поместье, и хотя вам, возможно, придется отказаться от последнего в соответствии с моим желанием, как уже выражено в этом письме, само это даст вам еще большее влияние, чем это владение, в сердцах горцев, если они когда-нибудь узнают об этом. Если случится так, что в то время, когда вы унаследуете от меня воеводу Виссариона, его не будет в живых, вам может быть полезно знать, что в таком случае вы будете освобождены от любых моих условий, хотя я верю, что в этом, как и во всех других вопросах, вы будете считать, что ваша собственная честь обязывает вас выполнять мои пожелания. Следовательно, дело обстоит так: если Виссарион будет жив, вы откажетесь от поместий. Если этого не произойдет, вы будете действовать так, как, по вашему мнению, я бы хотел, чтобы вы поступили. В любом случае, горцы никоим образом не должны знать от вас о тайных договорах между Виссарионом и мной. Просвещение многих должно (если вообще когда-либо) исходить не от вас, а от других. И если этого не произойдет, вы покинете поместье без какой бы то ни было услуги за услугу. Вам не нужно беспокоиться об этом, поскольку состояние, которое вы унаследуете, сделает вас свободными и позволит приобрести другие поместья в Голубых горах или в другом месте по вашему выбору в мире.

Если другие нападают, нападайте на них, причем быстрее и жестче, чем они могут, если такая возможность есть. Если когда-нибудь ты унаследуешь замок Виссариона на Копье Ивана, помни, что я тайно укрепил его и вооружил на случай нападения. Там, где это необходимо, установлены не только массивные решетки, но и двери из охлажденной бронзы. Мой единомышленник Рук, который верно служил мне почти сорок лет и участвовал от моего имени во многих опасных экспедициях, надеюсь, будет служить вам таким же образом. Обращайся с ним хорошо ради меня, если не ради себя самой. Я оставила ему все необходимое для спокойной жизни, но он предпочел бы участвовать в опасных предприятиях. Он молчалив, как могила, и отважен, как лев. Он знает каждую деталь укреплений и секретных средств обороны. Шепну вам на ухо — когда-то он был пиратом. Он был тогда чрезвычайно молод и давно изменил свои привычки в этом отношении; но из этого факта вы можете понять его натуру. Вы найдете его полезным, если когда-нибудь представится случай. Если вы примете условия моего письма, вы должны будете сделать Голубые горы — по крайней мере, частично — своим домом, проживая там часть года, хотя бы неделю, поскольку в Англии мужчины многих сословий делят это время между собой. К этому вы не привязаны, и ни у кого не будет власти принуждать вас или вмешиваться в ваши дела. Я только выражаю надежду. Но одно я делаю больше, чем просто надеюсь — я желаю, если вы уважите мои пожелания, чтобы, что бы ни случилось, вы сохранили свое британское гражданство, если только по особой договоренности с Тайным советом и с его согласия. Такое соглашение должно быть официально заключено моим другом Эдвардом Бингемом Трентом или кем бы он ни был назначен на основании акта или завещания действовать в этом вопросе, и заключено таким образом, что никакой акт, кроме единственного акта парламента во всех его сословиях, одобренного королем, не может превалировать над ним.

Мое последнее слово к вам: будьте смелы и честны и ничего не бойтесь. Большинство вещей — даже королевский титул —где-то время от времени можно завоевать мечом. Храброе сердце и сильная рука могут далеко пойти. Но что бы ни было завоевано таким образом, нельзя удержать только мечом. Только справедливость может сохраниться в долгосрочной перспективе. Там, где люди верят, они будут следовать, а рядовые люди хотят следовать, а не руководить. Если вам посчастливилось руководить, будьте смелыми. Будьте осторожны, если хотите; применяйте любые другие способности, которые могут помочь или защитить. Ни перед чем не уклоняйтесь. Не избегайте ничего, что само по себе благородно. Берите на себя ответственность, когда она возникает. Примите то, от чего другие уклоняются. Это значит быть великим, в каком бы мире, маленьком или большом, вы ни вращались. Ничего не бойся, какого бы рода опасность ни была и откуда бы она ни исходила. Единственный реальный способ встретить опасность — это презирать ее - разве что с помощью своих мозгов. Встречайте его в воротах, а не в холле.

Мой родственник, имя моей расы и твое собственное, достойно смешанное в твоем лице, теперь принадлежит тебе!

Письмо от Руперта Леджера, Бодмин-стрит, 32, Виктория, Южная Каролина, мисс Джанет Макелпи, Крум, Росшир.

3 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Я знаю, вы будете рады услышать о великой удаче, которая досталась мне по Завещанию дяди Роджера. Возможно, сэр Колин написал вам, поскольку он является одним из душеприказчиков, и вам принадлежит завещание, поэтому я не должен портить ему удовольствие самому рассказать вам об этой части. К сожалению, я пока не могу свободно говорить полностью о своем собственном наследии, но я хочу, чтобы вы знали, что в худшем случае я получу сумму, во много раз большую, чем я когда-либо мечтал получить при любом возможном стечении обстоятельств. Как только я смогу покинуть Лондон — где, конечно, я должен оставаться до тех пор, пока все не уладится, — я приеду в Крум, чтобы повидаться с вами, и надеюсь, что к тому времени смогу сообщить вам так много, что вы сможете догадаться о необычайной перемене, произошедшей в моих обстоятельствах. Все это похоже на несбыточную мечту: ничего подобного нет в “Тысяче и одной ночи”. Однако подробности подождут, я пока обязался хранить тайну. И вы тоже должны быть обязаны. Ты ведь не будешь возражать, дорогая? Что я хочу сделать в данный момент, так это просто рассказать тебе о моей собственной удаче и о том, что я вскоре уезжаю пожить некоторое время в Виссарионе. Вы не поедете со мной, тетя Джанет? Мы еще поговорим об этом, когда я приеду в Крум; но я хочу, чтобы вы не забывали об этом.

Твоя любовь

Руперт.

Из дневника Руперта Сент-Леджера.

4 января 1907 года.

События происходили вокруг меня так быстро, что у меня едва было время подумать. Но некоторые из этих событий были настолько важны и настолько изменили весь мой взгляд на жизнь, что, возможно, было бы неплохо вести о них какие-нибудь личные записи. Возможно, когда-нибудь мне захочется вспомнить какие—то детали - возможно, последовательность событий или что—то в этом роде, - и это может оказаться полезным. Так и должно быть, если во всем есть хоть какая-то справедливость, потому что писать это будет ужасной кляузой, когда мне сейчас так много о чем нужно подумать. Тетя Джанет, я полагаю, захочет сохранить его для меня запертым, как она делает со всеми моими дневниками и бумагами. Это единственное хорошее качество тети Джанет среди многих других: у нее нет любопытства, или же у нее есть какое-то другое качество, которое удерживает ее от любопытства, как поступили бы другие женщины. Похоже, что она ни разу в жизни даже не открывала обложку ни одного из моих дневников и не сделала бы этого без моего разрешения. Так что со временем это может достаться и ей.

Вчера вечером я ужинал с мистером Трентом по его особому желанию. Ужин был в его собственных номерах. Ужин прислали из отеля. У него вообще не было официантов, но он заставил их подать ужин сразу, и мы угощались сами. Поскольку мы были совсем одни, мы могли свободно разговаривать, и за ужином многое прояснили. Он начал рассказывать мне о дяде Роджере. Я был рад этому, потому что, конечно, хотел узнать о нем все, что мог, а дело в том, что я очень мало его видел. Конечно, когда я был маленьким, он часто бывал в нашем доме, потому что он очень любил маму, а она его. Но мне кажется, что маленький мальчик был для него довольно неприятным. А потом я училась в школе, а он был далеко на Востоке. А потом бедная мама умерла, когда он жил в Голубых горах, и я больше никогда его не видела. Когда я написала ему о тете Джанет, он ответил мне очень любезно, но был настолько справедлив в этом вопросе, что я его испугалась. И после этого я сбежала и с тех пор скиталась по свету; так что у нас не было ни малейшего шанса встретиться. Но это его письмо открыло мне глаза. При мысли о том, что он следовал за мной по всему миру, готовый протянуть руку помощи, если бы я этого захотела, я только жалею, что не знала или хотя бы подозревала, что он за человек и как он заботился обо мне, и я бы иногда возвращалась, чтобы повидаться с ним, даже если бы мне пришлось объехать полмира. Что ж, все, что я могу сейчас сделать, это исполнить его волю; это будет моим искуплением за мое пренебрежение. Он точно знал, чего хочет, и я полагаю, что со временем я тоже узнаю все это и пойму.

Я думал примерно об этом, когда мистер Трент начал говорить, так что все, что он сказал, в точности соответствовало моим собственным мыслям. Двое мужчин, очевидно, были большими друзьями — я, во всяком случае, поняла это из Завещания — и писем, — поэтому я не удивилась, когда мистер Трент сказал мне, что они вместе учились в школе, дядя Роджер был старшим, когда он был младшим; и с тех пор и до сих пор доверяли друг другу. Мистер Трент, как я поняла, с самого начала был влюблен в мою мать, еще когда она была маленькой девочкой; но он был беден и застенчив и не любил разговаривать. Когда он решился на это, то обнаружил, что к тому времени она уже познакомилась с моим отцом и не могла не видеть, что они любят друг друга. Поэтому он промолчал. Он сказал мне, что никогда никому ни словом не обмолвился об этом — даже моему дяде Роджеру, хотя он знал из того и другого, хотя никогда не говорил об этом, что ему бы это понравилось. Я не мог не видеть, что милый старик относился ко мне в некотором роде по-родительски - я слышал о том, что подобные романтические привязанности передаются более позднему поколению. Я не был недоволен этим; напротив, он нравился мне за это больше. Я так сильно люблю свою мать — я всегда думаю о ней в настоящем, — что не могу думать о ней как о мертвой. Есть связь между всеми, кто любил ее, и мной. Я пыталась показать мистеру Тренту, что он мне нравится, и это доставляло ему такое удовольствие, что я могла видеть, как его симпатия ко мне растет. Перед тем как мы расстались, он сказал мне, что собирается бросить бизнес. Должно быть, он понял, как я была разочарована — ведь как я вообще могла жить без него? — потому что он сказал, довольно нежно, как мне показалось, положив руку мне на плечо:

“ Однако у меня будет один клиент, чей бизнес я всегда надеюсь вести и для которого я всегда, пока жив, буду рад действовать — если он согласится. - Я не хотела говорить, когда взяла его за руку. Он тоже сжал мою руку и сказал очень серьезно:

“ Я служил интересам вашего дяди в меру своих возможностей почти пятьдесят лет. Он полностью доверял мне, и я гордился его доверием. Я могу честно сказать, Руперт, ты ведь не будешь возражать, если я воспользуюсь такой фамильярностью, правда?— что, хотя интересы, которые я защищал, были настолько обширны, что, не злоупотребляя своим доверием, я часто мог бы использовать свои знания в личных интересах, я ни разу, ни в мелочах, ни в большом, не злоупотребил этим доверием — нет, даже не стер с него румянец. И теперь, когда он упомянул обо мне в своем Завещании так щедро, что мне больше не нужно работать, для меня будет искренним удовольствием и гордостью исполнить, насколько это в моих силах, пожелания, которые я частично знал и теперь более полно осознаю по отношению к тебе, его племяннику ”.

В ходе нашей долгой беседы, которая продолжалась до полуночи, он рассказал мне много очень интересных вещей о дяде Роджере. Когда в ходе разговора он упомянул, что состояние, оставленное дядей Роджером, должно быть, намного превышает сотню миллионов, я был так удивлен, что сказал вслух — я не хотел задавать вопрос:

- Как, черт возьми, мог человек, начавший с нуля, сколотить такое гигантское состояние?

“Всеми честными способами, ” ответил он, “ и своей умной человеческой проницательностью. Он знал половину мира и настолько был в курсе всех общественных и национальных движений, что понимал, в какой критический момент требуется аванс. Он всегда был щедр и всегда был на стороне свободы. В этот момент есть нации, только вступающие в процесс укрепления своей свободы, которые всем обязаны ему, кто знал, когда и как помочь. Неудивительно, что в некоторых странах по великим поводам пьют в его память, как раньше пили за его здоровье”.

“ Как мы с вами сейчас сделаем, сэр! - Сказал я, наполняя свой бокал и вставая. Мы выпили его большими глотками. Мы оба не произнесли ни слова, но пожилой джентльмен протянул руку, и я пожал ее. И так, держась за руки, мы молча выпили. Это заставило меня задохнуться; и я видел, что он тоже был тронут.

Из записок Э. Б. Трента.

4 января 1907 года.

Я попросил мистера Руперта Сент-Леджера поужинать со мной в моем офисе наедине, поскольку хотел побеседовать с ним. Завтра у нас с сэром Колином будет официальная встреча с ним для урегулирования дел, но я подумал, что лучше сначала неофициально побеседовать с ним наедине, поскольку я хотел сообщить ему о некоторых вопросах, которые сделают нашу завтрашнюю встречу более продуктивной и полезной, поскольку теперь он может иметь более полное представление о предметах, которые нам предстоит обсудить. Сэр Колин - это все, что может быть в мужчине, и я не мог бы пожелать лучшего коллеги для исполнения этого феноменального Завещания; но у него не было привилегии пожизненной дружбы с завещателем, как у меня. И поскольку Руперт Сент-Леджер должен был узнать интимные подробности, касающиеся его дяди, я мог бы лучше всего довериться ему наедине. Завтра у нас будет много формальностей. Я был в восторге от Руперта. Он именно такой, каким я хотел бы видеть сына его матери - или своего собственного сына, если бы мне посчастливилось стать отцом. Но это не для меня. Я помню, как давным-давно прочитал отрывок из Эссе Лэмба, который врезался мне в память: “Дети Алисы называют Бартрама отцом”. Некоторые из моих старых друзей посмеялись бы, увидев, как я пишу это, но эти заметки предназначены только для моих глаз, и никто не увидит их до моей смерти, разве что с моего собственного разрешения. Мальчик унаследовал некоторые качества от своего отца; у него есть смелость, которая беспокоит такого старого юриста из дриасдаста, как я. Но почему-то он нравится мне больше, чем кто—либо - любой мужчина — в моей жизни, даже больше, чем его дядя, мой старый друг Роджер Мелтон; и Господь свидетель, у меня было много причин любить его. Сейчас у меня их больше, чем когда-либо. Было восхитительно видеть, как молодого искателя приключений тронула мысль его дяди о нем. Он действительно доблестный парень, но отважные подвиги не повлияли на доброту сердца. Мне приятно думать, что Роджер и Колин сошлись по поводу продуманной щедрости мальчика по отношению к мисс Макелпи. Старый солдат будет ему хорошим другом, или я сильно ошибаюсь. С таким старым юристом, как я, и старым солдатом, как он, и настоящей пожилой леди, как мисс Макелпи, которая любит саму землю, по которой он ходит, заботится о нем, со всеми его прекрасными качествами, его чудесным опытом жизни и гигантским богатством, которое, несомненно, достанется ему, этот молодой человек далеко пойдет.

Письмо от Руперта Отправлено Леджером мисс Джанет Макелпи, Крум.

5 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Все кончено - первая стадия; и это все, что я могу сказать на данный момент. Мне придется подождать несколько дней — а может быть, и недель — в Лондоне для выполнения определенных дел, которые сейчас необходимы в связи с принятием мной завещания дяди Роджера. Но как только я смогу, дорогая, я приеду в Крум и проведу с тобой как можно больше дней. Тогда я расскажу вам все, что могу рассказать, и я лично поблагодарю вас за ваше согласие поехать со мной в Виссарион. О, как бы я хотел, чтобы моя дорогая мама была жива и была с нами! Я знаю, что приезд сделал бы ее счастливой; и тогда мы трое, которые вместе переживали старые добрые, тяжелые дни, точно так же разделили бы новое великолепие. Я бы постарался выразить всю свою любовь и благодарность вам обоим.…Ты должна взять на себя всю тяжесть этого сейчас, дорогая, потому что мы с тобой одни. Нет, не одни, как мы были раньше, потому что теперь у меня есть два старых друга, которые мне уже дороги. Один из них уже дорог тебе. Сэр Колин просто великолепен, и мистер Трент тоже, по-своему, тоже. Мне повезло, тетя Джанет, что у меня есть два таких человека, которые заботятся о моих делах. Не так ли? Я отправлю вам телеграмму, как только увижу, как справиться со своей работой; и я хочу, чтобы вы подумали обо всех вещах, о которых вы когда-либо мечтали в своей жизни, чтобы я мог — если есть какой-нибудь смертный способ сделать это — получить их для вас. Ты ведь не будешь мешать мне получить это огромное удовольствие, правда, дорогая? До свидания.

Твоя любовь

Руперт.

Памятные записки Э. Б. Трента.

6 января 1907 года.

Официальная встреча сэра Колина и меня с Рупертом Сент-Леджером прошла вполне удовлетворительно. Из того, что он сказал вчера и повторил вчера вечером, я почти пришел к выводу, что он безоговорочно примет все, что указано или подразумевается в Завещании Роджера Мелтона; но когда мы сели за стол — кстати, это оказалось формальностью, к которой мы все были готовы, поскольку сели как бы инстинктивно, — самыми первыми словами, которые он произнес, были:

“ Поскольку я полагаю, что должен выполнить эту формальность, я могу также сразу сказать, что принимаю все возможные условия, которые были на уме у дяди Роджера; и с этой целью я готов подписать, скрепить печатью и вручить — или что там еще за ритуал — любой документ, который вы, сэр, — он повернулся ко мне, — сочтете необходимым или целесообразным и который вы оба одобрите. Он встал и несколько мгновений ходил по комнате, а мы с сэром Колином сидели совершенно неподвижно и молчали. Он вернулся на свое место и после нескольких секунд нервозности — мне кажется, это редкость для него — сказал: “Я надеюсь, вы оба понимаете — конечно, я знаю, что понимаете; я говорю только потому, что это повод для формальности, — что я готов согласиться, и немедленно! Я делаю это, поверьте мне, не для того, чтобы завладеть этим огромным состоянием, а из-за того, кто его дал. Человек, который любил меня, и который доверял мне, и все же имел силы держать свои чувства в узде, который последовал за мной духом в далекие страны и отчаянные приключения, и который, хотя он мог находиться на другом конце света от меня, был готов протянуть руку, чтобы спасти или помочь мне, не был обычным человеком; и его забота о сыне моей матери не означала обычной любви к моей дорогой матери. И вот мы с ней вместе принимаем его доверие, будь что будет. Я обдумывал это всю ночь, и все это время я не мог избавиться от мысли, что мама была где-то рядом со мной. Единственная мысль, которая могла бы помешать мне поступить так, как я хотел — и намереваюсь поступить, — это то, что она не одобрила бы. Теперь, когда я уверен, что она одобрила бы, я соглашаюсь. Что бы ни случилось, я буду продолжать следовать курсом, который он установил для меня. Да поможет мне Бог! Сэр Колин встал, и я должен сказать, что более воинственной фигуры я никогда не видел. Он был в полной военной форме, потому что направлялся на королевскую дамбу после наших дел. Он вытащил свой меч из ножен, положил его обнаженным на стол перед Рупертом и сказал:

“ Вы отправляетесь, сэр, в незнакомую и опасную страну — я читал об этом с тех пор, как мы встретились, — и вы будете по большей части одиноки среди свирепых горцев, которых возмущает само присутствие незнакомца, и для которых вы являетесь и должны быть одним из них. Если ты когда-нибудь попадешь в беду и захочешь, чтобы мужчина встал с тобой спина к спине, я надеюсь, ты окажешь мне честь! Сказав это, он указал на свой меч. Руперт и я тоже теперь стояли — нельзя садиться в присутствии такого актера, как этот. “Я с гордостью могу сказать, что вы состоите в союзе с моей семьей, и я только молю Бога, чтобы это было ближе ко мне”. Руперт взял его за руку и, склонив перед ним голову, ответил:

“ Это честь для меня, сэр Колин, и ни для кого не может быть большей, чем та, которую вы только что оказали мне. Лучший способ показать, как я это ценю, - обратиться к вам, если я когда-нибудь окажусь в таком затруднительном положении. Ей-богу, сэр, история повторяется. Тетя Джанет часто рассказывала мне, когда я был маленьким, как Макелпи Крумский обнажил свой меч перед принцем Чарли. Надеюсь, я смогу рассказать ей об этом; это сделало бы ее такой гордой и счастливой. Не воображайте, сэр, что я считаю себя Чарльзом Эдвардом. Просто тетя Джанет так добра ко мне, что я вполне могу так думать.

Сэр Колин величественно поклонился:

“Руперт Сент-Леджер, моя дорогая племянница - женщина очень рассудительная. И, более того, я думаю, что в ней есть что-то от дара Ясновидения, который был наследием нашей крови. И я едина со своей племянницей — во всем!” Все это было вполне по-королевски; казалось, это вернуло меня во времена Самозванца.

Однако сейчас было время не для сантиментов, а для действий — мы встретились по поводу будущего, а не прошлого; поэтому я представил краткий документ, который я уже подготовил. Опираясь на его твердое заявление о том, что он примет условия Завещания и секретных писем, я подготовил официальное согласие. Когда я еще раз официально поинтересовался пожеланиями мистера Сент-Леджера, и он заявил о своем желании согласиться, я пригласил в качестве свидетелей двух своих клерков.

Затем, когда я снова спросил его в их присутствии, желает ли он заявить о принятии условий, документ был подписан и засвидетельствован, и мы с сэром Колином поставили свои подписи под Подтверждением.

Итак, первый этап наследования Руперта Сент-Леджера завершен. Следующий шаг с моей стороны не нужно будет предпринимать до истечения шести месяцев с момента его въезда в свое поместье Виссарион. Поскольку он объявляет о своем намерении уехать в течение двух недель, это будет означать, что практически через шесть месяцев пройдет чуть больше.

КНИГА II

ВИССАРИОН

Письмо от Руперта Леджера, Замок Виссариона, Копье Ивана, Страна Голубых гор, мисс Джанет Макелпи, Крум-Касл, Росс-шир, Северная Каролина

23 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Как вы видите, наконец-то я здесь. Выполнив свой официальный долг, как вы заставили меня пообещать, — мои письма с сообщением о прибытии сэру Колину и мистеру Тренту лежат запечатанными передо мной, готовые к отправке (ибо ничего не должно идти раньше вашего), — я могу поговорить с вами.

Это самое прекрасное место, и я надеюсь, что оно вам понравится. Я совершенно уверен, что вам понравится. Мы проезжали мимо него на пароходе, следовавшем из Триеста в Дураццо. Я знал местность по карте, и на нее указал мне один из офицеров, с которым я подружился и который любезно показывал мне интересные места всякий раз, когда мы оказывались в пределах видимости берега. Копье Ивана, на котором стоит Замок, представляет собой мыс, далеко вдающийся в море. Это довольно своеобразное место — что-то вроде мыса на мысе, выступающего в глубокую, широкую бухту, так что, хотя это и мыс, он находится настолько далеко от оживленной береговой жизни, насколько это вообще возможно себе представить. Главный мыс является концом горной гряды и возвышается огромной, возвышающейся над всем, массой сапфирово-синего цвета. Я хорошо понимаю, почему страну стали называть “Страной Голубых гор”, потому что это сплошь горы, и все они голубые! Береговая линия великолепна — ее называют “окованной железом” - она сплошь скалистая; иногда огромные угрюмые пропасти; иногда выступающие отроги скал; снова маленькие скалистые островки, время от времени поросшие деревьями и зеленью, в других местах голые. В других местах есть небольшие скалистые бухты и углубления — всегда скальные, и часто с длинными интересными пещерами. Берега некоторых бухт песчаные или покрыты красивой галькой, где волны издают бесконечный рокот.

Но из всех мест, которые я видел - в этой стране или в любой другой, — самое прекрасное - это Виссарион. Он стоит на конечной точке мыса — я имею в виду малый или, скорее, меньший мыс, — который продолжается на отроге горного хребта. Ибо меньший мыс, или продолжение горы, на самом деле огромен; самый низкий участок скалы вдоль берега моря имеет высоту не менее пары сотен футов. Этот выступ скалы действительно очень своеобразен. Я думаю, что госпожа Природа, должно быть, на заре своего ведения домашнего хозяйства — или, скорее,строительствадома - намеревалась преподать своему маленькому ребенку, мужчине, элементарный урок самозащиты. Это просто естественный бастион, подобный титаническому сооружению, которое Вобан, возможно, спроектировал в первобытные времена. Что касается замка, то он единственный виден с моря. Любой приближающийся враг мог видеть только эту хмурую стену черной скалы огромной высоты и отвесной крутизны. Даже старые укрепления, венчающие ее, не построены, а вырублены в цельной скале. Длинный узкий ручей с очень глубокой водой, окруженный высокими, крутыми скалами, протекает за Замком, изгибаясь на север и запад, создавая безопасную и тайную якорную стоянку. В ручей впадает над пропастью горный ручей, который никогда не иссякает по объему воды. На западном берегу этого ручья находится Замок, огромное нагромождение зданий всех архитектурных стилей, начиная с Двенадцатого века и заканчивая тем, когда подобные вещи, казалось, прекратились на этой милой земле старого света — примерно во времена королевы Елизаветы. Так что это довольно живописно. Могу вам сказать. Когда мы впервые увидели это место с борта парохода, офицер, с которым я был на мостике, указал на него и сказал:

“Именно там мы увидели мертвую женщину, плавающую в гробу”. Это было довольно интересно, поэтому я расспросил его обо всем. Он достал из своей записной книжки вырезку из итальянской газеты и протянул ее мне. Поскольку я довольно хорошо читаю и говорю по-итальянски, все было в порядке; но поскольку вы, моя дорогая тетя Джанет, не сведущи в языках, и поскольку я сомневаюсь, что в Круме можно получить какую-либо помощь подобного рода, я ее не посылаю. Но поскольку я слышал, что статья была опубликована в последнем номере Журнала оккультизма, вы без труда сможете ее достать. Протягивая мне вырезку, он сказал: “Я Дестилия!” Его история была настолько странной, что я задал ему множество вопросов по этому поводу. Он отвечал мне совершенно откровенно по каждому пункту, но всегда твердо придерживался главного, а именно того, что это не был ни фантом, ни мираж, ни сон, ни несовершенное видение в тумане. “Всего нас было четверо, кто это видел, — сказал он. — трое с мостика и англичанин Колфилд с носа, чей рассказ в точности соответствовал тому, что мы видели. Капитан Миролани, Фаламано и я были бодры и в хорошей форме. Мы смотрели в наши ночные бинокли, которые более мощные, чем обычно. Вы знаете, нам нужны хорошие бинокли для съемки восточного побережья Адриатики и островов на юге. Было полнолуние и яркий свет. Конечно, мы были немного в стороне, потому что, хотя "Копье Ивана" находится на большой глубине, нужно быть осторожным с течениями, потому что именно в таких местах протекают опасные течения. Агент Lloyd's сказал мне всего несколько недель назад, что только после длительного исследования приливов и морских течений дом решил исключить из обычных морских рисков потери из-за слишком близкого курса "Копья Ивана". Когда я попытался получить более определенный отчет о лодке-гробе и мертвой даме, который дан в Журнале оккультизма, он просто пожал плечами. “Синьор, это все”, - сказал он. “Этот англичанин написал все после бесконечных расспросов”.

Итак, ты видишь, моя дорогая, что наш новый дом не лишен собственных суеверных интересов. Неплохая идея, не правда ли, отправить мертвую женщину путешествовать в гробу вокруг нашего мыса? Сомневаюсь, что даже в Круме вы сможете превзойти это. “Делает это место немного домашним”, - как сказал бы американец. Когда вы приедете, тетя Джанет, вы, во всяком случае, не будете чувствовать себя одинокой, и это избавит нас от необходимости привозить сюда несколько ваших высокогорных призраков, чтобы вы чувствовали себя как дома на новой земле. Я не знаю, но мы могли бы пригласить стиффа выпить с нами чаю. Конечно, это будет поздний чай. Где-то между полуночью и петушиным пением, я полагаю, это соответствовало бы этикету!

Но я должен рассказать вам обо всех реалиях Замка и его окрестностей. Поэтому я напишу снова в течение дня или двух и постараюсь сообщить вам достаточно, чтобы подготовить вас к приезду сюда. До тех пор прощайте, моя дорогая.

Твоя любовь

Руперт.

От Руперта Сент-Леджера, Виссариона, Джанет Макелпи, Крум.

25 января 1907 года.

Надеюсь, я не напугал вас, дорогая тетя Джанет, рассказом о леди в гробу. Но я знаю, что ты не боишься; ты рассказал мне слишком много странных историй, чтобы я боялся этого. Кроме того, у тебя есть Второе Зрение — во всяком случае, скрытое. Однако в этом письме больше не будет ни призраков, ни о призраках. Я хочу рассказать вам все о нашем новом доме. Я так рада, что ты так скоро выходишь; Я начинаю чувствовать себя такой одинокой — иногда я бесцельно брожу и обнаруживаю, что мои мысли плывут таким странным образом. Если бы я не знала тебя лучше, я могла бы подумать, что влюбилась! Здесь нет никого, в кого можно было бы влюбиться; так что успокойся, тетя Джанет. Я знаю, дорогая, ты не была бы несчастна, если бы я все-таки влюбился. Наверное, когда-нибудь я должен жениться. Я знаю, это мой долг сейчас, когда у меня такое состояние, какое оставил мне дядя Роджер. И я знаю одно: я никогда не женюсь ни на одной женщине, если не полюблю ее. И я совершенно уверен, что если я действительно люблю ее, ты тоже полюбишь ее, тетя Джанет! Не так ли, дорогая? Было бы совсем не приятно, если бы ты этого не делала. Этого не произойдет, если ты этого не сделаешь. Вот так, сейчас!

Но прежде чем я начну описывать Виссариона, я брошу вам подачку как хозяйке дома; возможно, это придаст вам терпения дочитать остальное. Замку нужно много вещей, чтобы сделать его комфортным — таким, каким вы его считаете. На самом деле, в нем абсолютно нет ничего домашнего. Дядя Роджер проверил его на пригодность к обороне, и пока что он мог выдержать осаду. Но он не мог приготовить ужин или провести генеральную уборку! Как вы знаете, я не очень разбираюсь в домашних делах и поэтому не могу посвятить вас в подробности; но вы можете считать, что ему нужно все. Я не имею в виду мебель, или серебро, или даже позолоченную посуду, или произведения искусства, потому что здесь полно самых великолепных старинных вещей, которые вы только можете себе представить. Я думаю, дядя Роджер, должно быть, был коллекционером и собирал много хороших вещей в самых разных местах, хранил их годами, а потом отправил сюда. Но что касается стекла, дельфтского фарфора, всевозможной посуды, белья, бытовых приборов и механизмов, кухонных принадлежностей — за исключением самых простых, — то их здесь нет. Я не думаю, что дядя Роджер мог бы прожить здесь больше, чем на временном пикнике. Что касается только меня, то со мной все в порядке; сковородка и кастрюля — это все, что мне нужно, и я могу пользоваться ими сам. Но, дорогая тетя Джанет, я не хочу, чтобы ты все усложняла. Я бы хотел, чтобы у тебя было все, что ты можешь себе представить, и все самое лучшее. Благодаря дяде Роджеру стоимость для нас сейчас не имеет значения; и поэтому я хочу, чтобы ты заказала все. Я знаю, дорогая, что ты, как женщина, не будешь возражать против покупок. Но это должно быть оптом. Это огромное место, и оно поглотит все, что вы сможете купить, как зыбучий песок. Делайте с выбором что хотите, но получите всю возможную помощь. Не бойтесь получить слишком много. Вы не можете, или от безделья, когда вы здесь. Уверяю вас, что, когда вы приедете, будет так много дел и о стольких вещах нужно подумать, что вам захочется уйти от всего этого. И, кроме того, тетя Джанет, я надеюсь, вы не задержитесь надолго. Действительно, я не хочу быть эгоисткой, но ваш мальчик одинок и хочет вас. И когда ты попадешь сюда, ты станешь императрицей. Мне не совсем нравится это делать, чтобы не обидеть такую миллионершу, как вы; но это может облегчить дело, а пути коммерции строги, хотя и окольны. Поэтому я посылаю вам чек на 1000 фунтов стерлингов на мелочи и письмо в банк с просьбой оплатить ваши собственные чеки на любую сумму, которая у меня есть.

Кстати, думаю, на вашем месте я бы взял или отослал нескольких слуг — поначалу не слишком много, ровно столько, чтобы присматривать за нами обоими. Вы можете договориться о том, чтобы позже вам прислали еще что-нибудь, что вам может понадобиться. Привлеките их и позаботьтесь о том, чтобы им платили — когда они находятся у нас на службе, мы должны относиться к ним хорошо, — и тогда они смогут прийти по нашему вызову, как только вы обнаружите, что они нам нужны. Я думаю, вам следует раздобыть, скажем, пятьдесят или сто - это ужасно большое место, тетя Джанет! И таким же образом вы обеспечите — и, конечно, аналогичным образом договоритесь об оплате — сотню человек, не считая тех слуг, которых вы сочтете нужным иметь. Я бы хотел, чтобы генерал, если у него будет время, выбрал или передал их. Мне нужны члены клана, на которых я мог бы положиться, если понадобится. Мы собираемся жить в стране, которая в настоящее время для нас чужая, и хорошо бы смотреть вещам в лицо. Я знаю, что у сэра Колина будут только те люди, которые делают честь Шотландии, Россу и Круму - люди, которые произведут впечатление на "Голубых горцев". Я знаю, что они примут их близко к сердцу — конечно, если кто-то из них холостяк, то и девушки примут! Простите меня! Но если мы собираемся поселиться здесь, наши подписчики, вероятно, тоже захотят поселиться. Более того, "Голубым горцам" тоже могут понадобиться последователи! И они тоже захотят обосноваться и завести преемников!

Теперь перейдем к описанию этого места. Ну, я просто не могу сейчас. Все это так замечательно и так красиво. Замок —Я уже так много написала о других вещах, что мне действительно нужно приберечь замок для следующего письма! С любовью к сэру Колину, если он в Круме. И, о, дорогая тетя Джанет, как бы я хотела, чтобы моя дорогая мама приехала! Без нее все кажется таким темным и пустым. Как бы ей это понравилось! Как бы она гордилась! И, моя дорогая, если бы она могла снова быть с нами, как бы она была благодарна вам за все, что вы сделали для ее мальчика! Поскольку я, поверьте мне, очень искренне и горячо благодарен.

Твоя любовь

Руперт.

Руперт отправил Леджера, Виссариона, к Джанет Макелпи, Крум.

26 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Пожалуйста, прочтите это так, как будто это часть письма, которое я написал вчера.

Сам замок настолько огромен, что я действительно не могу описать его в деталях. Поэтому я жду, пока ты придешь; и тогда мы с тобой пройдемся по этому вопросу вместе и узнаем о нем все, что сможем. Мы возьмем Рука с собой, и, поскольку предполагается, что он знает здесь все, от замка до камеры пыток, мы можем провести над этим несколько дней. Конечно, я осмотрел большую часть с тех пор, как приехал сюда, то есть ходил в разное время, чтобы осмотреть разные части — зубчатые стены, бастионы, старое караульное помещение, холл, часовню, стены, крышу. И я побывал в сети скальных проходов. Дядя Роджер, должно быть, потратил на это кучу денег, насколько я могу судить; и хотя я не солдат, я побывал в стольких местах, укрепленных различными способами, что не совсем несведущ в этом предмете. Он восстановил его таким современным способом, что он практически неприступен для чего бы то ни было под огнем больших пушек или осадного обоза. Он зашел так далеко, что некоторые надворные постройки и крепость были покрыты бронированной обшивкой из того, что выглядит как обработанная сталь. Вы удивитесь, когда увидите это. Но пока я по-настоящему знаю лишь несколько комнат и знаком только с одной — своей собственной комнатой. Гостиная — не большой зал, который огромен; библиотека — великолепная, но в печальном беспорядке — когда-нибудь нам придется нанять библиотекаря, чтобы привести ее в порядок; и гостиная, и будуар, и спальный гарнитур, которые я выбрала для вас, все в порядке. Но моя собственная комната подходит мне больше всего, хотя я не думаю, что вы пожелали бы ее для себя. Если пожелаете, она будет у вас. Это была собственная комната дяди Роджера, когда он останавливался здесь; пребывание в ней в течение нескольких дней помогло мне лучше понять его характер — или, скорее, его образ мыслей, — чем я мог бы получить в противном случае. Это как раз то место, которое нравится мне самому; поэтому, естественно, я понимаю другого парня, которому оно тоже понравилось. Это прекрасная большая комната, не совсем в Замке, но в отдаленной его части. Он не отдельно стоящий или что-то в этом роде, а представляет собой своего рода садовую комнату, пристроенную к нему. Кажется, там, где он находится, всегда было какое-то место, потому что проходы и отверстия внутри, кажется, принимают или узнают его. При необходимости его можно закрыть — это было бы в случае нападения — большой стальной плитой, точно такой же, как дверца сейфа, которая выдвигается изнутри стены и может управляться как изнутри, так и снаружи — если вы знаете, как это сделать. Это из моей комнаты или из замка. Механизм засекречен, и никто, кроме Руки и меня, его не знает. Комната выходит через большое французское окно — французское окно, как я понимаю, современное и было устроено дядей Роджером или для него; я думаю, там всегда был большой проем, по крайней мере, на протяжении веков, — который выходит на широкую террасу или балкон из белого мрамора, простирающийся направо и налево. Отсюда прямо перед окном находится лестница из белого мрамора, которая ведет вниз, в сад. Балкон и лестница довольно древние — старинной итальянской работы, с прекрасной резьбой и, конечно же, потрепанные непогодой на протяжении веков. Здесь есть лишь тот легкий оттенок зелени, который делает весь наружный мрамор таким очаровательным. Порой трудно поверить, что это часть укрепленного замка, настолько он элегантен, свободен и открыт. При первом взгляде на него сердце взломщика возрадовалось бы. Он говорил себе: “Вот такая кроватка мне нравится, когда я на работе. Ты можешь просто входить и выходить, когда захочешь”. Но, тетя Джанет, старина Роджер был симпатичнее любого взломщика. Он так охранял дом, что взломщик был бы сбит с толку. Есть два стальных щита, которые могут выдвигаться из стены и фиксироваться с другой стороны прямо поперек всего большого окна. Один из них представляет собой решетку из стальных полос, которые открываются в виде ромбовидной формы. Ничто крупнее котенка не могло бы пролезть внутрь; и все же вы можете видеть сад, и горы, и весь пейзаж в целом — почти так же, как вы, дамы, можете видеть сквозь свои вуали. Другой представляет собой большой стальной лист, который аналогичным образом выдвигается в разных пазах. Конечно, она не такая тяжелая и прочная, как дверца сейфа, закрывающая небольшое отверстие в главной стене, но Рук сказал мне, что она защищена от самого тяжелого стрелкового склада.

Сказав вам это, я должна также сказать вам, тетя Джанет, чтобы вы не беспокоились из-за заговора всех этих воинственных мер защиты, что я всегда сплю ночью, закрыв окно одной из этих железных сеток. Конечно, когда я бодрствую, я оставляю ее открытой. Пока я пробовал только решетку, но не использовал ее; и я не думаю, что когда-нибудь воспользуюсь чем-то еще, потому что это идеальная защита. Если бы к нему кто-нибудь прикоснулся снаружи, в изголовье кровати прозвучал бы сигнал тревоги, и нажатие кнопки выдвинуло бы прочную стальную ширму перед ним. На самом деле, я так привык к открытости, что не чувствую себя комфортно взаперти. Я закрываю окна только от холода или дождя. Погода здесь восхитительная — во всяком случае, пока, — но мне сказали, что сезон дождей наступит очень скоро.

Я думаю, тебе понравится моя берлога, дорогая тетушка, хотя тебе, несомненно, будет неприятно видеть ее такой неопрятной. Но с этим ничего не поделаешь. Где-то я должен быть неопрятен, и лучше всего это делать в моей собственной берлоге!

Я снова нахожу свое письмо таким длинным, что вынужден прервать его сейчас и продолжить сегодня вечером. Так что пусть все остается как есть. Я не стану заставлять вас ждать, чтобы услышать все, что я могу рассказать вам о нашем новом доме.

Твоя любовь

Руперт.

От Руперта Сент-Леджера, Виссариона, Джанет Макелпи, Крум.

29 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Моя берлога выходит окнами, как я уже говорил вам в моем последнем письме, в сад, или, если быть более точным, на один из садов, ибо их здесь целые акры. Это старый замок, который, должно быть, почти такой же старый, как и сам замок, потому что в старые времена луков он находился в пределах обороны. Стена, окружающая его внутреннюю часть, давным-давно сровняли с землей, но сохранилось достаточно с обоих концов, где она соединялась с внешними укреплениями, чтобы показать длинные казематы, сквозь которые могли стрелять лучники, и приподнятую каменную галерею, на которой они стояли. Это точно такое же здание, как каменная кладка на дорожке часового на крыше и большое старое караульное помещение под ней.

Но каким бы ни был сад и как бы его ни охраняли, это самое прекрасное место. Здесь есть целые участки сада в различных стилях — греческом, итальянском, французском, немецком, голландском, британском, испанском, африканском, мавританском - всех более древних национальностей. Я собираюсь разбить для вас новый сад - японский. Я послал к великому садовнику Японии Минаро, чтобы он составил для него план и приехал с рабочими для его осуществления. Он должен привезти деревья, кустарники, цветы, изделия из камня и все, что может потребоваться; а вы должны сами присматривать за отделкой, если не за выполнением работ. У нас здесь такой прекрасный напор воды, а климат, как мне говорят, обычно настолько прекрасный, что мы можем заниматься садоводством чем угодно. Если когда-нибудь окажется, что климат не подходит, мы установим над ним большую стеклянную крышу и создадим подходящий климат.

Этот сад перед моей комнатой - старый итальянский сад. Должно быть, он был разбит с необыкновенным вкусом и заботой, потому что в нем нет ни кусочка, который не был бы редко красив. Сам сэр Томас Браун, несмотря на всю свою Эксцентричность, был бы в восторге от этого и нашел бы материал для другого “Сада Сайруса”. Он настолько велик, что в нем есть бесконечные “эпизоды” красоты сада. Я думаю, что в старые времена вся Италия, должно быть, была разграблена в поисках садовых камней исключительной красоты; и эти сокровища были собраны рукой какого-то мастера. Даже официальные бордюры дорожек сделаны из старого пористого камня, который так прекрасно переносит атмосферные воздействия, и украшены бесконечным разнообразием резьбы. Теперь, когда садами так долго пренебрегали или оставили в запустении, зеленая окраска стала идеальной. Хотя каменная кладка сама по себе нетронута, она создает живописный эффект износа и разрухи, вызванных многими веками. Я сохраняю его для вас таким, какой он есть, за исключением того, что убрал сорняки и подлесок, чтобы была видна его красота.

Но прекрасна не только работа архитектора по созданию сада, и не то, что в нем собрано многообразное богатство цветочной красоты — есть красота, которую природа создает руками своего слуги, Времени. Вы видите, тетя Джанет, как прекрасный сад вдохновляет такого закаленного в опасностях старого бродягу, как я, на возвышенные чувства поэтической фантазии! Со временем позеленели не только известняк и песчаник, и даже мрамор, но даже посаженные, а затем заброшенные кустарники приобрели новые виды собственной красоты. В какое-то далекое-далекое время какой-то мастер-садовник из рода Виссарионов попытался реализовать идею создания крошечных растений, которые росли бы чуть выше цветов, так что эффект неровной поверхности цветка был бы достигнут без какого-либо скрытия чего-либо в саду, видимого отовсюду. Это всего лишь мое прочтение того, что было, исходя из эффекта того, что есть! За длительный период забвения кустарники пережили цветы. Природа все это время выполняла свою собственную работу, обеспечивая выживание наиболее приспособленных. Кустарники все росли и росли, превзойдя цветы и сорняки, в соответствии с присущими им разновидностями роста; в результате чего теперь вы видите беспорядочно разбросанные по саду довольно большое количество — поскольку это большое место — растительных продуктов, которые с точки зрения ландшафта производят нечто вроде общего эффекта статуй без сковывающего ощущения детализации. Кто бы ни разбивал эту часть сада или делал выбор предметов, он, должно быть, приложил все усилия, чтобы раздобыть необычные экземпляры, потому что все эти более высокие кустарники имеют особые цвета, в основном желтые или белые — белый кипарис, белый падуб, желтый тис, серо-золотистый самшит, серебристый можжевельник, пестрый клен, спирея и множество карликовых кустарников, названий которых я не знаю. Я знаю только, что когда светит луна — а это, моя дорогая тетя Джанет, сама страна лунного света!— они все выглядят мертвенно-бледными. Эффект странный до последней степени, и я уверен, что вам это понравится. Что касается меня, то, как вы знаете, сверхъестественных вещей я не боюсь. Я полагаю, дело в том, что я сталкивался со столькими различными видами страхов, или, скорее, с вещами, которые для большинства людей сами по себе вызывают ужас, что я проникся презрением — не активным презрением, вы знаете, а терпимым презрением — ко всей их семье. И я знаю, что вам здесь тоже понравится. Вам придется собрать все истории о подобных вещах в нашем новом мире и составить новую книгу фактов для Общества психических исследований. Будет приятно увидеть свое имя на титульном листе, правда, тетя Джанет?

От Руперта Сент-Леджера, Виссариона, Джанет Макелпи, Крум.

30 января 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Я перестал писать прошлой ночью — знаешь почему? Потому что мне хотелось писать больше! Звучит парадоксально, но это правда. Дело в том, что, продолжая рассказывать вам об этом восхитительном месте, я сам продолжаю открывать для себя новые красоты. Вообще говоря, все это прекрасно. При дальнем или близком рассмотрении — в зависимости от направления телескопа или микроскопа - все равно. Ваш глаз не может остановиться ни на чем, что не касается вас. Вчера я бродил по верхней части Замка времени и наткнулся на несколько восхитительных уголков, которые сразу же мне понравились, и они уже нравятся мне так, как будто я знал их всю свою жизнь. Сначала я почувствовал жадность, когда присвоил себе несколько комнат в разных местах — у меня, у которого никогда в жизни не было больше одной комнаты, которую я мог бы назвать своей, — и это только на время! Но когда я заснул на нем, ощущение изменилось, и теперь его вид не так уж плох. Теперь это подпадает под другую классификацию — под гораздо более важным ярлыком —право собственности. Если бы я писал философию, я бы вставил здесь циничное замечание:

“Эгоизм - это свойство бедности. Это могло бы появиться в племенной книге как ”Мораль" из-за "Желаний".

Теперь у меня есть три спальни, обставленные как мои собственные берлоги. Одну из двух других тоже выбрал дядя Роджер. Он находится на вершине одной из башен на крайнем востоке, и с него я могу поймать первый луч света над горами. Я спал в нем прошлой ночью, и когда я проснулся, как привык делать во время своих путешествий, на рассвете, я увидел со своей кровати через открытое окно — маленькое окошко, потому что оно находится в крепостной башне, — все огромное пространство на востоке. Невдалеке, на вершине огромных руин, куда давным-давно упало семя, выросла огромная серебристая береза, и полупрозрачные, поникшие ветви и свисающие гроздья листьев нарушали очертания серых холмов за ними, потому что холмы, как ни странно, были серыми, а не голубыми. Небо было цвета макрели, облака опускались на вершины гор так низко, что трудно было сказать, что есть что. Это было скумбриевое небо очень смелого и экстраординарного вида — не блюдо из скумбрии, а целый мир скумбрии! Горы, безусловно, самые красивые. В этом прозрачном воздухе они обычно кажутся совсем рядом. Только этим утром, со слабым проблеском зари, когда ночные облака еще не были пронизаны солнечным светом, я, казалось, осознал их величие. Я уже несколько раз наблюдал тот же просветляющий эффект воздушной перспективы — в Колорадо, в Верхней Индии, в Тибете и на возвышенностях среди Анд.

Безусловно, есть что-то такое во взгляде на вещи сверху, что способствует повышению собственной самооценки. С высоты неравенство просто исчезает. Я часто ощущал это в большом масштабе, когда летал на воздушном шаре или, что еще лучше, с самолета. Даже отсюда, с башни, вид как-то совсем не такой, как снизу. Понимаешь это место и все, что его окружает, не в деталях, а в целом. Я, конечно, буду иногда ночевать здесь, когда ты приедешь и мы привыкнем к нашей жизни такой, какой она должна быть. Я буду жить в своей собственной комнате внизу, где смогу наслаждаться уединением сада. Но я буду ценить это еще больше, если время от времени буду на некоторое время терять чувство близости и рассматривать это без чувства собственной значимости.

Я надеюсь, вы уже приступили к делу о слугах. Что касается меня, то меня нисколько не волнует, есть ли здесь вообще слуги или нет; но я хорошо знаю, что вы не придете, пока не договоритесь о них! Еще одно, тетя Джанет. Вы не должны быть убиты работой здесь, и это все так обширно…Почему вы не можете нанять какого-нибудь секретаря, который будет писать ваши письма и делать все подобные вещи за вас? Я знаю, что у вас не будет секретаря-мужчины; но сейчас много женщин, которые умеют стенографировать и печатать на машинке. Вы, несомненно, могли бы найти такую в клане — кого-то с желанием совершенствоваться. Я знаю, что ты сделал бы ее счастливой здесь. Если она не слишком молода, тем лучше; она научится держать язык за зубами, заниматься своими делами и не быть слишком любопытной. Это было бы неприятно, когда мы ориентируемся в новой стране и пытаемся примирить всевозможные противоположности в совершенно новой стране с новыми людьми, которых поначалу мы не поймем, и которые, конечно же, не поймут нас; где каждый человек носит оружие, думая о нем так же мало, как о пуговицах! До свидания на некоторое время.

Твоя любовь

Руперт.

От Руперта Сент-Леджера, Виссариона, Джанет Макелпи, Крум.

3 февраля 1907 года.

Я снова в своей комнате. Мне уже кажется, что попасть сюда снова - все равно что вернуться домой. Последние несколько дней я бродил среди альпинистов и пытался завязать с ними знакомство. Это тяжелая работа; и я вижу, что ничего не останется, как придерживаться ее. На самом деле это самые примитивные люди, которых я когда—либо встречал, - наиболее привязанные к своим собственным идеям, которые относятся к многовековой давности. Теперь я могу понять, какими были люди в Англии — не во времена королевы Елизаветы, поскольку это было цивилизованное время, а во времена Львиного сердца или даже раньше — и все это время с абсолютным мастерством владения высокоточным оружием. Каждый мужчина носит винтовку и знает, как с ней обращаться. Я действительно верю, что они предпочли бы ходить без одежды, чем без оружия, если бы им пришлось выбирать между ними. Они также носят ханджар, который раньше был их национальным оружием. Это что-то вроде тяжелой прямой сабли, и они настолько искусны в обращении с ней, а также настолько сильны, что в руках Синего горца она так же легка, как рапира в руках персидскогометрдотеля. Они настолько горды и сдержанны, что заставляют чувствовать себя совсем маленьким, к тому же “аутсайдером”. Я прекрасно вижу, что они скорее возмущены моим присутствием здесь вообще. В этом нет ничего личного, потому что наедине со мной они добродушны, почти по-братски; но в тот момент, когда несколько из них собираются вместе, они становятся чем-то вроде присяжных, а я перед ними преступник. Это странная ситуация, и для меня она совершенно нова. Я довольно хорошо привык к разным людям, от каннибалов до махатм, но я был бы счастлив, если бы мне когда—нибудь попался такой типаж, как этот, - такой гордый, такой надменный, такой сдержанный, такой отстраненный, такой абсолютно бесстрашный, такой благородный, такой гостеприимный. Дядя Роджер был хладнокровен, когда выбирал их в качестве народа для жизни. Знаете, тетя Джанет, я не могу отделаться от ощущения, что они очень похожи на ваших горцев — только еще больше. Я уверен в одном: в конце концов мы отлично поладим друг с другом. Но это будет долгая работа, и потребуется много терпения. У меня нутром чую, что когда они узнают меня лучше, они будут очень преданными и очень верными; и я ни на йоту не боюсь их или того, что они должны или могли бы сделать. Конечно, если я проживу достаточно долго, чтобы у них было время узнать меня. С таким неукротимым, гордым народом, для которого гордость - больше, чем пища, может случиться все, что угодно. В конце концов, достаточно одному человеку из толпы составить неверное представление или ошибиться в своих мотивах — и вот вы здесь. Но я уверен, что так все будет в порядке. Я приехала сюда, чтобы остаться, как и хотел дядя Роджер. И я останусь, даже если для этого придется устроить мою собственную клумбу за садом — футов семь с лишним в длину и не слишком узкую — или же каменный ящик равных пропорций под сводами церкви Святого Саввы за ручьем - старого места захоронения Виссарионов и других благородных людей на протяжении многих веков назад...

Я перечитал это письмо, дорогая тетя Джанет, и, боюсь, оно довольно тревожное. Но не вздумайте нагнетать на этом суеверные ужасы или боязни. Честно говоря, я всего лишь шучу по поводу смерти — вещи, к которой я был довольно склонен много лет назад. Не в очень хорошем вкусе, я полагаю, но, безусловно, очень полезно, когда старик с черными крыльями летает вокруг тебя день и ночь в странных местах, иногда видимых, а иногда невидимых. Но вы всегда можете услышать звуки крыльев, особенно в темноте, когда вы их не видите. Ты знаешь это, тетя Джанет, которая происходит из расы воинов и обладает особым зрением за черной завесой.

Честно говоря, я нисколько не боюсь Голубых горцев и нисколько в них не сомневаюсь. Я уже люблю их за их великолепные качества и готов полюбить их самих. Я также чувствую, что они полюбят меня (и, кстати, они наверняка полюбят вас). У меня есть своего рода подводное течение мысли, что в их умах есть что-то, касающееся меня — что-то не болезненное, но тревожащее; что-то, что имеет основу в прошлом; что-то, в чем есть надежда и возможная гордость, а также немалое уважение. До сих пор у них, возможно, не было возможности составить такое впечатление, увидев меня или что-либо из того, что я сделал. Конечно, может случиться так, что, хотя они прекрасные, высокие, крепыши, я все же на голову выше самого высокого из них, которого я когда-либо видел. Я ловлю их взгляды, устремленные на меня снизу вверх, как будто они оценивают меня, даже когда они держатся от меня подальше или, скорее, держат меня от себя на расстоянии вытянутой руки. Полагаю, когда-нибудь я пойму, что все это значит. А пока мне ничего не остается, как идти своим путем — то есть путем дяди Роджера - и ждать, и быть терпеливым и справедливым. В любом случае, я понял ценность этого за свою жизнь среди незнакомых людей. Спокойной ночи.

Твоя любовь

Руперт.

От Руперта Сент-Леджера, Виссариона, Джанет Макелпи, Крум.

24 февраля 1907 года.

Моя дорогая тетя Джанет,

Я более чем рад слышать, что вы приезжаете сюда так скоро. Эта изоляция, я думаю, действует мне на нервы. Вчера вечером я некоторое время думал, что у меня все получается, но реакция наступила слишком быстро. Я был в своей комнате в восточной башне, в комнате наулице Корбей, и видел тут и там людей, бесшумно и быстро проходящих между деревьями, как будто тайком. Мало-помалу я нашел место их встречи, которое находилось в лощине посреди леса, сразу за “естественным” садом, как это называется на карте или плане замка. Я крался по этому месту изо всех сил и внезапно оказался прямо посреди них. Там собралось, наверное, двести или триста человек, наверное, самых прекрасных людей, которых я когда-либо видел в своей жизни. Это был в своем роде настоящий опыт, и вряд ли он повторится, потому что, как я уже говорил вам, в этой стране каждый мужчина носит винтовку и знает, как с ней обращаться. Не думаю, что видел одинокого мужчину (или женатого мужчину тоже) без винтовки с тех пор, как приехал сюда. Интересно, берут ли они ее с собой в постель? Ну, в тот момент, когда я оказался среди них, все винтовки в этом месте были нацелены прямо на меня. Не пугайтесь, тетя Джанет, они стреляли не в меня. Если бы это было так, я бы не писал тебе сейчас. Я был бы сейчас в этом маленьком кусочке недвижимости или в каменном ящике, наполненном свинцом настолько, насколько мог вместить. Обычно, как я понимаю, они бы выстрелили немедленно; таков здешний этикет. Но на этот раз они — все по отдельности, но и все вместе — установили новое правило. Никто не произнес ни слова и, насколько я мог видеть, не сделал ни одного движения. Вот тут-то и пригодился мой собственный опыт. Я не раз оказывался в затруднительном положении из-за чего-то подобного, поэтому просто вел себя самым естественным образом, на какой был способен. Я осознал — помните, все это произошло в одно мгновение, — что если бы я показал страх или причину для страха, или даже признал опасность, просто подняв руки, я бы привлек на себя весь огонь. В течение нескольких секунд все они оставались неподвижными, словно превратившись в камень. Затем странное выражение промелькнуло вокруг них, как ветер над кукурузой, — что-то вроде удивления, которое человек бессознательно проявляет, проснувшись в незнакомом месте. Секунду спустя каждый из них положил винтовку на сгиб руки и застыл, готовый ко всему. Все произошло так же четко, быстро и синхронно, как салют в Сент-Джеймсском дворце.

К счастью, у меня не было с собой никакого оружия, так что никаких осложнений возникнуть не могло. Я сам довольно ловок в стрельбе. Однако здесь не было никаких проблем, скорее наоборот; Blue Mountaineers — звучит как новая группа с Бонд-стрит, не так ли? — относились ко мне совсем по-другому, чем когда я впервые встретил их. Они были удивительно вежливы, почти почтительны. Но, тем не менее, они были более далекими, чем когда-либо, и за все время, что я был там, я не смог стать ни на йоту ближе к ним. Казалось, они в некотором роде боялись или благоговели передо мной. Без сомнения, это скоро пройдет, и когда мы узнаем друг друга лучше, мы станем близкими друзьями. Они слишком славные ребята, чтобы не стоить немного подождать. (Кстати, это предложение довольно плохое! В прежние времена вы бы меня за это шлепнули тапком!) Ваше путешествие подготовлено, и я надеюсь, что вам будет комфортно. Рук встретит вас на Ливерпуль-стрит и обо всем позаботится.

Я больше не буду писать, но когда мы встретимся во Фьюме, я начну рассказывать тебе все остальное. До тех пор, до свидания. Счастливого пути тебе и счастливой встречи нам обоим.

Руперт.

Письмо Джанет Макелпи, Виссарион, сэру Колину Макелпи, United Service Club, Лондон.

28 февраля 1907 года.

Дорогой дядя,

У меня было очень комфортное путешествие по всей Европе. Некоторое время назад Руперт написал мне, что, когда я доберусь до Виссариона, я стану императрицей, и он, конечно, позаботился о том, чтобы по дороге сюда со мной обращались как с императрицей. Рук, который кажется замечательным стариком, ехал в соседнем купе с тем, которое было зарезервировано для меня. В Харвиче он все организовал идеально, и так далее до Фиуме. Повсюду ждали внимательные чиновники. У меня был в полном распоряжении вагон, к которому я присоединился в Антверпене — целый вагон с анфиладой комнат, столовой, гостиной, спальней и даже ванной комнатой. На борту был повар с собственной кухней, настоящий шеф-повар, похожий на переодетого французского дворянина. Также были официант и служанка. Моя собственная горничная Мэгги поначалу была в благоговейном страхе. Мы добрались до Кельна, прежде чем она набралась смелости распорядиться ими. Всякий раз, когда мы останавливались, Рук был на платформе с местными чиновниками и охранял дверь моего вагона, как часовой на посту.

Во Фьюме, когда поезд замедлил ход, я увидела Руперта, ожидающего на платформе. Он выглядел великолепно, возвышаясь над всеми присутствующими, как великан. Он совершенно здоров и, казалось, был рад меня видеть. Он сразу же отвез меня на автомобиле к причалу, где ждал электрический катер. Это привело нас на борт красивой большой паровой яхты, которая ждала на всех парах, и - как он там оказался, я не знаю — Рук ждал у трапа.

У меня был отдельный номер. Мы с Рупертом поужинали вместе - думаю, это был лучший ужин, за которым я когда-либо сидела. Это было очень мило со стороны Руперта, потому что все это было для меня. Сам он съел только кусок стейка и выпил стакан воды. Я рано лег спать, потому что, несмотря на роскошь путешествия, очень устал.

Я проснулся в предрассветных сумерках и вышел на палубу. Мы были недалеко от берега. Руперт был на мостике с капитаном, а Рук исполнял обязанности лоцмана. Когда Руперт увидел меня, он сбежал по трапу и поднял меня на мостик. Он оставил меня там, а сам снова сбегал вниз и принес мне чудесную меховую накидку, которой я никогда не видела. Он накинул ее на меня и поцеловал. Он самый добросердечный мальчик в мире, а также самый лучший и храбрый! Он заставил меня взять его за руку, пока указывал на Виссарион, к которому мы направлялись. Это самое прекрасное место, которое я когда-либо видел. Я не буду останавливаться, чтобы описать его сейчас, потому что будет лучше, если вы увидите это сами и насладитесь всем свежим, как это сделал я.

Замок - огромное место. Вам лучше отплыть, как только здесь все будет готово и вы сможете это устроить, со слугами, которых я нанял; и я не уверен, что нам не понадобится еще столько же. На протяжении веков в этом доме почти не было швабры или веника, и я сомневаюсь, что с момента его постройки здесь когда-либо производилась тщательная уборка. И знаешь ли ты, дядя, что было бы неплохо удвоить твою маленькую армию, которую ты организуешь для Руперта? На самом деле, мальчик сам сказал мне, что собирается написать тебе об этом. Я думаю, старому Лахлану и его жене, Мэри Сэнди, лучше присмотреть за горничными, когда они придут. Таким девчонкам, как ты, будет труднее держаться вместе, чем стаду овец. Поэтому будет разумно иметь над ними власть, тем более что ни одна из них не говорит ни слова на иностранных языках. Рук — вы видели его в участке на Ливерпуль—стрит - если он будет свободен, поедет и привезет сюда все тело. Он предложил сделать это, если я пожелаю. И, кстати, я думаю, будет хорошо, если, когда придет время их отъезда, не только лесси, но и Лахлан и Мэри Сэнди будут называть его мистером Рук. Он действительно очень важная персона здесь. Он, по сути, что-то вроде хозяина Замка, и хотя он очень сдержан, это человек на редкость прекрасных качеств. Также будет полезно сохранить власть. Когда придут члены твоего клана, он будет отвечать и за них. Боже мой! Я обнаружил, что написал такое длинное письмо, что должен остановиться и приступить к работе. Я напишу снова.

Ты очень любящий

Джанет.

От одного и того же к одному и тому же.

3 марта 1907 года.

Дорогой дядя,

Здесь все идет хорошо, и, поскольку новостей нет, я пишу тебе только потому, что ты дорогая, и я хочу поблагодарить тебя за все хлопоты, которые ты предприняла для меня — и для Руперта. Я думаю, нам лучше немного подождать, прежде чем приводить слуг. Рук уехал по каким-то делам Руперта и не вернется еще некоторое время; Руперт думает, что это может занять пару месяцев. Нет никого другого, кого он мог бы послать позаботиться о вечеринке из дома, и мне не нравится идея, что все эти девушки выйдут без сопровождения. Даже Лахлан и Мэри Сэнди не знакомы с иностранными языками и обычаями. Но как только Рук вернется, мы сможем вытащить их всех. Осмелюсь сказать, к тому времени у вас будут готовы кое-кто из членов вашего клана, и я думаю, что бедным девушкам, которые могут чувствовать себя немного странно в такой новой стране, как эта, где обычаи так сильно отличаются от наших, станет легче, когда они узнают, что рядом с ними есть кто-то из их соплеменников. Возможно, было бы неплохо, чтобы те из них, кто помолвлен друг с другом — я знаю, что такие есть, — поженились до того, как переедут сюда. Это будет удобнее во многих отношениях и сэкономит жилье, и, кроме того, эти Голубые горцы - очень красивые мужчины. Спокойной ночи.

Джанет.

Сэр Колин Макелпи, Крум, Джанет Макелпи, Виссарион.

9 марта 1907 года.

Моя дорогая Джанет,

Я должным образом получил оба ваших письма и рад узнать, что вы так довольны своим новым домом. Это, безусловно, должно быть очень красивое и уникальное место, и мне самому не терпится его увидеть. Я приехал сюда три дня назад и, как обычно, чувствую себя лучше от глотка родного воздуха. Время идет, моя дорогая, и я начинаю чувствовать себя не такой молодой, какой была. Скажи Руперту, что все мужчины здоровы и жаждут выйти к нему. Они, безусловно, замечательные мужчины. Не думаю, что когда-либо видел более замечательных. Я обучал их как солдат и, кроме того, обучал многим профессиям, которые они сами выбирали. Так что рядом с ним должны быть люди, способные взяться за что угодно — не то чтобы, конечно, все они знали каждое ремесло, но среди них есть тот, кто может сделать все, что может потребоваться. Здесь есть кузнецы, плотники, кузнецы, изготовители седел, садовники, сантехники, резчики, оружейники, так что, поскольку все они фермеры по происхождению и спортсмены по практике, из них получится редкая группа мужчин для ведения домашнего хозяйства. Почти все они первоклассные стрелки, и я заставляю их попрактиковаться с револьверами. Их учат фехтованию, владению палашом и джиу-джитсу; я привел их в военную форму, с их собственными сержантами и капралами. Сегодня утром у меня была инспекция, и уверяю тебя, моя дорогая, они могли бы дать баллы Домашнему отряду в вопросах строевой подготовки. Говорю вам, я горжусь членами своего клана!

Я думаю, ты поступаешь весьма мудро, ожидая появления девочек на свет, и еще мудрее - женитьбы. Осмелюсь сказать, что будет больше браков, когда они все устроятся в чужой стране. Я буду рад этому, потому что, поскольку Руперт собирается там поселиться, ему будет полезно иметь рядом с собой немного своих соплеменников. И для них это тоже будет хорошо, потому что я знаю, что он будет добр к ним — как и ты, моя дорогая. Холмы здесь бесплодны, жизнь тяжела, и с каждым годом спрос на поля растет, и рано или поздно наш народ должен поредеть. И, возможно, наше маленькое поселение клана Макэлпи далеко за границами Империи окажет какую-то услугу нации и королю. Но это мечта! Я вижу, что здесь я начинаю осознавать в себе одну часть пророчества Исайи:

“Ваши юноши будут видеть видения, а ваши старики будут видеть сны”.

Кстати, моя дорогая, раз уж речь зашла о снах, я посылаю вам несколько коробок с книгами, которые были в ваших комнатах. Почти все они посвящены странным темам, которые мы понимаем — Второе зрение, Призраки, Сны (именно это только сейчас пришло мне в голову), суеверия, вампиры, вервольфы и все подобные сверхъестественные существа и вещи. Я просмотрел некоторые из этих книг и нашел ваши отметки, подчеркивания и комментарии, так что, думаю, вам будет не хватать их в вашем новом доме. Я уверен, вы будете чувствовать себя более непринужденно с такими старыми друзьями рядом с вами. Я записал имена и отправил список в Лондон, так что, когда вы нанесете мне визит снова, вы будете чувствовать себя как дома во всех отношениях. Если вы приедете ко мне совсем, вам будут рады еще больше — если это возможно. Но я уверена, что Руперт, который, я знаю, очень любит тебя, постарается сделать тебя такой счастливой, что тебе не захочется расставаться с ним. Так что мне придется часто приезжать, чтобы видеться с вами обоими, даже ценой столь долгого отсутствия в Круме. Странно, не правда ли? что теперь, когда благодаря более чем добрым воспоминаниям Роджера Мелтона обо мне я могу идти, куда захочу, и делать то, что захочу, мне все больше и больше хочется оставаться дома, в одиночестве. Не думаю, что кто-то, кроме тебя или Руперта, мог бы избавить меня от этого. Я очень усердно работаю в своем маленьком полку, как я это называю. Они просто прекрасны и, я уверен, сделают нам честь. Все мундиры сшиты, и сшиты хорошо. Среди них нет человека, который не был бы похож на офицера. Я говорю тебе, Джанет, что когда мы выставим гвардию Виссариона, мы будем гордиться ими. Осмелюсь сказать, что за пару месяцев здесь будет сделано все, что можно. Я сам отправлюсь с ними. Руперт пишет мне, что, по его мнению, будет удобнее отправиться напрямую на нашем собственном корабле. Поэтому, когда я отправлюсь в Лондон через несколько недель, я позабочусь о фрахтовании подходящего судна. Это, безусловно, избавит нас от множества хлопот и беспокойства наших людей. Разве не было бы неплохо, когда я получу корабль, зафрахтовать достаточно большой, чтобы взять на борт и всех ваших девушек? Это не значит, что они были незнакомцами. В конце концов, моя дорогая, солдаты есть солдаты, а девушки есть девушки. Но все это родственники, а также члены клана и женщины клана, и я, их Вождь, буду там. Мистер Трент, с которым я виделся перед отъездом из Лондона, попросил меня “передать вам его самые почтительные воспоминания” — это были именно его слова, и вот они. Трент - приятный парень, и он мне нравится. Он обещал навестить меня здесь до конца месяца, и я с нетерпением жду, когда мы оба повеселимся.

До свидания, моя дорогая, и пусть Господь хранит тебя и

твой дорогой мальчик.

Твой любящий дядя,

Колин Александр Макелпи.

КНИГА III

ПРИШЕСТВИЕ ЛЕДИ

Руперт прислал дневник Леджера.

3 апреля 1907 года.

Я ждал до сих пор — далеко за полдень, — прежде чем приступить к изложению подробностей странного эпизода прошлой ночи. Я разговаривал с людьми, которые, как я знаю, относятся к нормальному типу. Я, как обычно, плотно позавтракал и имею все основания считать себя в полном здравии. Так что нижеследующий отчет можно считать не только достоверным по существу, но и точным в деталях. Я расследовал и сообщил о слишком многих случаях, чтобы Общество психических исследований не знало о необходимости абсолютной точности в таких вопросах, даже в мельчайших деталях.

Вчера был вторник, второй день апреля 1907 года. Я провел интересный день с изрядным количеством работы разного рода. Мы с тетей Джанет пообедали вместе, после чая прогулялись по саду, особенно осматривая место для нового японского сада, который мы назовем “Садом Джанет”. Мы отправились в макинтошах, потому что сезон дождей в самом разгаре, и единственным признаком того, что он не является повторением Потопа, является то, что начинаются перерывы в его продолжении. В настоящее время они короткие, но, несомненно, увеличатся, когда сезон подойдет к концу. Мы поужинали вместе в семь. После ужина я выкурил сигару, а затем присоединился к тете Джанет на часок в ее гостиной. Я оставил ее в половине одиннадцатого, а сам пошел в свою комнату написать несколько писем. В десять минут двенадцатого я завела часы, чтобы точно знать время. Приготовившись ко сну, я отдернула тяжелую штору на окне, выходящем на мраморные ступени, ведущие в итальянский сад. Я погасил свет перед тем, как задернуть занавеску, потому что хотел взглянуть на происходящее, прежде чем лечь спать. У тети Джанет всегда были старомодные представления о необходимости (или приличии, я уж и не знаю, о чем именно) держать окна закрытыми и шторы задернутыми. Я постепенно уговариваю ее оставить мою комнату в покое в этом отношении, но в настоящее время перемены находятся на стадии срыва, и, конечно, я не должен торопить события или быть слишком настойчивым, так как это могло бы ранить ее чувства. Эта ночь была одной из тех, что проводились при старом режиме. Было приятно смотреть на улицу, потому что сцена была совершенна в своем роде. Длительный период дождя — непрекращающегося ливня, который на какое—то время затопил все вокруг, - прошел, и вода в необычных местах скорее сочилась, чем бежала. Теперь мы уже переходили из стадии затопления в стадию слякоти. Было достаточно света, чтобы что-то видеть, поскольку луна начала порывисто выглядывать из-за массы летящих облаков. Неверный свет отбрасывал причудливые тени на кусты и статуи в саду. Длинная прямая дорожка, ведущая от мраморных ступеней, усыпана мелким песком белого цвета из кварцевой россыпи в укромном уголке к югу от замка. Высокие кусты белого падуба, тиса, можжевельника, кипариса, пестрого клена и спиреи, стоявшие через равные промежутки вдоль дорожки и ее ветвей, казались призрачными в неверном лунном свете. Множество ваз, статуй и урн, всегда похожих на призраки в полумраке, были более чем когда-либо странными. Прошлой ночью лунный свет был необычайно эффектным и освещал не только сады вплоть до оборонительной стены, но и глубокий мрак огромных лесных массивов за ней; а за ними, опять же, туда, где начиналась горная цепь, лес взбегал по их серебристым склонам, огнеподобным по форме, кое-где прерываемый огромными утесами и выступающими скалистыми жилами огромных гор.

Пока я любовался этим прекрасным пейзажем, мне показалось, что я увидел что—то белое, мелькающее, как модифицированная белая вспышка, в странные моменты от одного кустарника или статуи к другому - от всего, что могло укрыть меня от наблюдения. Сначала я не был уверен, действительно ли я что-то видел или нет. Это само по себе немного беспокоило меня, поскольку я так долго был приучен к тщательному наблюдению за окружающими меня фактами, от которых часто зависит не только моя собственная жизнь, но и жизни других людей, что привык доверять своим глазам; и все, что вызывает малейшее сомнение в этом отношении, вызывает у меня большую или меньшую тревогу. Теперь, однако, когда мое внимание было привлечено к самому себе, я присмотрелся внимательнее и очень скоро убедился, что что—то движется - что-то одетое в белое. Было достаточно естественно, что мои мысли устремились к чему—то сверхъестественному - вере в то, что в этом месте водятся привидения, выраженной тысячью способов речи и умозаключений. Жуткие убеждения тети Джанет, подкрепленные ее книгами на оккультные темы — а в последнее время, в условиях нашей изоляции от остального мира, ставшие предметом ежедневных разговоров, - способствовали достижению этой цели. Поэтому неудивительно, что, полностью проснувшись и с обостренными чувствами, я ждал какого—то дальнейшего проявления от этого призрачного посетителя - как я мысленно и предполагал. Это, несомненно, должен быть призрак или какое-то духовное проявление, которое двигалось таким беззвучным образом. Чтобы лучше видеть и слышать, я тихонько отодвинул складную решетку, открыл французское окно и вышел, как был, босиком и в пижаме, на мраморную террасу. Каким холодным был мокрый мрамор! Каким тяжелым пахло в залитом дождем саду! Казалось, что ночь, сырость и даже лунный свет вытягивали аромат из всех распустившихся цветов. Казалось, вся ночь источала тяжелые, наполовину опьяняющие запахи! Я стоял на верхней площадке мраморных ступеней, и все, что находилось непосредственно передо мной, было до крайности призрачным — белая мраморная терраса и ступени, белые дорожки из кварцевого песка, поблескивающие в неверном лунном свете; кусты белого, бледно-зеленого или желтого цвета — все выглядело тусклым и призрачным в чарующем свете; белые статуи и вазы. И среди них, все еще бесшумно порхая, та таинственная неуловимая фигура, которая, я не мог сказать, была основана на факте или воображении. Я затаил дыхание, напряженно прислушиваясь к каждому звуку, но звуков не было ни единого, кроме звуков ночи и ее обитателей. В лесу ухали совы; летучие мыши, воспользовавшись прекращением дождя, бесшумно порхали, как тени в воздухе. Но больше не было никаких признаков движущегося призрака или фантома, или того, что я мог увидеть, — если, конечно, было что-то, кроме воображения.

Итак, подождав немного, я вернулся в свою комнату, закрыл окно, снова задвинул решетку и задернул тяжелую штору перед отверстием; затем, погасив свечи, лег спать в темноте. Через несколько минут я, должно быть, уже спал.

“Что это было?” Я почти услышал слова своей собственной мысли, когда сел в постели без сна. Скорее памяти, чем настоящему слуху, тревожный звук показался похожим на слабый стук в окно. Несколько секунд я слушал, механически, но внимательно, затаив дыхание и то учащенное биение сердца, которое у робкого человека говорит о страхе, а у другого - об ожидании. В тишине звук раздался снова — на этот раз очень, очень слабый, но безошибочно различимый стук в стеклянную дверь.

Я вскочил, отдернул занавеску и на мгновение застыл в ужасе.

Там, снаружи, на балконе, в теперь уже ярком лунном свете, стояла женщина, завернутая в белое погребальное одеяние, пропитанное водой, которая капала на мраморный пол, образуя лужу, которая медленно стекала по мокрым ступеням. Поза, одежда и обстоятельства - все говорило о том, что, хотя она двигалась и говорила, она была не быстрой, а мертвой. Она была молода и очень красива, но бледна, как серая бледность смерти. Сквозь все еще белое лицо, из-за которого она казалась такой же холодной, как мокрый мрамор, на котором она стояла, ее темные глаза, казалось, светились странным, но манящим блеском. Даже в невидящем лунном свете, который, в конце концов, скорее обманчив, чем просветляющ, я не мог не заметить одно редкое качество ее глаз. У каждой было какое-то свойство преломления, из-за которого казалось, что в ней находится звезда. При каждом ее движении звезды проявляли новую красоту, более редкую и сияющую силу. Она умоляюще посмотрела на меня, когда тяжелая занавеска откинулась, и красноречивыми жестами умоляла впустить ее. Инстинктивно я подчинился; я отодвинул стальную решетку и распахнул французское окно. Я заметил, что она вздрогнула, когда стеклянная дверь распахнулась. Действительно, она казалась настолько замерзшей, что почти не могла пошевелиться. В ощущении ее беспомощности всякое представление о странности ситуации полностью исчезло. Это не было похоже на то, что мое первое представление о смерти, взятое из ее погребального обряда, было отрицательным. Просто я вообще не думал об этом; я был доволен, принимая вещи такими, какие они есть — она была женщиной и попала в какую-то ужасную беду; этого было достаточно.

Таким образом, я придаю особое значение своим собственным эмоциям, поскольку мне, возможно, придется снова обращаться к ним в вопросах понимания или сравнения. Все это настолько невероятно странно и ненормально, что малейшая мелочь может впоследствии дать какой-то путеводный свет или ключ к чему-то, иначе непонятному. Я всегда считал, что в труднодоступных местах первые впечатления имеют большую ценность, чем более поздние выводы. Мы, люди, слишком мало полагаемся на инстинкт в противовес разуму; и все же инстинкт - это великий дар Природы всем животным для их защиты и выполнения их функций в целом.

Когда я вышел на балкон, не думая о своем костюме, я обнаружил, что женщина онемела и едва может двигаться. Даже когда я попросил ее войти и дополнил свои слова жестами на случай, если она не поймет моего языка, она стояла как вкопанная, лишь слегка раскачиваясь взад-вперед, как будто у нее едва хватало сил удержаться на ногах. Из-за того состояния, в котором она находилась, я боялся, что она может упасть замертво в любой момент. Поэтому я взял ее за руку, чтобы отвести внутрь. Но она казалась слишком слабой, чтобы даже попытаться. Когда я слегка потянул ее вперед, думая помочь ей, она пошатнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки. Затем, наполовину приподняв, я подтолкнул ее вперед. Ее ноги, освободившиеся от ее веса, теперь, казалось, могли делать необходимые усилия; и вот, я почти нес ее на руках, мы вошли в комнату. Она была на пределе сил; мне пришлось поднять ее через подоконник. Повинуясь ее движению, я закрыл французское окно и задвинул засов. Я предположил, что тепло комнаты — хотя и прохладной, но все же более теплой, чем влажный воздух снаружи, — быстро подействовало на нее, потому что в этот момент она, казалось, начала приходить в себя. Через несколько секунд, словно собравшись с силами, она сама задернула тяжелую штору на окне. Это оставило нас в темноте, сквозь которую я услышал, как она сказала по-английски:

“ Закуривай. Принеси прикурить!

Я нашел спички и сразу же зажег свечу. Когда фитиль разгорелся, она подошла к двери комнаты и попробовала, заперты ли замок и засов. Удовлетворенная этим, она двинулась ко мне, ее мокрый саван оставлял влажный след на зеленом ковре. К этому времени воск свечи растаял достаточно, чтобы я мог ее ясно разглядеть. Ее трясло, как в лихорадке; она жалобно куталась в мокрый саван. Я инстинктивно произнес:

- Могу я что-нибудь для вас сделать?

Она ответила, по-прежнему по-английски, голосом, полным волнующей, почти пронзительной нежности, который, казалось, каким-то образом проник прямо в мое сердце и странно подействовал на меня: “Согрей меня”.

Я поспешил к камину. Он был пуст; огонь не горел. Я повернулся к ней и сказал:

“ Подождите здесь всего несколько минут. Я позову кого—нибудь на помощь - и открою огонь.

Ее голос, казалось, звенел от напряжения, когда она ответила без паузы:

“ Нет, нет! Я бы предпочла быть— ” Тут она на мгновение заколебалась, но, увидев свои одежды, поспешно продолжила: - такой, какая я есть. Я доверяю тебе, а не другим, и ты не должен предавать мое доверие. Почти мгновенно ее охватил ужасный приступ дрожи, и она снова плотнее запахнула на себе свое предсмертное одеяние с такой жалостью, что у меня сжалось сердце. Полагаю, я практичный человек. Во всяком случае, я привык к действию. Я взял со своего места возле кровати толстый темно-коричневый пеньюар егеря — он, конечно, был удлинен — и протянул его ей со словами:

“ Надень это. Это единственная теплая вещь, которая здесь подойдет. Останься; ты должен снять это мокрое... мокрое, — я запнулась, подбирая слово, которое не было бы оскорбительным, — это платье... костюм ... что бы это ни было. — Я указала туда, где в углу комнаты стояла обтянутая ситцем складная ширма, которая отгораживает мою ванну с холодной мочалкой, которую приготовили для меня на ночь, поскольку я рано встаю.

Она серьезно поклонилась и, взяв халат длинной белой рукой изящной формы, отнесла его за ширму. Послышался легкий шорох, а затем глухой “шлепок”, когда мокрая одежда упала на пол; снова шорох и трение, и минуту спустя она появилась, закутанная с головы до ног в длинную егерскую одежду, которая волочилась за ней по полу, хотя она была высокой женщиной. Однако она все еще мучительно дрожала. Я достал из буфета фляжку бренди и стакан и предложил ей немного, но она движением руки отказалась, хотя и тяжело застонала.

“ О, мне так холодно, так холодно! У нее стучали зубы. Мне было больно от ее печального состояния, и я в отчаянии сказал, потому что не знал, что делать:

“Скажи мне все, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, и я это сделаю. Я не могу позвать на помощь; здесь нет огня — не из чего его развести; ты не возьмешь немного бренди. Что, ради всего святого, я могу сделать, чтобы согреть тебя?”

Ее ответ, конечно, удивил меня, когда он пришел, хотя он был достаточно практичным — настолько практичным, что я не осмелился бы его произнести. Она несколько секунд смотрела мне прямо в лицо, прежде чем заговорить. Затем с видом девичьей невинности, который обезоружил подозрения и сразу убедил меня в ее простой вере, она сказала голосом, который одновременно взволновал меня и вызвал всю мою жалость:

“ Дай мне немного отдохнуть и укрой меня пледами. Это может согреть меня. Я умираю от холода. И меня охватывает смертельный страх — смертельный страх. Сядь рядом со мной и позволь мне держать тебя за руку. Ты большой и сильный, и выглядишь храбрым. Это меня успокоит. Я сам не трус, но сегодня ночью страх схватил меня за горло. Я едва могу дышать. Пожалуйста, позволь мне остаться, пока я не согреюсь. Если бы вы только знали, через что я прошел и через что мне еще предстоит пройти, я уверен, вы бы пожалели меня и помогли”.

Сказать, что я был поражен, было бы слабым описанием моих чувств. Я не был шокирован. Жизнь, которую я вел, не располагала к ханжеству. Путешествовать по незнакомым местам среди незнакомых народов с их собственными странными взглядами - значит время от времени испытывать странный опыт и необычные приключения; человек без человеческих страстей - не тот тип, который необходим для полной приключений жизни, такой, какая была у меня самого. Но даже страстный и опытный мужчина может, когда он уважает женщину, быть шокированным — даже ханжеским, — когда дело касается его собственного мнения о ней. Это должно привлечь к ее охранению любую щедрость, которая у него есть, а также любое самообуздание. Даже если она поставит себя в сомнительное положение, ее честь взывает к его чести. Этот призыв не может остаться —должен остаться — без ответа. Даже страсть должна остановиться хотя бы на время при звуке такого трубного зова.

Эту женщину я действительно уважал — очень уважал. Ее молодость и красота; ее явное незнание зла; ее великолепное презрение к условностям, которое могло прийти только благодаря наследственному достоинству; ее ужасный страх и страдания — ибо в ее несчастном положении, должно быть, есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд, — все это потребовало бы уважения, даже если не спешить уступать ему. Тем не менее, я счел необходимым выразить протест против ее неловкого предложения. Я, конечно, чувствовал себя дураком, делая это, и к тому же хамом. Я могу искренне сказать, что это было сделано только для ее блага и из лучших побуждений меня, такого, какой я есть. Я чувствовал себя невероятно неловко и заикался, прежде чем заговорить:

“ Но, конечно же, эти условности! То, что вы здесь одна ночью! Миссис Гранди, условности...

Она прервала меня с ни с чем не сравнимым достоинством — достоинством, которое заставило меня замолчать, как складной нож, и заставить меня почувствовать себя решительной неполноценной, — и при этом плохо смотрелась. В этом была такая милостивая простота и честность, такое уважающее себя знание себя и своего положения, что я не мог ни рассердиться, ни обидеться. Мне было стыдно только за себя, за свою собственную недалекость ума и морали. В своей ледяной холодности — теперь не только телесной, но и духовной — она казалась воплощенной Гордыней, когда ответила:

“Что для меня условности! Если бы вы только знали, откуда я пришел — о существовании (если это можно так назвать), которое у меня было, об одиночестве, об ужасе! И, кроме того, я должен заключать соглашения, а не уступать им свою личную свободу действий. Даже такой, какая я есть - даже здесь и в этом наряде — я выше условностей. Условности меня не беспокоят и не стесняют. Что, по крайней мере, я победил благодаря тому, через что прошел, даже если это никогда не приходило ко мне никаким другим путем. Позволь мне остаться”. Последние слова она произнесла, несмотря на всю свою гордость, умоляюще. Но все же во всем этом была нотка высокой гордости — во всем, что она говорила и делала, в ее позе и движениях, в тоне ее голоса, в величественности ее осанки и твердом взгляде ее открытых, освещенных звездами глаз. В целом, в ней самой и во всем, что ее окружало, было что-то настолько редко возвышенное, что лицом к лицу с этим и с ней моя слабая попытка моральной предосторожности казалась ничтожной, нелепой и неуместной. Не говоря ни слова, я достал из старого шифоньера охапку одеял, несколькими из которых накинул на нее, пока она лежала, потому что тем временем, сменив покрывало, она наконец улеглась на кровать. Я взял стул и сел рядом с ней. Когда она протянула руку из-под кипы бинтов, я взял ее в свои, сказав:

“ Согрейся и отдохни. Спи, если сможешь. Тебе не нужно бояться; я буду охранять тебя ценой своей жизни.

Она посмотрела на меня с благодарностью, ее сияющие глаза осветились новым светом, более ярким, чем та, которую давала восковая свеча, заслоненная от нее моим телом…Ей было ужасно холодно, и ее зубы так сильно стучали, что я испугался, как бы она не навлекла на себя какое-нибудь опасное бедствие из-за своего обморожения и последовавшей за ним простуды. Однако я чувствовал себя настолько неловко, что не мог найти слов, чтобы выразить свои опасения; более того, я вообще не осмеливался что-либо сказать о ней после того, с каким высокомерием она восприняла мой благонамеренный протест. Очевидно, я был для нее всего лишь своего рода убежищем и источником тепла, совершенно безличным, и меня ни в какой степени нельзя было рассматривать как личность. В этих унизительных обстоятельствах что я мог сделать, кроме как сидеть тихо и ждать развития событий?

Мало-помалу яростный стук ее зубов начал стихать по мере того, как тепло окружающей обстановки проникало в нее. Я также почувствовал, даже в этом странном положении пробуждения, влияние тишины; и сон начал подкрадываться ко мне. Несколько раз я пытался отбиться от него, но, поскольку я не мог сделать ни одного явного движения, не потревожив свою странную и прекрасную спутницу, мне пришлось поддаться дремоте. Я все еще пребывал в таком ошеломлении от неожиданности, что не мог даже свободно мыслить. Мне ничего не оставалось, как контролировать себя и ждать. Прежде чем я смог собраться с мыслями, я уснул.

Я пришел в сознание, услышав, даже сквозь пелену сковавшего меня сна, крик петуха в одном из подсобных помещений замка. В то же мгновение фигура, лежавшая мертвенно неподвижно, если не считать легкого вздымания груди, начала дико биться. Звук пробился и сквозь врата ее сна. Быстрым, скользящим движением она соскользнула с кровати на пол, произнося яростным шепотом, выпрямляясь во весь рост:

“ Выпустите меня! Я должен идти! Я должен идти!

К этому времени я уже полностью проснулся, и все положение вещей открылось мне в одно мгновение, которое я никогда — никогда не смогу— забыть: тусклый свет свечи, теперь почти догоревшей до розетки, еще более тусклый из-за того, что первый серый отблеск утра пробивался из-за краев тяжелой занавески; высокая, стройная фигура в коричневом халате, длина которого волочилась по полу, черные волосы блестели на свету и по контрасту подчеркивали мраморную белизну лица, на котором черные глаза посылали сквозь свои звезды огненные отблески. отблески. Она, казалось, безумно спешила; ее рвение было просто непреодолимым.

Я был настолько ошеломлен изумлением, а также сном, что не пытался остановить ее, но инстинктивно начал помогать ей, исполняя ее желания. Когда она скрылась за ширмой и, насколько я мог судить по звукам, начала лихорадочно сбрасывать с себя теплый халат и снова надевать ледяной мокрый саван, я отдернул занавеску на окне и отодвинул засов стеклянной двери. Когда я это сделал, она уже стояла позади меня, дрожа. Когда я распахнул дверь, она выскользнула быстрым бесшумным движением, но при этом мучительно дрожа. Проходя мимо меня, она пробормотала тихим голосом, который почти утонул в стуке ее зубов:

“ О, спасибо, тысячу раз спасибо! Но я должна идти. Я должна! Я должен! Я приду снова и попытаюсь выразить свою благодарность. Не осуждай меня как неблагодарного — до тех пор.” И она исчезла.

Я смотрел, как она проходит по длинной белой дорожке, перепархивая от куста к кусту или статуе, как и пришла. В холодном сером свете незарастающего рассвета она казалась еще более призрачной, чем в черной тени ночи.

Когда она скрылась из виду в тени леса, я долго стоял на террасе, наблюдая, не удастся ли мне еще раз взглянуть на нее, ибо теперь у меня не было сомнений, что она питает ко мне какое-то странное влечение. Уже тогда я чувствовал, что взгляд этих великолепных звездных глаз будет со мной всегда, пока я жив. Было какое-то очарование, которое проникало глубже, чем мои глаза, моя плоть или мое сердце — глубоко, в самые глубины моей души. В голове у меня все перемешалось, так что я едва мог связно мыслить. Все это было похоже на сон; реальность казалась далекой. Не было никаких сомнений в том, что призрачная фигура, которая была так близко ко мне в темные ночные часы, была реальной из плоти и крови. И все же ей было так холодно, так холодно! В общем, я не мог сосредоточиться ни на одном из предположений: что это была живая женщина, которая держала меня за руку, или мертвое тело, оживленное на время каким-то странным образом.

Трудность была слишком велика, чтобы я мог решиться на это, даже если бы захотел. Но, в любом случае, я не хотел. Это, без сомнения, пришло бы со временем. Но до тех пор я хотел продолжать мечтать, как это делает любой человек во сне, который все еще может быть блаженным, несмотря на паузы боли, или ужаса, или сомнения, или ужаса.

Поэтому я закрыл окно и снова задернул занавеску, впервые почувствовав холод, в котором я стоял на мокром мраморном полу террасы, когда мои босые ноги начали согреваться на мягком ковре. Чтобы избавиться от ощущения озноба, я забрался в постель, на которой она лежала, и, когда ко мне вернулось тепло, попытался мыслить связно. Некоторое время я перебирал факты прошедшей ночи — или то, что казалось фактами в моей памяти. Но по мере того, как я продолжал думать, возможностей для какого-либо результата, казалось, становилось все меньше, и я поймал себя на том, что тщетно пытаюсь примирить с логикой жизни мрачный эпизод той ночи. Усилие оказалось слишком большим для той концентрации, которая была мне предоставлена; более того, прерванный сон требовал внимания, и в нем нельзя было отказать. Что мне снилось — если я вообще видел сны — я не знаю. Я знаю только, что был готов проснуться, когда пришло время. Это произошло с сильным стуком в мою дверь. Я вскочила с кровати, мгновенно проснувшись, задвинула засов и скользнула обратно в постель. С торопливым “Можно мне войти?” Вошла тетя Джанет. Она, казалось, почувствовала облегчение, когда увидела меня, и без моих просьб объяснила свое смятение:

“О, парень, я все это время так беспокоился за тебя. У меня были сны, видения и всякого рода сверхъестественные фантазии. Я боюсь, что... — К этому времени она уже отдернула занавеску, и когда ее взгляд упал на мокрые следы на полу, течение ее мыслей изменилось:

“ Ну, парень, что ты там делал со своей подружкой? О, ну и бардак ты заварил! ’Грешно создавать проблемы и тратить время впустую...” И она продолжила. Я был рад услышать эту тираду, которая была бы подобна тираде хорошей домохозяйки, оскорбленной в своих чувствах к порядку. Я терпеливо слушал — с удовольствием, когда думал о том, что бы она подумала (и сказала), если бы знала реальные факты. Я был очень рад, что так легко отделался.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

10 апреля 1907 года.

В течение нескольких дней после того, что я называю “эпизодом”, я пребывал в странном состоянии духа. Я никому — даже тете Джанет — не доверял. Даже она, дорогая, с открытым сердцем и либеральными взглядами, возможно, не поняла бы этого достаточно хорошо, чтобы быть справедливой и терпимой; и мне не хотелось слышать никаких негативных комментариев о моем странном посетителе. Почему-то мне была невыносима мысль о том, что кто-то может придраться к ней или в ней самой, хотя, как ни странно, я вечно защищал ее перед самим собой; потому что, несмотря на мои желания, смущающие мысли приходили снова и снова, и снова во всех видах и вариантах вопросов, на которые трудно было ответить. Я поймала себя на том, что защищаю ее, иногда как женщину, испытывающую духовный страх и физические страдания, иногда как неподвластную законам, которые управляют Живыми. Действительно, я не мог решить, смотрю ли я на нее как на живое человеческое существо или как на существо с каким-то странным существованием в другом мире, имеющее лишь случайную опору в нашем собственном. В таких сомнениях начало работать воображение, и мысли о зле, опасности, сомнении, даже страхе начали одолевать меня с такой настойчивостью и в таких разнообразных формах, что я обнаружил, что мой инстинкт скрытности перерос в твердую цель. Ценность этой инстинктивной предосторожности была немедленно продемонстрирована душевным состоянием тети Джанет с последующим раскрытием этого. Она стала полна мрачных прогнозов и того, что я считал нездоровыми страхами. Впервые в жизни я обнаружила, что у тети Джанет есть нервы! У меня давно было тайное убеждение, что она была одарена, во всяком случае, в какой-то степени, Вторым Зрением, качество которого, или что бы это ни было, искусное владение силами, если не знаниями о суевериях, позволяет держать в напряжении разум не только тех, кто непосредственно связан с патологией, но и других, имеющих к ней отношение. Возможно, это природное качество получило новый импульс с прибытием нескольких ящиков с ее книгами, присланных сэром Колином. Она, казалось, читала и перечитывала эти работы, которые были в основном на оккультные темы, день и ночь, за исключением тех случаев, когда она делилась со мной избранными отрывками самого зловещего и устрашающего рода. Действительно, не прошло и недели, как я обнаружил, что стал экспертом в истории культа, а также в его проявлениях, в которых я разбирался много лет.

Результатом всего этого стало то, что я погрузился в размышления. Так, по крайней мере, я понял, когда тетя Джанет отчитала меня за это. Она всегда высказывается в соответствии со своими убеждениями, так что ее размышления, которые я вынашивала, были для меня доказательством того, что я это делала; и после личного изучения я пришла — неохотно — к выводу, что она была права, по крайней мере, в том, что касалось моего внешнего поведения. Однако душевное состояние, в котором я находился, мешало мне как—либо признать это - истинную причину того, что я так много держал при себе и был таким рассеянным. И вот я пошел дальше, по-прежнему мучая себя самоанализом; а она, сосредоточившись на моих действиях и пытаясь найти им причину, продолжила и изложила свои убеждения и страхи.

Ее ночные беседы со мной, когда мы оставались наедине после ужина — в другое время я приходил, чтобы избежать ее расспросов, — держали мое воображение в напряжении. Вопреки себе, я не мог не найти нового повода для беспокойства в извечных источниках ее суеверий. Много лет назад я думал, что тогда я постиг глубины этого направления психицизма; но этот новый этап мышления, основанный на действительно глубоком влиянии, которое оказало на меня существование моей прекрасной посетительницы и ее печальные и ужасные обстоятельства, вызвал у меня новую озабоченность в вопросе собственной значимости. Я пришел к мысли, что должен перестроить свои самооценки и начать новое понимание этических убеждений. Что бы я ни делал, мой разум продолжал прокручивать в голове сверхъестественные темы, которые возникали перед ним. Я начал применять их один за другим к своему собственному недавнему опыту и бессознательно пытаться по очереди подогнать их к настоящему случаю.

Результатом этих размышлений было то, что я, вопреки моей собственной воле, был поражен сходством обстоятельств, связанных с моим посетителем, и условиями, приписываемыми традицией и суевериями таким странным пережиткам прошлых эпох, как эти частичные существования, которые скорее нежить, чем Живые, — все еще ходящие по земле, хотя и востребованные миром Мертвых. Среди них Вампир или Вервольф. К этому классу также в некоторой степени может принадлежать Двойник — одно из двойственных существований которого обычно принадлежит реальному окружающему миру. То же самое относится и к обитателям мира Астрализма. В любом из этих названных миров присутствует материальное присутствие, которое должно быть создано, хотя бы для единственной или периодической цели. Не имеет значения, может ли уже созданное материальное присутствие быть восприимчивым к бестелесной душе, или у непривязанной души может быть создано тело для нее или вокруг нее; или, опять же, можно ли сделать тело умершего человека кажущимся живым благодаря какому-то дьявольскому влиянию, проявленному в настоящем, или наследию или результату какого-то пагубного использования вредоносной силы в прошлом. Результат в каждом случае один и тот же, хотя пути сильно различаются: душа и тело, которые не находятся в единстве, но сведены вместе для странных целей с помощью еще более странных средств и сил.

В результате долгих размышлений и процесса исключений жуткая форма, которая, казалось, больше всего соответствовала моему приключению и больше всего подходила моему очаровательному посетителю, оказалась Вампиром. Двойники, Астральные создания и все тому подобное не соответствовали условиям моего ночного опыта. Вервольф - это всего лишь разновидность Вампира, и поэтому его вообще не нужно классифицировать или исследовать. Именно тогда, сфокусированная таким образом, Владычица Савана (ибо именно так я стал удерживать ее в своем сознании) начала обретать новую силу. Библиотека тети Джанет давала мне подсказки, которым я жадно следовал. В глубине души я ненавидел эти поиски и не хотел продолжать их. Но в этом я не был сам себе хозяином. Поступаю так, как поступил бы я — отмахиваюсь от сомнений никогда так часто, на смену им приходят новые сомнения и фантазии. Обстоятельства почти повторяли притчу о Семи дьяволах, занявших место изгнанного. Сомнения, которые я мог вынести. Фантазии, которые я мог вынести. Но сомнения и фантазии вместе взятые создали такую мощную силу, что я был вынужден принять любое прочтение тайны, которое, по-видимому, могло бы послужить опорой для удовлетворительных размышлений. И вот я пришел к тому, чтобы принять теорию о вампирах — принять ее, по крайней мере, настолько, чтобы исследовать ее настолько беспристрастно, насколько мне было дано это сделать. Шли дни, и убежденность росла. Чем больше я читал по этому вопросу, тем более очевидные факты указывали на эту точку зрения. Чем больше я думал, тем более стойким становилось мое убеждение. Я снова и снова перелистывала книги тети Джанет, пытаясь найти что-нибудь противоположное, но тщетно. Опять же, какими бы непоколебимыми ни были мои убеждения в тот или иной момент, вместе с новым осмыслением аргумента приходило беспокойство, так что я пребывал в изматывающем состоянии неопределенности.

Вкратце, доказательствами в пользу соответствия между фактами дела и теорией о вампирах были:

Она пришла ночью — в то время, когда Вампир, согласно теории, может свободно передвигаться по своему желанию.

На ней был саван — необходимость, необходимая для того, чтобы выйти из могилы; ибо нет ничего оккультного в одежде, которая не подвержена астральному или иному влиянию.

Ей пришлось пройти в мою комнату — в строгом соответствии с тем, что один скептически настроенный критик оккультизма назвал “вампирским этикетом”.

Она очень поспешила убежать при крике петуха.

Она казалась неестественно холодной; ее сон был почти ненормальным по интенсивности, и все же сквозь него доносилось кукареканье петуха.

Эти события показали, что она подчиняется некоторым законам, хотя и не в точном соответствии с теми, которые управляют людьми. Под давлением таких обстоятельств, через которые она, должно быть, прошла, ее жизненная сила казалась более чем человеческой — качество жизненной силы, которое могло пережить обычные похороны. Опять же, целеустремленность, которую она проявила, надев под давлением какого-то непреодолимого указания свой ледяной мокрый саван и, завернувшись в него, снова выйдя в ночь, вряд ли была нормальной для женщины.

Но если это так, и если она действительно была Вампиром, не могло ли то, что удерживает таких существ в рабстве, быть каким-то образом изгнано? Найти средства должно быть моей следующей задачей. На самом деле я жажду увидеть ее снова. Никогда прежде никто не волновал меня до глубины души. Придет ли это с Небес или из Ада, с Земли или из Могилы, не имеет значения; Я поставлю перед собой задачу вернуть ее к жизни и покою. Если она действительно Вампир, задача может быть трудной и долгой; если она не такова, и если просто обстоятельства сложились вокруг нее таким образом, чтобы произвести такое впечатление, задача может быть проще, а результат более приятным. Нет, не сладостнее; ибо что может быть сладостнее, чем вернуть утраченную или кажущуюся потерянной душу любимой женщины! Вот, наконец, правда вышла наружу! Я полагаю, что влюбился в нее. Если так, то мне слишком поздно бороться с этим. Я могу только ждать, проявляя терпение, на которое я способен, пока не увижу ее снова. Но с этой целью я ничего не могу сделать. Я абсолютно ничего не знаю о ней - даже ее имени. Терпение!

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

16 апреля 1907 года.

Единственное облегчение, которое я испытал от навязчивой тревоги по поводу Владычицы Плащаницы, было в неспокойном положении моей приемной страны. Очевидно, произошло что-то, о чем мне не разрешили знать. Горцы обеспокоены и неугомонны; бродят поодиночке и группами, проводят собрания в незнакомых местах. Насколько я понимаю, так было в старые времена, когда между турками, греками, австрийцами, итальянцами, русскими кипели интриги. Это касается меня жизненно, поскольку я уже давно принял решение разделить судьбу Страны Голубых гор. Хорошо это или плохо, но я намерен остаться здесь: Я живу, я отдыхаю. Отныне я разделяю участь Голубых горцев; и ни Турция, ни Греция, ни Австрия, ни Италия, ни Россия — нет, также ни Франция, ни Германия; ни человек, ни Бог, ни дьявол не заставят меня отказаться от моей цели. С этими патриотами я связываю свою судьбу! Поначалу казалось, что моя единственная трудность заключалась в самих мужчинах. Они так горды, что поначалу я боялся, что они даже не удостоят меня чести быть одним из них! Однако все всегда как-то идет своим чередом, какие бы трудности ни возникали вначале. Неважно! Когда оглядываешься на свершившийся факт, начала не видно — а если бы и было, это не имело бы значения. В любом случае, это не имеет никакого значения.

Я слышал, что вчера днем неподалеку отсюда должно было состояться большое собрание, и я присутствовал на нем. Я думаю, оно прошло успешно. Если это является каким-либо доказательством, я чувствовала приподнятое настроение, а также удовлетворение, когда уезжала. Второй взгляд тети Джанет на этот предмет был утешительным, хотя и мрачным и в какой-то мере приводил в замешательство. Когда я желал ей спокойной ночи, она попросила меня наклонить голову. Когда я это сделал, она положила на нее руки и провела ими по всему телу. Я слышал, как она сказала себе:

“ Странно! Там ничего нет, и все же я мог бы поклясться, что видел это! Я попросил ее объяснить, но она отказалась. На этот раз она была немного упряма и наотрез отказывалась даже говорить на эту тему. Она не была ни встревожена, ни несчастна; так что у меня не было причин для беспокойства. Я ничего не сказал, но подожду и увижу. Большинство тайн со временем становятся понятными или вообще исчезают. Но о встрече — чтобы я не забыл!

Когда я присоединился к собравшимся альпинистам, я действительно думаю, что они были рады видеть меня; хотя некоторые из них казались враждебными, а другие не казались слишком довольными. Однако абсолютное единство встречается очень редко. На самом деле, это почти невозможно; а в свободном сообществе его и вовсе не следует желать. Когда это становится очевидным, собранию не хватает того чувства индивидуальности, которое способствует реальному консенсусу мнений, то есть реальному единству целей. Поэтому поначалу собрание было немного холодным и отстраненным. Но вскоре все начало оттаивать, и после нескольких пламенных речей меня попросили выступить. К счастью, я начал изучать балканский язык сразу же, как только мне стало известно о пожеланиях дяди Роджера, а поскольку у меня есть некоторые способности к языкам и большой опыт, я вскоре начал кое-что понимать в нем. Действительно, когда я пробыл здесь несколько недель, имея возможность ежедневно разговаривать с самими людьми, и научился понимать интонации и интонации голоса, мне стало довольно легко говорить на нем. Я понимал каждое слово, которое до этого было произнесено на собрании, и когда я говорил сам, я чувствовал, что они поняли. Это опыт, который каждый выступающий получает определенным образом и до определенного момента. Каким-то инстинктом он знает, с ним ли его слушатели; если они откликаются, они, несомненно, поняли. Прошлой ночью это было отмечено. Я чувствовал это каждое мгновение, пока говорил, и когда я понял, что эти люди полностью разделяют мои общие взгляды, я поверил им относительно моей личной цели. Это было началом взаимного доверия; поэтому для пущей убедительности я сказал им, что пришел к выводу, что то, чего они больше всего хотели для своей собственной защиты, безопасности и консолидации своей нации, — это оружие - оружие самого последнего образца. Тут они прервали меня дикими радостными криками, которые так взвинтили меня, что я зашел дальше, чем намеревался, и отважился на смелое предприятие. “Да, — повторил я, - безопасность и консолидация вашей страны - нашей страны, ибо я приехал жить среди вас. Здесь мой дом, пока я жив. Я с вами сердцем и душой. Я буду жить с вами, сражаться плечом к плечу с вами и, если понадобится, умру вместе с вами!” Здесь раздались оглушительные крики, и молодые люди подняли ружья, чтобы отдать салют на манер Блу Маунтин. Но в тот же миг Владыка1 поднял руки и жестом велел им прекратить. В наступившей сразу тишине он заговорил, сначала резко, но позже поднявшись до высокого тона целеустремленного, возвышенного красноречия. Его слова еще долго звучали у меня в ушах после того, как встреча закончилась, и другие мысли встали между ними и настоящим.

“Тишина!” - прогремел он. “Не создавайте эха в лесу или на холмах в это ужасное время стресса и угрожающей опасности для нашей земли. Вспомните об этой встрече, состоявшейся здесь и тайно, чтобы ни один шепот о ней не был услышан издалека. Неужели вы все, храбрые люди Голубых гор, пришли сюда через лес подобно теням, чтобы кто-нибудь из вас, неосмотрительный, мог просветить своих врагов относительно нашей тайной цели? Грохот ваших пушек, несомненно, приятно прозвучал бы в ушах тех, кто желает нам зла и пытается причинить нам зло. Соотечественники, разве вы не знаете, что турок снова проснулся, чтобы причинить нам вред? Бюро шпионов вышло из оцепенения, охватившего его, когда замысел против нашей Тевты привел наши горы в такой гнев, что границы запылали страстью и были сметены огнем и мечом. Более того, где-то в стране есть предатель, или же неосторожная беспечность послужила той же низменной цели. Что—то из наших потребностей - наших дел, секрет которых мы пытались скрыть, вышло наружу. Турецкие мирмидоны находятся недалеко от наших границ, и, возможно, некоторые из них миновали нашу охрану и находятся среди нас неизвестными. Поэтому нам вдвойне надлежит быть осторожными. Поверьте мне, что я разделяю с вами, братья мои, нашу любовь к доблестному англичанину, который пришел к нам, чтобы разделить наши горести и амбиции, — и я верю, что это может стать нашей радостью. Мы все едины в желании оказать ему честь — хотя и не в том смысле, каким опасность может быть перенесена на крыльях любви. Братья мои, наш новый брат прибыл к нам от Великой Нации, которая среди всех наций была нашим единственным другом и которая до сих пор помогала нам в нашей самой тяжелой нужде, — от могущественной Британии, чья рука всегда была поднята во имя свободы. Мы, жители Голубых Гор, знаем ее лучше всего, когда она стоит с мечом в руке лицом к лицу с нашими врагами. И это, ее сын, а теперь и наш брат, еще больше усиливает нашу нужду в руке великана и сердце льва. Позже, когда опасность не будет окружать нас со всех сторон, когда тишина больше не будет нашей внешней защитой, мы поприветствуем его так, как подобает нашей стране. Но до тех пор он будет верить — ибо у него великодушие, — что нашу любовь, благодарность и радушие нельзя измерить звуком. Когда придет время, тогда и прозвучат звуки в его честь — не одни ружейные залпы, но колокола, пушки и могучий голос свободного народа, кричащего как один. Но теперь мы должны быть мудры и молчаливы, ибо турок снова у наших ворот. Увы! причины его прежнего прихода, возможно, и нет, ибо та, чья красота и благородство и чье место в нашей стране и в наших сердцах побудили его к мошенничеству и насилию, не с нами, чтобы разделить даже нашу тревогу ”.

Тут его голос оборвался, и отовсюду донесся глубокий плачущий звук, который становился все громче и громче, пока лес вокруг нас, казалось, не сотрясло могучее и продолжительное рыдание. Оратор увидел, что его цель достигнута, и короткой фразой завершил свою речь: “Но нужда нашей нации все еще остается!” Затем, красноречиво махнув мне рукой, чтобы я продолжал, он смешался с толпой и исчез.

Как я мог даже пытаться следовать за таким оратором с какой-либо надеждой на успех? Я просто рассказал им, что я уже сделал для оказания помощи, сказав:

“ Поскольку вам нужно было оружие, оно у меня есть. Мой агент передает мне шифром, что он закупил для меня — для нас — пятьдесят тысяч винтовок новейшего образца, французских "Ингис-Мальброн", которые превосходят все остальные, и боеприпасов, которых хватит на год войны. Первая секция уже в наличии и скоро будет готова к отправке. Есть и другие военные материалы, которые, когда они поступят, позволят каждому мужчине и женщине — даже детям — на нашей земле принять участие в ее защите, если в этом возникнет необходимость. Братья мои, я с вами во всем, хорошо это или плохо!”

Я очень гордился тем, что услышал этот могучий крик. Раньше я чувствовал себя возвышенным, но теперь это личностное развитие почти лишило меня сил. Я был рад, что продолжительные аплодисменты помогли мне восстановить самообладание.

Я был вполне удовлетворен тем, что собрание не хотело слушать никаких других ораторов, поскольку они начали таять без какого-либо официального уведомления. Сомневаюсь, что в ближайшее время состоится еще одна встреча. Погода начала портиться, и нас ожидает очередной ливень. Это, конечно, неприятно, но в этом есть свое очарование. Владычица Савана пришла ко мне во время дождливой погоды. Возможно, дождь принесет ее снова. Я надеюсь на это всей душой.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

23 апреля 1907 года.

Дождь продолжается целых четыре дня и ночи, и местами низменная местность похожа на трясину. В солнечном свете все горы блестят от бегущих ручьев и падающей воды. Я испытываю странный восторг, но без видимой причины. Тетя Джанет несколько усложнила ситуацию, сказав мне, прощаясь, чтобы я была очень осторожна с собой, поскольку прошлой ночью она видела во сне фигуру в саване. Боюсь, ей не понравилось, что я не отнесся к этому со всей серьезностью, как она. Я бы ни за что на свете не ранил ее, если бы мог удержаться, но мысль о саване слишком близко подходит к кости, чтобы быть безопасной, и мне пришлось отбиваться от нее любым способом. Поэтому, когда я засомневался, считает ли Судьба, что призрачный саван обязательно принадлежит мне, она сказала почти резко:

“ Береги себя, парень. Нехорошо шутить с Неведомыми силами времени.

Возможно, дело было в том, что ее выступление навело меня на эту тему. Женщина не нуждалась в такой помощи; она всегда была рядом; но когда я заперся в своей комнате в ту ночь, я почти ожидал найти ее в комнате. Спать мне не хотелось, поэтому я взяла книгу тети Джанет и начала читать. Название было " О силах и качествах бестелесных Духов ".

“Вашу грамматику, “ сказал я автору, ” трудно назвать привлекательной, но я, возможно, узнаю кое-что, что могло бы иметь отношение к ней. Я прочту вашу книгу”. Однако, прежде чем приступить к делу, я подумал, что неплохо бы взглянуть на сад. С той ночи, когда я был здесь, сад, казалось, приобрел для меня новую привлекательность: редко проходила ночь без того, чтобы я в последний раз не взглянул на него перед сном. Поэтому я задернул большую штору и выглянул наружу.

Пейзаж был красивым, но почти полностью пустынным. Все казалось жутким в резких отблесках лунного света, прерывисто пробивающегося сквозь массы летящих облаков. Усиливался ветер, воздух был сырым и холодным. Я инстинктивно оглядел комнату и заметил, что огонь уже готов к разжиганию, а рядом с очагом сложены небольшие поленья. С той ночи у меня всегда был наготове костер. Меня так и подмывало разжечь его, но, поскольку я никогда не развожу огонь, если не сплю под открытым небом, я не решался начинать. Я вернулся к окну и, открыв задвижку, вышел на террасу. Когда я смотрела на белую дорожку и окидывала взглядом просторы сада, где все блестело, когда лунный свет падал на мокрую поверхность, я почти ожидала увидеть какую-нибудь белую фигуру, мелькающую среди кустов и статуй. Вся сцена предыдущего визита всплыла передо мной так живо, что я с трудом мог поверить, что с тех пор прошло какое-то время. Это была та же сцена, и снова поздно вечером. Жизнь в Виссарионе была примитивной, и преобладали ранние часы — хотя и не такие поздние, как в ту ночь.

Когда я присмотрелся, мне показалось, что я заметил вдали что-то белое. Это был всего лишь луч лунного света, пробившийся сквозь неровный край облака. Но все равно это привело меня в состояние странного смятения. Каким-то образом я, казалось, потерял из виду свою собственную личность. Это было так, как будто я был загипнотизирован ситуацией, или воспоминанием, или, возможно, какой-то оккультной силой. Не думая о том, что я делаю, и не осознавая никакой причины для этого, я пересек комнату и разжег камин. Затем я задул свечу и снова подошел к окну. Я никогда не думал, что это может быть глупо — стоять у окна со светом за спиной в этой стране, где каждый мужчина всегда носит с собой оружие. Я тоже была в вечернем костюме, моя грудь была хорошо выделена белой рубашкой. Я открыла окно и вышла на террасу. Там я простояла много минут, размышляя. Все это время мой взгляд блуждал по саду. Однажды мне показалось, что я увидел движущуюся белую фигуру, но за этим ничего не последовало, поэтому, осознав, что снова начинается дождь, я вернулся в комнату, закрыл окно и задернул занавеску. Затем я осознал успокаивающий вид огня, подошел и встал перед ним.

Слушайте! В окно снова тихонько постучали. Я бросился к нему и отдернул занавеску.

Там, на залитой дождем террасе, стояла закутанная в белое фигура, выглядевшая еще более опустошенной, чем когда-либо. Она выглядела мертвенно-бледной, как и прежде, но в ее глазах был какой-то новый нетерпеливый блеск. Я так понял, что ее привлек огонь, который к этому времени уже хорошо разгорелся и выбрасывал струи пламени, когда потрескивали сухие поленья. Прыгающее пламя отбрасывало порывистый свет по комнате, и каждый отблеск выделял фигуру в белом, подчеркивая блеск черных глаз и фиксируя звезды, которые лежали в них.

Не говоря ни слова, я распахнул окно и, взяв протянутую мне белую руку, втянул в комнату Даму в Саване.

Когда она вошла и почувствовала тепло пылающего камина, радостное выражение появилось на ее лице. Она сделала движение, словно собираясь подбежать к нему. Но мгновение спустя она отпрянула, оглядываясь с инстинктивной осторожностью. Она закрыла окно и задвинула засов, дотронулась до рычага, который раздвигал решетку, закрывавшую проем, и задернула занавеску за ним. Затем она быстро подошла к двери и попробовала, заперта ли она. Убедившись в этом, она быстро подошла к камину и, опустившись перед ним на колени, протянула онемевшие руки к пламени. Почти в тот же миг от ее мокрого савана пошел пар. Я стоял в недоумении. Меры предосторожности в разгар ее страданий — ибо то, что она действительно страдала, было слишком болезненно очевидно, — должно быть, предполагали какую-то опасность. Тогда-то я и принял решение, что с ней не должно случиться ничего плохого, от чего я мог бы любым способом защититься. И все же нужно позаботиться о настоящем; за простудой следовали пневмония и другие болезни, которые неизбежно настигли бы ее, если бы не были приняты меры предосторожности. Я снова взял халат, который она надевала раньше, и протянул его ей, указав при этом на ширму, которая в прошлый раз служила для нее гардеробной. К моему удивлению, она колебалась. Я ждал. Она тоже ждала, а затем положила халат на край каменной решетки. И я заговорил:

“ Разве ты не переоденешься, как раньше? Твое— твое платье можно будет высушить. Делай! Для тебя будет гораздо безопаснее переодеться в сухое, когда ты наденешь свою собственную одежду ”.

- Как я могу, пока ты здесь?

Ее слова заставили меня вытаращить глаза, настолько они отличались от ее действий во время предыдущего визита. Я просто поклонился — речь на подобную тему была бы по меньшей мере неадекватной — и подошел к окну. Пройдя за занавеску, я открыл окно. Прежде чем выйти на террасу, я заглянул в комнату и сказал:

“ Не торопись. Спешить некуда. Осмелюсь сказать, ты найдешь там все, что захочешь. Я останусь на террасе, пока вы меня не позовете. С этими словами я вышел на террасу, плотно закрыв за собой стеклянную дверь.

Я стоял, глядя на эту унылую сцену, как мне показалось, очень короткое время, мои мысли были в смятении. Изнутри донесся шорох, и я увидел темно-коричневую фигуру, крадущуюся к краю занавески. Белая рука поднялась и поманила меня войти. Я вошел, заперев за собой окно. Она прошла через комнату и снова опустилась на колени перед камином, протянув руки. Саван был уложен частично раскрытыми складками с одной стороны очага, и от него шел сильный пар. Я принес несколько подушек и валиков и сложил их небольшой стопкой рядом с ней.

“Сиди здесь, ” сказал я, “ и спокойно отдыхай в тепле”. Возможно, это был эффект раскаленного жара, но на ее лице появился яркий румянец, когда она посмотрела на меня сияющими глазами. Не говоря ни слова, но с легким вежливым поклоном, она сразу же села. Я накинул ей на плечи толстый плед, а сам сел на табурет в паре футов от нее.

Целых пять или шесть минут мы сидели молча. Наконец, повернув ко мне голову, она сказала нежным низким голосом:

“ Я намеревалась прийти раньше, чтобы поблагодарить вас за вашу очень милую и великодушную любезность по отношению ко мне, но обстоятельства сложились так, что я не могла покинуть мое... мое... ” она поколебалась, прежде чем сказать“ — мое жилище. Я не волен, в отличие от вас и других, делать то, что захочу. Мое существование печально холодно и сурово и полно ужасов, которые ужасают. Но я действительно благодарю вас. Что касается меня, то я не сожалею о задержке, потому что каждый час все яснее показывает мне, насколько добрым, понимающим и сочувствующим вы были ко мне. Я только надеюсь, что когда-нибудь вы поймете, насколько вы были добры ко мне и как сильно я это ценю”.

“Я только рад быть вам полезным”, - сказал я, чувствуя слабость, и протянул руку. Казалось, она этого не заметила. Теперь ее глаза были устремлены на огонь, и теплый румянец окрасил лоб, щеки и шею. Упрек был таким мягким, что никто не мог обидеться. Было очевидно, что она была чем-то застенчивым и сдержанным и не позволяла мне сейчас подойти к ней ближе, даже прикоснуться к ее руке. Но то, что ее сердце не лежало к отрицанию, было также очевидно по взгляду ее великолепных темных звездных глаз. Эти взгляды — настоящие вспышки молнии, пробивающиеся сквозь ее явную сдержанность, — полностью положили конец любым колебаниям в моих намерениях. Теперь я в полной мере осознал, что мое сердце было совершенно покорено. Я знал, что влюблен — по-настоящему, настолько сильно, что чувствовал: без этой женщины, какой бы она ни была, рядом со мной мое будущее будет абсолютно бесплодным.

Теперь стало очевидно, что в этот раз она не собиралась задерживаться так долго, как в прошлый. Когда часы на замке пробили полночь, она внезапно вскочила на ноги со словами:

“ Я должен идти! Уже полночь! Я сразу же поднялся, напряженность ее речи мгновенно прогнала сон, который под влиянием отдыха и тепла подкрадывался ко мне. Она снова была в безумной спешке, поэтому я поспешил к окну, но, оглянувшись, увидел, что она, несмотря на спешку, все еще стоит. Я указал на ширму и, проскользнув за занавеску, открыл окно и вышел на террасу. Скрываясь за занавеской, я краем глаза увидел, как она снимает саван, теперь уже сухой, с очага.

Она выбралась через окно за невероятно короткое время, теперь снова одетая в эту ужасную одежду. Пробегая мимо меня босиком по мокрому, холодному мрамору, который заставил ее вздрогнуть, она прошептала:

Еще раз спасибо. Вы добры ко мне. Ты можешь понять.

Я снова стоял на террасе и видел, как она тенью спустилась по ступенькам и исчезла за ближайшим кустом. Оттуда она с необычайной поспешностью перелетела с точки на точку. Лунный свет к этому времени скрылся за тяжелыми грядами облаков, так что было почти ничего не видно. Я едва различал бледный отблеск то тут, то там, когда она шла своим тайным путем.

Долгое время я стоял там в одиночестве, размышляя, наблюдая за курсом, который она выбрала, и гадая, где может быть ее конечная цель. Поскольку она говорила о своем “жилище”, я понял, что у ее бегства была какая-то определенная цель.

Гадать было бесполезно. Я был настолько незнаком с ее окружением, что у меня даже не было отправной точки для размышлений. Поэтому я вошел, оставив окно открытым. Казалось, что из-за этого между нами стало на одну преграду меньше. Я собрала подушки и коврики у камина, который больше не прыгал, а горел ровным пламенем, и вернула их на свои места. Тетя Джанет могла прийти утром, как она уже делала раньше, и я не хотела заставлять ее задумываться. Она слишком умный человек, чтобы наступать на пятки тайне, особенно той, в которой замешаны мои собственные чувства. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела, как я целую подушку, на которой покоилась голова моей прекрасной гостьи?

Когда я лежал в постели, в темноте, если не считать угасающего отблеска камина, я твердо решил, что, независимо от того, пришла ли она с Земли, с Небес или из Ада, моя прекрасная гостья уже была для меня больше, чем что-либо еще в мире. На этот раз, уходя, она ни словом не обмолвилась о возвращении. Я был так поглощен ее присутствием и так расстроен ее внезапным уходом, что забыл спросить ее. И поэтому я вынужден, как и прежде, принять шанс на ее возвращение — шанс, который, боюсь, я не в состоянии контролировать.

Несомненно, тетя Джанет действительно пришла утром, пораньше. Я все еще спал, когда она постучала в мою дверь. С тем чисто физическим подсознанием, которое приходит с привычкой, я, должно быть, осознал причину звука, потому что проснулся с полным сознанием того факта, что тетя Джанет постучала и ждала, чтобы войти. Я вскочила с кровати и снова отперла дверь. Когда тетя Джанет вошла, она заметила, что в комнате холодно.

- Спаси нас, парень, но ты умрешь от холода в этой комнате. - Затем, когда она огляделась и заметила пепел потухшего огня в камине:

“Эх, но ты не такой уж и дурак, в конце концов; у тебя хватило ума разжечь свой костер. Я рада, что мы разожгли камин и у вас под рукой была охапка сухих поленьев. Она, очевидно, почувствовала, как из окна дует холодный воздух, потому что подошла и задернула занавеску. Увидев открытое окно, она подняла руки в каком-то смятении, что для меня, знающего, как мало оснований для беспокойства может быть в пределах ее ведома, было комичным. Она поспешно закрыла окно, а затем, подойдя вплотную к моей кровати, сказала:

- Ты снова оказался ужасным ничтожеством, парень, для своей бедной старой тетушки.

“ Опять спишь, тетя Джанет? — Спросила я, как мне показалось, довольно легкомысленно. Она покачала головой:

“Это не так, Руперт, если только Господь не показывает нам во сне то, что мы в нашей духовной темноте считаем видениями”. Я проснулся от этого. Когда тетя Джанет называет меня Рупертом, как она всегда делала во времена моей дорогой мамы, у нее все серьезно. Поскольку сейчас я вернулся в детство, вспомнив ее слова, я подумал, что лучшее, что я мог бы сделать, чтобы подбодрить ее, — это вернуть ее туда тоже, если смогу. Поэтому я похлопал по краю кровати, как обычно делал, когда был маленьким и хотел, чтобы она меня утешила, и сказал:

“ Садитесь, тетя Джанет, и расскажите мне. ” Она сразу же уступила, и выражение счастливых старых дней появилось на ее лице, как будто его озарил солнечный луч. Она села, и я, как обычно, протянул руки и взял ее ладонь между ними. В ее глазах стояли слезы, когда она подняла мою руку и поцеловала ее, как в старые добрые времена. Если бы не его бесконечный пафос, это было бы комично:

Тетя Джанет, пожилая и седовласая, но все еще сохранившая девичью стройность фигуры, миниатюрная, изящная, как дрезденская статуэтка, с лицом, изборожденным морщинами прожитых лет, но смягченным и облагороженным бескорыстием тех лет, держит мою большую руку, которая перевесила бы всю ее руку; сидит изящно, как хорошенькая старая фея, рядом с лежащим великаном - потому что моя фигура никогда не кажется такой огромной, как рядом с этой настоящей маленькой доброй феей моей жизни — семь футов на четыре фута семь.

Поэтому она начала, как в старые добрые времена, словно собиралась успокоить испуганного ребенка сказкой:

“ Я думаю, это было видение, хотя, возможно, это был сон. Но что бы это ни было, это касалось моего маленького мальчика, который вырос в большого великана, так сильно, что я проснулась вся дрожа. Парень, дорогой, мне показалось, что я видела, как ты женился.” Это дало мне возможность, хотя и небольшую, утешить ее, поэтому я сразу же воспользовался ею:

“ Ну, дорогая, ведь в этом нет ничего такого, что могло бы тебя встревожить, не так ли? Не далее как на днях ты говорил мне о необходимости моей женитьбы, хотя бы для того, чтобы у тебя были дети от твоего сына, играющие у тебя на коленях, как это делал их отец, когда сам был беспомощным крошечным ребенком.

“Это так, парень”, - серьезно ответила она. “Но твоя свадьба была не такой веселой, как я хотела бы видеть. Верно, ты, казалось, любил ее всеми своими волосами. Твои глаза сияли так ярко, что ты мог бы воспламенить ее, несмотря на все ее черные локоны и обаятельное лицо. Но, парень, это было еще не все - нет, не хотя ее черные глаза, в которых сияли все звезды нихт, сияли в твоих, как будто в них тоже обитал волосок любви и страсти. Я видел, как вы взялись за руки, и слышал незнакомый голос, который говорил еще более странно, но больше я ничего не видел. Твои глаза и ее глаза, и твоя рука, и ее - вот все, что я видел. Ибо все остальное было тусклым, и темнота сгустилась вокруг вас двоих. И когда было произнесено благословение — я понял это по голосам, которые пели, и по радости ее голоса, а также по гордости и величию твоего — лич начал светиться чуть сильнее, и я смог разглядеть твою невесту. На ней была вуаль из чудесных тонких кружев. И в волосах у нее были цветы апельсина, хотя там тоже были веточки, а на голове была корона из цветов с золотой лентой вокруг нее. А языческие свечи, стоявшие на столе рядом с Книгой, производили какой-то странный эффект, потому что отблеск их висел в воздухе над ее головой, как тень короны. На ее пальце было золотое кольцо, а на твоем - серебряное. Тут она остановилась и задрожала, так что, надеясь развеять ее страхи, я сказал, как мог, так, как говорил в детстве:

- Продолжайте, тетя Джанет.

Казалось, она не осознавала сходства между прошлым и настоящим; но эффект был налицо, потому что она продолжала больше походить на себя прежнюю, хотя в ее голосе звучала пророческая серьезность, более заметная, чем я когда-либо слышал от нее:

“ Все, что я тебе сказал, было хорошо; но, о, парень, мне ужасно не хватало радости жизни, какой я мог бы ожидать от женщины, которую мой мальчик выбрал себе в жены, — и от брачного союза тоже! И неудивительно, когда все сказано; ибо, хотя брачная вуаль любви была прекрасной, а гирлянда цветов - свежесобранной, под ними не было ничего, кроме призрачного савана. Когда я смотрел в своем видении — или, может быть, во сне, — я ожидал увидеть червей, ползающих по каменному столбу у ее ног. Если это была не Смерть, дорогой мальчик, которая стояла рядом с тобой, то это была тень Смерти, которая создавала темноту вокруг тебя, которую не могли рассеять ни свет свечей, ни дым языческих благовоний. О, парень, парень, это я, кого я видел таким образом — наяву или во сне, не имеет значения! Я был очень расстроен — настолько, что проснулся с криком на губах и весь в холодном поту. Я бы зашел к вам, чтобы узнать, здоровы ли вы или нет, или даже послушать у вашей двери, не раздастся ли какой-нибудь быстрый звук, но я боялся потревожить вас до наступления утра. Я считал часы и минуты с полуночи, когда я увидел видение, до тех пор, пока не пришел сюда прямо сейчас.

“Совершенно верно, тетя Джанет, ” сказал я, “ и я благодарю вас за вашу добрую мысль обо мне в этом вопросе, сейчас и всегда”. Затем я продолжил, поскольку хотел принять меры предосторожности на случай, если она раскроет мой секрет. Мне было невыносимо думать, что она может предать мой драгоценный секрет огласке каким-либо благонамеренным промахом. Для меня это было бы невыносимой катастрофой. Она могла бы совсем отпугнуть мою прекрасную гостью, даже имени или происхождения которой я не знал, и я мог бы никогда больше ее не увидеть:

“ Ты никогда не должна этого делать, тетя Джанет. Мы с тобой слишком хорошие друзья, чтобы между нами возникло чувство недоверия или раздражения — что, несомненно, произошло бы, если бы мне пришлось продолжать думать, что ты или кто-то еще может наблюдать за мной ”.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

27 апреля 1907 года.

После периода одиночества, которое казалось бесконечным, мне есть, что написать. Когда пустота в моем сердце стала вместилищем многих дьяволов подозрительности и недоверия, я поставил перед собой задачу, которая, как мне казалось, могла бы, по крайней мере частично, занять мои мысли, — тщательно исследовать окрестности вокруг Замка. Я надеялся, что это могло бы послужить успокоительным для моей боли одиночества, которая становилась все острее с течением дней, часов, даже если в конечном итоге это не дало бы мне никакого ключа к местонахождению женщины, которую я теперь так безумно полюбил.

Вскоре мое исследование приняло систематическую форму, поскольку я предполагал, что оно должно быть исчерпывающим. Я каждый день выбирал отдельную линию продвижения от Замка, начиная с юга и продвигаясь с востока на север. В первый день я добрался только до берега ручья, который пересек на лодке, и высадился у подножия скалы напротив. Я обнаружил, что одни только скалы достойны посещения. Тут и там виднелись входы в пещеры, которые я решил исследовать позже. Мне удалось взобраться на утес в месте, менее заросшем насекомыми, чем остальные, и я продолжил свое путешествие. Это было хоть и очень красивое, но не особенно интересное место. Я исследовал ту спицу колеса, ступицей которого был Виссарион, и вернулся как раз к обеду.

На следующий день я взял курс чуть дальше на восток. Мне было нетрудно держаться прямого пути, потому что, как только я переплыл ручей, старая церковь Святого Саввы предстала передо мной в величественном сумраке. Это было место, где с незапамятных времен покоились многие поколения благороднейших людей Страны Голубых гор, в том числе и Виссарионы. И снова я обнаружил, что противоположные скалы тут и там пронизаны пещерами, некоторые с широкими отверстиями, другие отверстия которых были частично над водой, а частично под ней. Однако я не смог найти способа взобраться на утес в этой части, и мне пришлось сделать большой крюк, следуя вдоль линии ручья, пока дальше я не нашел участок пляжа, с которого можно было подняться. Здесь я поднялся и обнаружил, что нахожусь на линии между Замком и южной стороной гор. Я увидел церковь Святого Саввы справа от меня, недалеко от края утеса. Я сразу же направился к нему, поскольку до сих пор никогда не был поблизости. До сих пор мои экскурсии ограничивались замком, его многочисленными садами и окрестностями. Он был выполнен в стиле, с которым я не был знаком, — с четырьмя крыльями по сторонам света. Огромный дверной проем, окруженный великолепным фасадом из резного камня явно древней постройки, выходил на запад, так что, входя, человек направлялся на восток. К моему удивлению — поскольку я почему-то ожидал обратного — я обнаружил дверь открытой. Не настежь, а так называемо приоткрытой — явно не запертой или на засов, но недостаточно открытой, чтобы можно было заглянуть внутрь. Я вошел и, пройдя через широкий вестибюль, больше похожий на часть коридора, чем на видимый вход, направился через просторный дверной проем вглубь церкви. Сама церковь была почти круглой, отверстия четырех нефов были достаточно просторными, чтобы создать впечатление о внутреннем убранстве в целом, представляющем собой огромный крест. Здесь было странно сумрачно, потому что оконные проемы были маленькими и расположенными высоко и, кроме того, были заполнены зеленым или синим стеклом, причем каждое окно имело свой цвет. Стекло было очень старым, тринадцатого или четырнадцатого века. Такие помещения, какие там были, — поскольку в целом здесь царил дух запустения, — были необычайно красивы и богаты, особенно в таком месте — даже в церкви, — где дверь была открыта и никого не было видно. Было непривычно тихо даже для старой церкви на уединенном мысе. Здесь царила мрачная торжественность, которая, казалось, заставила похолодеть меня, привыкшего бывать в незнакомых и сверхъестественных местах. Она казалась заброшенной, хотя и не имела того вида запущенности, который так часто можно заметить в старых церквях. Не было никакого вечного скопления пыли, которое преобладает в местах с более высокой обработкой и более крупной и напряженной работой.

Ни в самой церкви, ни в прилегающих к ней помещениях я не смог найти ни единой зацепки или намека, которые могли бы каким-либо образом направить меня в поисках Владычицы Плащаницы. Памятников там было в изобилии — статуи, таблички и все обычные мемориалы умерших. Представленные семьи и даты просто сбивали с толку. Часто упоминалось имя Виссариона, и надпись, которая на нем была, я внимательно перечитывал, надеясь найти какое-нибудь просветление любого рода. Но все напрасно: в самой церкви смотреть было не на что. Поэтому я решил посетить склеп. У меня не было с собой ни фонаря, ни свечи, поэтому пришлось вернуться в замок за ними.

Было странно, войдя сюда после солнечного света, ослепительного для человека, так недавно привыкшего к северному небу, заметить слабый отблеск фонаря, который я нес с собой и который зажег за дверью. При моем первом входе в церковь мой разум был так сильно занят необычностью этого места, а также сильным желанием найти какой-нибудь ключ к разгадке, что у меня действительно не было возможности рассмотреть детали. Но теперь стали необходимы подробности, так как мне нужно было найти вход в склеп. Мой слабый свет не мог рассеять полумрак огромного здания, царивший в полумраке киммерии; мне приходилось бросать слабый отблеск в один за другим темные углы.

Наконец я обнаружил за большой ширмой узкую каменную лестницу, которая, казалось, уходила вниз, в скалу. Это ни в коей мере не было секретом, но, находясь в узком пространстве за большим экраном, было видно только тогда, когда находилось рядом с ним. Я знал, что теперь я близок к своей цели, и начал спускаться. Хотя я привык ко всякого рода тайнам и опасностям, спускаясь по древним винтовым ступеням, я испытывал благоговейный трепет и был почти подавлен чувством одиночества и опустошенности. Их было много, в древности они были грубо высечены в цельной скале, на которой была построена церковь.

Я испытал новое удивление, обнаружив, что дверь в склеп открыта. В конце концов, это отличалось от того, что двери церкви были открыты; ибо во многих местах существует обычай позволять всем желающим в любое время находить покой и утешение в священном месте. Но я действительно ожидал, что, по крайней мере, место последнего упокоения исторических усопших будет надежно защищено от случайного вторжения. Даже я, в поисках, которые были очень близки моему сердцу, остановился с почти непреодолимым чувством приличия, прежде чем пройти через эту открытую дверь. Склеп был огромным местом, странно высоким для хранилища. Однако, исходя из ее формы, я вскоре пришел к выводу, что изначально это была естественная пещера, переделанная по своему нынешнему назначению рукой человека. Я слышал где-то поблизости шум бегущей воды, но не мог определить, где именно. Время от времени через неравные промежутки времени раздавался продолжительный грохот, который мог исходить только от волны, разбивающейся в ограниченном месте. Тогда я вспомнил о близости церкви к вершине жукообразного утеса и о полузасыпанных входах в пещеры, которые пронизывали его.

Руководствуясь светом моей лампы, я обошел все помещение. Здесь было много массивных гробниц, в основном грубо вытесанных из больших плит или каменных блоков. Некоторые из них были мраморными, и огранка всех была древней. Некоторые из них были такими большими и тяжелыми, что я удивлялся, как их вообще могли доставить в это место, единственным входом в которое, по-видимому, была узкая извилистая лестница, по которой я пришел. Наконец я увидел в одном конце склепа огромную цепь, свисающую. Направив луч фонаря вверх, я обнаружил, что она свисает с кольца, установленного над широким отверстием, очевидно, сделанного искусственно. Должно быть, именно через это отверстие были опущены огромные саркофаги.

Прямо под свисающей цепью, которая доходила до земли не ближе чем на восемь-десять футов, находилась огромная гробница в форме прямоугольного сундука или саркофага. Она была открыта, если не считать огромного листа толстого стекла, который покоился над ней на двух толстых балках из темного дуба, обтесанных до исключительной гладкости, которые лежали поперек нее, по одной с обоих концов. С дальней стороны от того места, где я стоял, каждая из них соединялась с другой дубовой доской, также гладко обтесанной, которая плавно спускалась к каменистому полу. Если возникнет необходимость вскрыть гробницу, стекло можно было бы сделать таким, чтобы оно скользило по опорам и опускалось по наклонным доскам.

Естественно, мне было любопытно узнать, что может находиться внутри такого странного сосуда, и я поднял фонарь, опустив его линзу, чтобы свет попадал внутрь.

Затем я с криком отскочил назад, фонарь выскользнул из моей онемевшей руки и со звоном упал на огромный лист толстого стекла.

Внутри, на мягких подушках и накрытое мантией, сотканной из белого натурального флиса, украшенного крошечными сосновыми веточками, отделанными золотом, лежало тело женщины — не кто иной, как моя прекрасная посетительница. Она была мраморно-белой, и ее длинные черные ресницы лежали на белых щеках, как будто она спала.

Не говоря ни слова и не издавая ни звука, если не считать звуков, издаваемых моими торопливыми ногами по каменному полу, я взбежал по крутым ступеням и через сумрачное пространство церкви вышел на яркий солнечный свет. Я обнаружил, что машинально поднял упавшую лампу и прихватил ее с собой во время бегства.

Мои ноги естественным образом повернули к дому. Все это было инстинктивно. Новый ужас — во всяком случае, на время — погрузил мой разум в свою тайну, более глубокую, чем самые глубокие глубины мысли или воображения.

КНИГА IV

ПОД ФЛАГШТОКОМ

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

1 мая 1907 года.

В течение нескольких дней после последнего приключения я действительно находился в полубессознательном состоянии, неспособный мыслить здраво, едва ли связно. Действительно, это было все, что я мог сделать, чтобы сохранить хоть что-то от своей обычной внешности и манер поведения. Однако, к счастью, вскоре пришло мое первое испытание, и, пройдя его, я вновь обрел достаточную уверенность в себе, чтобы добиться своей цели. Постепенно первоначальная фаза оцепенения прошла, и я смог взглянуть ситуации в лицо. Во всяком случае, теперь я знал худшее; и когда достигнута самая низкая точка, все должно начать налаживаться. Тем не менее, я была крайне чувствительна ко всему, что могло повлиять на Миледи Саван или даже на мое мнение о ней. Я даже начала бояться видений или снов тети Джанет со Вторым зрением. У них была роковая привычка подходить так близко к факту, что они всегда создавали опасность разоблачения. Теперь я должен был осознать, что Леди Савана действительно могла быть Вампиром — одной из той ужасной расы, которая переживает смерть и продолжает существование "жизнь в смерти" вечно и только ради зла. Действительно, я начал ожидать, что тетя Джанет вскоре обретет некое пророческое понимание этого вопроса. Она была так удивительно верна в своих пророческих предположениях относительно обоих визитов в мою комнату, что едва ли могла не принять во внимание это последнее событие.

Но мой страх не был оправдан; во всяком случае, у меня не было причин подозревать, что какой-либо силой или упражнением своего оккультного дара она может вызвать у меня беспокойство, раскрыв мою тайну. Только однажды я почувствовал, что реальная опасность в этом отношении была близка ко мне. Это было, когда однажды рано утром она пришла и постучала в мою дверь. Когда я окликнул: “Кто это? В чем дело? - взволнованно спросила она.

“ Слава Богу, парень, с тобой все в порядке! Иди снова спать.

Позже, когда мы встретились за завтраком, она объяснила, что под утро ей приснился кошмар. Ей показалось, что она видела меня в крипте большой церкви рядом с каменным гробом; и, зная, что это зловещий предмет для сновидений, она пришла, как только осмелилась, посмотреть, все ли со мной в порядке. Ее мысли, очевидно, были сосредоточены на смерти и похоронах, потому что она продолжала:

“ Кстати, Руперт, мне сказали, что великая церковь на вершине утеса за ручьем - это церковь Святого Саввы, где когда-то были похоронены великие люди страны. Я хочу, чтобы ты как-нибудь сводил меня туда. Мы пройдемся по нему и вместе посмотрим на могилы и памятники. Я действительно думаю, что мне следует бояться идти одной, но все будет в порядке, если ты будешь со мной ”. Это становилось действительно опасным, поэтому я отложила это в сторону:

“ Правда, тетя Джанет, боюсь, так дело не пойдет. Если вы отправитесь в странные старые церкви и наполните себя новым запасом ужасов, я не знаю, что произойдет. Тебе каждую ночь будут сниться ужасные вещи обо мне, и ни ты, ни я не сможем заснуть. Мне очень хотелось воспротивиться ее желанию; и к тому же такое раздражительное противодействие могло причинить ей боль. Но у меня не было выбора; дело было слишком серьезным, чтобы позволить ему продолжаться. Если бы тетя Джанет пошла в церковь, она наверняка захотела бы посетить склеп. Если бы она сделала это и там заметила покрытую стеклом гробницу - а она не могла не сделать этого, — только Господь знал, что произошло бы. Она уже переосмыслила женщину, будучи замужем за мной, и еще до того, как я сам осознал, что у меня появилась такая надежда. Что она могла скрывать, знала ли она, откуда эта женщина? Возможно, ее способность Ясновидения основывалась на каком-то знании или вере, и ее видение было всего лишь интуитивным восприятием моей собственной субъективной мысли. Но что бы это ни было, это должно быть остановлено — любой ценой.

Весь этот эпизод заставил меня задуматься об интроспективе и постепенно, но настойчиво привел к самоанализу — не сил, а мотивов. Вскоре я обнаружил, что изучаю себя относительно того, каковы были мои истинные намерения. Сначала я думал, что этот интеллектуальный процесс был проявлением чистого разума; но вскоре отбросил это как неадекватное — даже невозможное. Разум - это холодное проявление; это чувство, которое овладело мной, - не что иное, как страсть, быстрая, горячая и настойчивая.

Что касается меня, то самоанализ мог привести только к одному результату - выражению самому себе реальности и определенности уже сформированного, хотя и бессознательного намерения. Я хотел сделать этой женщине добро — каким-то образом послужить ей — обеспечить ей какую-то выгоду любыми средствами, какими бы трудными они ни были, которые были в моей власти. Я знал, что люблю ее — люблю самым искренним и пылким образом; не было необходимости в самоанализе, чтобы сказать мне это. И, более того, никакой самоанализ или любой другой мыслительный процесс, о котором я знал, не мог развеять мое единственное сомнение: была ли она обычной женщиной (или экстраординарной женщиной, если уж на то пошло) в каком-то тяжелом и ужасном положении; или же той, кто находилась в каком-то ужасном состоянии, лишь частично живая, и не владела собой или своими поступками. В каком бы состоянии она ни находилась, в моем собственном чувстве был избыток привязанности к ней. Во всяком случае, самоанализ научил меня одной вещи — что я с самого начала испытывал к ней бесконечную жалость, которая смягчила все мое существо и уже победила простое эгоистичное желание. Исходя из этого, я начал находить оправдания каждому ее поступку. При этом я знал теперь, хотя, возможно, и не знал в то время, когда шел этот процесс, что мой истинный внутренний взгляд был на нее как на живую женщину — женщину, которую я любил.

При формировании наших идей используются разные методы работы, как будто уместна аналогия с материальной жизнью. На строительстве дома, например, занято много людей; люди различных профессий - архитектор, строитель, каменщики, плотники, водопроводчики и множество других — и все это вместе с должностными лицами каждой гильдии или ремесла. Так и в мире мыслей и чувств: знание и понимание приходят через различных агентов, каждый из которых компетентен в выполнении своей задачи.

Насколько жалость связана с любовью, я не знал; я только знал, что, в каком бы состоянии она ни была, жива она или мертва, я не мог найти в своем сердце никакой вины для Леди Савана. Не могло быть, чтобы она была мертва по-настоящему общепринятым способом; ибо, в конце концов, Мертвые не ходят по земле в телесной субстанции, даже если существуют духи, принимающие телесную форму. Эта женщина имела реальную форму и вес. Как я мог сомневаться в этом, в любом случае — я, который держал ее в своих объятиях? Не могло ли быть так, что она была не совсем мертва, и что мне было дано вернуть ее к жизни снова? Ах! это была бы, действительно, привилегия, ради достижения которой стоило бы отдать свою жизнь. То, что такое возможно. Конечно, старые мифы не были абсолютными выдумками; они должны были иметь под собой какую-то фактическую основу. Не могла ли древняя история Орфея и Эвридики быть основана на каком-то глубоко укоренившемся принципе или силе человеческой природы? Нет ни одного из нас, кто бы когда-нибудь не пожелал воскрешать мертвых. Да, и кто не чувствовал, что в нем самом или в ней была сила глубокой любви к нашим умершим, способная оживить их снова, если бы мы только знали секрет того, как это должно было быть сделано?

Что касается меня, то я видел такие тайны, что я открыт для убеждения относительно вещей, которые еще не объяснены. Они были, конечно, среди дикарей или тех людей старого света, которые принесли с собой неконтролируемые традиции и верования — да, и силы тоже — из глубины веков, с тех смутных дней, когда мир был молод; когда силы были стихийными, а дело рук Природы было скорее экспериментальным, чем завершенным. Некоторые из этих чудес, возможно, были еще древнее, чем общепринятый период нашего собственного творения. Разве сегодня у нас нет других чудес, отличающихся только методом, но не более поддающихся вере? Оби-изм и фанатизм упражнялись в моем собственном присутствии, и их результаты подтверждены моими собственными глазами и другими органами чувств. Точно так же совершаются более странные обряды с той же целью и с тем же успехом на далеких островах Тихого океана. То же самое происходит в Индии и Китае, в Тибете и в Золотом Херсонесе. Во всех этих случаях с моей стороны было достаточно веры, чтобы привести в движение силы понимания; и не было никаких моральных угрызений совести, которые стояли бы на пути реализации. Тех, чья жизнь расходуется так, что они приобретают репутацию людей, не боящихся ни человека, ни Бога, ни дьявола, не останавливают в своих поступках и не препятствуют достижению поставленной цели вещи, которые могли бы отпугнуть других, не столь готовых к приключениям. Что бы ни ждало их впереди — приятное или болезненное, горькое или сладкое, трудное или несложное, приятное или ужасное, юмористическое или полное благоговения и ужаса, — они должны принять это, двигаясь вперед, как хороший спортсмен преодолевает препятствия своим шагом. И не должно быть ни колебаний, ни оглядывания назад. Если исследователь или искатель приключений испытывает угрызения совести, ему лучше отказаться от этой особой сферы деятельности и самому встать на более ровный жизненный путь. Не должно быть и сожалений. В этом нет необходимости; у дикой жизни есть одно преимущество: она порождает определенную терпимость, которой нет в обычном существовании.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

2 мая 1907 года.

Давным-давно я слышал, что Второе Зрение - ужасный дар, даже для его обладателя. Теперь я склонен не только верить, но и понимать это. В последнее время тетя Джанет так привыкла к этому, что я хожу в постоянном страхе, что мой секрет раскроют. Кажется, она все время идет параллельно со мной, что бы я ни делал. Для нее это похоже на своего рода двойное существование; потому что она все время остается самой собой, и в то же время каким-то другим человеком со своего рода интеллектуальным набором из телескопа и записной книжки, которые вечно используются на мне. Я знаю, что они и для меня тоже — для того, что она считает моим благом. Но все равно это вызывает смущение. К счастью, Второе Зрение не может говорить так ясно, как оно видит, или, скорее, как оно понимает. Ибо перевод смутных верований, которые он внушает, является одновременно туманным и неопределенным — своего рода дельфийский оракул, который всегда говорит вещи, которые никто не может разобрать в данный момент, но которые впоследствии могут быть прочитаны любым из нескольких способов. Это нормально, потому что в моем случае это своего рода безопасность; но, с другой стороны, тетя Джанет - очень умная женщина, и когда-нибудь она сама, возможно, сумеет понять. Тогда она, возможно, начнет складывать два и два вместе. Когда она это сделает, пройдет совсем немного времени, и она узнает больше, чем я, о фактах всего этого дела. И ее прочтение их и Владычицы Савана, вокруг которой они вращаются, может отличаться от моего. Что ж, это тоже будет в порядке вещей. Тетя Джанет любит меня — видит Бог, у меня есть веские причины знать это все эти годы, — и какой бы точки зрения она ни придерживалась, ее поступки будут такими, каких я только мог пожелать. Но я уверен, что получу немало нагоняев. Кстати, мне следовало бы подумать об этом; если тетя Джанет ругает меня, это довольно веское доказательство того, что меня следует отругать. Интересно, осмелюсь ли я рассказать ей все. Нет! Это слишком странно. В конце концов, она всего лишь женщина: и если бы она знала, что я любил…Хотел бы я знать ее имя и думать — как я мог бы сделать сам, только я сопротивляюсь этому, — что ее вообще нет в живых. Что ж, то, что она подумает или сделает, для меня загадка. Я полагаю, ей захотелось бы шлепнуть меня, как она делала, когда я был маленьким, — по-другому, конечно.

3 мая 1907 года.

Я действительно не мог продолжать серьезно прошлой ночью. Мысль о том, что тетя Джанет отшлепает меня, как в старые добрые времена, так рассмешила меня, что тогда ничто в мире не казалось серьезным. О, с тетей Джанет все в порядке, что бы ни случилось. В этом я уверен, так что мне не о чем беспокоиться. Это тоже хорошо; и без этого будет о чем беспокоиться. Однако я не буду проверять, рассказывает ли она мне о своих видениях; я могу кое-что узнать из них.

Последние двадцать четыре часа я, пока не спала, просматривала книги тети Джанет, одну из которых я принесла сюда. Вот это да! Неудивительно, что старушка такая суеверная, когда у нее до краев набиты зубы такой дрянью! В некоторых из этих историй может быть доля правды; те, кто их написал, могут верить в них, во всяком случае, в некоторые из них. Но что касается связности, или логики, или какого-либо разумного или поучительного вывода, то с таким же успехом они могли бы быть написаны таким количеством куриц! Эти составители оккультных книг, похоже, собирают только множество голых фактов, которые они излагают самым неинтересным способом. Они руководствуются только количеством. Одна такая история, хорошо изученная и с логичными комментариями, была бы более убедительной для третьей стороны, чем целая гекатомба из них.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

4 мая 1907 года.

В стране явно что-то происходит. Альпинисты обеспокоены больше, чем когда-либо прежде. Среди них постоянно происходит хождение туда-сюда, в основном ночью и в предрассветных сумерках. Я провожу много часов в своей комнате в восточной башне, откуда могу наблюдать за лесом и по приметам узнавать, кто ходит туда-сюда. Но из-за всей этой активности никто не сказал мне ни слова на эту тему. Это, несомненно, разочаровывает меня. Я надеялся, что горцы прониклись ко мне доверием; то собрание, на котором они хотели пострелять из своих ружей за меня, вселило в меня большие надежды. Но теперь очевидно, что они не доверяют мне полностью — по крайней мере, пока. Что ж, я не должен жаловаться. Все это правильно. Пока я ничего не сделал, чтобы доказать им любовь и преданность, которые я испытываю к стране. Я знаю, что такие люди, как я, доверяют мне, и я верю так же, как и я сам. Но доверие нации - это другое. Его нужно завоевать и испытать; тот, кто хочет его завоевать, должен оправдать, причем таким образом, который могут позволить только смутные времена. Ни одна нация не будет — и не сможет — оказать должного почета незнакомцу в мирное время. Почему это должно быть так? Я не должен забывать, что я здесь чужой в этой стране и что огромной массе людей неизвестно даже мое имя. Возможно, они узнают меня лучше, когда Рук вернется с тем запасом оружия и боеприпасов, который он купил, и маленьким военным кораблем, который он получил из Южной Америки. Когда они увидят, что я передаю все это народу без каких-либо обязательств, они, возможно, начнут верить. Пока все, что я могу сделать, это ждать. Я не сомневаюсь, что все придет вовремя. А если что-то пойдет не так, что ж, мы можем умереть только один раз!

Это так? А как же Миледи с Плащаницей? Я не должен думать ни об этом, ни о ней в этой галерее. Любовь и война разделены и не могут смешиваться — не могут смешиваться, если уж на то пошло. Я должен быть мудр в этом вопросе; и если у меня есть горб в какой бы то ни было степени, я не должен этого показывать.

Но одно несомненно: что-то затевается, и это, должно быть, турки. Судя по тому, что Владыка сказал на той встрече, у них есть какое-то намерение напасть на Голубые горы. Если это так, мы должны быть готовы; и, возможно, я смогу там помочь. Силы должны быть организованы; у нас должен быть какой-то способ связи. В этой стране, где нет ни автомобильных дорог, ни железных дорог, ни телеграфа, мы должны создать какую-то сигнальную систему. С этим я могу начать сразу. Я могу создать код или адаптировать тот, который я уже использовал в других местах. Я установлю семафор на вершине Замка, который будет виден на огромное расстояние вокруг. Я обучу несколько человек искусству подачи сигналов. И тогда, если понадобится, я, возможно, смогу показать альпинистам, что я достоин жить в их сердцах...

И вся эта работа может оказаться средством от боли другого рода. Во всяком случае, это поможет мне занять мысли, пока я жду следующего визита Миледи с Плащаницей.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

18 мая 1907 года.

Прошедшие две недели были напряженными и со временем могут оказаться насыщенными событиями. Я действительно думаю, что они поставили меня в другое положение перед "Голубыми горцами" - конечно, в том, что касается жителей этой части страны. Они больше не подозревают меня — а это уже много; хотя они еще не посвятили меня в свои тайны. Я полагаю, это придет со временем, но я не должен пытаться давить на них. Насколько я могу судить, они уже готовы использовать меня в своих целях. Они с готовностью приняли идею подачи сигналов и вполне готовы тренироваться столько, сколько мне захочется. Это может доставлять (и, я думаю, по-своему доставляет) им удовольствие. Они прирожденные солдаты, каждый из них; и совместные тренировки - это всего лишь реализация их собственных желаний и дальнейшее развитие их сил. Я думаю, что могу понять направление их мыслей и то, какие идеи государственной политики стоят за ними. Во всем, что мы предпринимали вместе, пока что они сами обладают абсолютной властью. На них лежит ответственность за реализацию любых идей, которые я могу предложить, поэтому они не боятся какого-либо захвата власти или управления с моей стороны. Таким образом, до тех пор, пока они держат в секрете от меня как свои идеи высокой политики, так и свои непосредственные намерения, я бессилен причинить им зло, и я могу быть полезен, если представится случай. Что ж, в целом, это много. Они уже принимают меня как личность, а не просто как одного из массы. Я почти уверен, что они удовлетворены моей личной добросовестностью. Меня сдерживает политика, а не недоверие. Что ж, политика - это вопрос времени. Они замечательные люди, но если бы они знали немного больше, чем они есть, они бы поняли, что самая мудрая из всех стратегий — это доверие, когда его можно оказать. Я должен держать себя в руках и никогда не поддаваться жестоким мыслям по отношению к ним. Бедняги! учитывая тысячелетнюю историю турецкой агрессии, усиленно предпринимавшейся как с помощью силы, так и обмана, неудивительно, что они подозрительны. Точно так же любая другая нация, с которой они когда—либо вступали в контакт - за исключением одной, моей собственной, — обманула или предала их. В любом случае, они прекрасные солдаты, и вскоре у нас будет армия, которую нельзя игнорировать. Если я смогу добиться того, чтобы они мне доверяли, я попрошу сэра Колина приехать сюда. Он был бы великолепным главой их армии. Его большие военные знания и тактическое мастерство пришлись бы очень кстати. Я сияю при мысли о том, какую армию он мог бы создать из этого великолепного материала, особенно приспособленную к стилю ведения боя, который был бы необходим в этой стране.

Если такой простой любитель, как я, у которого был опыт организации самых диких дикарей, смог развить или преобразовать их индивидуальный стиль ведения боя в систематические усилия, то такой великий солдат, как Макелпи, доведет их до совершенства как боевую машину. Наши горцы, когда они выйдут, сразятся с ними, как горцы всегда делают друг с другом. Тогда у нас будет сила, которая сможет выстоять против любого противника. Я только надеюсь, что Рук скоро вернется. Я хочу, чтобы эти винтовки Ингис-Мальброн были либо надежно спрятаны в Замке, либо, что еще лучше, разделены между горцами — что будет сделано в самый первый момент, когда я смогу это осуществить. У меня есть убеждение, что, когда эти люди получат от меня свое оружие и амуницию, они лучше поймут меня и не будут хранить от меня никаких секретов.

Все эти две недели, когда я не тренировался и не бродил среди альпинистов, обучая их коду, который я теперь усовершенствовал, я исследовал ближайший отсюда склон горы. Я не мог вынести неподвижности. Для меня пытка бездействовать в моем нынешнем состоянии ума по поводу Миледи с Саваном.…Странно, я не против сейчас произнести это слово про себя. Сначала я привык, но вся эта горечь прошла.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

19 мая 1907 года.

Сегодня рано утром мне было так неспокойно, что еще до рассвета я отправился на разведку на склоне горы. Случайно я наткнулся на тайное место на рассвете. Действительно, именно смена освещения, когда первые солнечные лучи, казалось, упали со склона горы, привлекла мое внимание к отверстию, освещенному за ним. Это действительно было секретное место — настолько секретное, что сначала я подумал, что должен держать его при себе. В таком месте, как это, либо спрятаться, либо иметь возможность помешать кому-либо другому спрятаться, иногда может быть преимуществом безопасности.

Когда, однако, я увидел скорее признаки, чем следы того, что кто-то уже использовал его для разбивки лагеря, я изменил свое мнение и подумал, что при первой же возможности расскажу об этом Владыке, поскольку он человек, на благоразумие которого я могу положиться. Если у нас здесь когда-нибудь начнется война или какое-либо вторжение, именно такие места могут быть опасны. Даже в моем случае это слишком близко к Замку, чтобы пренебрегать им.

Указания были скудными — только там, где на небольшом выступе скалы был пожар; и по результатам сжигания растительности или выжженной травы было невозможно определить, как долго до того, как огонь разгорелся. Я мог только догадываться. Возможно, альпинисты могли бы рассказать или даже догадаться лучше, чем я. Но я не так уверен в этом. Я сам альпинист, и у меня больший и разносторонний опыт, чем у любого из них. Что касается меня, то, хотя я и не был уверен, я пришел к выводу, что тот, кто пользовался этим местом, сделал это незадолго до этого. Это не могло быть совсем недавно; но, возможно, это было не очень давно. Тот, кто им пользовался, хорошо замел свои следы. Даже пепел был тщательно убран, а место, где они лежали, каким-то образом вычищено или подметено, так что на месте не осталось никаких следов. Я применил кое-что из своего западноафриканского опыта и посмотрел на грубую кору деревьев с подветренной стороны, туда, куда должен был дуть взволнованный воздух, каким бы направленным он ни был, если только не хотел привлечь внимание к этому месту рассеянной древесной золой, какой бы мелкой она ни была. Я нашел его следы, но они были слабыми. Дождя не было уже несколько дней; значит, пыль, должно быть, занесло туда ветром с тех пор, как прошел дождь, потому что там все еще было сухо.

Это место представляло собой крошечное ущелье с единственным входом, который был скрыт за голым скальным отрогом — просто своего рода длинная трещина, неровная и изгибающаяся в скале, похожая на разлом в пласте. Я мог просто преодолевать это со значительными усилиями, задерживая дыхание то тут, то там, чтобы уменьшить глубину грудной клетки. Внутри он был покрыт деревьями и полон возможностей спрятаться.

Уходя, я хорошо отметил направление и подходы к нему, отметив любой ориентир, который мог бы помочь найти его днем или ночью. Я исследовал каждый фут земли вокруг него — спереди, с каждой стороны и сверху. Но ниоткуда я не мог увидеть никаких признаков его существования. Это была настоящая потайная комната, созданная рукой самой Природы. Я не возвращался домой, пока не ознакомился с каждой деталью рядом с ним. Это новое знание отчетливо усилило мое чувство безопасности.

Позже в тот же день я попытался найти владыку или любого важного альпиниста, поскольку подумал, что такое укрытие, которым пользовались так недавно, может быть опасным, и особенно в то время, когда, как я узнал на собрании, где они не стреляли из своих ружей, в стране могли быть шпионы или предатель.

Еще до того, как я пришел к себе в комнату сегодня вечером, я твердо решил выйти рано утром и найти какого-нибудь подходящего человека, которому можно было бы передать информацию, чтобы за этим местом было установлено наблюдение. Время близится к полуночи, и, как обычно, бросив последний взгляд на сад, я пойду спать. Тетя Джанет весь день чувствовала себя неловко, особенно этим вечером. Я думаю, что, должно быть, мое отсутствие во время обычного завтрака действовало ей на нервы; и это неудовлетворенное ментальное раздражение усиливалось по мере того, как день тянулся.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

20 мая 1907 года.

Часы на каминной полке в моей комнате, которые отбивают ритм часов в Сент-Джеймсском дворце, пробили полночь, когда я открыла стеклянную дверь на террасу. Я погасил свет перед тем, как задернуть занавеску, так как хотел увидеть весь эффект лунного света. Теперь, когда сезон дождей закончился, луна стала такой же красивой, какой была во время дождя, и намного комфортнее. Я была в вечернем платье, в смокинге вместо пальто, и, стоя на террасе, чувствовала, что воздух мягкий и спелый с теплой стороны.

Но даже в этом ярком лунном свете дальние уголки огромного сада были полны таинственных теней. Я всматривался в них так хорошо, как только мог, — а мои глаза от природы довольно хороши и хорошо натренированы. Не было ни малейшего движения. Воздух был тих, как смерть, листва неподвижна, словно высеченная из камня.

Я довольно долго смотрел в надежде увидеть что-нибудь от моей Госпожи. Часы прозвонили несколько раз, но я продолжал стоять, не обращая внимания. Наконец мне показалось, что я увидел вдали, в самом углу старой оборонительной стены, что-то белое. Это было всего лишь мгновение, и само по себе оно вряд ли могло объяснить то, как забилось мое сердце. Я взял себя в руки и стоял так, словно я тоже был изваянием. Вскоре я был вознагражден, увидев еще один белый отблеск. И тогда невыразимый восторг охватил меня, когда я понял, что моя Госпожа приходит так же, как приходила раньше. Я бы поспешил ей навстречу, но я хорошо знал, что это не соответствовало бы ее желаниям. Поэтому, думая доставить ей удовольствие, я отступил в комнату. Я был рад, что сделал это, когда из темного угла, где я стоял, увидел, как она крадучись поднялась по мраморным ступеням и остановилась, робко заглядывая в дверь. Затем, после долгой паузы, раздался шепот, слабый и нежный, как музыка далекой эоловой арфы:

“Ты здесь? Могу я войти? Ответь мне! Я одинок и в страхе!” Вместо ответа я появился из своего полутемного угла так стремительно, что она вздрогнула. По ее прерывистому дыханию я понял, что она пытается — к счастью, успешно — подавить крик.

“ Входи, ” тихо сказал я. “ Я ждал тебя, потому что чувствовал, что ты придешь. Я вошел с террасы только тогда, когда увидел, что вы приближаетесь, чтобы вы не боялись, что нас кто-нибудь увидит. Это невозможно, но я думал, вы хотели, чтобы я был осторожен.

“ Я— я хочу, ” ответила она низким, приятным голосом, но очень твердо. “ Но никогда не следует избегать предосторожностей. Здесь нет ничего такого, чего не могло бы случиться. Глаза могут быть там, где мы меньше всего ожидаем — или подозреваем их. ” Произнося последние слова торжественно и тихим шепотом, она входила в комнату. Я закрыл стеклянную дверь и запер ее на засов, отодвинул стальную решетку и задернул тяжелую штору. Затем, зажег свечу, подошел и поднес огонек к камину. Через несколько секунд сухие дрова загорелись, и пламя начало подниматься и потрескивать. Она не возражала против того, что я закрыл окно и задернул занавеску; также она никак не прокомментировала то, что я разжег камин. Она просто согласилась с этим, как будто теперь это было само собой разумеющимся. Когда я разложил перед ним стопку подушек, как во время ее последнего визита, она опустилась на них и протянула к теплу свои белые дрожащие руки.

Сегодня вечером она отличалась от той, какой была во время любого из двух предыдущих визитов. По ее теперешнему поведению я понял, что она озабочена собой, уважает себя. Теперь, когда она была сухой и не страдала от сырости и холода, от нее, казалось, исходило милое и грациозное достоинство, окутывая ее как бы светящейся вуалью. Не то чтобы это делало ее холодной или отстраненной, или каким-либо образом суровой или отталкивающей. Напротив, защищенная этим достоинством, она казалась гораздо более милой и добродушной, чем раньше. Как будто она чувствовала, что может позволить себе опуститься теперь, когда осознала свою возвышенность - что ее положение признано и безопасно. Если присущее ей достоинство создавало вокруг нее непроницаемый ореол, это было направлено против других; сама она не была связана им и не собиралась быть связанной. Это было настолько заметно, она казалась такой всецело и сладостно женственной, что я поймал себя на том, что задаюсь вопросом во вспышках мысли, которые приходили как резкие периоды сомнения в правильности суждений между приступами бессознательного очарования, как я вообще мог прийти к мысли, что она была чем-то иным, кроме совершенной женщины. Когда она отдыхала, наполовину сидя, наполовину лежа на груде подушек, она была воплощением грации, и красоты, и очарования, и нежности — настоящая совершенная женщина из грез мужчины, будь он молод или стар. Иметь такую женщину, сидящую у его очага и хранящую свою святая святых в его сердце, вполне могло бы привести в восторг любого мужчину. Даже час такой упоительной радости может быть выигран целой жизнью, полной боли, балансом принесенной в жертву долгой жизни, угасанием самой жизни. За этими мыслями сразу же последовал ответ на сомнение, которому они бросили вызов: если окажется, что она вообще не жила, а была одной из обреченных и жалких Не-Умерших, то гораздо больше благодаря ее нежности и красоте ее вернут к Жизни и на Небеса — даже если она сможет обрести счастье в сердце и объятиях другого мужчины.

Однажды, когда я наклонился над очагом, чтобы подбросить свежих поленьев в огонь, мое лицо оказалось так близко к ее лицу, что я почувствовал ее дыхание на своей щеке. Меня взволновал даже намек на этот невыразимый контакт. Ее дыхание было сладким — сладким, как дыхание теленка, сладким, как дуновение летнего ветерка над грядками резеды. Как мог кто—нибудь хоть на мгновение поверить, что такое сладкое дыхание может исходить из уст мертвых - мертвых in esse или in posse— что разложение может источать такой сладкий и чистый аромат? С чувством удовлетворенного счастья я смотрел на нее со своего табурета и видел, как пляшущие отблески пламени от буковых поленьев отражаются в ее великолепных черных глазах, а звезды, скрытые в них, загораются новыми красками и новым блеском, поднимаясь и опадая, как надежды и страхи. Когда вспыхнул свет, улыбки тихого счастья заиграли на ее прекрасном лице, веселье радостного пламени отразилось в постоянно меняющихся ямочках на щеках.

Сначала я немного смущался, когда мои глаза обращали внимание на ее саван, и на мгновение испытывал сожаление, что погода снова не испортилась, так что, возможно, ей пришлось надеть другую одежду — что-нибудь, лишенное омерзительности этого жалкого одеяния. Однако мало-помалу это чувство исчезло, и я не нашел повода даже для недовольства в ее упаковке. Действительно, мои мысли обрели внутренний голос еще до того, как эта тема была выброшена из головы:

“Человек привыкает ко всему - даже к савану!” Но за этой мыслью последовала всепоглощающая волна жалости к тому, что ей пришлось пережить такой ужасный опыт.

Мало-помалу мы, казалось, оба забыли обо всем — я знаю, что забыла, — за исключением того, что мы были мужчиной и женщиной, и были близки друг другу. Странность ситуации и обстоятельств казалась несущественной — не стоящей даже мимолетного размышления. Мы по-прежнему сидели порознь и почти ничего не говорили, если вообще что-либо говорили. Я не могу вспомнить ни единого слова, которое кто-либо из нас произнес, пока мы сидели у огня, но в игру вступил другой язык, чем речь; глаза рассказали свою собственную историю, как это могут делать глаза, и более красноречиво, чем губы, выполняя свою функцию речи. Вопросы и ответы следовали друг за другом на этом приятном языке, и с невыразимым восторгом я начал понимать, что моя привязанность была ответной. При таких обстоятельствах было немыслимо, чтобы во всем этом деле была какая-то несообразность. Я был не в настроении задавать вопросы. Я был неуверен в себе с той неуверенностью, которая приходит только от истинной любви, как будто это была необходимая эманация этой восхитительной, всепоглощающей и повелевающей страсти. В ее присутствии во мне, казалось, поднималось то, что запрещало говорить. Речь в нынешних условиях показалась бы мне ненужной, несовершенной и даже вульгарно откровенной. Она тоже молчала. Но теперь, когда я один, и память со мной наедине, я убежден, что она тоже была счастлива. Нет, не совсем так. “Счастье” - не то слово, чтобы описать ни ее чувства, ни мои собственные. Счастье - это более активное, более осознанное наслаждение. Мы были довольны. Это прекрасно выражает наше состояние; и теперь, когда я могу проанализировать свои собственные чувства и понять, что подразумевает это слово, я удовлетворен его точностью. “Содержание” имеет как положительное, так и отрицательное значение или предшествующее условие. Оно подразумевает отсутствие мешающих условий, а также желаний; также оно подразумевает нечто положительное, что было завоевано или достигнуто, или что накопилось. В нашем душевном состоянии — ибо, хотя это может быть самонадеянностью с моей стороны, я удовлетворен тем, что наши идеи были взаимными, — это означало, что мы достигли понимания, что все, что может произойти, должно быть во благо. Дай Бог, чтобы это было так!

Пока мы сидели молча, глядя друг другу в глаза, и в то время как звезды в ее глазах теперь были полны скрытого огня, возможно, из-за отблесков пламени, она внезапно вскочила на ноги, инстинктивно натягивая на себя ужасный саван, когда выпрямилась во весь рост, голосом, полным затаенных эмоций, как у человека, который действует по духовному принуждению, а не по личной воле, она сказала шепотом:

“ Я должен идти немедленно. Я чувствую, что приближается утро. Я должен быть на своем месте, когда забрезжит день.

Она была так серьезна, что я почувствовал, что не должен противиться ее желанию; поэтому я тоже вскочил на ноги и подбежал к окну. Я отодвинул занавеску достаточно далеко, чтобы отодвинуть решетку и дотянуться до стеклянной двери, щеколду которой я открыл. Я снова прошел за занавеску и придержал ее край, чтобы она могла пройти. На мгновение она остановилась, нарушив долгое молчание:

“ Ты настоящий джентльмен и мой друг. Ты понимаешь все, что я хочу. От всего сердца я благодарю вас. - Она протянула мне свою красивую, благородную руку. Упав на колени, я взял ее обеими руками и поднес к губам. Его прикосновение заставило меня задрожать. Она тоже задрожала, когда посмотрела на меня сверху вниз взглядом, который, казалось, проникал в самую мою душу. Звезды в ее глазах, теперь, когда на них больше не падал свет костра, снова приобрели свой таинственный серебристый оттенок. Затем она очень, очень осторожно высвободила свою руку из моей, как будто боялась задержаться; и она вышла за занавеску с нежным, милым, полным достоинства поклоном, который оставил меня на коленях.

Услышав, как за ее спиной мягко приоткрылась стеклянная дверь, я поднялся с колен и поспешил отодвинуть занавеску как раз вовремя, чтобы увидеть, как она спускается по ступенькам. Я хотел видеть ее так долго, как только мог. Серость утра только начинала воевать с ночным мраком, и в слабом, неуверенном свете я смутно различал белую фигуру, мелькавшую между кустом и статуей, пока, наконец, она не растворилась в далекой темноте.

Я долго стоял на террасе, иногда вглядываясь в темноту перед собой, на случай, если мне посчастливится еще раз увидеть ее; иногда с закрытыми глазами, чтобы вспомнить и удержать в памяти ее спуск по ступенькам. Впервые с тех пор, как я встретил ее, она бросила на меня ответный взгляд, ступая по белой дорожке под террасой. С околдовывающим меня очарованием этого взгляда, который был полон любви и соблазна, я могла бы бросить вызов всем сильным мира сего.

Когда на посветлевшем небе забрезжил серый рассвет, я вернулся в свою комнату. В ошеломленном состоянии — наполовину загипнотизированный любовью — я лег в постель и во сне продолжал счастливо думать о Миледи с Савана.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

27 мая 1907 года.

Прошла целая неделя с тех пор, как я увидел свою Любовь! Вот она; без сомнения, все, что осталось у меня в голове по этому поводу сейчас! С тех пор как я увидел ее, моя страсть росла, и росла не по дням, а по часам, как выражаются романисты. Теперь она стала такой огромной, что захлестнула меня, стерла все мысли о сомнениях или трудностях. Я полагаю, что это, должно быть, то, от чего страдали люди — страдание не обязательно означает боль — под действием чар в старые времена. Я всего лишь соломинка, закрученная в неудержимых водоворотах водоворота. Я чувствую, что должен увидеть ее снова, даже если это произойдет только в ее могиле в крипте. Я полагаю, мне нужно подготовиться к этому предприятию, потому что нужно подумать о многих вещах. Визит не должен быть ночным, потому что в таком случае я мог бы ее упустить, если бы она снова пришла ко мне сюда...

Утро пришло и ушло, но мое желание и интенция все еще оставались неизменными; и вот в самый разгар полудня, когда солнце светило во всей своей яростной силе, я отправился к старой церкви Святого Саввы. Я носил с собой фонарь с мощным рассеивателем. Я тайно завернул его, потому что мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что у меня с собой такая вещь.

На этот раз у меня не было никаких дурных предчувствий. Во время предыдущего визита я на мгновение был ошеломлен неожиданным видом тела женщины, которую, как мне казалось, я любил — теперь я знал это, — лежащего в ее могиле. Но теперь я знал все, и я пришел сюда, чтобы увидеть эту женщину, хотя и в ее могиле.

Когда я зажег фонарь, что я и сделал, как только толкнул огромную дверь, которая снова оказалась незапертой, я направился к ступеням склепа, которые находились за ширмой из богато украшенного резьбой дерева. При более ярком освещении я мог видеть, что это было благородное произведение искусства бесценной красоты и ценности. Я старался сохранять мужество в своем сердце, думая о моей Даме, о сладости и достоинстве нашей последней встречи; но, несмотря ни на что, оно опускалось все ниже и ниже и превращалось в воду, когда я неуверенными ногами спускался по узким, извилистым ступеням. Теперь я убежден, что я беспокоился не о себе, а о том, что той, кого я обожал, пришлось пережить такое страшное место. В качестве успокоительного от моей собственной боли я думал о том, что бы это было и что я должен был чувствовать, когда, во всяком случае, нашел бы для нее выход из этого ужаса. Эта мысль несколько успокоила меня и вернула мне мужество. Примерно тем же способом, который до сих пор выводил меня как из тесных мест, так и в них самих, я, наконец, толкнул низкую узкую дверь у подножия высеченной в скале лестницы и вошел в склеп.

Без промедления я направился к покрытой стеклом гробнице, расположенной под свисающей цепью. При мерцании света вокруг я увидел, что моя рука, державшая фонарь, дрожит. С огромным усилием я удержался на ногах и, подняв фонарь, направил его свет вниз, на саркофаг.

Упавший фонарь снова зазвенел о звенящее стекло, и я остался один в темноте, на мгновение почти парализованный неожиданным разочарованием.

Могила была пуста! Даже одеяния с мертвых были сняты.

Я не понимал, что произошло, пока не обнаружил, что на ощупь поднимаюсь по винтовой лестнице. Здесь, по сравнению с кромешной тьмой склепа, было почти светло. Тусклое пространство церкви отбрасывало несколько рассеянных лучей на сводчатые ступени, и, поскольку я мог видеть, пусть и не так тускло, я почувствовал, что нахожусь не в абсолютной темноте. Со светом пришло ощущение силы и свежей отваги, и я ощупью вернулся в склеп. Там, время от времени зажигая спички, я нашел дорогу к гробнице и забрал свой фонарь. Затем я медленно двинулся дальше — ибо хотел доказать если не свою храбрость, то хотя бы те остатки самоуважения, которые мне оставило это предприятие, — через церковь, где погасил фонарь, и вышел через большую дверь на открытый солнечный свет. Мне казалось, что и в темноте крипты, и в полумраке церкви я слышал таинственные звуки, похожие на шепот и сдавленное дыхание; но воспоминания об этом не имели большого значения, когда я однажды был свободен. Я убедился в собственной сознательности и идентичности только тогда, когда очутился на широкой каменной террасе перед церковью, когда яркий солнечный свет бил в мое запрокинутое лицо, и, посмотрев вниз, я увидел далеко внизу подернутую рябью синеву открытого моря.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

3 июня 1907 года.

Прошла еще одна неделя — неделя, полная разного рода перемещений по многим направлениям, — но до сих пор я не получал никаких вестей о Миледи с Плащаницей. У меня не было возможности снова пойти днем в церковь Святого Саввы, как мне хотелось бы. Я чувствовал, что не должен идти ночью. Ночь - это время ее свободы, и оно должно быть сохранено для нее, иначе я могу скучать по ней или, возможно, никогда больше ее не увижу.

Эти дни были полны национального движения. Горцы, очевидно, организовывались по какой-то причине, которую я не совсем понимаю, и о которой они не решались сообщить мне. Я позаботился о том, чтобы не проявлять никакого любопытства, что бы я ни чувствовал. Это, безусловно, вызвало бы подозрения и в конечном итоге могло бы привести к краху мои надежды помочь нации в ее борьбе за сохранение своей свободы.

Эти свирепые горцы странно — почти неоправданно-подозрительны, и единственный способ завоевать их доверие - начать доверять. Молодой американский атташе посольства в Вене, совершивший путешествие по Стране Голубых гор, однажды изложил это мне в такой форме:

“ Держи голову на замке, и они откроют свою. Если вы этого не сделаете, они откроют его для вас — вплоть до китая!”

Мне было совершенно очевидно, что они завершали какие-то новые мероприятия по передаче сигналов с помощью собственного кода. Это было достаточно естественно и никоим образом не противоречило той мере дружелюбия, которую уже проявили ко мне. Там, где нет ни телеграфа, ни железных, ни шоссейных дорог, любая эффективная форма общения должна — и может быть только чисто личной. И поэтому, если они хотят сохранить какой-либо секрет между собой, они должны сохранить секрет своего кода. Мне бы очень хотелось изучить их новый код и манеру его использования, но поскольку я хочу быть для них полезным другом — и поскольку это подразумевает не только доверие, но и его видимость — мне пришлось приучить себя к терпению.

Такое отношение настолько завоевало их доверие, что перед нашей последней встречей, прежде чем мы расстались, после самых торжественных обетов веры и секретности, они посвятили меня в тайну. Это, однако, касалось только обучения меня кодексу и методу; они по-прежнему строго скрывали от меня факт, или политическую тайну, или что бы там ни было, что было главной движущей силой их совместных действий.

Вернувшись домой, я записал, пока это было свежо в моей памяти, все, что они мне рассказали. Этот сценарий я изучал до тех пор, пока не выучил его наизусть так тщательно, что не смог его забыть. Затем я сжег бумагу. Однако теперь, по крайней мере, есть одно преимущество: с помощью моего семафора я могу быстро, скрытно и точно отправить через Голубые горы сообщение, понятное всем.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

6 июня 1907 года.

Прошлой ночью у меня был новый опыт общения с Миледи из Савана - во всяком случае, в том, что касалось формы. Я был в постели и уже засыпал, когда услышал странное царапанье в стеклянную дверь террасы. Я напряженно прислушался, мое сердце сильно забилось. Звук, казалось, исходил откуда-то снизу, у самого пола. Я вскочил с кровати, подбежал к окну и, раздвинув тяжелые шторы, выглянул наружу.

Сад, как обычно, выглядел призрачным в лунном свете, но нигде не было ни малейших признаков движения, и никого не было ни на террасе, ни рядом с ней. Я нетерпеливо посмотрел вниз, туда, откуда, казалось, доносился звук.

Там, прямо за стеклянной дверью, как будто ее просунули под дверь, лежала бумага, плотно сложенная в несколько кругов. Я поднял ее и развернул. Я был весь в смятении, ибо мое сердце подсказывало мне, откуда это пришло. Внутри было написано по-английски крупным размашистым почерком, каким мог бы писать английский ребенок семи-восьми лет:

“Встретимся у Флагштока на Скале!”

Я, конечно, знал это место. На самой дальней точке скалы, на которой стоит Замок, установлен высокий флагшток, на котором в старину развевалось знамя семьи Виссарионов. В какое-то далекое время, когда замок был подвержен нападению, этот пункт был сильно укреплен. Действительно, в те времена, когда лук был боевым оружием, он, должно быть, был совершенно неприступен.

В цельной скале была вырублена крытая галерея с бойницами для стрел, проходившая прямо вокруг острия, полностью окружая флагшток и большой выступ скалы, в центре которой он был установлен. Узкий подъемный мост огромной прочности соединял - в мирные времена и сохранился до сих пор — внешний выступ скалы с входом, образованным во внешней стене и охраняемым боковыми башнями и опускной решеткой. Очевидно, его использовали для защиты от неожиданностей. Только с этой точки была видна линия скал вокруг мыса. Таким образом, любая тайная атака с помощью лодок могла быть сделана невозможной.

Поспешно одевшись и прихватив с собой охотничий нож и револьвер, я вышел на террасу, предприняв необычную для меня предосторожность - задвинул за собой решетку и запер ее. Обстановка вокруг Замка находится в слишком неспокойном состоянии, чтобы позволять себе глупо рисковать, будь то быть безоружным или оставлять открытым отдельный вход в Замок. Я нашел дорогу по скалистому проходу и поднялся по закрепленной на скале лестнице Джейкоба — удобному приспособлению в мирное время — к подножию флагштока.

Я весь горел ожиданием, и время отъезда казалось слишком долгим; поэтому я был дополнительно разочарован контрастом, когда по прибытии не увидел там Миледи. Однако мое сердце снова забилось свободно — возможно, свободнее, чем когда—либо, - когда я увидел ее, скорчившуюся в тени стены Замка. С того места, где она находилась, ее нельзя было увидеть ни с какой точки, кроме той, которую занимал я; даже оттуда только ее белый саван был виден сквозь глубокий мрак тени. Лунный свет был таким ярким, что тени казались почти неестественно черными.

Я бросился к ней, и когда клоуз уже собирался импульсивно спросить: “Почему ты покинула свою могилу?” - мне вдруг пришло в голову, что этот вопрос был бы неуместным и во многих отношениях неловким. Итак, взяв верх над здравым смыслом, я сказал вместо этого:

“Я так давно тебя не видел! Мне показалось, что прошла вечность!” Ее ответ пришел так быстро, как даже я мог бы пожелать; она заговорила импульсивно и не подумав:

“Для меня это тоже было давно! О, так давно! так давно! Я попросил тебя приехать сюда, потому что я так сильно хотел увидеть тебя, что не мог больше ждать. Мое сердце жаждало увидеть тебя!”

Ее слова, ее нетерпеливый настрой, невыразимое нечто, передающее послания сердца, страстное выражение в ее глазах, когда свет полной луны падал на ее лицо, делая звезды похожими на живое золото, — ибо в своем нетерпении она вышла мне навстречу из тени, — все это воспламенило меня. Без единой мысли или слова — ибо это была Природа, говорящая на языке Любви, который является безмолвным языком, — я шагнул к ней и заключил в свои объятия. Она уступила с той сладостной бессознательностью, которая является совершенством Любви, словно повинуясь какому-то приказу, произнесенному еще до сотворения мира. Вероятно, без каких—либо сознательных усилий с обеих сторон — я знаю, что с моей стороны их не было - наши губы встретились в первом поцелуе любви.

В то время ничто на этой встрече не показалось мне чем-то необычным. Но позже, ночью, когда я был один и в темноте, всякий раз, когда я думал обо всем этом — о его странности и еще более странном восторге, — я не мог не осознавать странных условий для любовной встречи. Уединенное место, ночное время, мужчина, молодой и сильный, полный жизни, надежд и честолюбия; женщина, какой бы красивой и пылкой она ни была, женщина, выглядящая мертвой, одетая в саван, в который ее завернули, когда она лежала в своей могиле в крипте старой церкви.

Во всяком случае, пока мы были вместе, у меня было мало мыслей подобного рода; никаких рассуждений с моей стороны. У любви свои законы и своя логика. Под флагштоком, где знамя Виссариона обычно развевалось на ветру, она была в моих объятиях; ее сладкое дыхание касалось моего лица; ее сердце билось рядом с моим собственным. Зачем вообще нужен был разум? Inter arma silent leges— голос разума безмолвствует в напряжении страсти. Мертвая она или Не мертвая - Вампир, стоящий одной ногой в Аду, а другой на земле. Но я люблю ее; и что бы ни случилось, здесь или после, она моя. Как моя пара, мы будем жить вместе, каким бы ни был конец и куда бы ни привел наш путь. Если ее действительно нужно вызволить из преисподней, то пусть это будет моей задачей!

Но вернемся к записи. Когда я однажды заговорил с ней со страстью, я не смог остановиться. Я не хотел этого — если бы мог; и она, похоже, тоже этого не желала. Может ли быть женщина — живая или мертвая, — которая не хотела бы услышать, как ее возлюбленный выражает ей свой восторг, находясь в его объятиях?

Теперь с моей стороны не было никаких попыток что-либо утаить; я считал само собой разумеющимся, что она знала все, о чем я догадывался, и, поскольку она не протестовала и не комментировала, она приняла мою веру в ее неопределенное существование. Иногда ее глаза были закрыты, но даже тогда восторг на ее лице был почти невероятен. Затем, когда прекрасные глаза открывались и смотрели на меня, звезды, которые были в них, сияли и переливались, как будто они были созданы из живого огня. Она говорила мало, очень мало; но хотя слов было немного, каждый слог был полон любви и проникал прямо в самую сердцевину моего сердца.

Мало-помалу, когда наше возбуждение сменилось радостью, я спросил, когда смогу увидеть ее в следующий раз, и как и где я могу найти ее, когда захочу. Она не ответила прямо, но, крепко сжав меня в объятиях, прошептала мне на ухо с той затаенной нежностью, которая бывает в восторге от слов влюбленного:

“Я приехал сюда с ужасными трудностями не только потому, что люблю тебя — и этого было бы достаточно, — но и потому, что, помимо радости видеть тебя, я хотел предупредить тебя”.

“ Чтобы предупредить меня! Зачем? - Спросил я. Ее ответ прозвучал с застенчивой нерешительностью, с какой-то борьбой в нем, как у человека, которому по какой-то скрытой причине приходилось подбирать слова:

“Впереди вас ждут трудности и опасности. Вы окружены ими; и они тем более велики, что по суровой необходимости скрыты от вас. Вы не можете никуда идти, смотреть в любом направлении, что-либо делать, что-либо говорить, но это может быть сигналом к опасности. Моя дорогая, это скрывается повсюду — как при свете, так и в темноте; на открытом месте, так и в тайных местах; от друзей, так и от врагов; когда ты меньше всего готова; когда ты меньше всего можешь ожидать этого. О, я знаю это и то, что значит терпеть; потому что я разделяю это ради тебя — ради твоей дорогой!”

“Моя дорогая!” - вот и все, что я смог сказать, снова притягивая ее к себе и целуя. Через некоторое время она успокоилась; видя это, я вернулся к теме, о которой она — во всяком случае, частично — пришла ко мне поговорить:

“Но если трудности и опасности так постоянно сдерживают меня, и если у меня нет никаких указаний на их вид или цель, что я могу сделать? Бог свидетель, я бы охотно защитил себя — не ради себя, а ради тебя, дорогая. Теперь у меня есть причина жить и быть сильным, и сохранить все свои способности, поскольку это может много значить для тебя. Если вы не можете рассказать мне подробностей, не могли бы вы указать мне какую—нибудь линию поведения, действия, которые в наибольшей степени соответствовали бы вашим желаниям - или, скорее, вашему представлению о том, что было бы лучше?”

Прежде чем заговорить, она пристально посмотрела на меня — долгим, целеустремленным, любящим взглядом, который ни один мужчина, рожденный женщиной, не мог понять неправильно. Затем она заговорила медленно, обдуманно, выразительно:

“Будь смелым и ничего не бойся. Будь верен себе, мне — это одно и то же. Это лучшие охранники, которых ты можешь использовать. Твоя безопасность зависит не от меня. Ах, как бы я хотел, чтобы это произошло! Молю Бога, чтобы это произошло!” В глубине души я был взволнован не только тем, что услышал выражение ее желания, но и тем, что она использовала при этом имя Бога. Теперь, в тишине этого места и при солнечном свете передо мной, я понимаю, что моя вера в то, что она настоящая женщина — живая женщина, - была не совсем мертва: но хотя в тот момент мое сердце не распознало сомнения, мой мозг распознал. И я решил, что на этот раз нам не следует расставаться, пока она не узнает, что я видел ее и где; но, несмотря на мои собственные мысли, мое внешнее ухо жадно слушало, как она продолжает.

Что касается меня, ты можешь не найти меня, но я найду тебя, будь уверен! А теперь мы должны сказать ‘Спокойной ночи’, моя дорогая, моя дорогая! Скажи мне еще раз, что ты любишь меня, ибо это сладость, от которой не хочется отказываться — даже тому, кто носит такое одеяние, как это, — и покоится там, где должен покоиться я. Говоря это, она подняла часть своих одеяний, чтобы я мог их увидеть. Что я мог сделать, кроме как снова заключить ее в свои объятия и прижимать к себе крепко-крепко. Бог свидетель, все это было по любви; но это была страстная любовь, которая разлилась по каждой моей жилке, когда я прижал ее дорогое тело к своему. Но все же это объятие не было эгоистичным; оно не было полностью выражением моей собственной страсти. Оно было основано на жалости — жалости, которая рождается в паре с настоящей любовью. Задыхаясь от наших поцелуев, когда мы наконец отпустили друг друга, она стояла в восхитительном восторге, как белый дух в лунном свете, и когда ее прекрасные, освещенные звездами глаза, казалось, пожирали меня, она произнесла в томном экстазе:

“О, как ты меня любишь! как ты меня любишь! Это стоит всего, через что я прошла ради этого, даже того, чтобы надеть эту ужасную драпировку”. И снова она указала на свой саван.

У меня был шанс рассказать о том, что я знал, и я им воспользовался. “Я знаю, я знаю. Более того, я знаю это ужасное место упокоения.

Меня прервали на середине фразы, но не каким-то словом, а испуганным взглядом в ее глазах и тем, как она отшатнулась от меня, овладев страхом. Я полагаю, что на самом деле она не могла быть бледнее, чем выглядела, когда на нее падал поглощающий краски лунный свет; но в тот момент все подобие жизни, казалось, съежилось и исчезло, и она смотрела полными ужаса глазами, как будто каким-то ужасным образом попала в рабство. Если бы не движение жалостливого взгляда, она казалась бы сделанной из бездушного мрамора, такой смертельно холодной она была.

Мгновения, которые тянулись, пока я ждал, когда она заговорит, казались бесконечными. Наконец ее слова прозвучали благоговейным шепотом, таким слабым, что даже в этой тихой ночи я едва мог их расслышать:

“ Ты знаешь— ты знаешь место моего упокоения! Как— когда это было? Теперь ничего не оставалось, как сказать правду:

“Я был в склепе Святого Саввы. Все произошло случайно. Я исследовал окрестности замка и побывал там на своем курсе. Я нашел винтовую лестницу в скале за ширмой и спустился вниз. Дорогая, я любила тебя задолго до того ужасного момента, но потом, даже когда фонарь, позвякивая, падал на стекло, моя любовь умножалась, и жалость была одним из факторов ”. Она помолчала несколько секунд. Когда она заговорила, в ее голосе прозвучали новые нотки:

- Но вы не были шокированы?

“Конечно, был”, - ответил я под влиянием момента, и теперь я рассуждаю мудро. “Шокирован" - вряд ли подходящее слово. Я был в таком ужасе, который невозможно передать словами, что вам —вам пришлось так пережить! Мне не хотелось возвращаться, потому что я боялся, что мой поступок может установить какой-то барьер между нами. Но в свое время я действительно вернулся, на другой день”.

“ Ну? Ее голос был подобен сладкой музыке.

В тот раз я испытал еще одно потрясение, хуже, чем раньше, потому что тебя там не было. Тогда я действительно понял, насколько ты дорог мне — насколько ты дорог мне. Пока я жив, ты — живой или мертвый — всегда будешь в моем сердце. Она тяжело дышала. Восторг в ее глазах затмевал лунный свет, но она не сказала ни слова. Я продолжал:

“Моя дорогая, я вошла в склеп, полная мужества и надежды, хотя и знала, какое ужасное зрелище снова должно было опалить мои глаза. Но мы мало знаем, что может быть уготовано нам, чего бы мы ни ожидали. Я покидал это ужасное запустение с разбитым сердцем”.

“ О, как ты любишь меня, дорогая! Ободренная ее словами, а еще больше ее тоном, я продолжила с удвоенной смелостью. Теперь в моем намерении не было ни остановки, ни колебания:

“Ты и я, моя дорогая, были предназначены друг для друга. Я ничего не могу поделать с тем, что ты уже страдала до того, как я узнал тебя. Возможно, для вас все еще существуют страдания, которые я не смогу предотвратить, выносливость, которую я не смогу сократить; но то, что может сделать мужчина, зависит от вас. Даже сам ад не остановит меня, если возможно, что я смогу пройти через его муки с тобой в своих объятиях!”

“ Значит, тебя ничто не остановит? Ее вопрос прозвучал тихо, как звуки эоловой арфы.

“ Ничего! - Сказал я и услышал, как щелкнули мои собственные зубы. Что-то заговорило во мне сильнее, чем я когда-либо знал о себе. Снова последовал вопрос, дрожащий, трепещущий, как будто речь шла не только о жизни или смерти:

-Не это? - спросил я. Она приподняла уголок савана и, увидев мое лицо и осознав ответ еще до того, как я заговорил, продолжила: “Со всеми вытекающими последствиями?”

“ Нет, если бы это было сделано из скатертей проклятых! Последовала долгая пауза. Когда она заговорила снова, ее голос звучал более решительно. Телефон зазвонил. Более того, в нем прозвучала радостная нотка, как у человека, почувствовавшего новую надежду:

“ Но знаешь, что говорят мужчины? Некоторые из них - что я мертв и похоронен; другие - что я не только мертв и похоронен, но и что я одно из тех несчастных существ, которые не могут умереть обычной смертью человека. Которые живут в страхе перед жизнью-в-смерти, из-за чего они вредны для всех. Те несчастные Не-мертвые, которых люди называют Вампирами, которые питаются кровью живых и приносят вечное проклятие, а также смерть ядом своих ужасных поцелуев!

“Я знаю, что иногда говорят мужчины, ” ответила я. “Но я также знаю, что говорит мое собственное сердце; и я предпочитаю повиноваться его зову, чем всем голосам живых или мертвых. Что бы ни случилось, я поклялся тебе. Если так случится, что твою старую жизнь придется вернуть тебе из самых пасти Смерти и Ада, я сдержу веру, в которой поклялся, и здесь я клянусь снова!” Закончив говорить, я опустился на колени у ее ног и, обняв ее, притянул поближе к себе. Ее слезы градом катились по моему лицу, когда она гладила мои волосы своей мягкой, сильной рукой и шептала мне:

“Это действительно будет один. Какой более священный брак может дать Бог любому из Своих созданий?” Некоторое время мы оба молчали.

Думаю, я был первым, кто пришел в себя. То, что я так поступил, проявилось в том, что я спросил ее: “Когда мы сможем встретиться снова?” — чего, на моей памяти, я никогда не делал при наших прежних расставаниях. Она ответила повышением и понижением голоса, который был чуть выше шепота, такого же мягкого и воркующего, как голос голубя:

“ Это будет скоро - как только я смогу это устроить, будь уверен. Моя дорогая, моя дорогая! Последние четыре нежных слова она произнесла тихим, но протяжным и пронзительным тоном, который заставил меня затрепетать от восторга.

“Дай мне какой-нибудь знак, - попросил я, “ который всегда был бы рядом со мной и облегчал бы мою боль в сердце, пока мы не встретимся снова и навсегда, ради любви!” Ее разум, казалось, перескочил к пониманию, причем с совершенно собственной целью. На мгновение наклонившись, она быстрыми, сильными пальцами оторвала лоскуток своего савана. Это, поцеловав, она протянула мне, прошептав:

“Нам пора расстаться. Ты должен оставить меня сейчас. Возьми это и храни вечно. Я буду менее несчастлив в своем ужасном одиночестве, пока оно длится, если буду знать, что этот мой дар, который, хорошо это или плохо, является частью меня, каким вы меня знаете, близок вам. Может быть, моя дорогая, когда-нибудь ты будешь радоваться и даже гордиться этим часом, как и я. Она поцеловала меня, когда я взял его.

“ Ради жизни или смерти, мне все равно, ради чего, пока я с тобой! - Сказал я, уходя. Спустившись по лестнице Иакова, я направился по вырубленному в скале проходу.

Последнее, что я увидел, было прекрасное лицо Миледи Саван, когда она перегнулась через край отверстия. Ее глаза были подобны сияющим звездам, когда она провожала меня взглядом. Этот взгляд никогда не изгладится из моей памяти.

После нескольких волнующих мгновений раздумий я наполовину механически спустился в сад. Открыв решетку, я вошел в свою одинокую комнату, которая выглядела еще более одинокой из-за воспоминаний о восторженных мгновениях под Флагштоком. Я лег спать как во сне. Там я пролежал до восхода солнца — без сна и размышлений.

КНИГА V

РИТУАЛ В ПОЛНОЧЬ

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

20 июня 1907 года.

С тех пор, как я увидел Миледи, время пролетело так быстро, как только может сказаться работа. Как я сказал горцам, Рук, которого я отправил на службу, заключил контракт на пятьдесят тысяч винтовок "Ингис-Мальброн" и столько тонн боеприпасов, сколько, по расчетам французских экспертов, должно было хватить на год войны. Я узнал от него по нашему секретному телеграфному коду, что заказ выполнен и что товар уже в пути. На следующее утро после встречи во Флагстаффе я получил известие, что ночью судно — зафрахтованное для этой цели Руком — прибудет в Виссарион ночью. Мы все были в ожидании. Теперь в Замке у меня всегда был отряд сигнальщиков, сигналы подавались по мере того, как люди становились достаточно опытными, чтобы продолжать упражняться в одиночку или группами. Мы надеялись, что каждый воин в стране со временем станет опытным связистом. Помимо них, опять же, у нас всегда есть несколько священников. Церковь страны - Церковь воинствующая; ее священники - солдаты, ее епископы - командиры. Но все они служат там, где в них больше всего нуждается битва. Естественно, они, как люди с мозгами, быстрее обучаются, чем среднестатистические альпинисты; в результате они выучили код и сигнализацию почти инстинктивно. Теперь у нас есть по крайней мере один такой эксперт в каждом из них, и вскоре только священники смогут, в случае необходимости, подать сигнал нации; таким образом, освободив для активной службы простого бойца. Находившихся сейчас со мной людей я посвятил в тайну прибытия судна, и мы все были готовы к работе, когда вахтенный на Флагштоке сообщил, что судно без огней приближается к берегу. Мы все собрались на скалистом берегу ручья и видели, как она пробралась вверх по ручью и укрылась в гавани. Когда это было сделано, мы вытащили стрелу, защищающую вход, а затем и большие бронированные раздвижные ворота, которые дядя Роджер собственноручно изготовил, чтобы защитить гавань в случае необходимости.

Затем мы вошли внутрь и помогли подогнать пароход к причалу.

Рук выглядел подтянутым и был полон огня и энергии. Его ответственность и сама мысль о военных действиях, казалось, вернули ему молодость.

Когда мы договорились о разгрузке ящиков с оружием и боеприпасами, я отвел Рука в комнату, которую мы называем моим “кабинетом”, где он рассказал мне о своих действиях. Он не только раздобыл для них винтовки и боеприпасы, но и приобрел у одной из маленьких американских республик бронированную яхту, специально построенную для военной службы. Рассказывая мне о ней, он пришел в полный энтузиазм, даже взволновался:

“Это последнее слово в военно—морском строительстве - торпедная яхта. Небольшой крейсер с современными турбинами, работающий на нефтяном топливе и полностью вооруженный новейшим и наиболее совершенным оружием и взрывчатыми веществами всех видов. Самое быстрое судно на плаву на сегодняшний день. Построен Торникрофтом, двигатель - Парсонсом, бронирован Армстронгом, вооружен Круппом. Если она когда-нибудь вступит в бой, это будет плохо для ее противника, поскольку ей не нужно бояться сразиться с чем-то меньшим, чем Дредноут.

Он также рассказал мне, что у того же правительства, нация которого только что установила неожиданный мир, он также приобрел целый парк артиллерийских орудий самых последних образцов, и что по дальности стрельбы и точности эти орудия считались непревзойденными. Вскоре они последуют за нами, а вместе с ними и их надлежащие боеприпасы, и вскоре за ними последует корабль с такой же загрузкой.

Когда он рассказал мне все остальные свои новости и вручил мне отчеты, мы отправились на причал, чтобы посмотреть, как выгружают военные материалы. Зная, что он прибывает, я во второй половине дня послал весточку альпинистам, чтобы они пришли и убрали его. Они откликнулись на зов, и мне действительно показалось, что в ту ночь вся земля, должно быть, пришла в движение.

Они приходили поодиночке, группируясь по мере того, как оказывались под защитой Замка; некоторые собирались в определенных точках по пути. Они шли тайно и молча, крадучись по лесам, как призраки, и каждая группа, группируясь, занимала место той, что ушла по одному из маршрутов, расходящихся вокруг Виссариона. Их приход и уход был более чем призрачным. На самом деле это было внешнее проявление внутреннего духа — целой нации, которой руководила одна общая цель.

Почти все матросы на пароходе были инженерами, в основном британцами, с хорошими манерами, на которых можно было положиться. Рук отбирал их отдельно и при этом хорошо использовал свой богатый опыт общения как с мужчинами, так и с полной приключений жизнью. Эти люди должны были войти в состав экипажа бронированной яхты, когда она войдет в воды Средиземного моря. Они, священники и воины в Замке работали хорошо слаженно и с рвением, которое было выше всяких похвал. Тяжелые ящики, казалось, почти сами по себе покидали трюмы, так быстро двигалась их вереница по сходням от палубы к причальной стенке. Частью моего проекта было то, что оружие должно быть размещено в центрах, готовых к распространению на местном уровне. В такой стране, как эта, где нет железных и даже шоссейных дорог, распределение военного имущества в любом количестве является большим трудом, поскольку оно должно осуществляться индивидуально или, по крайней мере, из центров.

Но огромное количество прибывающих альпинистов не придавало этому большого значения. Как только команда корабля с помощью священников и воинов поставила ящики на причал, инженеры открыли их и приготовили содержимое к перевозке. Альпинисты, казалось, шли непрерывным потоком; каждый по очереди взваливал на плечи свою ношу и уходил, а капитан своего отделения по ходу передачи давал ему указания, куда идти и каким маршрутом. Метод был уже подготовлен в моем офисе для такого распределения, когда оружие должно было прибыть, а описания и количества были отмечены капитанами. Все дело рассматривалось всеми как дело строжайшей секретности. Не было произнесено ни слова, кроме необходимых указаний, да и те давались шепотом. Всю ночь поток людей шел и прибывал, и к рассвету количество привезенного материала уменьшилось наполовину. На следующую ночь остальное было вывезено, после того как мои люди сложили в Замке винтовки и боеприпасы, предназначенные для его защиты на случай необходимости. Было желательно иметь запасной запас на случай, если он когда-нибудь понадобится. Следующей ночью Рук тайно отплыл на зафрахтованном судне. Он должен был привезти с собой купленную пушку и тяжелые боеприпасы, которые тем временем хранились на одном из греческих островов. На второе утро, получив тайное известие о том, что пароход уже в пути, я дал сигнал к сбору горцев.

Вскоре после наступления темноты судно, не зажигая огней, вошло в ручей. Ворота заграждения снова были закрыты, и когда прибыло достаточное количество людей, чтобы справиться с оружием, мы начали разгружать его. Сама депортация была достаточно простой, поскольку на причале имелось все необходимое оборудование по последнему слову техники, включая пару ножниц для подъема оружия, которые можно было установить на место за очень короткое время.

Ружья были хорошо снабжены всевозможными приспособлениями, и не прошло и нескольких часов, как небольшая процессия из них исчезла в лесу в призрачной тишине. Каждого окружало несколько человек, и двигались они так хорошо, словно их должным образом снабдили лошадьми.

Тем временем, в течение недели после прибытия орудий, муштра продолжалась без перерыва. Муштра была замечательной. В необходимой для этого тяжелой работе чудесным образом проявились огромная сила и выносливость альпинистов. Казалось, они не знали усталости так же, как не знали страха.

Так продолжалось неделю, пока не были достигнуты идеальная дисциплина и управление. Они не практиковались в стрельбе, поскольку это сделало бы невозможным сохранение тайны. По всей турецкой границе ходили слухи, что войска султана сосредоточиваются, и хотя это не было похоже на военное положение, передвижение было более или менее опасным. Отчеты наших собственных шпионов, хотя и расплывчатые относительно цели и масштабов движения, были определенными относительно того, что кто-то шел пешком. И Турция не делает чего-либо без цели, которая кому-то сулит зло. Конечно, звук пушек, который разносится далеко, предупредил бы их о наших приготовлениях и, к сожалению, свел бы к минимуму их эффективность.

Когда все пушки были утилизированы — за исключением, конечно, тех, что предназначались для обороны Замка или хранились там, — Рук ушел вместе с кораблем и командой. Корабль он должен был вернуть владельцам; люди будут отправлены на военную яхту, частью экипажа которой они станут. Остальные были тщательно отобраны самим Руком и хранились в тайне в Каттаро, готовые к использованию в любой момент. Все они были хорошими людьми и вполне способны к любой работе, к которой их могли бы приставить. Так мне сказал Рук, а он должен знать. Опыт его юности рядового сделал его экспертом в такой работе.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

24 июня 1907 года.

Прошлой ночью я получил от миледи такое же послание, как и предыдущее, и доставлено оно было таким же образом. На этот раз, однако, наша встреча должна была состояться на задворках Замка.

Я очень тщательно оделась перед тем, как отправиться в это приключение, чтобы меня случайно не увидел кто—нибудь из слуг, связанных с домашними делами; ведь если бы это случилось, тетя Джанет наверняка узнала бы об этом, что дало бы повод к бесконечным догадкам и расспросам, чего я вовсе не желала.

Признаюсь, что, обдумывая этот вопрос во время поспешных приготовлений, я был в недоумении, не понимая, как какое-либо человеческое тело, пусть даже мертвое, могло быть доставлено в такое место без какой-либо помощи или, по крайней мере, сговора со стороны некоторых заключенных. При посещении Флагстаффа обстоятельства были иными. Это место на самом деле находилось за пределами замка, и, чтобы добраться до него, мне самому пришлось тайно покинуть замок и из сада подняться на крепостную стену. Но здесь такой возможности не было. Цитадель была империумом в империи. Он стоял внутри Замка, хотя и отделенный от него, и имел свою собственную защиту от вторжения. Крыша этого заведения, насколько я знал, была так же малодоступна, как и журнал.

Однако эта трудность не беспокоила меня больше, чем просто мимолетная мысль. В радости от предстоящей встречи и страстном восторге при одной мысли о ней все трудности исчезли. Любовь создает свою собственную веру, и я никогда не сомневался, что моя Леди будет ждать меня в назначенном месте. Пройдя по маленьким сводчатым проходам и поднявшись по лестницам с двойными решетками, устроенным в массивных стенах, я вышел на лестничные площадки. Хорошо, что времена были еще достаточно мирными, чтобы не нуждаться в охране или часовых во всех подобных пунктах.

Там, в темном углу, где лунный свет и проплывающие облака отбрасывали глубокие тени, я увидел ее, как всегда облаченную в саван. Почему, я не знаю. Каким-то образом я почувствовал, что ситуация стала еще серьезнее, чем когда-либо. Но я был готов ко всему, что могло произойти. Мое решение уже было принято. Чтобы осуществить свое решение завоевать женщину, которую я любил, я был готов встретиться лицом к лицу со смертью. Но теперь, после того, как мы несколько коротких мгновений держали друг друга в объятиях, я был готов принять смерть — или больше, чем смерть. Теперь, больше, чем раньше, она была мне мила и дорога. Какие бы сомнения ни были в начале наших занятий любовью или в процессе их развития, теперь их не существовало. Мы обменялись клятвами и признаниями в любви. Что же тогда могло быть от недоверия или даже сомнения в том, что настоящее не сведется на нет? Но даже если бы у меня были такие сомнения или угрызения совести, они, должно быть, исчезли в пылу наших взаимных объятий. К этому времени я был без ума от нее и был доволен тем, что так безумен. Когда у нее появилось дыхание, чтобы заговорить после крепких наших объятий, она сказала:

“ Я пришел предупредить вас, чтобы вы были более чем когда-либо осторожны. Признаюсь, мне, думавшему только о любви, было больно услышать, что ее приезд был вызван чем-то другим, даже несмотря на то, что она беспокоилась о моей собственной безопасности. Я не мог не заметить горькую нотку огорчения в своем голосе, когда отвечал:

- Я пришел сюда ради любви. Она тоже, очевидно, почувствовала затаенную боль, потому что быстро сказала:

“Ах, дорогая, я тоже пришла ради любви. Именно потому, что я люблю тебя, я так беспокоюсь о тебе. Чем был бы мир — да, или небеса — для меня без тебя?”

В ее тоне была такая искренняя правда, что осознание моей собственной резкости поразило меня. В присутствии такой любви, как эта, даже эгоизм влюбленного должен устыдиться. Я не мог выразить это словами, поэтому просто взял ее тонкую руку в свою и поцеловал. Пока он лежал теплый в моей руке, я не мог не заметить его тонкости, силы и твердости пожатия. Его тепло и пыл проникли в мое сердце — и в мой мозг. Вслед за этим я еще раз излил ей свою любовь к ней, она слушала, вся горя. Когда страсть сказала свое слово, более спокойные эмоции получили возможность выразиться. Когда я снова убедился в ее привязанности, я начал ценить ее заботу о моей безопасности, и поэтому я вернулся к этой теме. Сама ее настойчивость, основанная на личной привязанности, дала мне более прочную почву для опасений. В момент любовного восторга я забыл или не подумал о том, какой удивительной силой или знаниями она должна обладать, чтобы уметь двигаться такими странными способами, как она. Ведь в этот самый момент она была в моих собственных воротах. Замки и засовы, даже сама печать смерти, казалось, не могли превратить ее в тюрьму. С такой свободой действий и передвижений, заходя, когда ей заблагорассудится, в тайные места, чего она могла не знать из того, что было известно другим? Как можно было сохранить в секрете от такого человека даже недобрые намерения? Такие мысли, такие догадки часто мелькали в моей голове в моменты возбуждения, а не размышлений, но никогда не длились достаточно долго, чтобы утвердиться в вере. Но все же последствия, убеждения, связанные с ними, были со мной, хотя и бессознательно, хотя сами мысли, возможно, были забыты или увяли до их развития.

“А ты?” Я серьезно спросил ее. “А как насчет опасности для тебя?” Она улыбнулась, ее маленькие жемчужно-белые зубки блеснули в лунном свете, когда она проговорила:

“Для меня нет опасности. Я в безопасности. Я самый безопасный человек, возможно, единственный безопасный человек на всей этой земле”. Казалось, до меня не сразу дошла вся значимость ее слов. Казалось, не хватало какой-то основы для понимания такого утверждения. Не то чтобы я не доверял ей, просто я подумал, что она может ошибаться. Я хотел успокоить себя, поэтому в отчаянии машинально спросил:

“Как наиболее безопасно? Какова ваша защита?” Несколько мгновений, которые тянулись бесконечно, она смотрела мне прямо в лицо, звезды в ее глазах, казалось, горели огнем; затем, опустив голову, она взяла складку своего савана и протянула мне.

“Это!”

Теперь смысл был полон и понятен. Я не мог сразу заговорить из-за захлестнувшей меня волны эмоций. Я упал на колени и, взяв ее на руки, крепко прижал к себе. Она увидела, что я тронут, и нежно погладила меня по волосам, и нежным прикосновением прижала мою голову к своей груди, как могла бы сделать мать, чтобы утешить испуганного ребенка.

Вскоре мы снова вернулись к реальности жизни. Я пробормотал:

“Твоя безопасность, твоя жизнь, твое счастье - все для меня. Когда ты позволишь мне заботиться о них?” Она задрожала в моих объятиях, прижимаясь ко мне еще теснее. Ее собственные руки, казалось, дрожали от восторга, когда она сказала:

“Ты действительно хотел бы, чтобы я всегда был с тобой? Для меня это было бы невыразимым счастьем, а для вас что бы это было?”

Я подумал, что она хотела услышать, как я признаюсь ей в любви, и что она, как женщина, подтолкнула меня к этому высказыванию, и поэтому я снова заговорил о страсти, которая сейчас бушевала во мне, она жадно слушала, пока мы крепко сжимали друг друга в объятиях. Наконец наступила пауза, долгая-предолгая пауза, и наши сердца сознательно забились в унисон, когда мы стояли вместе. Вскоре она произнесла сладким, низким, напряженным шепотом, нежным, как дуновение летнего ветра:

“Пусть будет так, как ты пожелаешь; но, моя дорогая, сначала тебе придется пройти через испытание, которое может стать для тебя ужасным испытанием! Не спрашивай меня ни о чем! Ты не должен спрашивать, потому что я могу не ответить, и мне было бы больно отказывать тебе в чем-либо. Брак с таким человеком, как я, имеет свой собственный ритуал, от которого нельзя отказаться. Это может...” Я страстно вмешался в ее речь:

“Нет такого ритуала, которого я боялся бы, пока он служит вашему благу и вашему прочному счастью. И если в конце концов я смогу назвать тебя своей, то нет такого ужаса в жизни или смерти, с которым я не столкнулся бы с радостью. Дорогая, я ни о чем тебя не прошу. Я доволен тем, что отдаю себя в твои руки. Ты дашь мне совет, когда придет время, и я буду удовлетворен, соглашусь повиноваться. Доволен! Это всего лишь слабое слово, чтобы выразить то, чего я жажду! Я не стану уклоняться ни от чего, что может прийти ко мне из этого или любого другого мира, лишь бы это сделало тебя моей!” И снова ее тихий шепот счастья был музыкой для моих ушей:

“О, как ты меня любишь! как ты меня любишь, дорогой, дорогой!” Она обняла меня, и на несколько секунд мы прижались друг к другу. Внезапно она оторвалась от меня и выпрямилась во весь рост, с достоинством, которое я не могу описать или выразить. В ее голосе появилась новая властность, когда она произнесла твердо и отрывисто:

“Руперт Сент Леджер, прежде чем мы сделаем следующий шаг, я должен тебе кое-что сказать, спросить тебя кое о чем, и я заклинаю тебя, клянусь твоей самой священной честью и верой, ответить мне честно. Верите ли вы, что я одно из тех несчастных существ, которые, возможно, и не умрут, но вынуждены влачить позорное существование между землей и потусторонним миром, и чья адская миссия состоит в том, чтобы уничтожать тела и души тех, кто любит их, пока они не опустятся до их уровня? Ты джентльмен и храбрый человек. Я нашел тебя бесстрашным. Ответь мне чистую правду, какой бы ни была проблема!”

Она стояла там в чарующем лунном свете с властным достоинством, которое казалось более чем человеческим. В этом мистическом свете ее белый саван казался прозрачным, и она казалась могущественным духом. Что мне было сказать? Как я мог признаться такому существу, что у меня действительно были моменты, если не веры, то мимолетного сомнения? У меня было убеждение, что если я скажу неправильно, то потеряю ее навсегда. Я был в отчаянном положении. В таком случае есть только одно твердое основание, на которое можно опереться, — Правда.

Я действительно чувствовал, что нахожусь между дьяволом и морскими глубинами. Избежать ответа было невозможно, и поэтому, исходя из этой всеобъемлющей, непреодолимой убежденности в истине, я заговорил.

На какой-то миг мне показалось, что мой тон был резким, и я почти заколебался; но поскольку я не увидел на лице миледи ни гнева, ни возмущения, а скорее нетерпеливое одобрение, я успокоился. В конце концов, женщина рада видеть сильного мужчину, ибо на этом должна основываться вся вера в него.

“ Я буду говорить правду. Помните, что я не хочу задевать ваши чувства, но, поскольку вы заклинаете меня моей честью, вы должны простить меня, если мне будет больно. Это правда, что сначала у меня было — да, и позже, когда я стал обдумывать все это после твоего ухода, когда разум пришел на помощь впечатлению, — мимолетное убеждение, что ты Вампир. Как я могу не испытывать сомнений даже сейчас, хотя я люблю тебя всей душой, хотя я держал тебя в своих объятиях и целовал в губы, когда все доказательства, кажется, указывают на одно? Помни, что я видел тебя только ночью, за исключением того горького момента, когда среди полудня верхнего мира я увидел тебя, одетую, как всегда, в саван, лежащую, казалось бы, мертвой в гробнице в крипте церкви Святого Саввы.…Но оставь это в прошлом. Такая вера, какая есть у меня, целиком в тебе. Будь ты женщиной или Вампиром, мне все равно. Это ты тот, кого я люблю! Если окажется, что ты... ты не женщина, во что я не могу поверить, тогда моей славой будет разорвать твои оковы, открыть твою тюрьму и освободить тебя. Этому я посвящаю свою жизнь”. Несколько секунд я стоял молча, дрожа от пробудившейся во мне страсти. К этому времени она утратила меру своей надменной замкнутости и снова стала женственной. Это было действительно похоже на реализацию старой темы статуи Пигмалиона. Скорее умоляющим, чем повелительным тоном она сказала:

- И ты всегда будешь верен мне?

“Всегда - да поможет мне Бог!” - Ответил я и почувствовал, что в моем голосе не может быть недостатка в убежденности.

Действительно, причин для такого отсутствия не было. Она тоже немного постояла неподвижно, и я начал проникаться восторгом, который ожидал меня, когда она снова заключит меня в свои объятия.

Но такого момента мягкости не было. Внезапно она вздрогнула, как будто внезапно пробудилась ото сна, и под влиянием момента сказала:

“ А теперь иди, иди! Я почувствовал необходимость повиноваться и сразу же повернулся. Направляясь к двери, через которую я вошел, я спросил:

- Когда я увижу тебя снова?

“Скоро!” - последовал ее ответ. “Я скоро дам тебе знать - когда и где. О, иди, иди!” Она почти оттолкнула меня от себя.

Когда я прошел через низкий дверной проем и запер его за собой на засов, я почувствовал острую боль оттого, что мне пришлось вот так запереть ее; но я боялся, как бы не возникло каких-нибудь неловких подозрений, если дверь обнаружат открытой. Позже пришла утешительная мысль, что, поскольку она добралась до крыши, хотя дверь была закрыта, она сможет уйти тем же способом. Очевидно, ей был известен какой-то тайный ход в замок. Альтернативой было то, что она, должно быть, обладала каким-то сверхъестественным качеством или способностью, которые давали ей странные способности. Я не хотел развивать этот ход мыслей и поэтому, сделав над собой усилие, выбросил его из головы.

Вернувшись в свою комнату, я запер за собой дверь и лег спать в темноте. В тот момент я не хотел света — не мог этого вынести.

Этим утром я проснулся немного позже обычного с каким-то предчувствием, которое не сразу смог понять. Вскоре, однако, когда мои способности полностью проснулись и пришли в рабочее состояние, я поняла, что опасалась, наполовину ожидала, что тетя Джанет придет ко мне в состоянии еще большей тревоги, чем когда-либо, по поводу какого-то нового опыта Второго Зрения, более свирепого, чем обычно.

Но, как ни странно, у меня такого визита не было. Позже, утром, когда после завтрака мы вместе гуляли по саду, я спросил ее, как она спала и не снились ли ей сны. Она ответила мне, что спала без просыпу, и если ей и снились какие-то сны, то они, должно быть, были приятными, потому что она их не помнит. “И ты знаешь, Руперт, - добавила она, - что если во сне есть что-то плохое, пугающее или предостерегающее, я всегда это помню”.

Еще позже, когда я был один на утесе за ручьем, я не мог удержаться от замечания по поводу отсутствия у нее способности Ясновидения в тот раз. Конечно, если когда—либо и было время, когда у нее могли быть причины для опасений, то это вполне могло быть, когда я попросил Леди, которую она не знала, выйти за меня замуж — Леди, о личности которой я ничего не знал, даже имени не знал, — которую я любил всем сердцем и душой - Миледи Саван.

Я потерял веру в Второе Зрение.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

1 июля 1907 года.

Прошла еще неделя. Я терпеливо ждал и наконец вознагражден еще одним письмом. Некоторое время назад я готовился ко сну, когда услышал тот же таинственный звук у двери, что и в предыдущие два раза. Я поспешил к стеклянной двери и нашел там еще одно плотно сложенное письмо. Но я не видел никаких признаков миледи или любого другого живого существа. Письмо, в котором не было указания, гласило следующее:

“Если ты все еще придерживаешься того же мнения и не испытываешь никаких опасений, встретимся со мной в церкви Святого Саввы за ручьем завтра вечером, без четверти полночь. Если ты придешь, приходи тайно и, конечно, один. Не приходи вообще, если ты не готов к ужасному испытанию. Но если ты любишь меня и у тебя нет ни сомнений, ни страхов, приходи. Приходи!”

Излишне говорить, что прошлой ночью я не спал. Я пытался, но безуспешно. Не болезненное счастье не давало мне уснуть, не сомнения, не страх. Я был просто ошеломлен мыслью о грядущем восторге, когда я назову Миледи своей самой-самой. В этом море счастливого ожидания все меньшее было затоплено. Даже сон, который является для меня непреложной силой, утратил свою обычную эффективность, и я лежал неподвижно, спокойный, довольный.

Однако с наступлением утра началось беспокойство. Я не знал, что делать, как сдерживать себя, где искать обезболивающее. К счастью, последний пришел в образе Рука, который появился вскоре после завтрака. У него была удовлетворительная история о бронированной яхте, которая прошлой ночью стояла у берегов Каттаро и на которую он привел свою команду, ожидавшую ее прибытия. Ему не хотелось рисковать, заходя в какой-либо порт на таком судне, чтобы его не задержали или иным образом не затруднили формуляры, и он вышел в открытое море еще до рассвета. На борту яхты имелся крошечный торпедный катер, для которого были предусмотрены как подъем на палубу, так и размещение там жилья. Этот последний должен был впасть в ручей в десять часов вечера того же дня, когда уже стемнеет. Затем яхта направилась бы в район Отранто, куда она отправила бы лодку за любым сообщением, которое я мог бы отправить. Это должно было быть зашифровано, о чем мы договорились, и передавало инструкции относительно того, в какую ночь и приблизительный час яхта подойдет к заливу.

День прошел задолго до того, как мы сделали определенные приготовления на будущее; и только тогда я снова почувствовал давление моего личного беспокойства. Рук, как мудрый командир, отдыхал, пока мог. Что ж, он знал, что по крайней мере пару дней и ночей у него будет мало сна, если вообще будет.

Что касается меня, то привычка к самоконтролю устояла, и мне каким-то образом удалось пережить день, не привлекая ничьего внимания. Прибытие торпедного катера и отплытие Рука сделали для меня желанный перерыв в моем беспокойстве. Час назад я пожелал спокойной ночи тете Джанет и заперся здесь один. Мои часы лежат на столе передо мной, чтобы я мог начать с точностью до минуты. Я позволил себе полчаса, чтобы добраться до Святого Саввы. Мой ялик ждет, пришвартованный у подножия утеса с той стороны, где зигзаг подходит близко к воде. Сейчас десять минут двенадцатого.

Я добавлю лишние пять минут ко времени моего путешествия, чтобы обезопасить себя. Я иду без оружия и без фонаря.

Этой ночью я не проявлю недоверия ни к кому и ни к чему.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

2 июля 1907 года.

Выйдя из церкви, я посмотрел на часы в ярком лунном свете и обнаружил, что ждать мне осталось одну минуту. Поэтому я стоял в тени дверного проема и смотрел на открывшуюся передо мной картину. Вокруг меня не было видно ни малейших признаков жизни, ни на суше, ни на море. На широком плато, на котором стоит церковь, не было заметно никакого движения. Ветер, который был приятным в полдень, полностью стих, и ни один лист не шевелился. Я мог видеть через ручей и отметить четкую линию, где зубчатые стены замка рассекали небо, и где цитадель возвышалась над линией черной скалы, которая в тени земли служила эбеновой рамкой для картины. Когда я видел тот же самый вид в предыдущих случаях, линия, где скала поднималась из моря, представляла собой бахрому белой пены. Но тогда, при дневном свете, море было сапфирово-синим; сейчас это была темно-синяя гладь — такая темная, что казалась почти черной. Здесь не было даже рельефа волн или ряби — просто темное, холодное, безжизненное пространство, нигде ни проблеска света, ни маяка, ни корабля; не было слышно и никаких особых звуков, которые можно было бы различить, — ничего, кроме отдаленного гула мириадов голосов тьмы, сливающихся в один непрерывный невнятный звук. Хорошо, что у меня не было времени зацикливаться на этом, иначе я мог бы впасть в какую-нибудь духовно тревожащую меланхолию.

Позвольте мне сказать здесь, что с тех пор, как я получил послание миледи относительно этого визита в монастырь Святого Саввы, я был весь в огне - возможно, не каждый момент сознательно или фактически, но всегда, так сказать, готовый вспыхнуть пламенем. Если бы мне понадобилось сравнение, я мог бы сравнить себя с хорошо укрепленной печью, нынешняя функция которой заключается в удержании тепла, а не в его создании; корка которой в любой момент может быть проломлена внешней по отношению к ней силой и взорваться неистовым, всепоглощающим жаром. Ни одна мысль о страхе на самом деле не приходила мне в голову. Все остальные эмоции, которые там были, приходили и уходили по мере возбуждения или усыпления, но не страх. Хорошо, что в глубине своего сердца я знал, какой цели должен был служить этот тайный поиск. Я знал не только из слов Миледи, но и из учения моих собственных чувств и опыта, что должно пройти какое-то ужасное испытание, прежде чем можно будет обрести счастье любого рода. И это испытание, хотя метод или детали были мне неизвестны, я был готов пройти. Это был один из тех случаев, когда человек должен с завязанными глазами идти по пути, который может привести к пыткам или смерти, или к неизведанным ужасам за их пределами. Но, с другой стороны, человек — если у него действительно есть мужское сердце — всегда может что-то предпринять; он может, по крайней мере, сделать первый шаг, хотя может оказаться, что из-за слабости земной он не сможет осуществить свое собственное намерение или оправдать свою веру в собственные силы. Такова, я полагаю, была интеллектуальная позиция храбрых душ, которые в древности сталкивались с пытками инквизиции.

Но хотя непосредственного страха не было, было определенное сомнение. Ибо сомнение - это одно из тех психических состояний, призвание которых мы не можем контролировать. Конец сомнений может не быть для нас реальностью или приниматься как возможность. Эти вещи не могут исключить существование сомнения. “Ибо даже если человек, ” говорит Виктор Казин, “ сомневается во всем остальном, по крайней мере, он не может сомневаться в том, что он сомневается”. Временами меня одолевали сомнения в том, что Миледи Саван была Вампиром. Многое из случившегося, казалось, указывало именно на это, и здесь, на самом пороге Неизвестного, когда за дверью, которую я толчком распахнул, моим глазам предстало лишь пространство абсолютной черноты, все сомнения, которые когда-либо были, казалось, легионом окружили меня. Я слышал, что когда человек тонет, наступает момент, когда вся его жизнь проходит перед глазами за промежуток времени, который нельзя исчислить даже долей секунды. Так было и со мной в тот момент, когда мое тело вошло в церковь. В тот момент мне пришло на ум все, что было, что касалось знаний Миледи; и общая тенденция заключалась в том, чтобы доказать или убедить, что она действительно была Вампиром. Многое из того, что произошло или стало известно мне, казалось, оправдывало превращение сомнения в веру. Даже мое собственное чтение книг из маленькой библиотеки тети Джанет и комментарии милой леди к ним, смешанные с ее собственными сверхъестественными убеждениями, не оставляли места для сомнений. Моя необходимость помочь Миледи переступить порог моего дома при ее первом появлении соответствовала вампирской традиции; то же самое можно сказать и о ее бегстве с криком петуха от тепла, которым она наслаждалась в ту странную первую ночь нашей встречи; то же самое можно сказать и о ее быстром уходе в полночь второго дня. К той же категории относились факты о том, что она постоянно носила свой Саван, даже о том, что она дала клятву себе, а также мне, на оторванном от него фрагменте, который она подарила мне в качестве сувенира; о том, что она неподвижно лежала в застекленной гробнице; о том, что она приходила одна в самые потаенные места в укрепленном Замке, где каждое отверстие было заперто на закрытые замки и засовы; о самих ее движениях, хотя и полных грации, когда она бесшумно порхала во мраке ночи.

Все эти вещи и тысячи других, менее важных, на данный момент, казалось, укрепили первоначальную веру. Но затем пришли величайшие воспоминания о том, как она лежала в моих объятиях; о ее поцелуях на моих губах; о биении ее сердца напротив моего собственного; о ее сладких словах веры, которые она произносила мне в ухо пьянящим шепотом; о ... Я сделал паузу. Нет! Я не мог поверить в то, что она была кем-то иным, кроме живой женщины с душой и чувствами, из плоти и крови, со всеми сладкими и страстными инстинктами истинной и совершенной женственности.

И вот, несмотря ни на что — несмотря на все убеждения, постоянные или преходящие, с головой погруженный в борьбу сил и непреодолимых верований — я вошел в церковь, переполненный самой восприимчивой атмосферой — сомнением.

Только в одном я был уверен: здесь, по крайней мере, не было никаких сомнений или опасений. Я намеревался довести до конца то, за что взялся. Более того, я чувствовал, что достаточно силен, чтобы осуществить свое намерение, каким бы Неизвестным оно ни было — каким бы ужасным, какой бы ужасной ни была.

Когда я вошел в церковь и закрыл за собой тяжелую дверь, ощущение темноты и одиночества во всем их ужасе окутало меня. Великая церковь казалась живой тайной и служила почти ужасным фоном для мыслей и воспоминаний о невыразимом мраке. Моя полная приключений жизнь по-своему научила меня выдержке и мужеству в трудные времена; но у нее есть и обратная сторона - полнота памяти.

Я нащупывал свой путь вперед обеими руками и ногами. Казалось, каждая секунда, наконец, приводила меня в темноту, которая была действительно осязаемой. Внезапно, не обращая внимания на последовательность или упорядоченность, я осознал все вокруг себя, знание или восприятие чего — или даже размышления на эту тему — никогда не приходили мне в голову. Они придавали темноте, которой я был окружен, все насыщенные фазы сна. Я знал, что повсюду вокруг меня были памятники мертвым, что в Склепе, глубоко вырубленном в скале под моими ногами, лежали сами мертвые. Возможно, некоторые из них — одного из них я знал — даже прошли мрачные врата неизвестного времени и благодаря какой-то таинственной силе или посредничеству снова вернулись на материальную землю. Не было места для размышлений, когда я знал, что сам воздух, которым я дышу, может быть полон обитателей мира духов. В этой непроницаемой черноте был мир воображения, возможности ужаса которого были безграничны.

Мне почти почудилось, что я могу видеть глазами смертного сквозь этот каменистый пол туда, где в одиноком Склепе, в своей могиле из массивного камня и под этим сбивающим с толку стеклянным покрывалом, лежит женщина, которую я люблю. Я мог видеть ее прекрасное лицо, ее длинные черные ресницы, ее сладкий рот, который я целовал, расслабленный в смертном сне. Я мог бы отметить объемистый саван, кусочек которого в качестве драгоценного сувенира уже тогда был так близок моему сердцу, белоснежное шерстяное покрывало, расшитое золотом с сосновыми веточками, мягкую вмятину на подушке, на которой, должно быть, так долго лежала ее голова. Я мог видеть себя — в моих глазах всплыло воспоминание о том первом посещении — идущим еще раз радостным шагом, чтобы обновить это дорогое зрелище — дорогое, хотя оно обжигало мои глаза и терзало мое сердце — и обнаруживающим большую печаль, большее запустение в пустой могиле!

Вот! Я почувствовал, что не должен больше думать об этом, чтобы эта мысль не расстроила меня, когда мне больше всего понадобится вся моя храбрость. Таково было безумие! У тьмы и без того было достаточно собственных ужасов, не вызывающих у нее таких мрачных воспоминаний и представлений…И мне еще предстояло пройти через какое-то испытание, которое даже для нее, прошедшей через врата смерти, было полно страха.

Для меня было великим облегчением, когда, пробираясь ощупью вперед в темноте, я наткнулся на какую-то часть церковного убранства. К счастью, я был весь натянут до предела, иначе я никогда бы не смог инстинктивно сдержать крик, который рвался с моих губ.

Я бы все отдал, чтобы иметь возможность зажечь хотя бы спичку. Я чувствовал, что одна секунда света снова сделала бы меня самим собой. Но я знал, что это вообще противоречило бы подразумеваемому условию моего пребывания там и могло бы иметь катастрофические последствия для той, кого я пришел спасти. Это могло бы даже расстроить мой план и полностью лишить меня возможности. В тот момент я сильнее, чем когда-либо, осознал, что это была не просто борьба за себя или мои собственные эгоистичные цели - не просто приключение или борьба не на жизнь, а на смерть с неизвестными трудностями и опасностями. Это была борьба за ту, кого я любил, не только за ее жизнь, но, возможно, даже за ее душу.

И все же само это мышление— понимание - создало новую форму террора. Ибо в этой мрачной, окутывающей темноте пришли воспоминания о других моментах ужасного стресса.

О диких мистических ритуалах, проводимых в глубоком мраке африканских лесов, когда среди отвратительных сцен ужаса Оби и демоны его вида, казалось, открывались безрассудным поклонникам, пресыщенным ужасом, чьи жизни ничего не значили; когда даже человеческие жертвоприношения были эпизодом, и запах старой дьявольщины и недавней резни отравлял воздух, пока даже я, который был, рискуя своей жизнью, привилегированным зрителем, прошедшим через бесконечные опасности, чтобы увидеть эту сцену, не поднялся и в ужасе убежал.

О таинственных сценах, разыгрывавшихся в высеченных в скалах храмах за Гималаями, чьи фанатичные жрецы, холодные как смерть и безжалостные, в порыве страсти пускали пену у рта, а затем погружались в мраморную тишину, поскольку внутренним взором созерцали видения адских сил, которые они призвали.

О диких, фантастических танцах дьяволопоклонников Мадагаскара, где даже само подобие человечности исчезло в фантастических излишествах их оргий.

О странных деяниях, полных мрака и таинственности, в примостившихся на скалах монастырях Тибета.

Ужасных жертвоприношений, и все это ради мистических целей, в самых сокровенных уголках Китая.

О странных перемещениях с массами ядовитых змей знахарей индейцев зуни и моти на крайнем юго-западе Скалистых гор, за великими равнинами.

О тайных собраниях в огромных храмах старой Мексики и у тусклых алтарей забытых городов в сердце великих лесов Южной Америки.

Об обрядах непостижимого ужаса в твердынях Патагонии.

Of…Тут я еще раз взял себя в руки. Такие мысли не были надлежащей подготовкой к тому, что мне, возможно, придется вынести. Моя работа в ту ночь должна была быть основана на любви, на надежде, на самопожертвовании ради женщины, которая во всем мире была самой близкой моему сердцу, чье будущее я должен был разделить, независимо от того, приведет ли это меня в Ад или в Рай. Рука, взявшаяся за такую задачу, не должна дрожать.

Тем не менее, должен сказать, что эти ужасные воспоминания сыграли полезную роль в моей подготовке к испытанию. Это были факты, которые я видел, в которых я сам был отчасти участником и которые я пережил. Имея за плечами такой опыт, могло ли быть впереди что-нибудь более ужасное?..

Более того, если грядущее испытание было сверхъестественного или сверхчеловеческого порядка, могло ли оно превзойти по живому ужасу самые мерзкие и отчаянные поступки самых низких людей?..

С удвоенной смелостью я ощупывал дорогу перед собой, пока осязание не подсказало мне, что я нахожусь у ширмы, за которой находилась лестница в Склеп.

Там я ждал, молчаливый, неподвижный.

Моя роль была выполнена, насколько я знал, как это сделать. То, что должно было произойти дальше, было, насколько я знал, вне моего собственного контроля. Я сделал все, что мог; остальное должно быть предоставлено другим. Я в точности выполнил свои инструкции, выполнил свои гарантии в меру своих знаний и сил. Следовательно, в настоящем мне не оставалось ничего, кроме как ждать.

Особенность абсолютной темноты в том, что она вызывает свою собственную реакцию. Глаз, уставший от черноты, начинает воображать формы света. Насколько это достигается чистым и незамысловатым воображением, я не знаю. Возможно, у нервов есть свои собственные органы чувств, которые переносят мысль в хранилище, общее для всех человеческих функций, но, каким бы ни был механизм или цель, темнота кажется людям самой собой со светящимися сущностями.

Так было и со мной, когда я одиноко стоял в темной, безмолвной церкви. Тут и там, казалось, вспыхивали крошечные точки света.

Точно так же тишину время от времени начали нарушать странные приглушенные звуки - скорее намеки на звуки, чем настоящие вибрации. Поначалу все это имело второстепенное значение — шорохи, поскрипывания, слабое шевеление, более слабое дыхание. Вскоре, когда я несколько оправился от своего рода гипнотического транса, в который меня погрузили темнота и тишина за время ожидания, я с удивлением огляделся вокруг.

Призраки света и звука, казалось, стали реальными. Кое—где действительно были маленькие точки света - недостаточно, чтобы разглядеть детали, но вполне достаточно, чтобы рассеять кромешный мрак. Мне показалось — хотя, возможно, это была смесь воспоминаний и воображения, — что я различаю очертания церкви; несомненно, огромная алтарная ширма была смутно видна. Инстинктивно я посмотрел вверх — и затрепетал. Там, высоко надо мной, висел, несомненно, большой греческий Крест, очерченный крошечными точками света.

Я погрузился в изумление и стоял неподвижно, пребывая в чисто восприимчивом настроении, ни на что не реагируя, готовый ко всему, скорее в негативном, чем в позитивном настроении — настроении, в котором есть аспект духовной кротости. Это истинный дух неофита, и, хотя я не думал об этом в то время, это правильное отношение к тому, что Церковь, в храме которой я стоял, называет “неонимфой”.

Когда свет немного усилился, хотя и не стал достаточно ярким, я смутно увидел перед собой стол, на котором лежала большая открытая книга, на которой были положены два кольца — одно из серебра, другое из серебра — и две короны, сделанные из цветов, перевязанных тканью в месте соединения их стеблей — одна из золота, другая из серебра. Я мало что знаю о ритуалах старой греческой церкви, которая является религией Голубых гор, но то, что я видел перед собой, могло быть не чем иным, как просветляющими символами. Инстинктивно я знала, что меня привели сюда, хотя и таким мрачным способом, чтобы я вышла замуж. Сама мысль об этом взволновала меня до глубины души. Я подумал, что лучшее, что я мог бы сделать, это оставаться совершенно неподвижным и не выказывать удивления по поводу всего, что может произойти; но будьте уверены, я весь был глазами и ушами.

Я с тревогой огляделся по сторонам, но не увидел никаких признаков той, с кем пришел встретиться.

Случайно, однако, я заметил, что в освещении, каким бы оно ни было, не было ни пламени, ни “живого” света. Какой бы свет там ни был, он проникал приглушенно, как будто через какой-то зеленый полупрозрачный камень. Весь эффект был ужасно странным и сбивающим с толку.

Вскоре я вздрогнула, когда, казалось, из темноты рядом со мной протянулась мужская рука и взяла меня за руку. Обернувшись, я увидел рядом с собой высокого мужчину с сияющими черными глазами, длинными черными волосами и бородой. Он был одет в какое-то великолепное одеяние из золотой ткани, богатое разнообразными украшениями. Его голову покрывала высокая, надвинутая на глаза шляпа, плотно обмотанная черным шарфом, концы которого образовывали длинную, свисающую с обеих сторон вуаль. Эти покрывала, ниспадавшие на великолепные одежды из золотой ткани, производили необычайно торжественное впечатление.

Я подчинился направляющей руке и вскоре оказался, насколько мог видеть, у одной из стен святилища.

В полу у моих ног зияла пропасть, в которую с такой высоты над моей головой, что в неверном свете я не мог различить ее происхождения, свисала цепь. При виде этого странная волна воспоминаний захлестнула меня. Я не мог не вспомнить цепь, которая висела над застекленной гробницей в Склепе, и у меня возникло инстинктивное ощущение, что мрачная пропасть в полу святилища была всего лишь другой стороной отверстия в крыше склепа, от которого зависела цепь над саркофагом.

Послышался скрип — стон лебедки и лязг цепи. Где-то рядом со мной послышалось тяжелое дыхание. Я был так поглощен происходящим, что не заметил, как одна за другой, словно вырастая из окружающей темноты, с безмолвием призраков появились несколько черных фигур в монашеских одеяниях. Их лица были скрыты черными капюшонами, в которых были отверстия, сквозь которые я мог видеть темные блестящие глаза. Мой проводник крепко держал меня за руку. Это дало мне чувство безопасности от прикосновения, которое помогло сохранить в моей груди некоторое подобие спокойствия.

Скрип лебедки и лязг цепи продолжались так долго, что напряжение стало почти невыносимым. Наконец в поле зрения появилось железное кольцо, от центра которого в ширину отходили четыре меньшие цепи. Еще через несколько секунд я смог разглядеть, что они были прикреплены к углам большой каменной гробницы стеклянным покрытием, которое тянули вверх. Поднимаясь, оно плотно заполняло все отверстие. Когда его дно достигло уровня пола, он остановился и остался неподвижным. Не было места для колебаний. Его сразу же окружило несколько черных фигур, которые подняли стеклянную крышку и унесли ее в темноту. Затем вперед выступил очень высокий мужчина с черной бородой и в головном уборе, похожем на головной убор моего проводника, но сделанном в три яруса, он также был великолепно облачен в ниспадающие одежды из ткани, богато расшитой золотом. Он поднял руку, и тотчас же восемь других фигур в черном выступили вперед и, склонившись над каменным гробом, подняли из него неподвижное тело Миледи, все еще облаченное в Саван, и осторожно положили его на пол святилища.

Я почувствовал благодать в том, что в этот момент тусклые огни, казалось, стали меньше и, наконец, исчезли - все, кроме крошечных точек, обозначавших очертания великого Креста высоко над головой. Они давали достаточно света, чтобы подчеркнуть полумрак. Рука, которая держала меня, теперь отпустила ее, и со вздохом я поняла, что осталась одна. Еще через несколько мгновений после стона лебедки и лязга цепи раздался резкий звук столкновения камня с камнем; затем наступила тишина. Я напряженно прислушался, но не услышал поблизости ни малейшего звука. Даже осторожное, сдержанное дыхание вокруг меня, которое я до этого ощущал, прекратилось. Не зная, в беспомощности своего невежества, что мне следует делать, я оставался таким, каким был, неподвижным и безмолвным, в течение времени, которое казалось бесконечным. Наконец, охваченный каким-то чувством, которое я в тот момент не мог понять, я медленно опустился на колени и склонил голову. Закрыв лицо руками, я попытался вспомнить молитвы моей юности. Я уверен, что дело было не в том, что мной овладел страх в какой-либо форме, или что я колебался в своем намерении. Это все, что я знаю сейчас; я знал это даже тогда. Я полагаю, что затянувшийся впечатляющий мрак и таинственность наконец тронули меня за живое. Сгибание колен было всего лишь символом преклонения духа перед высшей Силой. Когда я осознал это, я почувствовал себя более довольным, чем когда-либо с тех пор, как вошел в церковь, и с обновленным сознанием мужества отнял руки от лица и снова поднял склоненную голову.

Импульсивно я вскочил на ноги и застыл в ожидании. Казалось, все изменилось с тех пор, как я опустился на колени. Точки света вокруг церкви времени, которые были затмены, появились снова и набирали силу, частично раскрывая тусклое пространство. Передо мной был стол с открытой книгой, на котором были разложены золотое и серебряное кольца и две венки из цветов. Там же стояли две высокие свечи с крошечными голубыми огоньками — единственный живой огонек, который можно было увидеть.

Из темноты выступила все та же высокая фигура в великолепной мантии и тройной шляпе. Он вел за руку миледи, все еще одетую в свой Саван; но поверх него, спускаясь с макушки ее головы, была накинута вуаль из очень старого и великолепного кружева удивительной тонкости. Даже в этом тусклом свете я могла отметить изысканную красоту ткани. Вуаль была скреплена букетом крошечных веточек цветов апельсина, смешанных с кипарисом и лавром — странное сочетание. В руке она держала огромный букет того же самого. Его сладкий, опьяняющий аромат достиг моих ноздрей. Это и то чувство, которое вызывало само его присутствие, заставили меня задрожать.

Повинуясь указанию руки, которая держала ее, она встала слева от меня перед столом. Затем ее проводник занял свое место позади нее. По обоим концам стола, справа и слева от нас, стояли длиннобородые священники в великолепных одеждах и в шляпах с черной вуалью. Один из них, который казался более важным из них двоих и проявил инициативу, сделал нам знак положить правые руки на открытую книгу. Миледи, конечно, понимала ритуал и знала слова, которые произносил священник, и по собственной воле протянула руку. В тот же момент моя проводница направила мою руку в ту же сторону. Меня взволновало прикосновение к руке Миледи, даже в таких таинственных условиях.

После того, как священник трижды осенил каждого из нас Крестным знамением на лбу, он раздал каждому из нас по крошечной зажженной свече, принесенной ему специально для этой цели. Свет был желанным, не столько из-за дополнительного освещения, каким бы замечательным оно ни было, но потому, что это позволяло нам видеть немного больше лиц друг друга. Для меня было восторгом увидеть лицо моей Невесты; и по выражению ее лица я был уверен, что она чувствовала то же, что и я. Мне доставило невыразимое удовольствие, когда, когда ее взгляд остановился на мне, на ее серо-бледных щеках появился легкий румянец.

Затем священник торжественным тоном обратился к каждому из нас по очереди, начиная со меня, с вопросами о согласии, которые являются общими для всех подобных ритуалов. Я ответил так хорошо, как только мог, следуя бормотанию моего гида. Миледи ответила гордо голосом, который, хотя и был произнесен тихо, казался звенящим. Меня беспокоило — даже огорчало — то, что я не смог расспросить священника о ее имени, о котором, как ни странно, я ничего не знал. Но поскольку я не знал языка и фразы не соответствовали буквально нашему собственному ритуалу, я не мог разобрать, какое слово было названием.

После нескольких молитв и благословений, ритмично произносимых или пропетых невидимым хором, священник взял кольца из открытой книги и, трижды приложив ко лбу золотое, когда он повторял благословение в каждом случае, надел его на мою правую руку; затем он подарил миледи серебряное, с тем же трижды повторенным ритуалом. Я полагаю, что это было благословение, которое является эффективным моментом в превращении двух в одно.

После этого те, кто стоял позади нас, трижды обменялись кольцами, сняв их с одного пальца и надев на другой, так что в конце концов моя жена надела золотое кольцо, а я серебряное.

Затем последовало пение, во время которого священник сам размахивал кадилом, а мы с женой держали наши свечи. После этого он благословил нас, отклики доносились от голосов невидимых певцов во тьме.

После долгого ритуала молитвы и благословения, пропетого в трех экземплярах, священник взял венки из цветов и возложил по одному на голову каждому, короновав меня первым, причем короной, перевязанной золотом. Затем он подписал и трижды благословил каждого из нас. Проводники, стоявшие позади нас, трижды обменялись нашими коронами, как они обменялись кольцами; так что в конце концов, как я был рад видеть, моя жена надела золотую корону, а я - серебряную.

Затем наступила тишина, если это вообще возможно описать, даже над этой тишиной, как будто предстояло придать ей какую-то дополнительную торжественность. Поэтому я не удивился, когда священник взял в руки большую золотую чашу. Стоя на коленях, мы с женой трижды причастились.

Когда мы поднялись с колен и немного постояли, священник взял мою левую руку в свою правую, и я, по указанию моего проводника, подал правую руку своей жене. И вот, выстроившись в шеренгу во главе со священником, мы ритмично закружились вокруг стола. Те, кто поддерживал нас, двигались позади нас, держа короны над нашими головами и надевая их, когда мы останавливались.

После гимна, пропетого в темноте, священник снял с нас короны. Очевидно, это было завершением ритуала, потому что священник заключил нас в объятия друг друга. Затем он благословил нас, которые теперь были мужем и женой!

Огни сразу погасли, некоторые как будто погасли, другие медленно погружались в темноту.

Оставшись в темноте, мы с женой снова бросились друг другу в объятия и несколько мгновений стояли рядом, сердце к сердцу, крепко обнимая друг друга и пылко целуясь.

Инстинктивно мы повернулись к двери церкви, которая была приоткрыта, так что мы могли видеть, как лунный свет проникает через отверстие. Ровными шагами, крепко держа меня за левую руку, которая принадлежит жене, мы прошли через старую церковь и вышли на свежий воздух.

Несмотря на все то, что навеяло на меня уныние, было приятно побыть на свежем воздухе и вместе - и это совершенно независимо от наших новых отношений друг к другу. Луна стояла высоко, и полный свет, наступивший после полумрака в церкви, казался ярким, как днем. Теперь я впервые мог как следует разглядеть лицо моей жены. Очарование лунного света, возможно, и подчеркивало его неземную красоту, но ни лунный, ни солнечный свет не могли отдать должное этой красоте в ее живом человеческом великолепии. Восхищаясь ее сияющими глазами, я не мог думать ни о чем другом; но когда на мгновение мои глаза, блуждавшие по сторонам в поисках защиты, увидели всю ее фигуру, мое сердце сжалось от боли. Яркий лунный свет с ужасающим эффектом высвечивал каждую деталь, и я мог видеть, что на ней был только Саван. В момент наступления темноты, после последнего благословения, прежде чем вернуться в мои объятия, она, должно быть, сняла свою свадебную фату. Возможно, конечно, это соответствовало установленному ритуалу ее церкви, но, тем не менее, мое сердце болело. Очарование называть ее своей собственной было несколько затемнено тем, что свадебное украшение было обрезано. Но это не повлияло на то, что она была милой для меня. Мы вместе пошли по тропинке через лес, она по-женски шагала рядом со мной.

Когда мы прошли сквозь деревья достаточно близко, чтобы увидеть крышу Замка, теперь позолоченную лунным светом, она остановилась и, глядя на меня глазами, полными любви, сказала:

- Здесь я должен тебя покинуть!

“ Что? Я был совершенно ошеломлен, и я чувствовал, что мое огорчение выражалось в тоне испуганного удивления в моем голосе. Она быстро продолжила:

“Увы! Я не могу идти дальше - в настоящее время!”

“ Но что тебе мешает? - Спросил я. “ Теперь ты моя жена. Это наша брачная ночь, и, конечно же, твое место рядом со мной! Жалоба в ее голосе, когда она ответила, тронула меня за живое:

“ О, я знаю, я знаю! В моем сердце нет более заветного желания — и не может быть, — чем жить в доме моего мужа. О, моя дорогая, моя дорогая, если бы ты только знала, что было бы для меня всегда быть с тобой! Но на самом деле я не могу — пока нет! Я не свободен! Если бы вы только знали, как дорого обошлось мне то, что произошло сегодня ночью, или как дорого обошлось это другим, а также мне самому, возможно, еще предстоит, - вы бы поняли. Руперт, — это был первый раз, когда она обратилась ко мне по имени, и, естественно, это взволновало меня до глубины души, — Руперт, муж мой, только потому, что я доверяю тебе со всей верой в совершенную любовь — взаимную любовь, я не осмелилась бы сделать то, что сделала этой ночью. Но, дорогой, я знаю, что ты меня поддержишь; что честь твоей жены - это твоя честь, так же как твоя честь - моя. Я отдаю этому честь; и ты можешь помочь мне — единственной помощью, которую я могу получить в настоящее время, — доверившись мне. Будь терпелива, моя возлюбленная, будь терпелива! О, потерпи еще немного! Это ненадолго. Как только моя душа освободится, я приду к тебе, мой муж; и мы больше никогда не расстанемся. Будь доволен некоторое время! Поверь мне, что я люблю тебя всей душой; и разлука с твоим дорогим человеком для меня более горька, чем даже для тебя! Подумай, моя дорогая, я не такая, как другие женщины, и когда-нибудь ты это ясно поймешь. Я нахожусь в настоящее время и буду еще немного скован обязанностями, возложенными на меня другими и для других, и выполнять которые я обязан самыми священными обещаниями — данными не только мной самим, но и другими — и от которых я не должен отказываться. Они запрещают мне поступать так, как я хочу. О, поверь мне, мой возлюбленный — мой муж!”

Она умоляюще протянула руки. Лунный свет, падавший сквозь редеющий лес, высветил ее белую одежду. Затем воспоминание обо всем, что она, должно быть, выстрадала — ужасном одиночестве в той мрачной могиле в Крипте, отчаянной агонии того, кто беспомощен перед неизвестностью, — захлестнуло меня волной жалости. Что я мог сделать, кроме как спасти ее от дальнейшей боли? И это могло произойти только путем демонстрации ей моей веры. Если ей суждено вернуться в этот ужасный склеп, она, по крайней мере, унесет с собой воспоминание о том, что тот, кто любил ее и кого любила она, с кем она недавно была связана тайной брака, полностью доверял ей. Я любил ее больше, чем самого себя, больше, чем собственную душу; и меня охватила такая великая жалость, что в ее глубинах растворился весь возможный эгоизм. Я склонил голову перед ней — моей Госпожой и моей Женой — и сказал:

“Да будет так, мой возлюбленный. Я доверяю тебе полностью, так же как ты доверяешь мне. И это было доказано этой ночью даже моему собственному сомневающемуся сердцу. Я буду ждать; и поскольку я знаю, что ты этого хочешь, я буду ждать так терпеливо, как только смогу. Но пока ты не придешь ко мне окончательно, позволь мне увидеть тебя или получить весточку от тебя, когда сможешь. Время, дорогая жена, должно быть, отнимает у меня много сил, когда я думаю о твоих страданиях и одиночестве. Так что будь добра ко мне, и пусть не пройдет слишком много времени между моими проблесками надежды. И, милая, когда ты все-таки придешь ко мне, это будет навсегда!” В интонации последней фразы было что—то такое — я сам почувствовал ее искренность - какая-то скрытая тоска по обещанию, от которой в ее прекрасных глазах потемнело. Великолепные звезды в них затуманились, когда она ответила с пылом, который показался мне более чем земным:

“ Навсегда! Клянусь в этом!

После одного долгого поцелуя и напряжения в объятиях друг друга, от которого у меня еще долго мурашки бежали по коже после того, как мы потеряли друг друга из виду, мы расстались. Я стоял и смотрел, как ее белая фигура, скользящая в сгущающихся сумерках, исчезает по мере того, как лес становится гуще. То, что ее закутанная в саван рука была поднята как бы в знак благословения или прощания, прежде чем темнота поглотила ее, конечно, не было оптическим обманом или фантомом разума.

КНИГА VI

ПОГОНЯ В ЛЕСУ

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

3 июля 1907 года.

Нет другого обезболивающего, кроме как работать с болью в сердце; и вся моя боль - в сердце. Иногда я чувствую, что это довольно тяжело, что, имея так много возможностей сделать меня счастливой, я не могу познать счастье. Как я могу быть счастлив, когда моя жена, которую я нежно люблю и которая, я знаю, любит меня, страдает от ужаса и одиночества, в которые почти невозможно поверить? Однако то, что я теряю, является приобретением моей страны, ибо Земля Голубых гор теперь моя страна, несмотря на то, что я все еще верноподданный доброго короля Эдуарда. Дядя Роджер позаботился об этом, когда сказал, что я должен получить согласие Тайного совета, прежде чем смогу натурализоваться где-либо еще.

Когда я вернулся домой вчера утром, я, естественно, не мог уснуть. События ночи и горькое разочарование, последовавшее за моей волнующей радостью, сделали это невозможным. Когда я задернул занавеску на окне, отблеск восхода солнца только начал окрашивать высоко плывущие облака передо мной. Я лег и попытался отдохнуть, но безуспешно. Однако я приучил себя лежать неподвижно и, наконец, если и не заснул, то, по крайней мере, успокоился.

Меня потревожил тихий стук в дверь, я тут же вскочила и накинула халат. Когда я открыла дверь, за ней стояла тетя Джанет. В руке она держала зажженную свечу, потому что, хотя на улице уже начинало светать, в коридорах все еще было темно. Когда она увидела меня, то, казалось, вздохнула свободнее и спросила, можно ли ей войти.

Присев на край моей кровати, как в старые добрые времена, она сказала приглушенным голосом:

- О, парень, парень, надеюсь, твоя ноша не слишком тяжела для тебя.

“Моя ноша! Что, черт возьми, вы имеете в виду, тетя Джанет?” - Спросила я в ответ. Я не хотел связывать себя определенным ответом, так как было очевидно, что она снова видела сон или Во Второй раз. Она ответила с мрачной серьезностью, обычной для нее, когда она касалась оккультных вопросов:

“ Я видел, как у тебя из волос текла кровь, парень. Я уверен, что это было твое, хотя не знаю, как я это понял. Он лежал на каменном полу в темноте, если не считать тусклого голубого света, который бывает при освещении трупов. На нем лежала большая книга, а вокруг было разбросано множество странных вещей, среди них две венки из цветов — одна в серебряном переплете, другая в золотом. Там же была перевернутая золотая чаша, похожая на потир. Красное вино сочилось из нее и смешивалось с голубизной вашего хайрета; ибо на великой книге лежала какая-то огромная тусклая тяжесть, обернутая в черное, и на нее по очереди наступало множество мужчин, закутанных в черное. И когда вес каждого из них пришелся на него, синева хлынула с новой силой. И, о, твой пуир хайрт, мой мальчик, был быстрым и прыгучим, так что при каждом ударе он поднимал облаченный в черное груз! И все же это было еще не все, ибо совсем рядом стояла высокая имперская фигура женщины, вся в белом, с огромной вуалью из тончайшего кружева, которую носили на шруде. И была она белее снега и прекраснее утра по красоте; хотя и была смуглянкой, с волосами цвета воронова крыла и глазами, черными, как море в нихте, и в них сверкали звезды. И при каждом ударе твоих кровоточащих волос она заламывала свои белые руки, и звучание ее сладкого голоса разрывало мои волосы надвое. О, парень, парень! что это значит?”

Мне удалось пробормотать: “Я уверена, что не знаю, тетя Джанет. Я полагаю, что все это было сном!”

“Это был сон, моя дорогая. Сон или видение, пока это не имеет значения, ибо такие предупреждения посланы Богом...” Внезапно она сказала другим голосом:

“Парень, ты был женат на какой-нибудь девчонке? Я тебя не виню. Ибо вы, мужчины, отличаетесь от нас, женщин, и ваше отношение к рехту и спору отличается от вашего отношения к полу. Но, о, парень, женские слезы тяжелы, когда она плачет из-за того, что не поддается чужим словам. Это тяжелая ноша для каждого человека, которую он несет с собой в пути, и она вполне может причинить боль тем, кого он хотел бы пощадить ”. Она остановилась и в мертвой тишине ждала, когда я заговорю. Я подумал, что будет лучше успокоить ее бедное любящее сердце, и, поскольку я не мог раскрыть свою особую тайну, высказался в общих чертах:

“ Тетя Джанет, я мужчина и прожил мужскую жизнь такой, какая она есть. Но я могу сказать вам, которые всегда любили меня и учили быть правдивым, что во всем мире нет женщины, которая должна была бы плакать из-за любой моей лжи. Если рядом есть кто-то, кто, спя или бодрствуя, во снах, видениях или наяву, плачет из-за меня, то это, конечно, не моих рук дело, а из-за чего-то вне меня. Возможно, ее сердце болит из-за того, что я должен страдать, как в той или иной степени должны страдать все мужчины; но она не плачет из-за какого-либо моего поступка”.

Она счастливо вздохнула от моего заверения и посмотрела на меня сквозь слезы, потому что была очень тронута; нежно поцеловав меня в лоб и благословив, она ускользнула. Она была более милой и нежной, чем я могу выразить словами, и единственное, о чем я сожалею во всем, что ушло, - это о том, что я не смог привести к ней свою жену и позволить ей разделить ту любовь, которую она питает ко мне. Но и это тоже придет, с Божьей помощью!

Утром я отправил сообщение Руку в Отранто, проинструктировав его шифром привести яхту в Виссарион ближайшей ночью.

Весь день я провел, расхаживая среди альпинистов, тренируя их и присматривая за их оружием. Я не мог оставаться на месте. Моим единственным шансом на покой была работа, моим единственным шансом на сон, чтобы утомить себя. К несчастью, я очень силен, поэтому, даже когда я вернулся домой затемно, я был совершенно свеж. Однако я нашел телеграмму от Рук, в которой говорилось, что яхта прибудет в полночь.

Не было необходимости вызывать горцев, поскольку людей в Замке было достаточно, чтобы подготовиться к прибытию яхты.

Позже.

Яхта прибыла. В половине двенадцатого впередсмотрящий подал сигнал, что к Заливу приближается пароход без огней. Я выбежал к Флагштоку и увидел, как она крадется внутрь, как привидение. Она выкрашена в стальной сине-серый цвет, и ее почти невозможно разглядеть на любом расстоянии. Она, безусловно, идет великолепно. Хотя шума двигателей было недостаточно, чтобы нарушить абсолютную тишину, она двигалась на хорошей скорости и через несколько минут была близка к взрыву. У меня было время только сбегать вниз, чтобы отдать приказ отодвинуть гик, когда она скользнула внутрь и остановилась как вкопанная у стенки гавани. Рук сам управлял ею, и он говорит, что никогда не был на лодке, которая так хорошо или так быстро слушалась бы руля. Она, безусловно, красавица, и, насколько я могу видеть ночью, совершенна в каждой детали. Я обещаю себе провести с ней несколько приятных часов при дневном свете. Мужчины кажутся великолепными.

Но мне не хочется спать; я отчаялся уснуть этой ночью. Но работа требует, чтобы я был готов ко всему, что может случиться, и поэтому я постараюсь поспать — во всяком случае, отдохнуть.

ДНЕВНИК РУПЕРТА.—Продолжение.

4 июля 1907 года.

Я встал с первым лучом солнца, так что к тому времени, как я принял ванну и оделся, было уже достаточно светло. Я сразу же спустился на причал и провел утро, осматривая судно, что полностью оправдывает энтузиазм Рука по этому поводу. Она построена с прекрасными линиями, и я вполне могу понять, что она невероятно быстра. О ее броне я могу судить только по техническим характеристикам, но ее вооружение действительно замечательное. И там есть не только все самые новейшие устройства агрессивной войны — действительно, у нее есть новейшие торпеды и торпедные ружья, — но и старомодные ракетные установки, которые в определенных случаях так полезны. У нее есть электрические пистолеты и новейшие водяные пистолеты Massillon, а также электропневматические “доставщики” Reinhardt для пироксилиновых снарядов. Она даже оснащена боевыми воздушными шарами, которые легко расширяются, и сжимаемыми самолетами Китсон. Я не думаю, что в мире есть что-то похожее на нее.

Команда достойна ее. Я не могу представить, где Рук подобрала столько замечательных людей. Почти все они - военные; разных национальностей, но в основном британцы. Все молодые люди — самому старшему из них нет и сорока — и, насколько я могу судить, все в той или иной степени эксперты в каком-то особом военном деле. Мне будет нелегко, но я удержу их вместе.

Как я пережил остаток дня, я не знаю. Я изо всех сил старался своим поведением не создавать никаких домашних проблем, чтобы тетя Джанет после своего жуткого сна или видения прошлой ночи не придала этому какое-то новое значение. Думаю, мне это удалось, поскольку, насколько я мог судить, она не обратила на меня особого внимания. Мы расстались, как обычно, в половине одиннадцатого, и я пришел сюда и сделал эту запись в своем дневнике. Сегодня ночью я беспокойнее, чем когда-либо, и неудивительно. Я бы все отдал, чтобы иметь возможность навестить святого Савву и снова увидеть свою жену — если бы это было просто сном в ее могиле. Но я не осмеливаюсь сделать даже этого, чтобы она не навестила меня здесь, и я не стал бы скучать по ней. Итак, я сделал, что мог. Стеклянная дверь на террасу открыта, так что она может сразу войти, если придет. В камине горит огонь, и в комнате тепло. На случай, если ей захочется поесть, еда готова. У меня в комнате достаточно света, так что через отверстие, где я не полностью задернул занавеску, может проникать свет, чтобы направлять ее.

О, как тянется время! Часы пробили полночь. Раз, два! Слава богу, скоро рассвет, и можно начинать дневные дела! Работа может снова оказаться в некотором роде болеутоляющим средством. А пока я должен продолжать писать, чтобы отчаяние не захлестнуло меня.

Однажды ночью мне показалось, что я слышу шаги снаружи. Я бросилась к окну и выглянула наружу, но там ничего не было видно, не слышно ни звука. Было чуть больше часа. Я боялся выходить на улицу, чтобы не встревожить ее, поэтому вернулся к своему столу. Я не мог писать, но некоторое время сидел так, как будто писал. Но я не мог этого вынести, поэтому встал и прошелся по комнате. Пока я шел, я чувствовал, что моя Леди — меня пронзает боль каждый раз, когда я вспоминаю, что не знаю даже ее имени, — была не так уж далеко от меня. Мое сердце забилось сильнее при мысли, что это могло означать, что она едет ко мне. Неужели у меня, как и у тети Джанет, не может быть немного Второго Зрения! Я подошел к окну и, стоя за занавеской, прислушался. Мне показалось, что я услышал вдалеке крик, и я выбежал на террасу; но не было слышно ни звука, и нигде не было никаких признаков жизни; поэтому я принял как должное, что это был крик какой-то ночной птицы, и вернулся в свою комнату, и писал в своем дневнике, пока не успокоился. Я думаю, что мои нервы, должно быть, выходят из строя, когда каждый звук в ночи, кажется, имеет для меня особое значение.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

7 июля 1907 г.

Когда наступило серое утро, я потерял надежду на появление моей жены и решил, что, как только смогу уехать, не привлекая внимания тети Джанет, отправлюсь в церковь Святого Саввы. Я всегда хорошо завтракаю, и если бы я совсем отказался от него, это наверняка возбудило бы ее любопытство, чего я сейчас не желаю. Поскольку ждать еще было некогда, я лег на свою кровать, как был, и — такова уж Судьба — вскоре заснул.

Меня разбудил ужасный стук в дверь. Когда я открыла ее, то обнаружила небольшую группу слуг, которые очень извинялись за то, что разбудили меня без инструкций. Главный из них объяснил, что от владыки прибыл молодой священник с таким срочным сообщением, что он настоял на немедленной встрече со мной во что бы то ни стало. Я сразу же вышел и нашел его в холле Замка, стоящим перед большим камином, который всегда зажигали ранним утром. В руке у него было письмо, но, прежде чем отдать его мне, он сказал:

“Я послан Владыкой, который настаивал на том, чтобы я не терял ни единого мгновения, чтобы увидеть вас; это время дорого стоит — нет, выше всякой цены. Это письмо, среди прочего, ручается за меня. Произошло ужасное несчастье. Дочь нашего вождя исчезла прошлой ночью — то самое, о чем он приказал мне напомнить вам, о чем он говорил на собрании, когда не позволял горцам стрелять из своих ружей. Никаких ее следов обнаружено не было, и считается, что она была похищена эмиссарами турецкого султана, который однажды уже поставил наши народы на грань войны, потребовав ее в жены. Я также должен был сказать, что владыка Пламенак приехал бы сам, но было необходимо, чтобы он немедленно проконсультировался с архиепископом Стивеном Палеологом относительно того, какой шаг лучше всего предпринять в связи с этим ужасным бедствием. Он выслал поисковую группу под командованием архимандрита Спасаца Петра Властимира, который должен прибыть сюда с любыми новостями, которые сможет раздобыть, поскольку вы управляете сигнализацией и можете наилучшим образом распространить новости. Он знает, что вы, господин, в глубине души являетесь одним из наших соотечественников и что вы уже доказали свою дружбу многими усилиями, направленными на то, чтобы укрепить наши руки для войны. И как великий соотечественник, он призывает вас помочь нам в нашей нужде ”. Затем он вручил мне письмо и почтительно стоял рядом, пока я ломал печать и читал его. Оно было написано в большой спешке и подписано владыкой.

“Пойдемте с нами сейчас, когда наша страна в опасности. Помогите нам спасти то, что мы больше всего обожаем, и отныне вы будете в наших сердцах. Ты узнаешь, как люди Голубых гор могут любить веру и доблесть. Приди!”

Это была действительно задача — долг, достойный любого мужчины. Я был взволнован до глубины души, узнав, что люди Голубых гор обратились ко мне в своей острой нужде. Это пробудило все боевые инстинкты моих предков-викингов, и я в глубине души поклялся, что они останутся довольны моей работой. Я подозвал к себе отряд связистов, находившихся в доме, и повел их на крышу Замка, взяв с собой молодого посыльного-священника.

“Пойдем со мной, - сказал я ему, - и посмотрим, как я выполню приказ Владыки”.

Был поднят Национальный флаг — установленный сигнал о том, что нация в нужде. Мгновенно на каждой вершине, ближней и дальней, развевался ответный флаг. Быстро последовал сигнал, означавший призыв к оружию.

Я быстро отдавал приказы связистам один за другим, поскольку план поисков сам собой раскрывался передо мной по мере продвижения. Стрелки семафора вращались так, что молодой священник вытаращил глаза. Один за другим, получая приказы, сигнальщики, казалось, загорались. Инстинктивно они поняли план и действовали как полубоги. Они знали, что у такого широко распространенного движения наилучшие шансы в быстроте и единстве действий.

Из леса, раскинувшегося перед Замком, донеслись радостные крики, которые, казалось, истолковали прежнюю неподвижность холмов. Было приятно чувствовать, что те, кто видел сигналы — а их было много — были готовы. Я увидел выражение ожидания на лице посланника-священника и порадовался тому, что оно засияло, когда я повернулся к нему, чтобы заговорить. Конечно, он хотел узнать что-нибудь о происходящем. Я увидел, как в его глазах отразился блеск моих собственных глаз, когда я говорил:

“Скажите Владыке, что через минуту после прочтения его послания Страна Голубых гор проснулась. Горцы уже выступили в поход, и еще до того, как солнце поднимется высоко, по всей границе на расстоянии вытянутой руки друг от друга будет выстроена стража — от Ангусы до Ильсина; от Ильсина до Баджаны; от Баджаны до Испазара; от Испазара до Волока; от Волока до Татры; от Татры до Домитана; от Домитана до Граваджи; и от Граваджи обратно до Ангусы. Линия двойная. Старики охраняют линию, а молодые люди наступают. Они будут приближаться к линии наступления, чтобы ничто не могло ускользнуть от них. Они покроют вершины гор и густые леса и, наконец, приблизятся к здешнему Замку, который они могут видеть издалека. Здесь моя собственная яхта, и она прочесает побережье из конца в конец. Это самая быстрая лодка на плаву, вооруженная против эскадры. Сюда будут поступать все сигналы. Через час там, где мы стоим, будет бюро связи, где натренированные глаза будут следить день и ночь, пока пропавший не будет найден и оскорбление не будет отомщено. Грабители даже сейчас находятся в стальном кольце и не могут вырваться.

Молодой священник, весь охваченный пламенем, вскочил на зубчатую стену и закричал толпе, которая собиралась вокруг Замка в садах далеко внизу. Лес отдавал свои части, пока они не стали похожи на ядро армии. Люди громко приветствовали нас, пока звук не донесся до нас, как рев зимнего моря. С обнаженными головами они кричали:

“Бог и Голубые горы! Бог и Голубые горы!”

Я побежал к ним так быстро, как только мог, и начал давать им инструкции. За время, исчисляемое минутами, все это количество, организованное по частям, начало прочесывать соседние горы. Сначала они поняли призыв к оружию только для обеспечения общей безопасности. Но когда они узнали, что дочь вождя попала в плен, они просто сошли с ума. Из того, что сначала сказал посыльный, но чего я не смог расслышать или не понял, удар, казалось, имел для них какое-то личное значение, которое довело их до исступления.

Когда большая часть людей исчезла, я взял с собой нескольких своих людей и нескольких горцев, которых попросил остаться, и мы вместе отправились в скрытое ущелье, которое я знал. Мы нашли это место пустым, но были безошибочные признаки того, что группа людей стояла там лагерем в течение нескольких дней. Некоторые из наших людей, которые были искусны в работе с деревом и вообще в приметах, согласились, что их было, должно быть, около двадцати. Поскольку они не смогли найти никакой тропы, ведущей ни к этому месту, ни от него, они пришли к выводу, что они, должно быть, пришли отдельно с разных направлений и собрались там, и что они, должно быть, ушли каким-то таким же таинственным образом.

Однако, во всяком случае, это было своего рода начало, и мужчины разделились, договорившись между собой сделать широкий обход вокруг места в поисках следов. Тот, кто найдет след, должен был идти по нему по крайней мере с одним товарищем, и когда появлялись какие-либо определенные новости, об этом следовало сообщить в Замок.

Я сам сразу же вернулся и поручил связистам распространять среди наших людей те новости, которые у нас были.

Когда вскоре о сделанных открытиях в Замке сообщили флагами, выяснилось, что мародеры в своем бегстве следовали странным зигзагообразным курсом. Было очевидно, что, пытаясь сбить с толку преследование, они старались избегать мест, которые, по их мнению, могли быть для них опасными. Возможно, это был просто способ сбить преследование с толку. Если так, то это было, в какой-то мере, превосходно, поскольку никто из тех, кто следовал непосредственно за ними, не мог сказать, в каком направлении они направлялись. Только когда мы нанесли курс на большую карту в комнате сигнальщика (которая была старым караульным помещением Замка), мы смогли получить представление об общем направлении их полета. Это создавало дополнительные трудности для преследования, поскольку люди, которые следовали за ними, не зная об их общих намерениях, никогда не могли рискнуть преградить им путь, но должны были быть готовы следовать в любом направлении. Таким образом, погоня была в целом суровой и, следовательно, обещала быть долгой.

Поскольку в настоящее время мы ничего не могли предпринять, пока намеченный маршрут не будет более четко обозначен, я поручил отряду связи получать и передавать информацию движущимся отрядам, чтобы при случае они могли отразить нападение мародеров. Я сам взял Руку, как капитан яхты, и вышел из бухты. Мы побежали на север к Далаири, затем на юг к Олессо и вернулись в Виссарион. Мы не увидели ничего подозрительного, за исключением далеко на крайнем юге одного военного корабля, на котором не было флага. Однако Рук, который, казалось, инстинктивно разбирался в кораблях, сказал, что это турок; поэтому, когда мы возвращались, мы просигналили по всему берегу, чтобы за ней наблюдали. Рук держал "Леди" — так я назвал бронированную яхту - в готовности броситься наутек, если поступит сообщение о чем-нибудь подозрительном. Он должен был не церемониться, но при необходимости атаковать. Мы не собирались терять ни очка в этой отчаянной борьбе, которую затеяли. Мы разместили в разных вероятных местах по паре наших людей, чтобы следить за сигнализацией.

Вернувшись, я обнаружил, что маршрут беглецов, которые теперь объединились в одну группу, был точно установлен. Они направились на юг, но, очевидно, встревоженные приближающейся линией стражи, снова направились на северо-восток, где местность была шире, а горы более дикими и менее населенными.

Немедленно, оставив подачу сигналов полностью в руках боевых жрецов, я взял небольшой отборный отряд горцев из нашего собственного округа и со всей возможной скоростью двинулся наперерез беглецам, немного опередив их. Архимандрит (настоятель) Спазака, который только что прибыл, поехал с нами. Он великолепный человек — настоящий боец, а также святой священнослужитель, так же хорошо владеющий своим джаром, как и Библией, и бегун, способный обыграть группу. Мародеры двигались устрашающе быстро, учитывая, что все они были пешими; поэтому нам тоже приходилось идти быстро! В этих горах нет других способов продвижения. Наши собственные люди были настолько охвачены рвением, что я не мог не заметить, что у них, больше, чем у кого-либо из тех, кого я видел, была какая-то особая причина для беспокойства.

Когда я упомянул об этом архимандриту, который шел рядом со мной, он ответил:

“ Все это вполне естественно; они сражаются не только за свою страну, но и за себя самих!” Я не совсем понял его ответ и поэтому начал задавать ему несколько вопросов, в результате чего вскоре начал понимать гораздо больше, чем он.

Письмо архиепископа Стивена Палеолога, главы Восточной церкви Голубых гор, леди Джанет Макелпи, Виссарион.

Написано 9 июля 1907 года.

Достопочтенная Леди,

Поскольку вы желаете понимания относительно недавнего прискорбного происшествия, в результате которого была подвергнута такая большая опасность для нашей дорогой нам Страны Голубых гор, я посылаю эти слова по просьбе Господаря Руперта, любимого нашими альпинистами.

Когда воевода Петр Виссарион совершал свое путешествие к великому народу, к которому мы обратились в час нужды, было необходимо, чтобы он отправился тайно. Турок был у наших ворот, полный злобы и сбитой с толку жадности. Он уже пытался устроить брак с воеводиным, чтобы со временем он, как ее муж, мог заявить права на наследование земли. Он хорошо знал, как и все люди, что жители Голубых гор не обязаны хранить верность никому, кого они сами не назначали бы правителем. Так было в прошлом. Но время от времени возникает или выходит на передний план человек, лично приспособленный к такому управлению, какого требует эта земля. И вот леди Теута, воеводина Голубых Гор, была передана для ее надлежащей охраны в мое распоряжение как Главы Восточной Церкви в Стране Голубых Гор, причем были предприняты шаги таким образом, чтобы ее не смогли захватить бессовестные враги этой нашей Земли. Эта задача и опекунство были с радостью восприняты всеми заинтересованными сторонами как честь. Ибо воеводина Теута Виссарионская должна рассматриваться как олицетворяющая в своем лице славу древней сербской расы, поскольку является единственным ребенком воеводы Виссариона, последнего представителя мужского пола его княжеского рода — расы, которая когда-либо, на протяжении десяти веков нашей истории, непоколебимо отдавала жизнь и все, что у них было, для защиты, безопасности и благополучия Земли Голубых Гор. Никогда за эти столетия не было известно, чтобы кто-либо из представителей расы терял патриотизм или отступал перед какими-либо потерями или трудностями, вызванными высоким долгом или стрессом нужды. Более того, это была раса того первого воеводы Виссариона, о котором, согласно легенде, было предсказано, что он — некогда известный как "Меч Свободы”, гигант среди людей — однажды, когда нация будет нуждаться в нем, выйдет из своей водной могилы в затерянном озере Рео и снова приведет людей Голубых гор к окончательной победе. Таким образом, этот благородный род стал известен как последняя надежда Страны. Так что, когда воевода уезжал на службу своей стране, его дочь следовало тщательно охранять. Вскоре после отъезда воеводы стало известно, что он, возможно, надолго задержится в своих дипломатических делах, а также в изучении системы конституционной монархии, на которую надеялись обменять нашу несовершенную политическую систему. Я могу сказать, среди прочего, что он был упомянут как первый король, когда должна была быть принята новая конституция.

Затем на нас обрушилось великое несчастье; ужасное горе омрачило землю. После непродолжительной болезни воевода Теута Виссарион таинственно скончался от загадочного недуга. Горе горцев было настолько велико, что руководящему совету пришлось предупредить их, чтобы они не показывали свою скорбь. Было настоятельно необходимо сохранить факт ее смерти в секрете. Ибо там были опасности и трудности нескольких видов. Во-первых, было желательно, чтобы даже ее отец оставался в неведении о своей ужасной потере. Было хорошо известно, что он дорожил ею как самой сердцевиной своего сердца и что если бы он услышал о ее смерти, то был бы слишком подавлен, чтобы быть в состоянии выполнять ту сложную и деликатную работу, за которую взялся. Более того, при таких печальных обстоятельствах он никогда бы не остался вдалеке, а сразу же вернулся, чтобы побывать в стране, где она лежала. Тогда возникли бы подозрения, и правда вскоре стала бы известна повсюду, с неизбежным результатом, что Страна стала бы самым центром войны многих наций.

Во-вторых, если бы турки узнали, что род Виссариона вымирает, это подтолкнуло бы их к дальнейшей агрессии, которая стала бы немедленной, если бы они узнали, что сам воевода в отъезде. Было хорошо известно, что они уже только приостанавливали военные действия до тех пор, пока не представится подходящая возможность. Их стремление к агрессии обострилось после отказа нации и самой девушки стать женой султана.

Мертвую девушку похоронили в Склепе церкви Святого Саввы, и день за днем, ночь за ночью, поодиночке и группами скорбящие горцы приходили поклониться ее могиле. Так много людей желали в последний раз взглянуть на ее лицо, что владыка, с моего собственного согласия как архиепископа, распорядился накрыть каменный гроб, в котором лежало ее тело, стеклянной крышкой.

Однако через некоторое время все, кто был связан с охраной тела — это, конечно, были священники различных степеней достоинства, назначенные для этой задачи, — пришли к убеждению, что Воеводин на самом деле не был мертв, а всего лишь находился в странно затянувшемся трансе. Вслед за этим возникло новое осложнение. Наши альпинисты, как, возможно, вы знаете, по натуре глубоко подозрительны — черта всех храбрых и самоотверженных людей, ревниво относящихся к своему благородному наследию. Увидев, как они полагали, девушку мертвой, они, возможно, не захотели принять тот факт, что она жива. Они могли даже вообразить, что существует какой-то глубокий, темный заговор, который был или мог быть угрозой, сейчас или в будущем, их независимости. В любом случае, в этом вопросе наверняка были бы две стороны, что при нынешнем положении дел опасно и прискорбно.

Поскольку транс, или каталепсия, чем бы это ни было, продолжался много дней, у руководителей Совета, владыки, священства в лице архимандрита Спазака, меня как архиепископа и опекуна Воеводина в отсутствие ее отца было достаточно времени, чтобы проконсультироваться относительно политики, которой следует придерживаться в случае пробуждения девочки. Ибо в таком случае сложность ситуации умножилась бы до бесконечности. В тайных покоях церкви Святого Саввы у нас было много тайных встреч, и мы, наконец, пришли к соглашению, когда наступил конец транса.

Девушка проснулась!

Она, конечно, была ужасно напугана, когда обнаружила себя в гробнице в Склепе. Было поистине удачно, что большие свечи вокруг ее могилы оставались зажженными, потому что их свет смягчал ужас этого места. Если бы она проснулась в темноте, ее рассудок, возможно, потерял бы равновесие.

Однако она была очень благородной девушкой; храброй, с необычайной волей, решительностью, самообладанием и выносливостью. Когда ее отвели в одну из тайных комнат церкви, где о ней согрелись и позаботились, владыка, я и руководители Национального совета провели спешное совещание. Мне сразу же сообщили радостную весть о ее выздоровлении, и я поспешил приехать как раз вовремя, чтобы принять участие в Совете.

На встрече присутствовала сама Воеводина, и ей была предоставлена полная уверенность в сложившейся ситуации. Она сама предложила, чтобы вере в ее смерть позволили преобладать до возвращения ее отца, когда все действительно прояснится. С этой целью она обязалась подвергнуться ужасному напряжению, которое было бы сопряжено с такой процедурой. Сначала мы, мужчины, не могли поверить, что какая-либо женщина может справиться с такой задачей, и некоторые из нас без колебаний высказывали свои сомнения - наше неверие. Но она стояла навытяжку и фактически повернулась к нам лицом. В конце концов, мы, вспоминая то, что было сделано, хотя и давным-давно, другими представителями ее расы, поверили не только в ее веру в себя и намерения, но даже в осуществимость ее плана. Она дала самые торжественные клятвы не выдавать тайну ни при каких обстоятельствах.

Священство обязалось через владыку и меня продвигать призрачную веру среди горцев, которая, как правило, препятствовала бы слишком пристальному или слишком настойчивому наблюдению. Легенда о вампирах была распространена как защита от частичного обнаружения в результате какого-либо несчастья, а также были созданы и поощрялись другие странные верования. Была достигнута договоренность о том, что альпинистов допускали в Склеп только в определенные дни, и она согласилась, что в этих случаях она должна принимать опиаты или оказывать любую другую помощь для сохранения тайны. Она убедила нас, что готова на любые личные жертвы, которые могут быть сочтены необходимыми для выполнения задания ее отца на благо нации.

Конечно, поначалу ей было ужасно страшно лежать одной в ужасе Склепа. Но через некоторое время ужасы ситуации, если они и не прекратились, то были смягчены. Рядом со Склепом есть потайные пещеры, где в смутные времена находили безопасное убежище священники и другие высокопоставленные лица. Одно из них было приготовлено для Воеводины, и там она и оставалась, за исключением тех случаев, когда ее выставляли напоказ, — и некоторых других случаев, о которых я вам расскажу. Были предусмотрены возможности любого случайного посещения церкви. В это время, предупрежденная автоматическим сигналом открывающейся двери, она должна была занять свое место в гробнице. Механизм был устроен так, что средства для замены стеклянной крышки и приема опиата были у нее под рукой. По ночам в церкви всегда должны были дежурить священники, чтобы охранять ее от призрачных страхов, а также от более серьезных физических опасностей; и если она действительно находилась в своей могиле, ее нужно было посещать через определенные промежутки времени. Даже покрывала, которыми она была покрыта в саркофаге, покоились на перекладине, перекинутой из стороны в сторону прямо над ней, чтобы скрыть вздымание и опускание ее груди, когда она спала под действием наркотика.

Через некоторое время длительное напряжение стало так сильно сказываться на ней, что было решено, что ей следует время от времени заниматься физическими упражнениями на свежем воздухе. Это было нетрудно, потому что, когда история о Вампирах, которую мы распространили, стала широко известна, то то, что ее видели, было принято как доказательство ее правдивости. И все же, поскольку в том, что ее вообще увидят, была определенная опасность, мы сочли необходимым потребовать от нее торжественной клятвы, что до тех пор, пока длится ее печальная задача, она ни при каких обстоятельствах не будет носить никакой одежды, кроме савана, — это единственный способ сохранить тайну и избежать несчастных случаев.

Из Склепа есть потайной ход в морскую пещеру, вход в которую во время прилива находится ниже уровня воды у подножия скалы, на которой построена церковь. Для нее была приготовлена лодка в форме гроба, и в ней она привыкла переплывать ручей всякий раз, когда ей хотелось совершить экскурсию. Это было превосходное средство, наиболее эффективное в распространении веры в вампиров.

Такое положение вещей продолжалось с того момента, как "Господин Руперт" прибыл в Виссарион, и до дня прибытия бронированной яхты.

В ту ночь дежурный священник, обойдя склеп незадолго до рассвета, обнаружил, что гробница пуста. Он позвал остальных, и они произвели тщательный обыск. Лодка исчезла из пещеры, но, продолжив поиски, они нашли ее на дальнем берегу ручья, недалеко от садовой лестницы. Кроме этого, они ничего не смогли обнаружить. Казалось, она исчезла, не оставив и следа.

Они сразу же отправились к владыке и подали мне сигнал пожарным сигналом в монастыре в Астраге, где я тогда находился. Я взял с собой группу альпинистов и отправился прочесывать местность. Но перед отъездом я отправил срочное сообщение господарю Руперту, прося его, который проявил столько интереса и любви к нашей Земле, помочь нам в нашей беде. Он, конечно, ничего не знал тогда из того, что я вам сейчас рассказал. Тем не менее, он всем сердцем посвятил себя нашим нуждам - как вы, несомненно, знаете.

Но теперь приближалось время, когда воевода Виссарион должен был вот-вот вернуться со своей миссии; и мы, члены совета по опеке над его дочерью, начинали устраивать все так, чтобы по его возвращении добрая весть о том, что она все еще жива, могла быть обнародована. В присутствии ее отца, который мог поручиться за нее, никаких сомнений относительно правды возникнуть не могло.

Но каким-то образом турецкое “Бюро шпионов", должно быть, уже узнало об этом факте. Украсть мертвое тело с целью последующего предъявления фиктивного иска было бы предприятием еще более отчаянным, чем уже предпринятое. По многим признакам, ставшим нам известными в ходе расследования, мы сделали вывод, что дерзкий отряд султанских эмиссаров совершил тайное вторжение с целью похищения воеводина. У них, должно быть, были смелые сердца и большие ресурсы, чтобы отправиться в Страну Голубых гор с любым поручением, не говоря уже о таком отчаянном, как это. На протяжении веков мы преподносили туркам горькие уроки того, что вторжение сюда - задача небезопасная и нелегкая.

Как им это удалось, мы не знаем — в настоящее время; но они вошли и, дождавшись в каком-нибудь тайном месте благоприятной возможности, захватили свою добычу. Мы даже сейчас не знаем, нашли ли они вход в Склеп и украли, как они думали, мертвое тело, или же по какой-то ужасной случайности они нашли ее за границей - под видом призрака. Как бы то ни было, они схватили ее и окольными путями среди гор везли обратно в Турцию. Было очевидно, что, когда она окажется на турецкой земле, султан принудит ее к браку, чтобы в конечном итоге обеспечить себе или своим преемникам в противовес всем другим нациям притязания на сюзеренитет или опеку над Голубыми горами.

Таково было положение дел, когда господин Руперт бросился в погоню с пламенным рвением и неистовой страстью, унаследованной им от предков-викингов, откуда в древности произошел и сам “Меч Свободы”.

Но в то самое время существовала еще одна возможность, которую сам господин осознал первым. Если Воеводину не удастся благополучно доставить на турецкую землю, похитители могут убить ее! Это полностью соответствовало бы базовым традициям и истории мусульман. Точно так же это соответствовало бы турецким обычаям и нынешним желаниям султана. Это, в своем роде, пошло бы на пользу конечным стратегическим целям Турции. Ибо, если бы однажды расе Виссарионов пришел конец, покорение Земли Голубых гор могло бы, по их мнению, оказаться более легкой задачей, чем это до сих пор представлялось.

Таковы, достопочтенная леди, были обстоятельства, когда господин Руперт впервые обнажил оружие ради Голубых гор и того, что было им дороже всего.

Палеолог,

Архиепископ Восточной церкви, в Стране гор лу.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

8 июля 1907 года.

Интересно, приходила ли когда-нибудь в долгой и странной истории мира еще какая-нибудь столь же радостная весть, какая дошла до меня — и даже тогда скорее умозаключением, чем напрямую, — из ответов архимандрита на мои вопросы. К счастью, мне удалось сдержаться, иначе я создал бы какую-нибудь странную неразбериху, которая могла бы вызвать недоверие и, несомненно, помешала бы нам в нашем преследовании. Какое-то время я с трудом мог принять правду, которая сама собой пронеслась в моем мозгу, когда истинная суть каждого факта дошла до меня и заняла свое место во всей ткани. Но даже самую желанную истину когда-нибудь должно принять даже сомневающееся сердце. Мое сердце, каким бы оно ни было, тогда было не сомневающимся сердцем, а очень, очень благодарным. Только великолепная величина истины не позволяла принять ее немедленно. Я готов был кричать от радости, но успокоился, только сосредоточив свои мысли на опасности, в которой находилась моя жена. Моя жена! Моя жена! Не вампир; не бедное измученное создание, обреченное на ужасное горе, но великолепная женщина, невероятно храбрая, патриотичная в том смысле, которому нет равных даже в обширной истории храбрости! Я начал понимать истинное значение странных событий, произошедших в моей жизни. Даже происхождение и цель того первого странного визита в мою комнату стали ясны. Неудивительно, что девушка могла передвигаться по Замку таким таинственным образом. Она прожила здесь всю свою жизнь и была знакома с секретными путями входа и выхода. Я всегда считал, что это место, должно быть, было пронизано потайными ходами. Неудивительно, что она смогла найти путь к зубчатым стенам, таинственный для всех остальных. Неудивительно, что она могла встретиться со мной во Флагстаффе, когда ей того захочется.

Сказать, что я был в смятении, значило бы лишь слабо выразить мое состояние. Я был погружен в небеса восторга, которому не было предела во всей моей полной приключений жизни, — поднятие завесы, показавшее, что моя жена — моя, - победившая со всей искренностью, несмотря на ужасающие трудности и опасности, — была не вампиром, не трупом, не призраком или фантомом, а настоящей женщиной из плоти и крови, исполненной привязанности, любви и страсти. Теперь, наконец, моя любовь действительно увенчается, когда, спася ее от мародеров, я отнесу ее в свой собственный дом, где она будет жить и царствовать в мире, комфорте и почестях, в любви и супружеском счастье, если я смогу добиться такого благословения для нее — и для себя.

Но тут у меня мелькнула ужасная мысль, которая в одно мгновение превратила мою радость в отчаяние, а бьющееся сердце - в лед:

“Поскольку она настоящая женщина, она находится в большей опасности, чем когда-либо, в руках турецких головорезов. Для них женщина в любом случае не более чем овца; и если они не могут доставить ее в гарем султана, они могут посчитать следующим мудрым шагом ее убийство. Таким образом, у них также могло бы быть больше шансов на побег. После того, как они избавятся от нее, группа может разделиться, и может быть шанс, что некоторые из них найдут спасение как личности, которых не существовало бы для группы. Но даже если бы они не убили ее, сбежать с ней значило бы обречь ее на худшую участь во всем турецком гареме! Пожизненные страдания и отчаяние — какой бы долгой ни была эта жизнь — должно быть, удел христианки, обреченной на такую участь. И для нее, только что счастливо вышедшей замуж, и после того, как она так благородно послужила своей стране, эта ужасная жизнь в позорном рабстве была бы невероятным страданием.

“ Ее нужно спасти — и как можно скорее! Мародеры должны быть пойманы как можно скорее и внезапно, чтобы у них не было ни времени, ни возможности причинить ей вред, что они наверняка сделали бы, если бы получили предупреждение о непосредственной опасности.

“ Вперед! вперед!

И “дальше” мы шли всю ту ужасную ночь, насколько это было возможно в лесу.

Это была гонка между альпинистами и мной по поводу того, кто должен быть первым. Теперь я понимал то чувство, которое одушевляло их и которое выделяло их даже из среды их пламенных товарищей, когда стало известно об опасности, исходящей от Воеводина. Эти люди были неплохими соперниками даже в такой гонке, и, каким бы сильным я ни был, мне потребовались все мои усилия, чтобы опередить их. Они были ловкими, как леопарды, и такими же быстрыми. Их жизни прошли среди гор, и их сердца и души были устремлены в погоню. Я не сомневаюсь, что если бы смерть кого-либо из нас могла каким-либо образом повлиять на освобождение моей жены, мы бы, при необходимости, подрались между собой за эту честь.

Из-за характера предстоящей нам работы нашему отряду приходилось держаться вершин холмов. Мы должны были не только вести наблюдение за летящим отрядом, за которым следовали, и не допустить, чтобы они обнаружили нас, но и всегда быть в состоянии принимать сигналы, подаваемые нам из Замка или посылаемые с других возвышенностей, и отвечать на них.

Письмо Петра Властимира, архимандрита Спасаца, леди Джанет Макелпи из Виссариона.

Написано 8 июля 1907 года.

Великая Леди,

Меня попросил написать владыка, и у меня есть разрешение архиепископа. Имею честь препроводить вам отчет о преследовании турецких шпионов, похитивших воеводу Теуту из благородного Дома Виссарионов. Преследование было предпринято господарем Рупертом, который попросил, чтобы я поехал с его отрядом, поскольку то, что он был так любезен назвать моим “большим знанием страны и ее народа”, могло бы принести большую пользу. Это правда, что я много знал о Земле Голубых гор и ее народе, среди которого прошла вся моя жизнь. Но для такого дела не требовалось никаких доводов. В Голубых горах не было человека, который не отдал бы свою жизнь за воеводину Теуту, и когда они услышали, что она не была мертва, как они думали, а всего лишь находилась в трансе, и что именно ее похитили мародеры, они пришли в неистовство. Так почему же я, которому монастырь Спазак оказал огромное доверие, должен колебаться в такое время? Что касается меня, то я хотел поторопиться и сразу же вступить в бой с врагами моей страны; и я хорошо знал, что господин Руперт, обладающий львиным сердцем, соответствующим его гигантскому телу, будет продвигаться вперед с несравненной скоростью. Мы, жители Голубых Гор, не отстаем, когда наши враги перед нами; больше всего мы, представители Восточной Церкви, настаиваем на своем, когда Полумесяц воюет против Креста!

Мы не взяли с собой ни снаряжения, ни каких-либо корзин; никаких покрывал, кроме того, в чем мы стояли; никакой еды — ничего, кроме наших ручных ножей и винтовок с достаточным количеством боеприпасов. Прежде чем отправиться в путь, господин по сигналу из Замка отдал торопливые приказы прислать нам еду и боеприпасы (как мы могли бы сигнализировать) из ближайшей деревни.

Был полдень, когда мы тронулись в путь, всего десять человек, потому что наш лидер взял только проверенных бегунов, которые умели метко стрелять и обращаться с ханджаром так, как это положено делать. Так что, поскольку мы ехали налегке, мы рассчитывали ехать быстро. К этому времени из донесений, переданных Виссариону, мы знали, что враги были избранными людьми, не отличавшимися презренной доблестью.

Хранителю Зеленого флага ислама хорошо служат, и, хотя турок - неверный и собака, иногда он храбр и силен. Действительно, за исключением тех случаев, когда он пересекает пределы Голубых гор, он известен своими волнующими поступками. Но поскольку никто из тех, кто осмеливался бродить среди наших холмов, никогда не возвращается на свою землю, мы можем не знать о том, как они отзываются дома о своих битвах здесь. Тем не менее, этих людей, очевидно, нельзя было презирать; и наш Господин, который является человеком не только доблестным, но и мудрым, предупредил нас, чтобы мы были благоразумны и не слишком презирали наших врагов. Мы поступили так, как он советовал, и в доказательство взяли с собой только десять человек, поскольку против нас было всего двадцать. Но тогда на карту было поставлено гораздо больше, чем жизнь, и мы не стали рисковать. Итак, когда большие часы Виссариона пробили полдень, восемь самых быстрых бегунов Голубых Гор вместе с господарем Рупертом и мной отправились в наше путешествие. Нам было сообщено, что курс, который мародеры до сих пор выбирали в своем бегстве, был зигзагообразным, идущим эксцентрично под всевозможными углами во всевозможных направлениях. Но наш предводитель наметил курс, по которому мы могли перехватить наших врагов на главном пути их бегства; и пока мы не достигли этого района, мы не останавливались ни на секунду, но всю ночь шли так быстро, как только могли. Действительно, среди нас была гонка, подобная олимпийской гонке древней Греции, где каждый соперничал со своими товарищами, хотя и не в ревнивом соперничестве, а в высоком духе, чтобы наилучшим образом служить своей стране и воеводину Теуте. Впереди нас шел Господин, держась как паладин древности, его могучая фигура не останавливалась ни перед какими препятствиями. Он постоянно подгонял нас. Он не останавливался ни на мгновение, но часто, когда мы с ним бежали вместе — потому что, леди, в юности я был самым быстрым из всех в гонке, и даже сейчас могу возглавить батальон, когда того требует долг, — он задавал мне определенные вопросы о леди Теуте и о странных причинах ее предполагаемой смерти, как это постепенно раскрывалось в моих ответах на его расспросы. И по мере того, как к нему приходил каждый новый этап познания, он мчался вперед, как одержимый дьяволом: в то время как наши горцы, которые, кажется, уважают даже дьяволов за их основательность, старались не отставать от него, пока им тоже не стало казаться, что они одержимы дьяволом. И я сам, оставшись один в спокойствии священнического служения, забыл даже об этом. С налитыми кровью ушами и глазами я мчался вместе с лучшими из них.

Тогда в Господаре проявился поистине дух великого полководца, ибо, когда другие были охвачены яростью, он начал заставлять себя успокоиться, так что из его нынешнего самообладания и памяти о своем высоком положении возникла достойная стратегия и продуманность на все случайности, которые могли возникнуть. Так что, когда для нашего руководства требовалось какое-то новое направление, мы не сомневались в его появлении. Мы, девять человек разного склада, все чувствовали, что у нас есть хозяин; и поэтому, желая ограничиться строгим повиновением, мы были вольны использовать те мысли, а также те силы, которые у нас были, с максимальной пользой для дела.

Мы наткнулись на след летучих мародеров на второе утро после похищения, незадолго до полудня. Это было достаточно легко заметить, потому что к этому времени негодяи были все вместе, и наши люди, которые были лесными жителями, смогли многое рассказать о прошедшем отряде. Они, очевидно, страшно спешили, поскольку не приняли никаких мер предосторожности, которые необходимы для того, чтобы сбить с толку погоню, а все это требует времени. Наши лесники сказали, что двое шли впереди, а двое сзади. В центре шла масса, двигаясь близко друг к другу, как бы окружая свою пленницу. Мы не заметили ее ни единым проблеском — не могли, они окружали ее так плотно. Но наши лесники видели не только массу; перед ними была пройденная земля. Они знали, что пленник ушел неохотно — более того, один из них сказал, поднимаясь с колен, где он осматривал землю:

“ Эти незаконнорожденные собаки подгоняли ее своими ятаганами! На ней есть капли крови, хотя следов крови на ее ногах нет.

После чего господин воспылал страстью. Он стиснул зубы и с глубоким вздохом “Вперед, вперед!” снова прыгнул с кувалдой в руке на дорожку.

Вскоре мы увидели отряд вдалеке. Они были далеко под нами, в глубокой долине, хотя след их ухода уходил вправо. Они направлялись к подножию огромного утеса, который возвышался перед всеми нами. Как мы вскоре поняли, у них была двоякая причина. Далеко внизу, в долине, которую они пересекали, мы увидели следы спешащих людей, которые, должно быть, были из поисковой группы, идущей с севера. Хотя деревья скрывали их, мы не могли ошибиться в приметах. Я сам был достаточно опытным лесничим, чтобы не сомневаться. И снова было очевидно, что молодой Воеводин больше не мог двигаться с той ужасной скоростью, с которой они двигались. Эти следы крови рассказывали свою историю! Они намеревались устроить здесь последнюю оборону на случай, если их обнаружат.

Тогда случилось так, что он, который среди всех нас был самым свирепым и наиболее склонным к быстрому преследованию, стал самым спокойным. Подняв руку, призывая к тишине — хотя, видит Бог, мы были и не были достаточно молчаливы во время этой долгой скачки по лесу, — он сказал низким, резким шепотом, который разрезал тишину, как нож:

“Друзья мои, пришло время действовать. Возблагодарим Бога, который сейчас свел нас лицом к лицу с нашими врагами! Но здесь мы должны быть осторожны — не ради самих себя, потому что мы ничего так не хотим, как броситься вперед и победить или умереть, — а ради той, кого ты любишь, и кого я тоже люблю. Она в опасности из-за всего, что может послужить предупреждением для этих извергов. Если они узнают или хотя бы на мгновение заподозрят, что мы рядом, они убьют ее...”

Тут голос его на мгновение дрогнул от крайности страсти или от глубины чувства — я не знаю, от чего именно; думаю, на него подействовало и то, и другое.

“ По этим кровавым отметинам мы знаем, что они могут сделать — даже с ней. Он снова заскрежетал зубами, но продолжал, не останавливаясь:

Давайте устроим битву. Хотя мы всего лишь на расстоянии полета вороны от них, путь предстоит неблизкий. Я вижу, с этой стороны в долину ведет только одна тропа. По которой они прошли и которую наверняка будут охранять — во всяком случае, наблюдать. Давайте разделимся, чтобы окружить их. Утес, к которому они направляются, тянется далеко влево без обрыва. То, что справа, мы не можем видеть с этого места; но, судя по характеру местности, не исключено, что она поворачивает в этом направлении, делая ближний конец долины похожим на обширный карман или амфитеатр. Поскольку они изучали местность в других местах, они, возможно, сделали то же самое и в этом и пришли сюда как к известному убежищу. Пусть один человек, меткий стрелок, останется здесь”.

Пока он говорил, вперед выступил мужчина. Я знал, что он был отличным стрелком.

“ Пусть двое других пойдут налево и попытаются найти способ спуститься со скалы раньше нас. Когда они спустятся на уровень долины — по тропинке или без тропинки, — пусть продвигаются осторожно и скрытно, держа оружие наготове. Но они не должны стрелять без необходимости. Помните, братья мои, - сказал он, обращаясь к тем, кто отошел на шаг или два влево, - что первый выстрел послужит предупреждением, которое станет сигналом к смерти Воеводина. Эти люди не будут колебаться. Вы должны сами рассудить, когда стрелять. Остальные из нас двинутся вправо и попытаются найти тропинку с той стороны. Если долина действительно представляет собой ущелье между утесами, мы должны найти путь вниз, который не является тропинкой!”

Когда он говорил это, в его глазах горел огонь, не предвещавший ничего хорошего тому, что могло встать у него на пути. Я бежал рядом с ним, когда мы повернули направо.

Все было так, как он и предполагал насчет утеса. Когда мы немного продвинулись вперед, то увидели, как скалистое образование уходило вправо от нас, пока, наконец, широким изгибом не обрывалось с другой стороны.

Это была страшная долина с ее узким обхватом и высокими стенами, которые, казалось, вот-вот рухнут. На дальней стороне от нас огромные деревья, покрывавшие склон горы, росли до самого края скалы, так что их раскидистые ветви нависали далеко над пропастью. И, насколько мы могли понять, такое же состояние существовало и на нашей стороне. Долина под нами была темной даже при дневном свете. Лучше всего мы могли судить о движении летящих мародеров по вспышкам белого савана на теле их пленника посреди них.

С того места, где мы сгруппировались, среди огромных стволов деревьев на самом краю утеса, мы могли, когда наши глаза привыкли к тени, разглядеть их довольно хорошо. В большой спешке, наполовину волоча, наполовину неся Воеводина, они пересекли открытое пространство и укрылись в небольшой травянистой нише, окруженной, за исключением извилистого входа, подлеском. С уровня долины их было явно невозможно разглядеть, хотя мы с нашей высоты могли видеть сквозь чахлый подлесок. Оказавшись на поляне, они убрали от нее руки. Она, инстинктивно содрогнувшись, отступила в дальний угол лощины.

И тогда, о, позор их мужскому достоинству!—Какими бы турками и язычниками они ни были, мы могли видеть, что они подвергли ее унижению, заткнув ей рот кляпом и связав руки!

Наш воевода Теута связан! Для всех нас это было все равно что ударить плетью по лицу. Я услышал, как снова заскрежетали зубы Господаря. Но он еще раз приучил себя к спокойствию, прежде чем сказал:

“Возможно, это и к лучшему, каким бы великим ни было унижение. Они ищут свою собственную гибель, которая быстро приближается…Более того, они срывают свои собственные базовые планы. Теперь, когда она связана, они будут доверять своим связям, так что они отложат свою смертоносную альтернативу до самого последнего момента. Таков наш шанс спасти ее живой!”

Несколько мгновений он стоял неподвижно, как камень, словно прокручивая что-то в уме, пока наблюдал. Я мог видеть, что в его голове формируется какое-то мрачное решение, потому что его взгляд устремился к верхушкам деревьев над утесом и снова вниз, на этот раз очень медленно, как будто измеряя и изучая детали того, что находилось перед ним. Затем он заговорил:

Они надеются, что другая преследующая сторона не наткнется на них. Чтобы знать это, они ждут. Если те, другие, не поднимутся по долине, они продолжат свой путь. Они вернутся по тропинке тем же путем, каким пришли. Там мы сможем переждать их, ворваться в середину, когда она окажется напротив, и перерезать тех, кто ее окружает. Тогда остальные откроют огонь, и мы избавимся от них!

Пока он говорил, двое мужчин из нашего отряда, которых я знал как хороших снайперов и которые незадолго до этого лежали ничком и приготовили ружья для стрельбы, поднялись на ноги.

“Прикажи нам, господин!” - просто сказали они, встав по стойке смирно. “Не пойти ли нам к началу дороги в ущелье и не спрятаться ли там?” Он думал, наверное, с минуту, пока мы все стояли молча, как изваяния. Я слышал, как бьются наши сердца. Затем он сказал:

“ Нет, пока нет. Для этого еще есть время. Они не будут — не могут пошевелиться или каким-либо образом строить планы, пока не узнают, приближается к ним другая сторона или нет. С нашей высоты мы можем видеть, каким курсом идут другие, задолго до того, как это сделают эти злодеи. Тогда мы сможем составить наши планы и быть готовыми вовремя ”.

Мы ждали много минут, но больше не могли увидеть никаких признаков другой преследующей стороны. Они, очевидно, проявляли большую осторожность в своих движениях, приближаясь к тому месту, где ожидали найти врага. Мародеры начали беспокоиться. Даже на таком расстоянии мы могли многое понять по их поведению и движениям.

Вскоре, когда подозрение в своем невежестве стало для них невыносимым, они подошли ко входу на поляну, которая была самым дальним местом, где, не выставляя себя напоказ никому, кто мог прийти в долину, они могли уйти от своего пленника. Здесь они посовещались. По их жестам мы могли понять, о чем они говорили, поскольку они не хотели, чтобы их пленник слышал, но их жестикуляция давала нам представление друг о друге. У нашего народа, как и у всех горцев, хорошее зрение, и сам Господин в этом, как и во всем остальном, настоящий орел. Трое мужчин стояли поодаль от остальных. Они сложили свои ружья так, чтобы их было легко схватить. Затем обнажили сабли и встали наготове, словно на страже.

Очевидно, это были назначенные убийцы. Они хорошо знали свое дело; ибо, хотя они стояли в пустынном месте, и поблизости не было никого, кроме преследующего отряда, приближение которого они хорошо заметили бы, они стояли так близко к своей пленнице, что ни один стрелок в мире — ни сейчас, ни когда-либо прежде, ни сам Вильгельм Телль — не смог бы причинить вреда кому-либо из них, не подвергнув ее, по крайней мере, опасности. Двое из них развернули Воеводину так, чтобы ее лицо было обращено к обрыву — в таком положении она не могла видеть, что происходит, — в то время как тот, кто, очевидно, был главарем банды, жестами объяснил, что остальные собираются шпионить за преследующим отрядом. Когда они обнаруживали их, он или кто-нибудь из его людей выходил из лесной чащи, где у них были доказательства их присутствия, и поднимал руку.

Это должно было послужить сигналом к перерезанию горла жертве - таков был выбранный метод (злодейский даже для убийц-язычников) ее умерщвления. Не было ни одного из наших людей, кто не заскрежетал бы зубами, когда мы стали свидетелями мрачного, только слишком выразительного действия турка, когда он провел правой рукой, сжатой так, словно в ней был зажат ятаган, поперек своего горла.

У выхода на поляну вся разведывательная группа остановилась, пока предводитель назначал каждому место входа в лес, передняя часть которого тянулась почти по прямой через долину от утеса к утесу.

Мужчины, низко пригибавшиеся на открытом месте и мгновенно пользовавшиеся каждым небольшим препятствием на земле, казалось, с невероятной быстротой растаяли, как призраки, на ровном лугу и были поглощены лесом.

Когда они исчезли, господин Руперт поделился с нами деталями плана действий, который он обдумывал. Он жестом пригласил нас следовать за ним: мы пробрались между стволами деревьев, все время держась на самом краю обрыва, так что нам было видно все пространство внизу. Когда мы достаточно обогнули поворот, чтобы видеть весь лес на уровне долины, не теряя из виду Воеводину и назначенных ею убийц, мы остановились под его руководством. У этого места было дополнительное преимущество перед другим, потому что мы могли прямо видеть подъем дороги на холм, по дальнему склону которого тянулось продолжение горной тропы, по которой шли мародеры. Именно где-то на этом пути другая преследующая сторона надеялась перехватить беглецов. Господин заговорил быстро, хотя и командным тоном, который любят слышать настоящие солдаты:

“Братья, пришло время, когда мы можем нанести удар за Теуту и за Землю. Вы двое, стрелки, займите позицию здесь, лицом к лесу”. Двое мужчин здесь легли и приготовили винтовки. “Разделите между собой переднюю часть леса; определите между собой границы ваших позиций. В тот самый момент, когда появится один из мародеров, прикройте его; бросьте до того, как он выйдет из леса. Даже тогда продолжайте наблюдать и относитесь аналогично к любому другому, кто может занять его место. Делайте это, если они придут поодиночке, пока не останется ни одного человека. Помните, братья, что одних храбрых сердец недостаточно в этот мрачный кризис. В этот час лучшая безопасность воеводина - в спокойном духе и пристальном взгляде! Затем он повернулся к остальным и обратился ко мне:

“Архимандрит Плазакский, вы, кто является толкователем Богу молитв стольких душ, мой собственный час настал. Если я не вернусь, передай привет моей тете Джанет - мисс Макелпи в Виссарионе. Нам остается только одно, если мы хотим спасти Воеводина. Когда придет время, возьми этих людей и присоединяйся к наблюдателю на вершине дороги в ущелье. Когда прозвучат выстрелы, бросайте ханджара и бросайтесь в овраг и через долину. Братья, возможно, вы успеете отомстить за Воеводину, если не сможете спасти ее. Для меня должен быть более быстрый путь, и я иду по нему. Поскольку нет и не будет времени на то, чтобы пройти этот путь, я должен выбрать более быстрый путь. Природа находит мне путь, который человек сделал необходимым для моего путешествия. Видишь тот гигантский бук, что возвышается над поляной, где проходит Воеводин? Вот мой путь! Когда вы отсюда отметите возвращение шпионов, подайте мне сигнал своей шляпой — не используйте носовой платок, так как другие могут увидеть его белый цвет и принять предупреждение. Затем бросайтесь вон в то ущелье. Я приму это как сигнал к спуску по тенистой дороге. Если я не смогу сделать ничего другого, я смогу раздавить убийц своим падающим весом, даже если мне придется убить и ее тоже. По крайней мере, мы умрем вместе — и свободными. Положите нас вместе в могилу в соборе святого Саввы. Прощайте, если это будет в последний раз!”

Он бросил ножны, в которых носил свой ручной нож, поправил обнаженное оружие на поясе за спиной и исчез!

Мы, не наблюдавшие за лесом, не сводили глаз с огромного бука и с новым интересом обратили внимание на длинные свисающие ветви, которые низко свисали и покачивались даже от легкого ветерка. В течение нескольких минут, которые показались нам удивительно долгими, мы не видели никаких признаков его присутствия. Затем высоко на одной из огромных ветвей, на которой не было листьев, мы увидели, как что-то распласталось по коре. Он был далеко на ветке, нависая над пропастью. Он смотрел на нас, и я помахал ему рукой, чтобы он знал, что мы его видим. Он был одет в зеленое — его обычное лесное одеяние, — так что не было никакой вероятности, что кто-нибудь другой заметит его. Я снял шляпу и держал ее наготове, чтобы подать сигнал, когда придет время. Я взглянул вниз, на поляну, и увидел, что Воеводина все еще стоит в безопасности, а ее стражники стоят так близко, что до них можно дотронуться. Тогда я тоже уставился на дерево.

Внезапно мужчина, стоявший рядом со мной, схватил меня за руку и указал пальцем. Я едва мог разглядеть сквозь деревья, которые были ниже, чем где бы то ни было в передней части леса, крадущегося турка; поэтому я помахал шляпой. В тот же момент подо мной щелкнула винтовка. Секунду или две спустя шпион повалился лицом вперед и затих. В то же мгновение мои глаза отыскали бук, и я увидел, как лежащая рядом фигура приподнялась и скользнула вперед, к суставу ветки. Затем Господин, поднявшись, бросился вперед среди массы свисающих ветвей. Он рухнул как камень, и мое сердце упало.

Но мгновением позже он, казалось, обрел самообладание. Падая, он ухватился за тонкие свисающие ветви, и когда он опускался, несколько листьев, сорванных его движением, разлетелись вокруг него.

Подо мной снова затрещала винтовка, а потом еще раз, и еще, и еще. Мародеры получили предупреждение и выходили всей массой. Но мой собственный взгляд был прикован к дереву. Почти с грохотом упало гигантское тело Господаря, его размеры затерялись в необъятности окружения. Он упал, несколько раз дернувшись, продолжая хвататься за свисающие буковые ветви, пока они держались, а затем за другую, менее густую зелень, пробивающуюся из трещин в скале после того, как удлиняющиеся ветви со всей своей эластичностью достигли своей последней точки.

Наконец — ибо, хотя все это произошло за считанные секунды, тяжесть кризиса неизмеримо затянула их — перед ним открылось большое каменное пространство, примерно в три раза превышающее его собственную длину. Он не остановился, а качнулся в сторону, чтобы упасть поближе к Воеводине и ее стражникам. Эти люди, казалось, ничего не заметили, поскольку их внимание было приковано к лесу, откуда они ожидали, что их посыльный подаст сигнал. Но они подняли свои ятаганы наизготовку. Выстрелы встревожили их, и они намеревались совершить убийство прямо сейчас — с посыльным или без посыльного

Но хотя мужчины не видели опасности сверху, Воеводин видел. Она быстро подняла глаза при первом звуке, и даже с того места, где мы находились, прежде чем мы побежали к тропинке в ущелье, я мог видеть торжествующий блеск в ее великолепных глазах, когда она узнала человека, который, казалось, спустился прямо с Небес, чтобы помочь ей — как, впрочем, и она, и мы тоже, очень хорошо можем себе представить, что он это сделал; ибо если когда-либо небеса приложили руку к спасению на земле, то это было сейчас.

Даже во время последнего падения с каменистой листвы Господин сохранил голову. Падая, он высвободил руку, и почти в тот момент, когда он падал, ее взмах снес голову одному из убийц. Коснувшись земли, он на мгновение споткнулся, но уже в сторону своих врагов. Дважды с молниеносной быстротой ханджар взмахивал в воздухе, и при каждом взмахе по траве каталась голова.

Воеводин подняла связанные руки. Снова мелькнула рукоятка, на этот раз вниз, и дама была свободна. Не раздумывая ни секунды, Господин вырвал кляп и, обхватив ее левой рукой и держа ханджар в правой, встал лицом к своим живым врагам. Воеводин внезапно наклонился, а затем, подняв ятаган, выпавший из руки одного из мертвых мародеров, встал рядом с ним с оружием в руках.

Теперь винтовки стреляли быстро, поскольку мародеры — те, что от них остались — выбежали на открытое место. Но стрелки хорошо знали свое дело. Что ж, они помнили о приказе Господаря относительно спокойствия. Они продолжали отбирать только передовых людей, так что наступление, казалось, никогда не усиливалось.

Когда мы мчались вниз по ущелью, то могли ясно видеть все перед собой. Но теперь, как раз в тот момент, когда мы начали опасаться, что какое—нибудь несчастье может позволить кому-нибудь из них добраться до поляны, появилась еще одна причина для удивления - радости.

Из леса, казалось, внезапно вырвалась группа мужчин, все в национальных кепках, так что мы знали их как своих. Все они были вооружены только ханджарами и нападали как тигры. Они обрушились на несущихся турок так, словно, несмотря на всю свою стремительность, стояли на месте — буквально сметая их, как ребенок стирает урок со своей грифельной доски.

Через несколько секунд за ними последовала высокая фигура с длинными волосами и бородой черного цвета с примесью седины. Инстинктивно мы все, как и те, кто был в долине, закричали от радости. Ибо это был сам владыка Милош Пламенац.

Признаюсь, зная то, что я знал, я на короткое время забеспокоился, как бы в том ужасном возбуждении, в котором мы все находились, кто-нибудь не сказал или не сделал чего-нибудь такого, что впоследствии могло привести к неприятностям. Великолепное достижение Господаря, достойное любого героя старинных романов, воспламенило нас всех. Он сам, должно быть, был доведен до высшей степени возбуждения, чтобы отважиться на такой поступок; и в такое время от любого человека нельзя ожидать благоразумия. Больше всего я боялся опасности со стороны женственности Воеводины. Если бы я не помог ей выйти замуж, я, возможно, не понял бы тогда, каково ей было быть спасенной от такой участи в такое время таким человеком, который так много значил для нее, и таким образом. Было бы вполне естественно, если бы в такой момент благодарности и триумфа она раскрыла тайну, которую мы, члены Национального совета, и уполномоченные ее отца так свято хранили. Но никто из нас тогда не знал ни воеводина, ни господаря Руперта так, как мы знаем сейчас. Хорошо, что они были такими, какие они есть, ибо ревность и подозрительность наших горцев могли даже в такой момент, даже когда они трепетали от такого поступка, проявиться настолько, что оставили наследие недоверия. Владыка и я, которые из всех (кроме двух непосредственно заинтересованных лиц) знали только мы, с опаской посмотрели друг на друга. Но в этот момент воеводина, бросив быстрый взгляд на своего мужа, приложила палец к губам, и он, быстро сообразив, заверил ее таким же знаком. Затем она опустилась перед ним на одно колено и, поднеся его руку к своим губам, поцеловала ее и проговорила:

“Господин Руперт, я обязана вам всем, чем только может быть обязана женщина, кроме Бога. Вы дали мне жизнь и честь! Я не могу должным образом отблагодарить вас за то, что вы сделали; мой отец постарается сделать это, когда вернется. Но я совершенно уверен, что люди Голубых гор, которые так ценят честь, свободу и отвагу, навсегда сохранят вас в своих сердцах!”

Это было произнесено так нежно, с дрожащими губами и глазами, полными слез, так по-настоящему женственно и так соответствовало обычаям нашего народа относительно почтения, которым женщины обязаны мужчинам, что сердца наших горцев были тронуты до глубины души. Их благородная простота нашла выражение в слезах. Но если бы доблестный Господин мог на мгновение подумать, что так плакать недостойно мужчины, его ошибка была бы немедленно исправлена. Когда Воеводина поднялась на ноги, что она сделала с королевским достоинством, мужчины вокруг сомкнулись на Господаре, как морская волна, и через секунду подняли его над своими головами, подбрасывая на поднятых руках, словно на штормовых волнах. Это было так, как если бы древние викинги, о которых мы слышали и чья кровь течет в жилах Руперта, выбирали вождя по старинке. Я сам был рад, что эти люди были так увлечены Господарем, что не увидели величия момента в сияющих глазах воеводина; иначе они могли бы догадаться о секрете. По взгляду Владыки я понял, что он разделяет мое собственное удовлетворение, так же как и мою тревогу.

Когда горцы высоко подбросили Господаря Руперта на поднятых руках, их крики внезапно стали такими громкими, что вокруг нас, насколько я мог видеть, вспугнутые птицы взлетели из леса, и их шумный переполох усилил суматоху.

Господин, всегда заботливый о других, первым успокоился.

“ Идемте, братья, - сказал он, - поднимемся на вершину холма, откуда сможем подать сигнал в Замок. Это правильно, что весь народ должен разделить радостную весть о том, что воевода Теута Виссарионовский свободен. Но прежде чем мы уйдем, давайте снимем оружие и одежду с этих падальщиков. Они могут нам пригодиться позже.

Горцы опустили его на землю, достаточно осторожно. И он, взяв воеводу за руку и подозвав владыку и меня поближе к ним, повел нас вверх по тропинке в овраге, по которой спустились мародеры, а оттуда через лес на вершину холма, возвышавшегося над долиной. Здесь, из просвета среди деревьев, мы могли мельком увидеть вдали зубчатые стены Виссариона. Тотчас же Господин подал сигнал; и в тот же миг был дан ответ, которого они ждали. Затем Господин сообщил радостную весть. Она была принята с явной радостью. Мы не могли слышать никаких звуков так далеко, но мы могли видеть движение поднятых лиц и машущие руки и знали, что это хорошо. Но мгновением позже наступило такое ужасное затишье, что еще до того, как заработал семафор, мы поняли, что нас ждут плохие новости. Когда новость действительно пришла, среди нас поднялся горький плач, ибо новость, о которой было объявлено, гласила:

- Воевода был схвачен турками по возвращении и удерживается ими в Ильсине.

В одно мгновение настроение горцев изменилось. Это было так, как будто в мгновение ока лето сменилось зимой, как будто желтое великолепие стоящей кукурузы было стерто унылым слоем снега. Нет, более того: это было похоже на то, как если бы кто-то наблюдал за следом вихря, когда лесные великаны сравнялись с газоном. На несколько секунд воцарилась тишина, а затем с гневным ревом, как когда Бог говорит в раскатах грома, донеслась свирепая решимость людей Голубых гор:

“ В Ильсин! В Ильсин! ” и началось паническое бегство в южном направлении. Ибо, Сиятельная Леди, вы, возможно, так недолго пробывшая в Виссарионе, не знаете, что на крайней южной оконечности Страны Голубых гор находится маленький порт Ильсин, который давным-давно мы отвоевали у турок.

Паническое бегство было остановлено командой “Стой!”, произнесенной громовым голосом Господаря. Все инстинктивно остановились. Господин Руперт заговорил снова:

“Не лучше ли нам узнать немного больше, прежде чем мы отправимся в наше путешествие? Я сообщу семафором, какие подробности известны. Действуйте все молча и как можно быстрее. Мы с Владыкой подождем здесь, пока не получим новости и не пошлем некоторые инструкции, после чего последуем за вами и, если сможем, догоним вас. Одно: храните абсолютное молчание о том, что произошло. Сохраняйте в секрете каждую деталь — даже о спасении Воеводина — за исключением того, что я пришлю”.

Не говоря ни слова, демонстрируя таким образом безмерное доверие, все тело — правда, не очень большое — двинулось дальше, и Господин начал подавать сигналы. Поскольку я сам был экспертом в коде, я не требовал никаких объяснений, но следил за вопросом и ответом с обеих сторон. Первыми словами, которые господин Руперт обозначил, были:

“Тишина, абсолютная и глубокая, обо всем, что было”. Затем он попросил рассказать подробности захвата воеводы. Ответ гласил:

За ним следили от самого Флашинга, а шпионы сообщали его врагам на всем пути следования. В Рагузе на борт пакетбота поднялось довольно много незнакомцев — по-видимому, путешественников. Когда он вышел, незнакомцы тоже высадились и, очевидно, последовали за ним, хотя пока у нас нет подробностей. Он исчез в Ильсине из отеля Reo, куда направился. Предпринимаются все возможные шаги для отслеживания его передвижений, соблюдается строжайшая тишина и секретность”.

Его ответ был таким:

“Хорошо! Храните молчание и тайну. Я спешу обратно. Передаю просьбу архиепископу и всем членам Национального совета прибыть в Гадаар как можно скорее. Там его встретит яхта. Скажи Руку, чтобы он на полной скорости отправлял яхту в Гадаар; там встретится с архиепископом и Советом — дай ему список имен — и возвращайся полным ходом. Приготовь много оружия, шесть летающих артиллерийских орудий. Двести человек, провизия на три дня. Тишина, тишина. От этого зависит все. В Замке все должно идти как обычно, за исключением тех, кто посвящен в тайну.

Когда стало известно о получении его послания, мы трое — поскольку, конечно, с нами была Воеводина; она отказалась покинуть Господаря — по горячим следам пустились в погоню за нашими товарищами. Но к тому времени, как мы спустились с холма, стало очевидно, что Воеводин не может поддерживать тот потрясающий темп, с которым мы двигались. Она героически боролась, но долгое путешествие, которое она уже совершила, а также трудности и беспокойство, которые она перенесла, сказались на ней. Господин остановился и сказал, что будет лучше, если он пойдет дальше — возможно, речь идет о жизни ее отца, — и сказал, что понесет ее.

“Нет, нет!” - ответила она. “Продолжай! Я последую за Владыкой. И тогда вы сможете подготовить все к работе вскоре после прибытия архиепископа и Совета ”. Они поцеловались после того, как она робко взглянула на меня; и он быстрым шагом направился по следам наших товарищей. Я мог видеть, как он вскоре догнал их, хотя они тоже бежали быстро. Несколько минут они бежали вместе, он говорил — я мог заметить это по тому, как они продолжали поворачивать головы в его сторону. Затем он поспешно оторвался от них. Он побежал, как олень, покидающий укрытие, и вскоре скрылся из виду. Они остановились на минуту или две. Затем несколько человек побежали дальше, а все остальные вернулись к нам. Они быстро соорудили носилки из веревок и веток и настояли, чтобы ими воспользовался воеводин. Через невероятно короткое время мы снова были в пути и с большой скоростью приближались к Виссариону. Мужчины по очереди помогали нести носилки; я имел честь сам принять участие в этой работе.

Примерно на трети пути от Виссариона нам встретилось несколько наших людей. Они были свежими, и пока они несли носилки, мы, получившие облегчение, могли двигаться быстрее. Так что вскоре мы прибыли в Замок.

Здесь мы обнаружили, что все гудит, как пчелиный улей. Яхта, которую капитан Рук не выпускал из виду с тех пор, как преследующий отряд под командованием "Господаря" покинул "Виссарион", была уже далеко и со страшной скоростью мчалась вдоль побережья. Винтовки и боеприпасы были сложены на причале. Полевые орудия тоже были снаряжены, а ящики с боеприпасами готовы к отправке. Мужчины, их было двести, прошли парадом в полном снаряжении, готовые выступить в любой момент. Провизия на три дня была готова к погрузке на борт, а бочки с пресной водой - к возвращению яхты. На одном конце причала, готовый к погрузке на борт, стоял также аэроплан Господаря, полностью оборудованный и готовый, в случае необходимости, к немедленному вылету.

Я был рад видеть, что Воеводин, казалось, ничуть не пострадала после пережитого ужаса. Она все еще была в саване, но никто, казалось, не заметил в этом ничего странного. Очевидно, по округе прошел шепоток о том, что было. Но благоразумие взяло верх. Она и Господин встретились как двое, которые вместе служили и страдали; но я был рад заметить, что оба держали себя в руках так, что никто из тех, кто еще не посвящен в тайну, даже не подозревал, что между ними была какая-то любовь, не говоря уже о браке.

Мы все ждали со всем возможным терпением, пока с башни Замка не подали сигнал, что яхта появилась над северным горизонтом и быстро приближается, держась по пути к берегу.

Когда она прибыла, мы, к нашей радости, услышали, что все заинтересованные стороны хорошо выполнили свою работу. Архиепископ был на борту, и из Национального совета ни один не пропал без вести. Господин поспешил провести их всех в большой зал Замка, который тем временем был уже подготовлен. Я тоже пошел с ним, но Воеводин остался без.

Когда все расселись, он встал и сказал:

“Мой господин архиепископ, владыка и все лорды Совета, я осмелился призвать вас таким образом, потому что время поджимает, и на карту поставлена жизнь того, кого вы все любите — воеводы Виссариона. Эта дерзкая попытка турка - старая агрессия в новой форме. Это новый и более смелый шаг, чем когда-либо, - попытаться захватить вашего вождя и его дочь, Воеводину, которую вы любите. К счастью, последняя часть плана сорвана. Воеводин в безопасности и среди нас. Но воеводу держат в плену - если, конечно, он еще жив. Он должен быть где—то недалеко от Ильсина - но где именно, мы пока не знаем. У нас есть экспедиция, готовая стартовать в тот момент, когда мы получим ваше разрешение — ваши команды. Мы будем повиноваться вашим желаниям ценой наших жизней. Но поскольку дело не терпит отлагательств, я осмелился бы задать один вопрос, и только один: ‘Должны ли мы спасти воеводу любой ценой, которая может представиться?" Я прошу об этом, поскольку этот вопрос теперь стал международным, и, если наши враги так же серьезны, как и мы, то речь идет о войне!”

Сказав это с невыразимым достоинством и силой, он удалился; и Совет, назначив писца — монаха Кристофероса, которого я предложил, — приступил к своей работе.

Заговорил архиепископ:

“Лорды Совета Голубых гор, я осмеливаюсь просить вас, чтобы ответом господарю Руперту было немедленное ‘Да!’ вместе с благодарностью и почестями этому доблестному англичанину, который сделал наше дело своим и который так доблестно спас нашего любимого Воеводина из безжалостных рук наших врагов”. Тут же поднялся старейший член Совета — Николос из Волока — и, окинув испытующим взглядом лица всех присутствующих и увидев серьезные кивки согласия — ибо не было произнесено ни слова, — сказал тому, кто придерживал дверь: “Немедленно позовите господаря Руперта!” Когда Руперт вошел, он обратился к нему:

“Господин Руперт, у Совета Голубых гор есть только один ответ: действуйте! Спасите воеводу Виссариона, чего бы это ни стоило! Отныне ты держишь в своей руке меч нашего народа, как уже было, за то, что ты сделал, доблестно спасая нашего любимого воеводина, в твоей груди хранится сердце нашего народа. Действуйте немедленно! Боюсь, мы даем вам мало времени; но мы знаем, что таково ваше собственное желание. Позже мы выдадим официальное разрешение, чтобы, если может начаться война, наши союзники могли понять, что вы действовали во имя нации, а также такие удостоверения, которые могут потребоваться вам в связи с этой исключительной службой. Они последуют за вами в течение часа. Мы не берем в расчет наших врагов. Смотрите, мы вытаскиваем нож, который предлагаем вам”. Как один человек, все в зале вытащили свои ножи, которые сверкнули, как вспышка молнии.

Казалось, не было ни минуты промедления. Совет разошелся, и его члены, смешавшись с людьми снаружи, приняли активное участие в приготовлениях. Прошло не так уж много минут, когда яхта с экипажем, вооружением и припасенная в соответствии с договоренностью, выскочила из бухты. На мостике, рядом с капитаном Руком, стояли господарь Руперт и все еще закутанная в саван фигура воеводина Теуты. Я сам был на нижней палубе с солдатами, объясняя некоторым из них особые обязанности, которые им, возможно, придется выполнять. Я держал в руках список, который подготовил господин Руперт, пока мы ждали прибытия яхты из Гадаара.

Петр Властимир.

ИЗ ДНЕВНИКА РУПЕРТА —Продолжение.

9 июля 1907 года.

Мы с невероятной скоростью продвигались вдоль побережья, держась подальше от берега, чтобы, по возможности, нас не заметили с юга. К северу от Илсина выступает скалистый мыс, и это было нашим прикрытием. На севере полуострова находится небольшая глубоководная бухта, не имеющая выхода к морю. Он достаточно велик, чтобы принять яхту, хотя гораздо более крупное судно не смогло бы безопасно войти. Мы вошли в него и бросили якорь недалеко от берега, который имеет скалистый фасад — естественный выступ скалы, который практически ничем не отличается от причала. Здесь мы встретили мужчин, которые приехали из Ильсина и окрестностей в ответ на наши сигналы ранее в тот же день. Они предоставили нам последнюю информацию о похищении воеводы и сообщили нам, что каждый мужчина в этой части страны был просто в восторге от этого. Они заверили нас, что мы можем положиться на них не только в том, что они будут сражаться насмерть, но и в том, что они будут хранить абсолютное молчание. Пока моряки под руководством Рука доставляли аэроплан на берег и находили для него подходящее место, где он был скрыт от посторонних глаз, но откуда его можно было легко запустить, Владыка и я — и, конечно, моя жена — узнавали подробности исчезновения ее отца, которые были известны.

Похоже, что он путешествовал тайно, чтобы избежать именно такой возможности, какая уже произошла. Никто не знал о его приезде, пока он не приехал во Фьюме, откуда отправил архиепископу секретное послание, которое мог понять только последний. Но эти турецкие агенты, очевидно, все время шли по его следу, и, несомненно, Шпионское бюро было хорошо информировано. Он высадился в Ильсине с каботажного парохода, следовавшего из Рагузы в Левант.

За два дня до его приезда в маленький порт прибыло довольно необычно много людей, в которые прибывают редко. И оказалось, что маленькая гостиница — единственная приличная в Ильсине — была почти заполнена. Действительно, оставалась только одна комната, которую воевода снял на ночь. Трактирщик не знал переодетого воеводу, но догадался, кто это был, по описанию. Он спокойно поужинал и лег спать. Его комната находилась в задней части дома, на первом этаже, и выходила окнами на берег маленькой речки Сильва, которая здесь впадает в гавань. Ночью не было слышно никаких шумов. Поздно утром, когда пожилой незнакомец так и не появился, к нему в дверь постучали. Он не ответил, поэтому вскоре хозяин взломал дверь и обнаружил, что комната пуста. Его багаж, казалось, был цел, исчезла только одежда, которую он носил. Странным было то, что, хотя кровать была застелена, а его одежда исчезла, его ночной рубашки обнаружено не было, из чего местные власти, когда они пришли провести расследование, сделали вывод, что он ушел или был выведен из комнаты в ночной рубашке, и что его одежду забрали с собой. Очевидно, у властей возникли какие-то мрачные подозрения, поскольку они приказали соблюдать абсолютную тишину во всем доме. Когда они пришли, чтобы навести справки о других постояльцах, оказалось, что все до единого ушли утром, оплатив свои счета. Ни у кого из них не было тяжелого багажа, и не осталось ничего, по чему их можно было бы выследить или что дало бы какой-либо ключ к установлению их личности. Власти, отправив конфиденциальный отчет в резиденцию правительства, продолжили свои расследования, и даже сейчас все свободные руки были задействованы в расследовании. Когда я дал сигнал Виссариону, перед моим прибытием туда, через духовенство было передано распоряжение привлечь к расследованию всех хороших людей, так что исследовался каждый фут земли в этой части Голубых гор. Сторожа заверили начальника порта, что ни одно судно, большое или малое, не заходило в гавань ночью. Следовательно, напрашивался вывод, что похитители воеводы отправились вместе с ним в глубь страны — если, конечно, они еще не были спрятаны в городе или поблизости от него.

Пока мы получали различные отчеты, пришло поспешное сообщение о том, что теперь считается, что вся группа находится в Безмолвной Башне. Это было удачно выбранное место для такого предприятия. Это была массивная башня огромной прочности, построенная как мемориал — а также как “крепость” — после одной из массовых убийств вторгшихся турок.

Он стоял на вершине скалистого холма примерно в десяти милях вглубь материка от порта Илсин. Это было место, которого, как правило, избегали, а местность вокруг него была настолько засушливой и пустынной, что поблизости не было жителей. Поскольку он хранился для государственных нужд и мог пригодиться во время войны, он был закрыт массивными железными дверями, которые держались запертыми, за исключением определенных случаев. Ключи находились в резиденции правительства на площади Плацак. Таким образом, если бы турецким мародерам удалось проникнуть внутрь и выйти, попытка вырезать воеводу могла оказаться трудной и опасной задачей. Его присутствие с ними было опасной угрозой для любой силы, нападающей на них, поскольку они рассматривали бы его жизнь как угрозу.

Я сразу же посоветовался с Владыкой о том, что лучше всего сделать. И мы решили, что, хотя нам следует выставить кордон охраны вокруг него на безопасном расстоянии, чтобы они не получили предупреждения, в настоящее время мы не должны предпринимать никаких атак.

Мы еще раз спросили, не видели ли какого-нибудь судна поблизости в течение последних нескольких дней, и нам сообщили, что один или два раза военный корабль видели на ближней стороне южного горизонта. Очевидно, это был тот самый корабль, который Рук видел, когда мчался вдоль побережья после похищения "Воеводина", и который он опознал как турецкое судно. Все те проблески, которые были видны, были при полном дневном свете — не было никаких доказательств того, что она не подкралась ночью без света. Но Владыка и я были убеждены, что турецкое судно вело наблюдение — было в сговоре с обеими партиями мародеров — и предназначалось для того, чтобы убрать любого из незнакомцев или их добычу, которые могли бы добраться до Ильсина незамеченными. Очевидно, именно с этой целью похитители Теуты в первую очередь со всей скоростью направились на юг. Только разочаровавшись там, они направились на север, в отчаянии ища какой-нибудь шанс пересечь границу. Это стальное кольцо до сих пор хорошо служило своей цели.

Я послал за Руком и изложил ему суть дела. Он сам все продумал с той же целью, что и мы. Его вывод был таков:

“ Давайте сохраним оцепление и будем следить за любым сигналом с Башни Молчания. Турки устанут раньше, чем мы. Я обязуюсь следить за турецким военным кораблем. Ночью я сбегаю на юг, без огней, и посмотрю на нее, даже если для этого мне придется дождаться серого рассвета. Она может увидеть нас, но если увидит, я уползу с такой скоростью, что она не получит ни малейшего представления о нашей скорости. Она, несомненно, приблизится еще до конца дня, потому что будьте уверены, что шпионское бюро находится в курсе событий, и они знают, что, когда страна бодрствует, каждый день увеличивает риск того, что они и их планы будут раскрыты. Из их осторожности я заключаю, что они не стремятся к разоблачению; и из этого следует, что они не желают открытого объявления войны. Если это так, то почему бы нам не выйти к ним и не навязать им проблему, если потребуется?”

Когда у нас с Теутой появилась возможность остаться наедине, мы обсудили ситуацию на каждом этапе. Бедная девочка была в ужасном состоянии тревоги за безопасность своего отца. Сначала она едва могла связно говорить или даже думать. Ее речь была прерывистой, а разум парализован негодованием. Но вскоре боевая кровь ее расы восстановила ее способности, и тогда ее женское остроумие стоило рассуждений целого лагеря мужчин. Видя, что она вся горит этой темой, я сидел тихо и ждал, стараясь не перебивать ее. Довольно долго она сидела неподвижно, пока сгущалась надвигающаяся ночь. Когда она заговорила, весь план действий, основанный на тонком мышлении, сложился у нее в голове:

“Мы должны действовать быстро. Каждый час увеличивает риск для моего отца”. Тут ее голос на мгновение дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила:

“ Если ты пойдешь на корабль, я не должен идти с тобой. Не годится, чтобы меня видели. Капитан, несомненно, знает об обеих попытках: о попытке похитить меня, а также о попытке против моего отца. Пока он в неведении о том, что произошло. Вы и ваша группа храбрых, преданных людей выполнили свою работу так хорошо, что никаких новостей не могло распространиться. Поэтому, пока капитан флота находится в неведении, он должен тянуть до последнего. Но если бы он увидел меня, то понял бы, что эта ветвь предприятия потерпела неудачу. Из нашего пребывания здесь он понял бы, что у нас есть новости о пленении моего отца, и поскольку он знал бы, что мародеры потерпят неудачу, если их не освободят силой, он приказал бы убить пленника.

“Да, дорогая, завтра тебе, возможно, лучше повидаться с капитаном, но сегодня ночью мы должны попытаться спасти моего отца. Кажется, я вижу выход. У тебя есть твой самолет. Пожалуйста, возьми меня с собой в башню Молчания”.

“Только не ради мира из хризолита!” - воскликнул я в ужасе. Она взяла меня за руку и крепко сжала ее, продолжая:

“Дорогая, я знаю, я знаю! Будь довольна. Но это единственный способ. Я знаю, ты сможешь добраться туда и в темноте. Но если бы вы отправились в нем, это послужило бы предупреждением врагам, и, кроме того, мой отец не понял бы. Помните, он вас не знает; он никогда вас не видел и, я полагаю, даже не подозревает о вашем существовании. Но он узнал бы меня сразу и в любом платье. Вы можете спустить меня в Башню по веревке с самолета. Турки пока не знают о нашем преследовании и, несомненно, полагаются, по крайней мере частично, на прочность и безопасность Башни. Следовательно, их охрана будет менее активной, чем это было бы вначале или позже. Я сообщу отцу все подробности, и мы быстро будем готовы. А теперь, дорогая, давай вместе продумаем план. Пусть остроумие и опыт вашего мужчины помогут моему невежеству, и мы спасем моего отца!”

Как я мог устоять перед такой мольбой, даже если бы она не казалась мне разумной? Но это было мудро; и я, знавший, на что способен самолет под моим собственным руководством, сразу увидел практическую ценность этой схемы. Конечно, существовал ужасный риск на случай, если что-то пойдет не так. Но в настоящее время мы живем в мире рисков, и на карту была поставлена жизнь ее отца. Поэтому я обнял свою дорогую жену и сказал ей, что мой разум принадлежит ей, как уже принадлежали мои душа и тело. И я подбодрил ее, сказав, что, по-моему, это можно сделать.

Я послал за Рукком и рассказал ему о новом приключении, и он вполне согласился со мной в мудрости этого. Затем я сказал ему, что утром ему придется пойти и побеседовать с капитаном турецкого военного корабля, если я не появлюсь. “Я собираюсь повидаться с Владыкой”, - сказал я. “Он поведет наши собственные войска в атаку на Безмолвную Башню. Но разобраться с военным кораблем придется вам. Спросите капитана, кому или какой нации принадлежит корабль. Он наверняка откажется рассказывать. В таком случае скажите ему, что если он плавает под флагом другой страны, то его судно является пиратским кораблем, и что вы, командующий военно-морским флотом Голубых гор, поступите с ним так, как поступают с пиратами — без пощады. Он будет тянуть время и, возможно, попытается блефовать; но когда у него все станет серьезно, он высадит войска или попытается это сделать и, возможно, даже подготовится к обстрелу города. Во всяком случае, он будет угрожать этим. В таком случае поступай с ним так, как считаешь нужным, или как можно ближе к этому”. Он ответил:

Я выполню твои желания ценой своей жизни. Это праведная задача. Не то чтобы что-то подобное когда-либо стояло у меня на пути. Если он нападет на нашу страну, будь то турок или пират, я уничтожу его. Посмотрим, на что способна наша маленькая группка. Более того, любой из мародеров, проникших в Голубые горы с моря или иным способом, никогда не выйдет оттуда морем! Я полагаю, что мы из моего контингента прикроем атакующую сторону. Для всех нас будет печально, если это произойдет без того, чтобы мы увидели вас и воеводина; ибо в таком случае мы поймем худшее!” Каким бы железным ни был этот человек, он дрожал.

“Это так, Рук”, - сказал я. “Мы отчаянно рискуем, мы знаем. Но случай отчаянный! Но мы все должны выполнить свой долг, что бы ни случилось. Наши и ваши действия суровы; но когда мы сделаем это, результатом будет то, что жизнь станет легче для других — для тех, кто остался ”.

Прежде чем он ушел, я попросил его прислать мне три костюма пуленепробиваемой одежды Masterman, которыми у нас был запас на яхте.

“Два - для воеводина и для меня, - сказал я. - Третий - для воеводы. Воеводина возьмет его с собой, когда спустится с самолета в Башню.

Пока оставалось немного дневного света, я вышел осмотреть местность. Моя жена хотела пойти со мной, но я ей не позволил. “Нет, ” сказал я. “ В лучшем случае вам придется подвергнуться страшному испытанию своих сил и нервов. Вам захочется быть как можно более свежим, когда вы сядете в самолет”. Как примерная жена, она подчинилась и прилегла отдохнуть в маленькой палатке, приготовленной для нее.

Я взял с собой местного жителя, который знал местность и которому доверяли хранить молчание. Мы сделали большой крюк, когда незаметно подобрались к Безмолвной башне настолько близко, насколько могли. Я делал пометки по своему компасу относительно направления и внимательно подмечал все, что могло послужить ориентиром. К тому времени, как мы добрались домой, я был вполне доволен тем, что, если все пойдет хорошо, я легко смогу проплыть над Башней в темноте. Затем я поговорил со своей женой и дал ей подробные инструкции:

“ Когда мы окажемся над Башней, - сказал я, - я спущу тебя на длинной веревке. У вас будет посылка с едой и спиртными напитками для вашего отца на случай, если он устанет или упадет в обморок; и, конечно, пуленепробиваемый костюм, который он должен немедленно надеть. У тебя также будет короткая веревка с ремнями на обоих концах — один для твоего отца, другой для тебя. Когда я разверну самолет и вернусь обратно, у вас будет готово кольцо, которое находится посередине между ремнями. Его вы зацепите за крюк на конце спущенной веревки. Когда все будет надежно закреплено и я подтяну вас обоих за брашпиль, чтобы освободить верх, я сброшу балласт, который мы возьмем с собой специально, и мы отчалим! Мне жаль, что вам обоим, должно быть, так неудобно, но другого выхода нет. Когда мы отойдем подальше от Башни, я отведу вас обоих на платформу. Если потребуется, я спущусь, чтобы сделать это, и тогда мы направимся к Илсину.

“ Когда все будет в безопасности, наши люди атакуют Башню. Мы должны позволить им это сделать, потому что они этого ожидают. Несколько человек в одежде и с оружием, которые мы отобрали у ваших похитителей, будут преследовать наши. Все устроено. Они попросят турок впустить их, и если последние не узнали о побеге вашего отца, возможно, они это сделают. Оказавшись внутри, наши люди попытаются открыть ворота. Шансы против них, бедняги! но все они добровольцы и погибнут, сражаясь. Если они победят, их ждет великая слава”.

“ Сегодня луна взойдет незадолго до полуночи, так что у нас полно времени. Мы отправляемся отсюда в десять. Если все будет хорошо, я отправлю тебя в Тауэр к твоему отцу меньше чем через четверть часа. Нескольких минут будет достаточно, чтобы облачить его в пуленепробиваемый костюм и пристегнуть к поясу. Я отлучусь от Башни не более чем на несколько минут, и, с Божьей помощью, задолго до одиннадцати мы будем в безопасности. Тогда Башню можно будет захватить в результате атаки наших альпинистов. Возможно, когда на военном корабле раздадутся выстрелы — а стрельба там наверняка будет, — капитан попытается высадить отряд на берег. Но Рук встанет у нас на пути, и, насколько я знаю этого мужчину и леди, турки сегодня ночью нас не побеспокоят. К полуночи вы с отцом сможете быть на пути к Виссариону. Утром я смогу побеседовать с капитаном флота.

Поразительная храбрость и самообладание моей жены были ей по плечу. За полчаса до назначенного времени она была готова к нашему приключению. Она улучшила схему в одной детали. Она надела свой собственный пояс и обмотала веревку вокруг талии, так что единственной задержкой было принести пояс ее отца. Она будет носить пуленепробиваемое платье, предназначенное для него, в пакете у себя за спиной, чтобы при благоприятном случае он не захотел надевать его до тех пор, пока они с ней не окажутся на платформе самолета. В таком случае мне вообще не следовало бы удаляться от Башни, а медленно пройти по ней и забрать пленника и его храбрую дочь, прежде чем уйти. Из местных источников я узнал, что башня была в несколько этажей. Вход был у подножия, где находилась большая, обитая железом дверь; затем шли жилые комнаты и кладовка, а наверху - открытое пространство. Вероятно, это было бы лучшим местом для пленника, поскольку оно находилось глубоко в массивных стенах, в которых не было никаких лазеек. Это, если бы это произошло, было бы наилучшим ходом событий для нашего плана. Все охранники в это время должны были находиться внутри Башни — большинство из них, вероятно, отдыхали, — так что, возможно, никто не заметил приближения воздушного корабля. Мне было страшно подумать, что все может обернуться так хорошо, ибо в этом случае наша задача была бы достаточно простой и, по всей вероятности, увенчалась бы успехом.

В десять часов мы тронулись в путь. Теута не выказала ни малейшего признака страха или даже неловкости, хотя это был первый раз, когда она увидела самолет в действии. Она оказалась замечательной пассажиркой воздушного корабля. Она оставалась совершенно неподвижной, жестко удерживая себя в предусмотренном положении с помощью веревок, которые я закрепил для нее.

Когда я проложил свой курс по ориентирам и с компасом, освещенным крошечным электрическим фонариком в темном ящичке, у меня появилось время осмотреться. Куда бы я ни посмотрел, все казалось совершенно темным — земля, море или небо. Но темнота относительна, и хотя каждая четверть и пятно выглядели темными по очереди, такой абсолютной темноты в целом не было. Я мог различить, например, сушу и море, независимо от того, насколько далеко мы могли находиться от них. Посмотрев вверх, я увидел, что небо было темным; но было достаточно света, чтобы видеть и даже различать общие эффекты. Мне не составило труда различить Башню, к которой мы направлялись, и это, в конце концов, было главным. Мы дрейфовали медленно, очень медленно, так как воздух был неподвижен, и я использовал только минимальное давление, необходимое для работы двигателя. Думаю, теперь я впервые понял исключительную ценность двигателя, которым был оснащен мой Kitson. Он был бесшумным, практически невесом и позволял машине двигаться так же легко, как старомодный воздушный шар, который раньше дрейфовал под дуновением ветерка. Теута, обладавшая от природы очень тонким зрением, казалось, видела даже лучше меня, потому что, когда мы приблизились к Башне и ее круглая открытая вершина начала раздвигаться, она начала готовиться к своей части задания. Это она размотала длинную веревку, готовую к ее спуску. Мы двигались так осторожно, что у нее, как и у меня, появилась надежда, что я смогу действительно сбалансировать машину на вершине изогнутой стены — вещь, явно невозможная на прямой поверхности, хотя это могло быть возможно под углом.

Мы ползли все дальше и дальше! Вокруг Башни не было ни малейшего признака света, и не доносилось ни малейшего звука, пока мы не подошли почти вплотную к линии поднимающейся стены; затем мы услышали звук, похожий на веселье, но приглушенный расстоянием и толстыми стенами. Мы воспрянули духом, ибо узнали, что наши враги собрались в нижних покоях. Если бы только воевода был на верхней сцене, все было бы хорошо.

Медленно, почти дюйм за дюймом, в мучительном ожидании мы преодолели высоту примерно в двадцати или тридцати футах над верхом стены. Когда мы приблизились, я смог разглядеть неровную линию белых пятен, где головы убитых турок, насаженные в старые времена на пики, казалось, все еще насаживали свое мрачное предупреждение. Видя, что они сами по себе затрудняют приземление на стену, я отклонил самолет так, чтобы, перелезая через стену, мы могли, если они сместятся, задели их за внешнюю сторону стены. Еще несколько секунд, и я смог остановить машину так, чтобы передняя часть платформы выступала за стену башни. Здесь я закрепил ее нос и корму заранее приготовленными зажимами.

Пока я это делал, Теута перегнулась через внутренний край платформы и прошептала тихо, как дуновение легкого ветерка:

“ Тише! тише! В ответ раздался похожий звук примерно в двадцати футах под нами, и мы поняли, что пленник был один. Тотчас же, закрепив крюк веревки в кольце, к которому был прикреплен ее пояс, я опустил жену. Ее отец, очевидно, услышал ее шепот и был готов. Из полой башни — гладкого цилиндра внутри — доносились голоса, слабые, как шепот:

“Отец, это я—Теута!”

- Дитя мое, моя храбрая дочь!

“ Быстрее, отец; пристегни ремень. Проследи, чтобы он был надежно закреплен. При необходимости нас нужно поднять в воздух. Держись вместе. Руперту будет легче поднять нас на воздушный корабль.

“Руперт?”

“ Да, я объясню позже. Быстрее, быстрее! Нельзя терять ни минуты. Он невероятно силен и может поднять нас вместе; но мы должны помочь ему, оставаясь неподвижными, чтобы ему не пришлось пользоваться лебедкой, которая может заскрипеть. ”Говоря это, она слегка дернула за веревку, что было нашим условленным сигналом, что я должен поднимать. Я боялся, что лебедка может заскрипеть, и ее вдумчивый намек убедил меня. Я наклонился, чтобы выполнить задание, и через несколько секунд они были на платформе, на которой, по предложению Теуты, улеглись плашмя, по одному с каждой стороны от моего сиденья, чтобы сохранять наилучшее равновесие.

Я снял зажимы, поднял мешки с балластом на вершину стены, чтобы не было слышно звука падения, и запустил двигатель. Машина продвинулась вперед на несколько дюймов, так что ее наклонило к внешней стороне стены. Я перенес свой вес на переднюю часть платформы, и мы начали наше падение вниз под острым углом. Секунда увеличила угол обзора, и без дальнейших церемоний мы скользнули в темноту. Затем, поднимаясь по ходу движения, когда двигатель заработал на полную мощность, мы повернули и вскоре направились прямо к Илсину.

Путешествие было коротким — всего несколько минут. Казалось, что совсем не прошло времени, пока мы не увидели под собой отблески огней, а рядом с ними - большое количество людей, собранных в боевом порядке. Мы замедлили ход и стали спускаться. Толпа хранила гробовое молчание, но когда мы были среди них, нам не нужно было говорить, что это было не из-за недостатка сердца или радости. Пожатие их рук, когда они окружали нас, и преданность, с которой они целовали руки и ноги как воеводе, так и его дочери, были для меня достаточным доказательством, даже если бы я сам не разделил их благодарной радости.

Посреди всего этого низкий, строгий голос Рука, пробившегося вперед рядом с Владыкой, произнес:

“Сейчас самое время атаковать Башню. Вперед, братья, но молча. Пусть не будет слышно ни звука, пока вы не окажетесь у ворот; затем разыграйте свою маленькую комедию с убегающими мародерами. И для них в Тауэре это не будет комедией. Яхта полностью готова к утру, мистер Сент-Леджер, на случай, если я не выйду из схватки, если прибудут "синие куртки". В таком случае вам придется управлять ею самостоятельно. Храни тебя Бог, моя госпожа; и тебя тоже, воевода! Вперед!”

В призрачном молчании маленькая мрачная армия двинулась вперед. Рук и сопровождавшие его люди исчезли в темноте в направлении гавани Илсин.

ПО СЦЕНАРИЮ ВОЕВОДЫ ПЕТРА ВИССАРИОНА,

7 июля 1907 года.

Когда я отправлялся в свое путешествие домой, я понятия не имел, что оно закончится так странно. Даже у меня, который с детства жил в водовороте приключений, интриг или дипломатии — как бы это ни называлось, — управления государством и войны, были причины удивляться. Я, конечно, думал, что, когда запирался в своей комнате в отеле в Илсине, у меня наконец будет время, пусть и короткое, побыть в тишине. Все время моих длительных переговоров с представителями различных национальностей мне приходилось находиться в напряжении; то же самое происходило и на обратном пути домой, чтобы в последний момент что-нибудь не случилось, что помешало бы моей миссии. Но когда я оказался в безопасности на своей родной Земле Голубых гор и положил голову на подушку, где рядом со мной могли быть только друзья, я подумал, что смогу забыть обо всем.

Но проснуться с грубым зажатием рта рукой и почувствовать, что меня крепко сжимает столько рук, что я не могу пошевелить ни конечностью, было ужасным потрясением. Все, что было дальше, было похоже на ужасный сон. Меня завернули в огромный ковер так плотно, что я едва могла дышать, не говоря уже о том, чтобы кричать. Множество рук подняли его через окно, которое, как я слышал, для этой цели мягко открывали и закрывали, и отнесли на лодку. Снова подняли на какие-то носилки, на которых меня перенесли на большое расстояние, но со значительной скоростью. Снова подняли и протащили через специально приоткрытую дверь — я услышал лязг, когда она закрылась за мной. Затем ковер убрали, и я оказалась, все еще в ночной рубашке, посреди кольца мужчин. Их было десятка два, все турки, все крепкие на вид, решительные мужчины, вооруженные до зубов. Моя одежда, которую забрали из моей комнаты, была брошена рядом со мной, и мне велели одеваться. Когда турки выходили из комнаты, похожей на склеп, где мы тогда находились, последний из них, по—видимому, какой—то офицер, сказал:

“Если ты закричишь или произведешь хоть какой-нибудь шум, находясь в этой Башне, ты умрешь раньше времени!” Вскоре мне принесли немного еды и воды, а также пару одеял. Я завернулся в них и проспал до раннего утра. Принесли завтрак, и те же люди вошли гуськом. В присутствии них все тот же офицер сказал:

“ Я дал инструкции, что, если вы произведете какой-либо шум или выдадите свое присутствие кому-либо за пределами этой Башни, ближайший к вам человек должен немедленно утихомирить вас своим ятаганом. Если ты пообещаешь мне, что будешь вести себя тихо, пока находишься в Башне, я смогу несколько расширить твои свободы. Ты обещаешь? Я пообещал, как он хотел; не было необходимости применять какие-либо более строгие меры заключения. Любой шанс на побег заключался в том, чтобы предоставить мне максимальную свободу. Хотя меня увезли с такой секретностью, я знал, что вскоре начнется погоня. Поэтому я ждал со всем терпением, на какое был способен. Мне разрешили подняться на верхнюю платформу — соображение, вызванное, я убежден, желанием моих похитителей обеспечить себе комфорт, а не мне.

Это было не очень ободряюще, потому что днем я убедился, что даже более молодому и активному человеку, чем я, совершенно невозможно взобраться на стену. Они были построены как тюрьма, и кошка не смогла бы проникнуть когтями между камнями. Я смирился со своей судьбой, насколько мог. Завернувшись в одеяло, я легла и посмотрела на небо. Я хотела увидеть его, пока могла. Я как раз засыпал — невыразимая тишина этого места нарушалась лишь время от времени какими—нибудь замечаниями моих похитителей из комнат подо мной, — когда прямо надо мной возникло странное явление - явление настолько странное, что я сел и уставился на него расширенными глазами.

По верхушке башни, на некотором возвышении, медленно и бесшумно проплыла огромная платформа. Хотя ночь была темной, там, где я находился в пустоте Башни, было настолько темнее, что я действительно мог видеть то, что находилось надо мной. Я знал, что это самолет, один из которых я видел в Вашингтоне. В центре сидел мужчина за рулем, а рядом с ним молчаливо маячила фигура женщины, закутанной в белое. Мое сердце забилось сильнее, когда я увидел ее, потому что фигурой она была чем-то похожа на мою Теуту, но шире, менее стройная. Она наклонилась, и до меня донесся шепот “Шшш!”. Я ответил тем же. После чего она встала, и мужчина спустил ее в Башню. Тогда я увидел, что это была моя дорогая дочь, которая пришла таким чудесным образом, чтобы спасти меня. С бесконечной поспешностью она помогла мне застегнуть на талии пояс, прикрепленный к веревке, которая была обмотана вокруг нее; и затем мужчина, который был гигантом как по силе, так и по росту, поднял нас обоих на платформу самолета, который он привел в движение без малейшего промедления.

Через несколько секунд, так и не обнаружив моего побега, мы мчались к морю. Перед нами были огни Илсина. Однако, прежде чем добраться до города, мы спустились в окружении небольшой армии моих соплеменников, которые были готовы наступать на Безмолвную Башню, чтобы там, в случае необходимости, силой спасти меня. В случае такой борьбы у меня было бы мало шансов выжить. К счастью, однако, преданность и мужество моей дорогой дочери и ее галантного спутника предотвратили такую необходимость. Мне было странно обнаружить такой радостный прием среди моих друзей, выраженный в таком напряженном молчании. Не было времени на комментарии, понимание или задавание вопросов — я был вынужден принять все как есть и ждать более подробных объяснений.

Это произошло позже, когда мы с дочерью смогли поговорить наедине.

Когда экспедиция выступила против Безмолвной Башни, мы с Теутой отправились в ее палатку, и с нами пришел ее гигантский спутник, который, казалось, не устал, но почти погрузился в сон. Когда мы вошли в палатку, над которой на небольшом расстоянии стоял на страже кордон наших горцев, он сказал мне:

“ Могу я попросить вас, сэр, извинить меня на время и позволить воеводину объяснить вам суть дела? Я знаю, что пока она будет помогать мне, потому что еще так много предстоит сделать, прежде чем мы избавимся от нынешней опасности. Что касается меня, то я почти одолеваем сном. Три ночи я не спал, но все это время много работал и еще больше беспокоился. Я мог бы продержаться дольше; но на рассвете я должен отправиться на турецкий военный корабль, который стоит неподалеку. Она турчанка, хотя и не признается в этом; и именно она привела сюда мародеров, захвативших в плен вашу дочь и вас самих. Мне необходимо уехать, поскольку я лично уполномочен Национальным советом предпринять любые шаги, которые могут оказаться необходимыми для нашей защиты. И когда я уйду, у меня должна быть ясная голова, потому что война может закончиться на этой встрече. Я буду в соседней палатке и сразу же приду, если меня позовут, на случай, если вы пожелаете видеть меня до рассвета.” Тут вмешалась моя дочь:

“ Отец, попроси его остаться здесь. Я уверен, мы не будем мешать ему разговаривать. И, более того, если бы вы знали, сколь многим я обязан ему — его собственной храбрости и силе, — вы бы поняли, насколько безопаснее я чувствую себя, когда он рядом со мной, хотя мы окружены армией наших отважных горцев”.

“ Но, дочь моя, ” сказал я, поскольку все еще пребывал в полном неведении, - между отцом и дочерью есть секреты, которыми никто другой не может поделиться. Кое-что из того, что было, я знаю, но я хочу знать все, и, возможно, было бы лучше, чтобы при этом не присутствовал незнакомец — каким бы доблестным он ни был и в какой бы мере мы с ним ни были связаны. К моему удивлению, она, которая всегда уступала моим самым легким желаниям, на самом деле заспорила со мной:

“Отец, есть и другие секреты, которые следует уважать таким же образом. Потерпи меня, дорогой, пока я не расскажу тебе все, и я совершенно уверен, что ты согласишься со мной. Я прошу тебя, отец.

Это решило вопрос, и поскольку я могла видеть, что галантный джентльмен, который спас меня, покачивался на ногах, почтительно ожидая, я сказала ему:

“ Отдохните с нами, сэр. Мы будем охранять ваш сон.

Затем мне пришлось помочь ему, потому что почти в тот же миг он упал, и мне пришлось вести его к коврам, расстеленным на земле. Через несколько секунд он погрузился в глубокий сон. Пока я стоял и смотрел на него, пока не понял, что он действительно спит, я не мог не восхититься щедростью Природы, которая могла поддерживать даже такого человека, как этот, до последнего момента выполнения работы, а затем допустить столь быстрый крах, когда все было закончено, и он мог спокойно отдыхать.

Он, безусловно, был великолепным парнем. Думаю, я никогда в жизни не видел такого прекрасного физически мужчину. И если урок его физиономии верен, он настолько же безупречен внутренне, насколько красив внешне. “ Теперь, ” сказал я Теуте, - мы, в сущности, совершенно одни. Расскажи мне все, что было, чтобы я мог понять.

После чего моя дочь, усадив меня, опустилась рядом со мной на колени и рассказала мне от начала до конца самую чудесную историю, которую я когда-либо слышал или читал. Кое-что из этого я уже знал из более поздних писем архиепископа Палеолога, но обо всем остальном я был невежествен. Далеко на великом Западе, за Атлантикой, и снова на берегу Восточных морей, я был взволнован до глубины души героической преданностью и стойкостью моей дочери, которая ради своей страны подверглась этому страшному испытанию в Склепе; горем нации в связи с сообщением о ее смерти, известие о которой так милосердно и мудро скрывали от меня как можно дольше; слухами о сверхъестественном, которые пустили такие глубокие корни; но до меня не дошло ни слова или намека о человеке, который пересекал орбиту ее жизни, не говоря уже о обо всем, что стало результатом этого. Не знал я и о том, что ее увезли, и о том, что Руперт трижды доблестно спас ее. Неудивительно, что я был столь высокого мнения о нем даже в тот первый момент, когда я его ясно увидел, когда он опустился передо мной на колени и уснул. Да ведь этот человек, должно быть, чудо. Даже наши альпинисты не могли сравниться с ним в выносливости. В ходе своего повествования моя дочь рассказала мне о том, как, устав от долгого ожидания в склепе и проснувшись, обнаружив, что она одна, когда паводок закончился и даже Склеп был затоплен, она искала безопасности и тепла в другом месте; и как она пришла ночью в Замок и обнаружила странного человека в одиночестве. Я сказал: “Это было опасно, дочь, если не сказать неправильно. Человек, каким бы храбрым и преданным он ни был, должен ответить мне — твой отец.” Услышав это, она была очень расстроена и, прежде чем продолжить свой рассказ, крепко обняла меня и прошептала:

“Будь нежен со мной, отец, ибо мне многое пришлось вынести. И будь добр к нему, ибо он хранит мое сердце в своей груди!” Я успокоил ее мягким нажимом — в словах не было необходимости. Затем она рассказала мне о своем браке и о том, как ее муж, поверивший, что она Вампир, решил отдать за нее даже свою душу; и как она в ночь свадьбы оставила его и вернулась в склеп, чтобы доиграть до конца мрачную комедию, которую она взялась разыгрывать до моего возвращения; и как на вторую ночь после свадьбы, когда она была в саду Замка — шла, как она застенчиво сказала мне, посмотреть, все ли в порядке с ее мужем — ее тайно схватили, закутали, связали. , и унесли. Здесь она сделала паузу и сделала отступление. Очевидно, ее охватил страх, что мы с мужем поссоримся, потому что она сказала:

“ Поймите, святой отец, что брак Руперта со мной был во всех отношениях законным и вполне соответствовал нашим обычаям. Перед нашей свадьбой я сказала архиепископу о своем желании. Он, как ваш представитель во время вашего отсутствия, сам согласился и довел этот вопрос до сведения владыки и архимандритов. Все они согласились, потребовав от меня — думаю, очень правильно — священного обещания придерживаться моей самоназначенной задачи. Само бракосочетание было ортодоксальным во всех отношениях, хотя и настолько необычным, что состоялось ночью и в темноте, если не считать огней, установленных ритуалом. Что касается этого, то сам архиепископ, или архимандрит Спазака, который помогал ему, или владыка, который выступал в роли Паранимфа, все или любой из них сообщит вам полную информацию. Ваш представитель навел все справки о Руперте Сент-Леджере, который жил в Виссарионе, хотя он не знал, кто я такой или, с его точки зрения, кем я был. Но я должен рассказать вам о своем спасении.

И она продолжила рассказывать мне о том безрезультатном путешествии ее похитителей на юг; об их недоумении из-за кордона, который Руперт установил при первом же слове об опасности для “дочери нашего лидера”, хотя он мало знал, кто был “лидером” или кто была его “дочерью”; о том, как жестокие мародеры пытали ее, заставляя двигаться быстрее, своими кинжалами; и как ее раны оставляли кровавые следы на земле, когда она проходила мимо; затем о привале в долине, когда мародеры узнали, что их дорога на север под угрозой, если еще не заблокирована; о выборе убийц и их присмотре за ней, пока их товарищи ходили осматривать ситуацию; и о ее доблестном спасении этим благородным человеком, ее мужем — отныне я буду называть его моим сыном, и благодарю Бога за то, что я могу иметь это счастье и эту честь!

Затем моя дочь продолжила рассказывать мне о гонке обратно в Виссарион, когда Руперт шел впереди всех — как и подобает лидеру; о вызове архиепископа и Национального совета; и о том, как они вручили Руперту ханджар нации; о поездке в Илсин и полете моей дочери — и моего сына — на самолете.

Остальное я знал.

Когда она закончила, спящий мужчина зашевелился и проснулся — мгновенно проснулся полностью — верный признак человека, привыкшего к походам и приключениям. С первого взгляда он вспомнил все, что было, и вскочил на ноги. Он почтительно постоял передо мной несколько секунд, прежде чем заговорить. Затем он сказал с открытой, обаятельной улыбкой:

“ Я вижу, сэр, вы все знаете. Я прощен — ради Теуты, а также ради себя самого? К этому времени я тоже был на ногах. Такой человек проникает прямо в мое сердце. Моя дочь тоже поднялась и встала рядом со мной. Я протянул руку и схватил его, который, казалось, прыгнул мне навстречу — так, как может сделать только рука фехтовальщика.

“ Я рад, что ты мой сын! - Сказал я. Это было все, что я мог сказать, и я имел в виду именно это. Мы тепло пожали друг другу руки. Теута была довольна; она поцеловала меня, а затем встала, держа меня за руку одной рукой, в то время как другую руку вложила в руку своего мужа.

Он подозвал одного из часовых снаружи и велел ему попросить капитана Рука подойти к нему. Тот был готов к вызову и сразу же явился. Когда через открытый клапан палатки мы увидели, что он приближается, Руперт — так я должен называть его теперь, потому что так хочет Теута; и мне нравится делать это самому — сказал:

“ Я должен отправиться на борт турецкого судна до того, как оно подойдет к берегу. До свидания, сэр, на случай, если мы больше не встретимся. Последние несколько слов он произнес так тихо, что их расслышал только я. Затем он поцеловал свою жену и сказал ей, что рассчитывает вернуться к завтраку, и ушел. Он встретил Рука — я еще не привык называть его капитаном, хотя, по правде говоря, он вполне этого заслуживает — на краю кордона часовых, и они вместе быстро направились к порту, где стояла яхта, над которой поднимался пар.

КНИГА VII

ВОЗДУШНАЯ ИМПЕРИЯ

ИЗ ОТЧЕТА КРИСТОФЕРОСА, ВОЕННОГО ПИСЦА НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА.

7 июля 1907 года.

Когда "Господин Руперт" и капитан Рук подошли на расстояние оклика к странному кораблю, первый приветствовал ее, используя один за другим языки Англии, Германии, Франции, России, Турции, Греции, Испании, Португалии и еще один, которого я не знал; я думаю, это, должно быть, был американский. К этому времени вся линия бастиона была покрыта рядом турецких лиц. Когда господин по-турецки позвал капитана, тот подошел к открытому трапу и встал там. На нем была форма турецкого военно—морского флота - в этом я готов поклясться, — но он сделал вид, что не понял сказанного; после чего Господин снова заговорил, но на этот раз по-французски. Я привожу точную запись состоявшегося разговора, в котором никто другой не участвовал. Я стенографировал слова обоих по мере их произнесения:

Господин. - Вы капитан этого корабля?

Капитан. - Я.

Господин. - К какой национальности вы принадлежите?

Капитан. “ Это не имеет значения. Я капитан этого корабля.

Господин. “ Я имел в виду ваш корабль. Под каким национальным флагом он?

Капитан (бросая взгляд поверх верхней корзины). “Я не вижу, чтобы развевался какой-либо флаг”.

Господин. - Я так понимаю, что как командир, вы можете позволить мне подняться на борт с двумя моими спутниками?

Капитан. - Могу, если будет сделан соответствующий запрос!

Господин (снимая фуражку). “Прошу вас быть любезным, капитан. Я представитель и аккредитованное должностное лицо Национального совета Страны Голубых гор, в водах которой вы сейчас находитесь; и от их имени я прошу об официальном собеседовании по неотложным вопросам”.

Турок, который, должен сказать, был до сих пор в высшей степени вежлив, отдал какую-то команду своим офицерам, после чего были спущены трапы и помост, а на сходнях расставлены люди, как это обычно бывает при приеме на военном корабле почетного гостя.

Капитан. — Добро пожаловать, сэр, — вам и двум вашим спутникам, - как вы пожелаете.

Господин поклонился. Наш вспомогательный трап был мгновенно установлен, и спустили шлюпку. Господин и капитан Рук, взяв меня с собой, вошли в лодку и поплыли к военному кораблю, где все мы были с почетом приняты. На борту находилось огромное количество людей, как солдат, так и моряков. Это больше походило на военную экспедицию, чем на боевой корабль в мирное время. Когда мы ступили на палубу, моряки и морские пехотинцы, которые все были вооружены как на учениях, предъявили оружие. Господин первым направился к капитану, а мы с капитаном Руком последовали за ним. Заговорил Господин:

“Я Руперт Сент-Леджер, подданный его Британского Величества, в настоящее время проживающий в Виссарионе, в Стране Голубых гор. В настоящее время я уполномочен действовать от имени Национального совета по всем вопросам. Вот мое удостоверение! С этими словами он протянул капитану письмо. Она была написана на пяти разных языках — балканском, турецком, греческом, английском и французском. Капитан внимательно прочитал его от начала до конца, на мгновение забыв, что, по-видимому, не смог понять вопрос господаря, заданный на турецком языке. Затем он ответил:

“ Я вижу, документ готов. Могу я спросить, по какому вопросу вы хотели меня видеть?

Господин. “Вы здесь на военном корабле в водах Голубых гор, но у вас нет флага ни одной нации. Вы послали вооруженных людей на берег в своих лодках, совершив тем самым акт войны. Национальный совет Страны Голубых гор требует знать, какой нации вы служите и почему таким образом нарушаются обязательства по международному праву”.

Капитан, казалось, ждал продолжения, но Господин хранил молчание; после чего заговорил первый.

Капитан. “ Я несу ответственность перед своими—начальниками. Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос.

Господин немедленно заговорил в ответ.

Господин. “Тогда, сэр, вы, как командир корабля — и особенно военного корабля — должны знать, что, нарушая таким образом национальные и морские законы, вы и все, кто находится на борту этого корабля, виновны в акте пиратства. Это даже не пиратство в открытом море. Вы не просто находитесь в территориальных водах, вы вторглись в национальный порт. Поскольку вы отказываетесь сообщить национальность вашего корабля, я принимаю, как, по-видимому, и вы, свой статус пирата и в надлежащее время буду действовать соответствующим образом ”.

Капитан (с явной враждебностью). “Я принимаю ответственность за свои собственные действия. Не соглашаясь с вашим утверждением, я говорю вам сейчас, что какие бы действия вы ни предприняли, они будут осуществляться на ваш страх и риск и на страх вашего Национального совета. Более того, у меня есть основания полагать, что мои люди, отправленные на берег для несения специальной службы, были заперты в башне, которую видно с корабля. Этим утром перед рассветом с того направления была слышна стрельба, откуда, как я понимаю, на них было совершено нападение. Они, будучи всего лишь небольшим отрядом, возможно, были убиты. Если это так, я говорю вам, что вы и ваш жалкий маленький народ, как вы его называете, заплатите такие кровавые деньги, о которых вы никогда не думали. Я несу за это ответственность, и, клянусь Аллахом! будет великая месть. У вас нет во всем вашем флоте — если у вас вообще есть флот — сил справиться даже с одним таким кораблем, как этот, который всего лишь один из многих. Мои пушки будут направлены на Илсин, с этой целью я и прибыл на берег. Вы и ваши спутники можете беспрепятственно вернуться в порт; это связано с белым флагом, который вы поднимаете. Пятнадцать минут вернут вас туда, откуда вы пришли. Идите! И помните: что бы вы ни делали среди своих горных ущелий, в море вы не сможете даже защититься”.

Господин (медленно и звенящим голосом). “У Страны Голубых гор есть свои укрепления на море и суше. Ее жители знают, как защитить себя”.

Капитан (вынимая часы). “Сейчас почти пять склянок. С первым ударом шести склянок наши пушки откроют огонь”.

Господин (спокойно). “ Мой последний долг предупредить вас, сэр, и всех на этом корабле, что многое может случиться еще до первого удара шести склянок. Будьте вовремя предупреждены и откажитесь от этого пиратского нападения, сама угроза которого может стать причиной большого кровопролития”.

Капитан (яростно). “Вы смеете угрожать мне и, более того, команде моего корабля? Говорю вам, на этом корабле мы едины; и последний человек погибнет, как и первый, прежде чем это предприятие провалится. Вперед!”

С поклоном господин повернулся и спустился по трапу, мы последовали за ним. Через пару минут яхта была на пути в порт.

ИЗ ДНЕВНИКА РУПЕРТА.

10 июля 1907 года.

Когда мы повернули к берегу после моей бурной беседы с пиратским капитаном — сейчас я не могу называть его иначе, - Рук отдал приказы квартирмейстеру на мостике, и "Леди" взяла курс немного севернее порта Илсин. Сам Рук отправился на корму, в рулевую рубку, взяв с собой нескольких человек.

Когда мы были совсем рядом со скалами — вода здесь настолько глубока, что опасности нет, — мы сбавили ход, просто дрейфуя на юг, в сторону порта. Я сам находился на мостике и мог видеть все палубы. Я также мог видеть приготовления, происходящие на военном корабле. Иллюминаторы были открыты, и большие орудия на башнях были опущены для боя. Когда мы поравнялись с военным кораблем правым бортом, я увидел, как открылась рулевая рубка по левому борту, и люди Рука вытащили нечто, похожее на огромного серого краба, которого с помощью снастей из рулевой рубки мягко спустили в море. Расположение яхты скрывало операцию от глаз военного корабля. Двери снова закрылись, и скорость яхты начала ускоряться. Мы вбежали в порт. У меня было смутное представление, что Рук задумал какой-то отчаянный проект. Не зря же он держал рулевую рубку на замке из-за этого таинственного краба.

По всему фасаду собралась огромная толпа нетерпеливых мужчин. Но они предусмотрительно оставили маленький мол у южного входа, на котором стояла маленькая башенка, на круглой вершине которой было установлено сигнальное ружье, предоставленное в мое личное пользование. Когда меня высадили на этот пирс, я прошел до конца и, поднявшись по узкой лестнице внутри, вышел на покатую крышу. Я встал, так как был полон решимости показать туркам, что я не боюсь за себя, поскольку они поймут, когда начнется бомбардировка. Оставалось всего несколько минут до рокового часа — шести склянок. Но все равно я был почти в отчаянии. Было ужасно думать обо всех этих беднягах в городе, которые не сделали ничего плохого и которые должны были быть уничтожены в ходе предстоящего кровожадного, бессмысленного нападения. Я поднял бинокль, чтобы посмотреть, как идут приготовления на военном корабле.

Когда я посмотрел, у меня на мгновение возник страх, что у меня ухудшается зрение. В какой-то момент я сфокусировал бинокль на палубе военного корабля и мог разглядеть каждую деталь, пока артиллеристы ждали команды начать обстрел из огромных барбетных орудий. В следующее мгновение я не увидел ничего, кроме пустого моря. Затем, в следующее мгновение, корабль был таким же, как прежде, но детали были размыты. Я оперся на сигнальную пушку и посмотрел снова. Прошло не более двух, максимум трех секунд. На данный момент корабль был полностью в поле зрения. Пока я смотрел, она как-то странно вздрогнула, сначала носом, потом кормой, а потом вбок. Это было похоже на то, как крысу трясут в зубах опытного терьера. Затем она замерла, единственное безмятежное существо, которое можно было увидеть, потому что море вокруг нее, казалось, дрожало маленькими независимыми водоворотами, как когда вода разбивается без направляющего ее течения.

Я продолжал смотреть, и когда палуба была или казалась совершенно спокойной — поскольку дрожащая вода вокруг корабля продолжала попадаться мне на глаза сквозь внешние лучи линз, — я заметил, что ничто не шевелится. Все люди, стоявшие у орудий, лежали; люди в боевых топах наклонились вперед или назад, и их руки беспомощно свисали. Повсюду царило запустение - в том, что касалось жизни. Даже маленький бурый медвежонок, сидевший на пушке, которую приводили в боевое положение, выпрыгнул или упал на палубу и лежал там, растянувшись, — и неподвижно. Было очевидно, что могучему военному кораблю был нанесен какой-то ужасный удар. Не сомневаясь и не задумываясь, почему я так поступил, я перевел взгляд туда, где лежала"Леди", теперь левым бортом внутрь, в устье гавани. Теперь у меня был ключ к разгадке того, как Рук обошелся с большим серым крабом.

Оглядевшись, я увидел сразу за гаванью тонкую полоску рассекающей воду воды. С каждым мгновением это становилось все заметнее, пока над водой не поднялся стальной диск со стеклянными глазами, которые блестели в лучах солнца. Он был размером с пчелиный улей и имел подобную ему форму. Он тянулся по прямой к корме яхты. В тот же момент, повинуясь какой-то команде, отданной так тихо, что я ее не расслышал, матросы спустились вниз - все, за исключением нескольких человек, которые начали открывать наружные двери по левому борту рулевой рубки. Снасть была спущена через открытый проход на той стороне, и человек стоял на большом крюке на нижнем конце, балансируя, повиснув на цепи. Через несколько секунд он вынырнул снова. Цепь натянулась, и огромный серый краб поднялся над краем палубы и был втянут в рулевую рубку, двери которой были закрыты, пропустив внутрь лишь нескольких человек.

Я ждал, совершенно спокойно. Через несколько минут капитан Рук в своей форме вышел из рулевой рубки. Он сел в маленькую лодку, которую тем временем специально спустили на воду, и поплыл к ступеням на молу. Поднявшись по ним, он подошел прямо к сигнальной вышке. Поднявшись и встав рядом со мной, он отдал честь.

“ Ну? - Спросил я.

“Все в порядке, сэр”, - ответил он. “Я думаю, у нас больше не будет проблем с этой партией. Вы предупредили того пирата — я хотел бы, чтобы он на самом деле был чистым, честным, прямолинейным пиратом, а не жалким турецким подонком, каким он был, — что что-то может произойти до первого удара шести склянок. Что ж, кое-что произошло, и для него и всей его команды эти шесть склянок никогда не прозвучат. Итак, Господь сражается за Крест против Полумесяца! Бисмиллах. Аминь!” Он произнес это явно формально, как бы декламируя ритуал. В следующее мгновение он продолжил в совершенно практичной, общепринятой манере, которая была для него обычной:

- Могу я попросить вас об одолжении, мистер Сент-Леджер?

“Тысяча, мой дорогой Рук”, - сказал я. “Вы не можете просить меня о чем-либо, чего я не могу добровольно предоставить. И я говорю в рамках моего поручения Национального совета. Сегодня ты спас Илсин, и Совет в свое время поблагодарит тебя за это.

“ Я, сэр? ” переспросил он с выражением удивления на лице, которое казалось вполне искренним. “ Если вы так думаете, то я в полной заднице. Когда я проснулся, я испугался, что вы можете отдать меня под трибунал!

“ Тебя под трибунал! За что? - Спросил я, удивленный в свою очередь.

“ За то, что заснул на посту, сэр! И дело в том, что я был измотан атакой на Безмолвную Башню прошлой ночью, и когда у вас было интервью с пиратом — все добрые пираты, простите меня за богохульство! Аминь! — и я понял, что все идет гладко, зашел в рулевую рубку и сделал сорок морганий”. Он произнес все это, даже не шевельнув веком, из чего я заключил, что он хотел, чтобы с моей стороны соблюдалась абсолютная тишина. Пока я прокручивал это в уме, он продолжал:

“ Касаясь этой просьбы, сэр. Когда я оставлю вас и воеводу — и воеводину, конечно, — в Виссарионе вместе с теми, кого вы пожелаете взять с собой, могу ли я ненадолго вернуть яхту сюда? Я скорее думаю, что предстоит провести большую уборку, и команда "Леди" во главе со мной - именно те люди, которые это сделают. К вечеру мы вернемся к ручью.

- Поступайте так, как считаете нужным, адмирал Рук, - сказал я.

-Адмирал?

“ Да, адмирал. В настоящее время я могу сказать это только ориентировочно, но я уверен, что завтра Национальный совет подтвердит это. Боюсь, старый друг, что ваша эскадра пока будет только вашим флагманом, но позже мы, возможно, добьемся большего успеха.

- Пока я адмирал, ваша честь, у меня не будет другого флагмана, кроме “Леди". Я не молод, но, молод или стар, мой вымпел не должен развеваться ни над какой другой палубой. Теперь, еще одно одолжение, мистер Сент-Леджер? Это следствие первого, поэтому я, не колеблясь, спрашиваю. Могу ли я назначить лейтенанта Десмонда, моего нынешнего первого помощника, командовать линкором? Конечно, сначала он будет командовать только призовым экипажем, но в таком случае он справедливо будет ожидать подтверждения своего звания позже. Пожалуй, мне лучше сказать вам, сэр, что он очень способный моряк, сведущий во всех науках, относящихся к боевому кораблю, и воспитанный в первом военно-морском флоте мира.

“ Непременно, адмирал. Думаю, я могу обещать вам, что ваша кандидатура будет утверждена.

Больше мы не произнесли ни слова. Я вернулся с ним на его лодке к "Леди", которую подвели к причальной стенке, где нас встретили бурными аплодисментами.

Я поспешил к своей Жене и воеводе. Рук, подозвав к себе Десмонда, поднялся на мостик "Леди", который развернулся и на огромной скорости направился к линкору, который уже дрейфовал на север с приливом.

ИЗ ОТЧЕТА КРИСТОФЕРОСА, ПИСЦА НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА СТРАНЫ ГОЛУБЫХ ГОР.

8 июля 1907 года.

Заседание Национального совета 6 июля было лишь продолжением заседания, состоявшегося перед спасением воеводы Виссариона, поскольку члены Совета в течение прошедшей ночи находились в замке Виссариона. Когда рано утром они встретились, все ликовали; потому что поздно ночью из Ильсина загорелся пожарный сигнал с радостной вестью о том, что воевода Петр Виссарион был в безопасности, его с большой отвагой спасли на самолете его дочь и господин Руперт, как его называют люди - мистер Руперт Сент Леджер, как он называется по своему британскому имени и ученой степени.

Пока заседал Совет, пришло известие, что большая опасность для города Илсин предотвращена. Военное судно, не признававшее своей национальности и, следовательно, считавшееся пиратским, угрожало обстрелять город; но незадолго до времени, установленного для исполнения ее угрозы, оно было до такой степени потрясено каким-то подводным средством, что, хотя само оно, по-видимому, не пострадало, на борту не осталось никого живого. Так Господь хранит Своих! Рассмотрение этого, а также другого инцидента было отложено до прибытия воеводы и господаря Руперта, которые вместе с ними уже направлялись сюда.

ТО ЖЕ САМОЕ (ПОЗЖЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ).

Совет возобновил свое заседание в четыре часа. Воевода Петр Виссарион и воеводин Теута прибыли с “Господарем Рупертом”, как называют его горцы (мистер Руперт Сент Леджер), на бронированной яхте, которую он называет Леди. Национальный совет выразил большое удовольствие, когда воевода вошел в зал, в котором заседал Совет. Он, казалось, был очень доволен оказанным ему приемом. Мистера Руперта Сент-Леджера, по прямому желанию Совета, попросили присутствовать на заседании. Он занял место в конце зала и, казалось, предпочел остаться там, хотя Председатель Совета попросил его сесть во главе стола с ним самим и воеводой.

Когда формальности таких Советов были завершены, воевода вручил президенту меморандум со своим отчетом о секретной миссии при иностранных дворах от имени Национального совета. Затем он подробно объяснил для различных членов Совета общие результаты своей миссии. Результат, по его словам, был абсолютно удовлетворительным. Везде его принимали с исключительной вежливостью и благожелательно выслушивали. Несколько держав, с которыми проводились консультации, задержались с предоставлением окончательных ответов, но это, как он объяснил, было неизбежно вызвано новыми соображениями, вытекающими из международных осложнений, которые повсеместно рассматривались во всем мире как “балканский кризис”. Однако со временем (продолжал воевода) эти вопросы стали настолько очевидными, что позволили ожидающим Державам сформировать определенное суждение — которое, конечно, они ему не объявляли — относительно их собственных конечных действий. Конечным результатом — если на этом начальном этапе можно так назвать такое предварительное изложение их собственной позиции в каждом конкретном случае — было то, что он вернулся, полный надежды (основанной, можно сказать, на оправданном личном убеждении), что Великие державы всего мира — Севера, Юга, Востока и Запада — полностью сочувствовали Стране Голубых гор в ее стремлении сохранить свою свободу. “Для меня также большая честь, - продолжил он, - передать вам, Великому Совету нации, заверения в защите от недостойной агрессии со стороны соседних государств, обладающих в настоящее время большей силой”.

Пока он говорил, господин Руперт написал несколько слов на полоске бумаги, которую отправил Президенту. Когда воевода закончил говорить, воцарилось продолжительное молчание. Председатель встал и, помолчав, сказал, что Совет хотел бы заслушать мистера Руперта Сент-Леджера, у которого есть сообщение относительно некоторых недавних событий.

Мистер Руперт Сент-Леджер поднялся и сообщил, что, поскольку Совет доверил ему спасение воеводы Петра из Виссариона, он с помощью Воеводина осуществил побег воеводы из Башни Молчания; также, что после этого счастливого события горцы, которые окружили Башню большим кордоном, как только стало известно, что воевода был заключен в ней, ночью взяли ее штурмом. Поскольку мародеры, использовавшие его как убежище, оказали решительное сопротивление, никто из них не сбежал. Затем он рассказал, как добивался встречи с капитаном странного военного корабля, который, не поднимая никакого флага, вторгся в наши воды. Он попросил Президента вызвать меня, чтобы зачитать отчет об этой встрече. Повинуясь его указаниям, я так и сделал. Согласный ропот Совета показал, насколько глубоко они одобряют слова и действия мистера Сент-Леджера.

Когда я вернулся на свое место, мистер Сент-Леджер описал, как незадолго до времени, установленного ”капитаном пиратов" — так он назвал его, как и все выступавшие впоследствии, — военный корабль потерпел подводную аварию, которая оказала разрушительное воздействие на всех находившихся на его борту. Затем он добавил некоторые слова, которые я привожу дословно, поскольку уверен, что другие когда-нибудь захотят запомнить их в точности:

“Кстати, Президент и лорды Совета, полагаю, я могу попросить вас утвердить капитана Руки с бронированной яхты "Леди" адмиралом Эскадры Страны Голубых гор, а также капитана (предварительно) Десмонда, покойного первого лейтенанта "Леди", в командовании вторым военным кораблем нашего флота — пока еще безымянным судном, чей бывший капитан угрожал обстрелять Илсин. Милорды, адмирал Рук сослужил большую службу Стране Голубых гор и заслуживает всего наилучшего в ваших руках. Я уверен, что в его лице вы получите великого чиновника. Тот, кто до своего последнего вздоха будет служить тебе хорошо и преданно”.

Сев, Президент вынес на рассмотрение Совета резолюции, которые были приняты путем аккламации. Адмиралу Руку было поручено командование военно-морским флотом, а капитан Десмонд подтвердил свое назначение на должность капитана нового корабля, который, согласно последующему решению, был назван "Господарь Руперт".

Поблагодарив Совет за удовлетворение его просьбы и за большую честь, оказанную ему присвоением имени кораблю, мистер Сент-Леджер сказал:

Могу ли я попросить, чтобы бронированная яхта “Леди” была принята вами, Национальным советом, от имени нации в качестве подарка от воеводина Теуты во имя дела свободы?"

В ответ на бурные приветствия Совета, с которыми был принят великолепный подарок, господин Руперт-мистер Сент Леджер поклонился и тихо вышел из комнаты.

Поскольку повестка дня встречи не была подготовлена, на какое-то время воцарилось не молчание, а много индивидуальных бесед. Посреди этого поднялся воевода, после чего воцарилось строгое молчание. Все с напряженным нетерпением слушали, пока он говорил.

“Президент и Лорды Совета, архиепископ и Владыка, я вряд ли проявил бы свое уважение, если бы не постеснялся рассказать вам при первой же представившейся мне возможности о некоторых вопросах, касающихся в первую очередь меня лично, но которые в ходе недавних событий стали влиять на дела нации. Пока я этого не сделаю, я не буду чувствовать, что выполнил долг, давно возложенный на вас или ваших предшественников на этом посту, и я надеюсь, вы позволите мне сказать, что я сдерживался только в целях управления государством. Могу ли я попросить вас вернуться со мной в памяти к 1890 году, когда началась наша борьба против османской агрессии, позже столь успешно завершившаяся. Мы были тогда в отчаянном положении. Наши финансы были настолько на исходе, что мы не могли купить даже того хлеба, в котором нуждались. Более того, мы не могли обеспечить за счет Национальной казны то, чего нам хотелось больше, чем хлеба, — современное эффективное оружие; ибо люди могут переносить голод и при этом хорошо сражаться, что славное прошлое нашей страны доказывало снова, и снова, и снова. Но когда наши враги вооружены лучше, чем мы, наказание ужасно для такой маленькой по численности нации, как наша, какими бы храбрыми ни были их сердца. В этом проливе мне самому пришлось тайно собрать достаточную сумму денег, чтобы закупить необходимое нам оружие. С этой целью я обратился за помощью к крупному торговцу-принцу, которому была известна наша нация, а также я сам. Он встретил меня с тем же великодушием, которое проявлял по отношению к другим борющимся национальностям на протяжении своей долгой и почетной карьеры. Когда я заложил ему в залог свои собственные владения, он пожелал разорвать эти узы, и только под давлением он пошел навстречу моим желаниям в этом отношении. Лорды Совета, именно на его деньги, щедро авансированные таким образом, мы приобрели оружие, которым мы отвоевали нашу свободу.

“Не так давно этот благородный купец — и здесь, я надеюсь, вы простите меня за то, что я так тронут, что, возможно, кажусь страдающим из-за недостатка уважения к этому великому Совету — этот благородный купец перешел на его счет, оставив своему ближайшему родственнику королевское состояние, которое он накопил. Всего несколько часов назад этот достойный родственник благодетеля нашей нации сообщил мне, что в своей последней воле он тайно завещал мне все те состояния, которых я давным-давно лишился по прошествии времени, поскольку не смог выполнить условия моего добровольного обязательства. Мне грустно думать, что мне пришлось так долго держать вас в неведении о добрых мыслях, желаниях и деяниях этого великого человека.

Но именно по его мудрому совету, подкрепленному моим собственным суждением, я промолчал; ибо, по правде говоря, я, как и он, боялся, что в наши беспокойные времена какой-нибудь сомневающийся дух за пределами наших границ или даже внутри них может усомниться в честности моих намерений ради общественного блага, потому что я больше не был тем, чье все состояние было вложено в наши пределы. Этот принц-купец, великий англичанин Роджер Мелтон — да будет его имя навсегда выгравировано в сердцах нашего народа! — хранил молчание всю свою жизнь и повелел другим, пришедшим после него, хранить в секрете от людей Голубых гор тайный заем, выданный мне от их имени, чтобы в их глазах я, стремившийся быть их другом и помощником, не заслужил дурной репутации. Но, к счастью, он предоставил мне возможность оправдаться в ваших глазах. Более того, договорившись о том, чтобы мне — при определенных обстоятельствах, которые произошли, — были возвращены поместья, которые первоначально принадлежали мне, я больше не имею чести отдавать то, что мог, национальному делу. Все это теперь принадлежит ему, ибо на его деньги — и только на его — было закуплено наше национальное вооружение.

“ Его достойного родственника вы уже знаете, ибо он не только находится среди вас много месяцев, но и уже оказал вам хорошую услугу лично. Это был тот, кто, как могучий воин, откликнулся на призыв Владыки, когда на мой дом обрушилось несчастье из-за захвата врагами моей дорогой дочери, воеводы Теуты, которую вы храните в своих сердцах; кто с отборным отрядом наших братьев преследовал мародеров и себя самого, совершив дерзкий поступок, о котором впоследствии будут петь поэты, спас ее, когда казалось, что сама надежда мертва, из их безжалостных рук и вернул ее к нам; кто понес достойное наказание негодяям, которые осмелились напасть на нас. так обидеть ее. Это был тот, кто позже вытащил меня, вашего слугу, из тюрьмы, где другая банда турецких негодяев держала меня в плену; спас меня с помощью моей дорогой дочери, которую он уже освободил, в то время как при мне были документы международной секретности, о которых я уже сообщил вам — спас меня, пока я еще не подвергся унизительному обыску.

Помимо этого, теперь вы знаете то, о чем я находился в частичном неведении: как он, благодаря мастерству и преданности вашего нового адмирала, уничтожил гекатомбу наших злобных врагов. Вы, получившие в дар нации великолепный маленький военный корабль, который уже олицетворяет новую эру в военно-морском вооружении, можете понять великодушную щедрость человека, восстановившего обширные владения моего Дома. По пути сюда из Илсина Руперт Сент—Леджер ознакомил меня с условиями доверия своего благородного дяди, Роджера Мелтона, и — поверьте мне, он поступил так великодушно, с радостью, превосходящей мою собственную, - вернул последнему мужчине из рода Виссарионов все наследство благородного рода.

“ А теперь, милорды члены Совета, я перехожу к другому вопросу, в котором я нахожусь в некотором затруднении, поскольку я осознаю, что в некоторых отношениях вы на самом деле знаете об этом больше, чем даже я сам. Это касается брака моей дочери с Рупертом Сент-Леджером. Мне известно, что этот вопрос был передан вам архиепископом, который, будучи опекуном моей дочери во время моего отсутствия на службе нации, хотел получить ваше разрешение, поскольку до моего возвращения он был уверен в ее безопасности. Это было так не из-за каких-либо моих заслуг, а потому, что она лично взялась за выполнение задачи почти невероятной сложности на благо нашей нации. Милорды, будь она ребенком другого отца, я бы превозносил до небес ее храбрость, ее самоотверженность, ее верность земле, которую она любит. Почему же тогда я должен стесняться говорить о ее деяниях в подобающих выражениях, если это мой долг, моя слава - чтить их так высоко, как никто другой в этой стране? Я не посрамлю ее — или даже себя — молчанием, когда долг заставляет меня говорить как воеводу, как доверенного представителя нашего народа, как отца. Пройдут века, и верные мужчины и женщины нашей Страны Голубых Гор будут воспевать ее деяния в песнях и рассказывать о них в историях. Ее имя, Теута, уже священное в этих краях, где оно принадлежало великой королеве и почиталось всеми мужчинами, отныне будет почитаться как символ и вид женской преданности. О, милорды, мы идем по жизненному пути, лучшие из нас лишь недолгое время маршируют при солнечном свете между мраком и унынием, и именно во время этого марша нас должны судить о будущем. Эта храбрая женщина завоевывала рыцарские шпоры не хуже любого паладина древности. Так что, прежде чем она сможет соединиться с достойным ее человеком, вы, в ваших руках безопасность и честь Государства, должны дать свое согласие. Тебе было дано судить о достоинствах этого доблестного англичанина, ныне моего сына. Вы судили о нем тогда, еще до того, как увидели его доблесть, силу и мастерство, проявленные во имя национального дела. Вы рассудили мудро, о, братья мои, и от всего благодарного сердца я благодарю вас всех за это. Он вполне оправдал ваше доверие своими последующими поступками. Когда, повинуясь призыву Владыки, он поджег нацию и окружил наши границы стальным кольцом, он сделал это, не подозревая, что на карту поставлено самое дорогое для него в мире. Он спас честь и счастье моей дочери и обеспечил ее безопасность актом доблести, который превосходит все, описанные в истории. Он взял мою дочь с собой, чтобы унести меня из Башни Молчания на крыльях воздуха, когда у земли не было для меня возможности обрести свободу — у меня, у которого даже тогда были документы, касающиеся других наций, которые Султан охотно купил бы за половину своей империи.

Отныне для меня, лорды Совета, этот храбрый человек всегда должен быть сыном моего сердца, и я верю, что от его имени мои собственные внуки смогут сохранить в светлой чести имя, которое в славные дни былых времен прославили мои отцы. Если бы я знал, как достойно отблагодарить вас за ваш интерес к моему ребенку, я бы отдал вам в знак благодарности всю свою душу”.

Речь воеводы была воспринята с почестями Голубых гор — обнажением и поднятием рук.

ИЗ ДНЕВНИКА РУПЕРТА.

14 июля 1907 года.

Почти неделю мы ждали какого-нибудь сообщения из Константинополя, полностью ожидая либо объявления войны, либо какого-нибудь запроса, сформулированного так, чтобы война стала неизбежным результатом. Национальный совет остался в Виссарионе в качестве гостей воеводы, которому, в соответствии с завещанием моего дяди, я приготовился передать все его владения. Кстати, поначалу он не хотел соглашаться, и только когда я показала ему письмо дяди Роджера и заставила прочитать Акт о передаче имущества, подготовленный заранее мистером Трентом, он позволил мне убедить его. Наконец он сказал:

“Поскольку вы, мои добрые друзья, так договорились, я должен согласиться, пусть это будет только во исполнение пожеланий умерших. Но помни, я делаю это только сейчас, оставляя за собой свободу уйти позже, если я того пожелаю ”.

Но Константинополь молчал. Вся эта гнусная схема была одним из “подстроенных заданий”, которые являются частью грязной работы определенного уровня государственного управления - быть принятым в случае успеха; быть отвергнутым в случае неудачи.

Дело обстояло так: Турция бросила кости — и проиграла. Ее люди были мертвы; ее корабль конфискован. Всего через десять дней после того, как военный корабль был брошен вместе со всеми живыми существами — то есть со всем, что было живым, — со сломанной шеей, как сообщил мне Рук, когда он спустил корабль по реке и поставил его в док за бронированными воротами, — мы увидели статью в "Рома", скопированную из "Константинополь джорнэл" от 9 июля:

“ПОТЕРЯ ОСМАНСКОГО БРОНЕНОСЦА Со ВСЕМ ЭКИПАЖЕМ.

“В Константинополе получено известие о полной потере со всем экипажем одного из новейших и лучших боевых кораблей турецкого флота —"Махмуд", капитан Али Али, который затонул во время шторма в ночь на 5 июля на некотором расстоянии от Кабреры, на Балеарских островах. Выживших не было, и никакие обломки не были обнаружены кораблями, пришедшими на помощь, — "Пера и "Мустафа" — или поступали сообщения откуда-либо вдоль берегов островов, на которых были проведены тщательные поиски. ”Махмуд" был укомплектован двумя людьми, поскольку на его борту находился полный дополнительный экипаж, отправленный в образовательный круиз на самом прекрасно оснащенном с научной точки зрения военном корабле, находящемся на службе в водах Средиземного моря".

Когда мы с воеводой обсудили этот вопрос, он сказал:

“В конце концов, Турция - проницательная держава. Похоже, она определенно знает, когда ее бьют, и не намерена делать так, чтобы плохое казалось еще хуже в глазах мира ”.

Что ж, это плохой ветер, который никому не приносит добра. Поскольку "Махмуд" был потерян у берегов Балеарских островов, это не мог быть он, который высадил мародеров на берег и направил свои большие пушки на Ильсин. Следовательно, мы исходим из того, что последний, должно быть, был пиратом, и поскольку мы захватили его брошенным в наших водах, теперь он наш во всех отношениях. Как бы то ни было, он наш и является первым кораблем своего класса во флоте Голубых гор. Я склонен думать, что даже если бы это был — или остается до сих пор — турецкий корабль, адмирал Рук не был бы склонен отпускать его. Что касается капитана Десмонда, я думаю, он бы просто сошел с ума, если бы ему такое хотя бы предложили.

Будет жаль, если у нас возникнут еще какие-нибудь неприятности, потому что жизнь здесь для всех нас теперь очень счастливая. Воевода, я думаю, похож на человека во сне. Теута идеально счастлива, и приятно думать о настоящей привязанности, которая возникла между ними, когда она познакомилась с тетей Джанет. Я написал о ней Тевте, чтобы, когда они встретятся, моя жена по какой-либо неосторожности не получила и не причинила никакой боли. Но как только Теута увидела ее, она подбежала прямо к ней, подняла на свои сильные молодые руки и, подняв ее, как поднимают ребенка, поцеловала. Затем, усадив ее на стул, с которого она встала, когда мы вошли в комнату, она опустилась перед ней на колени и уткнулась лицом ей в колени. Лицо тети Джанет было напряженным; я и сам не мог сказать, что преобладало в первый момент - удивление или радость. Но мгновение спустя в этом не могло быть никаких сомнений. Казалось, она сияла от счастья. Когда Теута опустилась перед ней на колени, она смогла только сказать:

“Моя дорогая, моя дорогая, я рад! Жена Руперта, мы с тобой, должно быть, очень любим друг друга”. Видя, что они смеются и плачут в объятиях друг друга, я подумал, что лучше уйти и оставить их одних. И я тоже не чувствовал себя ни капельки одиноким, когда был вне поля их зрения. Я знал, что там, где были эти две дорогие женщины, найдется место и для моего собственного сердца.

Когда я вернулся, Теута сидела на коленях у тети Джанет. Это показалось пожилой даме довольно грандиозным, потому что Теута - такое великолепное создание, что даже когда она сидит у меня на коленях и я мельком вижу нас в каком-нибудь зеркале, я не могу не заметить, какая она благородно сложенная девушка.

Моя жена вскочила, как только увидела меня, но тетя Джанет крепко прижала ее к себе и сказала:

“ Не шевелись, дорогая. Для меня такое счастье, что ты рядом. Руперт всегда был моим ‘маленьким мальчиком’, и, несмотря на то, что он такой гигант, он такой спокойный. И поэтому ты, которую он любит, должна быть моей маленькой девочкой — несмотря на всю твою красоту и силу — и сидеть у меня на коленях, пока ты не сможешь поместить туда малышку, которая будет дорога всем нам и которая позволит мне снова почувствовать свою молодость. Когда я впервые увидел тебя, я был удивлен, потому что каким-то образом, хотя я никогда тебя не видел и даже не слышал о тебе, мне показалось, что я знаю твое лицо. Садись, где стоишь, дорогая. Это всего лишь Руперт, и мы оба любим его.

Тевта взглянула на меня, густо покраснев, но сидела тихо и прижала седую голову старой леди к своей юной груди.

ЗАМЕТКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

8 июля 1907 года.

Раньше я думал, что всякий раз, когда Руперт женится или начнет свой путь к этому с помолвки, я буду встречать его будущую жену с той же привязанностью, которую всегда испытывал к нему самому. Но теперь я знаю, что на самом деле у меня на уме была ревность, и что я действительно боролся со своими собственными инстинктами и притворялся перед самим собой, что я не ревную. Если бы у меня когда-либо была хоть малейшая мысль, что она будет хоть сколько-нибудь похожа на Теуту, такого рода чувства никогда бы даже не зародились. Неудивительно, что мой дорогой мальчик влюблен в нее, потому что, по правде говоря, я сам влюблен в нее. Не думаю, что я когда-либо встречал существо — я имею в виду женщину, конечно, — обладающее таким количеством великолепных качеств. Я почти боюсь сказать это, чтобы это не показалось мне неправильным; но я думаю, что она так же хороша как женщина, как Руперт как мужчина. И что еще я могу сказать? Я думал, что люблю ее, доверяю ей и знаю ее как можно лучше, до сегодняшнего утра.

Я был в своей комнате, как ее до сих пор называют. Ибо, хотя Руперт и говорит мне по секрету, что по завещанию его дяди все поместье Виссариона, Замок и все остальное, действительно принадлежит воеводе, и хотя воеводу убедили принять эту должность, он (воевода) не позволит ничего менять. Он даже не услышит ни слова о том, что я уезжаю, или меняю комнату, или что-то в этом роде. И Руперт поддерживает его в этом, и Теута тоже. Так что же мне делать, кроме как позволить дорогим людям поступать по-своему?

Итак, этим утром, когда Руперт был с воеводой на заседании Национального совета в Большом зале, Теута подошла ко мне и (закрыв дверь и заперев ее на засов, что меня немного удивило) подошла, опустилась на колени рядом со мной и уткнулась лицом мне в колени. Я погладил ее по прекрасным черным волосам и сказал:

“ В чем дело, Теута, дорогая? Какие-нибудь неприятности? И почему ты заперла дверь на засов? Что-нибудь случилось с Рупертом? Когда она подняла взгляд, я увидел, что ее прекрасные черные глаза со звездочками в них были полны еще не пролитых слез. Но она улыбнулась сквозь них, и слезы не пролились. Когда я увидела ее улыбку, на сердце у меня стало легче, и я сказала, не подумав: “Слава Богу, дорогая, с Рупертом все в порядке”.

- Я тоже благодарю Бога, дорогая тетя Джанет! - тихо сказала она, и я обнял ее и положил ее голову себе на грудь.

“ Продолжай, дорогая, - сказал я. “ расскажи мне, что тебя беспокоит? На этот раз я увидел, как по ее щекам потекли слезы, когда она опустила голову и спрятала от меня свое лицо.

— Боюсь, я обманул вас, тетя Джанет, и вы не сможете меня простить.

“Спаси тебя Господь, дитя!” Я сказал: “Нет ничего, что ты могла бы сделать, чего я не смог бы и не простил бы. Не то чтобы ты когда-либо совершал что-то низкое, потому что это единственное, что трудно простить. Скажи мне теперь, что тебя беспокоит”.

Она бесстрашно посмотрела мне в глаза, на этот раз только со следами слез, которые были раньше, и гордо сказала:

“ Ничего низкого, тетя Джанет. Дочь моего отца добровольно не стала бы такой. Я не думаю, что она смогла бы. Более того, если бы я когда—нибудь совершила что—нибудь подлое, меня бы здесь не было, потому что ... потому что... я никогда бы не стала женой Руперта!”

“ Тогда в чем дело? Расскажи своей старой тете Джанет, дорогуша. Она ответила мне другим вопросом:

- Тетя Джанет, вы знаете, кто я и как я впервые встретила Руперта?

“ Вы — воеводина Теута Виссарион, дочь воеводы, или, скорее, вы были ею; теперь вы миссис Руперт Сент-Леджер. Потому что он все еще англичанин и верный подданный нашего благородного короля.

“Да, тетя Джанет, - сказала она, “ я такая и горжусь этим - горжусь больше, чем была бы, будь я моей тезкой, которая в старые времена была королевой. Но как и где я впервые увидела Руперта? Я не знала и откровенно сказала ей об этом. Поэтому она сама ответила на свой вопрос:

“ Впервые я увидел его ночью в его собственной комнате. В глубине души я знал, что во всем, что бы она ни сделала, не было ничего плохого, поэтому я сидел молча, ожидая, что она продолжит:

“Я был в опасности и смертельно боялся. Я боялся, что могу умереть — не то чтобы я боялся смерти — и я хотел помощи и тепла. Я была одета не так, как сейчас!”

В тот момент до меня дошло, откуда мне знакомо ее лицо, даже когда я увидел его в первый раз. Я хотел помочь ей избавиться от смущающей части ее самоуверенности, поэтому сказал:

“Дорогуша, мне кажется, я знаю. Скажи мне, дитя, ты наденешь платье ... платье ... костюм, который был на тебе в ту ночь, и позволишь мне увидеть тебя в нем? Это не просто праздное любопытство, дитя мое, но нечто гораздо, гораздо большее, чем такое праздное безрассудство.

“ Подождите меня минутку, тетя Джанет, ” сказала она, вставая. “ Я ненадолго. Затем она вышла из комнаты.

Через несколько минут она вернулась. Ее вид, возможно, напугал бы некоторых людей, потому что она была одета только в саван. Ноги у нее были босые, она прошла по комнате походкой императрицы и остановилась передо мной, скромно опустив глаза. Но когда она подняла глаза и встретилась со мной взглядом, по ее лицу пробежала улыбка. Она снова бросилась передо мной на колени и, обняв меня, сказала:

“ Я боялся, что могу напугать тебя, дорогая. Я знал, что могу правдиво заверить ее в этом, поэтому приступил к делу:

“Не беспокойся, моя дорогая. Я не робкая по натуре. Я происхожу из боевого рода, породившего героев, и я принадлежу к семье, наделенной даром Ясновидения. Чего нам бояться? Мы знаем! Более того, я видел тебя в этом платье раньше. Теута, я видел, как вы с Рупертом поженились! На этот раз она сама казалась смущенной.

“ Видел, как мы поженились! Как, черт возьми, тебе удалось там оказаться?

“ Меня там не было. Я прозрел задолго до этого! Скажи мне, дорогая, в какой день или, скорее, в какую ночь ты впервые увидела Руперта? Она печально ответила:

“ Я не знаю. Увы! Я потерял счет дням, пока лежал в могиле, в этом мрачном Склепе.

“ Твоя— твоя одежда была мокрой в ту ночь? - Спросила я.

“ Да. Мне пришлось покинуть Склеп, потому что было сильное наводнение, и церковь была затоплена. Мне пришлось искать помощи — тепла, - потому что я боялся, что могу умереть. О, я не боялся смерти, как я уже говорил вам. Но я взял на себя ужасную задачу, которой поклялся сам. Это было ради моего отца и ради Страны, и я чувствовал, что жить - часть моего долга. И поэтому я продолжал жить, хотя смерть была бы облегчением. Именно для того, чтобы рассказать тебе все об этом, я и пришел сегодня в твою комнату. Но каким ты видел меня — нас—женатыми?

“Ах, дитя мое!” Я ответила: “Это было до того, как состоялась свадьба. На следующее утро после той ночи, когда ты пришел в мокром виде, когда, обеспокоенный жутким сновидением, я пришел посмотреть, не бедствует ли Руперт, я потерял память о своем сне, потому что пол был весь мокрый, и это отвлекло мое внимание. Но позже, на следующее утро после того, как Руперт впервые разжег камин в своей комнате, я рассказала ему, что мне приснилось; потому что, девочка моя дорогая, я видела тебя невестой на той свадьбе, в тонких кружевах на твоей юбке, в цветах апельсина и итерии в твоих черных волосах; и я видела звезды в твоем прекрасном лице — лице, которое я люблю. Но, о, моя дорогая, когда я увидела шруд и поняла, что это может означать, я ожидала увидеть, как черви ползают по твоим ногам. Но попроси своего мужчину рассказать тебе то, что я сказал ему тем утром. Тебе будет интересно узнать, как самые маленькие люди могут узнавать сны. Он когда-нибудь рассказывал тебе что-нибудь об этом?

“ Нет, дорогой, ” просто ответила она. “ Я думаю, возможно, он боялся, что один из нас, если не оба, расстроится, если он это сделает. Видите ли, он вообще ничего не рассказал вам о нашей встрече, хотя я уверен, что он будет рад, когда узнает, что мы оба все знаем об этом и все рассказали друг другу”.

Это было очень мило с ее стороны и очень заботливо во всех отношениях, поэтому я сказал то, что, по моему мнению, понравилось бы ей больше всего, то есть правду:

“Ах, девочка, вот какой должна быть жена — что должна делать жена. Руперт благословлен и счастлив, что его сердце в твоих руках”.

По добавившейся теплоте ее поцелуя я понял, что мои слова ей понравились.

Письмо от Эрнеста Роджера Хэлбарда Мелтона, Хамкрофт, Салоп, Руперту Сент-Леджеру, Виссарион, Страна Голубых гор.

29 июля 1907 года.

Мой дорогой кузен Руперт,

Мы слышали такие восторженные отзывы о Виссарионе, что я выезжаю, чтобы повидаться с вами. Поскольку вы сами теперь землевладелец, вы поймете, что мой приезд - не совсем удовольствие. На самом деле, это прежде всего долг. Когда мой отец умрет, я стану главой семьи, членом которой был дядя Роджер, с которым мы состояли в родстве. Поэтому вполне естественно, что я должен знать кое-что о ветвях нашей семьи и об их Родословных. Я не даю вам времени на долгие предупреждения, поэтому выезжаю немедленно — фактически, я прибуду почти сразу после этого письма. Но я хочу застать вас за вашими фокусами. Я слышал, что девочки из Blue Mountaineer - настоящие персики, так что не отсылай их всех прочь, когда услышишь, что я приезжаю!

Пришлите мне навстречу яхту в Фиуме. Я слышал, у вас в Виссарионе есть всевозможные суда. Макскелпи, я слышал, сказал, что вы приняли ее как королеву; так что я надеюсь, вы окажете достойную услугу одному из ваших соплеменников, к тому же будущему Главе Дома. Я не возьму с собой большой свиты. Меня не сделал миллиардером старина Роджер, так что могу взять только моего скромного "человека Пятницу", которого зовут Дженкинсон, и к тому же кокни. Так что не носи с собой слишком много золотых кружев и ятаганов с бриллиантовыми рукоятями, как подобает хорошему парню, иначе он захочет самого худшего — чтобы его ножи были изрезаны. Тот старый образок Рук, который приходил за мисс Макси., и которого я случайно увидел у адвоката, мог бы увести меня из Фиуме. Старый джентльмен, действующий в парламенте, мистер Бингем Трент (полагаю, к этому времени он уже написал это слово через дефис) сказал мне, что мисс Максвелл сказала, что он “заставил ее гордиться”, когда она перешла под его опеку. Я буду во Фьюме вечером в среду и остановлюсь в "Европе", которая, как мне сказали, наименее неприличная гостиница в этом месте. Так что вы знаете, где меня найти, или любой из ваших сопровождающих демонов может знать, на случай, если я подвергнусь “замене обслуживания”.

Твой любящий кузен,

Эрнест Роджер Хэлбард Мелтон.

Письмо адмирала Рук господарю Руперту.

1 августа 1907 года.

Сэр,

В соответствии с вашим недвусмысленным указанием встретиться с мистером Эрнестом Р. Х. Мелтоном во Фьюме и в точности доложить вам о том, что произошло, “ничего не утаивая”, — как вы помните, вы сказали, я прошу доложить.

Я привел паровую яхту "Трент" во Фьюме и прибыл туда утром в четверг. В 11.30 вечера я пошел встречать поезд из Сент-Питера, который отправлялся в 11.40. Он прибыл как раз в тот момент, когда часы начали бить полночь. Мистер Мелтон был на борту, а с ним его камердинер Дженкинсон. Я должен сказать, что он, казалось, был не очень доволен своим путешествием и выразил большое разочарование тем, что не застал вашу честь ожидающей его. Я объяснил, как вы велели, что вы должны были присутствовать вместе с воеводой Виссарионом и владыкой на Национальном совете, который заседал в Плазаце, или что в противном случае вы бы доставили себе удовольствие встретиться с ним. Я, конечно, зарезервировал для него комнаты (апартаменты принца Уэльского) в отеле Re d'Ungheria и ждал экипаж, который владелец предоставил для принца Уэльского, когда тот останавливался там. Мистер Мелтон взял с собой своего камердинера (на козлах), а я последовал за ним в"Штадтвагене" с багажом. Когда я приехал, то засталметрдотеля в ступоре беспокойства. Английский дворянин, по его словам, во всем находил недостатки и обращался к нему на языке, к которому тот не привык. Я успокоил его, сказав, что незнакомец, вероятно, не привык к иностранным обычаям, и заверив его, что ваша честь полностью доверяет ему. Он заявил, что удовлетворен и счастлив этим заверением. Но я заметил, что он быстро передал все в руки метрдотеля, сказав ему удовлетворить милорда любой ценой, а затем уехал по каким-то срочным делам в Вену. Умный человек!

Я принял распоряжения мистера Мелтона относительно нашего утреннего путешествия и спросил, не желает ли он чего-нибудь. Он просто сказал мне:

“Все прогнило. Иди к черту и закрой за собой дверь!” Его слуга, который кажется очень порядочным малым, хотя он тщеславен, как павлин, и говорит с ужасающим акцентом кокни, спустился вслед за мной по коридору и объяснил “от себя”, как он выразился, что его хозяин, “мистер Эрнест”, был расстроен долгим путешествием и что я не должен возражать. Я не хотел ставить его в неловкое положение, поэтому объяснил, что не возражаю ни против чего, кроме желания вашей чести; что паровая яхта будет готова в 7 часов утра; и что с этого времени я буду ждать в отеле, пока мистер Мелтон не соблаговолит отправиться, чтобы доставить его на борт.

Утром я дождался, пока пришел некто Дженкинсон и сказал мне, что мистер Эрнест начнет в десять. Я спросил, будет ли он завтракать на борту; он ответил, что возьмет свой набор для приготовления кофе в отеле, но завтрак на борту.

Мы выехали в десять и отправились на электрическом катере в Трент, который лежал на дорогах, окутанный паром. По его приказу на борт подали завтрак, и вскоре он поднялся на мостик, где я командовал. Он привел с собой своего человека Дженкинсона. Увидев меня там и (я полагаю) не понимая, что я командир, он бесцеремонно приказал мне подняться на палубу. Действительно, он назвал место гораздо ниже. Я сделал знак молчать рулевому за рулем, который отпустил спицы и, как я опасался, собирался сделать какое-нибудь дерзкое замечание. Дженкинсон вскоре присоединился ко мне и сказал, чтобы как-то объяснить невежливость своего хозяина (которой он явно стыдился), если не в качестве извинения:

- Губернатор сегодня утром чертовски взволнован.

Когда мы увидели Меледу, мистер Мелтон послал за мной и спросил, где мы должны приземлиться. Я сказал ему, что, если он не желает обратного, мы должны бежать в Виссарион; но что мои инструкции заключались в том, чтобы высадиться в любом порту, который он пожелает. После чего он сказал мне, что хотел бы переночевать в каком-нибудь месте, где он мог бы увидеть какую-нибудь “жизнь”. Он с удовольствием добавил что-то, что, я полагаю, показалось ему шутливым, о моей способности “тренировать” его в таких вопросах, поскольку, несомненно, даже “такой старый пройдоха, как ты”, все еще имеет некоторый вкус к хорошеньким девушкам. Я сказал ему так почтительно, как только мог, что у меня нет никаких знаний по таким предметам, которые, возможно, представляли бы какой-то интерес для молодых людей, но не для меня. Больше он ничего не сказал; поэтому, подождав дальнейших распоряжений, но не получив их, я сказал:

- Полагаю, сэр, нам следует обратиться к Виссариону?

“ Беги к дьяволу, если хочешь! ” был его ответ, и он отвернулся. Когда мы прибыли в “крик” Виссариона, он казался гораздо мягче — менее агрессивным в своих манерах; но когда он услышал, что вас задержали в "Плазаке", он снова стал довольно "свежим" — я использую американский термин — человеком. Я очень боялся, что с нами случится серьезное несчастье до того, как мы доберемся до Замка, потому что на пристани была Джулия, жена Майкла, Хозяина Винодельни, которая, как вы знаете, очень красива. Мистер Мелтон, казалось, был очень увлечен ею; и она, польщенная вниманием незнакомого джентльмена и родственницы Вашей чести, отбросила в сторону сдержанность большинства женщин Блу Маунтин. После чего мистер Мелтон, забывшись, заключил ее в объятия и поцеловал. Мгновенно поднялся шум. Присутствовавшие горцы выхватили свои ножи, и почти в тот же миг среди нас, казалось, наступила внезапная смерть. К счастью, мужчины ждали, пока Майкл, который только что появился на причальной стенке, когда произошло это безобразие, выбежал вперед, размахивая ножом над головой и явно намереваясь обезглавить мистера Мелтона. В тот же миг — мне жаль это говорить, потому что это произвело ужасно неприятный эффект — мистер Мелтон в панике упал на колени. Просто в этом была хорошая польза — в том, что была пауза в несколько секунд. В это время маленький камердинер-кокни, в котором есть сердце мужчины, буквально прорвался вперед и встал перед своим хозяином в боксерской позе, выкрикивая:

’ Эй, да ладно вам, старина! Он еще не протянул руку. Он нежно поцеловал девушку, как сделал бы любой мужчина. Если хочешь отрезать кому-то голову, отрежь мою. Я не афрайд!” В этом была такая неподдельная отвага, и это составляло такой разительный контраст с трусливым поведением собеседника (простите меня, ваша честь, но вы хотите знать правду!), что я был рад, что он тоже англичанин. Горцы распознали его дух и отдали честь своими ручными ножами, даже Майкл был среди них. Слегка повернув голову, маленький человек сказал яростным шепотом:

“Вставай, хозяин! Вставай, или они тебя порежут! ”А вот и мистер Рук; он проведет вас через это".

К этому времени мужчины вняли доводам разума, и когда я напомнил им, что мистер Мелтон - двоюродный брат вашей чести, они отложили свои ножны и принялись за работу. Я попросил мистера Мелтона следовать за мной и повел нас к Замку.

Когда мы приблизились к главному входу во внутренний двор, обнесенный стеной, мы обнаружили там большое количество собравшихся слуг, а вместе с ними и множество горцев, которые держали организованную охрану по всему замку с момента похищения Воеводина. Поскольку и ваша честь, и воевода были в отъезде на площади, охрана на время была удвоена. Когда вошел дворецкий и встал в дверях, слуги несколько расступились, а горцы отступили в дальние стороны и углы двора. Воеводин, конечно, был проинформирован о приезде гостя (вашего двоюродного брата) и вышел встретить его по старому обычаю Голубых гор. Поскольку Ваша честь прибыла в Голубые горы совсем недавно и с тех пор не было случая проиллюстрировать этот обычай, поскольку воевода был в отъезде, а воеводин на тот момент считался мертвым, возможно, я, проживший здесь так долго, могу объяснить:

Когда в старый дом в Блу—Маунтин приходит гость, которому хотят оказать честь, Леди, как в просторечии называют хозяйку дома, сама выходит встретить гостя у двери - или, скорее,снаружи, — чтобы она могла сама провести его внутрь. Это красивая церемония, и говорят, что в старину, в царские времена, монарх всегда придавал ей большое значение. Обычай таков, что, когда она подходит к почетному гостю (он не обязательно должен быть королевской крови), она склоняется — или, правильнее сказать, становится на колени — перед ним и целует его руку. Историки объяснили, что символизм заключается в том, что женщина, проявляя послушание своему мужу, как это всегда делают замужние женщины Голубых гор, подчеркивает это послушание гостю своего мужа. Этот обычай всегда соблюдается с максимальной официальностью, когда молодая жена впервые принимает гостя, особенно того, кого ее муж желает почтить своим присутствием. Воеводина, конечно, знала, что мистер Мелтон - ваш родственник, и, естественно, пожелала сделать церемонию награждения как можно более заметной, чтобы открыто продемонстрировать свое понимание ценности своего мужа.

Когда мы вошли во внутренний двор, я, конечно, сдержался, потому что эта честь сугубо индивидуальна и никогда не распространяется на кого-либо другого, каким бы достойным он ни был. Естественно, мистер Мелтон не знал правил этикета в данной ситуации, и поэтому его нельзя винить. Он взял с собой своего камердинера, когда, увидев, что кто-то направляется к двери, вышел вперед. Я думал, он бросится к тому, кто его встречал. Это, хотя и не входило в ритуал, было бы естественным для молодого родственника, желающего оказать честь невесте своего хозяина, и любому было бы понятно и простительно. В то время мне это не пришло в голову, но позже я подумал, что, возможно, он тогда еще не слышал о женитьбе вашей чести, о чем, я надеюсь, вы, отдавая справедливость молодому джентльмену, будете иметь в виду при рассмотрении этого вопроса. К несчастью, однако, он не проявлял такого рвения. Напротив, он, казалось, специально демонстрировал безразличие. Мне самому показалось, что он, видя, что кто-то хочет над ним подзадориться, воспользовался, как он считал, безопасной возможностью восстановить о себе хорошее мнение, которое, должно быть, было значительно подорвано в эпизоде с женой Винного мастера.

Воеводина, несомненно, желая, ваша честь, придать новый лоск своему приему, надела костюм, который теперь полюбил весь ее народ и который он принимает как церемониальное одеяние. На ней был саван. Он тронул сердца всех нас, кто смотрел на него, и мы оценили, что его надели по такому случаю. Но мистеру Мелтону, казалось, было все равно. Когда он приблизился, она начала опускаться на колени и уже стояла на коленях, когда он был в нескольких ярдах от нее. Там он остановился и повернулся, чтобы поговорить со своим камердинером, приставил к глазу подзорную трубу и огляделся вокруг, с головы до ног - действительно, везде, кроме Знатной Дамы, которая стояла перед ним на коленях, ожидая, чтобы поприветствовать его. Я мог видеть в глазах тех горцев, которые находились в пределах моего поля зрения, растущую враждебность; поэтому, надеясь скрыть любое подобное выражение, которое, как я знал, нанесло бы вред Вашей Чести и воеводину, я посмотрел всем окружающим прямо в их лица с неподвижным хмурым выражением, которое, действительно, они, казалось, поняли, поскольку восстановили и на время сохранили свое обычное полное достоинства спокойствие. Могу я сказать, что Воеводин чудесно перенес это испытание. Ни одно человеческое существо не могло видеть, что она была в какой-либо степени огорчена или даже удивлена. Мистер Мелтон стоял, оглядываясь по сторонам, так долго, что у меня было достаточно времени, чтобы восстановить свое собственное спокойствие. Наконец к нему, казалось, вернулось осознание того, что кто-то его ждет, и он неторопливо направился вперед. В его движении было столько дерзости — заметьте, не той дерзости, которая должна была казаться таковой, — что горцы начали красться вперед. Когда он приблизился к Воеводине и она протянула руку, чтобы пожать его, он выставил вперед один палец! Я слышал, как тяжело дышат мужчины, оказавшиеся теперь совсем рядом, потому что я тоже двинулся вперед. Я подумал, что было бы неплохо быть поближе к вашему гостю, чтобы с ним ничего не случилось. Воеводина все еще сохраняла великолепное самообладание. Подняв палец, протянутый гостем, с таким почтением, словно это была рука короля, она наклонила голову и поцеловала его. Теперь, исполнив долг вежливости, она собиралась встать, когда он сунул руку в карман и, вытащив соверен, протянул его ей. Его камердинер вытянул руку вперед, как будто хотел отдернуть ее, но было слишком поздно. Я уверен, ваша честь, что это не было намеренным оскорблением. Он, несомненно, думал, что оказывает любезность того рода, который обычен в Англии, когда “дают чаевые” экономке. Но все равно, для человека в ее положении это было оскорблением, открытым и безошибочным. Так это было воспринято горцами, чьи ножи сверкнули как один. На секунду это было воспринято так даже Воеводиной, которая с покрасневшим лицом и пылающими красным звездочками на глазах вскочила на ноги. Но в эту секунду она взяла себя в руки, и, судя по всему, ее праведный гнев прошел. Наклонившись, она взяла руку своего гостя и подняла ее — вы же знаете, какая она сильная, — и, держа ее в своей, повела его к двери, говоря:

“Добро пожаловать, родственник моего мужа, в дом моего отца, который в настоящее время также принадлежит моему мужу. Оба опечалены тем, что из-за долга, отозвавшего их на время, они не могут быть здесь, чтобы помочь мне поприветствовать вас”.

Я говорю вам, ваша честь, что это был урок самоуважения, который любой, кто это видел, никогда не сможет забыть. Что касается меня, то это заставляет мою плоть, несмотря на мои годы, трепетать от восторга, а мое сердце подпрыгивать.

Позвольте мне, как верному слуге, имеющему многолетний опыт, предположить, что вашей чести, по—видимому, — по крайней мере, на данный момент - неизвестно ничего из того, о чем я сообщил, как вы и хотели, чтобы я это сделал. Будьте уверены, что воеводина расскажет вам от ее имени все, что она хотела бы, чтобы вы знали. И такая скрытность с вашей стороны должна способствовать ее счастью, даже если это не помогло вам самому.

Чтобы вы могли узнать все, как вы желали, и чтобы у вас было время приучить себя к тому поведению, которое вы сочтете наилучшим, я немедленно отправляю это вам курьером флота. Если бы самолет был здесь, я бы взял его сам. Я вскоре уезжаю отсюда, чтобы дождаться прибытия сэра Колина в Отранто.

Верный слуга Вашей чести,

Рук.

ЗАМЕТКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

9 августа 1907 года.

Мне кажется очень провидческим, что Руперта не было дома, когда приехал этот ужасный молодой человек Эрнест Мелтон, хотя, возможно, если бы Руперт присутствовал, он не осмелился бы вести себя так плохо. Конечно, я все слышала об этом от служанок; Теута никогда не раскрывала мне рта на эту тему. С его стороны было достаточно плохо и глупо пытаться поцеловать такую порядочную молодую женщину, как Джулия, которая на самом деле так же хороша, как золото, и так же скромна, как одна из наших горских девушек; но подумать только, что он оскорбил Теуту! Маленькая бестия! Можно подумать, что идиот-чемпион из экваториальной психушки должен знать лучше! Если бы Майкл, Винный мастер, хотел убить его, интересно, что бы сделали мой Руперт и ее друзья? Я искренне благодарен, что его там не было. И я также благодарен, что меня там тоже не было, потому что я должен был выставить себя напоказ, а Руперту бы это не понравилось. Он — маленький зверек! по самому платью, которое было на милой девушке, можно было понять, что в ней есть что-то исключительное. Но по одной причине мне хотелось бы увидеть ее. Они говорят мне, что в своем истинном достоинстве она была подобна королеве и что ее смирение при приеме родственника своего мужа стало уроком для каждой женщины в Стране. Я должен быть осторожен и не дать Руперту понять, что я слышал об этом инциденте. Позже, когда все уляжется и молодого человека благополучно увезут, я расскажу ему об этом. Мистер Рук — я бы сказал, лорд верховный адмирал Рук — должно быть, действительно замечательный человек, раз так держал себя в узде; ибо, судя по тому, что я слышал о нем, в молодости он, должно быть, был хуже старого Моргана Панамского. Мистер Эрнест Роджер Хэлбард Мелтон из Хамкрофта, штат Калифорния, мало кто знает, насколько близок он был к тому, чтобы тоже “провалиться в тартарары”.

К счастью, я услышал о его встрече с Теутой до того, как он пришел навестить меня, потому что я вернулся со своей прогулки только после того, как он приехал. Благородный пример Теуты был передо мной, и я решил, что тоже буду проявлять хорошие манеры при любых обстоятельствах. Но я не знал, насколько он подлый. Подумайте о том, как он сказал мне, что положение Руперта здесь, должно быть, является большим источником гордости для меня, которая была его гувернанткой в детской. Сначала он сказал “няня”, но потом запнулся, словно что-то вспомнив. Рад сообщить, что я и бровью не повел. Какое счастье, что дяди Колина здесь не было, потому что я искренне верю, что, если бы он был, он бы сам совершил “прилепление к китаю". Мастеру Эрнесту едва удалось спастись, потому что только сегодня утром Руперт получил сообщение, отправленное из Гибралтара, в котором говорилось, что он прибывает со своими соплеменниками и что они не сильно отстают от его письма. Он заедет в Отранто на случай, если кто-нибудь переправит его на Виссарион. Дядя рассказал мне все о том, как этот молодой негодяй показал ему один палец в кабинете мистера Трента, хотя, конечно, он не показал этому негодяю, что заметил это. Я не сомневаюсь, что, когда он все-таки прибудет, этот молодой человек, если он все еще здесь, поймет, что ему придется вести себя прилично, хотя бы только ради сэра Колина.

ТО ЖЕ САМОЕ (ПОЗЖЕ).

Я едва успел закончить писать, когда наблюдатель на вышке объявил, что Teuta, как Руперт называет свой аэроплан, был замечен над горами со стороны Плазака. Я поспешил посмотреть, как он подъезжает, потому что еще не видел его на “аэро”. Мистер Эрнест Мелтон тоже подошел. Теута, конечно, опередил всех нас. Кажется, она инстинктивно знает, когда приедет Руперт.

Это было, конечно, чудесное зрелище - видеть, как маленький самолетик с распростертыми крыльями, как у птицы в полете, проплывает высоко над горами. Был встречный ветер, и они боролись с ним; иначе у нас не было бы времени добраться до башни до прибытия.

Однако, когда “аэро” начала снижаться на ближней стороне гор и получила некоторое укрытие от них, ее скорость стала необычайной. Мы, конечно, не могли сказать, с какой скоростью она двигалась, глядя на себя. Но мы получили некоторое представление о скорости, с которой горы и возвышенности, казалось, ускользали у нее из-под ног. Когда она перевалила через предгорья, которые находятся примерно в десяти милях отсюда, она понеслась вперед с такой скоростью, что, казалось, расстояние осталось у нее за спиной. Подойдя совсем близко, она немного приподнялась, пока не оказалась немного выше Башни, к которой подошла прямо, как стрела, выпущенная из лука, и заскользила к своему причалу, остановившись как вкопанная, когда Руперт потянул за рычаг, который, казалось, поворачивал барьер против ветра. Воевода сидел рядом с Рупертом, но я должен сказать, что он, казалось, держался за перекладину перед собой даже крепче, чем Руперт за руль.

Когда они вышли, Руперт приветствовал своего кузена с величайшей добротой и пожелал ему добро пожаловать в Виссарион.

“ Я вижу, - сказал он, - ты познакомился с Теутой. Теперь, если хочешь, можешь поздравить меня.

Мистер Мелтон произнес длинную родомонтаду о ее красоте, но вскоре, запинаясь в своей речи, сказал что-то о том, что появляться в похоронных одеждах - плохая примета. Руперт рассмеялся и, хлопнув его по плечу, ответил:

“Этот узор платья, вероятно, станет национальной одеждой верных женщин Голубых гор. Когда вы узнаете что-нибудь о том, что это платье значит для всех нас в настоящее время, вы поймете. А пока примите во внимание, что в стране нет ни одной души, которая не любила бы это платье и не почитала бы ее за то, что она его носит ”. На что хам ответил:

“ О, в самом деле! Я думал, это была какая-то подготовка к костюмированному балу ”. Комментарий Руперта к этой злорадной речи был (для него) довольно сварливым:

“ Я бы не советовал тебе думать о подобных вещах, Эрнест, пока ты находишься в этой части света. Здесь хоронят людей за гораздо меньшие деньги.

Хама, казалось, что—то поразило — либо то, что сказал Руперт, либо его манера это произносить, - потому что он несколько секунд молчал, прежде чем заговорить.

“ Я очень устала после долгого путешествия, Руперт. Вы с миссис Сент-Леджер не будете возражать, если я пойду в свою комнату и лягу спать? Мой мужчина может попросить чашку чая и бутерброд для меня.

ДНЕВНИК РУПЕРТА.

10 августа 1907 года.

Когда Эрнест сказал, что хочет уйти на пенсию, это было, пожалуй, самое мудрое, что он мог сказать или сделать, и это полностью устраивало нас с Теутой. Я видел, что милая девушка была чем-то взволнована, поэтому подумал, что для нее будет лучше вести себя тихо и не беспокоиться о том, чтобы быть вежливой с Вышибалой. Хотя он мой двоюродный брат, я не могу думать о нем как о ком-то другом. У нас с воеводой были определенные дела, связанные с заседанием Совета, и когда мы закончили, приближалась ночь. Когда я увидел Теуту в наших собственных комнатах, она сразу сказала:

“ Ты не возражаешь, дорогая, если я останусь сегодня у тети Джанет? Она очень расстроена и нервничает, и когда я предложил приехать к ней, она прильнула ко мне и заплакала от облегчения”.

Итак, поужинав с воеводой, я спустился в свои старые покои в Садовой комнате и рано лег спать.

Незадолго до рассвета меня разбудил приход монаха-воина Теофраста, известного гонца, у которого было для меня срочное сообщение. Это было письмо ко мне, которое передал ему Рук. Его предупредили, чтобы он не передавал его ни в какие другие руки, но нашел меня, где бы я ни был, и передал лично. Когда он прибыл в Плазак, я улетел самолетом, так что он вернулся к Виссариону.

Когда я прочитал отчет Рука о отвратительном поведении Эрнеста Мелтона, я был так зол на него, что не могу выразить словами. Действительно, до этого я не думал, что могу сердиться на него, потому что я всегда презирал его. Но это было уже слишком. Однако я осознал мудрость совета Рука и ушел один, чтобы справиться со своим гневом и вновь обрести самообладание. Аэроплан Teuta все еще находился на вышке, поэтому я поднялся один и снял его.

Проехав около ста миль, я почувствовал себя лучше. Бодрящий ветер и быстрое, бодрящее движение вернули мне самообладание, и я почувствовал, что могу справиться с мастером Эрнестом или с чем-то еще, что может вызвать огорчение, не выдавая себя. Поскольку Теута сочла за лучшее промолчать об оскорблении Эрнеста, я почувствовал, что не должен признаваться в этом; но, тем не менее, я решил избавиться от него до того, как наступит день.

Позавтракав, я послал сказать ему через слугу, что иду в его комнаты, и вскоре последовал за посыльным.

Он был в шелковой пижаме, в какую не облачался даже Соломон во всей своей красе. Я закрыл за собой дверь, прежде чем начать говорить. Он слушал, сначала изумленный, затем сбитый с толку, затем разгневанный, а затем съежившийся, как побитая собака. Я почувствовал, что это повод высказаться. Такой надменный осел, как он, который намеренно оскорблял всех, с кем сталкивался, — ибо, если все или какие-либо из его усилий на этом пути были вызваны простым элементарным невежеством, он не годился для жизни, но должен был немедленно замолчать, как современный калибан, — не заслуживал ни жалости, ни пощады. Распространять на него прекрасные чувства, терпимость и тому подобную мягкость значило бы лишать их мир без всякой пользы для кого бы то ни было. Насколько я помню, то, что я сказал, было примерно таким:

“Эрнест, как ты и сказал, ты должен идти, и идти быстро, ты понимаешь. Осмелюсь сказать, вы смотрите на это как на страну варваров и думаете, что любая из ваших высокопарных изысков выплескивается на здешних людей. Что ж, возможно, это так. Несомненно, рельеф местности неровный; горы могут обозначать только ледниковую эпоху; но, насколько я могу судить по некоторым вашим подвигам — ибо я пока узнал лишь малую часть, — вы представляете период гораздо более далекой давности. Вы, кажется, показали нашему народу здесь игривость хулигана на стадии развития Ящера; но Голубые горы, какими бы грубыми они ни были, выросли из первобытной слизи, и даже сейчас люди стремятся к лучшим манерам. Они могут быть грубыми, примитивными, варварскими, стихийными, если хотите, но они не настолько низки, чтобы терпеть ни вашу этику, ни ваш вкус. Мой дорогой кузен, ваша жизнь здесь в опасности! Мне сказали, что вчера, только за сдержанность, проявленную некоторыми оскорбленными горцами по иным причинам, кроме вашей собственной значимости, вы были бы сокращены начальником. Еще один день вашего обворожительного присутствия разрушил бы эту сдержанность, и тогда у нас разразился бы скандал. Я сам здесь новичок — слишком новичок, чтобы позволить себе скандал подобного рода, — и поэтому я не стану задерживать ваш отъезд. Поверьте мне, мой дорогой кузен, Эрнест Роджер Хэлбард Мелтон из Хамкрофта, штат Калифорния, что я безутешен в связи с вашим решением немедленно уехать, но я не могу закрывать глаза на его мудрость. В настоящее время это дело касается исключительно нас самих, и когда вы уедете — если это произойдет немедленно, — все будут соблюдать тишину ради дома, в котором вы являетесь гостем; но если появится время для распространения скандала, вы, живы вы или мертвы, станете посмешищем для Европы. Соответственно, я предвидел ваши пожелания и заказал быстроходную паровую яхту, которая доставит вас в Анкону или в любой другой порт, который вы пожелаете. Яхтой будет командовать капитан Десмонд с одного из наших линкоров — самый решительный офицер, который выполнит любые указания, которые ему могут быть даны. Это обеспечит вашу безопасность на территории Италии. Некоторые из его чиновников организуют для вас специальный экипаж до Флашинга и каюту на пароходе до Куинборо’. Мой человек поедет с вами на поезде и пароходе и проследит, чтобы вам было предоставлено все, что вы пожелаете в виде еды или комфорта. Конечно, ты понимаешь, моя дорогая кузина, что ты моя гостья, пока не прибудешь в Лондон. Я не просил Рука сопровождать тебя, поскольку, когда он поехал тебя встречать, это было ошибкой. В самом деле, для вас могла существовать опасность, о которой я никогда не задумывался, — совершенно ненужная опасность, уверяю вас. Но, к счастью, адмирал Рук, хотя и человек сильных страстей, обладает замечательным самообладанием.

“ Адмирал Рук? ” спросил он. - Адмирал?

“Адмирал, конечно, - ответил я, - но не обычный адмирал, а один из многих. Он the адмирал - лорд-верховный адмирал Страны Голубых гор, единолично контролирующий ее расширяющийся военно-морской флот. Когда с таким человеком обращаются как с камердинером, может быть и так…Но зачем вдаваться в подробности? Все кончено. Я упоминаю об этом только на тот случай, если нечто подобное произойдет с капитаном Десмондом, который моложе и, следовательно,, вероятно, менее склонен к самоограничению.

Я видел, что он усвоил урок, и поэтому больше ничего не говорил на эту тему.

Была еще одна причина его ухода, о которой я не говорил. Сэр Колин Макелпи должен был приехать со своими соплеменниками, и я знал, что ему не нравился Эрнест Мелтон. Я хорошо помнила тот эпизод, когда он протянул палец пожилому джентльмену в кабинете мистера Трента, и, более того, у меня были подозрения, что расстроенность тети Джанет, вероятно, в какой-то мере была вызвана его грубостью, о которой она не хотела говорить. Он действительно невозможный молодой человек, и ему гораздо лучше за пределами этой страны, чем в ней. Если бы он остался здесь, наверняка произошла бы какая-то трагедия.

Я должен сказать, что с чувством значительного облегчения увидел, как яхта выходит из бухты с капитаном Десмондом на мостике и моим кузеном рядом с ним.

Совсем иными были мои чувства, когда час спустя Леди влетела в бухту вместе с лордом верховным адмиралом на мостике и рядом с ним, еще более великолепным и похожим на солдата, чем когда-либо, сэром Колином Макелпи. Мистер Бингем Трент тоже был на мостике.

Генерал был полон энтузиазма по поводу своего полка, поскольку в целом, те, кого он привел с собой, и те, кто заканчивал обучение дома, по численности приближались к полному полку. Когда мы остались одни, он объяснил мне, что все было улажено относительно унтер-офицеров, но что он отложил вопрос об офицерах до тех пор, пока у нас не будет подходящей возможности обсудить этот вопрос вместе. Он объяснил мне свои доводы, которые, безусловно, были простыми и убедительными. Офицеры, по его словам, относятся к другому классу и привыкли к совершенно иному уровню жизни, к обязанностям и удовольствиям. С ними труднее иметь дело и их труднее получить.

“Не было никакого смысла, ” сказал он, - в том, чтобы терпеть множество неудач из-за устаревших представлений о собственной значимости. Для нашей цели нам нужны молодые люди — то есть мужчины не старые, но с некоторым опытом — мужчины, конечно, которые знают, как себя вести, иначе, судя по тому немногому, что я видел о Голубых горцах, они долго бы здесь не продержались, если бы продолжали поступать так, как некоторые из них поступают в других местах. Я начну все так, как ты хочешь, потому что я здесь, мой дорогой мальчик, чтобы остаться с тобой и Джанет, и мы, если это будет дано нам Всевышним, поможем вместе создать новую ‘нацию’ — союзницу Британии, которая будет стоять, по крайней мере, как форпост нашей собственной нации и страж нашей восточной дороги. Когда здесь все наладится с военной точки зрения и пойдет хорошо, я, если вы сможете меня освободить, вернусь в Лондон на несколько недель. Пока я буду там, я подберу много таких офицеров, которые нам нужны. Я знаю, что их будет много. Однако я буду действовать медленно и осторожно, и каждого человека, которого я приведу обратно, мне порекомендует какой-нибудь старый солдат, которого я знаю, и который знает человека, которого он рекомендует, и видел, как он работает. Осмелюсь сказать, у нас будет армия, по своей численности не имеющая себе равных в мире, и, возможно, настанет день, когда ваша старая страна будет гордиться вашей новой. А теперь я ухожу, чтобы убедиться, что все готово для моего народа — теперь уже для вашего народа.

Я позаботился о комфорте членов клана и женщин, но я знал, что старый добрый солдат сам позаботится о том, чтобы его людям было комфортно. Не зря на него смотрели — и продолжают считать — как на генерала, возможно, самого любимого своими людьми во всей британской армии.

Когда он ушел и я осталась одна, мистер Трент, который, очевидно, ждал этой возможности, подошел ко мне. Когда мы заговорили о моем браке и о Теуте, которая, по-видимому, произвела на него огромное впечатление, он вдруг сказал:

“ Я полагаю, мы совершенно одни и нам никто не помешает? Я вызвал этого человека наружу — за моей дверью или рядом со мной всегда стоит часовой, где бы я ни был, — и отдал приказ, чтобы меня не беспокоили, пока я не отдам новых распоряжений. “Если, ” сказал я, “ возникнет что-нибудь срочное или важное, дайте знать воеводину или мисс Макелпи. Если кто-нибудь из них приведет кого-нибудь ко мне, все будет в порядке.

Когда мы остались совсем одни, мистер Трент достал листок бумаги и несколько документов из сумки, которая стояла рядом с ним. Затем он зачитал пункты из квитанции, положив при этом перед собой проверенные документы.

1. Новое завещание, составленное при заключении брака, будет подписано в ближайшее время.

2. Копия акта о передаче имущества Виссариона Питеру Виссариону в соответствии с Завещанием Роджера Мелтона.

3. Отчет о переписке с Тайным советом и последующем разбирательстве.

Взяв последнее имя, он развязал красную ленту и, держа сверток в руке, продолжал:

“Поскольку позже вы, возможно, захотите ознакомиться с деталями Судебного разбирательства, я скопировал различные письма, оригиналы которых надежно хранятся в моем сейфе, где, конечно, они всегда доступны на случай, если они вам понадобятся. Для вашей настоящей информации я дам вам приблизительный обзор Работы, ссылаясь, где это целесообразно, на этот документ.

“Получив ваше письмо с инструкциями относительно Согласия Тайного совета на изменение вами гражданства в соответствии с условиями Завещания Роджера Мелтона, я связался с Секретарем Тайного совета, проинформировав его о вашем желании в надлежащее время натурализоваться в Стране Голубых гор. После нескольких переписок между нами я получил повестку на заседание Совета.

“Я присутствовал, как требовалось, взяв с собой все необходимые документы, и такие, которые, по моему мнению, было бы целесообразно предъявить, если потребуется.

Лорд-президент сообщил мне, что нынешнее заседание Совета было созвано специально по предложению короля, с которым проконсультировались относительно его личных пожеланий по этому вопросу — если таковые у него будут. Затем Президент официально проинформировал меня о том, что все заседания Тайного Совета являются совершенно конфиденциальными и не подлежат разглашению ни при каких обстоятельствах. Он был достаточно любезен, чтобы добавить:

“Обстоятельства этого дела, однако, уникальны; и поскольку вы действуете от имени другого лица, мы сочли целесообразным расширить ваше разрешение в этом вопросе, чтобы позволить вам свободно общаться с вашим доверителем. Поскольку этот джентльмен обосновывается в той части мира, которая была в прошлом и, возможно, будет снова объединена с этой нацией некими общими интересами, Его Величество желает, чтобы мистер Сент-Леджер был уверен в доброй воле Великобритании по отношению к Стране Голубых гор и даже в своем личном удовлетворении тем, что джентльмен столь выдающегося происхождения и такого одобренного личного характера вот-вот станет — в пределах его компетенции — связующим звеном между нациями. С этой целью он любезно объявил, что, если Тайный совет удовлетворит просьбу о денатурализации, он сам подпишет соответствующий патент.

Поэтому Тайный совет провел закрытое заседание, на котором вопрос был обсужден во многих аспектах; и он удовлетворен тем, что изменение не может причинить вреда, но может принести некоторую пользу двум нациям. Таким образом, мы согласились удовлетворить просьбу Заявителя; и вопрос о форме Предоставления находится в руках должностных лиц Совета. Таким образом, вы, сэр, можете быть уверены, что как только будут соблюдены формальности, которые, конечно, потребуют официального подписания Заявителем определенных документов, Грант и патент будут получены”.

Сделав это заявление в официальном стиле, мой старый друг продолжил в более знакомой манере:

Итак, мой дорогой Руперт, все в руках; и очень скоро ты получишь свободу, предусмотренную Завещанием, и сможешь предпринять любые шаги, которые могут потребоваться для натурализации в твоей новой стране.

Между прочим, я могу сообщить вам, что несколько членов Совета высказали весьма лестные замечания в ваш адрес. Мне запрещено называть имена, но я могу сообщить вам факты. Один старый фельдмаршал, чье имя известно всему миру, сказал, что он служил во многих местах с вашим отцом, который был очень доблестным солдатом, и что он рад, что Великобритания в будущем будет пользоваться услугами сына вашего отца в дружественной стране, которая сейчас находится за пределами аванпостов нашей империи, но которая была с ней единым целым в прошлом и может стать такой снова.

“Вот и все для Тайного совета. В настоящее время мы больше ничего не можем сделать, пока вы не подпишете и не заверите документы, которые я привез с собой.

“Теперь мы можем официально завершить урегулирование вопроса о владениях Виссариона, что должно быть сделано, пока вы являетесь гражданином Великобритании. То же самое и с Завещанием, более официальным и полным документом, который должен заменить тот короткий документ, который вы переслали мне на следующий день после вашей свадьбы. Возможно, будет необходимо или желательно, чтобы позже, когда вы натурализовались здесь, вы составили новое Завещание в строжайшем соответствии с местным законодательством ”.

ТЕУТА ПРИСЛАЛА ДНЕВНИК ЛЕДЖЕРА.

19 августа 1907 года.

Сегодня у нас было просто великолепное путешествие. Мы ждали его больше недели. Руперт не только хотел, чтобы погода была подходящей, но и должен был ждать возвращения домой нового самолета. Он более чем в два раза больше нашего самого большого самолета на данный момент. Никто из остальных не смог бы принять всю ту вечеринку, на которую хотел пойти Руперт. Когда он услышал, что самолет прибывает из Уитби, куда его отправили из Лидса, он телеграфировал, что его следует разгрузить в Отранто, откуда он сам доставил его сюда. Я хотела пойти с ним, но он решил, что лучше этого не делать. Он говорит, что Бриндизи - слишком оживленное место, чтобы держать что—либо в секрете, и он действительно не хочет распространяться об этом, поскольку оно работает на новом радиевом двигателе. С тех пор, как в наших холмах нашли радий, он был одержим идеей создания воздушного флота для нашей защиты. И после сегодняшнего опыта я думаю, что он прав. Поскольку он хотел мельком осмотреть всю страну, чтобы иметь в виду общую схему обороны, нам нужен был самолет, достаточно большой, чтобы принять группу, а также достаточно быстрый, чтобы сделать это быстро и все сразу. Помимо Руперта, моего отца и меня, у нас были сэр Колин и лорд верховный адмирал Рук (мне бы хотелось назвать этого великолепного старика полным титулом!). Военные и военно-морские эксперты имели при себе научную аппаратуру различных видов, а также фотоаппараты и дальномеры, чтобы они могли пометить свои карты по мере необходимости. Руперт, конечно же, вел машину, а я выступал в роли его помощника. Отец, который еще не привык к воздушным путешествиям, занял место в центре (которое Руперт предусмотрительно приготовил для него), где движения очень мало. Должен сказать, я был поражен, увидев, как ведет себя этот великолепный старый солдат сэр Колин. Он никогда раньше не летал на самолете, но, тем не менее, был спокоен, как на скале. Высота или движение его не беспокоили. Действительно, казалось, что он все время наслаждался собой. Адмирал сам по себе почти эксперт, но в любом случае я уверен, что он был бы равнодушен, как и в случае с Крабом как сказал мне Руперт.

Мы выехали сразу после рассвета и помчались на юг. Когда мы добрались до востока Илсина, мы держались немного в пределах линии границы и двигались на север или восток по мере ее прохождения, время от времени делая петли вглубь страны над горами и обратно. Когда мы добрались до самой дальней точки на севере, то стали двигаться намного медленнее. Сэр Колин объяснил, что в остальном все будет относительно просто с точки зрения обороны; но поскольку любая иностранная держава, кроме Турции, должна атаковать с моря, он хотел бы очень тщательно осмотреть побережье вместе с адмиралом, чьи советы относительно морской обороны были бы бесценны.

С Рупертом все было в порядке. Никто не мог не восхищаться им, когда он сидел, управляя рычагом и заставляя огромную машину повиноваться каждому прикосновению. Он был поглощен своей работой. Я не верю, что во время работы он когда-либо думал даже обо мне. Он великолепен!

Мы вернулись, когда солнце уже опускалось за горы Калабрии. Просто удивительно, как меняется горизонт, когда ты уплываешь высоко-высоко на самолете. Руперт собирается научить меня управляться с ним в одиночку, и когда я буду в форме, он подарит мне его, который он изготовит специально для меня.

Я думаю, что я тоже проделал кое—какую хорошую работу - по крайней мере, у меня появилось несколько хороших идей — по итогам нашего сегодняшнего путешествия. Мои работы посвящены не войне, а миру, и я думаю, что вижу способ, с помощью которого мы сможем чудесным образом развивать нашу страну. Я обсудлю эту идею с Рупертом сегодня вечером, когда мы будем одни. Тем временем сэр Колин и адмирал Рук обдумают свои планы по отдельности, а завтра утром вместе. Затем, на следующий день, они тоже должны обсудить свою идею с Рупертом и моим отцом, и тогда, возможно, что-то будет решено.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

21 августа 1907 года.

Наша встреча по вопросам национальной обороны, состоявшаяся сегодня днем, прошла хорошо. Всего нас было пятеро, потому что с разрешения воеводы и двух воинов, морского и военного, я взял с собой Тевту. Она сидела рядом со мной совершенно спокойно и не сделала ни одного замечания, пока не были рассмотрены вопросы защиты. И сэр Колин, и адмирал Рук были полностью согласны относительно немедленных шагов, которые необходимо предпринять для защиты. В первую очередь, морское побережье должно было быть должным образом укреплено в необходимых местах, а военно-морской флот в значительной степени усилен. Когда мы зашли так далеко, я попросил Рука рассказать об уже начатом увеличении военно-морского флота. После чего он объяснил, что, поскольку мы нашли небольшой линейный корабль "Леди" превосходного типа для береговой обороны, действующий только в своих водах, и такого размера, чтобы при необходимости укрываться во многих местах у наших берегов, мы заказали девять других кораблей того же образца. Из них первые четыре были уже в руках и продвигались с величайшей быстротой. Затем генерал дополнил это, сказав, что крупнокалиберные орудия могут быть использованы из разумно выбранных точек на побережье, протяженность которого настолько мала, что не потребуется большого количества вооружения.

“Мы можем иметь, - сказал он, - самые большие орудия самого совершенного типа, которые когда-либо были созданы, и использовать их с наземных батарей самого современного образца. Единственное серьезное предложение, с которым нам приходится иметь дело, — это защита гавани, пока еще совершенно не застроенной, которая известна как ‘Синяя пасть’. После нашего воздушного путешествия я побывал там по морю с адмиралом Руком на "Леди", а затем по суше с Владыкой, который родился на его берегах и знает здесь каждый дюйм.

“Его стоит укрепить — и укрепить хорошо, поскольку как порт он не имеет себе равных в Средиземных морях. Военно-морские силы мира могли бы плавать по нему, не имея выхода к суше и даже будучи скрытыми от посторонних глаз со стороны моря. Окружающие его горы сами по себе являются абсолютной защитой. Кроме того, на них можно напасть только с нашей собственной территории. Конечно, воевода, вы понимаете, когда я говорю "наш", я имею в виду Страну Голубых Гор, о безопасности и благополучии которой забочусь только я. Любому кораблю, стоящему на якоре на рейде Голубой Пасти, было бы необходимо только одно — иметь достаточную длину троса для обеспечения его великолепной глубины.

“Когда на крутых утесах к северу и югу от входа будут надлежащим образом расставлены орудия и когда скалистый островок между ними будет бронирован и вооружен так, как это будет необходимо, Устье станет неприступным. Но мы не должны зависеть только от направления входа. В определенных выступающих точках, которые я отметил на этой карте, следует установить бронированные углубленные форты внутри земляных укреплений. На склонах холмов должны быть прикрывающие форты, и, конечно, последние вершины должны быть защищены. Таким образом, мы могли бы противостоять нападению с любой или со всех сторон — с моря или суши. Этот порт все еще будет означать богатство и силу этой нации, поэтому было бы неплохо обеспечить его надлежащую защиту. Это должно быть сделано в ближайшее время, и при этом должна соблюдаться строжайшая секретность, чтобы это не стало предметом международной озабоченности”.

Тут Рук сильно ударил кулаком по столу.

“ Клянусь Богом, это правда! На протяжении многих лет это было мечтой всей моей жизни.

В наступившей тишине сладкий, нежный голос Теуты прозвучал отчетливо, как звон колокольчика:

“Могу я сказать пару слов? Я осмелел, поскольку сэр Колин говорил так великолепно, и поскольку лорд верховный адмирал, не колеблясь, упомянул о своем сне. У меня тоже была мечта — мечта наяву, — которая пришла в мгновение ока, но от этого не стала менее мечтой. Это было, когда мы висели в самолете над Голубым Устьем. На мгновение мне показалось, что я увидел это прекрасное место таким, каким оно когда—нибудь станет - типичным, как сказал сэр Колин, для богатства и силы этой нации; ярмарка для всего мира, откуда будут поступать для обмена некоторые из великих богатств Голубых гор. Это богатство еще не освоено. Но близок день, когда мы сможем начать им пользоваться, и именно через этот порт. Наши горы и их долины покрыты великолепно растущими деревьями, бесценными девственными лесами; твердыми породами всех видов, которым нет равных во всем мире. В горных породах, хотя пока и скрытых, заключены огромные минеральные богатства многих видов. Я просматривала отчеты о геологическом экспорте Комиссии по расследованию, которую мой муж организовал вскоре после того, как переехал сюда жить, и, согласно им, все наши горные хребты просто изобилуют огромным количеством полезных ископаемых, едва ли не более ценных для промышленности, чем золото и серебро для торговли, — хотя, на самом деле, в золоте как минерале недостатка нет. Когда наша работа в гавани будет завершена и это место будет защищено от любых попыток иностранной агрессии, мы должны попытаться найти способ доставить это богатство леса и руды к морю.

“И тогда, возможно, начнется великое процветание нашей Земли, о котором мы все мечтали”.

Она остановилась, вся дрожа, почти задыхаясь от эмоций. Мы все были тронуты. Что касается меня, то я был взволнован до глубины души. Ее энтузиазм был всеобъемлющим, и под его влиянием я обнаружил, что мое собственное воображение расширяется. Исходя из этого опыта, я заговорил:

“ И выход есть. Я вижу его. Пока наш дорогой Воеводин говорил, путь, казалось, прояснился. Я увидел в задней части Голубого Устья, там, где оно уходит глубже всего в сердце утесов, вход в большой туннель, который тянулся вверх по крутому склону, пока не вышел на первое плато за пределами окружавших его скал. Туда доставлялись по различным рельсам с крутым уклоном, по лесовозам и канатным дорогам, по воздушным тросам и осадительным трубам богатства над землей и из-под нее; ибо, поскольку наша Земля сплошь состоит из гор, и поскольку они вздымаются до облаков, транспортировка к морю будет легкой и малозатратной, когда будет налажено оборудование. Поскольку все, что имеет большой вес, опускается вниз, вагоны главного туннеля порта возвращаются наверх без каких-либо затрат. Мы можем получать с гор напор воды под хорошим контролем, что позволит использовать бесконечную гидравлическую мощность, так что весь порт и механизм города, в который он вырастет, смогут работать с ее помощью.

“К этой работе можно приступить сразу. Как только место будет полностью обследовано и инженерные планы будут готовы, мы сможем приступить к основному туннелю, работая от уровня моря вверх, так что затраты на транспортировку материала будут практически нулевыми. Эта работа может продолжаться, пока строятся форты; не нужно терять времени.

Более того, могу я добавить пару слов о национальной обороне? Мы, хотя и стары по чести, молодая нация в том, что касается нашего места среди великих держав. И поэтому мы должны продемонстрировать мужество и энергию молодой нации. Воздушная империя еще не завоевана. Почему бы нам не сделать на нее ставку? Насколько высоки наши горы, настолько же мы будем обладать первоначальной мощью для нападения или защиты. В избранных местах среди облаков у нас могут быть склады боевых самолетов, с помощью которых мы сможем снижаться и быстро поражать наших врагов на суше или на море. Мы будем надеяться жить в Мире, но горе тем, кто толкает нас на Войну!”

Нет никаких сомнений в том, что Виссарионы - воинственная раса. Пока я говорил, Теута взяла меня за руку и крепко сжала ее. Старый воевода с горящими глазами поднялся, встал рядом со мной и взял другой. Два старых воина земли и моря встали и отдали честь.

Это было началом того, что в конечном итоге стало “Национальным комитетом обороны и развития”.

У меня были другие и, возможно, более грандиозные планы на будущее, но еще не пришло время их озвучивать.

Мне кажется не только целесообразным, но и необходимым, чтобы вся наша маленькая группа соблюдала максимальную осторожность, во всяком случае, в настоящее время. Похоже, в Голубых горах появилось какое-то новое беспокойство. Там постоянно проводятся собрания членов Совета, но ни одного официального заседания Совета как такового со времени последнего, на котором я присутствовал. Альпинисты постоянно прибывают и убывают, всегда группами, маленькими или большими. Мы с Теутой, которые много летали на самолете, оба заметили это. Но каким-то образом мы — то есть воевода и я — оказались в стороне от всего; но мы пока не сказали ни слова на эту тему никому из остальных. Воевода замечает это, но ничего не говорит; поэтому я молчу, и Теута делает все, что я прошу. Сэр Колин не замечает ничего, кроме работы, которой он занят, — планирования обороны Синего Рта. Его давнее научное образование инженера и огромный опыт войн и осад — ведь в течение почти пятидесяти лет его посылали в качестве военного представителя на все великие войны — похоже, были направлены именно на это. Он, безусловно, планирует все это замечательным образом. Он почти ежечасно консультируется с Рук по морской стороне вопроса. Лорд верховный адмирал всю свою жизнь был наблюдателем, и от него ускользнуло очень мало важных моментов, так что он может значительно дополнить мудрость оборонительного строительства. Я думаю, он замечает, что вне нас что-то происходит, но хранит решительное молчание.

Что за движение происходит, я не могу догадаться. Это не похоже на беспокойство, которое было перед похищением Теуты и воеводы, но оно еще более выражено. Это было беспокойство, основанное на некотором подозрении. Это позитивный момент, и он имеет определенное значение — в некотором роде. Я полагаю, мы узнаем все об этом в свое время. Тем временем мы продолжаем нашу работу. К счастью, весь Блу-Маус и окружающие его горы находятся в моей собственности, на части, приобретенной давным-давно дядей Роджером, за исключением поместья Виссарион. Я попросил воеводу разрешить мне передать это ему, но он сурово отказался и совершенно безапелляционно запретил мне когда-либо снова затрагивать при нем эту тему. “Ты и так уже сделала достаточно”, - сказал он. “Если бы я позволил тебе пойти дальше, я бы чувствовал себя подлецом. И я не думаю, что вам хотелось бы, чтобы отец вашей жены испытывал это чувство после долгой жизни, которую он старался прожить с честью.

Я поклонился и больше ничего не сказал. Итак, дело закрыто, и я должен действовать по-своему. Я приказал провести разведку, и в начале ее начат туннель в гавань.

КНИГА VIII

СВЕРКАНИЕ РУКОЯТИ

ЧАСТНЫЙ МЕМОРАНДУМ О ВСТРЕЧЕ РАЗЛИЧНЫХ ЧЛЕНОВ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА, СОСТОЯВШЕЙСЯ В ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОМЕ ГОЛУБЫХ ГОР На ПЛОЩАДИ ПЛАЦАК В ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 августа 1907 г.

(Написано Кристоферосом, Писцом Совета, по указанию присутствующих.)

Когда закрытое заседание различных членов Национального совета собралось в зале заседаний Государственного дома на площади, было предварительно единогласно решено, что ни сейчас, ни в дальнейшем имена присутствующих не должны упоминаться и что должностные лица, назначенные для целей этого заседания, должны указываться только по должности, имена всех не разглашаются.

Заседание приняло форму общей беседы, весьма неформальной и, следовательно, не подлежащей записи. Конечным результатом стало единодушное выражение мнения о том, что настало время, о котором давно мечтали очень многие люди по всей стране, когда Конституция и государственный механизм должны быть изменены; что нынешней формы правления Нерегулярного Совета недостаточно и что следует принять метод, более соответствующий духу времени. Для этой цели конституционная монархия, подобная той, что существует в Великобритании, казалась наиболее приспособленной. Наконец, было решено, что каждый член Совета должен лично проехать по своему округу, обсудить этот вопрос со своими избирателями и вынести на другое заседание — или, скорее, как было изменено, на это заседание, отложенное на неделю, до 2 сентября, — полученные мнения и пожелания. Перед разделением было обсуждено лицо, которое будет назначено королем, на случай, если новая идея окажется полезной нации. Общее мнение сводилось исключительно к тому, что следует назначить воеводу Петра Виссариона, если он согласится занять высокий пост. Утверждалось, что, поскольку его дочь, воеводина Теута, теперь замужем за англичанином, Руперт Сент—Леджер, которого горцы обычно называют “господарь Руперт”, станет преемником воеводы, когда Бог призовет его, — преемником, достойным во всех отношениях занять столь выдающийся пост. Несколько ораторов с общего согласия настаивали на том, что заслуги г-на Сент-Леджера перед государством уже таковы, что он сам по себе будет достойным человеком для начала новой династии; но поскольку он теперь состоит в союзе с воеводой Петром Виссарионом, то первой чести должен удостоиться старейшина, выходец из нации.

ТО ЖЕ САМОЕ—Продолжение.

Прерванное заседание некоторых членов Национального совета было возобновлено в зале Государственного дома на площади Плацак в понедельник, 2 сентября 1907 года. По предложению был назначен тот же председатель, и правило, касающееся протокола, было возобновлено.

С докладами выступали различные члены Совета по очереди, согласно списку штата. Был представлен каждый округ. Доклады были единодушны в пользу Новой Конституции, и все без исключения члены Совета сообщили, что в каждом случае с величайшим энтузиазмом было воспринято предложение воеводы Петра Виссариона в качестве первого короля, коронованного по новой Конституции, а остальное должно быть решено за господарем Рупертом (горцы получат его законное имя только в качестве альтернативы; все без исключения заявили, что для них и для нации он будет “Рупертом” — навсегда).

Поскольку вышеупомянутый вопрос был удовлетворительно урегулирован, было решено, что официальное заседание Национального совета должно состояться в Государственном доме на площади Плацак через неделю, начиная с сегодняшнего дня, и что следует попросить воеводу Петра Виссариона прибыть в Государственный дом в готовности присутствовать. Было также решено, что следует дать указание Высокому суду национального права подготовить и иметь наготове в краткой форме рескрипт о Новой Конституции, которая должна быть принята, такой же, которая должна быть основана на Конституции и Процедурах Великобритании, насколько это может быть применимо к традиционным идеям свободного правления в Стране Голубых гор.

Единогласным голосованием это закрытое и нерегулярное собрание “Различных национальных советников” было затем распущено.

ПРОТОКОЛ ПЕРВОГО ЗАСЕДАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА СТРАНЫ ГОЛУБЫХ ГОР, СОСТОЯВШЕГОСЯ На ПЛОЩАДИ ПЛАЦАК В ПОНЕДЕЛЬНИК, 9 сентября 1907 г., ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ ВОПРОСА О ПРИНЯТИИ НОВОЙ КОНСТИТУЦИИ И О ВВЕДЕНИИ ЕЕ В ДЕЙСТВИЕ НА ПОСТОЯННОЙ ОСНОВЕ, ЕСЛИ И КОГДА БУДЕТ ПРИНЯТО СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ РЕШЕНИЕ.

(Хранится монахом Кристоферосом, писцом Национального совета.)

Закрытое заседание состоялось должным образом, как и было условлено. На заседании присутствовали члены Совета в полном составе, а также владыка, архиепископ, архимандриты Спазака, Испазара, Домитана и Астрага; канцлер; глава казначейства; председатель Высшего суда национального права; Президент Совета юстиции; и другие высокопоставленные должностные лица, которых принято вызывать на заседания Национального совета в случаях большой важности. Имена всех присутствующих будут приведены в полном отчете, в котором приведены основные положения различных высказываний, сделанных во время рассмотрения обсуждаемых вопросов, которые были сокращены скромным составителем этого краткого изложения, составленного для удобства членов Совета и другихлиц.

Воевода Петр Виссарион, послушный просьбе Совета, присутствовал в Государственном доме, ожидая в “Палате высших должностных лиц” до того момента, когда его попросят предстать перед Советом.

Президент вынес на рассмотрение Национального совета вопрос о новой Конституции, изложив ее разделы в том виде, в каком они были разработаны Высшим судом национального права, и о том, что Конституция была официально принята nem. con. национальным советом от имени народа он предложил передать корону воеводе Петру Виссариону, а остальное - “господарю Руперту” (юридически Руперт Сент Леджер), мужу его единственного ребенка, воеводины Теуты. Это также было воспринято с энтузиазмом и прошло nem. con.

Вслед за этим Председатель Совета, архиепископ и владыка, действуя вместе как депутация, отправились просить внимания воеводы Петра Вассариона.

Когда вошел воевода, весь Совет и чиновники встали и несколько секунд ждали в почтительном молчании, склонив головы. Затем, словно повинуясь общему порыву — ибо не было произнесено ни слова и не подано никакого сигнала, — все они вытащили свои ножки и встали по стойке смирно — с поднятыми остриями и краями ножек вперед.

Воевода стоял очень тихо. Казалось, он был очень взволнован, но превосходно владел собой. Единственный раз, когда он, казалось, потерял самообладание, был, когда, снова со странной одновременностью, все присутствующие высоко подняли свои кувалды и закричали: “Здравствуй, Питер, король!” Затем, опустив острия так, что они почти касались земли, они снова стояли, склонив головы.

Когда он вполне овладел собой, заговорил воевода Петр Виссарион:

“Как могу я, братья мои, в достаточной мере отблагодарить вас, а через вас - народ Голубых Гор, за честь, оказанную мне сегодня? По правде говоря, это невозможно, и поэтому я прошу вас считать это сделанным, измеряя мою благодарность величием ваших собственных сердец. Такая честь, какую вы оказываете мне, не может быть оказана ни одному человеку, в чьем разуме царит здравый смысл, и это даже не мечта пылкого воображения. Это так велико, что я молю вас, людей с такими же сердцами и умами, как у меня, предоставить мне, в качестве еще одной меры вашего великодушия, немного времени, чтобы все обдумать. Я не задержусь надолго, ибо уже сейчас, когда во мне свежо сияние чести, я вижу холодную тень Долга, хотя его сущность еще едва видна. Дайте мне только час уединения — самое большее час, — если это не продлит ваш сеанс чрезмерно. Возможно, потребуется меньше времени, но в любом случае я обещаю вам, что, когда я увижу справедливый и подходящий для моей мысли результат, я сразу же вернусь ”.

Председатель Совета огляделся вокруг и, видя повсюду склоненные головы в знак согласия, произнес с благоговейной серьезностью:

“Мы будем терпеливо ждать, сколько вы пожелаете, и пусть Бог, который управляет всеми достойными сердцами, направит вас к Своей Воле!”

И так в молчании воевода вышел из зала.

Со своего места у окна я мог наблюдать, как он размеренными шагами поднимается на холм, возвышающийся позади Здания Правительства, и исчезает в тени леса. Затем меня поглотила работа, потому что я хотел записать происходящее до тех пор, пока все было свежо в моей памяти. В тишине, как после смерти, Совет ждал, ни один человек не оспаривал мнения своего соседа даже взглядом.

Прошел почти целый час, когда воевода снова явился на Совет, двигаясь с неторопливой и величавой серьезностью, как это всегда было в его привычках, поскольку возраст начал сковывать движения, которые в молодости были столь заметны. Все члены Совета встали с непокрытыми головами и так и оставались, пока он объявлял о своем заключении. Он говорил медленно; и поскольку его ответ должен был стать ценным свидетельством об этой Земле и ее Расе, я записал каждое произнесенное слово, оставляя кое-где места для описания или комментариев, которые я с тех пор заполнил.

“Лорды Национального совета, архиепископ, Владыка, Лорды Совета правосудия и Национального закона, архимандриты и все мои братья, с тех пор как я покинул вас, я держал в уединении леса совет с самим собой — и с Богом; и Он, в Своей милостивой мудрости, привел мои размышления к тому выводу, который с первого момента, как я узнал о ваших намерениях, был предрешен в моем сердце. Братья, вы знаете — или же моя долгая жизнь была потрачена впустую, — что все мое сердце и разум отданы нации - мой опыт, моя жизнь, мой ханджар. И когда все ради нее, почему я должен уклоняться от применения в ее интересах моего более трезвого суждения, хотя то же самое должно быть для борьбы с моими собственными амбициями? За десять столетий моя раса ни разу не нарушила свой долг. Много веков назад люди того времени доверяли моим предкам Королевскую власть, точно так же, как теперь вы, их дети, доверяете мне. Но для меня было бы подло предать это доверие, даже в малейшей черте. Так бы я поступил, если бы принял честь короны, которую вы мне вручили, до тех пор, пока есть другой, более достойный носить ее. Если бы не было никого другого, я отдал бы себя в твои руки и подчинился бы слепому повиновению твоим желаниям. Но такой человек есть; дорогой вам уже своими делами, теперь вдвойне дорог мне, поскольку он мой сын благодаря любви моей дочери. Он молод, тогда как я стар. Он силен, храбр и предан; но мои дни полезности силы и отваги прошли. Что касается меня, то я давно рассматривал в качестве венца моих последних лет тихую жизнь в одном из наших монастырей, где я все еще могу наблюдать за круговоротом мира вокруг нас от вашего имени и быть советником молодых людей с более активными умами. Братья, мы вступаем в тревожные времена. Я вижу признаки их наступления повсюду вокруг нас. Север и Юг — Старый Порядок и Новый, вот-вот столкнутся, и мы находимся между противоборствующими силами. Верно то, что турок, провоевав тысячу лет, постепенно теряет свое значение. Но с Севера, где начинаются завоевания, к нашим Балканам подкрались люди более могущественной, составной Силы. Их продвижение было устойчивым; и по мере того, как они приближались, они укрепляли каждый шаг на своем пути. Теперь они сурово относятся к нам и уже начинают поглощать регионы, которые мы помогли отвоевать у доминиона Махунд. Австриец у самых наших ворот. Отброшенная ирредентистами Италии, она настолько сблизилась с Великими державами Европы, что на данный момент кажется неприступной для врага нашего масштаба. У нас есть только одна надежда — объединение балканских сил, чтобы виртуозно развернуть фронт на север и Запад, а также на Юг и Восток. Разве это задача для опытных бойцов? Нет; руки должны быть молодыми и гибкими, а ум тонким, равно как и сердце сильным, у того, кто отважится на такое достижение. Если бы я принял корону, это только отложило бы выполнение того, что в конечном счете должно быть сделано. Что толку, если, когда тьма сомкнется надо мной, моя дочь станет королевой-консортом первого короля новой династии? Вы знаете этого человека, и из вашего послужного списка я узнаю, что вы уже готовы видеть его королем после меня. Почему бы не начать с него? Он происходит из великой нации, в которой принцип свободы является жизненно важным принципом, который оживляет все сущее. Эта нация не раз демонстрировала нам свое дружелюбие; и, несомненно, сам факт, что англичанин станет нашим королем и сможет привнести в наше правительство дух и обычаи, которые сделали его собственную страну великой, многое сделал бы для восстановления старой дружбы и даже для создания новой, которая в трудные времена привела бы британский флот в наши воды, а британские штыки - в поддержку наших собственных вооруженных сил. Насколько мне известно, хотя пока вам об этом не сообщалось, Руперт Сент-Леджер уже получил патент, подписанный лично королем Англии, позволяющий ему пройти денатурализацию в Англии, чтобы он мог немедленно подать заявление на натурализацию здесь. Я знаю также, что он привез сюда огромное состояние, с помощью которого начинает укреплять наши силы для войны на случай, если возникнет такая печальная возможность. Посмотрите, как он недавно приказал построить девять других военных кораблей того же класса, которые уже сослужили столь эффективную службу в свержении турка — или пирата, кем бы он ни был. Он предпринял оборону Синего Устья за свой счет таким образом, чтобы сделать его сильнее Гибралтара и обезопасить нас от любого применения, для которого австриец может применить огромные силы, уже собранные в Бокче-ди-Каттаро. Он уже основывает воздушные станции на наших самых высоких вершинах для использования военных самолетов, которые строятся для него. Именно такой человек, как этот, делает нацию великой; и я совершенно уверен, что в его руках эта великолепная земля и наш благородный, свободолюбивый народ будут процветать и станут мировой державой. Тогда, братья, позвольте мне, как человеку, которому дорога эта нация, ее история и ее будущее, попросить вас оказать мужу моей дочери ту честь, которой вы хотели бы удостоить меня. За нее я могу говорить так же хорошо, как и за себя. Она также не пострадает достойно. Если бы я действительно был королем, она, как моя дочь, была бы принцессой мира. Как бы то ни было, она станет спутницей и королевой великого короля, и ее род, то есть мой, будет процветать во всем блеске новой династии.

Поэтому, во что бы то ни стало, братья мои, ради нашей дорогой Земли Голубых Гор сделайте своим королем господаря Руперта, который так хорошо проявил себя. И сделай меня счастливым в моем уединении в монастыре”.

Когда воевода замолчал, все по-прежнему молчали и стояли. Но не было никаких сомнений в их согласии на его самую великодушную молитву. Председатель Совета хорошо истолковал общее пожелание, когда сказал:

“Лорды Национального совета, архиепископ, Владыка, Лорды Советов правосудия и Национального права, архимандриты и все присутствующие, согласны ли вы, что мы на досуге подготовим достойный ответ воеводе Петру из исторического Дома Виссариона, заявив о нашем согласии с его пожеланием?”

На что последовал единодушный ответ:

“Так и есть”. Он продолжал:

“Дальше. Не попросить ли нам господаря Руперта из дома Сент-Леже, состоящего в браке с воеводой Теутой, дочерью и единственным ребенком воеводы Петра из Виссариона, прийти сюда завтра? И что, когда он будет среди нас, мы вручим ему Корону и Царствование в Стране Голубых гор?

Снова последовал ответ: “Да”.

Но на этот раз это прозвучало как звук гигантской трубы, и блеснули рукояти.

После чего заседание было закрыто на один день.

ТО ЖЕ САМОЕ—Продолжение.

10 сентября 1907 года.

Когда Национальный совет собрался сегодня, воевода Петр Виссарион сидел с ними, но далеко позади, так что поначалу его присутствие было едва заметно. После того, как были проведены необходимые приготовления, они потребовали присутствия господаря Руперта — мистера Руперта Сент-Леджера, — который, как сообщалось, ожидал в “Комнате высших офицеров”. Он сразу же проводил обратно в Зал делегацию, посланную проводить его. Когда он появился в дверях, члены Совета встали. Последовал взрыв энтузиазма, и замелькали ручки. Мгновение он стоял молча, подняв руку, как бы показывая, что хочет что-то сказать. Как только это было осознано, в собрании воцарилась тишина, и он заговорил:

“ Прошу вас, не мог бы воевода Теута из Виссариона, который сопровождал меня сюда, явиться со мной, чтобы выслушать ваши пожелания? Последовало немедленное и восторженное согласие, и, поблагодарив поклоном, он удалился, чтобы проводить ее.

Ее появление было встречено овацией, подобной той, что была устроена господарю Руперту, которому она поклонилась с достоинством. Президент, который спустился, чтобы сопроводить их, проводил ее вместе с мужем в верхнюю часть зала. Тем временем рядом с креслом, приготовленным для господаря, поставили еще одно, и эти двое сели.

Затем Президент сделал официальное заявление, в котором передал “Господарю Руперту” пожелания Совета от имени нации предложить ему Корону и царствование в Стране Голубых гор. Послание было составлено почти теми же словами, которые использовались накануне при передаче предложения воеводе Петру Виссариону, отличаясь лишь в зависимости от особых обстоятельств. Господин Руперт слушал в гробовом молчании. Очевидно, все это было для него в новинку, но он сохранил удивительное при данных обстоятельствах самообладание. Когда, узнав о предыдущем предложении воеводе и заявленном желании последнего, он поднялся, чтобы выступить, в Зале воцарилась тишина. Он начал с нескольких отрывистых слов благодарности, затем внезапно стал странно спокоен и продолжил:

Но прежде чем я смогу даже попытаться дать достойный ответ, я хотел бы знать, предполагается ли присоединиться ко мне в этой великой чести моей дорогой жене, воеводине Теуте Виссарионской, которая так блестяще доказала, что достойна занимать какое-либо место в правительстве Страны. Я бы с удовольствием...”

Его прервал Воеводин, который, встав рядом с ним и держа его за левую руку, сказал:

“Не думайте, президент и все остальные лорды, что мне не хватает жены для мужа, которой мы так дорожим в Голубых горах, если я осмелюсь прервать моего лорда. Я нахожусь здесь не просто как жена, но и как воеводина Виссариона, и памятью всех благородных женщин этого благородного рода я чувствую себя обязанной исполнить великий долг. Мы, женщины Виссариона, за всю многовековую историю никогда не выдвигали себя вперед в соперничестве с нашими владыками. Хорошо, я знаю, что мой дорогой господь простит меня как жену, если я ошибусь; но я говорю с вами, Советом нации, с другой точки зрения и на другом языке. Боюсь, милорд не знает так, как знаете вы, и как знаю я тоже, что в древности, в истории этой Страны, когда существовала королевская власть, ею правил тот закон мужского превосходства, который столетия спустя стал известен как Закон Салицы. Лорды Совета Голубых Гор, я жена Голубых Гор - как жена еще молодая, но в моих жилах течет кровь сорока поколений верных женщин. И мне, которую почитает мой муж, жене человека, которого вы почитали бы, не пристало принимать участие в изменении древнего обычая, который почитался все тысячу лет, который является славой женщины Голубых Гор. Каким примером это могло бы послужить в эпоху, когда эгоистичные женщины других наций стремятся забыть о своей женственности в борьбе за равноправие с мужчинами! Мужчины Голубых гор, я говорю от имени наших женщин, когда говорю, что слава наших мужчин для нас дороже всего. Быть их спутниками - наше счастье; быть их женами - завершение нашей жизни; быть матерями их детей - наша доля в их славе.

“Поэтому я молю вас, мужчины Голубых гор, позвольте мне быть такой же, как любая другая жена в нашей стране, равной им в семейном счастье, которое является сферой деятельности нашей женщины; и если эта бесценная честь может быть оказана мне, и я буду достойна и способна нести ее, то стану образцом женской прямоты”. С низким, скромным, грациозным поклоном она села.

Не было никаких сомнений в том, как будет воспринят ее отказ от королевского достоинства. В поднявшемся быстром, яростном крике и единодушном взмахе рук было больше чести для нее, чем в ношении любой короны, которая могла бы украсить голову женщины.

Спонтанный поступок господаря Руперта стал еще одним источником радости для всех — подходящим следствием того, что происходило ранее. Он поднялся на ноги и, заключив жену в объятия, поцеловал ее при всех. Затем они сели, придвинув стулья вплотную, застенчиво держась за руки, как пара влюбленных.

Затем восстал Руперт — теперь он Руперт; отныне никакое другое имя не звучит на устах его народа. С глубокой серьезностью, которая, казалось, светилась на его лице, он просто сказал:

“ Что я могу сказать, кроме того, что я во всем, отныне и навсегда, повинуюсь вашим желаниям? Затем, подняв свой ручной нож и держа его перед собой, он поцеловал рукоять, сказав:

Настоящим я клянусь быть честным и справедливым — быть, с Божьей помощью, таким Королем, какого вы пожелали бы, — насколько это будет в моих силах. Аминь”.

На этом Заседание закончилось, и Совет выразил неизмеримый восторг. Снова и снова мелькали ручные ножки, под одобрительные возгласы “трижды по три” на британский манер.

Когда Руперт — мне сказали, что я не должен записывать его как “король Руперт” до окончания официальной коронации, которая назначена на среду, 16 октября, — и Теута удалились, воевода Петр Виссарион, Президент и Совет совещались в комитете с председателями Высших судов национального права и правосудия относительно формальностей, которые должны быть соблюдены при коронации короля, и официального уведомления, которое должно быть направлено иностранным державам. Эти разбирательства затянулись далеко за полночь.

ИЗ “Лондонского вестника”.

Коронационные торжества в Голубых горах.

(От нашего специального корреспондента.)

Плацак,

14 октября 1907 года.

Садясь за скудно оборудованный обеденный стол на борту австро-восточного лайнера "Франц Иосиф", я в глубине души оплакивал (и, кстати, могу сказать, в других сферах моей внутренней экономии) комфорт и гастрономическую роскошь отеля "Король и император" в Триесте. Краткое сравнение меню сегодняшнего обеда со вчерашним даст читателю поразительный наглядный урок:

Триест: Пароход.

Яйца по-кокотски: Яичница-болтунья на тосте.

Тушеная курица с паприкой: Холодная курица.

Нарезанные ломтиками вестфальской ветчины (отваренные в вине): Холодная ветчина.

Тунец маринованный: сельдь по-бисмарковски.

Рис, заправленный сливками

Тушеные яблоки.

Желе из гуавы

Швейцарский сыр

Следствие: Вчера я был здоров и счастлив и с нетерпением ждал хорошего ночного сна, который удался. Сегодня я вялый и тяжелый, к тому же беспокойный, и я убежден, что во время сна моя печень справится со всем по-своему.

Путешествие в Рагузу, а оттуда в Плацак, написано краской страдания по крайней мере в одном человеческом сердце. Пусть на него опустится тишина! Только так Справедливость и Милосердие могут взяться за руки.

Плацак - жалкое место. В нем нет ни одного приличного отеля. Возможно, именно по этой причине новый король Руперт построил для предполагаемого удобства своих гостей из прессы серию больших временных отелей, подобных тем, что были представлены на выставке в Сент-Луисе. Здесь каждому гостю была предоставлена отдельная комната, чем-то напоминающая детские кроватки в домах Роутонов. С моей первой ночи в нем я могу говорить на собственном опыте о страданиях заключенного третьего класса. Я, однако, обязан сказать, что столовая и приемные были, хотя и неприятно простыми, пригодными для временного использования. К счастью, нам не придется больше терпеть здесь много трапез, поскольку завтра мы все ужинаем с королем в Государственном доме; и поскольку кухня находится под контролем блю кордона, Гастона де Faux Pas, который так долго контролировал гастрономические (мы могли бы почти сказать гастрономические) судьбы Королевы Бриллиантов на Вандомской площади, мы можем, я думаю, надеяться, что не ляжем спать голодными. Действительно, ожидания, сформированные в результате осмотра нашего скудного спального места, не оправдались сегодня вечером во время ужина. К нашему великому удивлению, был подан превосходный ужин, хотя, конечно, преобладали холодные блюда (что я всегда нахожу вредным для печени). Как раз когда мы заканчивали, Король (назначенный) довольно неформально подошел к нам и, сердечно поприветствовав нас, попросил, чтобы мы вместе выпили по бокалу вина. Мы выпили это за отличным (хотя и довольно сладким) бокалом Cliquot ’93. Затем король Руперт (номинированный) попросил нас занять наши места. Он ходил между столиками, время от времени узнавая кого-нибудь из друзей-журналистов, с которыми познакомился в раннем детстве, в дни своих приключений. Мужчины, с которыми разговаривал, казались чрезвычайно довольными — вероятно, самими собой. Довольно дурной тон с их стороны, я это называю! Что касается меня, то я был рад, что раньше не встречался с ним таким же случайным образом, поскольку это спасло меня от того, что я должен был чувствовать себя униженным — от того, что мне так публично покровительствовал будущий король, который не был (в Придворном смысле) рожден. Писатель, по профессии юрист, доволен тем, что сам является джентльменом графства и наследником исторического поместья в древнем графстве Салоп, население которого может похвастаться большей численностью, чем в Стране Голубых гор.

Примечание редакции.— Мы должны попросить наших читателей извиниться за сообщение во вчерашней газете, отправленное из Plazac. Автор не входил в наш штат, но попросил разрешения написать отчет, поскольку он был родственником короля Руперта Голубых гор и, следовательно, мог бы получить специальную информацию и средства описания “изнутри”, как он выразился. Прочитав газету, мы телеграфировали о его отзыве; мы телеграфировали также, на случай, если он не подчинится, чтобы его немедленно исключили.

Мы также телеграфировали мистеру Мордреду Буту, известному корреспонденту, который, насколько нам известно, находился в Плазаке по своим делам, с просьбой прислать нам полную (и надлежащую) информацию. Мы полагаем, что наши читатели предпочтут красочный отчет о церемонии перебору дешевых меню, комментариям о его собственной печени и принижению англичанина с таким благородным характером и достижениями, что восходящая нация выбрала его своим Королем, и того, кого наша нация любит чтить. Мы, конечно, не будем упоминать имя нашего несостоявшегося корреспондента, если только к этому не вынудит его какое-либо будущее высказывание.

ИЗ “Лондонского вестника”.

Коронация короля Руперта Голубых гор.

(Наш специальный корреспондент Мордред Бут.)

Плацак,

17 октября 1907 года.

В Плазаке нет кафедрального собора или какой-либо церкви достаточных размеров для проведения церемонии коронации в должном масштабе. Поэтому Национальный совет с согласия короля принял решение провести его в старой церкви Святого Саввы в Виссарионе — бывшем доме королевы. Соответственно, были приняты меры к тому, чтобы доставить туда на военных кораблях утром в день коронации всех гостей страны. В церкви Святого Саввы должна была состояться религиозная церемония, после которой в замке Виссариона должен был состояться банкет. Затем гости вернутся на военных кораблях в Плацак, где состоится то, что здесь называется ”Национальной коронацией".

В Стране Голубых гор в старые времена, когда были короли, было принято проводить две церемонии— одну проводил официальный глава национальной Церкви, Греческой Церкви; другую - народ в рамках ритуала, принятого ими самими, во многом на той же основе, что и у германского народа -Moot. Голубые горы - нация со странно лояльными наклонностями. То, что было тысячу лет назад, должно быть и сегодня - настолько, конечно, насколько это возможно при изменившихся условиях вещей.

Церковь Святого Саввы очень старая и очень красивая, построена на манер старинных греческих церквей, полна памятников ушедшим достойным жителям Голубых гор. Но, конечно, ни он, ни церемония, проводимая в нем сегодня, не могут сравниться по великолепию с некоторыми другими церемониями — например, с коронацией предпоследнего московского царя Альфонсо XII. в Мадриде, Карлоса I. в Лиссабоне.

Церковь была обставлена во многом по моде Вестминстерского аббатства для коронации короля Эдуарда VII, хотя, конечно, здесь присутствовало не так много людей и не так много индивидуального великолепия. Действительно, число присутствующих, помимо официально заинтересованных лиц и мировой прессы, было очень невелико.

Самой яркой фигурой среди присутствующих — рядом с королем Рупертом, семи футов ростом и великолепным мужчиной — была королева-консорт Теута. Она сидела перед небольшой галереей, возведенной специально для этой цели прямо напротив трона. Она поразительно красивая женщина, высокая и прекрасно сложенная, с иссиня-черными волосами и глазами, похожими на черные бриллианты, но с тем уникальным качеством, что в них есть звезды, которые, кажется, меняют цвет в зависимости от каждой сильной эмоции. Но даже не ее красота и не звезды в ее глазах привлекали первый взгляд. Эти детали бросались в глаза при внимательном рассмотрении, но издалека самым привлекательным было ее платье. Конечно, никогда раньше женщина, будь то королева или крестьянка, не надевала такой костюм по праздничному случаю.

Она была одета в белый Саван, и только в это. Я кое-что слышал об истории, стоящей за этим странным костюмом, и позже пришлю ее вам.2

Когда процессия вошла в церковь через большие западные двери, невидимый хор запел национальную песню Голубых гор “Направь наши стопы сквозь тьму, о Иегова”, к которой присоединился орган, дополненный боевыми инструментами. Архиепископ был облачен в готовые одежды перед алтарем, а рядом с ним стояли архимандриты четырех великих монастырей. Владыка стоял перед членами Национального совета. Чуть поодаль от этого тела стояла группа высокопоставленных чиновников, президенты национальных советов права и юстиции, канцлер и т.д. — все в великолепных старинных одеждах - Верховный маршал Вооруженных сил и лорд верховный адмирал.

Когда все было готово к церемониальному акту коронации, архиепископ поднял руку, после чего музыка смолкла. Повернувшись так, чтобы оказаться лицом к лицу с королевой, которая после этого встала, король обнажил свой ханджар и отсалютовал ей на манер Синих Гор - острие поднято как можно выше, а затем опущено вниз, пока почти не коснется земли. Каждый мужчина в церкви, священнослужители и все остальные, носят ханджар, и, следуя за королем с интервалом в секунду, их оружие сверкнуло. Было что-то символическое, а также трогательное в этом поистине королевском приветствии, которым руководил король. Его рукоять - могучий клинок, и высоко поднятый в руках человека его роста, он превзошел все в церкви. Это было вдохновляющее зрелище. Никто из тех, кто видел, никогда не забудет это благородное сверкание клинков в тысячелетнем салюте...

Коронация была короткой, простой и впечатляющей. Руперт преклонил колени, в то время как архиепископ после короткой, горячей молитвы возложил ему на голову бронзовую корону первого короля Голубых гор Питера. Это было вручено ему владыкой, которому оно было принесено из Национальной сокровищницы процессией высших офицеров. Благословение нового короля и его королевы Теуты завершило церемонию. Первым действием Руперта, поднявшегося с колен, было обнажить табакерку и поприветствовать свой народ.

После церемонии в Святом Савве процессия была преобразована и направилась к замку Виссариона, который находится на некотором расстоянии за живописным ручьем, ограниченным с обеих сторон величественными скалами огромной высоты. Король шел впереди, королева шла с ним и держала его за руку…Замок Виссарион очень древний и невероятно живописный. Я пришлю позже, в виде специальной статьи, описание этого...

“Коронационный пир”, как он назывался в меню, проходил в Большом зале благородных размеров. Прилагаю копию меню, поскольку наши читатели, возможно, пожелают узнать кое-что о деталях подобного застолья в этой части света.

Одна особенность банкета была особенно заметна. Поскольку официальные лица страны были гостями короля и королевы, их обслуживали лично король и королева. Остальных гостей, включая нас, представителей прессы, обслуживали домочадцы короля, а не слуги — никого из этого культа видно не было, — но придворные дамы и джентльмены.

Был только один тост, и его произнес король, все встали: “За Страну Голубых гор, и пусть мы все выполним наш долг перед Землей, которую мы любим!” Прежде чем выпить, его могучая рука снова сверкнула, и в одно мгновение каждый стол, за которым сидели Голубые Горцы, был окаймлен сверкающей сталью. Могу добавить в скобках, что ханджар, по сути, является национальным оружием. Я не знаю, берут ли его с собой в постель Голубые горцы, но они определенно носят его повсюду. Его рисунок, кажется, подчеркивает все в национальной жизни...

Мы снова погрузились на военные корабли — один огромный, обшитый сталью дредноут, современный во всех деталях, другой - бронированная яхта, наиболее совершенная во всех отношениях и обладающая уникальной скоростью. Король и королева, лорды Совета вместе с различными высшими духовными лицами и высокопоставленными чиновниками отправились на яхту, которой сам управлял лорд верховный адмирал, человек с удивительно властной физиономией. Остальные присутствовавшие на коронации прибыли на военном корабле. Последний шел быстро, но яхта всю дорогу показывала пятки. Однако королевская свита ждала в доке в "Синем устье". Отсюда новая канатная дорога доставила нас всех к Зданию правительства на площади Плаз. Здесь процессия перестроилась и направилась к голому холму в непосредственной близости. Король и королева — король все еще носил древнюю бронзовую корону, которой архиепископ наградил его в церкви Святого Саввы, — архиепископ, владыка и четверо архимандритов стояли вместе на вершине холма, король и королева, конечно же, были впереди. Вежливый молодой джентльмен, к которому я был аккредитован в начале дня — все гости были приглашены таким образом — объяснил мне, что, поскольку это национальная, а не религиозная церемония, владыка, который является официальным представителем мирян, принял здесь командование. Священнослужители были выдвинуты на видное место просто из вежливости, повинуясь желанию народа, который всех их очень любил.

Затем началась еще одна уникальная церемония, которая, действительно, вполне могла бы найти место в наших западных странах. Насколько мы могли видеть, там были грубо сгруппированы массы людей, не одетых ни в какую форму, но все в национальных костюмах и вооруженных только ханджарами. Перед каждой из этих групп или объединений стоял член национального совета от данного округа, которого можно было отличить по его официальной мантии и цепи. Всего таких объединений было семнадцать. Они были неравны по численности, некоторые из них значительно преобладали над другими, как, собственно, и следовало ожидать в такой гористой стране. Всего, как мне сказали, присутствовало более ста тысяч человек. Насколько я могу судить по долгому опыту наблюдения за великолепными телами мужчин, оценка была справедливой. Я был немного удивлен, увидев так много людей, потому что население Голубых гор никогда не упоминается в учебниках географии как многочисленное. Когда я поинтересовался, как в то время содержалась пограничная охрана, мне ответили:

“ В основном женщинами. Но, тем не менее, у нас есть и мужская охрана, которая прикрывает всю границу, кроме той, что со стороны моря. С каждым мужчиной сопровождают его шесть женщин, так что вся линия не прерывается. Более того, сэр, вы должны иметь в виду, что в Голубых горах наши женщины обучены владению оружием не хуже наших мужчин — да, и они тоже могли бы хорошо зарекомендовать себя в борьбе с любым врагом, который нападет на нас. Наша история показывает, на что способны женщины в обороне. Говорю вам, турецкое население сегодня было бы больше, если бы не женщины, которые в старину сражались на нашей границе за защиту своих домов!”

“Неудивительно, что эта нация хранила свою свободу тысячу лет!” - Сказал я.

По сигналу председателя Национального совета одна из дивизий двинулась вперед. Это было не обычное движение, а интенсивный рывок, сделанный со всей грацией и энергией выносливых и хорошо тренированных мужчин. Они пошли вперед, не просто в двойном нападении, а как бы в атаке. С ханджарами в руках они бросились вперед. Я могу сравнить их натиск только с артиллерийским обстрелом или с атакой массированных кавалерийских батальонов. Мне посчастливилось увидеть первую в Magenta, а вторую - в Sadowa, так что я знаю, что означает такая иллюстрация. Я могу также сказать, что я видел, как колонна помощи, организованная Робертсом, промчалась через город, направляясь на помощь Мафекингу; и никому, кто имел удовольствие наблюдать это вдохновляющее продвижение летучей армии, направляющейся на помощь своим товарищам, не нужно объяснять, каким может быть натиск вооруженных людей. С просто отчаянной скоростью они взбежали на холм и, обогнув его слева, образовали кольцо вокруг самого верхнего плато, где стоял Король. Когда круг был завершен, поток продолжал плескаться по кругу, пока весь подсчет не был исчерпан. Тем временем последовало еще одно подразделение, его лидер присоединился вплотную к концу первого. Затем последовал еще один и еще. Непрерывная линия все кружила и кружила вокруг холма, казавшаяся бесконечной, пока весь склон не покрылся движущимися людьми темного цвета, с бесчисленными сверкающими точками повсюду. Когда все Подразделения таким образом окружили короля, на мгновение воцарилась тишина — такая неподвижная, что казалось, будто Природа тоже замерла. Мы, смотревшие на это, почти боялись дышать.

Затем внезапно, без, насколько я мог видеть, какого-либо беглеца или слова команды, рукояти всего этого могучего множества людей взметнулись вверх как один, и подобно грому прогремел Национальный клич:

“Голубые горы и долг!”

После крика наступила странная тишина, которая заставила наблюдателя протереть глаза. Казалось, что вся масса сражающихся мужчин частично погрузилась в землю. Затем нас осенила великолепная истина — весь народ преклонил колени у ног своего избранного Короля, который стоял прямо.

Еще одно мгновение тишины, когда король Руперт, сняв корону, поднял ее в левой руке, а в правой высоко поднял свой огромный ручной нож и воскликнул таким сильным голосом, что он прозвучал над этой сомкнутой массой, как труба:

“Свободе нашей Нации и Свободе внутри нее я посвящаю это и себя. Клянусь!”

С этими словами он тоже опустился на колени, в то время как мы все инстинктивно обнажились.

Последовавшее за этим молчание длилось несколько секунд; затем, без всякого знака, как будто все до единого действовали инстинктивно, все встали. Вслед за этим было выполнено движение, равного которому, при всем моем опыте общения с солдатами и войной, я никогда не видел — ни когда русская королевская гвардия отдает честь царю на его коронации, ни когда импи зулусов Сетевайо влетает в ворота крааля.

Секунду или две казалось, что вся масса корчится или содрогается, а затем, о чудо! подразделения всего округа снова были собраны в полном составе, его Советники стояли рядом с королем, а Подразделения расходились вниз по холму подобно клиньям.

На этом церемония завершилась, и все разделилось на части. Позже мой официальный друг рассказал мне, что последнее движение короля — клятва, произнесенная им, когда он опускался на колени, — было его собственным нововведением. Все, что я могу сказать, это то, что если в будущем и навсегда это не будет воспринято как прецедент и не станет важной частью Патриотической церемонии коронации, то Голубые горцы докажут, что они гораздо более глупый народ, чем кажутся сейчас.

Завершение коронационных торжеств было временем неподдельной радости. Это был банкет, устроенный нацией в честь короля и королевы; гости страны были включены в королевскую вечеринку. Это была уникальная церемония. Представьте себе пикник на сто тысяч человек, почти все мужчины. Должно быть, заранее были сделаны обширные и тщательно продуманные приготовления, охватившие всю страну. Каждая секция привезла провизию, достаточную для собственного потребления, в дополнение к нескольким специальным блюдам для столов гостей; но вклад каждой секции не был израсходован ее собственными членами.

Очевидно, частью плана было то, что все должны происходить из общего фонда, чтобы чувство братства и общей собственности сохранялось таким монументальным образом.

Здесь были видны только столы для гостей. Основная масса пирующих сидела на земле. Столы были принесены самими мужчинами — в те дни о такой вещи, как домашняя прислуга, не было известно, — из ближайшего леса, где они и стулья были расставлены наготове. Использованные для этой цели постельное белье и посуда были присланы из домов каждого города и деревни. Рано утром дети сорвали цветы в горах, а золотые и серебряные тарелки, использовавшиеся для украшения, были доставлены из церквей. Каждое блюдо на столах для гостей подавали мужчины из каждой секции по очереди.

По всему массиву, казалось, разлилась атмосфера радости, мира, братства. Было бы невозможно адекватно описать эту удивительную сцену, когда целая нация великолепных людей окружала своих новых короля и королеву, любя оказывать им честь и служить им. В этой огромной толпе были разбросаны группы музыкантов, выбранных из своей среды. Пространство, занимаемое этим грандиозным пикником, было настолько обширным, что было мало мест, откуда можно было услышать музыку, доносящуюся с разных сторон.

После ужина мы все сидели и курили; музыка стала скорее вокальной, чем инструментальной — действительно, вскоре мы вообще не слышали звука ни одного инструмента. Зная всего несколько слов по-балкански, я не мог уловить смысл песен, но понял, что все они были легендарными или историческими. Для тех, кто мог понять, как мне сообщил мой юный друг-наставник, который оставался рядом со мной весь этот памятный день, мы слушали историю Страны Голубых гор в форме баллады. Где-то в этом огромном зале жадным ушам рассказывали о каждой примечательной записи десяти веков.

День клонился к вечеру. Солнце медленно опускалось за горы Калабрии, и очаровательные сумерки сгущались над окрестностями. Казалось, никто не замечал наступления темноты, которая подкрадывалась к нам с невыразимой таинственностью. Долгое время мы сидели неподвижно, болтовня множества языков затихла, слившись с колдовством этой сцены. Солнце опускалось все ниже, пока только румянец послесвечения не озарил пространство розовым светом; затем он, в свою очередь, погас, и ночь быстро опустилась.

Наконец, когда мы смогли разглядеть лица рядом с нами, одновременно началось движение. По всему склону холма начали вспыхивать огни. Сначала они казались крошечными, как светлячки в летнем лесу, но постепенно они росли, пока пространство не покрылось маленькими кружочками света. Они, в свою очередь, росли и увеличивались как в количестве, так и в силе. Пламя начало вырываться из штабелей дров, зажгли факелы и высоко подняли их. Затем музыка заиграла снова, сначала тихо, но затем громче, когда музыканты начали собираться в центре, где сидели король и Королева. Музыка была дикой и полуварварской, но полной сладкой мелодии. Казалось, это каким-то образом перенесло нас в далекое прошлое; все без исключения, в зависимости от силы нашего воображения и объема наших знаний, видели, как перед нами возникали эпизоды и фазы ушедшей истории. В выдержанном времени чувствовалась удивительная ритмическая, почти хоровая сила, из-за которой было почти невозможно усидеть на месте. Это было приглашение на танец, подобного которому я никогда прежде не слышал ни в одной стране и ни в одно время. Затем вокруг начали собираться огни. И снова горцы выстроились примерно в том же порядке, что и на коронации. Там, где сидела королевская свита, была ровная лужайка, поросшая хрустящей короткой травой, и вокруг нее образовалось то, что вполне можно было бы назвать Кольцом Нации.

Музыка становилась все громче. Каждый альпинист, у которого не было зажженных факелов, уже зажег по одному, и весь поднимающийся склон был залит светом. Королева встала, а мгновением позже - король. Когда они встали, вперед вышли мужчины и унесли их кресла, или, скорее, троны. Королева подала королю руку — это, по-видимому, привилегия жены в отличие от любой другой женщины. Их ноги двигались в такт музыке, и они двинулись в центр ринга.

Этот танец был еще одним запоминающимся событием, вызванным навязчивыми воспоминаниями о том странном дне. Сначала король и королева танцевали одни. Они начали с величественных движений, но по мере того, как музыка становилась все быстрее, их ноги попадали в такт, а движения их тел становились все более экстатичными с каждым ударом, пока, в истинно балканской манере, танец не превратился в настоящую агонию страстных движений.

В этот момент музыка снова стихла, и альпинисты начали присоединяться к танцу. Сначала медленно, один за другим, они присоединились, владыка и высшие священники во главе; затем повсюду вся огромная толпа начала танцевать, пока земля вокруг нас, казалось, не задрожала. Огни дрожали, мерцали, снова вспыхивали, поднимались и опускались по мере того, как эти сто тысяч человек, каждый с факелом в руках, поднимались и опускались в ритме танца. Музыка звучала все быстрее, быстрее, стремительный топот ног становился все громче, пока вся нация, казалось, не пришла в экстаз.

Я стоял рядом с Владыкой и в разгар этого последнего безумия увидел, как он достал из-за пояса короткую, тонкую флейту; затем он поднес ее к губам и выдул единственную ноту — яростную, резкую ноту, которая пронзила громкость звука вернее, чем гром пушечного выстрела. В тот же миг повсюду каждый мужчина подложил свой факел под ногу.

Наступила полная и мгновенная темнота, потому что костры, которые к этому времени потухли, очевидно, были затоптаны в такт танцу. Музыка все еще звучала в своем ритмичном ритме, но медленнее, чем раньше. Мало-помалу этот ритм был заострен и подчеркнут хлопками в ладоши — сначала всего несколькими, но постепенно они распространились, пока все присутствующие не начали бить в ладоши под медленную музыку в темноте. Это продолжалось некоторое время, в течение которого, оглядевшись, я заметил слабый свет, начинающий пробиваться из-за холмов. Всходила луна.

Снова раздалась нота флейты Владыки — единственная нота, сладкая и тонкая, которую я могу сравнить только с нотой соловья, значительно усилившейся по силе. Он тоже победил сквозь гром хлопков в ладоши, и в ту же секунду звук прекратился. Внезапная тишина вместе с темнотой были настолько впечатляющими, что мы почти слышали, как бьются наши сердца. И затем из темноты донесся самый красивый и впечатляющий звук, который когда-либо слышали. Это могучее сборище, без какого-либо исполнителя, начало низкими, пылкими голосами исполнять Национальный гимн. Сначала он был настолько низким, что создавал впечатление могучего собрания скрипачей, играющих под приглушенные звуки. Но постепенно он становился все громче, пока воздух над нами, казалось, не задрожал. Каждый слог, каждое слово, произнесенное в унисон огромной толпой, было произнесено так четко, как будто их произносил один голос:

“Направь наши стопы во тьме, о Иегова”.

Этот гимн, исполненный от всего сердца, остается в наших умах как последнее совершенство совершенного дня. Что касается меня, то я не стыжусь признаться, что это заставило меня разрыдаться, как ребенка. На самом деле, я не могу сейчас писать об этом так, как хотел бы; это так унижает меня!

* * * *

Ранним утром, когда горы были еще скорее серыми, чем голубыми, канатная дорога доставила нас к Голубому устью, где мы сели на королевскую яхту "Леди", которая перенесла нас через Адриатическое море со скоростью, которую я до сих пор считал невозможной. Король и королева вышли на пристань, чтобы проводить нас. Они стояли вместе по правую руку от устланного красным ковром трапа и пожимали руки каждому гостю, когда он поднимался на борт. Как только последний пассажир ступил на палубу, трап убрали. Лорд верховный адмирал, стоявший на мостике, поднял руку, и мы направились к устью залива. Конечно, все сняли шляпы, и мы неистово зааплодировали. Я могу искренне сказать, что если король Руперт и королева Теута когда-нибудь пожелают основать в Голубых горах сообщество дипломатов и журналистов, то те, кто был их гостями на этом великом празднике, добровольно помогут мужчине. Я думаю, что олд Хэмпетч, который является старейшиной англоязычных журналистов, выразил наши чувства, когда сказал:

“Пусть Бог благословит их всеми благами и счастьем и пошлет процветание Стране и правлению!” Я думаю, король и королева услышали наши приветствия и повернулись, чтобы снова посмотреть на наш летающий корабль.

КНИГА IX

БАЛКА

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение (Длинный интервал).

10 февраля 1908 года.

Я так давно даже не вспоминал об этом дневнике, что даже не знаю, с чего начать. Я всегда слышала, что женатый мужчина - довольно занятой человек; но с тех пор, как я стала им, хотя для меня это новая жизнь и счастье, о котором я и не мечтала, я знаю, что это за жизнь. Но я понятия не имел, что эта история с королем была чем-то вроде того, что она есть. Да ведь это ни на минуту не оставляет меня наедине с самим собой — или, что еще хуже, с Теутой. Если бы у людей, осуждающих королей, был хотя бы один месяц моей жизни в этом качестве, у них сложилось бы мнение, отличное от того, которого они придерживаются. Было бы полезно иметь Королевского профессора в Колледже анархистов — когда бы он ни был основан!

Я рад сообщить, что у нас все прошло хорошо. У Теуты великолепное здоровье, хотя она — но совсем недавно — практически отказалась от полетов на собственном самолете. Я знаю, это была большая жертва, на которую пришлось пойти, просто потому, что она стала экспертом в этом. Здесь говорят, что она одна из лучших гонщиц в Голубых горах - и это в мире, потому что мы сделали эту форму передвижения нашей собственной. С тех пор как мы обнаружили карманы со смоляной обманкой в Великом Туннеле и открыли простой процесс извлечения из него радия, мы продвигались вперед семимильными шагами. Когда Теута впервые сказала мне, что на какое-то время больше не будет заниматься самолетом, я подумал, что она поступила мудро, и поддержал ее в этом: ведь управлять самолетом - это тяжелая работа и сильное воздействие на нервы. Только тогда я узнал причину ее осторожности — обычную для молодой жены. Это было три месяца назад, и только сегодня утром она сказала мне, что не отправится в плавание по воздуху, даже со мной, пока не сможет сделать это “без риска” — она не имела в виду риск для себя. Тетя Джанет знала, что она имела в виду, и настоятельно посоветовала ей придерживаться своего решения. Итак, следующие несколько месяцев я буду путешествовать по воздуху одна.

Общественные работы, которые мы начали сразу после коронации, идут полным ходом. Мы начали с самого начала, разработав сложную систему. Первым делом было должным образом укрепить Синий рот. Пока строились укрепления, мы держали все военные корабли в заливе. Но когда была достигнута безопасная точка, мы заставили корабли нести караульную службу вдоль побережья, пока мы готовили людей к службе в море. Наш план состоит в том, чтобы постепенно отбирать всех молодых людей и обучать их этой мудрости, так что в конце концов все население будет подготовлено как к работе на море, так и на суше. И поскольку мы также обучаем их управлению воздушным кораблем, они будут чувствовать себя как дома во всех стихиях — за исключением огня, конечно, хотя, если это станет необходимостью, мы займемся и этим!

Мы начали строительство Большого Туннеля в самой дальней внутренней точке Голубого Устья и проложили его строго на восток под углом 45 градусов, так что, когда он будет завершен, он пройдет прямо через первую линию холмов, выходя на плато Плазак. Плато не очень широкое — самое большее полмили, — и второй туннель начинается на его восточной стороне. Этот новый туннель проложен под меньшим углом, так как он должен проходить через второй холм - на этот раз гору. Когда он выйдет на восточную сторону, он коснется настоящего продуктивного пояса. Именно здесь наши лиственные породы самые лучшие и здесь находятся самые большие залежи полезных ископаемых. Это плато имеет огромную протяженность и проходит с севера на юг вокруг огромной части центральной горы, так что со временем, когда мы построим кольцевую железную дорогу, мы сможем доставлять, по чисто номинальной цене, все виды материалов вверх или вниз. Именно на этом уровне мы построили огромные заводы по производству военных материалов. Мы прокладываем туннели в горах, где находятся огромные залежи угля. Мы устанавливаем грузовики на ровном месте и можем обеспечить идеальную вентиляцию с минимальными затратами труда. Мы уже добываем весь уголь, который потребляем в пределах наших собственных границ, и можем, при желании, в течение года экспортировать большую часть угля. Большие склоны этих туннелей обеспечивают нам необходимую поддержку в виде удельного веса, и поскольку таким образом мы также осуществляем бесконечный запас воды по большим трубам, мы можем делать все, что пожелаем, с помощью гидравлики. По мере того как одна за другой европейские и азиатские страны начали сворачивать свои военные приготовления, мы приняли их распущенных рабочих через наших агентов, так что у нас уже есть продуктивный штат квалифицированных рабочих, больший, чем где-либо еще в мире. Я лично считаю, что нам повезло в том, что мы смогли так быстро продвинуться вперед в наших приготовлениях к производству военной продукции, поскольку, если бы некоторые из “Великих держав”, как они себя называют, знали масштабы нашего нынешнего производства, они немедленно попытались бы принять активные меры против нас. В таком случае нам пришлось бы сражаться с ними, что задержало бы нас. Но если мы сможем прожить еще один спокойный год, то в том, что касается военной техники, мы сможем бросить вызов любой нации в мире. И если только наступит мирное время, пока мы не достроим наши здания и технику, мы сможем подготовить военные припасы и орудия для всех балканских народов. И тогда — но это мечта. Мы узнаем это в свое время.

Тем временем все идет хорошо. Пушечные литейные цеха построены и работают. Мы уже начинаем выпускать готовые изделия. Конечно, наши первые орудия не очень большие, но они хороши. Большие орудия, и особенно осадные, появятся позже. И когда большие удлинители будут завершены, а расточные станки и станки для намотки проволоки будут в рабочем состоянии, мы сможем весело продолжить. Я полагаю, что к тому времени все верхнее плато превратится в промышленный город - во всяком случае, у нас под рукой достаточно сырья. Гематитовые шахты кажутся неисчерпаемыми, и поскольку добыча руды дешева и легка благодаря нашей необычайной силе воды, а уголь спускается на плато под действием собственной силы тяжести по канатной дороге, у нас есть естественные преимущества, которые вряд ли существуют где—либо еще в мире - конечно, не все вместе, как здесь. Тот вид на Голубую пасть с высоты птичьего полета, который мы имели с самолета, когда Теута увидела это видение будущего, не был напрасным. Работы по созданию самолетов дают великолепные результаты. Самолет - это большой и заметный продукт; когда он появляется, ошибки быть не может! У нас уже есть большой и респектабельный воздушный парк. Заводы по производству взрывчатых веществ, конечно, находятся далеко, в голых долинах, где случайные эффекты сведены к минимуму. То же самое можно сказать и о радиевых заводах, где могут таиться неизвестные опасности. Турбины в туннеле дают нам всю необходимую мощность в настоящее время, а позже, когда строительство нового туннеля, который мы называем "водным туннелем”, которое уже начато, будет завершено, доступная мощность будет огромной. Все эти работы способствуют росту наших поставок, и мы возлагаем большие надежды на будущее.

Вот и все о нашем материальном процветании. Но вместе с ним приходит большая жизнь и большие надежды. Стресс, связанный с организацией и основанием этих великих работ, практически закончился. Поскольку они являются не только самоокупаемыми, но и в значительной степени производительными, все беспокойства, связанные с национальными расходами, сводятся к минимуму. И, более того, я могу уделять свое беспрепятственное внимание тем вопросам, которые имеют даже большее, чем национальное значение, от которых должно зависеть конечное развитие, если не непосредственная мощь, нашей страны.

Я хорошо разбираюсь в теме великой Балканской федерации. Оказывается, это долгое время было мечтой всей жизни Теуты, а также нынешнего архимандрита Плазака, ее отца, который с тех пор, как я в последний раз прикасался к этому дневнику, начал вести Святую Жизнь и был, по воле Церкви, монахов и Народа, назначен на эту великую должность после ухода Петра Властимира на пенсию.

Идея создания такой Федерации давно витала в воздухе. Лично я с самого начала убедился в ее неизбежности. Современная агрессия Двойственной нации, интерпретируемая ее прошлой историей в отношении Италии, указывала на необходимость такой защитной меры. И теперь, когда Сербию и Болгарию использовали как штору для прикрытия ее реальных передвижений по присоединению к себе в установленном порядке провинций, некогда турецких, которые были вверены ей временной защитой по Берлинскому мирному договору; когда казалось, что Черногория должна была быть навсегда лишена надежды вернуть Бочче-ди-Каттаро, который она завоевала столетие назад и удерживала на острие меча, пока Великая Держава по ложному убеждению не передала его соседнему Голиафу; когда Песчаной косе Нови—Базар угрожала участь, которая, казалось, уготовила ей вечную жизнь. боснию и Герцеговину уже захватили; когда доблестная маленькая Черногория уже была отрезана от моря осьминожьей хваткой Далмации, притаившейся вдоль ее западного берега; когда Турция пришла в упадок почти до непригодности; когда Греция стала почти притчей во языцех, и когда Албания как нация — хотя все еще номинально подчиненная - обладала такой непоколебимой мужественностью, что перед ней открывались большие перспективы на будущее, было необходимо, чтобы что-то произошло, если балканская раса не будет по частям растерзана ее северными соседями. К концу ultimate protection я обнаружил, что большинство из них были готовы заключить оборонительный союз.

И поскольку истинная защита заключается в продуманном нападении, я не сомневаюсь, что союз, основанный таким образом, в конечном итоге должен стать единым для всех целей. Албанию было труднее всего привлечь к этой схеме, поскольку ее собственные разногласия со своим сюзереном в сочетании с гордостью и подозрительностью ее народа заставляли подходить к делу с крайней осторожностью. Это стало возможным только тогда, когда я смог убедить ее правителей понять, что, независимо от того, насколько велики ее гордость и доблесть, масштаб наступления северян, если его не остановить, в конечном счете сокрушит ее.

Я признаю, что составление этой карты было нервной работой, поскольку я не мог закрыть глаза на тот факт, что за продвижением Австрии стояла немецкая жажда расширения. В то время и до него экспансия была доминирующей идеей трех Великих держав Центральной Европы. Россия двинулась на восток, надеясь прибрать к рукам богатые северо-восточные провинции Китая, пока в конечном итоге она не установит господство над всей Северной Европой и Азией от Финского залива до Желтого моря. Германия хотела связать Северное море со Средиземным своей собственной территорией и, таким образом, стать безупречным барьером через всю Европу с севера на юг.

Когда Природа должна была прекратить правление Империей-Королевством, она, как естественная наследница, поползла бы на юг через немецкоязычные провинции. Таким образом, Австрия, разумеется, пребывавшая в неведении о конечных целях своего соседа, была вынуждена расширяться на юг. Подъем ирредентистской партии в Италии помешал ее движению на запад, и, следовательно, ей пришлось отступить за границы Каринтии, Карниолы и Истрии.

Моей собственной мечтой о новой карте было сделать так, чтобы “Балка— — Балканская федерация - занимала в конечном счете весь юг от линии, проведенной от острова Змей до Аквилеи. При реализации такой схемы должны были бы возникнуть трудности. Конечно, это означало отказ Австрии от Далмации, Истрии и Славонии, а также от части Хорватии и венгерского Баната. Напротив, она могла бы рассчитывать на столетия мира на юге. Но это привело бы к миру настолько сильному, что каждое из государств, посягающих на него, сочло бы стоящим пойти на значительные жертвы, чтобы добиться его достижения. В своих собственных масштабах это предложило бы долгосрочное урегулирование интересов, которые в настоящее время находятся в конфликте, и долю в новой мировой державе. Каждое из этих целых чисел было бы абсолютно самоуправляемым и независимым, будучи объединенным только для целей взаимного блага. Я не отчаивался, что даже Турция и Греция, признавая, что выгода и безопасность наступят без разрушения или даже минимизации индивидуальности, рано или поздно войдут в Федерацию. Дело уже зашло так далеко, что в течение месяца различные правители вовлеченных государств должны провести секретную и неформальную встречу. Несомненно, затем будет разработан какой-то более масштабный план и дальнейшие действия. Это будет тревожное время для всех в этой зоне — и за ее пределами, — пока все это дело не будет улажено. В любом случае, производство военных материалов будет продолжаться до тех пор, пока это не будет урегулировано, так или иначе.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

6 марта 1908 года.

Я дышу свободнее. Встреча состоялась здесь, в Виссарионе. Номинальная причина встречи: охотничий отряд в Голубых горах. Не какое-либо официальное мероприятие. Ни канцлера, ни государственного секретаря, ни какого-либо другого дипломата. Все в штаб-квартире. В конце концов, это была настоящая охота. Хорошие спортсмены, много дичи, много загонщиков, все организовано должным образом и эффективный подсчет результатов. Я думаю, что мы все получили удовольствие от занятий спортом; и поскольку политическим результатом стало абсолютное единодушие целей и замыслов, не могло быть никаких возможных причин для жалоб.

Итак, все решено. Все спокойно. Нет даже намека на войну, восстание или какие-либо противоречивые цели. Мы все продолжим в том же духе еще год, преследуя свои индивидуальные цели, как и в настоящее время. Но мы все должны видеть, что в наших собственных семьях царит порядок. Все, что должно быть эффективным, должно поддерживаться в хорошем рабочем состоянии, и все, что в настоящее время не соответствует возможностям, должно быть сделано таковым. Все это просто защита. Мы понимаем друг друга. Но если какой-нибудь неуклюжий незнакомец попытается вмешаться в наши домашние дела, мы все немедленно объединимся, чтобы сохранить все так, как мы хотим, чтобы оно оставалось. Мы будем готовы. Максима Альфреда о мире будет еще раз продемонстрирована на примере. Тем временем фабрики будут работать сверхурочно в наших собственных горах, и продукция будет направлена на общее благо нашего особого сообщества — счет будет урегулирован впоследствии мирным путем. Вряд ли могут быть какие-либо расхождения во мнениях по этому поводу, поскольку другие будут потребителями наших излишков продукции. Мы производители, которые производят в первую очередь для себя, а затем для ограниченного рынка тех, кто находится внутри Кольца. Поскольку мы берем на себя обязательство охранять наши собственные границы — морские и сухопутные — и способны это делать, товары должны храниться на складах в Голубых горах до тех пор, пока они не потребуются — если понадобятся вообще — для участия на рынках мира, и особенно на европейском рынке. Если все идет хорошо и рынки неактивны, товары должны быть надлежащим образом доставлены покупателям, как было договорено.

Вот и весь чисто меркантильный аспект.

ЗАМЕТКИ ВОЕВОДИНЫ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

21 мая 1908 года.

Как Руперт начал пренебрегать своим Дневником, когда стал королем, так и я обнаруживаю в себе склонность оставлять ведение дневника другим людям. Но одну вещь я не хотел бы оставлять другим — маленького Руперта. Ребенок Руперта и Теуты - слишком драгоценная вещь, чтобы о нем можно было говорить иначе, как с любовью, совершенно независимо от того факта, что он, естественно, станет королем! Поэтому я пообещал Теуте, что все, что будет внесено в эту запись о первом короле династии Сент-Леджер, относящуюся к Его Королевскому Высочеству наследному принцу, будет написано либо ее рукой, либо моей собственной. И она поручила это дело мне.

Наш дорогой маленький принц прибыл вовремя и в идеальном состоянии. Ангелы, которые несли его, очевидно, очень заботились о нем, и перед тем, как покинуть его, они дали ему в приданое все самое лучшее. Он милый! Как и его отец, и его мать, и этим все сказано. Мое личное мнение таково, что он прирожденный король! Он не знает, что такое страх, и больше думает обо всех остальных, чем о своем дорогом маленьком "я". И если эти вещи не демонстрируют истинно королевскую натуру, я не знаю, что делает...

Теута прочитала это. Она предостерегающе подняла палец и сказала:

“Тетя Джанет, дорогая, все это правда. Он милый, король и ангел! Но мы пока не должны рассказывать о нем слишком много. Эта книга должна быть о Руперте. Так что наш маленький человечек может быть только тем, что мы назовем следствием ”. Так оно и есть.

Здесь я должен упомянуть, что книга - идея Теуты. До появления маленького Руперта она прекрасно контролировала себя, делая только то, что считалось лучшим для нее в данных обстоятельствах. Поскольку я понимал, что ей было бы полезно найти какое-нибудь спокойное занятие, которое интересовало бы ее и не утомляло, я просмотрел (с его разрешения, конечно) все старые письма и дневники Руперта, а также дневники и отчеты - все, что я хранил для него во время его отлучек во время его приключений. Сначала я немного боялся, что они могут причинить ей вред, потому что временами она так волновалась из-за некоторых вещей, что мне приходилось предостерегать ее. И здесь снова проявился ее замечательный самоконтроль. Я думаю, что самым успокаивающим аргументом, который я использовала при разговоре с ней, было указание на то, что милый мальчик благополучно прошел через все опасности и на самом деле был с нами, сильнее и благороднее, чем когда-либо.

После того, как мы вместе перечитали все это несколько раз — поскольку для меня это тоже было практически ново, и я был взволнован почти так же, как и она, хотя знал его намного дольше, — мы пришли к выводу, что этот конкретный том должен быть посвящен избранному материалу. Работ Руперта достаточно, чтобы составить множество томов, и у нас есть амбициозный литературный проект - когда-нибудь выпустить роскошноеиздание всего его собрания сочинений. Это будет редкая выставка среди работ Кинга. Но это будет полностью о нем самом, чтобы в будущем это могло послужить своего рода основой его личной истории.

Постепенно мы подошли к тому моменту, когда нам пришлось задавать ему вопросы; и он был так заинтересован работой Теуты — он действительно привязан душой к своей красавице жене, и неудивительно, — что нам пришлось полностью довериться ему. Он пообещал, что поможет нам всем, чем сможет, предоставив в наше пользование свои более поздние дневники, а также те письма и бумаги, которые он хранил в тайне. Он сказал, что поставит одно условие — я использую его собственные слова: “Поскольку вы, две дорогие женщины, будете моими редакторами, вы должны пообещать изложить все в точности так, как я написал. Не годится, чтобы по этому поводу была какая-то фальшь. Я не желаю, чтобы что-то глупое или эгоистичное смягчалось из-за привязанности ко мне. Все это было написано искренне, и если у меня и были недостатки, то их нельзя было скрывать. Если этому суждено стать историей, это должна быть правдивая история, даже если это выдаст тебя, меня или любого из нас ”.

Так мы и обещали.

Он также сказал, что, поскольку у сэра Эдварда Бингема Трента, барона, — как он является сейчас — наверняка найдется какое-нибудь дело, которое нас заинтересует, он напишет и попросит прислать его нам. Он также сказал, что у мистера Эрнеста Роджера Хэлбарда Мелтона из Хамкрофта, штат Калифорния (он всегда называет это имя и адрес полностью, что является его способом продемонстрировать неуважение), несомненно, возникнет какое-то относящееся к делу дело, и что он хотел бы, чтобы ему написали по этому поводу. Он так и сделал. Канцлер написал ему в своем самом высокопарном стиле. Мистер Э. Р. Х. Мелтон из Х., С., ответил обратной почтой. Его письмо - это документ, который говорит сам за себя:

Хамкрофт, Салоп,

30 мая 1908 года.

Мой дорогой кузен король Руперт,

Для меня большая честь получить от вашего имени просьбу лорда Верховного канцлера вашего королевства о том, чтобы я внес литературный вклад в книгу, которую составляет моя кузина, королева Теута, с помощью вашей бывшей гувернантки мисс Макелпи. Я готов это сделать, поскольку вы, естественно, желаете иметь в этой работе какую-нибудь современную запись, сделанную главой Дома Мелтон, с которым вы связаны, хотя и только по линии прялки. Это вполне естественное честолюбие, даже со стороны варварского — или, возможно, полуварварского —Короля, и я, как глава Дома, далек от того, чтобы отказывать вам в столь желанной привилегии. Возможно, вы не знаете, что я теперь глава Дома; мой отец умер три дня назад. Я предложил моей матери воспользоваться Дауэр-хаусом, на который она действительно имеет право по брачному договору. Но она предпочла переехать жить в свое поместье Карфакс в Кенте. Она уехала сегодня утром после похорон. Разрешая вам пользоваться моей рукописью, я ставлю только одно условие, но рассчитываю, что оно будет неукоснительно соблюдаться. Она заключается в том, чтобы все, что я написал, было включено в книгу in extenso. Я не хочу, чтобы какие-либо мои записи были искажены в иных целях, чем те, которые кажутся очевидными, или чтобы было запятнано все, что может быть к чести меня или моего Дома. Осмелюсь сказать, ты заметил, мой дорогой Руперт, что составители семейных историй часто из ревности изменяют то, что им позволено использовать, в соответствии со своими целями или потакая собственному тщеславию. Я считаю правильным сообщить вам, что у меня есть заверенная копия, сделанная Петтером и Гэлпином, юридическими канцелярскими работниками, так что я смогу проверить, было ли мое условие честно соблюдено. Я приказываю тщательно упаковать книгу, которая, естественно, ценна, и переслать ее сэру Эдварду Бингхэму Тренту, баронету (которым он сейчас является — Боже упаси!), адвокату. Пожалуйста, проследите, чтобы он вернул его мне в надлежащем порядке. Он не должен сам публиковать в нем ничего о себе. Человек такого класса склонен афишировать тот факт, что кто-то из знатных людей обращает на него внимание. Я бы сам принес вам рукопись и остался с вами на некоторое время, чтобы поразвлечься, только ваши люди — подданные, я полагаю, вы их называете! — такие хвастуны, что жизнь джентльмена вряд ли безопасна среди них. Я никогда не встречал никого, кто бы так плохо понимал шутку, как они. Кстати, как Теута? Она одна из них. Я все слышал о бизнесе по выведению птенцов. Надеюсь, с ребенком все в порядке. Это всего лишь слово на ухо, так что не будь самоуверенным, старина. Я открыт для крестного отцовства. Подумай об этом, Хедда! Конечно, если другие крестный отец и крестная мать будут на высоте; Я не хочу, чтобы все это увеличивалось! Смекаешь? Поцелуй Теуту и малыша за меня. Я должен привести мальчика сюда чуть позже — когда он будет выглядеть презентабельно и научится не доставлять хлопот. Ему будет полезно увидеть что-нибудь из настоящего первоклассного английского загородного дома, такого как Хамкрофт. Только для человека, привыкшего к грубым обычаям и скудной жизни, роскошь этого места оставит воспоминание, которое со временем послужит примером, на который следует ориентироваться. Скоро я напишу снова. Не стесняйтесь просить о любой услуге, которую я, возможно, смогу вам оказать. Пока!

Твой любящий кузен,

Эрнест Роджер Хэлбард Мелтон.

Выдержка из письма Э. Бингема Трента королеве Голубых гор Теуте.

... Поэтому я подумал, что лучший способ услужить этому ужасному хаму - это поверить ему на слово и полностью использовать его литературный вклад. Я сделал и заверил копию его “Послужного списка”, как он это называет, чтобы избавить вас от лишних хлопот. Но я посылаю саму книгу, потому что боюсь, что, пока вы не увидите его слова, написанные им самим, вы не поверите, что он или кто-либо другой когда-либо всерьез писал столь компрометирующий документ. Я уверен, что он, должно быть, забыл, что написал, потому что даже такой тупой пес, как он, никогда не смог бы сознательно обнародовать подобные вещи…Такая натура мстит сама за себя. В данном случае исполнителями мести являются его ипсиссима верба.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

1 февраля 1909 года.

Теперь в поезде все хорошо. Когда русский царь, по просьбе славян (как это было принято) выступить арбитром в “Балканском урегулировании”, отказался на том основании, что он сам, следовательно, был заинтересованной стороной, балканские правители единогласно согласились с тем, что к западному королю следует обратиться с просьбой выступить арбитром, поскольку все заинтересованные стороны были абсолютно уверены в его мудрости, а также в его справедливости. На их пожелание он милостиво согласился. Это дело уже более шести месяцев находится в его руках, и он приложил бесконечные усилия, чтобы получить полную информацию. Сейчас он сообщил нам через своего канцлера, что его решение почти готово и будет сообщено как можно скорее.

На следующей неделе у нас еще одна охота в Виссарионе. Теута ждет ее с необычайным интересом. Затем она надеется представить нашим братьям на Балканах нашего маленького сына, и ей не терпится узнать, одобряют ли они ее мать - одобряют ли они его.

ДНЕВНИК РУПЕРТА —Продолжение.

15 апреля 1909 года.

Решение арбитра было доведено до нас через канцлера Западного короля, который сам довел его до нас в качестве особого акта дружелюбия. Это вызвало всеобщее восторженное одобрение. Премьер-министр оставался с нами во время охоты, которая была одним из самых радостных событий в истории. У всех нас доброе сердце, ибо будущее балканских народов теперь обеспечено. Тысячелетняя борьба — внутренняя и внешняя — прекратилась, и мы с надеждой ожидаем долгих и счастливых времен. Канцлер передал всем послания, полные изящества, учтивости и дружелюбия. И когда я, как представитель партии, спросил его, можем ли мы передать просьбу Его Величества о том, чтобы он оказал нам честь, посетив церемонию официального объявления о Балканском урегулировании, он ответил, что король уполномочил его сказать, что он, если мы этого пожелаем, с радостью приедет; и что если он приедет, то с флотом в качестве эскорта. Канцлер также от себя сообщил мне, что, возможно, другие национальности будут представлены на таком важном мероприятии послами и даже флотами, хотя сами монархи, возможно, не смогут присутствовать. Он намекнул, что было бы неплохо, если бы я занялся этим делом. (Он, очевидно, считал само собой разумеющимся, что, хотя я был лишь одним из нескольких, дело оставалось за мной — возможно, он выбрал меня как того, кому можно довериться, поскольку я родился незнакомцем.) По мере того как мы обсуждали это, он проявлял все больший энтузиазм и, наконец, сказал, что, поскольку король берет на себя инициативу, несомненно, все дружественные ему народы земли хотели бы принять участие в церемонии. Так что, скорее всего, получится практически международная церемония уникального рода. Теуте это понравится, и мы все сделаем все, что в наших силах.

ЗАМЕТКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

1 июня 1909 года.

Наша дорогая Теута полна мыслей о предстоящем праздновании создания Балканской федерации, которое состоится в этот день месяца, хотя я должен сказать от себя, что церемония приобретает такие масштабы, что я начинаю испытывать своего рода смутный страх перед чем-то подобным. Это кажется почти сверхъестественным. Руперт работает не покладая рук - уже некоторое время. В течение прошедших недель он, по-видимому, днем и ночью летал на своем самолете, облетая страну, приводя в порядок дела и лично наблюдая за тем, как делается то, что было организовано. Дядя Колин тоже всегда рядом, как и адмирал Рук. Но теперь Теута начинает встречаться с Рупертом. Эта девушка просто бесстрашна — совсем как Руперт. И они оба, кажется, озабочены тем, чтобы маленький Руперт стал таким же. Действительно, он такой же. Несколько утра назад Руперт и Теута собирались отправиться сразу после рассвета с вершины Замка. Там был Маленький Руперт — он всегда просыпается рано и бодр, как пчелка. Я держал его на руках, и когда его мать наклонилась, чтобы поцеловать его на прощание, он протянул ей руки таким тоном, который говорил так же ясно, как если бы он сказал: “Возьми меня с собой”.

Она умоляюще посмотрела на Руперта, который кивнул и сказал: “Хорошо. Возьми его, дорогой. Когда-нибудь ему придется научиться, и чем скорее, тем лучше. Малыш, нетерпеливо переводивший взгляд с одного на другого с таким же вопрошанием в глазах, какое иногда бывает в глазах котенка или щенка, — но, конечно, за этим скрывалась нетерпеливая душа, — увидел, что он уходит, и почти прыгнул в объятия матери. Я думаю, она ожидала, что он придет, потому что взяла маленькое кожаное платьице у Маргареты, его няни, и, покраснев от гордости, начала кутать его в него. Когда Теута, держа его на руках, ступила в самолет и заняла свое место в центре позади Руперта, молодые люди из охраны наследного принца разразились радостными криками, под которые Руперт потянул за рычаги, и они улетели в рассвет.

Гвардия наследного принца была учреждена самими горцами в день его рождения. Были выбраны десять самых крупных, могущественных и умных молодых людей нации, которые были приведены к присяге на очень впечатляющей церемонии, чтобы охранять юного принца. Они должны были так организовать и упорядочить себя и дела в целом, чтобы по крайней мере двое из них всегда имели его или место, в котором он находился, в поле зрения. Все они поклялись, что их жизни должны закончиться прежде, чем с ним случится беда. Конечно, Теута понимала, и Руперт тоже. И эти молодые люди - самые привилегированные люди во всем Замке. Они милые мальчики, каждый из них, и мы все их любим и уважаем. Они просто боготворят малыша.

С того самого утра маленький Руперт, если только ему не назначено время для сна, спит на руках у матери. Я думаю, что в любом другом месте государство выразило бы протест по поводу того, что вся королевская семья одновременно оказалась в опасном положении, но в Голубых горах об опасности и страхе не думают — на самом деле, они вряд ли могут быть такими в их терминологии. И я действительно думаю, что ребенку это нравится даже больше, чем его родителям. Он похож на маленькую птичку, которая нашла применение своим крыльям. Благослови его господь!

Я обнаружил, что даже мне приходится немного изучать придворный ритуал. На церемонии “Балканского урегулирования” будет представлено так много национальностей, приедет так много королей, принцев и знаменитостей всех мастей, что мы все должны быть осторожны, чтобы не совершить никаких ошибок. Одна пресса кого угодно сведет с ума. Руперт и Теута иногда приходят посидеть со мной вечером, когда мы все слишком устаем, чтобы работать, и они отдыхают, обсуждая дела. Руперт говорит, что там будет более пятисот репортеров, и что заявки на получение разрешения поступают так быстро, что в один прекрасный день их может быть тысяча. Вчера вечером он остановился посреди разговора об этом и сказал:

“У меня есть вдохновение! Представьте себе тысячу журналистов, каждый из которых хочет опередить остальных, и все готовы призвать Силы Зла для получения эксклюзивной информации! Единственный человек, который присматривает за этим отделом, - Рук. Он знает, как обращаться с мужчинами, и поскольку у нас уже есть большой штат сотрудников для ухода за гостями-журналистами, он может возглавить их и назначить своих заместителей, которые будут действовать от его имени. Где-нибудь и когда-нибудь поддержание мира будет вопросом мужества и решимости, и Рук - человек, подходящий для этой работы ”.

Нас всех волновала одна вещь, естественно важная в глазах женщины: какую одежду должна была носить Теута? В старые времена, когда были короли и королевы, они, несомненно, носили что-то великолепное или впечатляющее; но что бы они ни носили, обратилось в прах столетия назад, а в те первобытные времена не было иллюстрированных изданий. Теута оживленно разговаривала со мной, нахмурив свои дорогие красивые брови, когда Руперт, читавший какой-то объемистый документ, поднял глаза и сказал:

- Конечно, дорогая, ты наденешь Саван?

“ Превосходно! - воскликнула она, хлопая в ладоши, как радостный ребенок. - Именно то, что нужно, и нашим людям это понравится.

Признаюсь, на мгновение я пришла в ужас. Это было ужасное испытание женской любви и преданности. В то время, когда она принимала королей и знаменитостей в своем собственном доме — и будьте уверены, все они были бы разодеты в свои наряды, — появиться в таком наряде! Простая вещь, в которой нет ничего даже красивого, не говоря уже о великолепии! Я высказал свое мнение Руперту, так как опасался, что Теута может быть разочарована, хотя ей, возможно, и не хотелось этого говорить; но прежде чем он успел сказать хоть слово, Теута ответила:

“О, большое тебе спасибо, дорогая! Я был бы рад этому больше всего на свете, но мне не хотелось предлагать это, чтобы ты не счел меня высокомерным или самонадеянным; потому что, на самом деле, Руперт, я очень горжусь этим и тем, как на это смотрят наши люди.

“Почему бы и нет?” - спросил Руперт в своей обычной прямолинейной манере. “Это то, чем мы все можем гордиться; нация уже приняла его в качестве национальной эмблемы — нашей эмблемы мужества, преданности и патриотизма, которые, я надеюсь, всегда будут неоценимо цениться мужчинами и женщинами нашей Династии, Нации, которая есть — Нации, которой предстоит быть”.

Позже вечером мы получили странное одобрение национальной воли. “Народная депутация” горцев, без какого-либо официального уведомления или представления, прибыла в замок поздно вечером в порядке, установленном “Прокламацией свободы” Руперта, согласно которой все граждане имели право отправлять депутацию к королю, по желанию и в частном порядке, по любому вопросу государственной важности. Эта депутация состояла из семнадцати человек, по одному от каждой политической секции, так что орган в целом представлял всю нацию. Они были разного социального положения и всех степеней достатка, но в основном они были “из народа”. Они говорили неуверенно — возможно, потому, что присутствовала Теута или даже потому, что я присутствовал, — но с явной серьезностью. Они обратились только с одной просьбой — чтобы королева по великому случаю создания Балканской федерации надела в качестве Государственного одеяния Саван, в котором они любили ее видеть. Пресс-секретарь, обращаясь к королеве, сказал тоном сурового красноречия:

“ В этом вопросе, ваше величество, женщины, естественно, имеют право голоса, поэтому мы, конечно, проконсультировались с ними. Они обсудили этот вопрос сами, а затем с нами, и они безоговорочно согласились, что для Нации и для женщин будет хорошо, если вы сделаете это. Вы показали им и всему миру в целом, что женщины должны делать, на что они способны, и они хотят сделать Саван в память о вашем великом поступке предметом гордости и чести для женщин, которые заслужили блага своей страны. В будущем это может стать предметом одежды, который будут носить только привилегированные женщины, заработавшие на это право. Но они надеются, и мы надеемся вместе с ними, что по случаю того, что наша Нация берет на себя ведущую роль в глазах всего мира, все наши женщины смогут надеть это в тот день, чтобы открыто продемонстрировать свою готовность выполнять свой долг даже до смерти. И поэтому, — тут он повернулся к королю, — Руперт, мы надеемся, что ее Величество королева Теута поймет, что, поступая так, как желают женщины Голубых Гор, она заново привяжет королеву к той преданности, которую она завоевала у них как воеводин. Отныне и на все времена Плащаница будет почетным одеянием на нашей Земле”.

Теута выглядела такой сияющей от любви, гордости и преданности. Звезды в ее глазах сияли белым огнем, когда она заверяла их в удовлетворении их просьбы. Она закончила свою маленькую речь:

— Я боялась, что, если исполню свое собственное желание, это может показаться высокомерием, но Руперт выразил то же самое желание, и теперь я чувствую, что свободна носить то платье, которое привело меня к вам и к Руперту, — тут она просияла и взяла его за руку, - поскольку ваши желания и приказ моего господина короля укрепили меня.

Руперт обнял ее и нежно поцеловал на глазах у всех, сказав:

“ Скажите своим женам, моим братьям и остальным женщинам Голубых гор, что таков ответ мужа, который любит и почитает свою жену. Весь мир увидит на церемонии Федерации Балки, что мы, мужчины, любим и почитаем женщин, которые верны и могут умереть за долг. И, люди Голубых гор, когда—нибудь в скором времени мы воплотим эту великую идею в жизнь и сделаем ее постоянной - что орден Плащаницы - это высший гердон, который может носить женщина с благородным сердцем ”.

Теута исчезла на несколько мгновений и вернулась с наследным принцем на руках. Все присутствующие попросили разрешения поцеловать его, что они и сделали, стоя на коленях.

ФЕДЕРАЦИЯ БАЛКА.

От корреспондентов “Свободной Америки”.

Редакторы "Свободной Америки" сочли за благо привести в последовательный порядок репортажи и описания своих Специальных корреспондентов, которых присутствовало не менее восьми. Ни одно написанное ими слово не пропущено, но различные части их отчетов расположены в разном порядке, так что, хотя ничего из записанного ими не пропущено, читатель может иметь возможность следить за ходом событий с различных точек зрения авторов, которым в данный момент представилась наиболее благоприятная возможность. При таком большом скоплении журналистов — а их было более тысячи — все они не могли собраться в одном месте; поэтому наши люди, посовещавшись между собой, решили рассредоточиться, чтобы освещать все происходящее с различных “точек зрения”, используя свои навыки и опыт в выборе этих точек. Один находился на вершине обитой сталью башни у входа в “Голубую пасть”; другой - на "Пресс-катере", который был пришвартован рядом с бронированной яхтой короля Руперта, Леди, на которой собрались различные короли и правители Балканских государств, все из которых входили в Федерацию; третий находился на быстроходном торпедном катере с разъездным поручением совершить кругосветное плавание по гавани по желанию; третий занял свое место на вершине большой горы, возвышающейся над Плазаком, и таким образом мог с высоты птичьего полета наблюдать за всей сценой событий. операции; двое других находились в фортах справа и слева от Синего Устья; еще один был размещен у входа в Большой туннель, который проходит от уровня воды прямо через горы к плато, где расположены шахты и фабрики; еще один имел привилегию места в самолете, который летал повсюду и все видел. Этим самолетом управлял старый специальный корреспондент "Свободной Америки", который был нашим товарищем во время русско-японской войны и перешел на службу в "Блу Маунтин" "Официальная газета".

Плацак,

30 июня 1909 года.

За два дня до назначенного для церемонии времени начали прибывать гости из Страны Голубых гор. Первыми пришли в основном журналисты, приехавшие почти со всего обитаемого мира. Король Руперт, который все делает хорошо, разбил лагерь исключительно для них. Для каждого была отдельная палатка — конечно, маленькая, так как там находилось более тысячи журналистов, — но повсюду были разбросаны большие палатки общего пользования — трапезные, читальные залы, библиотека, свободные комнаты для отдыха и т.д. В комнатах для чтения и письма, которые были рабочими комнатами общего пользования, лежали газеты, самые свежие, какие только можно было достать со всего мира, справочники, путеводители, справочники и все тому подобные пособия для работы, какие только могла предоставить предусмотрительность. Для этой специальной службы было выделено несколько сотен способных слуг в специальной одежде и с идентификационными номерами — фактически, король Руперт “хорошо с нами обошелся", если использовать жаргонную фразу с глубоким смыслом.

Существовали и другие лагеря для особого обслуживания, все они были хорошо организованы и с большим количеством транспортных средств. У каждого из монархов-федератов был свой собственный лагерь, в котором он воздвиг великолепный павильон. Для западного короля, который выступал Арбитром в деле Федерации, король Руперт построил настоящий дворец — должно быть, это был своего рода дворец Аладдина, поскольку всего несколько недель назад место, которое он занимал, было, как мне сказали, всего лишь первозданной пустыней. У короля Руперта и его королевы Теуты был павильон, как и у остальных Федераторов Балки, но бесконечно более скромный как по размерам, так и по украшениям.

Повсюду были стражи Голубых гор, вооруженные только "ханджарами”, которые являются национальным оружием. Они были одеты в национальную одежду, но подобранную таким образом по цвету и амуниции, что общая атмосфера единообразия заменила жесткую униформу. Их, должно быть, было по меньшей мере семьдесят или восемьдесят тысяч.

Первый день был посвящен изучению посетителями деталей. На второй день прибыли свиты великих Федераторов. Некоторые из этих свит были обширными. Например, султан (хотя он только что стал Федератором) послал в той или иной форме более тысячи человек. Они показали себя храбрецами, потому что они прекрасные люди и обучены до совершенства. Когда они расхаживали с важным видом, поодиночке или толпой, в своих ярких куртках и мешковатых брюках, в шлемах, увенчанных золотым полумесяцем, они выглядели врагом, которого нельзя презирать. Ландрек Мартин, Нестор журналистов, сказал мне, когда мы стояли вместе и смотрели на них:

“Сегодня мы являемся свидетелями нового поворота в истории Blue Mountain. Это первый случай за тысячу лет, когда такое большое турецкое войско вошло в Голубые горы с разумной перспективой когда-либо выбраться оттуда снова ”.

1 июля 1909 года.

Сегодняшний день, назначенный для церемонии, выдался на редкость погожим, даже для Голубых гор, где в это время года почти всегда хорошая погода. Они - ранний народ в Голубых горах, но сегодня все загудело еще до рассвета. Повсюду раздавались звуки горна — все здесь аранжировано звуками музыкальных инструментов — труб, или горнов, или барабанов (если, конечно, барабан действительно можно назвать музыкальным инструментом) — или огнями, если дело происходило после наступления темноты. У нас, журналистов, все было готово; кофе и хлеб с маслом заботливо подали рано утром в наши спальные палатки, а в трапезных павильонах все время готовился изысканный завтрак. Мы предварительно осмотрелись, а затем наступила своего рода общая пауза для завтрака. Мы воспользовались этим и накинулись на роскошное — действительно, запоминающееся — угощение, которое было подано для нас.

Церемония должна была начаться в полдень, но в десять часов все вокруг пришло в движение — не просто начало двигаться, а действительно зашевелилось; все заняли свои места для великой церемонии. Приближался полдень, и волнение стало интенсивным и продолжительным. Один за другим начали собираться различные подписанты Федерации. Все они прибыли морем; те из них, у кого были собственные морские корабли, окруженные своим флотом. Те, у кого не было собственного флота, сопровождались по крайней мере одним из броненосцев "Блу Маунтин". И я должен сказать, что никогда в своей жизни не видел более опасных судов, чем эти маленькие военные корабли короля Руперта с Голубых гор. Войдя в Голубую Пасть, каждый корабль занял назначенную ему стоянку, причем те, на борту которых находились подписанты, стояли близко друг к другу изолированной группой в маленькой бухте, почти окруженной высокими утесами, в самых дальних уголках могучей гавани. Бронированная яхта короля Руперта все это время стояла недалеко от берега, прямо у входа в Большой Туннель, который ведет прямо в гору с широкого плато, частично состоящего из естественной скалы, частично сложенного могучими каменными блоками. Мне сказали, что именно здесь продукты с суши доставляются в современный город Плазак. Как раз в тот момент, когда часы пробили полчаса до полудня, яхта выплыла на простор "Устья”. За ней следовали двенадцать огромных барж, по-королевски украшенных и задрапированных в цвета подписавшей их нации. На каждом из них правитель входил со своей охраной и переносился на яхту Руперта, причем сам он поднимался на мостик, в то время как его свита оставалась на нижней палубе. Тем временем на южном горизонте появлялись целые флоты; страны отправляли свою морскую квоту на крещение “Балки”! В таком чудесном порядке, какой можно увидеть только на эскадрах боевых кораблей, могучая толпа ворвалась в Синюю Пасть и группами заняла свои посты. Единственным оружием Великой Державы, которого сейчас не хватало, было оружие Западного короля. Но время было. Действительно, когда толпа повсюду начала поглядывать на часы, длинная вереница кораблей начала растекаться на север от итальянского побережья. Они двигались с огромной скоростью — почти двадцать узлов. Это было действительно замечательное зрелище — пятьдесят лучших кораблей в мире; самое последнее проявление военно-морских гигантов, каждый из которых, казалось бы, типичен для своего класса — дредноутов, крейсеров, эсминцев. Они шли клином, на вершине которого развевалась королевская яхта с Королевским штандартом. На каждом корабле эскадры был красный флаг, достаточно длинный, чтобы спускаться с верхушки мачты к воде. С бронированной башни на фарватере можно было разглядеть мириады лиц — белые звезды как на суше, так и на море, — ибо великая гавань теперь кишела кораблями, и каждый из них кишел людьми.

Внезапно, без какой-либо прямой причины, белые массы затмились - все отвернулись и смотрели в другую сторону. Я посмотрел через залив и на гору позади — могучую гору, склоны которой поднимаются к самому небу, гребень за гребнем, казавшуюся самой горой. Далеко-далеко, на самой вершине, на могучем Флагштоке был водружен штандарт Голубых гор, который казался лучом света. Он был высотой в двести футов и выкрашен в белый цвет, а поскольку на расстоянии стальные опоры были невидимы, он возвышался в одиноком величии. У его подножия виднелась темная масса, сгруппированная за белым пространством, которое я не мог разглядеть, пока не воспользовался своим полевым биноклем.

Тогда я понял, что это были король Руперт и королева в окружении группы горцев. Они находились на аэростанции за платформой аэро, которая, казалось, сияла — сияла, а не блестела, — как будто была покрыта золотыми пластинами.

Лица снова обратились на запад. Западная эскадрилья приближалась ко входу в Синюю пасть. На мостике яхты стоял западный король в адмиральской форме, а рядом с ним его королева в королевском пурпурном платье, великолепном с золотом. Еще один взгляд на вершину горы показал, что она, казалось, ожила. Казалось, что целый артиллерийский парк внезапно ожил, вокруг каждого был готов к бою расчет. Среди группы у подножия Флагштока мы могли различить короля Руперта; его огромный рост и массивность выделялись среди всего окружающего. Рядом с ним виднелось белое пятно, которое, как мы поняли, было королевой Теутой, которую Голубые горцы просто обожают.

К этому времени бронированная яхта со всеми подписями “Балка” (за исключением короля Руперта) отошла ко входу и стояла неподвижно и безмолвно, ожидая прибытия Королевского арбитра, вся эскадра которого одновременно замедлила ход и почти не дрейфовала в бурлящей воде своих вспомогательных двигателей.

Когда флаг, развевавшийся на носу яхты, оказался почти напротив бронированного форта, западный король поднял свиток пергамента, врученный ему одним из его офицеров. Мы, зрители, затаили дыхание, потому что в одно мгновение разыгралась такая сцена, которую мы, возможно, никогда больше не увидим.

По поднятию руки Западного короля на вершине горы, где возвышался могучий Флагшток со штандартом Голубых гор, раздался пушечный выстрел. Затем раздался гром орудийного салюта, яркие вспышки и выстрелы, которые эхом разносились по склонам холмов в бесконечной последовательности. При первом выстреле, благодаря какому-то трюку с сигнализацией, флаг Федерации “Балка” спрыгнул с верхушки Флагштока, который был таинственным образом поднят, и развевался над флагштоком Голубых гор.

В тот же миг фигуры Руперта и Теуты опустились; они занимали свои места в самолете. Мгновение спустя, подобно огромной золотой птице, она, казалось, взмыла в воздух, а затем, наклонив голову, упала вниз под тупым углом. Мы могли видеть короля и королеву снизу доверху — короля в Синем горном платье зеленого цвета; Королеву, завернутую в свой белый саван, с младенцем на груди. Когда они оказались далеко от вершины горы и над Голубым Устьем, крылья и хвост огромной птицеподобной машины поднялись вверх, и аэро камнем полетел вниз, пока не оказался всего в нескольких сотнях футов над водой. Затем крылья и хвост опустились, но с уменьшающейся скоростью. Теперь под простором самолета были видны король и королева, сидящие вместе на крошечной платформе управления, которая, казалось, была опущена; она сидела позади своего мужа, на манер матрон Голубых гор. Появление этого самолета было самым ярким эпизодом всего этого замечательного дня.

После парения в воздухе в течение нескольких секунд заработали двигатели, в то время как самолеты вернулись в нормальное состояние с удивительной синхронностью. Golden aero нашел свою безопасность в планирующем движении. В то же время рулевая платформа поднималась, так что пассажиры снова оказались не далеко внизу, а над самолетом. Теперь они были всего в ста футах над водой, двигаясь от дальнего конца Синего Устья к входу в открытое пространство между двумя линиями боевых кораблей различных национальностей, на всех реях которых к этому времени был укомплектован экипаж — маневр, начавшийся после выстрела первого орудия на вершине горы. Когда аэро пролетел мимо, все моряки начали аплодировать — аплодисментами, которые они поддерживали до тех пор, пока король и Королева не подошли так близко к кораблю Западного короля, что два Короля и Королевы могли поприветствовать друг друга. Ветер теперь начинал дуть с вершины горы на запад и относил звуки к бронированному форту, так что временами мы могли различать радостные возгласы представителей различных национальностей, среди которых более отчетливое, чем у других, негромкое “Бан зай!” японцев.

Король Руперт, держась за рычаги управления, сидел, как изваянный из мрамора. Позади него его прекрасная жена, облаченная в Саван и держащая на руках юного наследного принца, казалась настоящей статуей.

Аэро, управляемый безошибочной рукой Руперта, мягко опустился на кормовую палубу яхты Западного короля; и король Руперт, ступив на палубу, поднял с места королеву Теуту с младенцем на руках. Только когда Король Голубой Горы стоял среди других мужчин, можно было осознать его огромный рост. Он буквально возвышался на голову над всеми остальными присутствующими мужчинами.

В то время как самолет сбрасывал свою ношу, западный король и его королева спускались с моста. Хозяин и хозяйка, взявшись за руки — по—видимому, в своей обычной манере - поспешили вперед, чтобы поприветствовать своих гостей. Встреча была трогательной в своей простоте. Два монарха пожали друг другу руки, и их супруги, представительницы выдающихся национальных красот Севера и Юга, инстинктивно придвинулись ближе и поцеловали друг друга. Затем королева-хозяйка, подойдя к западному королю, преклонила перед ним колени с любезным поклоном хозяйки Голубых гор и поцеловала ему руку.

Ее приветственными словами были:

“ Добро пожаловать, сир, в Голубые горы. Мы благодарны вам за все, что вы сделали для Балки, а также вам и Ее Величеству за то, что оказали нам честь своим присутствием”.

Король, казалось, был тронут. Как бы он ни привык к ритуалу великих событий, теплота и искренность вместе с милостивой скромностью этого старого восточного обычая тронули его, хотя он был монархом огромной страны и многих рас на Дальнем Востоке. Импульсивно он нарушил придворный ритуал и совершил поступок, который, как мне потом сказали, навсегда завоевал для него святое место в горячих сердцах жителей Голубых Гор. Опустившись на колено перед прекрасной королевой, облаченной в саван, он поднял ее руку и поцеловал. Это действо видели все в "Синем устье" и вокруг него, и поднялся могучий одобрительный гул, который, казалось, нарастал, распространяясь далеко вверх по склонам холмов, пока не затих вдали на вершине горы, где величественно возвышался могучий флагшток со штандартом Балканской Федерации.

Что касается меня, то я никогда не смогу забыть эту замечательную сцену национального энтузиазма, и суть ее запечатлелась в моей памяти. Эта безупречно чистая палуба, типичная для всего, что идеально используется на флоте; король и королева величайшей нации земли3 приняты новейшими королем и королевой - королем и королевой, которые завоевали империю для себя, так что бывший подданный другого короля принял его как брата-монарха в исторический момент, когда под его опекой зарождалась новая мировая держава. Прекрасная северная королевав объятиях темноволосой южной королевы со звездными глазами. Простое великолепие северной одежды контрастировало с почти крестьянской незатейливостью короля-великана Юга. Но все это затмевала элементарная простота Савана Теуты — даже тысячелетняя королевская родословная западного короля, высокое приданое Руперта и королевское достоинство и кротость другой королевы. Никто из всей этой могучей толпы не знал ничего о ее удивительной истории; и никто не испытывал радости и гордости за то, что такая благородная женщина завоевала империю благодаря своей собственной храбрости, даже находясь в могиле.

Бронированная яхта с остальными участниками, подписавшими соглашение о Балканской федерации, приблизилась, и правители поднялись на борт, чтобы поприветствовать западного короля, Арбитра, Руперт оставил свои обязанности личного хозяина и присоединился к ним. Он скромно занял свое место в хвосте группы и снова поклонился в своем новом качестве.

Вскоре приблизился еще один военный корабль, "Балка". В нем находились послы иностранных держав, канцлеры и высшие должностные лица балканских стран. За ним следовал флот военных кораблей, каждый из которых представлял Балканскую державу. Великий западный флот стоял у своих причалов, но, за исключением укомплектования своих верфей, не принимал непосредственного участия в происходящем.

На палубе "новичка" балканские монархи заняли свои места, официальные лица каждого государства заняли места позади своего монарха. Послы сами сформировали передовую группу.

Последним пришел западный король, совершенно один (если не считать двух королев), неся в руке пергаментный свиток - протокол своего арбитражного разбирательства. Он приступил к чтению, его многоязычная копия уже была предоставлена каждому присутствующему монарху, послу и официальному лицу. Это было длинное заявление, но событие было таким грандиозным — таким напряженным, — что время пролетело быстро. Аплодисменты прекратились в тот момент, когда Арбитр развернул свиток, и воцарилась настоящая гробовая тишина.

Когда чтение закончилось, Руперт поднял руку, и в тот же миг раздался оглушительный пушечный залп не только с кораблей в порту, но, казалось, со всех склонов холма до самой вершины.

Когда радостные возгласы, последовавшие за салютом, несколько стихли, находившиеся на борту люди переговорили друг с другом, и были сделаны презентации. Затем баржи доставили всю компанию к бронированному форту у входа в Синюю Пасть. Здесь, впереди, по этому случаю были устроены площадки для запуска аэропланов. За ними стояли различные государственные троны западных короля и королевы, а также различные правители “Балки” — какой стала новая и завершенная Балканская Федерация —де-юре, а также де-факто. Позади были места для остальной компании. Все сверкало малиновым и золотым. Мы, представители Прессы, все были в напряженном ожидании, поскольку явно была организована какая-то церемония, но обо всех ее деталях нас держали в неведении. Насколько я мог судить по лицам, присутствующие были в лучшем случае проинформированы лишь частично. Они, безусловно, не знали всех деталей и даже всей программы дня. Существует определенный вид ожидания, который не связан с простым выполнением заранее заказанных действий.

Аэро, на котором король и королева спустились с горы, теперь прибыл на платформу под присмотром высокого молодого альпиниста, который сразу же сошел с рулевой платформы. Король Руперт, усадив свою королеву (которая все еще носила своего ребенка) на сиденье, занял свое место и потянул за рычаг. Аэро рванулся вперед и, казалось, упал головой вперед с форта. Однако это было всего лишь погружение, какое опытный ныряльщик совершает с высоты на мелководье, потому что самолет сделал восходящий вираж и через несколько секунд уже скользил вверх, к Флагштоку. Несмотря на ветер, он прибыл туда за невероятно короткое время. Сразу после его полета другой аэро, на этот раз большой, скользнул к платформе. К нему немедленно подошли десять высоких, прекрасно выглядящих молодых людей. Водитель потянул за рычаги, и самолет выскользнул на королевскую трассу. Западный король, заметивший это, сказал лорду верховному адмиралу, который сам командовал военным кораблем, а теперь стоял прямо за его спиной:

- Кто эти люди, адмирал?

“ Гвардия наследного принца, ваше величество. Они назначаются народом.

- Скажите мне, адмирал, у них есть какие-нибудь особые обязанности?

“Да, ваше величество”, - последовал ответ. “Умереть, если понадобится, за юного принца!”

“ Совершенно верно! Это прекрасная услуга. Но что, если кто-нибудь из них умрет?

- Ваше величество, если один из них умрет, найдутся десять тысяч желающих занять его место.

“ Прекрасно, прекрасно! Хорошо, что есть хотя бы один человек, готовый отдать свою жизнь во имя долга. Но десять тысяч! Это то, что создает нацию!”

Когда король Руперт достиг платформы у Флагштока, Королевский штандарт Голубых гор был поднят под ним. Руперт встал и поднял руку. Через секунду рядом с ним выстрелила пушка; затем, быстро, как мысль, последовали другие выстрелы, словно от одной продолжительной вспышки молнии. Рев был непрекращающимся, но становился все тише по мере того, как расстояние и холмы приглушали его. Но в общей тишине, царившей вокруг нас, мы могли слышать звук, как будто он проходил по отдаленному кругу, пока, наконец, линия, ушедшая на север, не вернулась на юг, остановившись у последнего орудия к югу от Флагштока.

“Что это был за чудесный круг?” - спросил король у лорда-верховного адмирала.

“ Это, ваше величество, граница Голубых гор. У Руперта в строю десять тысяч пушек.

“ А кто стреляет? Я думал, здесь вся армия.

“ Женщины, ваше величество. Сегодня они несут службу на границе, так что мужчины могут прийти сюда.

Как раз в этот момент один из охранников кронпринца поднес к борту королевского аэро что-то похожее на резиновый мяч на конце веревочки. Королева протянула его младенцу на руках, который схватил его. Стражник отступил. Нажатие на этот шар, должно быть, подало какой-то сигнал, потому что в тот же миг выстрелила пушка, установленная перпендикулярно. Снаряд пролетел прямо вверх на огромное расстояние. Снаряд разорвался, вызвав одновременно такой яркий свет, что его можно было увидеть при дневном свете, и красный дым, который можно было увидеть с высот Калабрийских гор в Италии.

Когда снаряд разорвался, King's aero, казалось, снова оторвался от платформы и взмыл в воздух, нырнул, как и прежде, и заскользил над Синим Отверстием с быстротой, от вида которой захватывало дух.

По мере того, как он приближался, сопровождаемый самолетом охраны наследного принца и группой других самолетов, все горные склоны, казалось, ожили. Отовсюду, прямо до самых дальних видимых горных вершин, неслись аэропланы, пока целая их толпа со страшной скоростью не устремилась вслед за королем. Король повернулся к королеве Теуте и, очевидно, что-то сказал, потому что она подозвала капитана охраны наследного принца, который управлял самолетом. Он свернул вправо и вместо того, чтобы следовать над открытой трассой между рядами боевых кораблей, поднялся высоко над внешней линией. Один из находившихся на борту начал ронять что-то, что, порхая вниз, каждый раз приземлялось на мостик корабля, высоко над которым они тогда находились.

Король Запада снова обратился к господарю Руку (лорду верховному адмиралу):

“Должно быть, нужен определенный навык, чтобы написать письмо с такой точностью”.

Адмирал с невозмутимым видом ответил:

- Легче сбрасывать бомбы, ваше величество.

Полет самолетов был незабываемым зрелищем. Это помогло войти в историю. Отныне ни одна нация, нацеленная как на оборону, так и на нападение, не может надеяться на успех без господства в воздухе.

Тем временем — и после этого тоже — Да поможет Бог нации, которая нападает на “Балку” или любую ее часть, пока Руперт и Теута живут в сердцах этого народа и связывают их в непреодолимое единство.

1 Владыка, высокопоставленный чиновник в Стране Голубых гор. Он является своего рода официальным потомком старых князей-епископов, которые когда-то управляли государством. Со временем система изменилась, но функция, лишенная личного господства, осталась. В настоящее время нация управляется Советом. Церковь (которая, конечно же, является Восточной Церковью) представлена архиепископом, который контролирует все духовные функции и организацию. Связующим звеном между ними - они являются вполне независимыми организациями — является Владыка, который по должности является членом Национального совета. По обычаю, он не участвует в голосовании, но на него смотрят как на независимого советника, пользующегося доверием обеих сторон национального контроля.

2 Примечание редакции — В нашем выпуске Saturday week мы представим полный отчет о романтической истории королевы Теуты и ее плащаницы, написанной мистером Мордредом Бутом и проиллюстрированной нашим специальным художником мистером Ниллисоном Брауном, который является художественным сотрудником мистера Бута в рассказе о коронации короля Руперта.

3 Величайшего Королевства—Редактор Free America.

OceanofPDF.com

МЕЧТА О КРАСНЫХ РУКАХ

Первое мнение, высказанное мне относительно Джейкоба Сеттла, было простым описательным утверждением. “Он скупердяй”, но я обнаружил, что в нем воплотились мысли и идеи всех его коллег по работе. В этой фразе была определенная легкая терпимость, отсутствие каких бы то ни было положительных чувств, а не какого-либо целостного мнения, что довольно точно указывало на место этого человека в общественном мнении. Тем не менее, между этим и его внешностью было какое-то отличие, которое бессознательно заставило меня задуматься, и постепенно, по мере того как я больше узнавал об этом месте и рабочих, я проникся к нему особым интересом. Я обнаружил, что он всегда проявлял доброту, не прибегая к денежным тратам, выходящим за рамки его скромных средств, но применяя разнообразные способы предусмотрительности, снисхождения и самоограничения, которые являются одним из самых истинных проявлений благотворительности в жизни. Женщины и дети безоговорочно доверяли ему, хотя, как ни странно, он скорее избегал их, за исключением тех случаев, когда кто-нибудь заболевал, и тогда он появлялся, чтобы помочь, если мог, робко и неловко. Он вел очень уединенный образ жизни, ведя хозяйство в одиночку в крошечном домике, или, скорее, хижине из одной комнаты, далеко на краю вересковой пустоши. Его существование казалось таким печальным и одиноким, что я захотел развеселить его и с этой целью воспользовался случаем, когда мы оба сидели с ребенком, пострадавшим по моей вине в результате несчастного случая, чтобы предложить одолжить ему книги. Он с радостью согласился, и когда мы расстались в предрассветных сумерках, я почувствовал, что между нами установилось нечто вроде взаимного доверия.

Книги всегда возвращались очень аккуратно и пунктуально, и со временем мы с Джейкобом Сеттлом стали настоящими друзьями. Раз или два, пересекая вересковую пустошь по воскресеньям, я заглядывал к нему; но в таких случаях он был застенчив и чувствовал себя не в своей тарелке, так что я стеснялся заходить к нему. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не переступил бы порога моего собственного жилья.

Однажды воскресным днем я возвращался с долгой прогулки по вересковым пустошам и, проходя мимо коттеджа Сеттла, остановился у двери, чтобы поздороваться с ним: “Как поживаете?” Поскольку дверь была закрыта, я подумал, что его нет, и просто постучал для проформы или по привычке, не ожидая получить никакого ответа. К моему удивлению, я услышала слабый голос изнутри, хотя что было сказано, я не могла расслышать. Я сразу же вошла и обнаружила Джейкоба, лежащего полуодетым на своей кровати. Он был бледен как смерть, и пот просто катился с его лица. Его руки бессознательно вцепились в постельное белье, как утопающий хватается за все, за что может ухватиться. Когда я вошел, он привстал с диким, затравленным выражением в широко открытых глазах, как будто перед ним предстало нечто ужасное; но когда он узнал меня, то откинулся на спинку дивана со сдавленным всхлипом облегчения и закрыл глаза. Я немного постоял рядом с ним, минуту или две помолчал, пока он тяжело дышал. Затем он открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким отчаянным, горестным выражением, что, будучи живым человеком, я предпочел бы увидеть этот застывший от ужаса взгляд. Я сел рядом с ним и спросил о его здоровье. Некоторое время он не отвечал мне, только сказал, что не болен; но затем, внимательно осмотрев меня, он приподнялся на локте и сказал:

“ Я искренне благодарю вас, сэр, но я просто говорю вам правду. Я не болен, как это называют люди, хотя одному Богу известно, есть ли на свете болезни похуже, чем те, о которых знают врачи. Я расскажу вам, раз вы так добры, но я надеюсь, что вы даже не обмолвитесь о такой мысли ни одной живой душе, потому что это может принести мне еще большее горе. Я страдаю от дурного сна”.

“ Дурной сон! - Сказал я, надеясь подбодрить его. — Но сны проходят со светом - даже при пробуждении. Тут я остановился, потому что, прежде чем он заговорил, я увидел ответ в его унылом взгляде на это маленькое местечко.

“Нет! нет! все это хорошо для людей, которые живут в комфорте и с теми, кого они любят. Это в тысячу раз хуже для тех, кто живет один и вынужден это делать. Что может меня подбодрить, когда я просыпаюсь здесь, в ночной тишине, когда вокруг меня широкая пустошь, полная голосов и лиц, которые превращают мое пробуждение в сон похуже, чем мой сон? Ах, юный сэр, у вас нет прошлого, которое могло бы послать свои легионы населять тьму и пустое пространство, и я молю Бога, чтобы у вас его никогда не было! Когда он говорил, в его манерах была такая почти непреодолимая убежденность, что я оставил свои возражения по поводу его уединенной жизни. Я чувствовал, что нахожусь под каким-то тайным влиянием, которое не мог постичь. К моему облегчению, поскольку я не знал, что сказать, он продолжал:

“ Две ночи назад мне это снилось. В первую ночь было достаточно тяжело, но я справился. Прошлой ночью ожидание само по себе было едва ли не хуже сна — пока не пришел сон, а потом он смел все воспоминания о меньшей боли. Я не спал до самого рассвета, а потом это случилось снова, и с тех пор я испытываю такую агонию, какую, я уверен, испытывают умирающие, а вместе с ней и весь ужас сегодняшней ночи ”. Прежде чем он дошел до конца предложения, я принял решение и почувствовал, что могу говорить с ним более бодро.

“Постарайся сегодня лечь спать пораньше - на самом деле, до того, как закончится вечер. Сон освежит тебя, и я обещаю, что после сегодняшней ночи тебе не будут сниться плохие сны. Он безнадежно покачал головой, поэтому я посидел еще немного, а затем ушел.

Вернувшись домой, я занялся приготовлениями к ночи, поскольку решил разделить одинокое бдение Джейкоба Сеттла в его коттедже на пустоши. Я рассудил, что если он заснет до захода солнца, то проснется задолго до полуночи, и поэтому, как раз когда городские колокола пробили одиннадцать, я стоял напротив его двери, вооруженный сумкой, в которой был мой ужин, очень большая фляжка, пара свечей и книга. Лунный свет был ярким и заливал все болото, пока не стало почти так же светло, как днем; но время от времени по небу набегали черные тучи, создавая темноту, которая по сравнению с ними казалась почти осязаемой. Я тихонько приоткрыл дверь и вошел, не разбудив Джейкоба, который спал, запрокинув кверху белое лицо. Он затих и снова промокнул его потом. Я попытался представить, какие видения проходили перед этими закрытыми глазами, которые могли принести с собой страдание и горечь, отпечатавшиеся на лице, но воображение подвело меня, и я стал ждать пробуждения. Это произошло внезапно и таким образом, что тронуло меня за живое, потому что глухой стон, сорвавшийся с побелевших губ мужчины, когда он наполовину приподнялся и откинулся назад, был явно осознанием или завершением какого-то хода мыслей, которые были высказаны ранее.

“Если это сон, - сказал я себе, - то он должен быть основан на какой-то очень ужасной реальности. Что же могло быть тем печальным фактом, о котором он говорил?”

Пока я говорил это, он понял, что я рядом с ним. Мне показалось странным, что у него не было периода тех сомнений относительно того, сон его окружал или реальность, которые обычно характеризуют ожидаемое окружение бодрствующих людей. С радостным криком он схватил мою руку и держал ее в своих мокрых, дрожащих руках, как испуганный ребенок цепляется за того, кого любит. Я пытался успокоить его...

“ Ну, ну! все в порядке. Я пришел, чтобы остаться с тобой на ночь, и мы вместе попытаемся побороть этот злой сон.” Он внезапно отпустил мою руку, откинулся на спинку кровати и закрыл глаза руками.

“Бороться с этим? — с дурным сном! Ах! нет, сэр, нет! Никакая смертная сила не может побороть эту мечту, ибо она исходит от Бога — и сжигается здесь”. И он ударил себя по лбу. Затем он продолжил:

Это один и тот же сон, всегда один и тот же, и все же он набирает силу, мучая меня каждый раз, когда приходит”.

“Что это за сон? - спросил я. — Спросил я, думая, что разговор об этом принесет ему некоторое облегчение, но он отпрянул от меня и после долгой паузы сказал:

“Нет, мне лучше не рассказывать об этом. Это может больше не повториться”.

Было очевидно, что от меня что—то скрывали — что-то, что скрывалось за этим сном, поэтому я ответил:

“ Хорошо. Я надеюсь, ты видел это в последний раз. Но если это повторится, ты скажешь мне, не так ли? Я спрашиваю не из любопытства, а потому, что думаю, что вам будет легче говорить. ”Он ответил с, как мне показалось, почти чрезмерной торжественностью: "

- Если это повторится, я расскажу тебе все.

Затем я попытался отвлечь его от этой темы и переключить внимание на более приземленные вещи, поэтому приготовил ужин и заставил его разделить его со мной, включая содержимое фляжки. Через некоторое время он приободрился, и когда я зажег свою сигару, дав ему другую, мы курили целый час и говорили о многих вещах. Мало-помалу комфорт его тела овладел его разумом, и я увидел, как сон кладет свои нежные руки на его веки. Он тоже это почувствовал и сказал мне, что теперь с ним все в порядке, и я могу спокойно оставить его; но я сказал ему, что, правильно это или нет, я увижу при дневном свете. Поэтому я зажег вторую свечу и начал читать, пока он засыпал.

Постепенно я заинтересовался своей книгой, настолько заинтересовался, что вскоре был поражен, когда она выпала у меня из рук. Я посмотрела и увидела, что Джейкоб все еще спит, и обрадовалась, увидев на его лице выражение непривычного счастья, в то время как его губы, казалось, шевелились, произнося невысказанные слова. Затем я снова взялся за свою работу и снова проснулся, но на этот раз оттого, что почувствовал холод до мозга костей, услышав голос с кровати рядом со мной:

“ Только не с этими красными руками! Никогда! никогда! Взглянув на него, я обнаружил, что он все еще спит. Однако он мгновенно проснулся и, казалось, не удивился, увидев меня; на него снова напала та странная апатия по отношению к окружающему. Тогда я сказал:

“ Сеттинг, расскажи мне свой сон. Ты можешь говорить свободно, ибо я буду свято хранить твое доверие. Пока мы оба живы, я никогда не упомяну о том, что ты, возможно, захочешь мне рассказать”,

“ Я сказал, что так и сделаю; но сначала мне лучше рассказать тебе, что предшествует сну, чтобы ты мог понять. Я был школьным учителем, когда был совсем молодым человеком; это была всего лишь приходская школа в маленькой деревушке на Западе Страны. Нет необходимости называть какие-либо имена. Лучше не надо. Я был помолвлен с молодой девушкой, которую любил и почти боготворил. Это была старая история. Пока мы ждали того времени, когда сможем позволить себе поселиться вместе, появился другой мужчина. Он был почти так же молод, как я, красив и джентльмен, со всеми присущими джентльмену манерами, привлекательными для женщины нашего класса. Он ходил на рыбалку, а она встречалась с ним, пока я был на работе в школе. Я уговаривал ее бросить его. Я предложил ей немедленно выйти замуж, уехать и начать жизнь в чужой стране; но она не желала слушать ничего из того, что я мог сказать, и я видел, что она была без ума от него. Затем я взял на себя смелость встретиться с этим мужчиной и попросить его хорошо обращаться с девушкой, потому что я думал, что он, возможно, говорит с ней искренне, чтобы не было никаких разговоров или шанса на них со стороны других. Я пошел туда, где должен был встретиться с ним, ни с кем не встречаясь, и мы встретились! Здесь Джейкобу Сеттлу пришлось сделать паузу, потому что что-то, казалось, подступило к его горлу, и он почти задыхался. Потом пошло дальше—

“Сэр, поскольку Бог над нами, в тот день в моем сердце не было никаких эгоистичных мыслей, я слишком сильно любил мою хорошенькую Мейбл, чтобы довольствоваться частью ее любви, и я слишком часто думал о своем собственном несчастье, чтобы не понять, что, что бы с ней ни случилось, моей надежды больше нет. Он был дерзок со мной — вы, сэр, джентльмен, возможно, не представляете, насколько раздражающей может быть дерзость того, кто выше вас по положению, — но я стерпел это. Я умолял его хорошо обращаться с девушкой, потому что то, что могло быть всего лишь праздным времяпрепровождением с ним, могло разбить ей сердце. Ибо у меня никогда не возникало мысли о том, что она правдива, или о том, что ей может быть причинен худший вред — я боялся только несчастья в ее сердце. Но когда я спросил его, когда он намерен жениться на ней, его смех так разозлил меня, что я вышел из себя и сказал ему, что не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ее жизнь становится несчастной. Тогда он тоже разозлился и в гневе наговорил о ней таких жестоких вещей, что я тут же поклялся, что он не доживет до того, чтобы причинить ей вред. Бог знает, как это произошло, потому что в такие моменты страсти трудно запомнить шаги от слова до удара, но я обнаружил, что стою над его мертвым телом, а мои руки покраснели от крови, хлынувшей из его разорванного горла. Мы были одни, и он был чужаком, и никто из его родственников не искал его, а убийство происходит не всегда — не все сразу. Насколько я знаю, его кости, возможно, до сих пор белеют в заводи реки, где я его оставил. Никто не подозревал о его отсутствии и о причине его отсутствия, кроме моей бедной Мейбл, но она не осмеливалась заговорить. Но все это было напрасно, потому что, когда я вернулся снова после многомесячного отсутствия — потому что я не мог жить в этом месте, — я узнал, что ее постиг позор и что она умерла в нем. До сих пор меня поддерживала мысль, что мой дурной поступок спас ее будущее, но теперь, когда я узнал, что опоздал и что моя бедная любовь запятнана грехом этого человека, я убежал, чувствуя свою бесполезную вину сильнее, чем мог вынести. Ах! Сэр, вы, кто не совершал такого греха, не знаете, что значит носить его с собой. Вы можете думать, что обычай облегчает вам это, но это не так. Оно растет и растет с каждым часом, пока не становится невыносимым, а вместе с ним растет и ощущение, что ты навсегда останешься за пределами Рая. Ты не знаешь, что это значит, и я молю Бога, чтобы ты никогда не узнал. Обычные люди, для которых все возможно, не часто, если вообще когда-либо, думают о Небесах. Это имя, и ничего больше, и они довольствуются тем, что ждут и оставляют все как есть, но для тех, кто обречен быть закрытым навсегда, вы не можете представить, что это значит, вы не можете угадать или измерить ужасное бесконечное желание увидеть, как открываются ворота, и иметь возможность присоединиться к белым фигурам внутри.

“И это подводит меня к моей мечте. Казалось, что передо мной портал с огромными воротами из массивной стали с прутьями толщиной с мачту, поднимающимися к самым облакам, и такими близкими, что между ними можно было лишь мельком увидеть хрустальный грот, на сверкающих стенах которого было изображено множество фигур в белых одеждах с лицами, сияющими от радости. Когда я стоял перед воротами, мое сердце и моя душа были так полны восторга и тоски, что я забыл. И там стояли у ворот два могучих ангела с широкими крыльями, и, о! такие суровые лица. Каждый из них держал в одной руке пылающий меч, а в другой - тесак, который двигался туда-сюда при малейшем прикосновении. Ближе были фигуры, все закутанные в черное, с головами, закрытыми так, что были видны только глаза, и они вручали каждому пришедшему белые одежды, какие носят ангелы. Послышался тихий ропот, в котором говорилось, что все должны надеть свои собственные одежды, не запачканные землей, иначе ангелы не пропустят их, а поразят пылающими мечами. Мне не терпелось поскорее надеть свою собственную одежду, и я поспешно накинула ее на себя и быстро шагнула к воротам; но они не шелохнулись, и ангелы, отпустив защелку, указали на мое платье, я посмотрела вниз и пришла в ужас, потому что вся одежда была измазана кровью. Мои руки были красными; они блестели от крови, которая капала с них, как в тот день на берегу реки. И тогда ангелы подняли свои пылающие мечи, чтобы сразить меня, и ужас был полон — я проснулся. Снова, и снова, и снова этот ужасный сон приходит ко мне. Я никогда не учусь на собственном опыте, я никогда не вспоминаю, но в начале есть надежда, если она вообще когда-либо была, сделать конец еще более ужасающим; и я знаю, что сон приходит не из обычной тьмы, где обитают сны, но что он послан Богом как наказание! Никогда, никогда я не смогу пройти через врата, ибо земля на ангельских одеждах когда-нибудь попадет из этих окровавленных рук!”

Я слушал, как зачарованный, как говорил Джейкоб Сеттл. Было что-то такое далекое в тоне его голоса — что-то такое мечтательное и мистическое в глазах, которые смотрели как будто сквозь меня на некоего потустороннего духа — что-то такое возвышенное в самой его речи и в таком разительном контрасте с его поношенной одеждой и бедным окружением, что я подумал, не было ли все это сном.

Мы оба долго молчали. Я продолжал смотреть на мужчину передо мной с растущим изумлением. Теперь, когда его признание было сделано, его душа, которая была пригвождена к самой земле, казалось, с какой-то упругой силой снова вернулась к жизни. Наверное, я должен был прийти в ужас от его рассказа, но, как ни странно, этого не произошло. Конечно, неприятно пользоваться доверием убийцы, но у этого бедняги, казалось, было не только столько поводов, но и столько самоотверженной цели в его кровавом деянии, что я не чувствовал себя обязанным выносить ему приговор. Моей целью было утешить, поэтому я высказался со всем возможным спокойствием, потому что мое сердце билось быстро и тяжело —

“ Тебе не нужно отчаиваться, Джейкоб Сеттл. Бог очень добр, и его милость велика. Живи дальше и работай дальше в надежде, что когда-нибудь ты почувствуешь, что искупил вину за прошлое. ”Здесь я сделал паузу, потому что видел, что сон, на этот раз естественный, подкрадывался к нему. “Иди спать, - сказал я. - Я буду дежурить здесь вместе с тобой, и сегодня ночью нам больше не будут сниться дурные сны”.

Он сделал усилие, чтобы взять себя в руки, и ответил:

“Я не знаю, как отблагодарить тебя за твою доброту ко мне этой ночью, но я думаю, тебе лучше оставить меня сейчас. Я постараюсь выспаться; Я чувствую, как с души моей свалился груз с тех пор, как я все вам рассказала. Если во мне еще осталось что-то от мужчины, я должен попытаться бороться с жизнью в одиночку”.

“Я уйду сегодня вечером, как ты того хочешь, - сказал я. - но послушай моего совета и не живи так уединенно. Общайся с мужчинами и женщинами, живи среди них. Разделяй их радости и печали, и это поможет тебе забыться. Это одиночество сведет тебя с ума от меланхолии”.

“ Я буду! он ответил почти бессознательно, потому что сон одолевал его.

Я повернулась, чтобы уйти, а он смотрел мне вслед. Дотронувшись до щеколды, я опустила ее и, вернувшись к кровати, протянула руку. Он ухватился за нее обеими руками, поднимаясь в сидячее положение, и я пожелала ему спокойной ночи, пытаясь подбодрить его -

“Сердце, парень, сердце! В мире есть работа для тебя, Джейкоб Сеттл. Ты еще можешь надеть эти белые одежды и пройти через эти стальные ворота!”

Потом я ушла от него.

Через неделю после того, как я обнаружил, что его коттедж заброшен, и, спросив на заводе, узнал, что он “уехал на север”, никто точно не знал, куда.

Два года спустя я остановился на несколько дней у своего друга доктора Манро в Глазго. Он был занятым человеком и не мог уделять много времени прогулкам со мной, поэтому я проводил свои дни в экскурсиях к Троссаксу, Лох-Катрин и вниз по течению Клайда. В предпоследний вечер моего пребывания я вернулся несколько позже, чем договаривался, но обнаружил, что мой хозяин тоже опаздывает. Горничная сказала мне, что за ним послали в больницу — несчастный случай на газовом заводе, и обед отложили на час; поэтому, сказав ей, что я прогуляюсь вниз, найду ее хозяина и вернусь с ним, я вышел. В больнице я застал его за мытьем рук, готовящимся отправиться домой. Я как бы невзначай спросил его, какой у него случай.

“ О, обычное дело! Гнилая веревка и человеческие жизни не имеют значения. Двое мужчин работали с газометром, когда оборвалась веревка, на которой держались их леса. Должно быть, это произошло незадолго до обеда, потому что никто не заметил их отсутствия, пока не вернулись мужчины. В газометре было около семи футов воды, так что им, беднягам, пришлось нелегко за нее бороться. Тем не менее, один из них был жив, просто жив, но нам пришлось потрудиться, чтобы вытащить его. Похоже, что он обязан жизнью своей паре, потому что я никогда не слышал о большем героизме. Они плыли вместе, пока хватало сил, но в конце концов так выбились из сил, что даже огни наверху и люди, обвешанные веревками, спускавшиеся им на помощь, не могли удержать их на ногах. Но один из них встал на дно и поднял своего товарища над головой, и эти несколько вдохов определили разницу между жизнью и смертью. Когда их вынули, они представляли собой шокирующее зрелище, потому что эта вода от газа и смолы похожа на фиолетовую краску. Мужчина наверху выглядел так, словно его вымыли кровью. Тьфу!”

-А другой? - спросил я.

“ О, он еще хуже. Но, должно быть, он был очень благородным человеком. Эта борьба под водой, должно быть, была страшной; это видно по тому, как из конечностей вытекала кровь. Это позволяет взглянуть на него со стигматами. Можно подумать, что подобное решение могло бы привести к чему угодно в мире. Да! оно могло бы почти открыть врата Рая. Послушайте, старина, это не очень приятное зрелище, особенно перед обедом, но вы писатель, и это странный случай. Это то, что вы не хотели бы пропустить, потому что, по всей вероятности, вы никогда больше не увидите ничего подобного ”. Пока он говорил, он привел меня в морг больницы.

На носилках лежало тело, накрытое белой простыней, которая была плотно обернута вокруг него.

“ Похоже на куколку, не так ли? Послушай, Джек, если в старом мифе есть что-то о том, что душа олицетворяется бабочкой, что ж, тогда та, которую выпустила эта куколка, была очень благородным экземпляром и впитала в свои крылья весь солнечный свет. Посмотри сюда! Он открыл лицо. Оно действительно выглядело ужасно, как будто было запачкано кровью. Но я сразу узнал его, Джейкоба Сеттла! Мой друг потянул замотанную простыню еще ниже.

Руки были скрещены на пурпурной груди, словно их благоговейно возложил какой-то добросердечный человек. Когда я увидел их, мое сердце затрепетало от великого ликования, ибо воспоминание о его душераздирающем сне промелькнуло у меня в голове. Теперь на этих бедных, храбрых руках не было ни пятнышка, потому что они стали белыми, как снег.

И почему-то, глядя на это, я почувствовал, что злой сон закончился. Эта благородная душа наконец-то отвоевала путь через врата. На белом халате теперь не было пятен от рук, которые его надевали.

OceanofPDF.com

КРУК - СЭНДС

Мистер Артур Фернли Маркам, снявший так называемый Красный дом над магистралью Крукен, был лондонским торговцем и, будучи по сути кокни, счел необходимым, отправляясь на летние каникулы в Шотландию, полностью облачиться в костюм вождя горцев, что проявилось на хромолитографиях и на сцене мюзик-холла. Однажды он видел, как в Империи Великий принц — “Король—вышибала” - опрокинул дом, появившись в образе “такого же Макслогана" и исполнив знаменитую шотландскую песню. “Нет ничего лучше хаггиса, чтобы сделать человека сухим!” и с тех пор он навсегда сохранил в своем сознании верный образ живописного и воинственного облика, который тот представлял. В самом деле, если бы были известны истинные замыслы мистера Маркама по поводу выбора им Абердиншира в качестве летнего курорта, то обнаружилось бы, что на переднем плане местности для отдыха, которую нарисовала его фантазия, кралась многоцветная фигура Макслогана того же рода. Однако, как бы то ни было, очень благосклонная судьба — конечно, в том, что касалось внешней красоты, — привела его к выбору Крукен-Бэй. Это прекрасное место, между Абердином и Питерхедом, прямо под скалистым мысом, откуда в Северное море выдаются длинные опасные рифы, известные как Шпоры. Между ним и “Магистралью Крук” — деревней, защищенной северными скалами, — лежит глубокий залив, окруженный множеством изогнутых дюн, где кролики водятся тысячами. Таким образом, на обоих концах залива есть скалистые мысы, и когда рассвет или закат солнца падает на скалы из красного сиенита, создается очень красивый эффект. Дно самой бухты покрыто ровным песком, и прилив уходит далеко, оставляя за собой гладкую полосу твердого песка, на которой тут и там разбросаны сети для ловли лосося. На одном конце бухты есть небольшая группа скал, вершины которых возвышаются над высокой водой, за исключением тех случаев, когда в плохую погоду волны набегают на них зелеными. Во время отлива они обнажаются до уровня песка; и это, пожалуй, единственный небольшой участок опасного песка в этой части восточного побережья. Между скалами, отстоящими друг от друга примерно на пятьдесят футов, есть небольшой зыбучий песок, который, как и Гудвинс, опасен только с наступлением прилива. Она простирается наружу, пока не теряется в море, и внутрь, пока не исчезает в твердом песке верхнего пляжа. На склоне холма, возвышающегося за дюнами, на полпути между Отрогами и портом Крукен, находится Красный дом. Он возвышается посреди зарослей елей, которые защищают его с трех сторон, оставляя открытым весь вид на море. Аккуратный старомодный сад простирается до проезжей части, пересекая которую, поросшая травой дорожка, по которой можно проехать на легковых автомобилях, ведет к берегу, петляя среди песчаных холмов.

Когда семья Маркам прибыла в "Ред Хаус" после тридцатишестичасовой качки на абердинском пароходе "Бан Ри" из Блэкуолла, с последующей поездкой на поезде в Йеллон и проездом в дюжину миль, все они согласились, что никогда не видели более восхитительного места. Общее удовлетворение было более заметным, поскольку в то самое время никто из членов семьи по ряду причин не был склонен находить благоприятным что-либо или какое-либо место за шотландской границей. Хотя семья была большой, процветание бизнеса позволяло им пользоваться всеми видами личной роскоши, среди которых была широкая свобода в одежде. Частота появления новых платьев у девочек Маркам вызывала зависть у их закадычных подруг и радость у них самих.

Артур Фернли Маркам не посвятил свою семью в тайну своего нового костюма. Он не был вполне уверен, что должен быть свободен от насмешек или, по крайней мере, от сарказма, и поскольку он был чувствителен к этому предмету, он подумал, что лучше действительно оказаться в подходящей обстановке, прежде чем позволить всему великолепию обрушиться на них. Он приложил немало усилий, чтобы обеспечить завершенность костюма горца. С этой целью он неоднократно посещал “Магазин шотландской одежды из цельношерстяной шотландки”, который недавно был открыт в Коптхолл-корте господами Дж. МакКаллум Мор и Родерик МакДху. Он провел тревожные консультации с главой фирмы — Маккаллумом, как он себя называл, возмущаясь такими добавлениями, как ”мистер" или “Эсквайр”. Известный запас пряжек, пуговиц, ремешков, брошей и украшений всех видов был исследован в мельчайших деталях; и, наконец, было обнаружено орлиное перо достаточно великолепных пропорций, и комплектация была завершена. Только когда он увидел готовый костюм с яркими оттенками шотландки, которые, казалось, были смягчены до относительной скромности множеством серебряных украшений, брошей кэрнгорм, филибег, кортика и споррана, он был полностью удовлетворен своим выбором. Сначала он думал о тартане от Royal Stuart, но отказался от него в пользу MacCallum, сославшись на то, что, если он случайно окажется по соседству с Балморалом, это может привести к осложнениям. Маккалум, который, кстати, говорил с заметным акцентом кокни, предложил по очереди другие пледы; но теперь, когда был поднят другой вопрос точности, мистер Маркам предвидел трудности, если он случайно окажется в местности клана, цвета которого он узурпировал. В конце концов, МакКаллум обязался за счет Маркама соткать особый узор, который не был бы в точности таким же, как любой существующий тартан, хотя и обладал бы характеристиками многих из них. Он был основан на "Роял Стюарт", но содержал рекомендации относительно простоты рисунка кланов Макалистер и Огилви, а также нейтральности цвета кланов Бьюкенен, Макбет, Вождь Макинтош и Маклауд. Когда образец был показан Маркаму, он несколько опасался, что в его домашнем кругу он покажется безвкусным; но поскольку Родерик МакДью пришел в совершенный восторг от его красоты, он не стал возражать против завершения работы над произведением. Он мудро рассудил, что если такому настоящему шотландцу, как Макдью, это нравится, то, должно быть, так и надо — тем более что младший партнер был мужчиной, очень похожим на него по телосложению и внешности. Когда Маккаллум получал свой чек — который, кстати, был довольно крупным, — он заметил:

“Я взяла на себя смелость соткать еще немного ткани на случай, если ты или кто-нибудь из твоих друзей захочет”. Маркам был польщен и сказал ему, что он будет только рад, если красивая ткань, которую они создали вместе, станет любимой, в чем он не сомневался, со временем это произойдет. Он мог бы производить и продавать столько, сколько захочет.

Однажды вечером, когда все служащие разошлись по домам, Маркам примерил платье в своем офисе. Результатом он остался доволен, хотя и немного напуган. Маккалум тщательно выполнил свою работу, и не было упущено ничего, что могло бы повысить боевое достоинство владельца.

“Я, конечно, не буду брать с собой клеймор и пистолеты в обычных случаях”, - сказал себе Маркам, начиная раздеваться. Он решил, что впервые наденет это платье при высадке в Шотландии, и соответственно в то утро, когда "Бан Ри" висел у маяка Гердл-Несс, ожидая прилива, чтобы войти в порт Абердин, он вышел из своей каюты во всем безвкусном великолепии своего нового костюма. Первый комментарий, который он услышал, был от одного из его собственных сыновей, который сначала не узнал его.

“Вот это парень! Великий Скотт! Это губернатор!” И мальчик тут же убежал и попытался спрятать свой смех под подушкой в салоне. Маркам был хорошим моряком и не страдал от качки лодки, так что его от природы румяное лицо стало еще более румяным из-за сознательного румянца, залившего его щеки, когда он сразу оказался в центре всеобщего внимания. Он мог бы пожалеть, что не был таким смелым, потому что знал, что из-за холода под одной стороной его щегольски поношенной кепки "Гленгарри" образовалось большое голое пятно. Однако он смело смотрел в лицо группе незнакомцев. Внешне он не был расстроен, даже когда некоторые из их комментариев достигли его ушей.

“Он совсем спятил”, - сказал кокни в костюме из преувеличенно пестрой шотландки.

“На нем мухи”, - сказал высокий худой янки, бледный от морской болезни, который направлялся в свою резиденцию, чтобы поселиться как можно ближе к воротам Балморала.

“Удачная мысль! Давайте наполним наши кружки; теперь у нас есть шанс!” - сказал молодой оксфордец по дороге домой в Инвернесс. Но вскоре мистер Маркам услышал голос своей старшей дочери.

“ Где он? Где он? ” и она понеслась по палубе, развевая за собой шляпу. На ее лице отразились признаки волнения, потому что мать только что рассказывала ей о состоянии отца; но когда она увидела его, то тут же разразилась таким неистовым смехом, что все закончилось истерикой. Нечто в том же роде произошло и с каждым из других детей. Когда очередь дошла до всех, мистер Маркам отправился в свою каюту и послал горничную своей жены сказать каждому члену семьи, что он хочет их немедленно видеть. Они все появились, подавляя свои чувства, насколько могли. Он сказал им очень тихо:

“Дорогие мои, разве я не обеспечиваю вас всех достаточным содержанием?”

“Да, отец!” - серьезно ответили все. - “Никто не мог быть более великодушным!”

- Разве я не разрешаю тебе одеваться, как тебе заблагорассудится?

“Да, отец!” — это прозвучало немного застенчиво.

“ Тогда, мои дорогие, вам не кажется, что с вашей стороны было бы лучше и добрее не заставлять меня чувствовать себя неловко, даже если я надену платье, которое выглядит нелепо в ваших глазах, хотя и довольно распространено в стране, где мы собираемся остановиться? Ответа не было, кроме того, что появилось в их опущенных головах. Он был хорошим отцом, и они все это знали. Он был вполне удовлетворен и продолжал:

“ Ну вот, а теперь бегите и развлекайтесь! Мы больше не скажем об этом ни слова. ” Затем он снова вышел на палубу и храбро выдержал огонь насмешек, который он распознал вокруг себя, хотя в пределах его слышимости больше ничего сказано не было.

Изумление и забава, которые вызвал его наряд на Бан Ри, были, однако, ничем по сравнению с тем, что он вызвал в Абердине. Мальчишки, бездельники и женщины с младенцами, ожидавшие на пристани, толпой последовали за группой Маркамов, направлявшихся на железнодорожную станцию; даже носильщики со своими старомодными узлами и новомодными тележками, ожидающие путешественника у подножия трапа, с удивлением и восторгом последовали за ними. К счастью, поезд в Питерхед как раз должен был тронуться, так что мученичество не было излишне затянуто. В вагоне никто не заметил великолепного шотландского костюма, а поскольку на станции в Йеллоне было немного людей, все прошло хорошо. Однако, когда карета подъехала к Мэйнз-оф-Крук и рыбаки подбежали к своим дверям, чтобы посмотреть, кто это проезжает, волнение превысило все границы. Дети в едином порыве замахали чепцами и с криками побежали за экипажем; мужчины побросали сети и наживку и последовали за ними; женщины прижали к себе младенцев и тоже последовали за ними. Лошади устали после долгого путешествия в Йеллон и обратно, а холм был крутым, так что у толпы было достаточно времени, чтобы собраться и даже проехать вперед.

Миссис Маркам и старшим девочкам хотелось бы выразить какой-нибудь протест или сделать что-нибудь, чтобы облегчить свое чувство досады из-за насмешек, которые они видели на всех лицах, но выражение твердой решимости на лице кажущегося горца немного напугало их, и они промолчали. Вполне возможно, что орлиное перо, даже когда оно возвышается над лысой головой, кернгормовская брошь даже на жирном плече, а клеймора, кортик и пистолеты, даже когда они обвязаны вокруг обширного живота и торчат из чулка на крепкой икре, выполняли свое существование как символы воинственного и устрашающего значения! Когда отряд прибыл к воротам Красного Дома, их ждала толпа Жуликоватых жителей, без шляп и в почтительном молчании; остальные жители с трудом поднимались на холм. Тишину нарушил только один звук - голос мужчины с низким голосом.

“ Блин! но он забыл трубки!

Слуги прибыли несколько дней назад, и все было готово. В сиянии, вызванном хорошим обедом после тяжелого путешествия, были забыты все неприятности путешествия и все огорчения, вызванные ношением несносного костюма.

В тот день Маркам, все еще одетый в полный боевой порядок, шел по улицам Крукена. Он был совсем один, потому что, как ни странно, у его жены и обеих дочерей сильно болели головы, и они, как ему сказали, прилегли отдохнуть после утомительного путешествия. Его старший сын, который утверждал, что он молодой человек, отправился один исследовать окрестности этого места, и одного из мальчиков найти не удалось. Другой мальчик, которому сказали, что отец послал за ним погулять, умудрился — конечно, случайно — упасть в бочку с водой, и его пришлось сушить и заново вытаскивать. Поскольку его одежда еще не была распакована, это, конечно, было невозможно без промедления.

Мистер Маркам был не совсем доволен своей прогулкой. Он не смог встретить никого из своих соседей. Дело было не в том, что вокруг было мало людей, потому что каждый дом и хижина, казалось, были полны; но люди, когда были на открытом месте, находились либо в своих дверных проемах на некотором расстоянии позади него, либо на проезжей части на большом расстоянии впереди. Проходя мимо, он мог видеть макушки голов и белки глаз в окнах или за углами дверей. Единственная беседа, которая у него состоялась, была какой угодно, только не приятной. Это было со странного вида стариком, который почти никогда не разговаривал, за исключением того, что присоединялся к “Аминь” в молитвенном доме. Его единственным занятием, по-видимому, было ждать у окошка почтового отделения с восьми часов утра до прибытия почты в час, когда он относил сумку с письмами в соседний баронский замок. Остаток дня он провел на скамейке в продуваемой сквозняками части порта, куда выбрасывали рыбные отбросы, остатки наживки и домашний мусор и где утки привыкли веселиться.

Когда Сафт Тамми увидел его приближение, он поднял глаза, которые обычно были прикованы к пустоте, лежащей на дороге напротив его сиденья, и, казалось, ослепленный, как будто вспышкой солнечного света, потер их и прикрыл ладонью. Затем он встрепенулся и, обличающе подняв руку, произнес: —

“Суета сует, - говорит проповедник. Все суета’. Мон, будь вовремя предупрежден! ‘Взгляните на полевые лилии, они не трудятся и не прядут, но Соломон во всей своей славе не был одет так, как ни одна из них’. Мон! мон! Твое тщеславие подобно зыбучим пескам, которые поглощают все, что попадает под их чары. Берегись тщеславия! Берегись зыбучих песков, которые зияют перед тобой и которые поглотят тебя! Посмотри на себя! Познай свое собственное тщеславие! Встреться с самим собой лицом к лицу, и тогда в этот момент ты познаешь роковую силу своего тщеславия. Учись этому, осознай это и покайся, пока зыбучие пески не поглотили тебя! Затем, не сказав больше ни слова, он вернулся на свое место и сидел там неподвижно и без всякого выражения, как и прежде.

Маркам не мог не почувствовать себя немного расстроенным этой тирадой. Если бы не то, что это было произнесено кажущимся сумасшедшим, он бы списал это на какое-нибудь эксцентричное проявление шотландского юмора или дерзости; но серьезность послания — ибо оно не походило ни на что другое — делала такое прочтение невозможным. Однако он был полон решимости не поддаваться насмешкам, и хотя до сих пор не видел в Шотландии ничего, что напоминало бы ему хотя бы килт, он решил надеть свою шотландскую одежду. Вернувшись домой менее чем через полчаса, он обнаружил, что все члены семьи, несмотря на головные боли, вышли на прогулку. Воспользовавшись возможностью, предоставленной их отсутствием, он заперся в своей гардеробной, снял шотландское платье и, надев фланелевый костюм, закурил сигару и вздремнул. Его разбудил шум входящей семьи, и, сразу же надев платье, он появился в гостиной к чаю.

В тот день он больше никуда не выходил, но после обеда снова надел свое платье — он, конечно, оделся к обеду, как обычно, - и отправился один прогуляться по берегу моря. К этому времени он пришел к выводу, что постепенно привыкнет к одежде горца, прежде чем сделает ее своей обычной одеждой. Взошла луна, и он легко пошел по тропинке через песчаные холмы и вскоре достиг берега. Был отлив, и берег был тверд, как скала, поэтому он направился на юг, почти к концу залива. Здесь его внимание привлекли две изолированные скалы, выступающие немного в стороне от края дюн, и он направился к ним. Добравшись до ближайшего из них, он взобрался на него и, сидя там, возвышаясь примерно на пятнадцать-двадцать футов над песчаной пустошью, наслаждался прекрасной, мирной перспективой. Луна всходила за мысом Пеннифолд, и ее свет едва касался вершины самой дальней скалы Отрогов примерно в трех четвертях мили от нас; остальные скалы были в темной тени. По мере того как луна поднималась над мысом, скалы Отрогов, а затем и пляж постепенно заливался светом.

Довольно долго мистер Маркам сидел и смотрел на восходящую луну и увеличивающуюся область света, которая следовала за ее восходом. Затем он повернулся лицом на восток и сел, подперев подбородок рукой, глядя в сторону моря и наслаждаясь покоем, красотой и свободой этого пейзажа. Шум Лондона - темнота, борьба и усталость лондонской жизни — казалось, совсем ушли в прошлое, и в данный момент он жил более свободной и возвышенной жизнью. Он посмотрел на блестящую воду, которая кралась по плоской песчаной равнине, незаметно подступая все ближе и ближе — начался отлив. Вскоре он услышал далекий крик на пляже, очень далеко.

“Рыбаки, зовущие друг друга”, - сказал он себе и огляделся. Сделав это, он испытал ужасный шок, потому что, хотя в этот момент облако закрыло луну, он увидел, несмотря на внезапную темноту вокруг, свой собственный образ. На мгновение на вершине противоположной скалы он увидел лысый затылок и шапку Гленгарри с огромным орлиным пером. Когда он отшатнулся, его нога соскользнула, и он начал сползать на песок между двумя камнями. Он не беспокоился о падении, потому что песок действительно был всего в нескольких футах под ним, и его мысли были заняты фигурой или подобием его самого, которое уже исчезло. Поскольку это был самый простой способ достичь твердой земли, он приготовился перепрыгнуть оставшуюся часть дистанции. Все это заняло всего секунду, но мозг работает быстро, и даже когда он собрался с силами для прыжка, он увидел, что песок под ним, лежащий на мраморной поверхности, странным образом дрожит. Внезапный страх охватил его; колени подогнулись, и вместо того, чтобы прыгнуть, он с треском заскользил вниз по скале, царапая на ходу босые ноги. Его ноги коснулись песка — прошли сквозь него, как сквозь воду, — и он опустился ниже колен, прежде чем понял, что находится в зыбучих песках. Он дико ухватился за скалу, чтобы не провалиться еще глубже, и, к счастью, там был выступающий выступ или край, за который он смог инстинктивно ухватиться. За это он цеплялся в мрачном отчаянии. Он попытался закричать, но дыхание не приходило, пока после огромного усилия у него не зазвенел голос. Он снова закричал, и, казалось, звук собственного голоса придал ему нового мужества, потому что он смог продержаться на скале дольше, чем считал возможным— хотя держался только в слепом отчаянии. Однако он начал замечать, что его хватка слабеет, когда, радость из радостей! на его крик ответил грубый голос прямо над ним.

“ Слава Богу, я не опоздал! ” и рыбак в огромных набедренных сапогах поспешно перелез через скалу. В одно мгновение он осознал серьезность опасности и с радостным криком “Вперед, дружище! Я иду!” пополз вниз, пока не нашел твердую опору для ног. Затем, держась одной сильной рукой за камень наверху, он наклонился и, схватив Маркама за запястье, крикнул ему: “Привет мне, мон! Поприветствуй меня со своим вторым другом!”

Затем он собрал всю свою огромную силу и ровным, крепким рывком вытащил его из голодных зыбучих песков и благополучно поместил на скалу. Едва давая ему время перевести дух, он потянул и столкнул его — не отпуская ни на мгновение — со скалы на твердый песок за ней и, наконец, выбросил его, все еще дрожащего от величины грозящей ему опасности, высоко на берег. Затем он начал говорить:

“ Боже мой! но я подоспел как раз вовремя. Если бы я не разозлился на этих глупых парней и не начал набрасываться на первого попавшегося, вы бы провалились в кишечник и были бы ни к черту! Вулли Бигри говорил, что ты гейст, а Том Макфейл клялся, что ты всего лишь гоблин на паддик-стил! ‘ Нет! ’ сказал я. ‘ Это всего лишь полоумный англичанин, псих, сбежавший от восковых фигур. Я думал, что это было бы странно и глупо — если бы не полноценное ощущение - ты бы не знал, как устроен ’зыбучий сан’! Я крикнул, чтобы предупредить вас, а потом побежал, чтобы оттащить вас, если понадобится. Но слава Богу, будь ты дурак или только полоумный со своим тщеславием, что я не так опоздал!” - и с этими словами он благоговейно приподнял фуражку.

Мистер Маркам был глубоко тронут и благодарен за то, что ему удалось избежать ужасной смерти; но жало обвинения в тщеславии, таким образом, вновь выдвинутого против него, сказалось на его смирении. Он собирался гневно ответить, как вдруг его охватил благоговейный трепет, когда он вспомнил предостерегающие слова полусумасшедшего разносчика писем: “Встреться с самим собой лицом к лицу и покайся, прежде чем зыбучие пески поглотят тебя!”

И тут он вспомнил свой образ, который увидел, и внезапную опасность, исходящую от смертоносных зыбучих песков, которая последовала за этим. Он молчал целую минуту, а потом сказал:

- Мой добрый друг, я обязан вам жизнью!

Отважный рыбак почтительно ответил: “Нет! Na! Вы обязаны этим Богу; но что касается меня, я только рад быть смиренным орудием Его милосердия ”.

“ Но позвольте мне поблагодарить вас, - сказал мистер Маркам, беря обе огромные руки своего избавителя в свои и крепко сжимая их. “Мое сердце еще слишком переполнено, а нервы слишком расшатаны, чтобы я мог много говорить; но, поверьте мне, я очень, очень благодарен!” Было совершенно очевидно, что бедняга был глубоко тронут, потому что по его щекам текли слезы.

Рыбак сказал с грубой, но искренней вежливостью:

“ Да, сэр! поблагодарите меня, и вы поблагодарите, если это пойдет на пользу вашему бедному сердцу. И я думаю, что на твоем месте я бы тоже хотел быть благодарным. Но, сэр, что касается меня, то я не нуждаюсь в благодарностях. Я рад, так и есть!”

То, что Артур Фернли Маркам был действительно благодарен, было показано практически позже. Через неделю в Порт-Крук-Нен прибыла самая лучшая рыболовная шмель, которую когда-либо видели в гавани Питерхеда. Она была полностью укомплектована парусами и всевозможным снаряжением, а также лучшими сетями. Ее хозяин и люди уехали в карете, предварительно оставив жене ловца лосося документы, которые выдавали ее за него.

Когда мистер Маркам и ловец лосося вместе прогуливались по берегу, первый попросил своего спутника не упоминать о том факте, что он подвергался такой неминуемой опасности, поскольку это только огорчило бы его дорогую жену и детей. Он сказал, что предупредит их всех о зыбучих песках, и с этой целью он тут же задавал вопросы об этом, пока не почувствовал, что его информация по этому вопросу была полной. Прежде чем они расстались, он спросил своего спутника, не видел ли тот случайно вторую фигуру, одетую так же, как он, на другой скале, когда он подходил к нему на помощь.

“Na! Нет! ” последовал ответ. “ в этих краях нет ни одного другого места. И не было никого со времен Джейми Флимана — того, кто был другом лэрду Удни. Боже мой! носите языческую одежду, которая на вас до тех пор, пока вас никто не видел в этих парах на моей памяти. И я думаю, что это платье никогда не предназначалось для того, чтобы сидеть на каулд-рок, как ты это делала раньше. Пн! но не бойся ревматизма или люмбальной боли’ когда ты шлепнешься на каменные плиты голым телом! Я думал, что вы с ума сойдете, когда я увижу вас утром в порту, но для таких, как тот, вам не поздоровится! ” Мистер Маркам не стал спорить по этому поводу, и, поскольку они были уже недалеко от его собственного дома, он попросил ловца лосося выпить по стаканчику виски, что тот и сделал, и они расстались на ночь. Он позаботился о том, чтобы предупредить всю свою семью о зыбучих песках, сказав им, что он сам подвергался из-за них некоторой опасности.

Всю ту ночь он не спал. Он слышал, как часы бьют один за другим; но, как он ни старался, заснуть ему не удавалось. Снова и снова он переживал ужасный эпизод с зыбучими песками, начиная с того момента, когда Сафт Тэмми нарушил свое обычное молчание, чтобы проповедовать ему о грехе тщеславия и предостерегать его. В его голове постоянно возникал вопрос— “Неужели я настолько тщеславен, что нахожусь в рядах глупцов?” - и ответ всегда приходил в словах безумного пророка: “Суета сует! Все суета’. Встреться с самим собой лицом к лицу и покайся, прежде чем зыбучие пески поглотят тебя!” Каким-то образом в его сознании начало формироваться предчувствие обреченности на то, что он все равно погибнет в тех же зыбучих песках, потому что там он уже встретился с самим собой лицом к лицу.

Серым утром он задремал, но было очевидно, что он продолжал эту тему во сне, потому что его полностью разбудила жена, которая сказала:

“ Спи спокойно! Этот проклятый костюм хайленда действует тебе на мозги. Не разговаривай во сне, если можешь! Он каким-то образом ощутил радостное чувство, как будто с него свалилась какая-то ужасная тяжесть, но он не знал никакой причины для этого. Он спросил свою жену, что он говорил во сне, и она ответила:

“ Видит бог, ты говорил это достаточно часто, чтобы запомнить— ’Не лицом к лицу! Я видел орлиное перо над лысой головой! Надежда еще есть! Не лицом к лицу!’ Иди спать! Делай! И тогда он действительно заснул, поскольку, казалось, понял, что пророчество сумасшедшего еще не исполнилось. Он не встречался с самим собой лицом к лицу — во всяком случае, пока.

Его рано разбудила горничная, которая пришла сказать ему, что у двери стоит рыбак, который хочет его видеть. Он оделся так быстро, как только мог, — поскольку еще не был специалистом по одежде горцев — и поспешил вниз, не желая заставлять ловца лосося ждать. Он был удивлен и не совсем доволен, обнаружив, что его посетителем был не кто иной, как Сафт Тэмми, который сразу же открыл по нему огонь:

“Я не собираюсь покидать этот пост; но я думаю, что потратил бы на вас час и, возможно, просто хотел посмотреть, сохранили ли вы все то же тщеславие, что и в прошлый раз. И я вижу, что ты не усвоил урок. Что ж! время приближается, конечно, энеухт! Однако у меня есть все время, чтобы отвезти марнинов к себе домой, так что я обязательно посмотрю, пока не увижу, как ты направишь свою айнскую походку к зыбучим водам, а потом к делу! Я подожду, пока мама не скажет ”нет"! И он тут же ушел, оставив мистера Маркема в изрядной досаде, поскольку горничные в пределах слышимости тщетно пытались скрыть свое хихиканье. Он твердо решил надеть в этот день обычную одежду, но визит Сафт Тамми изменил его решение. Он покажет им всем, что он не трус, и продолжит то, с чего начал, — во что бы то ни стало. Когда он явился к завтраку в полном боевом облачении, дети, все до единого, опустили головы, и затылки у них действительно сильно покраснели. Поскольку, однако, никто из них не рассмеялся — за исключением Титуса, самого младшего мальчика, который был охвачен приступом истерического удушья и был немедленно изгнан из комнаты, — он не мог их упрекнуть, но начал разбивать яйцо со строгим видом. К несчастью, когда жена подавала ему чашку чая, одна из пуговиц на его рукаве зацепилась за кружево ее утреннего халата, в результате чего горячий чай пролился ему на голые колени. Вполне естественно, что он употребил ругательство, после чего его жена, несколько уязвленная, высказалась:

“ Ну, Артур, если ты выставляешь себя таким идиотом в этом нелепом костюме, чего еще ты можешь ожидать? Ты к этому не привык - и никогда не будешь! В ответ он начал возмущенную речь словами: “Мадам!” - но продолжения не добился, потому что теперь, когда эта тема была затронута, миссис Маркам намеревалась высказать свое мнение. Это были неприятные слова, и, по правде говоря, сказано это было не в приятной манере. Поведение жены редко бывает приятным, когда она берется рассказывать мужу то, что считает “правдой”. В результате Артур Фернли Маркам тут же пообещал, что во время своего пребывания в Шотландии он не будет носить никакого другого костюма, кроме того, которым она злоупотребляла. Женщина- как будто последнее слово было за его женой — произнесла в данном случае со слезами:

“ Очень хорошо, Артур! Конечно, ты поступишь так, как захочешь. Выставь меня на посмешище, насколько сможешь, и лиши бедных девочек шансов на жизнь. Молодые люди, похоже, как правило, не обращают внимания на идиота-тестя! Но я предупреждаю вас, что когда—нибудь вашему тщеславию будет нанесен серьезный удар - если вы действительно до этого не окажетесь в сумасшедшем доме или не умрете!”

Через несколько дней стало очевидно, что мистеру Маркаму придется выполнять большую часть своих упражнений на свежем воздухе одному. Время от времени девочки ходили с ним гулять, в основном ранним утром или поздно вечером, или в дождливый день, когда поблизости никого не было; они заявляли, что готовы пойти в любое время, но почему-то всегда что-то мешало этому. Мальчиков в таких случаях вообще невозможно было найти, а что касается миссис Маркам, то она наотрез отказывалась встречаться с ним ни при каких обстоятельствах, пока он продолжает выставлять себя дураком. В воскресенье он облачился в свое обычное сукно, поскольку справедливо полагал, что церковь - не место для гнева; но в понедельник утром он снова облачился в шотландский костюм. К этому времени он бы многое отдал, если бы никогда не думал о платье, но его британское упрямство было велико, и он не сдавался. Сафт Тэмми заходила к нему домой каждое утро и, не имея возможности ни увидеть его, ни передать ему какое-либо сообщение, обычно перезванивала днем, когда доставляли пакет с письмами, и ждала, когда он уйдет. В таких случаях он никогда не упускал случая предостеречь его от тщеславия теми же словами, которые употребил в первый раз. Не прошло и нескольких дней, как мистер Мэркам стал смотреть на него чуть ли не как на бич.

К концу недели вынужденное частичное одиночество, постоянная досада и нескончаемые размышления, которые были вызваны таким образом, начали доводить мистера Маркама до крайности. Он был слишком горд, чтобы довериться кому-либо из своей семьи, поскольку, по его мнению, они обращались с ним очень плохо. Затем он плохо спал по ночам, а когда все-таки засыпал, ему постоянно снились дурные сны. Просто чтобы убедиться, что мужество его не подвело, он взял за правило посещать зыбучие пески по крайней мере один раз в день, и почти никогда не упускал случая сходить туда напоследок вечером. Возможно, именно из-за этой привычки зыбучие пески с их ужасным опытом так часто посещали его сны. Они становились все более и более яркими, пока, просыпаясь, он иногда с трудом осознавал, что на самом деле не был во плоти, чтобы посетить роковое место. Иногда ему казалось, что он, возможно, ходил во сне.

Однажды ночью его сон был таким ярким, что, проснувшись, он не мог поверить, что это был всего лишь сон. Он закрывал глаза снова и снова, но каждый раз видение, если это было видение, или реальность, если это была реальность, вставали перед ним. Полная луна светила желтым светом над зыбучими песками, когда он приблизился к ним; он мог видеть, как пространство света колеблется, тревожится и наполняется черными тенями, когда жидкий песок дрожал, сморщивался и завихрялся, как это было обычно в промежутках между паузами мраморного спокойствия. Когда он приблизился к нему, другая фигура направилась к нему с противоположной стороны такими же шагами. Он увидел, что это была его собственная фигура, само его "я", и в безмолвном ужасе, побуждаемый какой-то неизвестной ему силой, он двинулся вперед - очарованный, как птица змеей, загипнотизированный или загипнотизированный, — навстречу этому другому "я". Когда он почувствовал, что податливый песок смыкается над ним, он проснулся в предсмертной агонии, дрожа от страха, и, как ни странно, в его ушах, казалось, звучало пророчество глупца: “Суета сует! Все суета!’ Посмотри на себя и покайся, пока тебя не поглотили зыбучие пески!”

Он был настолько убежден, что это не сон, что встал, несмотря на ранний час, и, одевшись, не потревожив жену, направился к берегу. Его сердце упало, когда он наткнулся на несколько следов на песке, в которых он сразу узнал свои собственные. Там был тот же широкий каблук, тот же квадратный носок; теперь у него не было сомнений, что он действительно был там, и, наполовину в ужасе, наполовину в состоянии мечтательного оцепенения, он пошел по следам и обнаружил, что они теряются на краю податливого зыбучего песка. Это повергло его в ужасное потрясение, потому что на песке не было никаких следов возврата, и он почувствовал, что существует какая-то ужасная тайна, в которую он не может проникнуть и проникновение в которую, как он боялся, погубит его.

При таком положении дел он выбрал два неправильных пути. Сначала он держал свою беду при себе, и, поскольку никто из его семьи не имел о ней ни малейшего представления, каждое невинное слово или выражение, которые они употребляли, подливали масла в огонь его воображения. Во-вторых, он начал читать книги, претендующие на то, чтобы иметь отношение к тайнам сновидений и психических феноменов в целом, в результате чего каждое буйное воображение каждого чудака или полусумасшедшего философа становилось живым зародышем беспокойства в плодородной почве его расстроенного мозга. Таким образом, как в негативном, так и в позитивном плане, все начало работать на достижение общей цели. Не последней из причин его беспокойства был Сафт Тэмми, который теперь в определенное время дня стал неотъемлемой частью его ворот. Через некоторое время, заинтересовавшись предыдущим состоянием этого человека, он навел справки о его прошлом со следующим результатом.

В народе считалось, что Сафт Тэмми был сыном лэрда из одного из графств вокруг Ферт-оф-Форт. Он получил неполное образование для министерства, но по какой-то причине, о которой никто никогда не знал, внезапно отказался от своих перспектив и, отправившись в Питерхед в дни процветания китобойного промысла, поступил там на службу на китобойное судно. Здесь он время от времени оставался в течение нескольких лет, постепенно становясь все более и более молчаливым в своих привычках, пока, наконец, его товарищи по кораблю не запротестовали против столь неразговорчивого помощника, и он нашел службу среди рыбацких моряков северного флота. Он много лет проработал на рыбалке, и у него всегда была репутация “немного чокнутого”, пока, наконец, он постепенно не осел в Крукене, где лэрд, несомненно, зная кое-что об истории его семьи, дал ему работу, которая практически сделала его пенсионером. Министр, предоставивший информацию, закончил так: —

“Это очень странно, но у этого человека, кажется, есть какой-то странный дар. То ли это ‘второе зрение’, в которое мы, шотландцы, так склонны верить, то ли какая-то другая оккультная форма знания, я не знаю, но в этом месте никогда не происходит ничего катастрофического, но люди, с которыми он живет, способны ”после события произнести какое-то его высказывание, которое, несомненно, кажется предсказавшим это. Он становится беспокойным или возбужденным — фактически просыпается, — когда в воздухе витает смерть!”

Это ни в коей мере не уменьшило озабоченности мистера Маркама, а, напротив,, казалось, еще глубже запечатлело пророчество в его сознании. Из всех книг, которые он прочел по своему новому предмету изучения, ни одна не заинтересовала его так сильно, как немецкая “Двойник” доктора Генриха фон Ашенберга, ранее уроженца Бонна. Здесь он впервые узнал о случаях, когда люди вели двойное существование — каждая природа была совершенно обособлена от другой — тело всегда было реальностью для одного духа и симулякром для другого. Излишне говорить, что мистер Маркам понял, что эта теория в точности соответствует его собственному случаю. Проблеск, который он увидел собственной спиной в ночь своего побега из зыбучих песков — его собственные следы исчезали в зыбучих песках без видимых шагов назад — пророчество Сафт Тэмми о его встрече с самим собой и гибели в зыбучих песках — все это укрепляло уверенность в том, что он сам по себе был экземпляром двойника. Осознав тогда двойную жизнь, он предпринял шаги, чтобы доказать ее существование к собственному удовлетворению. С этой целью однажды вечером, перед тем как лечь спать, он написал свое имя мелом на подошвах своих ботинок. В ту ночь ему приснились зыбучие пески и то, как он побывал там, — приснились так ярко, что, проснувшись на рассвете, он не мог поверить, что не был там. Поднявшись, не потревожив жену, он пошел за своими ботинками.

Подписи мелом были нетронуты! Он оделся и тихо выскользнул из комнаты. На этот раз был прилив, поэтому он пересек дюны и пристал к берегу с другой стороны зыбучих песков. Там, о, ужас из ужасов! он видел, как его собственные следы исчезают в бездне!

Он вернулся домой отчаянно опечаленным человеком. Казалось невероятным, что он, пожилой коммерсант, проживший долгую и небогатую событиями жизнь в погоне за бизнесом посреди шумного, практичного Лондона, таким образом оказался окутанным тайной и ужасом и обнаружил, что у него есть два существования. Он не мог рассказать о своей беде даже собственной жене, потому что хорошо знал, что она сразу же потребует самых подробных сведений о той, другой жизни — той, которой она не знала; и что она с самого начала не только вообразит, но и обвинит его во всевозможных изменах. И так его задумчивость становилась все глубже и глубже. Однажды вечером — тогда был отлив и луна была в разгаре — он сидел в ожидании ужина, когда горничная объявила, что Сафт Тэмми устраивает беспорядки снаружи, потому что его не пускают к нему. Он был очень возмущен, но ему не хотелось, чтобы горничная подумала, что он чего-то боится по этому поводу, и поэтому он велел ей привести его в дом. Вошел Тэмми, шагая бодрее, чем когда-либо, с высоко поднятой головой и выражением твердой решимости в глазах, которые обычно были опущены. Как только он вошел, он сказал:

“ Я пришел повидаться с тобой еще раз — в который раз; а ты сидишь неподвижно, как какаду на птичнике. Ну, мон, я тебя прощаю! Имей в виду, я тебя прощаю!” И, не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел из дома, оставив хозяина в безмолвном негодовании.

После обеда он решил еще раз посетить зыбучие пески — он не позволял даже себе признаться, что боится идти. И вот, около девяти часов, в полном вооружении, он промаршировал к пляжу и, пройдя по песку, уселся на краю ближайшей скалы. Полная луна стояла у него за спиной, и ее свет освещал залив так ярко, что выделялись кайма пены, темные очертания мыса и колья сетей для ловли лосося. В ослепительном желтом сиянии огни в окнах Порт-Крукена и в окнах далекого замка лэрда дрожали, как звезды на небе. Долгое время он сидел и упивался красотой этого зрелища, и его душа, казалось, ощутила покой, которого не знала уже много дней. Вся мелочность, раздражение и глупые страхи последних недель, казалось, исчезли, и освободившееся место заняло новое и святое спокойствие. В этом приятном и торжественном настроении он спокойно обдумал свой недавний поступок и устыдился самого себя за свое тщеславие и последовавшее за ним упрямство. И тогда же он решил, что это будет последний раз, когда он наденет костюм, который отдалил его от тех, кого он любил, и который принес ему столько часов и дней огорчения, досады и боли.

Но почти сразу же, как он пришел к этому выводу, внутри него, казалось, заговорил другой голос, который насмешливо спросил его, будет ли у него когда—нибудь шанс снова надеть этот костюм — что уже слишком поздно - он выбрал свой курс и теперь должен смириться с этим.

“Еще не слишком поздно”, - последовал быстрый ответ его лучшего "я". и, полный этой мысли, он встал, чтобы пойти домой и немедленно избавиться от ставшего ненавистным костюма. Он остановился, чтобы взглянуть на эту прекрасную сцену. Свет был бледным и мягким, смягчая каждый контур скалы, дерева и крыши дома, и углубляя тени до бархатисто-черных, и освещая, как бледным пламенем, набегающий прилив, который теперь полз бахромой по плоской песчаной пустоши. Затем он покинул скалу и направился к берегу.

Но в этот момент ужасный спазм ужаса сотряс его, и на мгновение кровь, прилившая к голове, заслонила весь свет полной луны. Он снова увидел тот роковой образ самого себя, идущего по зыбучим пескам от противоположной скалы к берегу. Потрясение было тем сильнее, что контрастировало с чарами покоя, которыми он только что наслаждался; и, почти парализованный во всех смыслах, он стоял и наблюдал за роковым видением и морщинистым, ползучим зыбучим песком, который, казалось, корчился и жаждал чего-то, что лежало между ними. На этот раз ошибки быть не могло, потому что, хотя луна позади отбрасывала тень на лицо, он мог разглядеть там такие же выбритые щеки, как у него самого, и маленькие короткие усы, отросшие за несколько недель. Свет падал на блестящую шотландку и на орлиное перо. Даже проплешина на одной стороне шапочки Гленгарри блестела, как и брошь Кэрнгорма на плече и кончики серебряных пуговиц. Оглядевшись, он почувствовал, что его ноги слегка проваливаются, потому что он все еще находился у края полосы зыбучих песков, и отступил назад. В этот момент другая фигура шагнула вперед, так что между ними образовалось пространство.

Так они стояли лицом друг к другу, словно зачарованные чем-то сверхъестественным; и в приливе крови к мозгу Маркаму, казалось, послышались слова пророчества: “Посмотри на себя лицом к лицу и покайся, прежде чем зыбучие пески поглотят тебя”. Он действительно стоял лицом к лицу с самим собой, он раскаялся — и теперь он тонул в зыбучих песках! Предупреждение и пророчество сбывались.

Над ним кричали чайки, кружась над кромкой набегающего прилива, и этот совершенно смертный звук привел его в себя. В тот же миг он отступил на несколько быстрых шагов, потому что пока только его ноги утопали в мягком песке. В этот момент другая фигура шагнула вперед и, оказавшись в смертельной хватке зыбучих песков, начала тонуть. Маркаму показалось, что он смотрит на себя, идущего навстречу своей гибели, и в этот момент душевная мука нашла выход в ужасном крике. В тот же миг раздался ужасный крик другой фигуры, и когда Маркам вскинул руки, фигура сделала то же самое. Полными ужаса глазами он видел, как тот все глубже погружается в зыбучие пески; а затем, движимый какой-то неведомой ему силой, он снова двинулся к песку навстречу своей судьбе. Но когда его ступня, идущая вперед, начала погружаться, он снова услышал крики чаек, которые, казалось, восстановили его оцепеневшие способности. С огромным усилием он вытащил ногу из песка, который, казалось, вцепился в нее, оставив ботинок, а затем в полнейшем ужасе повернулся и побежал с того места, не останавливаясь, пока дыхание и силы не покинули его, и он упал в полуобмороке на травянистой тропинке через песчаные холмы.

* * * *

Артур Маркам решил не рассказывать своей семье о своем ужасном приключении - по крайней мере, до тех пор, пока не станет полным хозяином над собой. Теперь, когда роковой двойник — его второе "я" — был поглощен зыбучими песками, он почувствовал нечто вроде прежнего душевного покоя.

В ту ночь он спал крепко и вообще не видел снов, а утром был совсем самим собой. Действительно казалось, что его новое и еще более ужасное "я" исчезло навсегда; и, как ни странно, Сафт Тэмми отсутствовал на своем посту в то утро и больше там не появлялся, а сидел на своем старом месте, по-прежнему ничего не замечая, тусклым взглядом. В соответствии со своим решением он больше не надевал свой шотландский костюм, но однажды вечером связал его в узел вместе с клеймором, кинжалом, филибегом и всеми остальными и, тайно прихватив с собой, бросил в зыбучий песок. С чувством глубокого удовольствия он увидел, как его засосало под песок, который сомкнулся над ним, превратившись в мраморную гладь. Затем он пошел домой и весело объявил об этом своей семье, собравшейся на вечернюю молитву.

“ Ну что ж! мои дорогие, вам будет приятно услышать, что я отказалась от своей идеи носить шотландское платье. Теперь я вижу, каким тщеславным старым дураком я был и каким смешным выставил себя! Ты этого больше никогда не увидишь!”

“Где это, отец?” - спросила одна из девушек, желая сказать что-нибудь, чтобы такое самоотверженное заявление, как заявление ее отца, не было передано в абсолютном молчании. Его ответ был дан так ласково, что девушка поднялась со своего места, подошла и поцеловала его. Это было:

“ В зыбучих песках, моя дорогая! и я надеюсь, что мое худшее ”я" похоронено там вместе с ними — навсегда.

* * * *

Остаток лета вся семья провела в Крукене в восторге, и по возвращении в город мистер Маркам почти забыл об инциденте с зыбучими песками и обо всем, что с ними связано, как вдруг однажды он получил письмо от Маккалумов Мор, которое заставило его сильно задуматься, хотя он ничего не сказал об этом своей семье и оставил его, по некоторым причинам, без ответа. Оно гласило следующее:

Маккаллум Мор и Родерик МакДью.

Магазин Шотландской одежды из цельнозерновой шотландской шотландки

Коптхоллский суд, Е.К.,

30 сентября 1892 года.

УВАЖАЕМЫЙ СЭР, надеюсь, вы простите мне вольность, с которой я обращаюсь к вам в письменном виде, но я желаю провести расследование, и мне сообщили, что вы провели лето в Абердиншире (Шотландия, Северная Каролина). Мой партнер, мистер Родерик МакДью — как он фигурирует по деловым причинам в наших афишах и в наших рекламных объявлениях, его настоящее имя Эммануэль Мозес Маркс из Лондона — отправился в начале прошлого месяца в Шотландию (Северная Каролина) с экскурсией, но, поскольку я только один раз слышал от него, вскоре после его отъезда, что он не работает. Я беспокоюсь, как бы с ним не случилось какого—нибудь несчастья. Поскольку я не смог получить о нем никаких известий, наведя все справки, которые были в моих силах, я осмеливаюсь обратиться к вам. Его письмо было написано в глубоком унынии духа, и в нем упоминалось, что он опасался, что его постигнет кара за желание предстать шотландцем на шотландской земле, поскольку однажды лунной ночью вскоре после прибытия он увидел своего ‘призрака’. Он, очевидно, намекал на тот факт, что перед своим отъездом приобрел для себя костюм горца, подобный тому, который мы имели честь предоставить вам, и который, как вы, возможно, помните, его очень поразил. Однако, возможно, он никогда его не надевал, поскольку, насколько мне известно, стеснялся его надевать и даже зашел так далеко, что сказал мне, что сначала он рискнет надевать его только поздно вечером или очень рано утром, и то только в отдаленных местах, пока не привыкнет к нему. К сожалению, он не сообщил мне свой маршрут, так что я нахожусь в полном неведении о его местонахождении; и я осмеливаюсь спросить, могли ли вы видеть или слышать о костюме горца, похожем на ваш собственный, где-либо в окрестностях, где, как мне сказали, вы недавно приобрели поместье, которое временно занимаете. Я не буду ожидать ответа на это письмо, если вы не сможете предоставить мне некоторую информацию о моем друге и партнере, поэтому, пожалуйста, не утруждайте себя ответом без особой на то причины. Меня вдохновляет мысль, что он мог быть по соседству с вами, поскольку, хотя его письмо не датировано, на конверте стоит почтовый штемпель "Йеллон", который, как я выяснил, находится в Абердиншире, недалеко от магистрали Крукен.

Я имею честь быть, уважаемый сэр,

С глубоким уважением,

ДЖОШУА ШИН КОЭН БЕНДЖАМИН

(Маккаллум Мор.)

OceanofPDF.com

СТАРИНА ХОГГЕН: ЗАГАДКА

“Если бы в нем был мужской дух, он бы пошел сам”, - сказала моя свекровь.

“ Действительно, я думаю, что ты мог бы, Август. Я знаю, что часто отказываю себе и прилагаю усилия, чтобы угодить тебе, и ты знаешь, что моя дорогая мама любит крабов ”, - сказала дочь моей свекрови.

“Я далека от того, чтобы вмешиваться”, - сказала кузина Джемайма, как они ее называют, разглаживая при этом завязки своего чепца. — Но я действительно думаю, что было бы неплохо, если бы кузина Кейт, которая, как и я, вовсе не так сильна, как кажется, съела что—нибудь, что пробудило бы ее аппетит.

Кузина Джемайма, двоюродная сестра моей свекрови, была крепкой, как швейцарский гид, и обладала аппетитом и пищеварением дикого индейца. Я начал раздражаться.

“О чем, черт возьми, вы все говорите?” - спросил я. “Можно подумать, что вы все страдаете от какой-то ужасной несправедливости. Вы хотите крабов — и вы на самом деле сейчас заняты ловлей одного из самых больших крабов, которых я когда-либо видел. Что все это значит? Если, конечно, ты не хочешь просто позлить меня!

Тут моя свекровь величественно отложила вилку и, пристально посмотрев на меня, сказала:

“Если ближе Бридпорта нет крабов, тогда ты должна отправиться туда”, - а ее дочь заплакала.

Это, конечно, решило вопрос. Когда моя свекровь набрасывается на меня, я могу - хотя мне от этого неловко и несчастно - это вынести; но когда ее дочь плачет, мне конец: поэтому я предпринял попытку пошутить — пусть и слабую, — чтобы украсить свою капитуляцию и уйти с почестями войны.

- Я принесу тебе крабов, - сказала я, — моя дорогая свекровь, которых даже ты не сможешь съесть, и даже кузина Джемайма с ее слабым пищеварением.

Все они выглядели очень мрачными, поэтому я предпринял еще одну попытку.

“ Да, ” продолжал я. - Я принесу вам гигантских крабов, даже если сначала мне придется найти старину Хоггена.

Единственным словесным ответом была моя свекровь, которая резко оборвала меня: “Если старина Хогген был таким же грубияном, как вы, я не удивляюсь, что он избавился от ...”

Кузина Джемайма поддержала это мнение серией фырканий и молчаний, столь же красноречивых, как "Звезды" и отрицательные главы "Тристрама Шенди". Люси посмотрела на меня, но это был хороший взгляд, больше похожий на взгляд моей жены и меньше на взгляд дочери моей свекрови, чем был до сих пор, так что молчаливо мы стали единым батальоном.

Наступил период молчания, который нарушила моя свекровь:

— Я не понимаю... я не в состоянии понять, почему вы всегда поднимаете эту отталкивающую тему.

Когда она начала битву, и поскольку Люси теперь была на моей стороне, я не стал уклоняться от боя, а предпринял контратаку.

“ Крабы? - Спросил я вопросительно, тоном, который показался мне опасным.

— Нет, не крабы — как ты смеешь называть их предметом моего питания — а ты знаешь, какой у меня тонкий аппетит... Отвратительный...

“Ну, что вы имеете в виду?” Спросил я, снова показывая зеленые лампы.

“Я называю ‘отвратительным’ предмет разговора, на котором вы всегда настаиваете, — этого старика с сомнительной репутацией, который, как говорят, был убит. Я навел справки — много справок — о нем, и я нахожу, что его жизнь пользовалась самой сомнительной репутацией. Некоторые подробности его низменных похождений, которые мне удалось выяснить, в высшей степени неприличны. Как ты думаешь, кузина Джемайма...

Тут она что-то прошептала другой милой старушке, которая жадно наклонила ухо, чтобы послушать.

“ Нет, правда! Семнадцать? Что за несчастный старик! - и кузина Джемайма погрузилась в размышления о нравственности.

Моя свекровь продолжала:

- Когда ты, Август, постоянно привлекаешь наше внимание к имени этого нечестивого человека, ты оскорбляешь свою жену.

Тут червяк, который до сих пор извивался, пытаясь представить, что он построен по образцу змеи, которая может угрожать и наносить удары, повернулся, и я заговорил.

“Я не думаю, что это и вполовину так плохо - затрагивать тему, представляющую общий интерес, и которую нам навязывают каждый час, каждый день с тех пор, как мы приехали сюда, как вам предъявлять такое обвинение. Я слишком уважаю и люблю свою жену, — тут я притянул к себе Люси, которая охотно подошла, — чтобы оскорбить ее даже случайно. И, более того, я думаю, мадам, что было бы лучше, если бы вместо того, чтобы выдвигать такие нелепые и чудовищные обвинения, вы дали бы мне немного покоя за едой, придержав язык и дав себе возможность устать от крабов. С тех пор как я приехала сюда, я ни разу не садилась за стол, чтобы вы не испортили его своими ссорами. Вы совершенно расстроили мое пищеварение. Неужели вы не можете оставить меня в покое?

Эффект от нападения был ужасающим.

Моя свекровь, которая к этому времени доела последний кусочек краба, некоторое время сидела, уставившись в одну точку и потеряв дар речи, и единственный раз в жизни разрыдалась.

Ее слезы действовали на меня далеко не так сильно, как слезы Люси, и я сидел неподвижно. Кузина Джемайма, с врожденной склонностью полагаться на доминирующую сторону, громко сказала:

- Поделом вам, кузина Кейт, за то, что помешали мужчине ужинать.

Люси ничего не сказала, но посмотрела на меня с сочувствием.

Вскоре моя свекровь с большим усилием взяла себя в руки и сказала:

“ Что ж, Огастес, возможно, ты прав. Мы достаточно настрадались из-за старины Хоггена, чтобы его имя стало нам знакомо.

* * * *

Действительно, мы страдали. Вся история Старого Хоггена уже несколько недель была написана в наших душах чернилами самого темного оттенка. Мы приехали в Чармут, надеясь найти в этом прекрасном месте покой, к которому стремились после потрясений и передряг этого года. Местом мы остались более чем довольны, потому что это любимое место. Он расположен в тихом, ленивом Дорсетшире, недалеко от моря, но защищен от его порывов. Длинная разбросанная деревня с солидными домами круто спускается по склону холма параллельно морскому побережью. Повсюду струятся ручейки пресной воды, повсюду комфорт и кажущееся изобилие. Улыбчивые и трудолюбивые крестьяне - обычные жители, среди которых не угасли старые добрые обычаи приветствия. Пальто городского пошива вызывает у женщин вежливый поклон, а у мужчин - военное приветствие, поскольку все молодые люди являются ополченцами или добровольцами.

Мы пробыли в Чармуте около трех недель. Наше прибытие заставило нас преисполниться важности, ибо с того момента, как мы выехали из Аксминстера на ежедневном омнибусе, и до того, как нас высадили в нашем прелестном коттедже, утопающем в соблазнительной зелени и изобилующем цветами старого света, наше появление, казалось, вызывало интерес и внимание. Естественно, я предположил, что деревенский ум был подавлен свидетельством столичного высокого тона, проявившегося в нашей одежде и воздухе. Люси объяснила это — про себя, что ее мать любезно объяснила ей — поразительным для всего мира эффектом непревзойденной красоты. Кузина Джемайма объясняла это их уважением к крови, а моя свекровь восприняла это как справедливое уважение к редкому, если не уникальному, союзу рождения, изящества, мягкости, воспитания, таланта, мудрости, культуры и силы, воплощенных в ней самой. Однако вскоре мы обнаружили, что была причина, отличная от всех этих.

Недавно всплыли определенные обстоятельства, свидетельствующие о том, что мы были объектами скорее подозрения, чем почитания.

За несколько дней до нашего прибытия в Чармуте было вызвано большое волнение исчезновением и, как следствие, по слухам, убийством старого жителя, некоего Джейбеза Хоггена, который считался в местных кругах человеком огромного состояния и крайней скупости. Эта хорошая репутация принесла ему большое уважение не только в одном Чармуте, но и по всей стране, от Лайм-Реджиса, с одной стороны, до далекого Бридпорта - с другой.

Даже в глубине страны трубный звук богатства Старого Хоггена донесся до Аксминстера и даже до Чарда. Однако эта добрая слава о богатстве была единственной хорошей репутацией, которой он обладал, поскольку его общественные проступки были настолько многообразны и продолжительны, что вызывали интерес у всех светских звезд Лайма. Это пожилые дамы, которые обитают в уютных виллах на возвышенностях Лайма и которые заявляют о своем особом праве на крытые скамейки на Мадейра-уок в этом прелестном городке, и которые настолько избранны, что даже не общаются с другими, кроме как в больших группах или туманностями. Грешки старины Хоггена служили им благодатной темой для сплетен. Имелся неисчерпаемый запас мельчайших и порочных подробностей об этом знаменитом грешнике.

Год за годом старый Хогген вращался среди законопослушных жителей Чармута, погрязая в своей порочности и пополняя свой запас благ здесь и бед в загробной жизни.

Странно, но за все это время ни разу — ни разу! — Земля не разверзлась и не поглотила его. Напротив, он процветал. Какая бы погода ни наступала, он всегда получал выгоду. Даже если рейд уничтожал один из его посевов, другой благодаря ему процветал необычайно. Когда был шторм, он накапливал морскую крупу; когда был штиль, он добывал рыбу. Многие из его соседей начали всерьез сомневаться в том, что Земля вообще когда—нибудь зевает и глотает; и даже пожилые леди в Лайм—Реджисе - те, кто перешел возраст предложений и начал сожалеть или, по крайней мере, пересматривать свою молодость, - иногда думали, что, возможно, бессмертие все-таки было слишком сурово осуждено.

Внезапно этот старик исчез, и Чармут осознал тот факт, что он был самым известным, самым уважаемым, самым важным человеком в этом месте. Его злодеяния отошли на второй план, а его добро предстало перед нами в гигантских размерах. Мужчины отмечали его общественный дух, реформы, которые он провел, силы, которые он развил; женщины обращали внимание на нежность, которую он всегда проявлял к их полу, недостойную, поскольку примеры того же самого омрачали горизонт его жизни. Не одна мудрая матрона замечала, что, если бы его уделом в жизни было встретить одну хорошую женщину, а не этих потаскушек, его образ жизни мог бы быть другим.

Стоит отметить факт, что в логике "могло бы быть", которая представляет собой путь жалеющей женщины на небеса, основной предпосылкой является жалость к женщине.

Однако, хорошо ему жилось или плохо, старый Хогген исчез, и, естественно, возникло подозрение в убийстве. В ходу были два предположения — никто не знал, откуда они взялись. Самой популярной была версия, что некоторые из его несчастных компаньонов, зная о его богатстве и жадничая из-за его больших золотых часов и кольца с бриллиантом, подстрекали к его убийству других компаньонов с еще более сомнительной репутацией. Альтернативная версия заключалась в том, что кто-то из его родственников — а считалось, что они у него были, хотя никто никогда их не видел и не слышал о них, — тихо устранил его, чтобы в свое время они могли законным путем завладеть его наследством.

Вследствие последнего предположения подозрение пало на каждого вновь прибывшего. Было вполне естественно, что похожие на стервятников родственники появились на сцене как можно скорее, и жадные глаза следили за каждым новым прибытием. Как я вскоре обнаружила, моя уважаемая родственница по браку, кузина Джемайма, имела сильное сходство с пропавшим мужчиной и привлекла к нашему прелестному месту упокоения все любопытство Чармута и сосредоточила там внимание тайных блюстителей закона.

На самом деле, Чармутский полицейский часто посещал это место, а странные люди в грязной одежде и штатских ботинках приезжали из Бридпорта и Лайм-Реджиса и даже из самого Аксминстера.

Эти последние представители утонченного интеллекта Девона, Дорсета и Уилтса действительно были людьми, полными хитрости. Буколический ум в моменты несгибаемости, когда откровенное признание незавершенности является данью доброму товариществу, иногда может признать, что его работа медлительна, но даже на последней стадии полного и сознательного опьянения настаивается на одном качестве — уверенности.

Конечно, в простых умах корреляция заключается в упорстве цели и вере.

Таким образом, когда идея о нашей вине была выдвинута и принята, никакое количество доказательств, прямых или косвенных, не могло изгладить эту идею из умов деревенских детективов. Эти проницательные люди, один за другим, ревнуя друг друга и используя даже между собой фикцию неидентификации, начали искать доказательства нашей вины. Мне показалось любопытной чертой жителей Солсберийской епархии то, что их основные интеллектуальные усилия были направлены на одну цель, и что все остальные их усилия были подчинены этому принципу. Возможно, эта идея возникла в результате исторического созерцания красоты их собора и бессознательного стремления подражать могуществу его создателей.

А может, и не было.

Но, во всяком случае, их усилия приняли форму измерений. Я сам не понимаю, как их измерения, будь они не такими точными, могли каким-либо образом помочь им. Далее, я не могу понять, как самое строгое и точное изучение в этом отношении могло бы даже подсказать комбинацию фактов, из которой могла возникнуть спонтанная идея. Тем не менее, они измеряли, не переставая ни днем, ни ночью больше недели, и всегда тайком. Однажды ночью они измерили всю внешнюю часть нашего коттеджа. Я слышал, как они ночью ползали по крыше, как гигантские кошки, и, хотя мы узнали, что один человек упал с крыши и сломал руку, нас никогда официально не информировали об этом факте. Под разными предлогами они проникли в дом, чтобы попытаться измерить внутреннее убранство.

В каждом случае использовалась уловка. Однажды утром, когда мы купались, зашел мужчина, чтобы измерить газовые трубы, и, пройдя по нескольким комнатам и измерив размеры стен, слуга сообщил, что газа нет не только в доме, но и во всей деревне. Не будучи готовым к дальнейшим оправданиям, он сказал со всей небрежностью, на которую был способен, что “это не имеет значения”, и ушел. В другой раз британский рабочий, как он себя называл, одетый во фланелевую куртку для крикета и соломенную шляпу, пришел взглянуть на кухонный котел для домовладельца и попросил разрешения заняться крышей. Я увидел неизбежную линейку и рулетку и сказал ему, что дом домовладельца находится по соседству и что он найдет котел, зарытый в саду. Он удалился, горячо поблагодарив меня и сделав пометку в своем блокноте “похоронен в саду”.

В другой раз зашел мужчина с рыбой — у него была только одна камбала, и он нес ее в руке. Повара не было, и я сказал ему, что мы будем ее есть. Он спросил, может ли он пойти в сад освежевать его. Я сказал, что может, и вышел. Когда я вернулся примерно через час, я нашел его все еще там, в нескольких шагах от меня. Он определил все размеры сада и стен и теперь занимался высотой различных цветов. Я спросил его, какого черта он все еще там делает и зачем проводит измерения. Он неопределенно ответил, что не измерял.

“Ну, живой человек, — сказал я, — не рассказывай мне такую историю - я видел тебя за этим занятием - ты и сейчас это делаешь”, как это действительно было.

Он встал и ответил мне:

“ Что ж, сэр, я скажу вам почему. Я искал, смогу ли найти место, чтобы спрятать кожу подошвы.

Он не очистил подошву, которая лежала на плитке под палящим солнцем и начинала казаться стеклянной.

Они даже измерили, насколько это было возможно, рост членов семьи. Когда кто-либо из нас проходил мимо стены, где находился кто-либо из этих людей, он сразу же замечал какое-нибудь место на стене равной высоты, и в тот момент, когда мы проходили мимо, появлялось правило, и он измерял его.

Однажды вечером высокий мужчина попросил нашу кухарку положить ее голову ему на плечо. Она так и сделала, как рассказала нам позже, будучи настолько удивлена, что не знала, что делать. Когда она вошла, мы увидели на ее черной шляпке серию перевернутых цифр, написанных мелом и исчезающих над виском на расстоянии 5 футов 6-1 × 2 дюйма.

Кузина Джемайма, обладавшая, мягко говоря, отменным телосложением, однажды вечером была остановлена на аллее двумя мужчинами, которые обняли ее за талию с противоположных сторон. Она отчетливо сказала, что у них было что-то похожее на длинную веревку, помеченную ярдами, или, как она настаивала, на цепи, которые, когда она освободилась от них, они осмотрели с видимым беспокойством и сделали какую-то запись в книгах, которые несли с собой, все время от души смеясь и тыча друг друга пальцем в ребра.

Нашу собаку часто измеряли, и однажды днем раздался ужасный кошачий вой, который, как мы выяснили, был вызван тем, что респектабельный мужчина пытался взвесить нашу кошку на унцеле, позаимствованном в соседнем магазине.

Моя свекровь, которая вообще не подозревала, что является объектом подозрений, временами приходила в ярость из-за грубости слоняющихся без дела у нашей двери людей и время от времени вела себя так яростно, что вызывала у них серьезный испуг. Во время моего ухаживания я и не подозревал, что эта замечательная женщина обладает такой силой оскорбления. Она, безусловно, проявила себя непревзойденной актрисой, скрывая это так, как ей это удавалось; ибо в то время восторга и агонии я наслаждался созерцанием и испытал на практике сочувствие и сладость, столь же зрелые, сколь и чистые. Мы с женой оба понимали мотивы местных детективов и всегда узнавали их под маской. Для нас было нескончаемым источником веселья наблюдать за неудовлетворенным любопытством кузины Джемаймы и периодическим гневом моей свекрови. В целях нашего собственного развлечения мы восполнили ежедневные пробелы, вызванные небрежностью руководства, постоянно напоминавшего им о Старом Хоггене. Я развлекал себя тем, что вел маленькую записную книжку, в которую заносил всевозможные странные измерения, чтобы когда-нибудь оставить ее, чтобы озадачить детективов.

Так получилось, что отталкивающая индивидуальность старого Хоггена в некотором роде заинтересовала нас, и его имя было вплетено в паутину наших повседневных бесед.

Я знал, что упоминание о старине Хоггене в разговоре с моей свекровью, под влиянием голода или каких-либо сопутствующих неприятностей, подействует, как красная тряпка на быка, и, как было видно, я не был разочарован.

Однако теперь, когда с ужином было покончено и все крабы были съедены, я решил, что к завтрашнему дню найду полный запас этого сочного блюда. Я не позволил этому факту огорчить меня, так как предвкушал восхитительную прогулку по берегу в Бридпорт, прогулку, на которую я еще не совершал. Утром я проснулся рано, сразу после рассвета, и, оставив жену спящей, отправился на прогулку.

Атмосфера раннего рассвета была восхитительной и освежающей, а вид волнующегося моря наполнил меня огромным удовольствием, несмотря на то, что зловещий ливень на воде и холодный ветер предвещали надвигающийся шторм.

В этой части побережья Дорсета море постоянно вторгается на сушу. Поскольку вся местность холмистая, берег представляет собой со стороны моря бесконечную череду крутых утесов, некоторые из которых по сравнению с другими возвышаются до уровня умеренного величия.

Скалы сложены либо из голубой глины, либо из песчаника, мягкий или рыхлый материал которого постоянно разрушается под подрывающим воздействием приливов и отливов, которым способствуют источники, образующие бесконечную череду морен. Пляж выложен либо мелким гравием, либо галькой, за исключением тех мест, где в море вдаются берега из наполовину сформированной скалы, полной окаменелостей.

Галька, покрывающая большую часть дороги, порой затрудняет ходьбу.

Я проходил мимо мишени для стрельбы из винтовки, и это место молчаливо предназначалось для купания джентльменов, и так далее под первым мысом, вершины голых желтых утесов которого окаймлены темными соснами, склоненными к востоку преобладающим западным бризом.

Здесь галька начала становиться тяжелее. Последовательные приливы и штормы превратили его в массу, похожую на снежный занос, и идти приходилось по вершине хребта, с которого на каждом шагу скатывались камешки.

Теперь начал усиливаться ветер, и по мере того, как я продвигался вперед, волны набирали силу, пока весь берег не покрылся пеной, сметенной с гребней волн. Иногда огромные заросли морских водорослей — редкий товар на побережье Дорсета — вздымались и опадали, когда волны накатывали и разбивались.

Дальше я шел так твердо, как только мог. Иссиня-черная земля Чармутских утесов теперь уступила место песчанику, и огромные валуны, по форме напоминающие кости мамонта — каковыми они, вероятно, и были — устилали берег. Я остановился, чтобы рассмотреть некоторые из них, якобы из научного интереса, но на самом деле, чтобы самому отдохнуть. Теперь я немного устал и был более чем немного голоден, потому что, отправляясь в путь, я решил позавтракать в Бридпорте и испытать кулинарные возможности этого места.

Сидя на камнях и глядя в сторону моря, я заметил, как что-то мелькает среди валунов. При ближайшем рассмотрении оказалось— что это шляпа - человеческая шляпа. Я зацепил его куском плавника. Я перевернул его и, переворачивая, увидел что-то белое, застрявшее под кожаной подкладкой. Достаточно осторожно я произвел осмотр и обнаружил, что белая масса - это какие-то бумаги, на внешней стороне одной из которых стояло имя “Дж. Хогген”.

“Привет!” - сказал я себе. “Наконец-то есть кое-какие новости о старине Хоггене”. Я достал бумаги, тщательно выжал из них влагу, насколько это было возможно, между плоскими камнями, и положил их в карман своей охотничьей куртки. Я положил шляпу на валун и огляделся, чтобы посмотреть, не найду ли еще каких-нибудь следов пропавшего мужчины. Все это время бриз свежел, а волны набегали все сильнее.

Я снова увидел, примерно в двадцати ярдах от себя, что-то черное, плавающее, подпрыгивающее вверх-вниз с каждой волной. Через некоторое время я разглядел, что это тело мужчины. К этому времени мое возбуждение достигло предела, и я едва мог дождаться прибытия тела, уносимого волнами.

Оно приближалось все дальше и дальше, понемногу продвигаясь с каждой волной, пока, наконец, не подобралось так близко, что, протянув руку, я зацепил часть одежды своим куском дерева и подтащил массу поближе к берегу.

Затем я взялся за воротник пальто и потянул. Ткань, прогнившая от морской воды, оторвалась, и клочок остался у меня в руке.

С большим усилием — ибо мне приходилось быть очень осторожным — я вытащил тело на берег и начал тщательно его осматривать.

При этом я нащупал в кармане рулетку, и мне пришло в голову, что я должен выполнить все требования местной полиции, и поэтому начал снимать размеры трупа.

Я измерил рост, длину конечностей, кистей и ступней. Я измерил обхват плеч и талии и, по сути, отметил в своей записной книжке достаточное количество деталей, чтобы портной мог приступить к пошиву одежды в полном масштабе. Некоторые размеры в то время показались мне довольно странными, но, сверив измерения, я записал их.

При осмотре одежды и карманов я обнаружил массивные золотые часы, висевшие на цепочке, и кольцо с большим бриллиантом, силе которого, вызывающего жадность, местное общественное мнение приписало убийство. Все это я положил в карман вместе с кошельком, запонками, документами и деньгами покойного. При осмотре пальто порвалось, обнажив массу банкнот между тканью и подкладкой: фактически, вся одежда была ими простегана. Там же был небольшой футляр для записок, содержащий необходимые бумаги для поездки в Квинсленд на корабле, отплывающем из Саутгемптона на прошлой неделе.

Эти находки показались мне настолько ценными, что я счел своим долгом попытаться доставить тело в ближайшее учреждение, которым, по моему мнению, мог быть Чидиок, деревня на Бридпорт-роуд, которую я видел на карте.

Теперь дул настоящий шторм, и волны с грохотом разбивались о берег, с громким визгом увлекая за собой гальку во время отлива. Дождь лил как из ведра, и усиление бури убедило меня в моем намерении унести тело с собой.

Я с некоторым трудом перекинул его через плечо, потому что при каждом усилии тряпки, уже порванные при извлечении бумажных денег, разлетались в клочья. Однако, в конце концов, я взвалил его себе на плечо лицевой стороной вниз и начал. Едва я успел сделать шаг, как, поддавшись порыву, который я не мог сдержать, я выронил его — или, скорее, бросил — на землю.

Мне показалось, что оно живое. Я определенно почувствовал движение. Когда все это грудой лежало на пляже, а проливной дождь заливал бледное лицо, мне стало стыдно за свой порыв, и, сделав еще одно усилие, я поднял его и начал снова.

Снова последовал тот же импульс, с той же причиной — тело казалось живым. На этот раз, однако, я был готов и держался, и через некоторое время идея развеялась.

Вскоре я подошел к месту, где берег был усеян грудой огромных валунов. Переход с одного камня на другой потряс меня и мою ношу, и когда я спрыгнул с последнего камня на гладкий песок, лежавший за ним, я почувствовал внезапное уменьшение веса. Когда моя ноша потеряла равновесие, я упал на песок вперемешку со своей ношей.

Старый Хогген разошелся посередине.

Как можно себе представить, я не заставил себя долго ждать. Осматривая место крушения, я увидел, к своему крайнему изумлению, несколько крупных крабов, выползающих из тела. Это, таким образом, объясняло странное движение трупа. Мне пришло в голову, что присутствие этих рыб было неопровержимым доказательством того, что крабы действительно водятся между Бридпортом и Лайм-Реджисом, и, не без мысли о кузине Джемайме и моей свекрови, я поднял двух или трех и положил их в большой карман моего охотничьего пальто.

Затем я начал размышлять, должен ли я оставить ушедшего Хоггена там, где он был, или привести его сюда.

Некоторое время я взвешивал аргументы "за" и "против" и, наконец, решил взять его с собой, или это, или их, или как бы там ни назывались эти фрагменты. Это не было заманчивой задачей ни в каком аспекте, и мне стоило огромных усилий взяться за эту обязанность.

Я собрал вещи вместе, и они образовали странного вида кучу - восковые конечности, торчащие из мокрой кучи растрепанных тряпок. Затем я начал их поднимать. Взваливать тело на плечо было сравнительно легко, но теперь мне приходилось подбирать отдельные части и нести их целиком в руках и подмышками. Часто, проходя по Виктория-стрит, я смеялся, видя людей обоих полов, достойных, но лишенных организаторской силы и системы, выходящих из кооперативных магазинов с множеством упаковок, приобретенных без системы в различных отделах. Таким я сейчас себя ощущал. Что бы я ни делал, я не мог удержать все сразу, различные сегменты моего спутника. Как раз в тот момент, когда я осторожно держал останки старого Хоггена подмышками, я заметил на берегу кое-что из его одежды, и, пытаясь поднять их, я также потерял часть своей ноши. Что усугубляло ситуацию, так это то, что износ начал сказываться на личности покойного. Таким образом, пока я поднимал верхнюю секцию, от нижней отделилась рука, а от нижней - нога.

Однако, приложив неимоверное усилие, я собрал кусочки вместе и, подняв массу на руки, продолжил свой путь. Но теперь шторм бушевал в полную силу, и я видел, что должен поторопиться, иначе набегающие волны, с каждым мгновением подбирающиеся все ближе к утесам, отрезали бы меня. Сквозь слепящий дождь я видел перед собой мыс и знал, что если мне удастся однажды миновать его, я буду в относительной безопасности.

Поэтому я спешил дальше так быстро, как только мог, иногда теряя часть своей ноши, но никогда не будучи в состоянии дождаться, чтобы поднять ее. Если бы мои мысли и восклицания были записаны, они были бы примерно следующими:

- Вот и рука; повезло, что я снял кольцо.

- Половину пальто; хорошо, что я нашел банкноты.

- Вот и жилет; к счастью, у меня есть часы.

“Оторви от меня ногу! Я когда-нибудь верну его домой?”

- Еще одна нога.

“Рука исчезла”.

“Его могила будет длиной в милю”.

“Мы должны освятить берег, чтобы он мог лежать в освященной земле”.

“ Нижней части туловища тоже нет. Бедняга, теперь никто не сможет ударить его ниже пояса.

- И руки тоже нет; он не смог бы защититься, если бы они это сделали.

“ Убийство! Но он действует быстро.

— Вся одежда тоже исчезла - лучше бы я оставила его там, где он был.

“ Тьфу! Вот и туловище исчезло; теперь ничего не осталось, кроме головы.

“ Фу! В любом случае, мы были на волосок от гибели. Ничего, я позабочусь о твоей безопасности.

Я крепко вцепился в голову, которая теперь была моим единственным имуществом на трупе.

Удерживать его было очень трудно, потому что он был скользким, как стекло, и крепкое удержание ограничивало мои усилия, когда я перепрыгивал с камня на камень или мчался по волнам, которые теперь в своем стремительном движении достигали подножия утеса.

По крайней мере, сквозь слепящий дождь я увидел, что мыс открылся, и, стремительно преодолев накат большой волны, обогнул его и на мгновение остановился, чтобы перевести дух на широком берегу за ним.

Затем я некоторое время пытался собрать свои разбросанные способности, поскольку это была единственная часть вещей, разбросанных за последние полчаса, которую можно было собрать.

Я с сожалением осознал, что моя попытка провести обряд погребения тела Старого Хоггена была ошибочной. Все исчезло, кроме головы, которая лежала на песке и чьи глаза, казалось, действительно подмигивали мне, когда струйки пены оседали на глазах, растворяясь по мере того, как лопались пузырьки. Собственность, как я чувствовал, была в достаточной безопасности. Я сунул руку в карман охотничьей куртки, но тут же вытащил ее обратно с криком боли, потому что она была сильно поцарапана. Я совсем забыл о крабах.

Очень осторожно я достал одну из этих рыб и поднял ее лапками вверх, а она делала отчаянные попытки схватить меня своими когтями. Он действительно казался жадным, потому что пытался проглотить бриллиантовое кольцо, которое наполовину засунул в свой таинственный рот, прикрытый клапаном, похожим на тот, что закрывается на замке чемодана. Отсюда также выступала часть цепочки от часов. Я обнаружил, что негодяй на самом деле проглотил часы, и мне с некоторым трудом удалось отобрать у него и их, и кольцо. Я позаботился о том, чтобы положить ценное имущество в другой карман, где не было крабов.

Затем я поднял свою голову — или, скорее, голову старого Хоггена — и отправился в путь, неся последнюю реликвию подмышкой.

Буря начала стихать и утихла так же быстро, как и возникла, так что не успел я пройти и половины длинной песчаной полосы, лежавшей передо мной, как вместо бури наступил заметный штиль, а вместо слепящего дождя - почти невыносимая жара.

Я продолжал пробираться по песку и, наконец, увидел отверстие в утесе, которое, подойдя ближе, оказалось результатом небольшого ручья, пробившего глубокую расщелину в иссиня—черной земляной породе и, падая и кувыркаясь сверху, затерялось на пляже.

Вид здешнего песка показался мне несколько необычным. Его поверхность была гладкой и блестящей, с какими-то странными вмятинами тут и там. Она выглядела такой плоской и манящей после того, как я карабкался по камням и гальке и брел по глубокому песку, что я с радостью поспешил к ней — и сразу же начал тонуть.

По странной дрожи, пробежавшей по телу, я понял, что меня поглотили зыбучие пески.

Это было ужасное положение.

Я уже опустился на колени и знал, что, если не придет помощь, я совершенно потерян. В тот момент я бы приветствовала даже кузину Джемайму.

Несчастье таких людей, как она, в том, что они никогда не появляются в подходящее время — например, сейчас.

Но помощи ждать было неоткуда — с одной стороны простиралось море, где не было видно ни единого паруса, и волны, все еще сердитые после недавнего шторма, угрюмо набегали на берег, — с другой стороны тянулись темные утесы, а вдоль берега в обе стороны тянулась бесконечная песчаная пустошь.

Я попытался закричать, но страдание и ужас ситуации настолько овладели мной, что мой голос застрял у меня в горле, и я не мог издать ни звука. Я все еще держал голову старого Хоггена подмышкой. В моменты такой опасности разум быстро схватывает предоставленный шанс, и мне внезапно пришло в голову, что, если бы я смог закрепиться хотя бы на мгновение, мне все еще удалось бы выпутаться. Я был еще на краю зыбучих песков, и небольшой помощи было бы достаточно. Вместе с мыслью пришло и средство — голова старого Хоггена.

Скорее подумаешь, чем сделаешь.

Я положил голову на песок перед собой и, надавив на нее руками, почувствовал, что снимаю часть веса с ног. С усилием я поднял одну ногу и поставил ступню на голову, которая теперь на несколько дюймов погрузилась в предательский песок. Затем, надавив всем своим весом на эту ступню, я сделал огромное усилие и, оторвав застрявшую ступню, выпрыгнул на твердый песок, где поскользнулся, упал и несколько минут тяжело дышал от изнеможения.

Я был спасен, но голова старого Хоггена исчезла навсегда.

Затем я направился к утесу, осторожно ощупывая дорогу, пробуя каждое место, на которое должна опираться моя нога, прежде чем доверить ей свой вес. Я добрался до утеса и, опираясь на его твердое основание, миновал роковые зыбучие пески и продолжил свой путь к стабильному берегу за ними.

Я брел дальше, пока, наконец, не приблизился к нескольким домам, построенным в зеленой расщелине, откуда сквозь утесы в море впадал крошечный ручей, на берегах которого стояла прелестная деревушка Чидиок.

Здесь была станция береговой охраны с небольшим участком, огороженным веревочными перилами, где перед рядом аккуратных домиков возвышался флагшток.

Когда я приблизился, береговая охрана и полицейский бросились ко мне из-за сарая и схватили меня с обеих сторон, крепко прижимая с силой, которая, как мне показалось, была совершенно несоразмерна необходимости данного случая.

Инстинктивно сознавая свою невиновность, я боролся с ними.

“Отпустите меня!” Я закричал. “Отпустите меня - что вы имеете в виду? Отпустите меня, я говорю!”

— Перестаньте, только не это, - сказал полицейский.

Я все еще боролся.

“Лучше помолчите”, - сказал сотрудник береговой охраны! “Бесполезно сопротивляться”.

- Я не буду молчать! - закричал я, вырываясь еще отчаяннее, чем когда-либо.

Полицейский свирепо посмотрел на меня и так дернул мой шейный платок, что я чуть не задохнулся. “Вот что я тебе скажу, - сурово сказал он, - если ты еще будешь сопротивляться, я тресну тебя дубинкой по голове”.

Я больше не сопротивлялся.

“А теперь, - сказал он, - помните, что я предупреждаю вас: все, что вы скажете или сделаете, впоследствии будет использовано в качестве улики против вас”.

Я подумал, что сейчас лучше всего проводить политику примирения, поэтому со всей возможной сердечностью сказал:

“ Мой добрый друг, вы действительно совершаете ошибку. Почему вы меня хватаете, я не знаю.

- Мы знаем, - перебил он с натянутым смехом, - и если ты говоришь, что не знаешь, тогда ты лжец!

Я почувствовал, что задыхаюсь от гнева. Быть схваченным - это достаточно плохо, но когда добавляется дополнительное оскорбление, заключающееся в том, что меня называют лжецом, гнев, безусловно, можно простить. Услышав оскорбление, моим порывом было вырваться и ударить мужчину, но он понял мое намерение и обнял меня крепче.

“Берегите себя!” - сказал он, поднимая свою дубинку.

Я позаботился.

“Я спрашиваю вас официально, - сказал я со всем своим достоинством, - на каком основании вы так обращаетесь со мной?”

“На основании этого постановления!” он ответил, подняв свою дубинку, и снова рассмеялся своим резким, раздражающим кашлем. Он игриво покрутил своей дубинкой, словно желая внушить мне ощущение своего мастерства в ее использовании.

Затем он достал пару наручников, которые были надеты на меня. Я боролась очень упорно, но двое мужчин были мне не по зубам, и мне пришлось уступить.

Затем он начал меня обыскивать. Сначала он запустил руку в карман моей охотничьей куртки и вытащил часы с цепочкой. Он смотрел на это с ликованием.

- Это часы старины Хоггена, - сказал я.

“Я знаю, что это так”, - ответил он, одновременно вытаскивая блокнот и записывая мои слова. Затем он достал кольцо с бриллиантом и кошелек.

- И это тоже, - сказал я, - и это!

Он снова записал мои слова — на этот раз молча. Затем снова сунул руку и вытащил ее, сказав:

“Только мокрая бумага!”

Затем он сунул руку в другой карман, но тут же снова вытащил ее — на этот раз не молча.

“ Будь оно проклято! Что это?

Я улыбнулся, когда он с большой осторожностью вытащил краба из кармана. Дойдя до этого места, он продолжил:

- Итак, молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание?

В течение последних нескольких минут очень неприятная мысль в моей голове разрасталась до колоссальных размеров. Это было доказательством того, что меня арестовывали за убийство старого Хоггена, и здесь я был арестован, когда владел его собственностью, но без свидетелей, которые могли бы доказать мою невиновность, и без следов самого пропавшего человека, которые подтверждали бы мой рассказ. Я начал немного пугаться результата.

“ То, что я должен вам сказать, очень странно, ” сказал я. - Сегодня рано утром я вышел из “Чармута”, чтобы прогуляться в Бридпорт за крабами для моей тещи.

- Да у вас же с собой крабы, - сказал полицейский.

- Они у меня на берегу, - сказал я, указывая на запад.

“ Ну же! Убери это! - сказал полицейский. “ Здесь это не отмоется. На берегу между Бридпортом и Лаймом не водится ни одного краба.

“Во всяком случае, это правда. Это знает каждый дурак!” - добавил представитель береговой охраны.

Я продолжал:

“ Я нашел тело старого Хоггена, плавающее в воде. Я пытался перенести его сюда, но разразился шторм, и я сделал все, что мог, чтобы спастись. Кроме того, все тело кажется разорванным на куски, и наконец...

“Отличная история!” - сказал полицейский. “Но если она развалилась на куски, почему вы не захватили ее с собой?”

- Я попробовал несколько штук, но они развалились на кусочки.

“Голова не умерла”, - сказал он. “Почему ты ее не принес? А?”

“Я действительно принес его, - сказал я, - но попал в зыбучие пески, и он потерялся”.

Вмешалась береговая охрана.

“ Говорят, на всем этом побережье есть только один кусочек зыбучих песков, потому что я сам его никогда не видел. Да ведь, живой человек, это проявляется не раз за двадцать лет.

- А крабы? - спросил полицейский.

-Они были в теле старого Хоггена!

- И что вы с ними делали? - спросил я.

- Я несла их своей свекрови.

“О, грязный негодяй!” - воскликнул сотрудник береговой охраны.

- Вы пронесли их через зыбучие пески? - спросил полицейский.

“Я так и сделал, - сказал я, - а когда вышел, то обнаружил, что здоровяк съел часы и пытается проглотить кольцо”.

Полицейский и береговая охрана грубо схватили меня, причем последний сказал:

“ Давай, уведи его. Он самый упитанный лжец, которого я когда-либо видел.

- Давайте сначала закончим обыск, - сказал полицейский, возобновляя свои поиски.

Мысль о том, что я нахожусь в действительно подозрительном положении, теперь начала причинять мне сильнейший дискомфорт. “Моя бедная жена! Моя бедная жена!” Я продолжал говорить себе.

Полицейский в порыве рвения снова сунул руки в карманы с крабами и с воплем вытащил их. Затем он вытащил самого большого краба, у которого, кстати, как это иногда бывает, одна клешня была намного больше другой. Левая клешня была больше. Он выбросил краба на берег и уже собирался растоптать его, когда береговая охрана положила его обратно, сказав:

“ Эй, там, приятель. Крабов здесь не так много, чтобы мы ходили по ним пешком. Здесь, между Бридпортом и Лаймом, их нет.

Полицейский продолжил обыск. Он достал из другого кармана пачку мокрых бумаг и записок, бросил их на землю и продолжил рыться в глубинах карманов. Береговая охрана, очевидно, была чем-то поражена, потому что он наклонился, взглянул на бумаги, перевернул их и с громким криком упал рядом с ними на колени. Затем взволнованным шепотом он позвал:

“ Посмотри сюда! Приятель, посмотри сюда! Это все деньги. Это тысячи фунтов.

Констебль тоже опустился рядом с газетами, и на протяжении всей мессы двое мужчин смотрели друг на друга с взволнованными лицами.

“Позаботьтесь об этом, берегите себя!” — сказал полицейский.

- Еще бы! - коротко ответил тот.

“Какая удача!”

Двое мужчин украдкой посмотрели друг на друга, потом на меня, и я почему-то почувствовал, что у них есть какой-то общий мерзкий инстинкт, из-за которого они чувствовали, что я стою у них на пути. Поэтому я оставался настолько пассивным, насколько мог.

Двое мужчин посмотрели на бумаги. Сказал представитель береговой охраны:

- А где остальные вещи? - спросил я.

- Вот! - сказал полицейский, хлопнув себя по карману.

- Лучше собрать их все вместе.

“ Вовсе нет. Со мной они в полной безопасности.

Двое мужчин посмотрели друг на друга и, казалось, поняли друг друга, потому что полицейский, не говоря ни слова, достал из кармана часы, кольцо и кошелек и положил их на берег.

Оба мужчины жадно разглядывали стоянку. Внезапно полицейский оглянулся и побежал по пляжу, как маньяк, крича: “Задержите вора! Задержите вора!” У самой кромки воды он остановился и поднял краба, который пытался сбежать. Он принес его обратно и положил на спину рядом с другими тварями. Подозрительно оглядев кучу, словно желая убедиться, что ничего не убрано, он сказал, погрозив крабу кулаком:

- Ты адское животное, ты, возможно, что-то украл. Акцент, с которым он произнес слово “вы”, очевидно, означал предостережение и подозрительность по отношению к береговой охране. Последняя восприняла это как таковое и сердито сказала:

“Убери это!”

Затем двое мужчин продолжили мой дальнейший обыск. Они забрали у меня все, что могло быть истолковано как ценное с помощью любых пыток жадности. Они распахнули часть моего пальто и вывернули подкладку.

Затем, отойдя, они немного пошептались и, вернувшись ко мне, связали мне ноги, засунули кляп в рот и отнесли меня за выступ скалы, где нас не мог увидеть ни один случайный прохожий. Затем они принесли сюда ценные вещи и, усевшись, начали подсчитывать стоимость партии.

Одну за другой они разворачивали банкноты и раскладывали их плашмя. На них были указаны все даты и номера, и, просматривая их, я почувствовал, что, исходя из этого факта, если они однажды будут потеряны, отследить их не будет никакой возможности. Они сложили золото в кучу вместе с часами и кольцом, а бумаги положили отдельно.

Там было огромное количество денег — в золоте всего около 70 фунтов, но в банкнотах около 37 300 фунтов.

Когда двое мужчин во всем разобрались, они посмотрели на меня таким взглядом, от которого у меня кровь застыла в жилах — потому что это означало убийство.

Они снова посмотрели друг на друга и, перешептываясь, отошли на некоторое расстояние.

Я частично повернулся на бок, чтобы наблюдать за ними. В этом не было никаких трудностей, и сам факт того, что это было так, усиливал мой страх, потому что я знал, что то, что они не боялись, что я буду записывать их движения, означало, что они приняли решение.

Им хватило короткого времени, и они снова повернулись ко мне. Однако, когда они подошли, зазвонил колокол старой церкви в Чидиоке. Было еще раннее утро, и колокол звал к заутрене.

Береговая охрана остановилась — в нем шевельнулось какое-то воспоминание, а вместе с ним пришло сомнение. Он немного помолчал и заговорил:

“Приятель”.

Полицейский понял намерение мерси по дрогнувшему тону и ответил так грубо, как только мог, быстро, почти угрожающе обернувшись.

-Нуину!-воскликнул

“ Приятель, нам обязательно его убивать? Не лучше ли, если он будет молчать и позволит нам уйти с деньгами? Никто этого не знает — зачем им вообще знать?”

“ Он не будет молчать, ” сказал другой. - Лучше перережь ему горло и закопай здесь, в песке.

Моряк посмотрел на меня, и, прочитав вопрос в его глазах, я ответил, насколько мог, своими:

“Я буду вести себя тихо!”

Было ясно как божий день, что моя жизнь зависела от альтернативы, поэтому я не колебался и не колебался.

Одним взглядом я усугубил уголовное преступление.

Несмотря на мое молчаливое согласие, между двумя мужчинами завязалась ожесточенная дискуссия — более опасным из них был тот, кто защищал мир.

Береговая охрана настаивала и доказывала, что бесполезно совершать убийство, когда желаемый конец застрахован. Полицейский упорно настаивал на том, что безопаснее было бы перерезать мне горло.

Для меня тоска была невыносимой. Все проступки в моей жизни встали передо мной, а также все причины, по которым жизнь должна быть дорога. Я глазами попросил матроса дать мне высказаться, и через некоторое время он вытащил кляп, предупредив меня, что, если я буду говорить громче шепота, мой первый слог должен стать последним.

Я шепотом привел только один аргумент.

“ Если ты убьешь меня, меня будут искать. Ты в большей безопасности, поскольку я обещаю не доносить на тебя.

Аргумент был убедительным и аргументированным, а здравая логика обычно так и делает. Итак, после ужасных угроз в случае нарушения мной своего обещания, они развязали мне ноги и сняли наручники.

Затем они отвели меня в эллинг на берегу, там почистили меня щеткой и удалили все следы путешествия или насилия. Затем они посадили меня в повозку, запряженную пони, которая стояла наготове у обочины дороги, ведущей в Чидиок, и отвезли в Чармут, высадив у моей собственной двери. Кстати, мы не встретили ни одного человека.

Последними словами, которые я услышал, были предостерегающий шепот полицейского:

“ Никто не видел ни тебя, ни нас. Возвращайся в свою постель и притворись, что тебя никуда не было”, - и они снова уехали.

Я последовал совету, скинул ботинки и прокрался наверх. Моя жена все еще спала, поэтому я разделся и лег в постель. Чтобы не разбудить ее, я притворился спящим и вскоре, несмотря на свое душевное волнение, тоже заснул.

* * * *

Меня разбудила моя жена, которая уже встала и оделась.

“ Огастес, тебе ужасно хочется спать сегодня утром. Уже больше десяти часов, и завтрак давно закончился. Кузина Джемайма не захотела ждать. Однако ваш завтрак должен быть горячим.

Я проснулся в полном сознании, но счел разумным изобразить тяжесть.

— Не бери в голову, я сейчас встану.

“ Но, моя дорогая, тебе пора вставать, иначе ты опоздаешь на автобус до Бридпорта. Помнишь, ты обещал раздобыть крабов для кузины Джемаймы!

“ Ох, побеспокойте кузину Джемайму. Для одного вечера о крабах было достаточно. Я сказал это, поддавшись внезапному порыву, и замолчал.

“ Ну, дорогая. Надеюсь, у тебя тоже не было несварения желудка. Кузина Джемайма говорит, что ей было очень плохо и, должно быть, это из-за того, что она ела свежий хлеб.

“В самом деле!” - сказал я, добавив про себя: “Я рад, что она тоже страдала, потому что именно из-за нее мне пришлось пройти через это ужасное испытание”.

Я встал и спустился вниз. Все было как обычно; и вскоре я начал думать, что, должно быть, мне это приснилось. Идея росла, и чем больше я размышлял над этим вопросом, тем более нереальным и сказочным все это казалось.

Однако, когда я заканчивал завтракать, вошел слуга и сказал, что у двери стоят двое мужчин, у которых есть крабы на продажу.

“ Отошлите их немедленно! - сердито крикнул я. - Я не хочу крабов.

Слуга ушел и вскоре вернулся со словами: “Если позволите, сэр, они говорят, что надеются, что вы купите краба; у них есть краб, которого поймали между Бридпортом и Лаймом”.

Это заявление несколько ошеломило меня, поскольку я почувствовал нечто вроде страха при мысли о том, что мои недавние противники пришли разыскивать меня. Я сказал слуге, что займусь этим делом, и сам направился к двери. Там стояли двое мужчин, но они были совсем не похожи на остальных. Береговая охрана была невысоким мужчиной с большой бородой, а полицейский - крупным мужчиной, гладко выбритым. Из этих двоих один был крупным, а другой маленьким, но у крупного мужчины была густая борода, а маленький был чисто выбрит. Мне показалось, что оба мужчины посмотрели на меня очень пристально, поэтому я притворилась, что не замечаю ничего, кроме темы обмена, и сказала так беззаботно, как только могла:

- Ну, ребята, я слышал, у вас есть крабы на продажу; позвольте мне взглянуть на них.

Здоровяк ответил: “У нас остался только один. Вот он!” и, испытующе посмотрев на меня, он достал из корзины краба с большой левой клешней и маленькой правой. Я не смог сдержать удивления, которое не прошло незамеченным, поэтому решил, что лучше быть еще более беззаботным, и сказал:

“Нет, этого недостаточно. Думаю, мне это не нравится”.

Пока я говорил, к двери подошла моя жена, возвращаясь домой, а с ней моя свекровь и кузина Джемайма.

Мужчина их не заметил, но здоровяк сказал мне достаточно вежливо: ”

“ Хорошо, сэр. Это не имеет значения, но я подумал, что будет лучше показать это вам.

Когда он укладывал краба обратно в корзину, кузина Джемайма увидела его и быстро подошла.

“ Что это, Августус? Не краб, которого ты отсылаешь? Ты негодяй!” - последние слова были произнесены вполголоса.

Немного поторговавшись, она купила краба, которого, как ни странно, мужчина, казалось, не хотел ей продавать, и за которого я имел дополнительное удовольствие заплатить.

Кузина Джемайма с триумфом отнесла краба на кухню, и мужчины отправились в Аксмут.

Когда я вернулся в гостиную, на меня напали со всех сторон. Кузина Джемайма, вся в слезах, сказала, что я вел себя как скотина — что я отсылал единственного виденного за несколько дней краба только для того, чтобы досадить и разочаровать ее.

Моя свекровь предположила, что я сделал это потому, что хотел съездить в Бридпорт, где незаметно мог бы поиграть в бильярд и напиться, если не встречу какое-нибудь “существо”. Ее дочь в некоторой степени разделяла ее чувства, особенно последнее.

Я придерживался строго негативной позиции.

* * * *

В течение дня к чаю пришла жена священника, Джордж Эдвард Энси - ее муж был мировым судьей и, как постоянный житель, был практически мировым судьей в этом месте. В ходе разговора она заметила, что Джордж Эдвард был очень расстроен и встревожен утром. Что на его рассмотрении были два случая неподчинения. Это был сотрудник береговой охраны, который оскорбил своего старшего лодочника на глазах у других мужчин и который, получив суровое порицание, тут же уволился и уже покинул деревню. Другим был полицейский, который отказался выходить на дежурство и, соответственно, был в срочном порядке уволен. Мистер Энси сожалел о его отъезде, поскольку на него смотрели как на самого надежного и деятельного офицера в округе.

Когда мне стали известны эти незначительные факты, я почувствовал себя более чем когда-либо в замешательстве, поскольку их сочетание и то, как точно они вписывались в историю того утра, казалось неопровержимым доказательством того, что все это не было сном.

* * * *

Перед ужином я пошел прогуляться. Когда я выходил, моя жена сказала:

“ Будь дома вовремя, Гас. На ужин крабы, а кузина Джемайма собирается одеваться сама...

Прогулка по пляжу пошла мне на пользу, поскольку остудила мозги, и в более спокойной атмосфере вечера я снова начал верить, что весь эпизод с обнаружением старого Хоггена был сном — кошмаром.

Я вернулась домой в более приподнятом настроении и, чувствуя себя в безопасности и не подверженной страху, была добра даже к кузине Джемайме и терпима к ее слабостям.

На самом пороге моего дома мое благое решение подверглось испытанию.

На стуле в холле сидела кузина Джемайма, ожидая моего прихода, - само воплощение мрачного, агрессивного недовольства. Когда я вошел, она шмыгнула носом — я увидел, что что-то не так, и ничего не сказал. Она последовала за мной в столовую, где после только что поданного ужина сидели моя жена и ее мать.

“Я сказал, что мы не будем ждать вас ни минуты после того, как проведем себя хорошо”, - сказал последний.

- Что теперь? - спросил я.

“В самом деле, что случилось?” — это с возмущенным сарказмом. “Хороший джентльменский трюк, чтобы сыграть с двумя дамами, у которых плохой аппетит”.

“О-о-о, - сказал я с тем, что, безусловно, должно было быть максимально саркастичным, произнесенным самым изысканным образом, - тогда вы намекаете на то, что я сделал в письме”.

“ Письмом? Конечно, нет! О чем ты говоришь?

“ Вы сказали, что я сыграл шутку с двумя дамами, у которых был плохой аппетит, и я предполагаю, что сделал это письмом. Не понимаете? Этот ”кто-то", должно быть, находится на большом расстоянии от этого места, потому что я не знаю здесь никого, кто соответствовал бы описанию.

“Ты скотина!” - прокомментировала кузина Джемайма, в то время как моя свекровь ничего не сказала, но сердито посмотрела на свою дочь, которая улыбнулась.

Я сел и попытался сделать разговор немного приятнее.

“Ну же, мама, - сказал я, - расскажи мне, что я сделал и для чего все это”.

- Краб, - сказала кузина Джемайма тоном одновременно замогильным и истеричным.

“Ну, и что на счет этого?”

- Ты сделал это нарочно.

“ Что я сделал? Я весь в удивлении.

Тут вмешалась моя жена.

— Дело в том, дорогая, что краб был подделкой, и мама с кузиной Джемаймой, видя, что ты разговариваешь с мужчинами, вообразили, что ты все это придумала ради шутки - что на самом деле это было то, что ты называешь “растением”.

“ Моя дорогая, я ничуть не ближе к истине, чем был. Каким образом краб оказался мошенником?

“ Ну, видите ли, в этом было что-то очень странное. Оно было совсем свежим, вы знаете, и все такое, но его вскрыли и порезали ножами на мелкие кусочки, а затем положили обратно, как будто кто-то его обыскивал ”.

Вот ошеломляющее доказательство того, что мне это не приснилось. У меня перехватило дыхание, и я почувствовал, что побелел.

Три женщины замечают перемену.

- Тебе плохо, дорогой? - спросила моя жена.

- Вполне может быть, - сказала ее мать.

- Так ему и надо! - сказала кузина Джемайма.

Я мгновенно пришел в себя и рассмеялся так хорошо, как только мог.

“ Ты сборище глупцов, и я ничего об этом не знаю. Ведь это вы, кузина Джемайма, купили краба.

Через некоторое время разговор перешел на другие темы. Теперь меня охватили самые невероятные сомнения. Было ли все мое приключение сном, или нет?

Я не могу сказать.

* * * *

Примерно через три месяца после нашего возвращения в город мы прочитали в "Новостях Южного Дорсета", которые нам регулярно присылали наши приморские друзья, следующий абзац:

ТАЙНА МИСТЕРА ХОГГЕНА

“Странная тайна, связанная с покойным мистером Джейбезом Хоггеном — миллионером из Чармута, — чье исчезновение вызвало пожар в Дорсете и соседних графствах, наконец-то прояснена. Наши читатели, конечно, помнят исчезновение в начале августа прошлого года мистера Хоггена, чье богатство и эксцентричность были плодотворными темами для разговоров не только в тихой деревушке Чармут, на его родине, но и по всей соседней стране. Лайм, с одной стороны, и Бридпорт, с другой, а также внутренние города Аксминстер и Чард были хорошо знакомы с именем богатого эксцентрика. Мистер Хогген был очень замкнутым и необщительным, и так получилось, что, когда стало известно о его исчезновении, ни один человек не мог даже догадаться о каких-либо мотивах или причине такого факта. Никто не пользовался его доверием. Какое-то время все предполагали, что он был убит из-за своего предполагаемого богатства, и подозрение со стороны полиции было необоснованно обращено к некоторым летним гостям нашего приятного побережья Дорсета. Наш современник, "Бридпорт Бэннер", с той вопиющей безвкусицей, которая, наряду с лживостью, характеризует его высказывания, предположил — если мы правильно помним, непристойный визг, донесшийся до наших ушей от какого-то пьяного консерватора, пропитанного непристойной ложью какого-то ничтожного собрания true blue (?) — поскольку мы не читаем газетенку, - что, возможно, мистер Хогген на старости лет осознал ошибочность своего пути и, охваченный раскаянием за свою приверженность принципам либерализма, покончил жизнь самоубийством. Время, как это всегда бывает, опровергло столь ничтожные нападки на благородных мертвецов. Выяснилось, что мистер Хогген взял билет от имени Смита до Квинсленда на "Тамар Индиан", отплывавшем из Саутгемптона 26 августа. Мы вправе предположить, что бедный джентльмен, подавленный духом упадка, который позволяет таким мерзким тряпкам, как Консервативные органы, процветать на этой некогда чистой почве, и стремящийся к более чистой атмосфере, где нет загрязнения атмосферы, вызванного консерватизмом, в печали покинул свой родной берег. На борту его узнал уроженец Чармута — некто Майлз Редди, стюард на "Тамар Индиан". Похоже, что он был сильно расстроен этим признанием. На следующий вечер, когда прозвучал сигнал к тушению корабельных огней, послышался всплеск и раздался ужасный крик ‘Человек за бортом’. Были предприняты все усилия, чтобы спасти жизнь человека, чья голова несколько минут подпрыгивала в пене, отмечавшей путь могучего судна. Но безуспешно. Он так и не поднялся, и судно было вынуждено следовать своим курсом. Опрос экипажа и пассажиров показал, что пропавшим человеком был Джабез Смит, или, правильнее сказать, Джабез Хогген. Позиция капитана и офицеров судна, а также нескольких главных пассажиров относительно произошедших событий была зарегистрирована в Квинсленде, и мы спешим ознакомить наших читателей с фактами, только что полученными по почте ”.

Прошло немного времени, и примерно через два месяца в том же издании появился следующий абзац:

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ ДВУХ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫХ МУЖЧИН.

“Австралийская почта только что привезла из Виктории подробности, насколько они известны, прискорбно трагического романа, касающегося двух покойных жителей Чармута. Оказывается, эти двое мужчин, еще несколько месяцев назад хорошо известные в нашей приятной деревушке в Дорсете, один из которых был полицейским, а другой - береговым охранником, совсем недавно прибыли в Мельбурн. Сначала они, казалось, не имели большого значения, но вскоре им улыбнулась удача — увы! — роковая для них. После непродолжительного отсутствия, предположительно на северных золотых приисках, они, очевидно, совершили несколько удивительно удачных открытий золотых кладовых, поскольку по возвращении они совершили такие покупки земли и домов, которые свидетельствовали о том, что в то время они, должно быть, обладали огромным состоянием. Внезапно они по какой-то неизвестной причине поссорились, снова продали свое имущество и вместе исчезли в глубинке страны. Несколько дней спустя тела, сильно изуродованные, были обнаружены среди обугленных руин заброшенного лагеря. Они либо подрались и убили друг друга, либо были убиты. Пожар в лагере распространился и частично поглотил тела, так что ничего определенного установить было невозможно. В этой романтической истории мы можем прочитать, как мы бежим от тщеславия богатства”.

Когда я прочитал этот абзац, я почувствовал облегчение, потому что это была уверенность в том, что мне ничего не приснилось.

* * * *

Однажды вечером, много лет спустя, я рассказал всю историю своей жене, ее матери и кузине Джемайме.

Моя жена подошла, обняла меня и прошептала:

— Огастес, дорогой, возможно, тебе это приснилось — я надеюсь на это; но, слава Богу, мы пощадили тебя!

Моя свекровь сказала:

“ Я думаю, тебе, возможно, удалось бы сохранить часть денег, но в таких вещах ты никогда не поступаешь так, как следовало бы. Во всяком случае, вы могли бы рассказать нам об этом раньше, но я полагаю, вам так много приходится скрывать, что подобные вещи теряются среди них.

Кузина Джемайма, немного нахмурившись и поджав губы, словно раздумывая, сказала, шмыгнув носом:

“Я верю, что все это ложь!”

“ Моя дорогая кузина Джемайма! - возмутилась я.

“Чтож! Предположим, что это не так, ” резко ответила она, “ во всяком случае, вы вытащили крабов из тела старого Хоггена и принесли их сюда — нет, вы их сюда не приносили, но вы позволили мне купить их — чтобы съесть! Тьфу!! Ты скотина!!!”

Я все еще сомневаюсь насчет всего этого дела.

Это был сон?

Я не знаю! OceanofPDF.com