# Мегапакет Бьорнстьерне Бьорнсона (R): 159 классических произведений Бьорнстьерне Бьорнсона

Бьорнстьерн Бьорнсон

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ MEGAPACK

ОТЕЦ

ВОЛОСЫ АВЕССАЛОМА

АРНЕ: Очерк норвежской сельской жизни

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА И ЦЕРКОВНЫЙ ДВОР

ТРОН

ОПАСНОЕ УХАЖИВАНИЕ

ОХОТНИК НА МЕДВЕДЯ

ОТЕЦ

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

СВАДЕБНЫЙ МАРШ

ОДНАЖДЫ

КАПИТАН МАНСАНА

МАТЕРИНСКИЕ РУКИ

СЧАСТЛИВЫЙ МАЛЬЧИК

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 1)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 2)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 3)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 4)

ПО-БОЖЬИ (часть 1)

ПО-БОЖЬИ (часть 2)

ПО-БОЖЬИ (часть 3)

МАГНХИЛЬД

ПЫЛЬ

МЭРИ (часть 1)

МЭРИ (часть 2)

ОВИНД

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

ОТЕЦ

ДЕВУШКА-РЫБАК

ВВЕДЕНИЕ К КОМЕДИЯМ Р. Фаркуарсона Шарпа

МОЛОДОЖЕНЫ

ЛЕОНАРДА

ПЕРЧАТКА

"ВВЕДЕНИЕ К ДРАМАМ" Р. Фаркуарсона Шарпа

РЕДАКТОР

БАНКРОТ

КОРОЛЬ

БЬЕРНСОН КАК ПОЭТ-ЛИРИК, автор Артур Хаббелл Палмер

ПЕСНЯ СИННОВЫ

ЗАЯЦ И ЛИСА

НИЛЬС ФИНН

ПЕСНЯ ДЕВ

ГОЛУБЬ

ПЕСНЯ МАТЕРИ

ЯГНЕНОЧЕК МОЙ

БАЛЛАДА О ПОРТНОМ НИЛЬСЕ

ВЕНЕВИЛЬ

НАД ВЫСОКИМИ ГОРАМИ

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

ИНГЕРИД СЛЕТТЕН

ДЕРЕВО

МЕЛОДИЯ

НАША СТРАНА

ПЕСНЯ ДЛЯ НОРВЕГИИ

ПРИЗЫВ

ВЕЧЕР

ПЕСНЯ МАРИТ

ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО

ПЕСНЯ ОЙВИНДА

ПЕСНЯ О ЛЮБВИ

ГОРНАЯ ПЕСНЯ

ОТВЕТ НОРВЕГИИ НА ВЫСТУПЛЕНИЯ В

JOHAN LUDVIG HEIBERG

ОКЕАН

ОДИНОКИЙ И РАСКАИВАЮЩИЙСЯ

ПРИНЦЕССА

С МОНТЕ - ПИНЧО

ЕСЛИ БЫ ТЫ ТОЛЬКО ЗНАЛ ЭТО

АНГЕЛЫ СНА

ДЕВУШКА НА БЕРЕГУ

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

ОЛАФ ТРЮГВАСОН

ВЗДОХ

КРЕСТНИКУ

БЕРГЛИОТ

МОЕЙ ЖЕНЕ

В ТЯЖЕЛЫЙ ЧАС

ПЕСНЯ КААРЕ

ПРЕДАНИЕ ИВАРА ИНГЕМУНДСОНА

МАГНУС СЛЕПОЙ

ГРЕХ, СМЕРТЬ

ФРИДА

BERGEN

П. А. МУНК

КОРОЛЬ ФРЕДЕРИК СЕДЬМОЙ

В ШВЕЦИЮ

НАШИ ПРЕДКИ

КОГДА НОРВЕГИЯ ОТКАЗАЛАСЬ ПОМОЧЬ

DANIEL SCHJÖTZ

К ДАННЕБРОГАМ

ТОСТ ЗА МУЖЧИН ЭЙДСВОЛДА

РАСА НОРРОНА

ГИМН ПУРИТАН

ОХОТНИЧЬЯ ПЕСНЯ

ПЕСНЯ ТЕЙЛОРА

ЛЕКТОР ТААСЕН

ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ По ШВЕЦИИ

СВИДАНИЕ

ПЕСНЯ ДЛЯ СТУДЕНЧЕСКОГО ХОРА

МИССИС ЛУИЗА БРАН

ЙОХАНУ ДАЛЮ, ПРОДАВЦУ КНИГ

СКУЛЬПТОРУ БОРХУ

ПРЯДИЛЬЩИК

БЕЛАЯ РОЗА И КРАСНАЯ РОЗА

МОЛОДОСТЬ

СВЕТЛОВОЛОСАЯ ДЕВУШКА

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

ДОБРОЕУТРО

МОЕ ОТЕЧЕСТВО

ВЫБОР

ПЕСНЯ НОРВЕЖСКИХ МОРЯКОВ

ХАЛЬФДАН КЬЕРУЛЬФ

ПРИВЕТСТВИЕ НОРВЕЖСКИХ СТУДЕНТОВ ПРОЦЕССИЕЙ

ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ЯРМАРКИ

ВПЕРЕД

ВСТРЕЧА

НОРВЕЖСКАЯ ПРИРОДА

Я ПРОХОДИЛ МИМО ДОМА

ТЕ, КТО СО МНОЙ

МОЕМУ ОТЦУ

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭРИКЕ ЛИ

НА МОГИЛЕ МАЙКЛА САРСА

ЙОХАНУ СВЕРДРУПУ

РЕБЕНОК В НАШЕЙ ДУШЕ

ОЛЕ ГАБРИЭЛЬ УЭЛАНД

ANTON MARTIN SCHWEIGAARD

АСМУНДУ ОЛАФСЕНУ ВИНЬЕ

ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ

СТАРЫЙ ХЕЛЬТБЕРГ

ДЛЯ РАНЕНЫХ

ВЫХОД На СУШУ

ГАНСУ ХРИСТИАНУ АНДЕРСЕНУ

ВОНЯТЬ

В СВЯЗИ СО СМЕРТЬЮ ЖЕНЫ

ГРОБ РЕГЕНТА А. РЕЙТАНА

ПЕСНЯ

О СМЕРТИ Н . Ф . С . ГРУНДТВИГА

ИЗ КАНТАТЫ ДЛЯ Н. Ф. С. ГРУНДТВИГА (1872)

НА БАНКЕТЕ В ЧЕСТЬ ПРОФЕССОРА ЛЮДВ. Кр. ДАА

У ГРОБА ХАНСТИНА

ПЕСНЯ, ПРИЗЫВАЮЩАЯ К СВОБОДЕ На СЕВЕРЕ

НА БАНКЕТЕ, УСТРОЕННОМ В ЧЕСТЬ ДЕПУТАЦИИ ШВЕДСКОГО РИКСДАГА ПО СЛУЧАЮ КОРОНАЦИИ, В ТРОНХЬЕМЕ, 17 июля 1873 г.

ОТКРЫТАЯ ВОДА!

ПЕСНЯ СВОБОДЫ

В МОЛДЕ

ЗА БО

СПИЧКИ ПРОИЗВОДСТВА HAMAR

ОНИ НАШЛИ ДРУГ ДРУГА

МИССИОНЕРУ СКРЕФСРУДУ В САНТАЛИСТАНЕ

POST FESTUM

РОМСДАЛЬ

HOLGER DRACHMANN

ВСТРЕЧА

ПОЭТ

ПСАЛМЫ

ВОПРОС И ОТВЕТ

ПОЕТСЯ ДЛЯ НОРВЕЖСКИХ СТРЕЛКОВ

МАРШ РАБОЧИХ

ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ БУДЕТ

МОЛОДЫЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, СИЛЬНЫЕ И КРЕПКИЕ

НОРВЕГИЯ, NORWAY

ХОЗЯИН Или РАБ

В ЛЕСУ

КОГДА НАСТУПИТ УТРО?

СЕМНАДЦАТОЕ МАЯ

FREDERIK HEGEL

НАШ ЯЗЫК

ПОЭТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ


OceanofPDF.com

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ MEGAPACK

ОТЕЦ

ВОЛОСЫ АВЕССАЛОМА

АРНЕ: Очерк норвежской сельской жизни

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА И ЦЕРКОВНЫЙ ДВОР

ТРОН

ОПАСНОЕ УХАЖИВАНИЕ

ОХОТНИК НА МЕДВЕДЯ

ОТЕЦ

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

СВАДЕБНЫЙ МАРШ

ОДНАЖДЫ

КАПИТАН МАНСАНА

МАТЕРИНСКИЕ РУКИ

СЧАСТЛИВЫЙ МАЛЬЧИК

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 1)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 2)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 3)

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 4)

ПО-БОЖЬИ (часть 1)

ПО-БОЖЬИ (часть 2)

ПО-БОЖЬИ (часть 3)

МАГНХИЛЬД

ПЫЛЬ

МЭРИ (часть 1)

МЭРИ (часть 2)

ОВИНД

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

ОТЕЦ

ДЕВУШКА-РЫБАК

ВВЕДЕНИЕ К КОМЕДИЯМ Р. Фаркуарсона Шарпа

МОЛОДОЖЕНЫ

ЛЕОНАРДА

ПЕРЧАТКА

"ВВЕДЕНИЕ К ДРАМАМ" Р. Фаркуарсона Шарпа

РЕДАКТОР

БАНКРОТ

КОРОЛЬ

БЬЕРНСОН КАК ПОЭТ-ЛИРИК, автор Артур Хаббелл Палмер

ПЕСНЯ СИННОВЫ

ЗАЯЦ И ЛИСА

НИЛЬС ФИНН

ПЕСНЯ ДЕВ

ГОЛУБЬ

ПЕСНЯ МАТЕРИ

ЯГНЕНОЧЕК МОЙ

БАЛЛАДА О ПОРТНОМ НИЛЬСЕ

ВЕНЕВИЛЬ

НАД ВЫСОКИМИ ГОРАМИ

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

ИНГЕРИД СЛЕТТЕН

ДЕРЕВО

МЕЛОДИЯ

НАША СТРАНА

ПЕСНЯ ДЛЯ НОРВЕГИИ

ПРИЗЫВ

ВЕЧЕР

ПЕСНЯ МАРИТ

ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО

ПЕСНЯ ОЙВИНДА

ПЕСНЯ О ЛЮБВИ

ГОРНАЯ ПЕСНЯ

ОТВЕТ НОРВЕГИИ НА ВЫСТУПЛЕНИЯ В

JOHAN LUDVIG HEIBERG

ОКЕАН

ОДИНОКИЙ И РАСКАИВАЮЩИЙСЯ

ПРИНЦЕССА

С МОНТЕ - ПИНЧО

ЕСЛИ БЫ ТЫ ТОЛЬКО ЗНАЛ ЭТО

АНГЕЛЫ СНА

ДЕВУШКА НА БЕРЕГУ

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

ОЛАФ ТРЮГВАСОН

ВЗДОХ

КРЕСТНИКУ

БЕРГЛИОТ

МОЕЙ ЖЕНЕ

В ТЯЖЕЛЫЙ ЧАС

ПЕСНЯ КААРЕ

ПРЕДАНИЕ ИВАРА ИНГЕМУНДСОНА

МАГНУС СЛЕПОЙ

ГРЕХ, СМЕРТЬ

ФРИДА

BERGEN

П. А. МУНК

КОРОЛЬ ФРЕДЕРИК СЕДЬМОЙ

В ШВЕЦИЮ

НАШИ ПРЕДКИ

КОГДА НОРВЕГИЯ ОТКАЗАЛАСЬ ПОМОЧЬ

DANIEL SCHJÖTZ

К ДАННЕБРОГАМ

ТОСТ ЗА МУЖЧИН ЭЙДСВОЛДА

РАСА НОРРОНА

ГИМН ПУРИТАН

ОХОТНИЧЬЯ ПЕСНЯ

ПЕСНЯ ТЕЙЛОРА

ЛЕКТОР ТААСЕН

ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ По ШВЕЦИИ

СВИДАНИЕ

ПЕСНЯ ДЛЯ СТУДЕНЧЕСКОГО ХОРА

МИССИС ЛУИЗА БРАН

ЙОХАНУ ДАЛЮ, ПРОДАВЦУ КНИГ

СКУЛЬПТОРУ БОРХУ

ПРЯДИЛЬЩИК

БЕЛАЯ РОЗА И КРАСНАЯ РОЗА

МОЛОДОСТЬ

СВЕТЛОВОЛОСАЯ ДЕВУШКА

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

ДОБРОЕУТРО

МОЕ ОТЕЧЕСТВО

ВЫБОР

ПЕСНЯ НОРВЕЖСКИХ МОРЯКОВ

ХАЛЬФДАН КЬЕРУЛЬФ

ПРИВЕТСТВИЕ НОРВЕЖСКИХ СТУДЕНТОВ ПРОЦЕССИЕЙ

ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ЯРМАРКИ

ВПЕРЕД

ВСТРЕЧА

НОРВЕЖСКАЯ ПРИРОДА

Я ПРОХОДИЛ МИМО ДОМА

ТЕ, КТО СО МНОЙ

МОЕМУ ОТЦУ

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭРИКЕ ЛИ

НА МОГИЛЕ МАЙКЛА САРСА

ЙОХАНУ СВЕРДРУПУ

РЕБЕНОК В НАШЕЙ ДУШЕ

ОЛЕ ГАБРИЭЛЬ УЭЛАНД

ANTON MARTIN SCHWEIGAARD

АСМУНДУ ОЛАФСЕНУ ВИНЬЕ

ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ

СТАРЫЙ ХЕЛЬТБЕРГ

ДЛЯ РАНЕНЫХ

ВЫХОД На СУШУ

ГАНСУ ХРИСТИАНУ АНДЕРСЕНУ

ВОНЯТЬ

В СВЯЗИ СО СМЕРТЬЮ ЖЕНЫ

ГРОБ РЕГЕНТА А. РЕЙТАНА

ПЕСНЯ

О СМЕРТИ Н . Ф . С . ГРУНДТВИГА

ИЗ КАНТАТЫ ДЛЯ Н. Ф. С. ГРУНДТВИГА (1872)

НА БАНКЕТЕ В ЧЕСТЬ ПРОФЕССОРА ЛЮДВ. Кр. ДАА

У ГРОБА ХАНСТИНА

ПЕСНЯ, ПРИЗЫВАЮЩАЯ К СВОБОДЕ На СЕВЕРЕ

НА БАНКЕТЕ, УСТРОЕННОМ В ЧЕСТЬ ДЕПУТАЦИИ ШВЕДСКОГО РИКСДАГА ПО СЛУЧАЮ КОРОНАЦИИ, В ТРОНХЬЕМЕ, 17 июля 1873 г.

ОТКРЫТАЯ ВОДА!

ПЕСНЯ СВОБОДЫ

В МОЛДЕ

ЗА БО

СПИЧКИ ПРОИЗВОДСТВА HAMAR

ОНИ НАШЛИ ДРУГ ДРУГА

МИССИОНЕРУ СКРЕФСРУДУ В САНТАЛИСТАНЕ

POST FESTUM

РОМСДАЛЬ

HOLGER DRACHMANN

ВСТРЕЧА

ПОЭТ

ПСАЛМЫ

ВОПРОС И ОТВЕТ

ПОЕТСЯ ДЛЯ НОРВЕЖСКИХ СТРЕЛКОВ

МАРШ РАБОЧИХ

ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ БУДЕТ

МОЛОДЫЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, СИЛЬНЫЕ И КРЕПКИЕ

НОРВЕГИЯ, NORWAY

ХОЗЯИН Или РАБ

В ЛЕСУ

КОГДА НАСТУПИТ УТРО?

СЕМНАДЦАТОЕ МАЯ

FREDERIK HEGEL

НАШ ЯЗЫК

ПОЭТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Bjørnstjerne Bjørnson

OceanofPDF.com

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Мегапакет Бьернстьерне Бьернсона защищен авторским правом (C) 2014 компании Wildside Press, LLC. Все права защищены.

OceanofPDF.com

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Бьернстьерне Мартиниус Бьернсон (8 декабря 1832 – 26 апреля 1910) - норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1903 года. Бьернсон считается одним из “Четырех великих” норвежских писателей — другими являются Хенрик Ибсен, Йонас Ли и Александр Килланд.

Детство и образование

Бьернсон родился на ферме Бьорган в Квикне, уединенной деревушке в районе Эстердален, примерно в шестидесяти милях к югу от Тронхейма. В 1837 году отец Бьернсона, который был пастором в Квикне, был переведен в приход Нессет, расположенный недалеко от Мольде в Ромсдале. Именно в этом живописном районе Бьернсон провел свое детство.

После нескольких лет учебы в соседнем городе Молде Бьернсон в возрасте 17 лет был отправлен в латинскую школу Хелтберга (Heltbergs Studentfabrikk) в Христиании для подготовки к поступлению в университет. Это была та же школа, в которой обучались Ибсен, Ли и Винье.

Бьернсон понял, что хочет развить свой поэтический талант (он писал стихи с одиннадцати лет). В 1852 году он поступил в Университет Осло и вскоре начал карьеру журналиста, сосредоточившись на критике драматургии.

Раннее производство

В 1857 году Бьернсон опубликовал "Синневе Сольбаккен", первый из своих крестьянских романов. В 1858 году за ним последовал Арне, в 1860 году - Эн Глэд Гут ("Счастливый мальчик"), а в 1868 году - Фискерджентен ("Девочки Фишер"). Это наиболее важные образцы его “бонде-фортеллингера”, или крестьянских сказок.

Бьернсону не терпелось, как он выразился, “создать новую сагу о крестьянине”, и он считал, что это должно быть сделано не просто в художественной прозе, но в национальных драмах или фольке-стиккере. Самой ранней из них была одноактная пьеса, поставленная в 12 веке, "Меллем Слагене" ("Между битвами"), написанная в 1855 году и поставленная в 1857 году. В то время на него особенно повлияло исследование Йенса Иммануэля Баггесена и Адама Готтлоба Эленшлегера во время визита в Копенгаген. За Меллемом Слагене последовали Халте-Хульда (Хромая Хульда) в 1858 году и Конг Сверре (король Сверре) в 1861 году. Его самой важной работой на сегодняшний день была поэтическая трилогия о Сигурде Слембе ("Сигурд плохой"), которую Бьернсон опубликовал в 1862 году.

Зрелый автор

В конце 1857 года Бьернсон был назначен директором театра в Бергене, этот пост он занимал в течение двух лет, когда вернулся в Христианию. С 1860 по 1863 год он много путешествовал по Европе. В начале 1865 года он взял на себя руководство театром Христиании и поставил свою популярную комедию "Де Нигифте" ("Новобрачные") и романтическую трагедию "Мария Стюарт в Шотландии". В 1870 году он опубликовал Стихи и песни и эпический цикл Арнлиот Геллин; последний том содержит оду Берглиот, один из лучших вкладов Бьернсона в лирическую поэзию.

Между 1864 и 1874 годами Бьернсон продемонстрировал ослабление интеллектуальных сил, весьма примечательное для человека его энергии; в основном он был занят политикой и своим бизнесом театрального менеджера. Это был период наиболее пламенной пропаганды Бьернсона как радикального агитатора. В 1871 году он начал дополнять свою журналистскую деятельность чтением лекций по всей Скандинавии.

С 1874 по 1876 год Бьернсон отсутствовал в Норвегии, и в покое добровольного изгнания к нему вернулось его воображение. Его новый уход в качестве драматического автора начался с "Падения" ("Банкротство") и "Редакции" ("Редактор") в 1874 году, социальных драм чрезвычайно современного и реалистичного актерского состава.

“Национальный поэт”

Бьернсон поселился в своем поместье Аулестад в Гаусдале. В 1877 году он опубликовал еще один роман, "Магнхильд", в котором его идеи по социальным вопросам рассматривались как находящиеся в состоянии брожения, и выразил свои республиканские настроения в полемической пьесе "Конген" ("Король"). В более позднем издании пьесы он поместил перед ней эссе об “Интеллектуальной свободе” в качестве дальнейшего объяснения своей позиции. Капитан Мансана (Captain Mansana), эпизод войны за независимость Италии, был написан в 1878 году.

Чрезвычайно стремясь добиться полного успеха на сцене, Бьернсон сосредоточил свои силы на драме общественной жизни "Леонарда" (1879), которая вызвала бурную полемику. Несколькими неделями позже была поставлена сатирическая пьеса "Det NYE System" ("Новая система"). Хотя эти пьесы второго периода творчества Бьернсона широко обсуждались, лишь немногие из них были финансово успешными.

Бьернсон поставил социальную драму "En Handske" ("Перчатка") в 1883 году, но не смог убедить ни одного менеджера поставить ее иначе, как в измененной форме. Осенью того же года Бьернсон опубликовал мистическую или символическую драму "Над Эвне" ("По ту сторону власти"), в которой с необычайной силой рассматриваются аномальные черты религиозного возбуждения; действие продолжалось до 1899 года, когда оно имело большой успех.

Политические интересы

С юности Бьернсон восхищался Хенриком Вергеландом и стал ярким представителем норвежского левого движения. В этом отношении он поддержал Ивара Аасена и объединил усилия в политической борьбе 1860-70-х годов. Когда в 1881 году должны были воздвигнуть великий памятник Хенрику Вергеланду, дело дошло до политической борьбы между левыми и правыми, и левое крыло одержало верх. Бьернсон произнес речь от имени Вергеланда, а также в честь конституции и фермеров.

Политические взгляды Бьернсона навлекли на него обвинение в государственной измене, и он на некоторое время укрылся в Германии, вернувшись в Норвегию в 1882 году. Убедившись, что театр для него практически закрыт, он вернулся к роману и опубликовал в 1884 году "Det flager i Byen og paa Havnen" (В городе и порту развеваются флаги), воплощающий его теории о наследственности и воспитании. В 1889 году он опубликовал другой длинный и еще более замечательный роман, Paa Guds veje ("На пути Божьем"), который в основном посвящен тем же проблемам. В том же году была опубликована комедия "Географи ог Керлигед" ("География и любовь"), которая имела успех.

В 1894 году был собран и опубликован ряд коротких рассказов более или менее дидактического характера, рассказывающих о поразительных моментах эмоционального переживания. Более поздними пьесами были политическая трагедия под названием "Пол Ланге о Торе Парсберге" (1898), вторая часть "Над Эвне" ("По ту сторону силы II") (1895), "Лаборемус" (1901), "По Сторхове" ("В Сторхове") (1902) и "Дагланнет" ("Ферма Дага") (1904). В 1899 году на открытии Национального театра Бьернсону устроили овацию, а его сага-драма о короле Сигурде Крестоносце была представлена на открытии Национального театра в Осло.

Предметом, который его очень интересовал, был вопрос о бондемале, принятии национального языка Норвегии, отличного от данско-норского (дано-норвежского), на котором до сих пор была написана большая часть норвежской литературы. На раннем этапе, до 1860 года, Бьернсон сам экспериментировал по крайней мере с одним коротким рассказом, написанным в ландсмоле. Интерес, однако, продлился недолго, и вскоре он вообще отказался от этого предприятия. Впоследствии он сожалел, что так и не почувствовал, что овладел этим языком. Сильный, а иногда и довольно узкий патриотизм Бьернсона не закрыл ему глаза на то, что он считал фатальной глупостью такого предложения, и его лекции и памфлеты против мальстрева в его крайней форме были очень эффективными. Его отношение к этому, должно быть, изменилось где-то после 1881 года, поскольку на тот момент он все еще выступал от имени фермеров. Хотя он, кажется, поддерживал Ивара Аасена и дружелюбно относился к фермерам (в крестьянских романах), позже он осудил это и заявил в 1899 году, что культивирование фермера ограничено: “Я могу провести черту на стене. Фермер может самосовершенствоваться до этого уровня, и не более”, - писал он в 1899 году.

Ходят слухи, что в какой-то момент он был оскорблен фермером и произнес это заявление в явном гневе. В 1881 году он рассказал о фермерской одежде Хенрика Вергеланда, и затем его мнение гласит, что эта одежда, которую носил Вергеланд, была “одной из самых влиятельных вещей” в инициировании национального праздника. Отношение Бьернсона к фермерам остается неоднозначным. Следует помнить, что его отец сам был сыном фермера. За последние двадцать лет своей жизни он написал сотни статей в крупнейших европейских газетах. Он выступал против французского правосудия в деле Дрейфуса и боролся за права детей в Словакии изучать свой родной язык. “Отрывать детей от их родного языка - все равно что отрывать их от материнской груди”, - писал он. Бьернсон написал во многих газетах о резне в Чернове под заголовком “Величайшая отрасль промышленности Венгрии”, которая якобы должна была “производить мадьяр”.

Последние годы

Бьернсон с самого начала Дела Дрейфуса был убежденным сторонником Альфреда Дрейфуса и, по словам современника, писал “статью за статьей в газеты и всячески заявлял о своей вере в его невиновность”.

Бьернсон был одним из первых членов Норвежского нобелевского комитета, присуждающего Нобелевскую премию мира, где он заседал с 1901 по 1906 год. В 1903 году он был удостоен Нобелевской премии по литературе.

Бьернсон сделал столько же, сколько и любой другой человек, чтобы пробудить норвежские националистические чувства, но в 1903 году, на грани разрыва между Норвегией и Швецией, он проповедовал норвежцам примирение и умеренность. Однако в 1905 году он в основном хранил молчание. Апокрифическая история гласит, что, когда Норвегия пыталась расторгнуть вынужденный союз со Швецией, Бьернсон отправил премьер-министру Норвегии телеграмму, в которой говорилось: “Сейчас самое время объединиться”. Министр ответил: “Сейчас самое время заткнуться”. На самом деле это была сатирическая иллюстрация, опубликованная в Викингене, но история стала настолько популярной, что Бьернсону пришлось отрицать это, заявив, что “Михельсен никогда не просил меня заткнуться; это не помогло бы, если бы он это сделал”.

Он умер 26 апреля 1910 года в Париже, где в течение нескольких лет проводил зимы, и был похоронен дома со всеми почестями. Норвежский корабль береговой обороны HNoMS Norge был отправлен, чтобы доставить его останки обратно на его родную землю.

—Джон Бетанкур

Издатель, Wildside Press LLC

www.wildsidepress.com

* * * *

За последние несколько лет наша серия электронных книжных антологий “Megapack” стала одним из самых популярных наших начинаний. (Возможно, помогает то, что мы иногда предлагаем их в качестве дополнения к нашему списку рассылки!) Нам постоянно задают вопрос: “Кто редактор?”

Мегапакеты (за исключением особо отмеченных) создаются группой. Все в Wildside работают над ними. Сюда входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, А.Э. Уоррен и многие авторы Wildside…которые часто предлагают включить истории (и не только свои собственные!)

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ KINDLE

В версиях наших Megapacks для Kindle используются активные оглавления для удобства навигации ... пожалуйста, найдите одно из них, прежде чем писать отзывы на Amazon с жалобами на отсутствие! (Иногда они приводятся в конце электронных книг, в зависимости от вашего читателя.)

ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ свою ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?

Знаете ли вы отличный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашей доске объявлений по адресу http://movies.ning.com/forum (здесь есть поле для комментариев прессы Wildside).

Примечание: мы рассматриваем только истории, которые уже были профессионально опубликованы. Это не рынок для новых работ.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, все же проскальзывает несколько опечаток. Мы периодически обновляем наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас есть текущая версия (или загрузите свежую копию, если она пролежала в вашей программе чтения электронных книг несколько месяцев). Возможно, он уже был обновлен.

Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Мы исправим ее для всех. Вы можете отправить электронное письмо издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользоваться досками объявлений выше.

OceanofPDF.com

СЕРИЯ MEGAPACK

ТАЙНА

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Мегапакет Чарли Чана*

Научно - детективный Мегапакет Крейга Кеннеди

Детективный Мегапакет

Мегапакет Отца Брауна

Девушка - детектив Мегапак

Мегапакет Жака Футреля

Таинственный Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Первый Таинственный Мегапакет

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет Фило Вэнса*

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Лотереи

Мегапакет Шерлока Холмса

Викторианский мистический Мегапакет

Мегапакет Уилки Коллинза

ОБЩИЙ ИНТЕРЕС

Приключенческий Мегапакет

Бейсбольный Мегапакет

Мегапакет Кошачьих историй

Мегапакет "Вторая кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Мегапакет "Третья Кошачья история"

Рождественский Мегапакет

Второй Рождественский Мегапакет

Сборник классических американских рассказов, том 1.

Мегапакет Классического Юмора

Мегапакет Собачьих историй

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет "История лошади"

Военный Мегапакет

Мегапакет "Морская история"

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ

Мегапакет Эдварда Беллами

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет Мюррея Лейнстера

Второй Мегапак Мюррея Лейнстера

Марсианский Мегапакет

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет "Криминального чтива "

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Даррелла Швейцера

Научно-фантастический мегапакет

Первый мегапакет научной фантастики

Второй научно - фантастический Мегапакет

Третий научно - фантастический Мегапакет

Четвертый научно - фантастический Мегапакет

Пятый научно - фантастический Мегапакет

Шестой научно - фантастический Мегапакет

Седьмой научно - фантастический Мегапакет

Восьмой Научно - фантастический Мегапакет

Мегапакет Роберта Шекли

Мегапакет в стиле Стимпанк

Мегапакет для путешествий во времени

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

Ужасы

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Второй Мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет Мифов Ктулху

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет "Истории о привидениях"

Второй мегапакет "Истории о привидениях"

Третий мегапакет "Истории о привидениях"

Мегапакет " Призраки и ужасы"

Мегапакет Ужасов

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Мегапакет М.Р. Джеймса

Жуткий Мегапакет

Второй Жуткий Мегапакет

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет для Мумий

Оккультный Детективный Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Вампирский Мегапакет

The Weird Fiction Megapack

Мегапакет Оборотней

ВЕСТЕРНЫ

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет бренда Max

Мегапакет "Буффало Билл "

Ковбойский Мегапакет

Мегапакет Зейна Грея

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

Западный Мегапак

Второй Западный Мегапак

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Приключенческий мегапакет для мальчиков

Дэн Картер, Мегапакет Cub Scout

Мегапакет "Кукольная история"

Мегапакет G.A. Henty

Мегапакет Девушек - Детективов

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Penny Parker

Мегапакет "Пиноккио "

The Rover Boys Megapack

Том Корбетт, Космический курсант Megapack

Мегапакет Тома Свифта

Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"

АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ

Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы

Мегапакет "Криминального чтива" Х. Бедфорда-Джонса

Мегапакет Эдварда Беллами

Мегапакет Б.М. Бауэра

Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона

Мегапакет Алджернона Блэквуда

Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда

Мегапакет бренда Max

Первый Мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапакет Фредрика Брауна

Мегапакет Уилки Коллинза

Мегапакет Рэя Каммингса

Мегапакет Ги де Мопассана

Мегапакет Филипа К. Дика

Мегапакет Erckmann-Chatrian

Мегапакет Жака Футреля

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта

Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Мегапакет Зейна Грея

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Дэшила Хэмметта

Мегапакет Си Джей Хендерсон

Мегапакет М.Р. Джеймса

Мегапакет Сельмы Лагерлеф

Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Второй Мегапакет Мюррея Лейнстера***

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапакет Джорджа Барра Маккатчена

Мегапакет Тэлбота Манди

Мегапакет Э. Несбита

Мегапакет Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет Мака Рейнольдса

Мегапакет Рафаэля Сабатини

Сакский Мегапакет

Мегапакет Даррелла Швейцера

Мегапакет Роберта Шекли

Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом

* Недоступно в Соединенных Штатах

** Недоступно в Европейском Союзе

*** Вышло из печати.

ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ВАМ ПОНРАВИТЬСЯ

“Великая книга чудес” лорда Дансени (ее следовало бы назвать "Мегапак Лорда Дансени")

Фантастическая книга "Уайлдсайд "

Научно - фантастическая книга " Уайлдсайд "

Вон там: Первая книга научно-фантастических рассказов, выпущенная издательством "Борго Пресс"

К звездам — И дальше! Вторая книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Однажды в будущем: Третья книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"

Детектив?— Первая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Другие детективы —Вторая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"

Рождество - это Рождество: рождественские тайны

OceanofPDF.com

ОТЕЦ

Человек, историю которого я здесь хочу рассказать, был самым богатым и влиятельным человеком в своем приходе; его звали Торд Овераас. Однажды он появился в кабинете священника, высокий и серьезный.

“У меня родился сын, - сказал он, - и я хочу представить его на крещение”.

- Как его будут звать? - спросил я.

“Финн, в честь моего отца”.

- А спонсоры? - спросил я.

О них упоминали, и они оказались лучшими родственниками Торда в приходе.

- Есть что-нибудь еще? - спросил священник и поднял глаза.

Крестьянин немного поколебался.

“Я бы очень хотел, чтобы он крестился сам”, - сказал он наконец.

-То есть в будний день?

- В следующую субботу, в двенадцать часов дня.

- Есть что-нибудь еще? - спросил священник.

- Больше ничего нет. - и крестьянин покрутил шапкой, как будто собирался уходить.

Затем священник поднялся. “Однако есть еще кое-что”, - сказал он и, подойдя к Торду, взял его за руку и серьезно посмотрел ему в глаза. “Дай Бог, чтобы этот ребенок стал для тебя благословением!”

Однажды, шестнадцать лет спустя, Торд снова стоял в кабинете священника.

- В самом деле, ты удивительно хорошо сохранил свой возраст, Торд, - сказал священник, ибо не заметил в этом человеке никаких изменений.

“Это потому, что у меня нет проблем”, - ответил Торд.

На это священник ничего не ответил, но через некоторое время спросил: “Чему ты радуешься сегодня вечером?”

- Я пришел сегодня вечером по поводу моего сына, конфирмация которого состоится завтра.

“Он смышленый мальчик”.

- Я не хотел платить священнику, пока не узнаю, какой номер будет у мальчика, когда он завтра займет свое место в церкви.

“Он будет стоять номером один".

- Так я слышал; и вот вам десять долларов для священника.

- Я могу еще что-нибудь для вас сделать? - спросил священник, не сводя глаз с Торда.

- Больше ничего нет.

Торд вышел.

Прошло еще восемь лет, и вот однажды за дверью кабинета священника послышался шум, потому что приближалось множество мужчин, и во главе их был Торд, который вошел первым.

Священник поднял голову и узнал его.

- Сегодня вечером ты пришел в хорошем настроении, Торд.

- Я здесь, чтобы попросить опубликовать объявление о помолвке моего сына; он собирается жениться на Карен Сторлиден, дочери Гудмунда, который стоит здесь рядом со мной.

- Да ведь это самая богатая девушка в приходе.

- Так говорят, - ответил крестьянин, приглаживая рукой волосы.

Священник некоторое время сидел, словно в глубокой задумчивости, затем занес имена в свою книгу, не делая никаких комментариев, а мужчины поставили под ними свои подписи. Торд положил на стол три доллара.

“Один - это все, что у меня должно быть”, - сказал священник.

“Я это очень хорошо знаю, но он мой единственный ребенок, и я хочу сделать это красиво”.

Священник взял деньги.

- Торд, ты уже в третий раз приходишь сюда из-за своего сына.

- Но теперь я с ним покончил, - сказал Торд и, сложив бумажник, попрощался и ушел.

Мужчины медленно последовали за ним.

Две недели спустя, одним тихим днем, отец и сын плыли на веслах по озеру в Сторлиден, чтобы подготовиться к свадьбе.

“Эта планка ненадежна”, - сказал сын и встал, чтобы поправить сиденье, на котором он сидел.

В тот же миг доска, на которой он стоял, выскользнула из-под него; он раскинул руки, вскрикнул и упал за борт.

- Берись за весло! - крикнул отец, вскакивая на ноги и протягивая весло.

Но когда сын предпринял пару попыток, он одеревенел.

“Подожди минутку!” - воскликнул отец и начал клясться своему сыну.

Затем сын перевернулся на спину, бросил на отца долгий взгляд и утонул.

Торд едва мог в это поверить; он неподвижно держал лодку и смотрел на то место, где затонул его сын, как будто тот непременно должен был снова всплыть на поверхность. Поднялось несколько пузырьков, потом еще несколько, и, наконец, один большой лопнул; и озеро снова стало гладким и ярким, как зеркало.

В течение трех дней и трех ночей люди видели, как отец греб круг за кругом, не принимая ни пищи, ни сна; он бороздил озеро в поисках тела своего сына. И к утру третьего дня он нашел его и отнес на руках через холмы в свой сад.

Возможно, прошло около года с того дня, когда священник поздним осенним вечером услышал, как кто-то в коридоре за дверью осторожно пытается нащупать задвижку. Священник открыл дверь, и вошел высокий худощавый мужчина со сгорбленной фигурой и седыми волосами. Священник долго смотрел на него, прежде чем узнал. Это был Торд.

- Ты так поздно гуляешь? - спросил священник и остановился перед ним.

“ Ах, да! уже поздно, - сказал Торд и сел.

Священник тоже сел, словно ожидая. Последовало долгое, очень долгое молчание. Наконец Торд сказал:

“У меня есть кое-что с собой, что я хотел бы раздать бедным; я хочу, чтобы это было передано в наследство от имени моего сына”.

Он встал, положил на стол немного денег и снова сел. Священник пересчитал их.

“Это большие деньги”, - сказал он.

“ Это вдвое дешевле моего гарда. Я продал его сегодня.

Священник долго сидел молча. Наконец он спросил, но мягко:

- Что ты теперь предлагаешь делать, Торд?

- Кое-что получше.

Они посидели так некоторое время: Торд с опущенными глазами, священник, не сводивший глаз с Торда. Наконец священник медленно и тихо произнес:

- Я думаю, что твой сын наконец-то принес тебе истинное благословение.

- Да, я и сам так думаю, - сказал Торд, поднимая глаза, и две крупные слезы медленно скатились по его щекам.

OceanofPDF.com

ВОЛОСЫ АВЕССАЛОМА

ГЛАВА 1

Харальду Каасу было шестьдесят.

Он отказался от своей свободной, некритичной холостяцкой жизни; летом его яхту больше не видели у берегов; его поездки в Англию и на юг прекратились; более того, его редко можно было встретить даже в его клубе в Христиании. Его гигантская фигура никогда не появлялась в дверных проемах; он терпел неудачу.

Он всегда был кривоногим, но этот недостаток усилился; его геркулесова спина округлилась, и он немного сутулился. Его лоб, всегда самый широкий — ничья другая шляпа ему бы не подошла, — теперь стал одним из самых высоких, то есть он потерял все волосы, за исключением растрепанных прядей над каждым ухом и тонкой челки сзади. Кроме того, у него начали выпадать зубы, которые были крепкими, хотя и маленькими, и почернели от табака; и теперь вместо “черт возьми, возьми это” он сказал “черт возьми, возьми это”.

Он всегда держал руки полузакрытыми, как будто хватался за что-то; теперь они одеревенели так, что он никогда не мог раскрыть их полностью. Мизинец его левой руки был откушен “в знак благодарности” противником, которого он сбил с ног: согласно версии Харальда, он заставил противника проглотить кусок на месте.

Он любил поглаживать культю, и это часто служило введением в историю его подвигов, которые становились все больше и больше по мере того, как он становился старше и тише.

Его маленькие острые глазки были глубоко посажены и смотрели пристально. В его индивидуальности чувствовалась сила, и, помимо проницательности, он обладал значительным талантом механика. Его безграничная самооценка не была лишена величия, а упор, с которым заявляли о себе и тело, и душа, сделал его одним из самобытных людей страны.

Почему он больше ничем не был?

Он жил в своем поместье Хеллебергене, большие леса которого окаймляли побережье, в то время как многочисленные арендуемые фермы располагались вдоль течения реки. Когда-то это поместье принадлежало семье Курт, а теперь вернулось к ним, поскольку отец Харальда, как всем известно, был вовсе не Каас, а Курт; именно он снова собрал поместье воедино; о способах и средствах, которые он использовал, можно было бы написать книгу.

Дом выходил окнами на залив, усеянный островами; дальше были еще острова и открытое море. Невероятно длинное здание, возведенное на старом и массивном фундаменте, его восточное крыло обставлено едва ли наполовину, в западном жил Харальд Каас, который прожил здесь свою любопытную жизнь.

Эти крылья соединялись двумя крытыми галереями, расположенными одна над другой, с лестницами на каждом конце.

Достаточно любопытно, что эти галереи выходили не на море, то есть на юг, а на поля и леса к северу. Часть дома между двумя крыльями была нейтральной территорией, а именно большой столовой с бальным залом над ней, ни один из которых не использовался в последующие годы.

Анфилада комнат Харальда Кааса отличалась снаружи могучей головой лося с огромными рогами, которая была установлена над галереей.

В самой галерее были выставлены головы медведя, волка, лисы и рыси, а также чучела птиц с суши и моря. На стенах прихожей висели шкуры и ружья, внутренние комнаты тоже были полны шкур и пропитаны запахом диких животных и табачного дыма. Сам Харальд называл это “Мужским запахом”; никто, хоть раз сунувший нос внутрь, никогда не мог забыть его.

Ценные и красивые шкуры висели на стенах и покрывали пол; сама его кровать была ничем иным; Харальд Каас лежал, сидел и ходил на шкурах, и каждая из них была желанной темой для разговора, потому что он сам застрелил и освежевал каждое животное. Конечно, были те, кто намекал, что большая часть шкурок была куплена у Брэнда и компании из Бергена, и что только сюжеты были сняты и освежеваны дома.

Я, со своей стороны, думаю, что это было преувеличением; но как бы то ни было, эффект был не менее волнующим, когда Харальд Каас, сидя в своем бревенчатом кресле у камина, положив ноги на медвежью шкуру, распахнул рубашку, чтобы показать нам шрамы на своей волосатой груди (и какие это были шрамы!), оставленные зубами медведя, когда он по самую рукоятку вонзил свой нож в сердце чудовища. Все эти странные кружки, буфеты и резные стулья слушали со своим обычным бесстрастием.

Харальду Каасу было шестьдесят, когда в июле месяце он приплыл в бухту в сопровождении четырех дам, которых привез с парохода, — пожилой дамы и трех молодых, все они были его родственницами. Они должны были пробыть у него до августа.

Они занимали верхний этаж. Оттуда было слышно, как он ходит и кряхтит внизу. Они начали немного нервничать. Действительно, трое из них испытывали серьезные опасения по поводу принятия приглашения; и эти опасения не уменьшились, когда на следующее утро они увидели Кааса, спокойно вышедшего из моря совершенно голым!

Они закричали и, собравшись вместе, все еще в ночных рубашках, устроили военный совет относительно целесообразности немедленного отъезда; но когда один из них воскликнул: “Вам не следовало звать нас, тетя, и тогда мы бы его не увидели”, они не смогли удержаться от смеха, и на этом все дело закончилось. Конечно, за завтраком они были немного чопорны, но когда Гарольд Каас начал рассказывать о своей старой вороной кобыле, которая была влюблена в молодую гнедую лошадь у декана и которая бешено ныряла, если к ней приближалась какая—нибудь другая лошадь, но, с другой стороны, умоляюще склоняла голову набок и ржала “как изящная девушка” всякий раз, когда лошадь священника проходила мимо, - что ж, на этом им пришлось уступить, как первой, так и последней.

Если они забрели сюда из любопытства, им придется просто смириться с “НОЧНОЙ стороной природы”, как выразился Харальд Каас с ударением на первом слове.

Несмотря на все это, они были напуганы почти до полусмерти уже следующей ночью, когда он выстрелил из своего ружья прямо у них под окнами. Тетя даже утверждала, что он выстрелил через ее открытое окно. Она громко закричала, и остальные, очнувшись ото сна, оказались на полу, прежде чем поняли, где находятся. Тогда они присели на корточки у окон и выглянули наружу, хотя их тетя заявила, что их непременно расстреляют — они действительно должны увидеть, что это было.

Да! там они увидели его среди вишен и яблонь с пистолетом в руке и услышали, как он ругается. В величайшем трепете они снова забрались в постель. На следующее утро они узнали, что он стрелял в каких-то ночных бродяг, один из которых получил “половину заряда в ногу, которая у него была, черт бы его побрал! Я возражаю не против того, чтобы он рыскал, а против того, чтобы он рыскал здесь. Мы, холостяки, не потерпим, чтобы кто-то браконьерствовал в наших заповедниках.

Четыре дамы сидели неподвижно, как четыре церковные свечи, пока, наконец, одна из них с криком не вскочила, остальные не присоединились к ним хором.

Посетителям не было скучно; для этого Харальд Каас слишком много делал неожиданного. Было очарование и в огромных лесах, где не было вырубок с тех пор, как он вступил во владение, и там были веселые прогулки по берегу реки, и в реке было много рыбы.

Они купались, катались на катере под парусами и катались по окрестностям, хотя, конечно, общество было не из самых шикарных.

Младшая из девочек, Кристен Равн, вскоре стала менее охотно участвовать в этих экспедициях. Она влюбилась в заброшенное восточное крыло дома и проводила там долгие часы в одиночестве у открытого окна, глядя на огромные липы, которые стояли поодаль, изможденные и таинственные.

“Тебе следовало бы построить балкон здесь, с видом на море”, - сказала она. “Посмотри, как вода блестит между липами”.

Когда Кристен Раун однажды пришла к какому-то плану, она никогда от него не отказывалась, и когда она предложила его четыре или пять раз, он пообещал, что это будет сделано. Но вслед за этой схемой последовала другая.

— Под первым балконом должен быть другой, пошире, - сказала она своим мягким голосом, - и с обоих концов у него должны быть ступеньки, ведущие на лужайку - лужайка здесь такая красивая.

Неслыханная самонадеянность ее требования навела его на эту мысль, и в конце концов он согласился и на это.

“ Комнаты должны быть заново обставлены, ” серьезно приказала она. “Тот, что рядом с балконом, который будет построен здесь, должен быть из желтой сосны, а пол должен быть отполирован”. Она указала своей длинной изящной рукой. “ВСЕ полы должны быть отполированы. Я дам вам дизайн комнаты наверху, я его тщательно продумал ”. И в воображении она оклеила стены обоями, расставила мебель и повесила занавески с чудесными узорами.

“ Я знаю также, как должны быть отделаны другие комнаты, ” добавила она. И она переходила от одной к другой, ненадолго задерживаясь в каждой. Он последовал за ней, как старый конь, которого ведут под уздцы.

Прежде чем их визит прошел наполовину, он хладнокровно пренебрег тремя из четырех своих гостей.

Его глубоко посаженные глаза вспыхивали живейшим восхищением всякий раз, когда она приближалась. Он искал на лицах окружающих восхищения, которое испытывал сам: он ходил вокруг нее неторопливой походкой, как старая фотокамера, которая умеет сама себя настраивать.

Но с того дня, как она сняла с его книжной полки французскую работу по механике, предмету, с которым она, очевидно, была знакома и к которому, по ее словам, у нее были природные способности, для него все было кончено. С того дня, если она присутствовала, он стирал с лица земли себя как словом, так и действием.

По утрам, встречая ее в одном из ее характерных костюмов, он тихо смеялся или все смотрел и смотрел на нее, а потом переводил взгляд на остальных. Она мало говорила, но каждое произносимое ею слово вызывало его восхищение. Но больше всего его очаровывало, когда она тихо сидела в стороне, ни на кого не обращая внимания: в такие моменты он напоминал старого попугая, ожидающего сахара.

Его белье всегда было белоснежным, но в остальном он не особенно заботился о своем туалете; но теперь он расхаживал с важным видом в шелковом пальто цвета туссора, которое купил в Алжире, но сразу же отложил, потому что оно было слишком тесным — в нем он был похож на живую изгородь из самшита.

Итак, кто же была эта двадцатиоднолетняя укротительница львов, которая, ни в малейшей степени не желая этого, даже бессознательно (она была самой тихой из всей компании), заставила монарха леса припасть к ее ногам и смотреть на нее с унижением?

Посмотрите на нее, когда она сидит там, с ее распущенными блестящими волосами прекраснейшего темно-рыжего оттенка; посмотрите на ее широкий лоб и выдающийся нос, но больше всего на эти большие удивленные глаза; посмотрите на ее шею, на ее высокую стройную фигуру; обратите особое внимание на платье эпохи Возрождения, которое она носит, на его фасон и цвет, и ваше любопытство все равно останется неудовлетворенным, потому что у нее есть своя индивидуальность.

Кристен Рейвн потеряла мать при рождении и отца, когда ей было пять лет. Последний оставил ей солидное состояние с четким условием, что инвестиции не должны меняться и что доход должен быть для ее собственного использования, независимо от того, выйдет она замуж или нет. Он надеялся таким образом сформировать ее характер. Ее воспитывали три разных члена ее разветвленной семьи, семью, которую правильнее было бы назвать кланом, хотя у них не было никаких общих черт, кроме желания идти своим путем.

Когда встречаются два Равных, они, как правило, расходятся во мнениях по любому вопросу; но как раса они свято держатся вместе — более того, в их глазах нет другой семьи, которая была бы “забавной”, любимое прилагательное Равных.

Кристен обладала восприимчивой натурой; она читала все и запоминала прочитанное; то есть, скажем, у нее был логический склад ума, поскольку цепкая память подразумевает упорядоченный мозг. Следовательно, она была НОМЕРОМ ОДИН во всем, за что бралась. Это, вкупе с тем фактом, что она жила среди тех, кто относился к ней как к спекулянтке и, следовательно, льстил ей, рано произвело на ее натуру впечатление, не менее сильное, чем обладание деньгами.

Она ни в коей мере не была гордой, это было не в ее натуре; но в десять лет она перестала играть; она предпочитала бродить по лесу и сочинять баллады. В двенадцать лет она настояла на том, чтобы носить шелковые платья, и в присутствии тетушки, сплошь покрытой кудряшками и кружевами, с ужасным потоком слов отстаивала свою точку зрения. Она держалась прямо и чопорно в своих шелках и по-прежнему оставалась НОМЕРОМ ОДИН. Она сочиняла стихи о сэре Адже и горничной Эльзе, о птицах, цветах и грустных вещах.

Достигнув возраста, в котором другие девочки, имеющие средства, начинают носить шелковые платья, она отказалась от них. По ее словам, она устала от “гладкости и глянца”.

Теперь она увлеклась тонкой шерстью и дорогим бархатом всех оттенков. Платья в стиле Ренессанс стали ее любимыми и предметом изучения. Она раздувала свои корсажи, как на женских портретах Леонардо и Рафаэля, и пыталась походить на них и другими способами.

Она перестала писать стихи и вместо этого писала рассказы; стиль был хорошим, хотя они были какими угодно, только не спонтанными.

Они были короткими, с более или менее ясным смыслом. Рассказы восемнадцатилетней девушки, как правило, не производят сенсации, но этот был особенно дерзким. Было очевидно, что их единственной целью был скандал. Вместо своего имени она использовала псевдоним “Киска”. Это, однако, было сделано лишь для того, чтобы отсрочить объявление о том, что автором, который больше всего шокировал своих читателей, и что в то время, когда каждый автор стремился сделать это, была восемнадцатилетняя девушка, принадлежащая к одной из первых семей в стране.

Вскоре все знали, что “Киска” - это она с распущенными рыжими локонами, “высокая фигура эпохи Возрождения с тициановскими волосами”.

Ее волосы были пышными, блестящими и слегка вьющимися; она все еще носила их распущенными, ниспадающими на шею и плечи, как в детстве. Ее большие глаза, казалось, смотрели на новый мир; но чувствовалось, что нижняя часть ее лица едва ли гармонировала с верхней. Щеки немного ввалились; выдающийся нос делал рот меньше, чем он был на самом деле; ее шея, казалось, только опускала взгляд вниз, к груди, которая, казалось, почти ласкала ее шею, особенно когда ее голова была наклонена вперед, как это было обычно. И очень красивым было это горлышко, нежного цвета, превосходного контура и восхитительно подчеркивающее грудь. По этой причине она никогда не могла найти в себе сил спрятать эту полную белую шею, но всегда держала ее непокрытой. Ее изящно вылепленный бюст, венчающий тонкую талию и узкие бедра, округлые руки, длинные кисти, изящная осанка в плотно облегающем платье создавали такую поразительную картину, что не просто смотришь - ее просто необходимо изучать, и, принимая во внимание элегантность и красоту ее наряда, понимаешь, сколько здесь было проявлено ума и художественного вкуса.

Она была дружелюбна в обществе, естественна и сдержанна, всегда чем-то занята, всегда с этим удивленным выражением лица. Она говорила очень мало, но ее слова всегда были хорошо подобраны.

Все это и ее общий характер заставляли людей опасаться выступать против нее, особенно тех, кто знал, насколько она умна и какими обширными знаниями обладает.

У нее не было своих друзей, но бесчисленные родственники обеспечивали ее обществом, сплетнями и лестью и были одновременно ее друзьями и телохранителями. Ей пришлось бы уехать за границу, чтобы побыть одной.

Среди этих родственников она была принцессой: они не только оказывали ей почтение, но и поклялись “Жизнью и смертью”, что она должна выйти замуж без лишних церемоний, что было абсолютно против ее желания.

С детства она откладывала деньги, но сумма ее сбережений была намного меньше, чем предполагали ее родственники. Это довольно мифическое состояние немало способствовало тому факту, что “все” были влюблены в нее. Не только холостяки из семьи, это было само собой разумеющимся, но и художники и любители, даже самые пресные, толпились вокруг нее, молодой женщины (которая в Норвегии достаточно домашняя), без исключения. Живое произведение искусства, стоящее более или менее денег, пикантное и вызывающее восхищение, как каждому хотелось унести ее домой, позлорадствовать над ней, назвать своей!

Рядом с ней, несомненно, было больше интенсивности чувств, чем рядом с другими, потери себя только в одном; в этой недостижимой мечте уставшего от мира.

С ней можно было вести по-настоящему стильную жизнь, полную искусства, вкуса и комфорта. Она была высокообразованной и абсолютно эмансипированной — в те дни наша маленькая страна не обладала более соблазнительным выражением лица.

Оказавшись с ней лицом к лицу, они не знали, как себя вести, подходить к ней робко или смело, улыбаться или выглядеть серьезным, говорить или молчать.

То, что эти праздные ухажеры почерпнули из ее рассказов, из ее характерного платья, из ее удивленных глаз и тихой мечтательности, было не самым лучшим, но они потратили на это свою энергию; так что можно представить их безграничное смущение, когда осенью распространилась весть о том, что фрукт Кристен Равн замужем за Харальдом Каасом.

Они разразились взрывами язвительного смеха, они издевались, они восклицали; единственное объяснение, которое они могли предложить, заключалось в том, что они слишком долго не решались попытать счастья.

Были и другие, которые знали ее и восхищались ею, но были встревожены не меньше. Они были более чем разочарованы — это слишком слабое слово; многим из них это казалось просто прискорбным. Как, черт возьми, это могло случиться? Все, кроме нее самой, знали, что это разрушит ее жизнь.

Благодаря независимой позиции Кристен Равн, ее сильному характеру, ее редкому мужеству, ее знаниям, талантам и энергии многие, особенно женщины, построили будущее Женского дела. Разве она уже не написала "Бесстрашно" для этого? Они думали, что ее склонность к эксцентричности и парадоксам вскоре сошла бы на нет по мере того, как борьба продвигала ее вперед, и, наконец, она могла бы стать одной из первых поборниц этого дела. Все, что было самого благородного и лучшего в Кристен, в конце концов должно возобладать.

И теперь те немногие, кто стремится объяснить жизненные трудности, а не осуждать их, обнаружили — некоторые из них, - что вызывающий тон ее произведений и ее любовь к оппозиции свидетельствовали о степени тщеславия, достаточной для того, чтобы привести ее к ошибочности. Другие утверждали, что у нее, по сути, романтическая натура, которая может привести к ложной оценке как собственных сил, так и жизненных обстоятельств. Другие, опять же, кое-что слышали о том, как жили эти муж и жена, по одному в каждом крыле дома, с разным штатом прислуги и с разными доходами; что она обставляла свою половину по-своему, за свой счет, и, по-видимому, задумалась о новом типе супружеской жизни. Некоторые люди утверждали, что только огромные липы возле особняка в Хеллебергене были ответственны за этот брак. Они так чудесно шелестели летними вечерами, а море под их ветвями рассказывало такие захватывающие истории. Эти величественные старые леса, подобных которым вряд ли можно было найти в бедной Норвегии, были ей гораздо дороже, чем ее муж. Деревья пленили ее воображение, и таким образом Харальд Каас пленил ЕЕ. Поместье, климат, исключительное владение ее частью дома - вот приманка, которую она выбрала. Харальд Каас был всего лишь Шайбой, которую нужно было брать с собой. Но сомнительно, было ли это предположение хоть сколько-нибудь ближе к истине. Никто никогда толком не знал. Она была не из тех, кого легко перевоспитать.

В конце концов каждому надоедает пытаться разгадать даже самую интересную из загадок. Никто не мог вынести звучания ее имени, когда через четыре месяца после замужества ее увидели в кабинке театра "Христиания", совсем как в старые добрые времена, хотя, возможно, она выглядела немного бледнее. Все театральные бинокли были направлены на нее. На ней было легкое, почти белое платье квадратного покроя, как обычно. Она не прятала лицо за веером. Она огляделась вокруг своими удивленными глазами, как будто совершенно не подозревала, что в театре есть другие люди и что кто-то может смотреть на нее. Даже самые настойчивые были вынуждены признать, что она была уникальна как физически, так и ментально, обладая присущим ей шармом.

Но как только она снова стала предметом общих разговоров, она исчезла. Впоследствии выяснилось, что ее забрал муж, хотя вряд ли кто-нибудь его видел. Был сделан вывод, что они, должно быть, впервые поссорились из-за этого.

Точной информации об их совместной жизни так и не было получено. Попытки ее родственников навязаться им были совершенно безрезультатны, за исключением того, что они обнаружили, что она была заключена в тюрьму, несмотря на все ее усилия скрыть этот факт.

Она не прислала ни письма, ни объявления, но летом, когда ее в следующий раз увидели в Христиании, она катила детскую коляску по улице Карла Юхана, и в ее глазах было такое удивление, как будто кто-то только что взял ее в руки. Она выглядела красивее и цветущее, чем когда-либо.

В коляске лежал мальчик с широким лбом своей матери и рыжими волосами своей матери. Ребенок был очаровательно одет, и он, как и детская коляска, был так изящно экипирован, так полностью гармонировал с ней самой, что каждый понял ответ, который она дала, когда после обычных поздравлений ее знакомые спросили: “Скоро ли мы получим от вас новую сказку?” — она ответила: “Новую сказку?" Вот оно!”

Но, несмотря на беспримесное счастье, которое она демонстрировала здесь, больше нельзя было скрывать, что чаще всего ее не было дома и что она никогда не упоминала имени своего мужа. Если кто-нибудь заговаривал с ней о нем, она меняла тему. К тому времени, когда мальчику исполнился год, стало очевидно, что она подумывает о том, чтобы совсем уехать из Хеллебергена. Она пробыла в Христиании некоторое время и отправилась домой, чтобы договориться, сказав, что вернется через несколько дней.

Но она так и не сделала этого.

На следующий день после ее возвращения домой, когда многочисленные слуги в Хеллебергене, а также рабочие со своими женами и детьми собрались на копку картофеля, появился Харальд Каас, неся свою жену под левой рукой, как мешок. Он держал ее за талию ногами вперед, ее лицо было опущено и скрыто волосами, ее руки судорожно сжимали его левое бедро, ноги иногда свисали вниз, иногда вытягивались прямо. Он спокойно вышел вместе с ней, держа в правой руке пучок длинных свежих березовых веток. Недалеко от галереи он остановился и, положив ее к себе на левое колено, сорвал с нее часть одежды и бил до тех пор, пока не потекла кровь. Она не издала ни звука. Когда он отстранил ее от себя, она дрожащим движением поправила сначала волосы, открыв таким образом свое лицо как раз в тот момент, когда кровь отхлынула от него, сделав его смертельно белым. Слезы боли и стыда катились по ее щекам, но по-прежнему не издавали ни звука. Она попыталась поправить платье, но изодранная одежда волочилась за ней, когда она возвращалась в дом. Она закрыла за собой дверь, но ей пришлось открыть ее снова: разорванная одежда намертво застряла в ней.

Женщины застыли в ужасе; некоторые дети испуганно вскрикнули; это заразило остальных, и раздался хор рыданий. Мужчины, большинство из которых до этого сидели и курили трубки, но теперь снова вскочили на ноги, стояли, преисполненные стыда и негодования.

Харальд Каас сделал это не без угрызений совести, его лицо и манеры давно свидетельствовали об этом и продолжают свидетельствовать; но он ожидал, что его необычайная причуда будет встречена взрывом смеха. Это было очевидно по хладнокровию, с которым он вынес свою жену, и еще больше по взгляду удовлетворенной мести, с которым он впоследствии огляделся вокруг. Но там была только мертвая тишина, сменившаяся плачем, всхлипываниями и негодованием. Он постоял там с минуту, совершенно подавленный, затем снова вошел в дом, побежденный, совершенно сломленный человек.

В каждой встрече с этим хрупким созданием гигант терпел поражение.

Однако после этого она никогда не выходила за пределы поместья. Первые несколько лет ее видели только люди в поместье, да и сами они видели ее редко. Иногда она брала своего мальчика на прогулку в его маленькой коляске или, со временем, вела его за руку, иногда она была одна. Обычно она куталась в большую шаль, которая подходила к каждому платью, которое она надевала, и которую она всегда плотно закутывалась в нее. Это было настолько характерно для нее, что по сей день я слышу, как люди по соседству говорят об этом так, как будто иначе ее никогда не видели.

Что же тогда она делала? Она училась; она бросила писать: по нескольким причинам это стало ей неприятно. Она поменялась ролями со своим мужем, посвятив себя математике, химии и физике, она производила расчеты и анализы, посылая за книгами и материалами для этих предметов. Люди в поместье не видели во всем этом ничего экстраординарного. С самого начала они восхищались ее изяществом и красотой. Все восхищались ею; различались только манеры и степень выраженности.

Мало-помалу к ней стали относиться как к человеку, чья жизнь и мысли были за пределами их понимания.

Она ни к кому не обращалась, но тем, кто приходил к ней, она никогда не отказывала в помощи — в большей или меньшей степени. Она хорошо ознакомилась с фактами каждого дела; никто никогда не мог обмануть ее. Независимо от того, много она давала или мало, она не ставила никаких условий, она никогда не читала им нотаций. Ее мнение было выражено суммой, которую она дала.

Поведение ее мужа по отношению к ней было таково, что, не будь она очень популярна, она не смогла бы остаться в Хеллебергене; иными словами, он всячески противодействовал ей и препятствовал ей; но все принимали ее сторону.

Мальчишка! Разве он не мог быть узами брака? Напротив, были те, кто заявлял, что именно с момента его рождения отношения между родителями пошли наперекосяк. Когда отец увидел его в первый раз, медсестра сообщила, что он “пришел как лорд, а вышел как нищий”! Мать снова легла и засмеялась; медсестра никогда раньше не видела ничего подобного. Ожидал ли он, что его ребенок обязательно должен быть похож на него, только для того, чтобы найти в нем копию своей матери?

Когда мальчик подрос, он любил бродить по комнатам своего отца, где было так много любопытных вещей, на которые можно было посмотреть; отец всегда принимал его ласково, разговаривая в манере, соответствующей его детскому уму, но он пользовался случаем, чтобы остричь часть своих волос. Его мать позволяла волосам расти свободными и длинными, как у нее самой, а отец постоянно их подстригал. Мальчик был бы рад избавиться от него, но, став немного старше, он понял мотивы своего отца и с тех пор был настороже.

Когда люди в поместье рассказали ему кое-что из красочных историй его отца о его физических подвигах и достижениях на суше и воде, мальчик начал испытывать робкое восхищение им, но в то же время он еще сильнее ощутил невыносимое ярмо, которое он возложил на них — на каждое живое существо в поместье. Для него стало тайной религией противостоять отцу и помогать матери, потому что именно она страдала. Он был бы похож на нее даже волосами, он бы защитил ее, он бы все загладил перед ней. Для него было настоящим наслаждением, когда отец заставлял его страдать: он испытывал невероятную гордость, когда называл его Рафаэллой, а не Рафаэлем, именем, которое выбрала для него его мать; это было то, которое она любила больше всего.

Никому не разрешалось пользоваться лодками или экипажами, никто не мог гулять по лесу, который был огорожен забором, лошадей никогда не выводили. Никакого ремонта не производилось; если фру Каас пыталась что-либо сделать за свой счет, рабочим приказывали увольняться: в этом больше не могло быть никаких сомнений, он хотел, чтобы все пошло прахом. Состояние участка становилось все хуже, а леса — что ж! Ни для кого не было секретом, все в округе говорили об этом — древесина была в ужасном состоянии. Самые лучшие и крупные деревья уже сгнили; постепенно такими же станут и остальные.

В двенадцать лет Рафаэль начал получать религиозное образование от декана : единственный предмет, которому мать его не обучала. Он делился этими уроками с Хелен, единственной дочерью декана, которая была на четыре года младше Рафаэля и которую он преданно любил.

Декан рассказал им историю Дэвида. Повествование было развернуто с дополнениями и пояснениями; мальчик нарисовал это для себя; его мать научила его всему таким образом.

Ассирийские воины с заостренными бородами, раскосыми глазами и продолговатыми щитами должны были представлять израильтян; они маршировали бесконечной процессией. Он увидел сине-зеленые виноградники на склоне холма, тень от пыльных пальм на пыльной дороге. Затем появился лес ароматических деревьев, в который убежали все воины.

Затем последовала история Авессалома.

“Авессалом восстал против своего отца, о чем страшно подумать”, - сказал декан. “Взрослый мужчина восстал против своего отца”. Он случайно взглянул в сторону Рафаэля, который покраснел как огонь.

Мысль, которая постоянно вертелась у него в голове, заключалась в том, что, когда он вырастет, ему следует восстать против своего отца.

“ Но Авессалом был наказан чудесным образом, ” продолжал декан. “Он проиграл битву, и когда он бежал через лес, его длинные волосы зацепились за дерево, лошадь вырвалась у него из-под ног, и он остался висеть там, пока его не пронзило копье”.

Рафаэль мог видеть висящего там Авессалома, но не в длинных ассирийских одеждах, не с заостренной бородой. Нет! Стройная и юная, в облегающих бриджах и чулках Рафаэля, с его собственными рыжими волосами! Ах! как отчетливо он это видел! Лошадь, скачущая галопом вдалеке — серая, на которой он обычно тайком ездил верхом, когда его отец спал после обеда. Он мог видеть высокого, стройного парня, болтающегося и раскачивающегося, с пронзенным копьем телом. Отчетливо! Отчетливо!

От этого видения, о котором он никогда ни одной живой душе не рассказывал, он не мог избавиться. Быть повешенным за волосы —какое странное наказание за бунт против своего отца!

Конечно, он уже знал эту историю, но до сих пор не обращал на нее особого внимания.

Это сильное впечатление было произведено на него в пятницу, а в следующий четверг утром он проснулся и увидел свою мать, стоящую над ним с самым удивленным выражением лица. Ее волосы были все в том же виде, в каком она заплела их на ночь; одна коса коснулась его носа и разбудила прежде, чем она заговорила. Она стояла, склонившись над ним, в длинной белой ночной рубашке с изящной кружевной отделкой и босиком. Она никогда бы не вошла в таком виде, если бы не случилось нечто ужасное. Почему она ничего не говорила? только смотрела и смотрела — или она действительно была напугана?

- Мама! - воскликнул он, садясь.

Затем она наклонилась к нему. “ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК МЕРТВ, ” прошептала она. Именно его отца она называла “мужчиной”, она никогда не говорила о нем иначе.

Рафаэль не понял, что она сказала, или, возможно, это парализовало его. Она повторяла это снова, все громче и громче: “Человек мертв, человек мертв”.

Затем она выпрямилась и, высунув босые ноги из-под ночной рубашки, начала танцевать — всего несколько па; а затем выскользнула через полуоткрытую дверь. Он вскочил и побежал за ней; она лежала на диване и рыдала. Она почувствовала, что он стоит у нее за спиной, быстро поднялась и, все еще всхлипывая, прижала его к своему сердцу.

Даже когда они стояли рядом с телом, рука, которую он держал в своей, дрожала так, что он обнял ее, думая, что она упадет.

Позже, когда он вспоминал это, он понимал, что она молча терпела, какую несгибаемую волю она привнесла в борьбу, но также и то, чего это ей стоило.

В то время он ни в малейшей степени не понимал этого. Он воображал, что она страдала от ужаса момента так же, как и он сам.

Там лежал великан, в жалости и убожестве! Тот, кто когда-то хвастался своей чистоплотностью и ожидал подобного от других, лежал там, грязный и небритый, под грязным постельным бельем, в белье таком рваном и грязном, что ни у одного рабочего в поместье не было белья хуже. Одежда, в которой он был накануне, лежала на стуле рядом с кроватью, ужасно поношенная, пропитанная грязью, потом и табаком и воняющая, как и все остальное. Его рот был перекошен, руки крепко сжаты; он умер от инсульта.

И каким заброшенным было все вокруг! Почему его сын никогда не замечал этого раньше? Почему он никогда не чувствовал, что его отец одинок и покинут? До какой степени это невозможно выразить никакими словами.

Рафаэль разрыдался; его рыдания становились все громче и громче, пока не разнеслись по всем комнатам. Люди из поместья входили один за другим. Они хотели удовлетворить свое любопытство.

Плач мальчика, сам того не сознавая, повлиял на них всех: они увидели все в новом свете. Каким несчастным, каким опустошенным, каким беспомощным был тот, кто сейчас лежал там. Господи, помилуй всех нас!

Когда труп Харальда Кааса был уложен, лицо выбрито, а глаза закрыты, искажение стало менее заметным. Они могли различить признаки страдания, но выражение лица по-прежнему было мужественным. Теперь это лицо казалось им красивым.

ГЛАВА 2

Через несколько дней после похорон мать и сын были в Англии.

Теперь Рафаэлю предстояло пройти длительный курс обучения, к которому мать подготовила его благодаря полученному ранее образованию и для которого, несмотря на мучительные лишения, она накопила достаточно денег.

Поместье было в крайней степени обнищавшим, обремененным закладными, а древесина годилась только на топливо.

Их сосед декан, человек трезвомыслящий и практичный, взял на себя управление делами; поскольку требовались деньги, необходимо было немедленно приступить к разрушительной работе. Мать и сын не хотели быть свидетелями этого.

Они приехали в Англию как два беглеца, которые после многих и тяжких испытаний ради любви ищут новый дом и новую страну.

Рафаэлю было тогда двенадцать лет.

Они были неразлучны, и в той беспечной жизни, которую вели в своем новом окружении, они, по возможности, еще теснее привязались друг к другу.

Однако вскоре после этого у них произошла первая размолвка.

Он пошел в школу, начал изучать язык и заводить друзей, и у него появилось большое желание покрасоваться.

Он был очень высоким и стройным и стремился быть спортивным. Он принимал активное участие в играх, но здесь не добился больших успехов. С другой стороны, благодаря своей матери он был лучше информирован, чем его товарищи, и благодаря этому сумел добиться известности. Эту известность необходимо поддерживать, и ничто не отвечает так хорошо, как хвастовство Норвегией и подвигами его отца. Его заявления были несколько преувеличены, но это была не совсем его вина, он довольно хорошо знал английский, но не овладел его тонкостями. Он использовал превосходные степени, которые всегда приходят с наибольшей готовностью. Это правда, что он унаследовал от своего отца двадцать пушек, большую парусную лодку и несколько поменьше; но какими великолепными стали эти лодки и пушки!

Он сказал, что намеревается отправиться на Северный полюс, как это сделал его отец, чтобы поохотиться на белых медведей, и пригласил их всех поехать с ним.

Он произвел на своих слушателей большее впечатление, чем он сам осознавал; но требовалось чего-то большего, ибо со дня на день было невозможно предсказать, чего от него можно ожидать. Ему приходилось усердно учиться, чтобы соответствовать этому спросу.

В результате этого однажды вечером он отправился в парикмахерскую с несколькими своими школьными товарищами и без лишних церемоний попросил его подстричься как можно аккуратнее. Это должно было бы удовлетворить их надолго.

Другие мальчишки дразнили его из-за волос, и они мешали ему играть — он их ненавидел. Кроме того, с тех пор, как он узнал о восстании и наказании Авессалома, это оставалось для него тайным ужасом, но ему никогда раньше не приходило в голову отрезать это.

Его школьные товарищи были встревожены, а парикмахер посмотрел на это как на умышленное разрушение.

Рафаэль почувствовал, как у него упало сердце, но сама дерзость этого поступка придала ему смелости - они должны увидеть, на что он осмелится. Парикмахер колебался, стоит ли действовать без ведома фру Каас, но в конце концов перестал возражать.

Сердце Рафаэля падало все ниже и ниже, но он должен пройти через это сейчас. - Кончай с этим, - сказал он и остался неподвижно сидеть в кресле.

“Я никогда не видел более великолепных волос”, - робко сказал парикмахер, берясь за ножницы, но все еще колеблясь.

Рафаэль увидел, что его спутники в ожидании поднялись на цыпочки. - Хватит, - повторил он с напускным безразличием.

Парикмахер срезал волосы ему на руку и аккуратно завернул в бумагу.

Мальчики следили глазами за каждым движением ножниц, Рафаэль - ушами; он не мог видеть в зеркало.

Когда парикмахер закончил и почистил его одежду, он предложил ему волосы. “Зачем они мне?” - спросил Рафаэль. Он слегка отряхнул локти и колени, расплатился и вышел из магазина в сопровождении своих спутников. Они, однако, не выказали особого восхищения. Выходя, он мельком увидел свое отражение в зеркале и подумал, что выглядит устрашающе.

Он бы отдал все, что у него было (а это было не так уж много), он перенес бы любые мыслимые страдания, думал он, чтобы снова отрастить волосы.

Удивленные глаза его матери вставали перед ним со всеми оттенками выражения; его несчастье преследовало его, его тщеславие насмехалось над ним. Кончилось все это тем, что он прокрался в свою комнату и лег спать без ужина.

Но когда его мать напрасно прождала его и кто-то предположил, что он может быть в доме, она пошла в его комнату.

Он услышал, как она поднимается по лестнице; он почувствовал, что она у двери. Когда она вошла, он спрятал голову под одеяло. Она оттащила их назад, и при первом взгляде на ее смятение он пришел в такое отчаяние, что начавшие было литься слезы тут же прекратились.

Бледная и охваченная ужасом, она стояла там; действительно, сначала она подумала, что кто-то сделал это со злым умыслом; но когда она не смогла выдавить из себя ни слова вразумления, она заподозрила недоброе.

Он чувствовал, что она ждет объяснений, оправданий, молитвы о прощении, но он, хоть убей, не мог вымолвить ни слова.

Что, в самом деле, он мог сказать? Он и сам этого не понимал. Но теперь он начал сильно плакать. Он сжался в комок, обхватив голову руками. На Ощупь она была похожа на жесткую щетину.

Когда он снова поднял глаза, его матери уже не было.

Ребенок спит, несмотря ни на что. На следующее утро он спустился вниз в подавленном настроении и с совершенно пристыженным лицом. Его мать еще не встала; она была нездорова, потому что не сомкнула глаз. Он услышал это, прежде чем пойти к ней. Он робко открыл дверь. Там она лежала, воплощение несчастья.

На туалетном столике, в белом шелковом платке, лежали его волосы, приглаженные и причесанные.

Она лежала в ночной рубашке, отделанной кружевом, и по ее щекам катились крупные слезы. Он пришел, намереваясь броситься в ее объятия и тысячу раз попросить прощения. Но у него было сильное чувство, что ему лучше этого не делать, или он боялся? Она витала в облаках, далеко-далеко отсюда. Казалось, она была в трансе: что-то, одновременно болезненное и священное, сковывало ее. Она была одновременно трогательной и возвышенной.

Мальчик тихо вышел из комнаты и поспешил в школу.

В тот день и на следующий она оставалась в постели и велела ему посидеть со слугой, чтобы она могла побыть одна. Когда она попадала в беду, она всегда вела себя так, и то, что он перешел ей дорогу таким образом, было величайшим испытанием, которое она когда-либо испытывала. Это обрушилось и на нее, как ливень с ясного неба. ТЕПЕРЬ ей казалось, что она может предвидеть его будущее — и свое собственное.

Она возложила вину за все это на его предков по отцовской линии. Она не могла понять, что непрекращающаяся артистическая суета и чрезмерная интеллектуальная подготовка, возможно, пробудили в нем стремление к независимости.

В первый раз, когда она снова увидела его с остриженной головой, которая все больше и больше напоминала по форме голову его отца, у нее тихо потекли слезы.

Когда он хотел подойти к ней, она отмахивалась от него своей изящной рукой и не желала с ним разговаривать; когда он говорил, она почти не смотрела на него, пока, наконец, он не разрыдался. Ибо он страдал так, как человек может страдать лишь однажды, когда детское раскаяние свежо и потому безгранично и когда жажда любви получила свой первый отпор.

Но когда на пятый день она встретила его, поднимающегося по лестнице, то замерла, встревоженная его видом: бледный, худой, робкий; возможно, эффект усиливался из-за выпадения волос. Он тоже стоял неподвижно, выглядя несчастным, с безутешными глазами. Затем ее глаза наполнились слезами; она протянула руки. Он снова был в своем Раю, но они оба плакали так, словно им предстояло преодолеть океан слез, прежде чем они снова смогут поговорить друг с другом.

“ Расскажи мне об этом сейчас, ” прошептала она. Это было в ее собственной комнате. Они произнесли первые нежные слова и целовали друг друга снова и снова. - Как это могло случиться, Рафаэль? - снова прошептала она, прижимаясь головой к его голове; она не хотела смотреть на него, пока говорила.

“Мама, — ответил он, - хуже рубить лес дома, в Хеллебергене, чем то, что я...”

Она подняла голову и посмотрела на него. Она сняла шляпу и перчатки, но теперь быстро надела их снова.

- Рафаэль, дорогой, - сказала она, - не прогуляться ли нам вместе в парке, под величественными старыми деревьями?

Она сочла его реплику остроумной.

Однако после этого эпизода Англия, и особенно школьные товарищи ее сына, стали ей неприятны, и она постоянно строила планы держать его подальше от последних во внеклассное время.

Ей было очень легко это делать; иногда она вместе с ним изучала его уроки, иногда они посещали все мануфактуры и “Работы” на многие мили вокруг.

Ей нравилось видеть все самой, и она пробудила в нем тот же вкус.

Фабрики, которые, как правило, были закрыты для посетителей, с готовностью открывались для хорошенькой элегантной леди и ее красивого мальчика, “которые, в конце концов, вообще ничего об этом не знали", и они могли увидеть почти все, что хотели. Использовать свое влияние, чтобы обратить его мысли к более возвышенным вещам, было менее приятной задачей, но, тем не менее, она редко терпела неудачу. Она упорно боролась с тем, чего не понимала, и искала помощи. Объяснять Рафаэлю все это в максимально привлекательной манере стало для нее новым занятием.

Его природная склонность склоняла его к таким занятиям, но для тринадцатилетнего мальчика, которого таким образом оторвали от товарищей и их занятий спортом, это вскоре стало помехой.

Как только фру Каас заметила это, она предприняла активные действия. Они покинули Англию и переправились во Францию.

Странная речь вернула его к ней; никто не разделял его с ней. Они поселились в Кале. Через несколько дней после их приезда она коротко подстригла волосы; она надеялась, что его тронет то, что, поскольку он не будет похож на нее, она постарается быть похожей на него — быть таким же мальчиком, как он. Она купила новую шикарную шляпку, сшила нарядный костюм, новый с головы до пят, потому что вместе с прической нужно было переделать ВСЕ. Но когда она предстала перед ним, похожая на двадцатипятилетнюю девушку, веселую, почти неистовую, он был просто встревожен — нет, прошло некоторое время, прежде чем он смог полностью осознать, что произошло. Сколько он помнил свою мать, ее глаза всегда смотрели из-под короны - более торжественные, более красивые.

“Мама, - сказал он, - где ты?”

Она побледнела и посерьезнела, пробормотала что—то о том, что так будет удобнее - о том, что рыжие волосы не очень хорошо смотрятся, когда начинают терять свой цвет, — и ушла в свою комнату. Там она сидела, положив перед собой его волосы, а рядом - свои собственные; она плакала.

“Мама, где ты?” Она могла бы ответить: “Рафаэль, где ты?”

Она повсюду сопровождала его. Во Франции на двух красивых, стильно одетых людей всегда обращают внимание, и она это очень ценила.

Во время их различных экспедиций она всегда говорила по-французски; он умолял ее хотя бы время от времени говорить по-норвежски, но все напрасно.

Здесь они также посетили все возможные и невозможные фабрики. Непрактичная и сдержанная, какой бы она ни была в обычных случаях, она могла быть полна хитрости и кокетства всякий раз, когда хотела получить доступ в паровую пекарню, и, как бы щепетильно она ни относилась к своему туалету, она снова уходила закопченной, если таким образом могла дать Рафаэлю некоторое представление о механике. Она шарахалась от зловонного воздуха, как от холеры, но вдыхала сернокислый газ так, словно это был озон, ради него.

“Видеть самому, Рафаэль, - это суть, другие методы - ее тень”; или “Видеть самому, Рафаэль, - это пища и питье, другое - всего лишь литература”.

Он был не совсем того же мнения: он думал, что Собор Парижской Богоматери, из которого его ежедневно вытаскивали, был самым роскошным пиршеством, которым он когда-либо наслаждался, в то время как от фабрики Mayel et fils исходили самые смертоносные запахи.

Его чтение — она поощряла его в этом ради изучения языка и сама помогала ему; теперь она ревновала к этому, и ее никак не удавалось убедить покупать ему новые книги; но он, тем не менее, их получал.

Они пробыли в Кале уже несколько месяцев; у него были хозяева, и он начинал чувствовать себя как дома, когда в пансион прибыла вдова из одной из колоний в сопровождении своей дочери, тринадцатилетней девочки.

Новоприбывшие не появлялись за столом более двух дней, прежде чем молодой джентльмен начал ухаживать за юной леди. С первого момента все было просто. Очень скоро все в пансионе были очень удивлены, заметив, насколько свободно он говорит по-французски; временами он подбирал слова даже элегантно! Девушка научила его этому без малейшего намека на грамматику, с помощью обаяния, жизнерадостности, небольшой чепухи; достаточно было пары доверчивых глаз и юношеского голоса. Именно от нее он тайком получал один роман за другим. Это должно было произойти тайком; тайком Люси раздобыла их; тайком она отдала их ему; тайком они были прочитаны; тайком она забрала их обратно. Это чтение сделало его немного рассеянным, но в остальном ничто не выдавало его увлечения литературой: конечно, они были не очень замечательными.

Фру Каас заметила заигрывание сына и вместе со всеми улыбнулась его успехам во французском. У нее было меньше возражений против этой дружбы, которую она в значительной степени разделяла, чем против дружбы в Англии, из которой она была совершенно исключена. По вечерам она брала мать и дочь на короткие экскурсии; и они ей очень нравились. Но чтение романов, которым молодые люди занимались тайком, привело к разговорам "взрослого” характера. Они говорили о любви с глубоким опытом, свойственным их возрасту, они с еще большей осмотрительностью рассуждали о том, когда должна состояться их свадьба; по этому поводу они косвенно сказали многое, что вызвало у них восхитительный трепет. Поскольку они привыкли говорить о себе перед другими, описывать свои чувства в завуалированной форме, часто случалось, что, когда рядом было много людей, они продолжали это развлечение, и, прежде чем они сами осознали это, они были во власти символического языка и играли друг с другом в “догонялки”.

Однажды вечером фру Каас заметила, что слово “роза” было растянуто дольше, чем это было возможно для любой розы; в то же время она заметила томное выражение в их глазах и перебила ее вопросом: “Что ты имеешь в виду, говоря о розе, дитя мое?”

Если бы кто-нибудь заглянул за розовый куст и застал их целующимися, чего они никогда не делали, они не могли бы покраснеть сильнее.

* * * *

На следующий день фру Каас нашла новую комнату, довольно далеко от набережной, возле которой они жили.

Рафаэль сильно страдал из-за того, что его оторвали от Англии, как раз в тот момент, когда он спустился со своего высокого положения и поставил себя наравне со своими товарищами, но на его беду не обратили ни малейшего внимания; это только разозлило его мать.

Быть совершенно оторванным от книг, которые он так любил, было тяжело; но до сих пор, находясь в чужой стране, среди иностранной речи, он всегда возвращался к ней. Теперь он открыто бросил ей вызов. Он отправился прямо в отель и разыскал мадам Мери и ее дочь, как будто ничего не произошло. Он делал это каждый день, когда заканчивал уроки. Люси теперь стала его единственным романом; он отдавал ей все свое свободное время, и не только это (ибо ему уже было недостаточно видеться с ней у ее матери), они встретились на набережной! Иногда служанка прогуливалась с ними для вида, иногда она держалась на заднем плане. Иногда они поднимались на борт норвежского корабля, иногда бродили по окрестностям или прогуливались под какими-нибудь огромными деревьями. Когда он увидел, как она в коротком платьице выходит из дома, увидел ее быстрые движения и оживленные сигналы ему зонтиком, шляпой или цветами, набережная, корабли, тюки, бочонки, воздух, шум, толпа - все, казалось, играло и пело,

“Enfant! si j’etais roi je donerais l’empire,

Et mon char, et mon septre, et mon peuple a genoux,”

и он побежал ей навстречу.

Он никогда не осмеливался сделать большего, чем взять обе ее пухлые загорелые руки или сказать больше, чем “Ты очень милая, ты очень, очень хорошая”. И она никогда не заходила дальше того, чтобы смотреть на него, гулять с ним, смеяться вместе с ним и говорить ему: “Ты не такой, как другие”. Какой опыт был в жизни этой тринадцатилетней девочки, одному богу известно. Он никогда не спрашивал ее, он был слишком уверен в ней.

Он научился у нее французскому, как одна птица кормится из клюва другой, или как человек, который смотрит на свое отражение в фонтане, когда пьет из него.

Однажды, когда мать и сын сидели за завтраком, она незаметно взглянула на него. “Я слышала о превосходной подготовительной школе механиков в Руане, - сказала она, - поэтому написала, чтобы узнать о ней, и вот ответ. Я одобряю это во всех отношениях, как и вы, когда прочтете. Я думаю, что мы поедем в Руан; что вы на это скажете?”

Он сначала покраснел, потом побледнел; затем отложил хлеб, скатерть; встал и вышел из комнаты. Позже в тот же день она спросила его, не прочтет ли он письмо; он ушел, не ответив. Наконец, как раз в тот момент, когда он собирался встретиться с Люси на набережной, она сказала, и на этот раз решительно, что они должны отплыть в течение часа. Она уже собрала вещи; пока они стояли там, мужчина подошел за багажом. В этот момент он почувствовал, что может полностью понять, почему его отец избил ее.

Пока они сидели в вагоне, который вез их на станцию, он остро страдал. Хуже, подумал он, не могло быть, даже если бы мать ударила его ножом. Он не сел рядом с ней в железнодорожном вагоне.

В первые дни в Руане он не отвечал, когда она заговаривала с ним, и не задавал ни единого вопроса. Он перенял ее собственную тактику; он проводил ее до конца с жестокостью, о которой сам не подозревал.

Долгое время он был склонен критиковать ее; теперь, когда эта критика распространялась на все, что она говорила или делала, дух обвинения пропитал всю ее жизнь; их совместное прошлое казалось измененным и приниженным.

Согнутая фигура его отца в бревенчатом кресле на безволосой коже, зловонная и грязная, встала перед ним, резко контрастируя с его матерью в ее хорошо обставленных, просторных, надушенных комнатах!

Когда Рафаэль стоял у тела своего отца, он чувствовал то же самое — что со стариком плохо обращались. Его самого поощряли пренебрегать своим отцом, сторониться его, уклоняться от его приказов. В то время он возлагал вину на людей в поместье; теперь он списывал все на свою мать. Его отец, несомненно, когда-то обожал ее, и это чувство превратилось в дикую всепоглощающую ненависть к себе. Что случилось? Он не знал, но не мог не признать, что его мать испытала бы терпение Иова.

Он представил себе, как Люси прибежит со своими цветами, будет искать его по всей набережной, с каждым разом все дальше и дальше, и наконец остановится на месте. Он не мог думать об этом без слез и без чувства горечи.

Но ребенок есть ребенок. Это горе длилось не всю жизнь. Поскольку место было новым и исторически интересным, и теперь начались уроки, и его мать всегда была с ним, это чувство прошло, но взаимная сдержанность все еще сохранялась. Критический дух, впервые пробудившийся в Англии, никогда впоследствии не покидал Рафаэля.

Часы занятий, которые они проводили вместе, приносили хорошие результаты. Начав как ее ученик, он закончил тем, что стал ее учителем. Она стремилась не отставать от него, и это было для него преимуществом из-за ее почти мельчайшей точности, но еще больше из-за ее умных вопросов. Помимо учебы, они провели вместе много приятных часов, но оба знали, что в их разговоре чего-то не хватает, чего больше никогда не будет.

Через более или менее продолжительные промежутки времени застенчивое молчание прерывало это общение. Иногда это был он, иногда она, которая по той или иной причине, часто самой тривиальной, предпочитала не отвечать, не задавать вопросов, не смотреть. Когда они были хорошими друзьями, он ценил лучшую сторону ее характера, самоотверженную жизнь, которую она вела ради него. Когда они не были друзьями, все было с точностью до наоборот. Когда они были друзьями, он, как правило, делал все, что она хотела. Он пытался искупить прошлое. Он был в стране вежливости и находился под влиянием ее учения. Когда они не дружили, он вел себя настолько плохо, насколько это было возможно. Он рано попал в компанию плохих товарищей и приобрел распущенные привычки; он был истинным порождением бунта. Временами его из-за этого мучили угрызения совести.

Она догадалась об этом и хотела, чтобы он догадался, что она догадалась.

“Я ощущаю здесь странную атмосферу, тьфу! Кто-то смешал свою атмосферу с вашей, тьфу!” И она окропила его духами.

Он покраснел как огонь и от стыда и горя не знал, в какую сторону смотреть. Но если он пытался заговорить, она становилась жесткой, как кочерга, и, поднимая свою маленькую ручку, говорила: “Taisez-vous des egards, sil vous plait”.

В ее оправдание следует сказать, что, несмотря на смелые книги, которые она написала, у нее не было опыта реальной жизни; она не знала слов для такого случая. Наконец дошло до того, что она, которая когда-то хотела контролировать всю его жизнь и каждую мысль в ней и которая не хотела делить его ни с кем, даже с книгой, постепенно стала не желать иметь с ним никаких отношений вне его учебы.

Французский язык особенно подходит для официального общения и дипломатии. Они осознали этот факт с самого начала. Возможно, это действительно способствовало формированию их совместной жизни. Это было более справедливо и вызывало меньше столкновений. При малейшем несогласии он сразу же обращался “месье, мой сын” или просто “месье”, или “мадам ма мер”, или “Мадам”.

Одно время казалось, что его здоровье пошатнулось: его быстрый рост и учеба, к которой она приковывала его пристальное внимание, были для него непосильны.

Но именно тогда произошло нечто примечательное. В то время, когда Рафаэлю было девятнадцать, он однажды побывал на французском химическом заводе и как бы в мгновение ока увидел, как можно сэкономить половину энергии, используемой в оборудовании. Сын владельца, который привел его туда, был сокурсником. Ему он доверил свое открытие. Они вместе с лихорадочным волнением проработали его до мельчайших деталей. Это было очень сложно, поскольку речь шла о работе самой фабрики. Владелец, его сын и их помощники тщательно проработали схему, и было решено попробовать ее. Это было полностью успешно; теперь хватало МЕНЕЕ половины движущей силы.

Рафаэля на момент открытия не было дома; он спустился в шахту. Его матери с ним не было; он никогда не брал ее с собой в шахты. Как только он возвращался домой, он спешил с ней посмотреть на результат своей работы. Они видели все, и оба покраснели от уважения, проявленного к ним рабочими. Они были весьма тронуты, когда, позвав владельца, услышали его выражения безграничного восторга. Шампанское лилось рекой в их честь, сопровождаемое самыми теплыми благодарностями. Мать получила прекрасный букет. Взволнованный вином и поздравлениями, гордый признанием себя гением, Рафаэль покинул заведение под руку с матерью. Ему казалось, что он находится по одну сторону, а весь остальной мир - по другую. Его мать счастливо шла рядом с ним с букетом в руке. На Рафаэле было новое пальто — такое, какое ему нравилось, очень длинное, с шелковой отделкой, которым он чрезмерно гордился. Был ясный зимний день; солнце играло на шелке и на чем-то еще.

- На небе нет ни единого пятнышка, мама, - сказал он.

- И на твоем пальто тоже, - парировала она, потому что на его старом пальто их было великое множество, и у каждого была своя история.

Теперь он был слишком большим, чтобы выставлять его на посмешище, и к тому же слишком счастливым. Она услышала, как он напевает себе под нос: это была национальная песня Норвегии. Они снова вернулись в город, как из Элизиума. Все прохожие смотрели на них: люди быстро чувствуют счастье. К тому же Рафаэль был на голову выше большинства из них и светлее лицом. Он быстро шел рядом со своей элегантной матерью и смотрел через бульвар, как будто с залитой солнцем высоты.

“Бывают дни, когда человек чувствует себя другим человеком”, - сказал он.

- Бывают дни, когда человек получает так много, - ответила она, пожимая ему руку.

Они вернулись домой, сбросили плащи и посмотрели друг на друга. Повсюду лежали эскизы механизмов, которые они только что видели, а также несколько черновых рисунков. Она собрала их и свернула в рулет.

- Рафаэль, - сказала она и выпрямилась, наполовину смеясь, наполовину дрожа, - встань на колени; я хочу посвятить тебя в рыцари.

Ему это не показалось неестественным; он так и сделал.

- Благородство обязывает, - сказала она и поднесла бумажный сверток к его голове, но тут же уронила его и разрыдалась.

Он провел веселый вечер со своими друзьями, и ему восторженно аплодировали. Но в ту ночь, лежа в постели, он чувствовал себя совершенно подавленным. В конце концов, все это могло быть простой случайностью. Он так много увидел, приобрел так много информации; то, что он сделал, не было открытием. Тогда что же это было? Он определенно не был гением; это, должно быть, преувеличение. Можно ли представить себе гения без уверенности победителя, или его необычная жизнь разрушила эту уверенность? Это беспокойство, которое постоянно вторгалось само в себя; эта нечистая совесть; эта ужасная, подлая совесть; этот неистребимый страх; было ли это дурным предчувствием? Указывало ли это на будущее?

Примерно через полгода после этого его отрывочные исследования были сосредоточены на электричестве, и через некоторое время это привело их в Мюнхен. В ходе этих исследований он начал писать, совершенно спонтанно. Студенты сформировали общество, и Рафаэль должен был выступить с докладом. Но его вклад был настолько оригинальным, что они попросили его показать его профессору, и это его очень воодушевило. Именно профессор напечатал свою первую статью. Норвежское техническое периодическое издание приняло следующее, и это было внешнее влияние, которое снова обратило его мысли к Норвегии. Норвегия предстала перед ним как земля обетованная электричества. Движущей силы его бесчисленных водопадов было достаточно для всего мира! Он видел свою страну в зимней темноте, сверкающую электрическим блеском. Он тоже увидел ее, мануфактуру мира, обладательницу военно-морских сил. Теперь ему было за чем отправиться домой!

Его мать не разделяла его любви к их стране и не имела желания жить в Норвегии. Но деньги, которые она скопила на его образование, были давно потрачены. Хеллебергене получил свою долю. Поместье не дало эквивалента, поскольку по сути это было деревянное поместье, и деревья на нем были еще незрелыми.

Значит, это был дом! Несколько лет одиночества в Хеллебергене было именно тем, чего он хотел. Но — всегда что-то происходило, чтобы помешать их отъезду в назначенное для этого время. Сначала его задержало изобретение, которое он хотел запатентовать. До настоящего времени он лишь в общих чертах излагал идеи, которые переняли другие; теперь все должно было измениться. Изобретение было должным образом запатентовано и передано агенту для продажи; но они все еще не начали. Что стало препятствием? Еще одно изобретение со свежим патентом, которое с большей вероятностью будет продано, чем первое, которое, к сожалению, не было реализовано. Этот патент также был отозван, что опять же стоило денег, и передан агенту для продажи. Разве он не мог начать прямо сейчас? Ну, да, он думал, что сможет. Но фру Каас вскоре поняла, что он говорит несерьезно, поэтому обратилась за помощью к молодому родственнику, Хансу Равну, инженеру, как и большинство Равнов. Рафаэлю нравился Ганс, потому что он сам был таким же по темпераменту, чего раньше не осознавал; это было для него настоящим откровением. Он считал, что Равны похожи на его мать, но теперь обнаружил, что она сильно отличается от них. Хансу Равну фру Каас прямо сказала, что теперь они должны начать. Была назначена дата в последний день мая, и этот Ганс должен был рассказать об этом всем, потому что Рафаэль сам бы встрепенулся, подумала его мать, если бы об этом стало известно повсюду. Ханс Равн распространил эту новость повсюду, отчасти потому, что это входило в его обязанности, отчасти потому, что надеялся, что это станет поводом для прощального представления, какого еще никто не видел. Банкет действительно проходил при всеобщем энтузиазме, который закончился тем, что вся компания выстроилась в процессию, чтобы проводить своего гостя до его дома. Здесь они столкнулись с толпой офицеров, которые таким же образом возвращались домой. Они чуть не подрались, но вместо этого побратались, и инженеры подбадривали офицеров, а офицеры - инженеров.

* * * *

На следующий день история двух развлечений и столкновение гостей обошли все газеты.

Это привело к результатам, которых фру Каас не предвидела. Первый был очень приятным. Профессор, у которого была опубликована первая статья Рафаэля, подъехал к двери в сопровождении своей семьи. Он поднялся по лестнице и спросил ее, не желает ли она еще раз посетить в их компании самые красивые уголки Мюнхена и его окрестностей. Она почувствовала себя польщенной и приняла приглашение. По дороге они говорили только о Рафаэле: отчасти о нем самом, поскольку он был любимцем каждой женщины, отчасти о будущем, которое лежало перед ним. Профессор сказал, что у него никогда не было более одаренного ученика. Фру Каас захватила с собой превосходный бинокль, который она время от времени подносила к глазам, чтобы скрыть свое волнение, и их искренние похвалы, казалось, заливали пейзаж и здания солнечным светом.

Маленькая компания пообедала вместе, а после обеда отправилась домой.

Когда фру Каас снова вошла в свою комнату, ее встретил аромат цветов. Многие из их друзей, которые до сих пор не знали, когда они должны были уезжать, хотели сделать им какой-нибудь комплимент. Действительно, горничная сказала, что звонок звонил все утро. Чуть позже пришли Рафаэль и Ханс Равн с одним или двумя друзьями. Они предложили поужинать вместе. Продажа последнего патента, казалось, была обеспечена, и они хотели отпраздновать это событие. Фру Каас была в прекрасном расположении духа, и они отправились в путь.

Они ужинали на свежем воздухе в окружении множества других людей. Слышались музыка и веселье, приглушенный гул далеких голосов нарастал и затихал в сумерках. Когда зажигали фонари, с одной стороны их освещал большой город, с другой - полумрак разгоняли только точки света; и это стало предметом поэтических намеков в речах, обращенных к друзьям, которым предстояло так скоро их покинуть.

В этот момент две дамы медленно прошли мимо кресла Рафаэля. Фру Каас, сидевшая напротив, заметила их, но он этого не сделал. Отойдя на небольшое расстояние, они остановились и стали ждать, но не привлекли его внимания. Затем они медленно вернулись, пройдя совсем рядом с его креслом, но по-прежнему напрасно. Это рассердило фру Каас. Ее индивидуальность была настолько сильна, что ее молчание бросило тень на всю вечеринку; они расстались.

На следующее утро Рафаэль снова уехал по делам, связанным с патентом. Прозвенел звонок, и вошла горничная со счетом; по ее словам, его тоже принесли накануне. Письмо было от одного из ведущих рестораторов города, и отнюдь не маленькое. Фру Каас понятия не имела, что Рафаэль задолжал деньги, и уж тем более ресторатору. Она попросила горничную сказать, что ее сын достиг совершеннолетия и что она не является его кассиром. Раздался еще один звонок — горничная вернулась со вторым счетом, который также принесли накануне. Оно было от известного виноторговца; оно тоже было немаленьким. Еще одно кольцо; на этот раз это был счет за цветы, и отнюдь не мелочь. Это тоже принесли накануне. Фру Каас перечитала письмо дважды, трижды, четырежды: она не могла понять, что Рафаэль задолжал за цветы — зачем они ему? Еще одно кольцо; теперь это был счет от ювелира. Фру Каас так разнервничалась из-за звонка и счетов, что обратилась в бегство. Вот, значит, и объяснение их отложенного отъезда: его держали в плену; это было причиной всех его тревог по поводу продажи патента. Он должен был купить свою свободу. Едва она вышла на улицу, как к ней подошла непритязательная маленькая старушка и робко спросила, не может ли это быть фрау фон Кас? "Еще один счет", - подумала фру Каас, пристально глядя на нее. Она напоминала увядший розовый куст с несколькими увядшими цветками на нем: она казалась бедной и неопытной во всем, кроме смирения.

- Что вам от меня нужно? - участливо спросила фру Каас, решив немедленно расплатиться с бедняжкой, какой бы она ни была.

Маленькая женщина умоляла “Передать ей все, что нужно”, но она была “Einer Beamten-Wittwe” и прочитала в газете, что молодой фон Кас уезжает, и они с дочерью были в таком отчаянии, что она решила прийти к фрау фон Кас, которая была единственной, — и тут она заплакала.

- Чего хочет от меня ваша дочь? - спросила фру Каас несколько менее мягко.

“Ах! tausend Mal um Verzeihung gnadige Frau: ” ее дочь была замужем за Хофратом фон Ратеном — ”ihrer grossen Schonheit wegen” — ах, она была так несчастна, потому что Хофрат фон Ратен пил и был жесток с ней. Herr von Kas had met her at the artists’ fete—”Und so wissen Sie zwei so junge, reizende Leute.” Она посмотрела на фру Каас сквозь слезы — посмотрела так, словно смотрела из забрызганного дождем подвального окна; но фру Каас вернулась к своей резкой манере, и бедная маленькая женщина, словно с верхнего этажа, услышала: “Чего вашей дочери нужно от моего сына?”

“Tausend Mal um Verzeihung”, но им показалось, что ее дочь могла бы поехать с ними в Норвегию, Норвегия была такой свободной страной. “Und die zwei Jungen haben sich so gern.”

- Он обещал ей это? - спросила фру Каас с надменной холодностью.

“ Нет, нет, нет, ” последовал испуганный ответ. Они вдвоем, мать и дочь, подумали об этом в тот день. Они прочли в газете, что молодой фон Кас уезжает. “Герр Готт в Химмеле!” если бы ее дочь могла таким образом разом избавиться от всех своих неприятностей! Фрау фон Кас и понятия не имела, какой преданной душой, какой нежной женой была ее дочь.

Фру Каас поспешно перешла на противоположный тротуар. Она бежала не так быстро, как человек, гоняющийся за своей шляпой, но бедному маленькому созданию, брошенному на произвол судьбы, со сложенными руками и испуганными глазами, показалось, что она исчезла быстрее, чем ее надежды. На другой стороне дороги стояла хорошенькая молодая цветочница, которая ждала элегантную леди, спешащую в ее сторону. “Bitte, gnadige Frau”. Вот еще один, - подумало преследуемое существо. Она огляделась в поисках помощи, она полетела вверх по улице, прочь, прочь — когда прямо перед ней возникла другая дама, очевидно, пытаясь поймать ее взгляд. Фру Каас бросилась на середину улицы и укрылась в экипаже.

- Куда? - спросил водитель.

Над этим она не задумывалась, но, тем не менее, смело ответила: “Бавария!”

На самом деле у нее была идея полюбоваться видом на город и его окрестности с высоты птичьего полета “Баварии” перед отъездом. Там было очень много людей, но вскоре подошла очередь фру Каас подняться наверх; но как раз в тот момент, когда она добралась до головы великанши и собиралась выглянуть наружу, она услышала, как какая-то дама прошептала у нее за спиной: “Это его мать”. Вероятно, в голове “Баварии” рядом с фру Каас было несколько матерей, тем не менее она подобрала юбки и поспешила вниз.

Рафаэль вернулся домой, чтобы поужинать с матерью; он был в прекрасном расположении духа — он продал свой патент. Но он нашел ее сидящей в самом дальнем углу дивана с большим биноклем в руке. Когда он заговорил с ней, она не ответила, а повернула бокал маленьким концом к нему; она хотела, чтобы он смотрел как можно дальше.

ГЛАВА 3

Ясным вечером в начале июня они сошли с парохода и сразу же покинули город на лодке, которая должна была доставить их в Хеллебергене. Они не знали никого из лодочников, хотя те были из поместья; лодка тоже была новой.

Но острова, между которыми они вскоре гребли, были старыми, которые давно ждали их и, казалось, выплыли им навстречу, а теперь двигались один за другим, чтобы лодка могла пройти между ними. Ни мать, ни сын не разговаривали с мужчинами, как не разговаривали они и друг с другом. Храня молчание, они прониклись чувствами друг друга, ибо оба были охвачены благоговейным страхом. Это снизошло на них всех одновременно. Яркий вечерний свет над морем и островами, благоухание суши, быстрый всплеск маленького каботажного парохода, когда он проходил мимо них, — ничто не могло развеселить их.

Перед ними лежала их жизнь, несущая с собой как старые, так и новые обязанности. Как выглядело бы для них все то, к чему они приближались, и насколько они сами теперь приспособлены для этого?

Теперь они миновали узкий вход в бухту и обогнули последнюю точку под утесами Хеллебергене. Перед ними открылся зеленый простор со зданиями посреди него. Когда-то склоны холмов были увенчаны роскошными лесами и покрыты темным покровом. Теперь они стояли там обнаженные, съежившиеся, бесформенные, покрытые светло-зеленой растительностью, оставляющей некоторые части голыми. Низменности, так же как и обрамлявшие их холмы, уменьшились в размерах, но не по протяженности, а по внешнему виду. Они никак не могли заставить себя взглянуть на это. Они вспоминали все это таким, каким оно было, и чувствовали себя ограбленными.

Здания были недавно покрашены, но по контрасту с теми, которые они представляли себе, казались маленькими. На площадке их никто не ждал, но несколько человек стояли возле галереи, выглядя смущенными — или у них были подозрения? Путешественники прошли в старые комнаты фру Каас, как вверх по лестнице, так и вниз. Они были точно такими, какими они их оставили, но какими выцветшими и жалкими они выглядели! Стол, накрытый к ужину, был ломился от грубой пищи, как на свадьбе фермера.

Старые липы исчезли. Фру Каас плакала.

Внезапно ей кое-что вспомнилось. - Давайте пройдем в другое крыло, - сказала она так, как будто там они могли найти то, чего не хватало. В галерее она взяла Рафаэля под руку; ему стало любопытно. Старые комнаты его отца были полностью отремонтированы для него. Во всем, большом и малом, он узнавал дизайн и вкус своей матери. Огромный объем неизвестной ему работы, бесконечный обмен письмами и огромная трата денег. Каким новым и ярким все выглядело! Комнаты отличались от того, какими они были раньше, так же сильно, как она пыталась сделать жизнь Рафаэля непохожей на ту, которую вела в них.

В конце концов, они вдвоем с комфортом поужинали, а затем спокойно прогулялись по берегу. Широкие воды залива мягко поблескивали, и легкая рябь снова начала свою старую историю, в то время как летняя ночь мягко опускалась на них.

Рано утром следующего дня Рафаэль катался на лодке по заливу, игровой площадке его детства. Несмотря на изрезанный и осунувшийся вид холмов, его радость от того, что он снова оказался там, была неописуемой. Неописуемая из-за одиночества и тишины: никто не пришел потревожить его. Прожив много лет в больших городах, оказаться одному в норвежском заливе - все равно что покинуть шумную рыночную площадь в полдень и войти в церковь с высокими сводами, куда снаружи не проникает ни звука и где тишину нарушают только твои собственные шаги. Святость, очищение, абстракция, преданность, но в таком свете и свободе, какими не обладает ни одна церковь. Течение времени, прошлое были забыты; казалось, что он никогда не уезжал, как будто никакое другое место никогда не знало его.

Неописуемо, ибо сила его чувств превосходила все, что он знал до сих пор. Новые ощущения, впечатления от красоты, абсолютно забытые с детства или вспоминаемые, но несовершенно, нахлынули на него, разговаривая с ним, как приветливые духи.

Изменившиеся очертания холмов, дорогой знакомый запах, небо, которое казалось ниже и еще дальше, световые эффекты в более холодных тонах, но более бледные и нежные. Нигде не было широкой равнины, бесконечного простора. Нет! Все было разнообразно, полно контрастов, ломано; не возвышенно, все еще уникально, свежо, он чуть было не сказал "буйно".

С каждым мгновением он чувствовал себя все более в согласии со своими воспоминаниями, его природа была в гармонии со всем этим.

Он делал паузу между каждым взмахом весел, успокаиваемый мягким движением; лодка скользила дальше, он не задумывался, куда именно, когда услышал сзади звук весел, который не был эхом его собственного. Удары следовали друг за другом через равные промежутки времени. Он обернулся.

В этот момент на террасу вышла фру Каас со своим большим биноклем. Она выпила кофе и была готова наслаждаться видом на залив, острова и открытое море. Рафаэль, как ей сказали, уже вышел в море на лодке. Да! он был там, далеко. Она подняла свой бокал в тот момент, когда белая лодка устремилась к его коричневой. Белой лодкой управляла девушка в светлом платье. “Боже мой! здесь тоже есть девушки?”

Теперь Рафаэль перестает грести, девушка делает то же самое, они налегают на весла, и лодки скользят друг мимо друга. Фру Каас различала стройную шею девушки под темными волосами, но широкополая соломенная шляпа скрывала ее лицо.

Рафаэль опускает весла на воду и, опираясь на них, смотрит на нее, и теперь ее весла тоже касаются воды, когда она поворачивается к нему. Они знают друг друга? Лодки быстро сближаются; Рафаэль протягивает руку и притягивает их ближе, и теперь он подает ЕЙ свою руку. Фру Каас так отчетливо видит профиль Рафаэля, что может уловить движение его губ. Он смеется! Лицо незнакомки скрыто шляпой, но она видит полную фигуру и сильную руку под коротким рукавом. Они не разжимают рук; теперь он смеется так, что трясутся его широкие плечи. Что это? Что это? Мог ли кто-нибудь следить за ним из Мюнхена? Фру Каас больше не могла оставаться там, где ее не было. Она вошла в дом и поставила стакан; ее охватило беспокойство, наполнило бессильным гневом. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла заставить себя выйти и продолжить прогулку. Девушка развернула лодку. Теперь они гребут бок о бок, она так же сильно, как и он. Всякий раз, когда фру Каас смотрела на своего сына, он смеялся, и лицо девушки было обращено к нему. Теперь они направляются к пристани у дома священника. Это была Хелен? Единственная девушка на мили вокруг, и Рафаэль запал на нее в первый же день, как оказался дома. Эти девушки, которые никогда не могут видеть его, не влюбившись в него! Теперь лодки стоят на берегу, а не на гальке, где камни были бы скользкими. Нет! на песке, где их подняли как можно выше. Теперь она легко и быстро выпрыгивает из своей лодки, а он чуть более тяжело из своей; они снова хватают друг друга за руки. Да! вот они и были.

Фру Каас отвернулась; она знала, что в данный момент она не более чем старое движимое имущество, задвинутое в угол.

Это была Хелен. Она знала, что они приехали, и думала, что проедет мимо дома на лодке; и вот так получилось, что она столкнулась с Рафаэлем, который просто вышел поразвлечься.

Когда они налегли на весла и лодки бесшумно скользили друг мимо друга, он подумал про себя: “Эта девушка никогда здесь не росла, она вылеплена по слишком тонкой форме для этого; она не гармонирует с этим местом”. Он увидел лицо, правильные черты которого и большие серые глаза хорошо гармонировали друг с другом, спокойное мудрое лицо, по которому вдруг промелькнуло плутоватое выражение. Он снова узнал это. Сегодня это уже приносило ему пользу. Наша первая мысль при любом узнавании, при любом воспоминании — то есть, если для этого есть повод, — такова: принесло ли нам добро или зло то, что мы узнаем или вспоминаем?

Этот большой рот, эти честные глаза, в которых сейчас появилось плутоватое выражение, всегда приносили ему пользу.

- Хелен! - крикнул он, останавливая лодку.

- Рафаэль! - ответила она, густо покраснев и тоже проверяя свою лодку.

Какое мягкое контральто!

Когда он пришел к завтраку, сияющий, готовый все рассказать, на него уставились два больших глаза, которые как можно яснее говорили: “Я уже отодвинут на второй план?” Он окончательно разозлился. За завтраком она сказала безразличным тоном, что собирается съездить к декану, чтобы поблагодарить его за присмотр, который он осуществлял за поместьем все эти годы. Он не ответил, из чего она заключила, что он не хотел ехать с ней. Прошло некоторое время, прежде чем она тронулась в путь. Сбруя была новой, мальчик-конюх необученным. Больше она Рафаэля не видела.

В доме священника ее приняли с величайшим уважением и в то же время очень сердечно. Настоятель был прекрасным пожилым человеком и чрезвычайно практичным. Его жена обладала более глубокой натурой. Оба заявили, что забота о поместье не доставляла им никаких хлопот, это было всего лишь приятное занятие; теперь за него взялась Хелен.

- Хелен? - спросил я.

Да; так случилось, что первый судебный пристав в Хеллебергене когда-то был агрономом и лесничим в крупном концерне, который находился на стадии ликвидации, он так понравился Хелен, что, когда она не была в школе, она повсюду ходила с ним; и, действительно, он был замечательным стариком. Во время этих прогулок она научилась всему, чему он мог ее научить. У него был особый дар к лесному хозяйству. Для нее это было событием, поскольку придало новый интерес к ее жизни. Мало-помалу она взяла на себя все заботы о поместье. Оно поглотило ее.

Фру Каас спросила, может ли она повидаться с Элен, чтобы поблагодарить ее.

- Но Хелен только что ушла с Рафаэлем, не так ли?

“ Да, конечно, - ответила фру Каас. Она не выказала удивления, но сразу попросила подать ей экипаж.

Тем временем двое молодых людей решили взобраться на гребень. Сначала они следовали по течению реки, Хелен шла впереди. Было очевидно, что она выросла в лесу. Какой сильной и гибкой она была и как хорошо справлялась с собой, когда ей приходилось пересекать ручей, взбираться по лесистому склону, пробиваться сквозь преграду из колючих молодых елей, преграждавших ей путь, или преодолевать кучи глины в карьере, которых там было великое множество. Каждая трудность была по очереди преодолена. Подъем от реки был самым прямым и приятным, что и послужило причиной того, что они проделали этот путь. Рафаэль не уступал ей и следовал за ней по пятам. Но, великие небеса! чего ему это стоило. Отчасти потому, что у него не было практики, отчасти ...

“Здесь немного трудно перебраться”, - сказала она. Дерево упало во время последнего дождя и наполовину повисло на корнях, загораживая тропинку. “Вы не должны держаться за нее, она может поддаться и потащить нас за собой”.

Наконец-то есть то, что она считает трудным, подумал он.

Она на мгновение остановилась перед самыми раскидистыми ветвями, через которые нужно было перелезть; затем, подняв юбки до колен, перелезла через них, а затем и через следующие, а затем по стволу на самую дальнюю сторону, где на пути не было ветвей; затем наискось вверх по склону холма. Она неподвижно стояла на вершине холма и смотрела, как он ползет за ней.

Это стоило ему немалых усилий; он запыхался, и с него градом лил пот. Когда он подошел к ней, все поплыло перед ним; и хотя это длилось всего лишь долю секунды, он был совершенно очарован ее силой.

Она встала и посмотрела на него блестящими, плутоватыми глазами. Она раскраснелась и разгорячилась, и грудь ее быстро поднималась и опускалась; но не было никаких сомнений, что она могла бы сразу же совершить столь же долгий и крутой подъем. Он был не в состоянии вымолвить ни слова.

- А теперь повернись и посмотри на море, - сказала она.

Эти слова подействовали на него так, словно великий Пан произнес их с гор далеко позади. Он обратил к ним свой взор. Казалось, с ним заговорила сама Природа. Эти слова ласкали его, как рука, то холодная, то теплая, и он стал другим существом. Потому что он потерял себя — потерял себя в ней, когда она шла по берегу реки и взбиралась на холм. Казалось, она черпала свежую силу из леса, становилась выше, проворнее, энергичнее. Пыл ее глаз, богатство голоса, грация движений, проблески ее души привлекли его там, в долине, у стремительной реки, и чувство потери индивидуальности усилилось от напряжения и возбуждения. Ни бальный зал, ни игровая площадка, ни гимнастический зал или школа верховой езды не могут продемонстрировать физическую силу и дух, который лежит в их основе, единство разума и тела, как это делает восхождение на крутые холмы и каменистые склоны. Наконец, опьяненный этими чувствами, он подумал про себя: "Я взбираюсь за ней, взбираюсь на высочайшую вершину счастья. Туда! Туда! Хладнокровие, с которым она обращалась с ним, отсутствие смущения сводили его с ума. Там, наверху! Там, наверху! И по мере того, как они поднимались, она становилась все более воодушевленной, а он - все более расстроенным. Там, наверху! Там, наверху! Его глаза затуманились, несколько секунд он не мог двигаться, не мог говорить. Тогда она сказала: “Теперь ты должен посмотреть на море”.

Ему казалось, что он смотрит другими глазами, что у него появились новые ощущения, и эти новые ощущения давали ответ на то, что говорили далекие горы. Они отвечали морю там, перед ним, морю, усеянному островами, открытому морю за его пределами, широкому вздымающемуся океану, желаниям и судьбам жизни по всему миру. Море отливало стальным блеском под пронизанным солнечным светом и, казалось, смотрело на суровую сушу, как на любимое дитя, наделенное жизненной силой. Цепляйся за могущественного, или твоя сила погубит тебя!

И многие изобретения, о которых он мечтал, смутно маячили перед ним. Они лежали там, снаружи. От него зависело, удастся ли ему однажды благополучно доставить их в порт.

“О чем ты думаешь?” - спросила она, звук ее голоса развеял эти мысли и вернул его в настоящее. Он почувствовал, каким полным и насыщенным было ее контральто, Минуту назад он мог бы сказать ей это и многое другое, в качестве вступления к еще большему. Теперь он сел, не ответив, и она сделала то же самое.

“Я очень часто прихожу сюда, - сказала она, - посмотреть на море. Отсюда оно кажется источником жизни и смерти; там, внизу, это просто шоссе”. Он улыбнулся. Она продолжила: “Море обладает такой силой, что какое бы предварительное занятие человек ни принес сюда, оно исчезает в одно мгновение; но внизу оно остается с человеком”.

Он посмотрел на нее.

- Да, это правда, - сказала она и покраснела.

“Я нисколько в этом не сомневаюсь”, - ответил он.

Но она не стала продолжать тему. - Я вижу, ты смотришь на саженцы.

-Да.

“ Вы должны знать, что в прошлом году была продолжительная засуха; почти все молодые деревья здесь засохли, и в других местах на склонах холмов тоже, как вы видите. Говоря, она указала пальцем. “Это выглядит так уродливо, когда входишь в залив. Я думала об этом вчера. Я также подумал, что вам недолго осталось пробыть здесь, прежде чем вы поймете, что поступили с нами несправедливо, потому что может ли что-нибудь быть красивее этой маленькой елочки там, в дупле? только посмотрите на его цвет; это здоровый парень! и эти крепкие саженцы, и вон та маленькая жемчужина! Тон голоса Хелен выдавал интерес, который она испытывала. “Но как вырос вон тот”. Она вскарабкалась к нему, и он последовал за ней. “Видишь? уже две ветки, и какие ветки!” Они опустились на колени рядом с деревом. “У этого мальчика были родители, которыми он может похвастаться, потому что у всех них было столько же и так же мало крова. О! отвратительные гусеницы”. Она стояла на земле перед маленьким деревцем сбоку, которое переворачивали. Она расчистила его и встала, чтобы принести немного влажной плесени, которой аккуратно обложила ростки. “Бедняжка, ей хочется воды, хотя совсем недавно прошел сильный дождь”.

“ Ты часто бываешь здесь? - спросил он.

“ Если бы это было не так, все бы пошло прахом! Она испытующе посмотрела на него. “Возможно, вы не верите, что это маленькое деревце знает меня; на самом деле, каждое из них. Если я нахожусь вдали от них, они не расцветают, но когда я часто бываю с ними, они расцветают”. Она стояла на коленях, поддерживая себя одной рукой, а другой выдергивала траву. “Воры, - сказала она, - которые хотят ограбить мои саженцы”.

Если бы это сказал маленький человечек, маленький человечек с живыми глазами и веселым ртом, но Хелен была высокой и статной; ее глаза не были живыми, но встречали человека пристальным взглядом. У нее был большой рот, который выдавал ее мысли вслух.

Тот, кто прочитал слова Хелен быстро, второпях, должен перечитать их еще раз. Она говорила тихо и вдумчиво, каждый слог был отчетливым и музыкальным. Она была уже не той девушкой, которая вела нас вдоль реки и холмов. Тогда она, казалось, гордилась своей силой; теперь ее энергия сменилась тонким чувством.

Одна из самых замечательных женщин Скандинавии, у которой также были эти две стороны характера и которая в полной мере использовала обе, Йоханна Луиза Хейберг, однажды увидела Элен, когда она только достигла зрелости. Она не могла отвести от нее глаз; она никогда не уставала наблюдать за ней и слушать ее. Узнала ли пожилая женщина на закате своей жизни что-нибудь от своей собственной молодости в этой девушке? Внешне они тоже были похожи друг на друга. Хелен была смуглой, как фру Хейберг; примерно того же роста, с такой же фигурой, но сильнее; у нее были крупный рот и большие серые глаза, как у нее, в которых читался тот же плутоватый взгляд. Но наибольшее сходство можно было найти в их характерах: в выражении лица фру Хейберг, когда она была тихой и серьезной; в некоторой материнской заботливости, которая была характерной чертой ее натуры.

“Какая здоровая девочка!” - сказала она; попросила кого-нибудь привести к ней Элен и, притянув ее к себе, поцеловала в лоб.

Хелен и ее спутник перешли на другую сторону холма, потому что он определенно должен был увидеть “Облепиховое болото”; но когда они спустились туда, он его снова не узнал: оно было покрыто пышным лесом.

“ Да! Это заслуга старого Хельгесена, - сказала она. “Он заметил, что искусственная насыпь превратила эту огромную равнину в болото, поэтому он прорубил путь через нее. Я тогда был всего лишь ребенком, но и я получил свою долю в этом. Они дали мне немного земли у реки, чтобы посадить Коль Каби. Я ухаживала за ним все лето. Позже у меня был кусок побольше. На вырученные деньги мы прорубили здесь канавы. На четвертый год мы купили растения. На самом деле, он так все устроил, что я заплатил за все это своей работой, старый плут!”

Когда Рафаэль вернулся домой, его мать сидела за столом: она не дождалась его, верный признак того, что она чувствовала себя обиженной. Никакие попытки Рафаэля все исправить не увенчались успехом. Она не ответила и вскоре вышла из комнаты. Теперь ему пришло в голову, как было бы приятно для его матери, если бы он взял ее с собой, чтобы осмотреть и познакомиться с этим новым Хеллбергеном. Накануне вечером, в комнате его отца, казалось, что ничто и никогда не сможет разлучить их, а утром первым делом он ушел с кем-то другим. Этим вечером он знал, что ничего нельзя сделать, но на следующее утро горячо умолял ее пойти с ними, и они покажут ей то, что он видел накануне; но она только покачала головой и взяла книгу. День за днем он обращался с подобной просьбой, но всегда с одним и тем же результатом. Она думала, что эти приглашения были просто формальными, и, с какой-то точки зрения, так оно и было. Он был готов успокоить ее, готов показать ей все, потому что чувствовал себя виноватым, хотя, конечно, думал, что она могла бы понять; но ее присутствие омрачило бы их тет-а-тет; он был бы достаточно смущен, если бы она согласилась!

Декан со своей женой и дочерью приехал в следующее воскресенье, чтобы нанести ответный визит фру Каас. Она была сама вежливость и особенно поблагодарила Элен за ее заботу о Хеллебергене. Элен покраснела, сама не зная почему, но когда Рафаэль тоже покраснел, она покраснела еще сильнее. Это было главным событием визита; больше ничего важного не произошло.

Во время своих ежедневных прогулок по полям и лесам двое молодых людей вскоре исчерпали тему Хеллебергена. Он перешел к другой теме. Его изобретения стали темой разговоров. Занимаясь с матерью, он приобрел необычную легкость в объяснении смысла своих слов, и в Хелен он нашел слушательницу, с которой раньше редко встречался. Она была достаточно знакома с законами природы, чтобы понять простое описание. Но все равно он рассуждал не о своих изобретениях, а о себе самом. Он вполне понимал это и проявлял еще большее рвение. Ее глаза прояснили его рассуждения. Никогда прежде он не верил в себя так безраздельно, как рядом с ней, и теперь никакие опасения не увенчались успехом.

Хелен, однако, до сих пор не знала направления и результатов его исследований. Он был инженером, вот и все, что она слышала по этому вопросу. Когда он рассказал ей больше об этом, он значительно поднялся в ее глазах. Именно теперь ОНА начала чувствовать себя скованной. Сначала она не понимала, почему чувствует себя обязанной проявлять больше сдержанности по отношению к себе. Через некоторое время она стала извиняться, что не хочет присоединяться к нему, и их прогулки стали более редкими. “У нее сейчас было так много дел”.

Он не понимал причины этого; ему казалось, что во всем виновата его мать (что, кстати, было большой ошибкой), и он разозлился. Он уже был сильно оскорблен тем, что его мать решила смешать его прежнюю галантность с его нынешней привязанностью. Он совершенно забыл, что сначала просто пытался развлечься здесь, как и везде. Он полностью отдался своей страсти, которая не терпела ни препятствий, ни противодействия; она стала величественной. В Элен он нашел свою будущую жизнь.

Но в последнее время ее родители стали менее сердечными из-за холодности фру Каас, и пришло время, когда все попытки добиться встречи с Элен потерпели неудачу. Он никогда еще не был так увлечен. Казалось, он постоянно видит ее перед собой — ее роскошную красоту, ее легкую походку, ее серые глаза, пристально смотрящие в его глаза.

Почему они не могли пожениться завтра или послезавтра? Что могло быть естественнее? Что могло бы более определенно помочь ему двигаться вперед?

Натиск между ним и матерью достиг большей степени, чем когда-либо прежде. Он всерьез подумывал о том, чтобы покинуть ее и страну. У него еще оставалось немного денег, вырученных от продажи патента, и он легко мог бы заработать больше. Как же ему стало надоедать ходить в поля и леса без Хелен! Он не мог учиться; ему не с кем было поговорить; что же ему делать?

Займись катанием на лодке! — греби далеко за залив, прямо к городу! Однажды, плывя на веслах вдоль побережья за заливом, он заметил, что глинистые и каменные плиты на холмах и грядах покрыты серыми пятнами. Хелен сказала ему, как необычно все это выглядит сейчас, когда деревья исчезли, но, поскольку им пришлось бы плыть на лодке, чтобы увидеть это, он пропустил замечание мимо ушей. Теперь он решил высадиться там. Берег круто поднимался из воды, но он вскарабкался наверх. Он ожидал найти известняк, но едва мог поверить собственным глазам: это был цементный камень! Абсолютно, несомненно, цементный камень! Как далеко она простиралась? Насколько он мог видеть; возможно, она доходила даже до границы поместья. В любом случае, здесь было достаточно для обширных работ на много-много лет, если только было достаточно кремнезема с глиной и известью. Вскоре он отколол несколько кусочков, положил их в лодку и отправился домой, чтобы проанализировать их.

Редко кто греб быстрее него; теперь он промчался мимо островов в залив, к пристани перед домом. Если бы цементный камень содержал правильные пропорции, вот что сделало бы Элен и его самого независимыми от всех остальных; И ЭТО СРАЗУ!

Чуть позже, с грязными руками и одеждой, с лицом, покрытым испариной, он бросился к матери с результатами своего расследования.

- Здесь есть кое-что, на что тебе стоит посмотреть.

Она читала; она подняла глаза и побелела как полотно.

- Это цементный камень? - спросила она, откладывая книгу.

- Вы знали об этом? - воскликнул он в величайшем изумлении.

“ Боже милостивый, да, - ответила она. Она отошла к окну, вернулась, сложив руки вместе. “Значит, вы тоже нашли это?”

- А кто делал это до меня?

“ Твой отец, Рафаэль, твой отец, когда я была здесь в первый раз, незадолго до того, как мы должны были уехать. Она помолчала. “ Он вбежал так же, как ты только что — не так быстро, не так быстро, он был слаб в ногах, но в остальном такой же, как ты. ” Она со странным выражением остановила взгляд на грязных руках Рафаэля. Сами руки были неправильной формы, они почти в точности принадлежали его отцу.

Рафаэль ничего не заметил.

- Значит, он нашел основание из цементного камня?

“ Да. Он запер за собой дверь. Я встал со стула и спросил его, как он посмел? Он едва мог говорить.”Она на мгновение замолчала, снова вспоминая все это. “Да, и все дело было в ЭТОМ”.

- Что он сказал, мама?

Она повернулась, чтобы выйти из комнаты.

- Твой отец верил, что я принесла в дом удачу.

- А почему же тогда все было не так?

Она быстро повернулась к нему. Он покраснел.

“ Прости, мама, ты меня неправильно поняла. Я имел в виду, почему ничего не вышло с цементом?

- Ты не знал своего отца: в нем было слишком много крючков, чтобы он мог что-то провернуть.

-Крючки?

“ Да! эксцентричность, эгоизм, страсть, которые быстро проявляются во всем.

- Что он собирался делать? - спросил я.

“Никому не должно было быть позволено иметь к этому какое-либо отношение, никто не должен был знать об этом, он должен был быть всем! По этой причине лес должен был быть срублен и продан; и когда мы поженимся — я говорю, когда мы поженимся, - все мое состояние тоже должно было быть использовано.

Он видел ужас, с которым она все еще смотрела на это; она снова проходила через всю эту борьбу; и он понял, что не должен больше расспрашивать ее. Она сделала какой-то жест рукой, и он поспешно спросил: “Почему ты не сказала мне раньше, мама?”

- Потому что это не принесло бы тебе ничего хорошего, - решительно ответила она.

Он почувствовал, нет, он увидел, что она считает, что теперь это не принесет ему ничего хорошего. Она снова подняла руку, и он оставил ее.

Когда он снова был в лодке и нес свою великую весть в дом священника, он подумал про себя: "Вот причина смертельной вражды моих отца и матери".

Цементный камень! Она не доверяла ему, она не отдала бы ему ни себя, ни свое состояние, поэтому не было ни цемента, ни срубленных деревьев.

“ Ну, в конце концов, он забил. Да, и мама тоже; но, Боже, помоги МНЕ!”

Затем он подсчитал, сколько стоили бы лес и все состояние вместе взятые, и какую дополнительную сумму можно было бы выручить за имущество, принимая во внимание стоимость цементного основания. Он понимал своего отца лучше, чем мать. Какое богатство, какая власть, какое великолепие, что за жизнь!

В доме священника он взял с собой всех.

Декану, потому что он сразу понял, чего это стоит. “Ты теперь богатый человек”, - сказал он. Жена декана, потому что ее привлекли его способности и энтузиазм. Хелен? Хелен была молчалива и напугана. Он повернулся к ней и спросил, не поедет ли она с ним на лодке посмотреть на это. Она действительно должна увидеть, какой широкой была кровать.

“Да, дорогая, иди с ним”, - сказал ее отец.

Рафаэль хотел сесть в лодку позади нее и поспешил на нос; но она, не говоря ни слова, прошла мимо него, села и взялась за весла; так что, в конце концов, ему пришлось сесть впереди нее.

Таким образом, они начали с противоположных целей. Он стоял к ней спиной, он видел, как вспенивалась вода под ее веслами, в них происходила тайная борьба, молчаливый страх, который слышался в немногих словах, которыми они обменялись, и который только усиливал их скованность.

Когда они приблизились к месту назначения, они были раскрасневшимися и разгоряченными. Теперь ему пришлось обернуться, чтобы поискать место посадки. Для начала они медленно прошли вдоль всего цементного слоя, насколько это было видно. Теперь он был повернут к ней лицом и все ей объяснил. Она не отрывала глаз от утеса и только взглянула на него, или вообще не смотрела на него. Они снова развернули лодку, чтобы пристать к тому месту, где, по его замыслу, должна была стоять фабрика. Часть скалы пришлось бы взорвать, чтобы освободить место, гавань тоже нужно было сделать более безопасной, чтобы суда могли находиться поблизости, и все это стоило бы денег.

Он высадился первым, чтобы помочь ей, но она выпрыгнула на берег без его помощи; затем они поднялись наверх, он шел впереди, все объясняя по ходу; она внимательно следила глазами и ушами.

Все, ради чего она с детства так усердно работала в Хеллебергене, и все, о чем она мечтала для поместья, теперь стало таким ничтожным. Пройдет много лет, прежде чем деревья принесут какую-либо отдачу. Но здесь было обещание немедленного процветания и будущего богатства, если, в чем она никогда не сомневалась, он окажется прав. Она чувствовала, что это унижает ее, делает ничтожной, но ах! каким великим это делало его!

Гребля, скалолазание, волнение придавали оживление объяснениям Рафаэля; лицо и фигура выдавали его напряженное состояние. У нее почти закружилась голова: не вернуться ли ей в лодку и не уплыть ли одной? Но она была слишком горда, чтобы выдать себя.

Ей показалось, что в его глазах был взгляд победителя, но она не собиралась уступать. Также она не хотела выглядеть той, кто осталась дома и размышляла о его возвращении. Это означало бы просто обратить все самое дорогое, самое бескорыстное в ее жизни против нее самой. Что—то в нем пугало ее, что-то, с чем, возможно, он сам не мог совладать, - его внутреннее волнение. Это не было буйством или ужасом; это было пылающее, искреннее рвение, которое, казалось, лишало его власти, а ее воли, а этого она не могла вынести.

Едва они поднялись на вершину, откуда открывался вид на острова, на открытое море, на Хеллебергене, на дом священника и реку, впадающую во внутренний залив, как он отвернулся от всего этого и посмотрел на нее, а она стояла с вздымающейся грудью, пылающими щеками и глазами, которые не осмеливались отвести от моря.

- Элен, - прошептал он, приближаясь к ней; ему хотелось обнять ее.

Она задрожала, хотя и не обернулась; в следующее мгновение она отскочила от него и не останавливалась, пока не спустилась к лодке, которую собиралась оттолкнуть, но подумала, что это было бы слишком трусливо, поэтому осталась стоять и смотрела, как он идет за ней.

“Хелен, - позвал он сверху, - почему ты убегаешь от меня?”

“Рафаэль, ты не должен”, - ответила она, когда он присоединился к ней. В ее словах прозвучал сильнейший акцент одновременно молитвы и приказа, на который способна сильная натура. Она в лодке, он на берегу; они смотрели друг на друга, как два антагониста, настороженные и тяжело дышащие, пока он не отвязал лодку, не шагнул в нее и не оттолкнулся.

Она заняла свое место, но прежде чем сделать то же самое, он сказал:

- Ты прекрасно знаешь, что я хотел тебе сказать. - Он говорил с трудом.

Она не ответила и взялась за весла; слезы готовы были хлынуть у нее из глаз. Они гребли домой медленнее, чем пришли.

Над их головами парил жаворонок. Где-то в глубине острова послышалось пение дрозда. Кайра скользила над водой в том же направлении, что и они, а крачка на изогнутых крыльях кричала им вслед. Во всем чувствовалось ожидание. До них доносился аромат молодых елей и вереска; дальше простирались цветущие луга Хеллебергене. На большом расстоянии можно было разглядеть высоко в воздухе орла, летящего с гор, за которым следовала стая кричащих ворон, которые воображали, что гонятся за ним. Рафаэль привлек к ним внимание Хелен.

“Да, посмотри на них”, - сказала она; и эти несколько слов, произнесенных естественно, помогли обоим почувствовать себя более непринужденно. Он оглянулся на нее и улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. Он был на седьмом небе от восторга, но об этом нельзя было говорить. Но весла, казалось, размеренно повторяли: “Это —она. Это—она. Это—она”. Он сказал себе, разве ее сопротивление не в тысячу раз слаще, чем...

“Странно, что морские птицы больше не размножаются на здешних островах”, - сказал он.

“Это потому, что долгое время птиц никто не защищал; они улетели еще дальше”.

“Они должны быть снова защищены: мы должны суметь вернуть птиц обратно, не так ли?”

- Да, - ответила она.

Он быстро повернулся к ней. Возможно, ей не следовало этого говорить, подумала она, потому что разве он не сказал “мы”?

Чтобы показать, как далека она была от подобной мысли, она посмотрела на землю. “Клевер в этом году невкусный”.

“ Нет. Что ты собираешься делать с участком в следующем году?

Но она не попалась в ловушку. Он обернулся, но она отвела взгляд.

Теперь течение реки подбрасывало их вверх и вниз в головокружительном танце, когда сила течения встречала лодку. Рафаэль посмотрел туда, где они гуляли вместе в первый день. Он обернулся, чтобы посмотреть, не смотрит ли она, случайно, в том же направлении. Да, она смотрела!

Они подплыли к пристани у дома священника, и он заговорил раз или два, но она уже поняла, что это опасно. Они добрались до пляжа.

“ Элен! - сказал он, когда она спрыгнула на берег, мимоходом попрощавшись: “Элен!” Но она не осталась. - Хелен! - крикнул он с таким значением, что она обернулась.

Она посмотрела на него, но задержалась лишь на мгновение. Большего и не требовалось! Он греб домой, как величайший завоеватель, которого когда-либо видели эти воды. С тех пор, как викинги встретились в самом дальнем ручье и оставили после себя курган, который до сих пор можно увидеть возле дома священника, — да, с тех пор, как лось из первобытного леса с могучими рогами уплыл от лани, которую он победил в бою, к другой, которую он слышал на противоположном берегу. С тех пор, как первый муравьиный рой, подобно размахивающему вееру, танцевал вверх-вниз под солнечным светом в свой единственный день полета. С тех пор как первые тюлени боролись друг с другом, чтобы добраться до той, которую они видели греющейся на камнях.

Фру Каас видела, как они проплывали мимо, когда гребли с бешеной скоростью. Она видела, как они медленно гребли обратно, и все поняла. Не успел быть найден цементный камень, как...

Она расхаживала взад-вперед; она плакала.

Она не возлагала никаких надежд на его постоянство; в любом случае Рафаэлю было еще слишком рано обосновываться здесь: перед ним стояло нечто совсем другое. Цементный камень не убежал бы ни от него, ни от девушки, если бы в этом было что-то серьезное. Она рассматривала его встречу с Элен всего лишь как препятствие на пути, которое препятствовало его дальнейшему продвижению.

Рафаэль греб к дому, налегая на весла так, что вода пенилась под носом его лодки. Теперь он пристал к берегу; теперь он тащит лодку наверх, как будто это горшок с угрем. Теперь он быстро шагает к дому.

Испуганная, отчаявшаяся его мать забилась в самый дальний угол дивана, поджав под себя ноги, и, когда он ворвался в дверь и начал что-то говорить, она закричала: “Taisez-vous! des egards, с твоей косой. - Она вытянула руки перед собой, словно ища защиты. Но вот появился он, унесенный на крыльях любви и счастья. Там было его будущее.

Он сделал то, чего никогда раньше не делал: подошел прямо к ней, опустил ее руки, обнял и поцеловал сначала в лоб, затем в щеки, глаза, рот, уши, шею, везде, где только мог; и все это без единого слова.

Он был совершенно вне себя.

— Безумный мальчишка, — выдохнула она. - Des egards, mais rafael, donc!..Que... - И она бросилась ему на грудь, обвив руками его шею.

- Теперь ты оставишь меня, Рафаэль, - сказала она, плача.

“Оставляю тебя, мама! Никто не может объединить два крыла, как Хелен”.

И вот теперь он разразился панегириком в ее адрес, без меры, не сознавая, что говорит одно и то же снова и снова. Когда он стал тише, и ей разрешили дышать, она взмолилась о том, чтобы побыть одной: она привыкла быть одной. Вечером она спустилась к нему и сказала, что прежде всего они должны отправиться в Христианию и найти специалиста, который обследовал бы цементный слой и узнал, что дальше следует делать. Ее двоюродный брат, правительственный секретарь, мог бы дать им совет, как и некоторые другие ее родственники. Большинство из них были инженерами и бизнесменами. По его словам, ему не хотелось покидать Хеллебергене прямо сейчас, и она должна это понимать; кроме того, они договорились не уезжать до осени. Но она настаивала, что это самый верный способ завоевать Элен; только она умоляла, чтобы в отношении нее все оставалось так, как было, пока они не побывают в Христиании. В этом вопросе она была непреклонна, и так было устроено.

По своему обыкновению, они сразу же собрали вещи. В тот же вечер они поехали в дом священника, чтобы попрощаться. Все они были там очень веселы: со стороны фру Каас, потому что она чувствовала себя неловко и хотела скрыть этот факт под видом оживления; со стороны декана, потому что он действительно был в приподнятом настроении от открытия, которое сулило процветание как Хеллебергене, так и всему округу; со стороны его жены, потому что она что-то заподозрила. Поэтому были высказаны самые сердечные пожелания удачи в их путешествии.

Рафаэль воспользовался всеобщим увлечением, чтобы обменяться несколькими последними словами с Элен в углу. Он получил от нее полуобещание, что, когда он напишет, она ответит; но он был осторожен и не сказал, что разговаривал со своей матерью. Он чувствовал, что Хелен была бы поражена поступком, который был для него совершенно естественным.

Когда они отъезжали, он махал им шляпой до тех пор, пока они оставались в поле зрения. Помахали в ответ, сначала все, но в конце концов только один.

Летний вечер был светлым и теплым, но недостаточно светлым, недостаточно теплым, недостаточно широким; казалось, в нем было недостаточно места для него; он был недостаточно ярким, чтобы отразить его счастье. Он не мог заснуть, но и разговаривать не хотел; общество или одиночество были ему одинаково неприятны. Он всерьез подумывал о том, чтобы снова дойти пешком или доплыть на веслах до дома священника и постучать в окно комнаты Хелен. Он действительно спустился к эллингу и спустил лодку. Но, возможно, это напугало бы ее и, возможно, повредило бы его собственному делу. Поэтому он все плыл и плыл к самым дальним островам и там распугал птиц. При его приближении они поднялись: сначала немногие, затем многие, затем все протестовали отвратительным хором диких воплей. Его окружила разъяренная толпа, столпотворение птиц. Но это не испортило его хорошего настроения. “Подождите немного”, - сказал он им. “ Подожди немного, пока острова в Хеллебергене не будут ‘защищены’, как и все поместье. Тогда ты приедешь и будешь счастлива с нами. До свидания!”

ГЛАВА 4

Он прибыл в Христианию, как высокий корабль, увешанный флагами. Его любовью была музыка на борту.

Его многочисленные родственники были готовы принять его. Многие из них были инженерами, которые были знакомы со всеми его работами, которые, как они позаботились, должны были быть хорошо известны. В их руках находились некоторые из крупнейших машиностроительных предприятий страны, так что у них были связи во всех направлениях.

В семье снова появился гений, то есть тот, с кем можно было устроить шоу. Рафаэль переходил от развлечения к развлечению, от презентации к презентации, и куда бы он или его мать ни пошли, им воздавали должное.

Во всем этом дамы семейства были даже более активны, чем их лорды; и не успели они пробыть в городе и нескольких дней, как все уже знали, что они будут в моде.

Есть люди, которые всегда будут держаться в стороне. Они безответственны, как закопченный чайник, когда в него ударяют. Они похожи на капризных детей, которые говорят “я не буду”, или на угрюмых старых собак, которые рычат на всех подряд. Но ОН был таким необыкновенно добродушным, отличным парнем с приподнятым настроением. У него была и внешность; он был шести футов ростом; и все эти шесть футов были одеты с безупречным вкусом. У него были большие горящие глаза и широкий лоб. Он был опытен разъяснять другим все, что его интересовало, и в такие моменты каким красивым он выглядел! Он был основательным светским человеком, умевшим разговаривать на нескольких языках на космополитических обедах, которые были фирменным блюдом Равнов. Он был владельцем одного из немногих обширных поместий в Норвегии и, как говорили, владел значительным состоянием.

Половины этого было бы достаточно, чтобы развязать всем языки; поэтому сначала семья, затем их друзья, а затем и весь город чествовали его. Он был девятидневным чудом! Нужно знать критически настроенных, лишенных воображения уроженцев Христиании, которые ежедневно разрывают друг друга на части, чтобы заполнить пустоту в своем существовании; нужно было восхищаться их бесконечным беспокойством по поводу заезженных тем, чтобы понять, каково это, когда они берутся за свежую тему.

Ничто, летящее перед бурей, не опаснее песка пустыни, ничто не может сравниться с ФУРОРОМ в Христиании.

Когда стало известно, что двое из его родственников, сведущих в этом предмете, вместе с выдающимся геологом и управляющим шахтами побывали с Рафаэлем в Хеллебергене и убедились, что его заявления вполне обоснованны, его схватили и увозили с триумфом двадцать раз на дню. Это была тяжелая работа, но ОН всегда был в курсе событий и готов принять грубое за гладкое. Во всех отношениях молодой сумасброд был на высоте, так что день и ночь прошли в непрерывном вихре, от которого у всех, кроме него самого, перехватило дыхание. Чудесный месяц в Хеллебергене пошел на пользу. Он был вовлечен в бесконечные веселые приключения, такие странные, такие дерзкие, что можно было бы поставить на карту свое существование, что подобные вещи были невозможны в Христиании. Но сильная засуха порождает жажду. Он был в настроении мальчишки, которому в руки попала банка с вареньем, а рот, нос и руки у него все перепачканы. Именно поэтому дамы больше всего любят детей; тогда они самые милые создания на свете.

Подобно высокой, уже взрослой рябине, покрытой стаей скворцов, он был центром трепещущей толпы. Ему оставалось только обожествиться, и это тоже произошло. Однажды он посетил несколько фабрик, давая подсказку здесь, другую там (у него были большие практические знания и острый глаз), и каждая подсказка имела ценность.

Наконец на фабрике, по описанию похожей на французскую, где он был средством экономии половины движущей силы, он предложил аналогичный план; он на месте увидел, как это можно осуществить. Это стало предметом многочисленных разговоров. Оно росло и разрасталось, оно вздымалось, как море после нескольких дней западных штормов. Этот новый гений, которому немногим больше двадцати, наверняка когда-нибудь станет чудом страны. Вскоре у каждого производителя вошло в моду приглашать его посетить свою фабрику, и только после того, как они убедились, что среди них есть бог, это стало серьезным делом, потому что энтузиазм производителя поражает каждого. Дамы только и ждали этого важного момента, чтобы перейти от низшей степени здравомыслия к пятой степени безумия. Их глаза танцевали на нем, как солнечный свет на полированном металле. Сам он мало обращал внимания на градус или температуру; он был слишком счастлив в своем добродушном довольстве и в то же время слишком безразличен. Единственное, что очень помогло ему найти правильный подход, - это семейный темперамент, который был так похож на его собственный. Он был равном до мозга костей, возможно, с небольшой примесью Кааса. Он был тем, кого они называли чистым Равном, совершенно беспримесным. Им казалось, что он вышел прямо из истоков их расы, наделенный ее первобытной силой. Это сильное физическое качество, возможно, сделало его способности более плодовитыми, но семья также считала эти способности своими.

Благодаря Хансу Равну Рафаэль научился ценить дружеское общение своих родственников; теперь оно было у него в совершенстве. На каждое сказанное им слово был готов раздаться одобрительный смех — он действительно искрился вокруг него. Когда он не соглашался с господствующими вкусами, предрассудками и моралью, они тоже не соглашались. Когда их поражал его не по годам развитый интеллект, они всегда были готовы зааплодировать. Они даже шли ему навстречу — они могли предвидеть направление его мыслей. Поскольку он был молод по годам и характеру и в то же время знал больше, чем большинство молодых людей, он подходил как старым, так и молодым. Ах! как он преуспевал в Норвегии!

Его мать повсюду сопровождала его. Одно время ее жизнь казалась родственникам совершенно бесцельной, но как много она из нее извлекла! Они уважали ее настойчивые усилия по достижению цели, и она осознала это. В самых элегантных туалетах, с ее сдержанными манерами и утонченными манерами ее торопили с вечеринки на вечеринку, с экскурсии на экскурсию, пока это не стало для нее невыносимым.

К тому же это зашло слишком далеко; это оскорбило ее вкус; она испугалась. Но череда распутства продолжалась без нее, подобно веренице экипажей, которые везли его вместе с собой, в то время как она была сброшена с себя. Ее глаза проследили за удаляющимся облаком пыли, и до нее донесся стук колес.

Хелен — как насчет Хелен? Она была слишком холодна? Далеко не так. Рафаэль был так же уверен, что она с ним, как в том, что его золотые часы были рядом с его сердцем. В первый же день своего приезда он написал ей письмо. Это было недолго, у него не было на это времени, но это было совершенно характерно. Ответ он получил сразу же; хозяйка пансиона сама принесла его ему. Он был так безмерно рад, что дама, приходившаяся родственницей декану и заметившая почтовый штемпель, догадалась обо всем, что произошло, что его очень позабавило.

Но письмо Элен было уклончивым; очевидно, она слишком мало знала его, чтобы осмелиться высказаться вслух.

Однако у него так и не нашлось времени втянуть хозяйку в разговор на эту тему. Он поздно возвращался домой, поздно вставал, и тогда его всегда ждали друзья; так что в пансионе его больше не видели, пока он не возвращался переодеваться к обеду, а в это время у дверей ждал экипаж, потому что он так и не добрался домой до последнего момента.

Когда он сможет написать? Скоро со всем этим будет покончено, и тогда он вернется домой, к Хелен!

Дело, связанное с цементом, задержало его дольше, чем он ожидал. Его мать создавала осложнения; не то чтобы она возражала против создания компании, но она создавала много трудностей: она, конечно, предпочла бы, чтобы все это дело было отложено. У него не было времени уговаривать ее, к тому же она его раздражала. Он рассказал об этом хозяйке.

Любопытное существо эта хозяйка, которая без видимых усилий управляла пансионом, делами обитателей и нескольких детей. Она была вдовой; двоим ее детям было почти по двадцать, но выглядела она едва ли на тридцать. Высокая, темноволосая, умная, с глазами, подобными раскаленным углям; решительная, готовая как в разговоре, так и в бизнесе, как офицер, давно привыкший командовать, всегда доверявший, всегда подчинявшийся; невольно поддаешься ее самоуверенной манере все устраивать, и она была услужлива, даже самоотверженна по отношению к тем, кто ей нравился, — правда, это были не все. Это отсутствие сдержанности было особенно характерно для нее и было еще одной причиной, по которой все на нее полагались. Она уже давно занялась фру Каас — в первую очередь развлекала ее. Анжелика Нагель использовала в разговоре современный христианский сленг, который является новейшей разработкой языка. При выборе выражений такие слова, как “отвратительный”, применялись к тому, что было полной противоположностью "отвратительному", например, "отвратительно забавный", ”отвратительно красивый". “Привязываться” ко всему, что было жидким, как “привязываться к хорошему пуншу”. Говорили не “КРАСИВО”“ а "слишком красиво” или “чрезвычайно красиво”. С другой стороны, ни о чем серьезном не говорили “плохой”, но с комичной умеренностью говорили “скверный”. Все, чего было много, проходило много миль; например, “мили добродетели”. Этот небрежный стиль разговора, характерный для бездельников больших городов, только что вошел в моду в Христиании. Все это казалось новым и характерным для беспечной эмансипированной партии, возникшей в знак протеста против ханжества, с которым в свое время боролась фру Каас. Поэтому этот тип ее позабавил: —она изучала это.

Анжелика Нагель освободила ее от всех деловых забот, которые были для нее всего лишь игрой. То же самое было и с вопросом о цементном предприятии. С видимой небрежностью она опустила то, что было сказано и сделано по этому поводу, что произвело свое действие на фру Каас. Вскоре дело зашло так далеко, что возникла необходимость посоветоваться по этому поводу с Рафаэлем, и поскольку его было трудно поймать, она подсиживала у него по ночам. В первый раз, когда она открыла ему дверь, он был абсолютно застенчив, а когда услышал, чего она от него хочет, то был безмерно благодарен. В следующий раз он поцеловал ее! Она рассмеялась и убежала, не сказав ему ни слова — это было все, что он получил за свои старания. Но он держал ее в своих объятиях и светился внезапно пробудившейся страстью.

Тем временем она держалась подальше от него, даже днем он никогда не видел ее, если не искал сам. Но когда он меньше всего этого ожидал, она снова встретила его в дверях; ей действительно нужно было ему что-то сказать. Последовала борьба, но в конце концов она вырвалась из его рук и исчезла. Он прошептал ей вслед так громко, как только осмелился: “Тогда я уйду!”

Но пока он раздевался, она проскользнула в его комнату.

* * * *

На следующий день, еще до того, как он окончательно проснулся, почтальон принес ему ордер на получение почтового ордера на пятнадцать тысяч франков. Он подумал, что, должно быть, ошибка в названии, или же что это был заказ, который был доверен ему. Нет! это было от французского производителя, чьи рабочие расходы он так сильно сократил. Он написал, что позволил себе отправить это в качестве скромного гонорара. Он не смог сделать этого раньше, но теперь надеется, что на этом дело не закончится. Он с большим беспокойством ждал ответа Рафаэля, так как не был уверен в его адресе.

Рафаэль мигом вскочил и оделся. Он рассказал свою новость всем, сбегал вниз к матери и снова наверх; но не успел он и минуты побыть в одиночестве, как переизбыток счастья и чувство победы испугали его. Теперь всему этому должен быть положен конец, теперь он отправится домой. До сих пор у него не было ни малейших угрызений совести, ни малейших желаний; все это вдруг стало неконтролируемым. ОНА стояла на вершине холма, чистая и благородная. Это стало мучительным. Он должен идти немедленно, иначе это сведет его с ума. Это беспокойство стало менее острым при виде искренней радости его матери. Она подошла к нему, когда услышала, что он заперся в своей комнате. У них был действительно приятный разговор — наконец-то о состоянии их финансов. Они жили в пансионате, потому что больше не могли позволить себе жить в отеле. Поместье ничего не приносило, пока лесозаготовки снова не стали прибыльными, а ее капитал больше не был целым - несмотря на запрет. Теперь она была готова позволить ему договориться о цементной компании. С этими словами он отправился в город, где вскоре вокруг него собрались придворные.

Но крупная сумма денег, которая требовалась, не могла быть собрана за один день, поэтому дело затянулось. Он терял терпение, он должен был уйти, и в конце концов его мать уговорила своего двоюродного брата, правительственного секретаря, составить компанию, и они приготовились к отъезду. Они нанесли прощальные визиты некоторым своим друзьям, а остальным отправили открытки и благодарственные послания. Все было готово, настал тот самый день, когда Рафаэль, еще не встав с постели, получил письмо от декана.

Анонимное письмо из Христиании, написал он, привлекло его внимание к тамошнему образу жизни Рафаэля, и в результате он получил дополнительную информацию, в результате чего выяснилось, что в тот день он отправлял свою дочь за границу. Больше в письме ничего не было. Но Рафаэль мог догадаться, что произошло между отцом и дочерью.

Он оделся и помчался вниз к матери. Его негодование против негодяев, разрушивших их с Хелен будущее — ”Кто бы это мог быть?” — было равносильно отчаянию. Она была единственной, о ком он заботился; все остальные могли пойти ко всем чертям. Он также злился на то, что Декан или кто-либо другой посмел так обращаться с ним, уволить его как слугу, не разговаривать с ним, не давать ему возможности говорить самому.

Его мать спокойно прочитала письмо и теперь спокойно слушала его, а когда он пришел в еще большую ярость, она расхохоталась. У них не было привычки разрешать свои разногласия словами, но на этот раз ему пришло в голову, что она убедила его приехать сюда не только из-за цемента, но и для того, чтобы разлучить его с Элен, и он сказал ей об этом.

“Да, - добавил он, - теперь со мной будет то же самое, что и с моим отцом, и на этот раз виноват будешь тоже ты”. С этими словами он вышел.

Вскоре после этого фру Каас покинула Христианию, и в тот же вечер он отбыл во Францию.

Из Франции он написал самое настоятельное письмо декану, умоляя его разрешить Элен вернуться домой, чтобы они могли немедленно пожениться. Что бы декан ни слышал о его жизни в Христиании, это не имело ничего общего с чувствами, которые он питал к Хелен. У нее, и только у нее, была сила связать его; он останется ее на всю жизнь.

Декан не ответил ему.

Месяц спустя он написал снова, на этот раз признав, что вел себя глупо. Он был просто легкомысленным. Им руководили другие вещи. Подробности были обманчивы, но он поклялся, что на этом все закончится. Он докажет, что заслуживает доверия; более того, он доказывал это с тех пор, как покинул Христианию. Он умолял декана проявить великодушие. Для него это было практически изгнанием, потому что он не мог вернуться в Хеллебергене без Хелен. Все, что он любил там, было освящено ее присутствием; каждый проект, который он создавал, они планировали вместе; фактически, все его будущее —Он волновался и тосковал до тех пор, пока не обнаружил, что не может работать так серьезно, как ему хотелось.

На этот раз он получил ответ — краткий.

Декан написал, что только длительный испытательный срок сможет убедить их в искренности его намерений.

Значит, это был не дом и не работа; во всяком случае, не работа, представляющая какую-либо ценность. Он слишком хорошо знал свою мать, чтобы сомневаться в том, что теперь цементный бизнес отложен в долгий ящик, независимо от того, создана компания или нет — в этом он был слишком уверен.

Он написал своей матери, искренне умоляя простить его за то, что он сказал. Она должна знать, что это было всего лишь сгоряча. Она должна знать, как он любил ее и каким несчастным чувствовал себя из-за разногласий с ней по вопросу, который был и всегда будет для него самым дорогим.

Она ответила ему мило и довольно пространно, ни слова не сказав ни о том, что произошло, ни о Хелен. Она сообщила ему много новостей, среди прочего, о том, что декан намерен делать с поместьем.

Из этого он сделал вывод, что она была в тех же отношениях с деканом, что и раньше. Возможно, его последняя причина отложить это дело заключалась именно в этом: он видел, что фру Каас это не интересует.

Это продолжалось ближе к осени. Вся эта неопределенность заставляла его чувствовать себя одиноким, и его мысли обратились к друзьям в Христиании. Он написал им, что намерен отправиться домой. Однако он намеревался задержаться в Копенгагене на некоторое время.

В Копенгагене он снова встретил Анжелику Нагель. Она была в компании двух его друзей-студентов. Она была в прекрасном расположении духа, сияла здоровьем и красотой, а также той бойкой уверенностью, которая кружит головы молодым людям.

Все это время он выбрасывал из головы предмет своей интриги и приходил туда без малейшего намерения возобновить ее; но теперь, впервые в жизни, он начал ревновать!

Это было совершенно новое чувство, и он не был готов сопротивляться ему. Он начинал ревновать, стоило ему только увидеть ее в компании кого-нибудь из молодых людей. У нее были сердечные откровенные манеры, которые вновь разожгли в нем былую страсть.

Теперь начался новый этап его жизни, разделенный между яростной ревностью и страстной преданностью. После ее отъезда это привело к обмену письмами, который закончился тем, что он последовал за ней в Христианию.

На борту парохода он подслушал разговор между стюардом и стюардессой. “Она не спала с ним по ночам, пока не получила то, что хотела, и теперь она заполучила его”.

Вполне возможно, что этот разговор его не касался, но столь же возможно, что женщина могла находиться в пансионе в Христиании. Он не знал ее.

Странно, что во всех подобных интригах, как у него с Анжеликой, заинтересованные лица всегда убеждены, что они невидимы. Он полагал, что до этого времени ни одно человеческое существо ничего не знало об этом. Малейшее подозрение, что это не так, делало это совершенно отвратительным.

Пенсия—Анжелика—письма. Его повесили бы, если бы он продолжал это делать ради каких-либо земных побуждений. Неужели Анжелика подловила его и вытащила, как глупую жирную рыбу? Он ничего не подозревал. Все это дело не имело значения, пока они снова не встретились в Копенгагене. Возможно, это тоже был глубоко продуманный план.

Ничто не может сильнее уязвить тщеславие человека, чем обнаружить, что, считая себя победителем, он на самом деле является пленником.

Рафаэль полночи расхаживал по палубе, а когда добрался до Христиании, отправился в отель, намереваясь на следующий день отправиться домой, в Хеллебергене, во что бы то ни стало. Это и все подобное должно закончиться навсегда: это просто вело прямиком к дьяволу. Как только он окажется дома и сможет узнать, где Хелен, все остальное вскоре будет улажено.

Из отеля он поднялся в пансион Анжелики Нагель, чтобы сказать, что кое—какой багаж, который там был, должен быть немедленно отправлен в отель - он уезжал сегодня днем.

Он поужинал и поднялся в свою комнату собирать вещи, когда перед ним возникла Анжелика. Она была одновременно такой хорошенькой и такой печальной, что он никогда не видел ничего более трогательного.

Он действительно держался подальше от ее дома? Собирался ли он уехать сразу?

Она плакала так отчаянно, что он, готовый на все, лишь бы не видеть ее такой безутешной, ответил уклончиво.

Их отношения, по его словам, имели не больше значения, чем случайная встреча. Они оба это понимали; следовательно, она должна понимать, что рано или поздно это должно закончиться. И вот время пришло.

На самом деле, это имело большее значение, сказала она. Никогда еще не было человека, к которому она была бы так сильно привязана; это она ему доказала. И вот теперь она пришла сюда, чтобы сказать ему, что заключена в тюрьму. Она была в таком отчаянии, в каком только можно быть. Это было гибелью для нее самой и ее детей. Она никогда не думала ни о чем столь ужасном, но безумная любовь унесла ее прочь; так что теперь она была там, где заслуживала быть.

Рафаэль не ответил, потому что не мог собраться с мыслями. Она сидела за столом, закрыв лицо руками, но его взгляд упал на ее сильные руки в облегающих рукавах, на маленькую ножку, высунутую из-под платья; он увидел, как все ее тело сотрясают рыдания. Тем не менее, первое, что заставило его собраться с мыслями, было не сочувствие к той, кто была здесь перед ним; это была мысль о Хелен, о декане, о его матери: что бы ОНИ сказали?

Словно поняв, куда унеслись его мысли, она подняла голову. “ Ты действительно уйдешь от меня? Какое отчаяние было на ее лице! Сильная женщина была слабее ребенка.

Он стоял перед ней, выпрямившись, рядом со своим открытым сундуком. Он тоже был абсолютно несчастен.

“ Что хорошего мне будет, если я останусь здесь? - мягко спросил он.

Ее глаза уставились на него, расширяясь и проясняясь с каждым мгновением. Ее губы скривились в презрительной усмешке. Казалось, она становилась выше с каждым мгновением.

- Ты выйдешь за меня замуж, если будешь честным человеком!

“ Жениться...на тебе? ” воскликнул он сначала испуганно, потом презрительно. В ее глазах появилось злое выражение; она наклонила голову вперед; вся женщина приготовилась к нападению, как тигриная кошка, но все закончилось сильным ударом по столу.

- Да, ты СДЕЛАЕШЬ ЭТО, дьявол меня забери! - прошептала она.

Она бросилась мимо него к окну. Что она собиралась делать?

Она открыла ее, закричала, он не мог ясно расслышать, что именно, далеко высунулась и снова закричала; затем закрыла ее и повернулась к нему, угрожающая, торжествующая. Он был бледен как полотно, не потому, что испугался или ужаснулся ее угрозам, а потому, что узнал в ней смертельного врага. Он приготовился к борьбе.

Она поняла это сразу. Она ощутила его силу еще до того, как он сделал движение. В его глазах, во всем его поведении было что-то такое, чего ОНА никогда не смогла бы побороть: выражение решимости, с которым никто добровольно не стал бы спорить. Если он и не понимал ее до сих пор, то в равной степени раскрылся ей.

Тем более безумно она любила его. Он порадовался, что не обратил внимания на то, что она сделала, но повернулся, чтобы сложить последние вещи в свой сундук и застегнуть его. Затем она подошла к нему вплотную, в более полном раскаянии и жалости, чем он когда-либо видел в жизни или искусстве. Ее лицо застыло от ужаса, глаза остановились, все ее тело напряглось, только слезы текли тихо, без всхлипываний. Она должна и будет обладать им. Она, казалось, притягивала его к себе, как в водоворот: ее любовь стала необходимостью ее жизни, ее высказывания - диким криком отчаяния.

Теперь он понял это. Но он положил вещи в свой сундук и запер его, сделал несколько шагов по комнате, как будто был один, с таким выражением лица, что она сама поняла, что это невозможно.

“ Неужели ты не веришь, ” тихо сказала она, “ что я избавлю тебя от всех забот, чтобы ты мог продолжать свою собственную работу? Разве ты не видел, что я могу справиться с твоей матерью? Она немного помолчала, затем добавила: “Хеллебергене, я знаю это место. Декан - мой родственник. Я был там; это было бы чем-то, за что я мог бы взять ответственность на себя; вы так не думаете? И цементные карьеры, - добавила она. - У меня есть дело: это не должно вас беспокоить. - Она сказала это вполголоса. Она слегка шепелявила, что придавало ей вид беспомощности. “ Во всяком случае, сегодня не уходи. Подумай об этом, - добавила она, снова горько заплакав.

Он чувствовал, что должен утешить ее.

Она подошла к нему и, обхватив руками, прижалась к нему в своем отчаянии и нетерпении. “ Не уходи, не уходи! Она почувствовала, что он уступает. “Никогда, - прошептала она, - с тех пор как я овдовела, я не отдавалась никому, кроме тебя; так что суди сам”. Она положила голову ему на плечо и горько зарыдала.

— Это снизошло на меня так внезапно, - сказал он. - Я не могу...

“ Тогда не торопись, ” шепотом перебила она и ответила на торопливый поцелуй. “ О, Рафаэль! Она обвила его руками: от ее прикосновения по телу пробежал трепет —

Кто-то постучал в дверь: они отпрянули друг от друга. Это был мужчина, который пришел за багажом. Рафаэль покраснел. - Я уйду только завтра, - сказал он.

Когда мужчина вышел из комнаты, Анжелика бросилась к Рафаэлю. Она поблагодарила и поцеловала его. О, как она сияла от восторга и ликования! Она была похожа на двадцатилетнюю девушку или, скорее, на молодого человека, потому что в ее поведении, когда она уходила от него, было что-то мужественное.

Но как только свет и огонь исчезли, он пал духом. Немного позже он растянулся во весь рост на диване, словно в могиле. Ему казалось, что он никогда больше не сможет от этого избавиться. Какой теперь была его жизнь? Ибо в каждой жизни есть мечта, которая является ее душой, и когда мечта уходит, жизнь кажется трупом.

Итак, это было исполнение его предчувствий. Сюда вороны пришли за диким зверем, который жил в нем. Он больше не будет играть и забавлять его, но всерьез вонзит в него свои когти, свергнет его и будет лакать его свежепролитую кровь.

Но тем не менее было ясно, что, если он бросит ее, она погибнет, она и ее ребенок. Тогда никто не считал бы его благородным человеком, и меньше всего он сам.

Во время своего последнего пребывания во Франции, когда он не мог сосредоточиться на великой работе, которая постоянно маячила перед ним, он подумал про себя: "Ты слишком легкомысленно относишься к жизни. Тот, кто так поступает, никогда не достигнет ничего великого.

Возможно, теперь, когда он выполнил здесь свой долг; взял на себя бремя своей вины перед ней, собой и другими — и нес это как мужчина; тогда, возможно, он смог бы использовать все свои силы. Именно это сделала его мать, и ей это удалось.

Но вместе с мыслью о матери пришла мысль о Хелен, о его мечте. Она улетела от него, как перелетная птица осенью. Он лежал так, и ему казалось, что он никогда больше не сможет встать.

Среди суматохи прошедшего лета ему вспомнились два человека, которым он полностью доверял: молодой человек и его жена. Он отправился к ним в тот же вечер и честно изложил им факты, ибо сейчас, во всяком случае, он был честен. Неопровержимым доказательством того, что ты такой, является возможность рассказать о себе все, как он сделал сейчас.

Они выслушали его с тревогой, но их совет был замечательным. Он должен подождать и посмотреть, в порядке ли она.

Это пробудило в нем дух противоречия. В этом не было сомнений, потому что она была совершенно правдива. Но она могла ошибаться; ей следовало убедиться. Это предложение тоже потрясло его, но он согласился, что она должна прийти и все обсудить с ними. Они знали ее.

* * * *

Она пришла на следующий день. Они сказали ей то, чего не могли сказать Рафаэлю, что она погубит его. Жена особенно не щадила ее. Такой высокоодаренный молодой человек, как Рафаэль Каас, с такими прекрасными перспективами во всех отношениях, не должен, когда ему немногим больше двадцати, обременять себя женой средних лет и кучей детей. Он сам сказал ей, что далеко не богат; его жизнь будет похожа на жизнь вьючного животного, и это еще до того, как он научится нести ярмо. Если бы ему пришлось работать, чтобы прокормить так много людей, он мог бы напрягаться до предела, он все равно остался бы посредственностью. Они оба страдали бы от этого, были бы разочарованы и недовольны. Он не должен платить такую высокую цену за неосмотрительность, в которой она виновата в десять раз больше, чем он. Что, по ее мнению, скажут люди? Он, который был так популярен, так востребован. Они набросятся на нее, как грачи на грачиный парламент, и разорвут на куски. Они, все без исключения, поверят в худшее.

Муж спросил ее, совершенно ли она уверена, что находится в заключении: она должна быть совершенно уверена.

Анжелика Назель покраснела и ответила, наполовину презрительно, наполовину смеясь, что ей следовало бы знать.

“Да, ” возразил он, - это говорили многие люди, которые ошибались. Если будет понятно, что вы должны пожениться из-за вашего состояния, а впоследствии выяснится, что вы ошиблись, что, по-вашему, скажут люди? потому что, конечно, это получит распространение ”.

Она снова покраснела и вскочила на ноги. - Они могут говорить все, что им заблагорассудится. - Помолчав, она добавила: - Но, видит Бог, я не хочу делать его несчастным.

Чтобы скрыть свое волнение, она отвернулась от них, но жена не сдавалась. Она предложила Анжелике без дальнейших промедлений написать Рафаэлю, чтобы он освободил его и позволил вернуться домой к матери; там они смогли бы все уладить. Анжелика была настолько способной, что могла зарабатывать на жизнь где угодно. Рафаэль тоже должен был помочь ей.

“ Я напишу его матери, ” сказала Анжелика. “Она должна знать об этом все, чтобы понять, за что он несет ответственность”.

Это показалось им разумным, и Анжелика села и написала. Она часто проявляла волнение, но продолжала быстро, уверенно, лист за листом. Как раз в этот момент раздался звонок — посыльный с письмом. Горничная принесла его. Ее хозяйка собиралась взять его, но оно предназначалось не ей, а Анжелике — они обе узнали небрежный почерк Рафаэля.

Анжелика открыла его и покраснела, потому что он написал, что результатом его самых серьезных соображений было то, что ни она, ни ее дети не должны пострадать от него. Он был благородным человеком, который сам нес свою ответственность, не позволяя другим быть обремененными ею.

Анжелика передала письмо своей подруге, затем порвала то, что писала, и вышла из дома.

Ее подруга стояла и думала про себя: "Добро, которое есть в нас, должно стать залогом зла, поэтому мы должны отдохнуть и быть довольны".

Открытие, которое она сделала, часто делалось и раньше, но от этого не становилось менее верным.

ГЛАВА 5

На следующий день они поженились. Той ночью, спустя много времени после того, как его жена погрузилась в свой обычный здоровый сон, Рафаэль с грустью думал о своем потерянном рае. ОН не мог уснуть. Лежа так, он, казалось, смотрел на луг, на котором не было весны, а значит, и цветов. Он перебрал в памяти события прошедшего дня. Его жизнь была бы испорчена и никогда не знала сладких радостей ухаживания.

Анжелика не разделяла его убеждений. Она была суровым реалистом, насмешливым скептиком, в самом буквальном смысле циником.

Ее ровное дыхание, правильные черты лица, казалось, отвечали ему. “Эй, мой мальчик, мы будем веселиться тысячу лет! Лучше поспи сейчас, тебе нужно выспаться, если ты хочешь попробовать, кто из нас сильнее.

* * * *

На следующий день их свадьба стала чудом для города и окрестностей.

“Совсем как его мать! ” восклицали люди. “ Какое в ней было обещание! Она могла бы сделать такой выбор, чтобы занять сейчас одно из лучших положений в стране — когда, о чудо! она пошла и заключила самый идиотский брак. Самый идиотский? Нет, у сына еще больший идиотизм”. И так далее, и тому подобное.

Кажется, что большинство людей от природы склонны превозносить героя дня выше, чем они сами намереваются, и, когда возникает реакция, в равной степени осуждать его. Мало кто видит это собственными глазами, и в особых случаях используются даже увеличительные или уменьшающие очки с самыми забавными результатами.

“ Рафаэль Каас красивый парень? — ну да, но слишком крупный, слишком светловолосый, без покоя, в целом слишком беспокойный. Богатый? Он? У него нет ни единого стивера! Сбережения давно съедены, ничего не поступает, они уже некоторое время посягают на свой капитал; а кровати из цементного камня — кто, черт возьми, стал бы участвовать с ним в каком-либо крупном предприятии? Они говорят о его способностях, даже о его гениальности; но очень ли он одарен? Это что-то большее, чем то, что он приобрел? Экономия рабочей силы на заводе? Было ли это чем—то большим, чем простое повторение того, что он делал раньше? - и это, конечно, только то, что он видел в другом месте ”.

То же самое и с намеками, которые он давал. “Просто тщательное личное наблюдение; ибо следует признать, что этого у него было больше, чем у большинства людей; но что касается изобретательности! Что ж, он мог бы сам придумать хорошее дело, но это зависело от степени его изобретательности ”.

“Его более ранние статьи, а также недавно появившиеся статьи об использовании электричества в выпечке и дублении — могли бы вы назвать их открытиями? Давайте посмотрим, что он изобретет теперь, когда вернулся домой и не может черпать идеи из чтения и общения с людьми ”.

Рафаэль заметил эту перемену — первым среди дам, которые, казалось, были внезапно поражены, за несколькими исключениями, которые не уважали такой брак, как у него, и которые не хотели уступать.

Его родственники также держались несколько отчужденно. “Он не таким образом показал себя настоящим Равным. Возможно, у него был такой темперамент и предрасположенность, но просто его недостатком было то, что он был всего лишь полукровкой”.

Смена фасада была полной: он заметил это у всех на руках. Но он был достаточно мужествен и обладал достаточным упрямством, чтобы позволить этому подтолкнуть себя к тяжелой работе, и в его жене было еще больше того же чувства.

У него было чувство возвышения оттого, что он выполнил свой долг, и пока длилось это напряжение, оно поддерживало его на должном уровне. В день своей свадьбы (с раннего утра и до того момента, когда состоялась церемония) он посвятил себя написанию письма своей матери; замечательное, торжественное письмо в глазах Всеведущего - крик измученной души, находящейся в величайшей опасности.

От его матери зависело, примет ли она их и позволит ли их жизни стать всем, что сейчас было возможно. Анжелика — их бизнесмен, менеджер, домработница, шеф. Он— преданный своим экспериментам. Она — нежная мать, наставница обоих.

Ему казалось, что их будущее зависит от этого письма и ответа на него, и он писал в таком духе. Никогда еще он так полно не изображал себя, так полно не исследовал свое собственное сердце.

Это был результат того, что он пережил за последние несколько дней, смягчающее влияние его борьбы во время ночных дежурств. Ничто не могло быть более откровенным.

Ему было больно, что он не получил ответа сразу, хотя он понимал, каким ударом это было бы для нее. Он понимал, что с самого начала это разрушило бы все ее мечты, как уже разрушило. Но он полагался на ее оптимистичный характер, который, как он знал, никогда не был превзойден, и на глубину ее целеустремленности во всем, за что она бралась. Он знал, что она черпала силу и решительность во всем, что было глубже всего в их общей жизни.

Поэтому он дал ей время, несмотря на беспокойство Анжелики, которое с трудом удавалось контролировать. Она даже начала усмехаться, но в его предвкушении было что-то святое: ее слова остались незамеченными.

Когда на третий день он не получил никакого письма, он телеграфировал всего лишь следующие слова: “Мама, пришли мне ответ”. Провода никогда не передавали ничего более наполненного невысказанным горем.

Он не мог вернуться домой. Он оставался один за городом до вечера, и к тому времени ответ вполне мог прийти. Он был там.

“Мой любимый сын, ТЕБЕ всегда рады; особенно когда ты несчастлив!” Слово "ТЫ" было подчеркнуто. Он смертельно побледнел и медленно пошел в свою комнату. Там Анжелика позволила ему некоторое время побыть в покое, затем вошла и зажгла лампу. Он видел, что она сильно взволнована и время от времени бросает на него торопливые взгляды.

“ Знаешь что, Рафаэль? тебе следует просто пойти прямо к своей матери. Это очень плохо, как из-за нашего будущего, так и из-за ее. Нас погубят сплетни и мусор”.

Он был слишком несчастен, чтобы проявлять презрение. "Она никого и ничего не уважает", - подумал он; почему же тогда он должен сердиться из-за того, что она ничего не испытывает ни к его матери, ни к его положению по отношению к ней? Но какой вульгарной показалась ему Анжелика, когда она склонилась над докучливой лампой и дала волю своему нетерпению! Ее рот слишком легко приобрел грубое выражение. Ее маленькая головка возвышалась над широкими плечами со змеиным выражением лица, а толстое запястье...

“Что ж, - сказала она, - когда все сказано и сделано, этот отвратительный Хеллберген не стоит того, чтобы из-за него поднимать шум”.

Теперь она недовольна собой, подумал он, и должна выслушать ее. Она не успокоится, пока не затеет ссору; но такого удовлетворения она не получит.

— После всего, что было сказано и что там произошло...

Но это тоже не понравилось Файер. “Как я мог предположить, что она сможет справиться с моей матерью?” Он встал и прошелся по комнате. “Это то, что чувствовала мама? И все же они были такими хорошими друзьями. Тогда я ничего не подозревала. Как получается, что материнский инстинкт всегда более тонкий? неужели я притупила свой?”

Когда немного позже Анжелика вошла снова, он выглядел таким несчастным, что это поразило ее, а затем она проявила себя такой доброй и щедрой на помощь, и в ее жизнерадостности и приливе духа в течение всего вечера было столько солнечного света, что он действительно просиял от этого и подумал — если бы мама смогла заставить себя провести этот эксперимент, возможно, в конце концов, это помогло бы. В этом любопытном существе так много хорошего и способного.

Он подошел к детям. С первого дня они понравились друг другу. Они были несчастливы в большом пансионе с матерью, которая редко приближалась к ним и вообще не обращала на них внимания, разве что как на одежду, которую нужно было залатать, как на рты, которые нужно было накормить, или как на провинности, которые нужно было наказать.

Рафаэль обладал той нетрадиционностью, которая восхищает детской самоуверенностью, и он испытывал желание любить и быть любимым. Дети быстро это чувствуют.

Они только зря тратили время Анжелики. Сейчас они стояли у нее на пути больше, чем когда-либо; можно сразу сказать, что Рафаэль стал для нее ВСЕМ. В этом было ее очарование, и что бы ни случилось, оно никогда не теряло своей силы. Ее нежность, ее преданность были безграничны. С помощью своего личного обаяния, своей изобретательности она добивалась для него всех преимуществ в пределах своей досягаемости и даже за ее пределами. Это чувствовалось в ее преданности днем и ночью, когда нужно было что-то сделать, в неутомимом рвении, какое могла бы проявить только такая сильная и здоровая женщина. Но на словах это никак не проявлялось, вряд ли даже внешне: за исключением, возможно, того времени, когда она боролась за то, чтобы завоевать его, но никогда с тех пор.

Если бы она могла придерживаться какой-то одной линии поведения, хотя бы на несколько недель, и позволить своей неизменной любви направлять себя, он бы в этой стимулирующей атмосфере сделал из своей семейной жизни то, что его мать, несмотря ни на что, сделала из своей.

Почему этого не произошло? Потому что ревность, которую она пробудила в нем и которая снова привлекла его к ней, теперь обратилась вспять.

Они едва успели пожениться, как именно она начала ревновать! Было ли это странно? Женщина средних лет, несмотря на то, что она наделена сильнейшей индивидуальностью и широчайшей симпатией, когда она завоевывает молодого мужа, который в моде, — завоевывает его так же, как Анжелика завоевала своего, - начинает жить в постоянном беспокойстве, чтобы кто-нибудь не отнял его у нее. Разве она не забрала его сама?

Если бы мы сказали, что она ревновала к каждому человеку, который приходил туда, мужчине или женщине, старому или молодому, рядом с теми, кого он встречал в других местах, это было бы преувеличением, но это преувеличение проливает яркий свет на положение вещей, которое существовало на самом деле.

Если он вообще проявлял интерес к разговору с кем-либо, она всегда перебивала его. Ее лицо окаменело, правая нога начала двигаться; а если этого было недостаточно, она вставляла угрюмые или провоцирующие замечания, кто бы там ни был.

Если что-то было сказано в похвалу кому-либо и это, казалось, возбуждало его интерес, она отвергала это, буквально говоря “фу!”, пожимая плечами, тряся головой или нетерпеливо притопывая ногой.

Сначала он вообразил, что она действительно знает что-то невыгодное обо всех тех, кого она таким образом унижала, и преисполнился восхищения от ее знакомства с половиной Норвегии. Он верил в ее правдивость, как мало во что верил. Он также верил, что она безгранична, как и многие другие ее качества. Она говорила самые циничные вещи в самой простой манере, без видимого умысла.

Но мало-помалу до него дошло, что она говорит именно то, что ей нравится говорить, в соответствии с тем настроением, в котором она находилась.

Однажды, когда они садились за стол — он пришел поздно и был голоден, — он обрадовался, увидев, что на столе были устрицы.

“ Устрицы! в это время года! - воскликнул он. - Они, должно быть, очень дорогие.

“Пух! знаешь, это была та старуха. Она убедила меня отнести их тебе. Я получил их практически за бесценок.

- Это было странно; значит, вы тоже выходили из дома?

- Да, и я видел ТЕБЯ; ты гулял с Эммой Равн.

По тону ее голоса он сразу понял, что это недопустимо, но все равно сказал: “Да, какая она милая! такая свежая и откровенная”.

“ Она! Да ведь у нее был ребенок до замужества.

“ Эмма? Эмма Рейвн?

“ Да! Но я не знаю, от кого.

- Знаешь, Анжелика, я в это не верю, - серьезно сказал он.

- Вы можете поступать с этим как вам угодно, но в то время она была в пансионе, так что вы можете сами судить, прав я или нет.

Он не мог поверить, что какое-либо человеческое существо может так обманывать себя. Глаза Эммы, чистые, как вода в фонтане, где можно пересчитать камешки на дне, вспомнились ему во всей своей невинности. Он не мог поверить, что такие глаза могут лгать. Он побледнел, не мог есть, встал из-за стола. Мир был не чем иным, как иллюзией, самое чистое было нечистым.

Долгое время после этого всякий раз, когда он встречал Эмму или ее седовласую мать, он отворачивался в сторону, чтобы не встречаться с ними лицом к лицу.

Он цеплялся за своих родственников: их слабые стороны были очевидны каждому, но не менее очевидны их способности и честность. Одна эта история разрушила его уверенность в себе, подорвала его уверенность в себе, пошатнула его веру и, таким образом, сделала его беднее. Как он мог быть на что-то годен, если так постоянно позволял себя дурачить?

Во всей этой истории не было ни единого слова правды.

Она держала его простодушную уверенность, как ребенка в когтях орла; но это длилось недолго.

К счастью, у нее не было ни расчета, ни настойчивости. Однажды она не вспомнила, что говорила накануне; потому что каждый день хладнокровно утверждала то, чего требовала сиюминутная необходимость. У него, напротив, была превосходная память, и его математический склад ума убедительно свидетельствовал против нее. Ее талантами были скорее меткость и быстрота, чем что-либо другое, они были без подготовки, без сплоченности и пронизаны страстью во всех отношениях. Поэтому он мог в любой момент сокрушить ее защиту; но всякий раз, когда это случалось, было настолько очевидно, что ею двигала ревность, что это льстило его тщеславию; именно по этой причине он не относился к этому достаточно серьезно — не преследовал своей выгоды. Возможно, если бы он сделал это, то узнал бы больше, потому что эта ревность была всего лишь формой, которую принимало ее беспокойство. Это беспокойство возникло по нескольким причинам.

Дело в том, что у нее было прошлое и были долги, которые она отрицала, и теперь она жила в постоянном страхе, что кто-нибудь просветит его. Если бы кто-нибудь напал на след, она была уверена, что это было бы использовано против нее. Это просто зависело от того, что он узнал — другими словами, с кем он общался.

Она могла игнорировать анонимные письма, потому что он так делал, но было много неприятных людей, которые могли сделать намеки.

Она видела, что Рафаэль тоже в какой-то степени избегал своих бесчисленных друзей прежних дней. Она не понимала причины, но она заключалась в следующем: он тоже чувствовал, что они знают о ней больше, чем ЕМУ было бы целесообразно знать. Она видела, что он придумывал хитроумные предлоги, чтобы не встречаться с ней. Это она тоже неправильно истолковала. Она совершенно не понимала, что он, по-своему, так же, как и она, боялся того, что могут сказать люди. Она считала, что он искал общества других, а не ее. Если бы из такого общения больше ничего не вышло, можно было бы рассказывать истории. Это было причиной ее клеветы почти на каждого, с кем он разговаривал. Если они очернили ее, они должны быть очернены в ответ.

У нее были долги, и это нельзя было скрыть, пока она не увеличит их; она делала это со смелостью, достойной лучшего дела. Дом содержался с экстравагантным размахом, с превосходным столом и большим гостеприимством. В противном случае ему было бы неуютно дома, сказала она и поверила.

Она сама соперничала с самыми модно одетыми дамами в городе. Этого требовала ее ежедневная борьба за сохранение своей власти над ним. Из этого, конечно, следовало, что она получала все “даром” или “по самой выгодной сделке в мире”. Всегда находился кто-то, “кто почти отдавал это” ей. Он и сам не знал, сколько денег потратил, возможно, потому, что она охотилась за ним и гоняла от одного дела к другому.

Первоначально он думал уехать за границу, но с женой, не знающей иностранных языков, с большой семьей...

Здесь, дома, как он вскоре обнаружил, все потеряли к нему доверие. Он не осмеливался взяться за что-либо важное, или же хотел немного подождать, прежде чем прийти к какому-либо определенному решению. Тем временем он делал все, что попадалось под руку, и часто это была работа второстепенного характера. Как от усталости, так и от необходимости зарабатывать на жизнь, в конце концов он стал выполнять лишь посредственную работу и пустил все на самотек.

Он всегда заявлял, что это только “условно”. Его научные способности, его изобретательский гений, с таким количеством килограммов на спине, не возросли высоко, но все же должны вознестись! Он по-юношески расточительно оценивал время и силы и поэтому долгое время не замечал, что большая семья, большой дом тяготили его все больше и больше. Если бы только у него было немного покоя, подумал он, он бы осуществил свои нынешние идеи, а также и новые. Он чувствовал в себе такую силу.

Но покой был как раз тем, чего у него никогда не было. Теперь мы подходим к худшему, или, точнее, к сумме того, что было раньше. Постоянное беспокойство, в котором жила Анжелика, вылилось в постоянные ссоры. Во-первых, она не владела собой. Каприз, ошибка, тревога правили всем. Она хваталась за малейшие возможности. Опять же — и это было самым важным фактором — ее всепоглощающим желанием сохранить власть над ним; это отвлекало ее от того, на что ей следовало обратить наибольшее внимание, чтобы оставить его в покое. Она продолжала вести расточительное хозяйство, она предоставила детям плыть по течению, она сосредоточила все свои силы на нем. Ее ревность, ее страхи, ее долги подорвали его плодородный ум, разрушили его хорошее настроение, опустошили его любовь ко всему прекрасному и его творческую силу.

В частности, у него был один замечательный проект, который он часто, но безуспешно, пытался реализовать. Попытки сделать это всерьез начались однажды на высотах над Хеллебергене и продолжались все лето. Довольно любопытно, что однажды утром, когда он сидел за какой-то самой изнурительной работой, Хеллеберген и Элен, залитые весенним солнцем, встали перед ним, и вместе с ними к нему снова пришел его проект, возвышенный и улыбающийся. Затем он попросил немного покоя в доме.

“Позволь мне помолчать, хотя бы месяц”, - сказал он. “Вот немного денег. У меня есть идея; я должен и буду соблюдать тишину. Через месяц я продвинусь так далеко, что, возможно, смогу судить, стоит ли продолжать. Может быть, эта идея нас полностью поддержит ”.

Это было то, что она могла понять, и теперь он мог быть спокоен.

У него был офис в городе, но иногда по вечерам он брал свои бумаги с собой домой, потому что часто случалось, что в тот или иной момент ему что-нибудь приходило в голову. Она всячески заботилась о нем; она даже сидела на лестнице в полдень, пока он спал, чтобы его никто не потревожил.

Так продолжалось две недели. Потом случилось так, что, когда он вышел погулять, она порылась в его бумагах и там, среди рисунков, расчетов и писем, в кои-то веки действительно что-то нашла. Оно было написано его рукой и гласило:

В ней больше материнского, чем любовного; больше заботы о любви, чем наслаждения ею. Богатая своей любовью, она не растратила бы ее за один день с вами, но, как мать, распределила бы ее на всю вашу жизнь. Вместо бурного течения - спокойный поток. Ее любовь была преданностью, а не поглощенностью. ТЫ был единым целым, и ОНА была единым целым. Вместе мы должны были стать сильнее, чем обычно бывают двое влюбленных ”.

Там было еще что-то, но Анжелика не могла читать дальше, настолько она разозлилась. Были ли это его собственные мысли, или он просто скопировал их? Исправлений не было, так что, скорее всего, это была копия. В любом случае, это показывало, о чем он думал.

Рафаэль тихо вернулся домой, прошел прямо в свою комнату и зажег свечу, даже не успев снять пальто. Встав, он записал несколько формул, затем схватил книгу, сел верхом на стул и произвел быстрые вычисления. Как раз в этот момент вошла Анжелика, наклонилась к нему и тихо сказала:

“ Ты славный парень! Теперь я знаю, что у тебя на уме. Посмотри сюда: твои тайные мысли с этим чудовищем.

“ Чудовище! ” повторил он. Его гнев из-за того, что его потревожили, из-за того, что она нашла именно эту бумагу, а теперь еще и оскорбления из ее грубых уст в адрес самого нежного существа, которое он когда-либо знал, и, прежде всего, абсолютная неожиданность нападения, заставили его потерять голову.

“ Как ты смеешь? Что ты имеешь в виду?

“Не будь дураком. Неужели ты думаешь, что я не догадываюсь, что это предназначено девушке, которая присматривала за твоим поместьем, чтобы поймать тебя?

Она увидела, что это попало в цель, и пошла еще дальше.

“ Она, образец добродетели! ведь когда она была еще совсем девочкой, она опозорила себя со стариком.

Пока она говорила, ее схватили за горло и швырнули назад на диван, не ослабляя хватки. У нее перехватило дыхание, она увидела над собой его лицо; на нем была написана смертельная ярость. Сила, дикость, о которых она и понятия не имела, взирали на нее в чувственном восторге от возможности задушить ее.

После дикой борьбы ее руки бессильно опустились, а вместе с ними и ее воля; только глаза оставались широко открытыми от ужаса и изумления.

Осмелится ли он? “ Да, он осмелился! Ее глаза затуманились, конечности задрожали.

- Говорю тебе, ты взял МОЕ яблоко, - послышался детский голос из соседней комнаты, мягкий, шепелявящий.

Это исходило от самой спокойной невинности в мире! Это спасло ее!

Он снова бросился вперед; но даже когда ярость, охватившая его и овладевшая им, как всадник овладевает лошадью, оставила его, он все еще не ужасался самому себе. Его удовлетворение от того, что он наконец дал почувствовать свою силу, было слишком велико для этого.

Но постепенно пришло отвращение. Предположим, что он убил ее и должен был отправиться за это на каторгу на всю оставшуюся жизнь! Была ли такая возможность в его жизни? Могло ли это случиться в будущем? Нет! нет! нет! Как странно, что Анжелика ранила его! Каким, должно быть, ужасным было ее душевное состояние, когда она могла так гнусно думать о совершенно невинных людях; и как она, должно быть, злилась, что так вела себя по отношению к нему, которого любила больше всего на свете, как единственного, для кого ей приходилось жить!

Далее последовал длинный-предлинный итог: его недостатки, ее недостатки и ошибки других. Он остыл и начал больше походить на себя.

Через час или два он был в состоянии вернуться домой и застал ее на кровати, залитую слезами, готовую немедленно обвить руками его шею.

Он сотни раз просил прощения словами, поцелуями и ласками.

Но с этой сценой его изобретательность улетучилась. Чары были разрушены. Она только трепетала перед ним, искушая заняться этим еще раз; но он отвернулся от всей этой темы и снова начал работать ради денег. Как раз в этот момент появилось нечто, за чем Анжелика охотилась.

Снова возвращаюсь к нескончаемому тяжелому труду. Теперь, наконец, это стало его раздражать: он злился, как боевой конь зол на то, что его сделали вьючным животным.

Это еще больше усугубило домашние сцены. После того эпизода их ссорам не было предела. Слова больше не были нужны, чтобы вызвать их: жеста, взгляда, реплики, оставшейся без ответа, было достаточно, чтобы вызвать самые жестокие сцены. До сих пор их сдерживало присутствие других людей, но теперь было все равно, были они одни или нет. Очень скоро, что касается грубости выражения или тривиальности вопроса, он стал таким же плохим, если не хуже, чем она.

Его праздная фантазия и творческий гений не нашли другого выхода, кроме как опрокинуть и растоптать ногами многие из самых прекрасных даров жизни. Таким образом, он растратил большую часть счастья, которое такие таланты могут должным образом дать. Иногда его ежедневные сожаления и страдания, иногда его страстная натура брали верх, но причина его отчаяния всегда была одной и той же — что это могло случиться с ним. Должен ли он оставить ее? Таким образом, ему не удалось бы сбежать. Сначала состояние дела тронуло его совесть, позже он полюбил детей, и пример матери говорил ему: “Терпи, терпи!”

Единодушное предсказание о том, что этот брак будет расторгнут так же быстро, как и был заключен, окажется ложным. Кроме того, теперь он слишком хорошо знал Анжелику, чтобы не понимать, что никогда не добьется развода с ней до тех пор, пока, имея за спиной закон, она не сдерет с него кожу заживо. Он не мог освободиться.

С самого начала это был вопрос чести и долга; чести и долга из-за ребенка, который должен был родиться - и который не родился. Здесь у него была серьезная обида на нее; но все же, в разгар трагедии, его не могло не позабавить то, с каким мастерством она обратила его собственную галантность против него самого. В конце концов он не осмелился упоминать об этом, потому что в ответ услышал только о своей веселой холостяцкой жизни.

Чем дольше длилось такое положение вещей и чем больше об этом становилось известно, тем более непонятным становилось для большинства людей то, что они не расстались, — и для него самого тоже, временами, во время бессонных ночей. Но иногда бывает так, что тот, кто совершает тысячу мелких восстаний, не может собраться с силами для одного великого. Бесконечная борьба сама по себе укрепляет узы, поскольку высасывает силы.

Он деградировал. Эта семейная жизнь, изматывающая во всех отношениях, вкупе с тяжелой работой привели к тому, что он не мог удовлетворить ничего, кроме повседневных потребностей. Его инициатива и воля пропорционально ослабли.

Развился странный застой: у него были галлюцинации, видения; он видел в них себя — своего отца! свою мать! все фотографии имели угрожающее описание.

По ночам ему снились самые страшные вещи: его необузданная фантазия, его незанятая творческая сила брали реванш, и все это ослабляло его. Он с восхищением смотрел на крепкое здоровье своей жены: у нее было телосложение дикого зверя. Но временами их ссоры, их примирения приносили с собой откровения: он мог чувствовать и ее печаль. Она не жаловалась, она не произносила ни слова, она не могла этого сделать; но временами она плакала и уступала, как могут только самые отчаявшиеся. Ее натура была могущественной, а борьба за любовь - невероятной. Красота полноты жизни присутствовала, даже когда она была самой отталкивающей. Дикое существо, борющееся со своей судьбой, часто излучало трагические отблески света.

Однажды его родственник, правительственный секретарь, встретился с ним. Обычно они избегали друг друга, но сегодня он перестал.

- Ах, Рафаэль, - нервно произнес щеголеватый маленький человечек, - я шел повидаться с тобой.

- Мой дорогой друг, в чем дело?

- А, я вижу, ты догадываешься; это письмо от твоей матери.

- От моей матери?

За все время, прошедшее после ее телеграммы, они не обменялись ни словом.

“Очень длинное письмо, но она ставит условие”.

“ Хм, хм! условие?

“Да, но не сердись; это не тяжело: просто ты должен уехать из города, куда захочешь, пока можешь быть спокоен, а потом ты должен прочитать это”.

- Вам известно содержание?

“Я знаю содержимое, я внесу за него залог”.

Что он имел в виду и почему это его так встревожило, Рафаэль не понял, но это заразило его; если бы у него были деньги и если бы в тот день он был свободен, он бы уехал немедленно. Но у него не было денег, не больше, чем он хотел на праздник в тот вечер. В тот момент билеты на него были у него в кармане. Он обещал Анжелике, что поедет туда с ней, и сдержит свое обещание, поскольку оно было дано после грандиозной сцены примирения. Белое шелковое платье было оливковой ветвью этих последних мирных дней. Поэтому она выглядела очень красивой в тот вечер, когда вошла в большой зал Ложи в сопровождении высокого и статного Рафаэля. Она была в прекрасном расположении духа. В ее спокойных глазах появилось надменное выражение, когда она с уверенным превосходством направилась к тем, кому хотела понравиться, или к тем, кого надеялась разозлить.

ОН не чувствовал уверенности. Ему не нравилось показываться с ней на людях, а в последнее время именно в общественных местах она устраивала сцены; кроме того, он нервничал из-за того, что его мать могла пожелать ему сказать.

Незадолго до того, как он пришел на праздник, он в течение двух кварталов пытался занять денег, и каждый раз получал только отговорки. Это сильно огорчало его. Его расстроенное душевное состояние, как это часто бывает с нервными людьми, делало его возбужденным и неистовым, более того, даже более чем обычно веселым. И как будто частица былого счастья действительно должна была прийти к нему в тот вечер, он встретил своего друга и родственника Ганса Равна, его и его молодую баварскую жену, которые только что приехали в город. Все трое были рады встрече.

“Ты помнишь, ” сказал Ханс Равн, - как часто ты одалживал мне деньги, Рафаэль?” - и он отвел его в сторону. “Теперь я на вершине славы, теперь я женат на богатой наследнице и к тому же самой очаровательной девушке; ах, вы должны знать ее лучше”.

- Она тоже хорошенькая, - сказал Рафаэль.

— И к тому же хорошенькая - и с хорошим характером; фактически, вы видите перед собой самого счастливого человека в Норвегии.

Глаза Рафаэля наполнились слезами. Равн положил руки на плечи друга.

- Ты несчастлив, Рафаэль? - спросила я.

— Не такой счастливый, как ты, Ганс...

Он оставил его, чтобы поговорить с кем-то еще, затем вернулся снова.

- Ты говоришь, Ганс, что я часто одалживал тебе деньги.

“ У тебя много денег? Хочешь немного, Рафаэль? Дорогой мой, сколько?

- Не могли бы вы выделить мне две тысячи крон?

- Вот они.

- Нет, нет, не здесь, выйди наружу.

“ Да, пойдем выпьем шампанского, чтобы отпраздновать нашу встречу. Нет, не наши жены, - добавил он, когда Рафаэль посмотрел туда, где они стояли и разговаривали.

“ Только не наши жены, ” рассмеялся Рафаэль. Он понял намерение и теперь хотел полностью насладиться своей свободой. Они снова пришли более веселыми и шумными, чем раньше.

Рафаэль пригласил молодую жену Ханса Рауна на танец. Ее личная привлекательность, естественная веселость и особенно восхищение родственниками мужа покорили его. Они дважды потанцевали, а потом смеялись и разговаривали друг с другом.

Позже вечером двое друзей вернулись к своим женам, чтобы все вместе посидеть за ужином. Даже издалека Рафаэль мог видеть по лицу Анжелики, что надвигается буря. Он сразу разозлился. Никогда еще его не обвиняли так беспочвенно. Значит, ему никогда не суждено было испытать чистого удовольствия! Но он ограничился тем, что прошептал: “Постарайся вести себя как другие люди”. Но это было именно то, чего она не собиралась делать. Он оставил ее одну, все это видели. Она отомстит. Она не могла выносить веселья Ганса Равного, а тем более его жены, поэтому грубо возразила один, два, три раза, в то время как лицо Ганса Равного становилось все более и более озадаченным. Буря могла бы утихнуть, потому что Рафаэль парировал каждый выпад, даже превращая их в шутки, так что вечеринка становилась веселее, и никто не был задет; но на этот раз она попробовала новую тактику. Как уже было сказано, она могла делать ряд раздражающих жестов, знаков и телодвижений, понятных только ему. Таким образом она показывала ему свое презрение ко всему, что говорили все, и особенно он сам. Он не мог не смотреть на нее и видел это каждый раз, когда делал это, пока под прикрытием смеха остальных, со всем пылом и нежностью, которые только можно вложить в это слово, он не сказал: “Ты, нефрит!”

- Джейд, это был ист дас? - спросил ясноглазый иностранец.

Это делало всю историю в высшей степени нелепой. Анжелика сама рассмеялась, и все понадеялись, что облако наконец рассеялось. Нет! — как будто сам сатана сидел с ними за столом, она не сдавалась.

Беседа снова стала оживленной, и когда она достигла своего апогея, она так безошибочно откликнулась на все их шутки, что они были совершенно сбиты с толку. Рафаэль бросил на нее яростный взгляд, и тогда она насмехалась над ним: “Ты мальчишка!” - сказала она. После этого Рафаэль сердито ответил ей и ничего не оставлял без возмездия, грубого, свирепого возмездия; он был хуже, чем она.

“Но благослови меня Бог! ” сказал наконец добродушный Ганс Равн. “ Как ты изменился, Рафаэль!” Его добродушные глаза смотрели на него взглядом, который Рафаэль никогда не забудет.

“Да, я не могу быть нихт мер аушальтен”, - сказала молодая фру Равна со слезами на глазах. Она встала, ее муж поспешил к ней, и они вышли вместе. Рафаэль снова сел рядом с Анжеликой. Те, кто был рядом, посмотрели на них и зашептались. Разгневанный и пристыженный, он посмотрел на Анжелику, которая смеялась. Все, казалось, покраснело у него перед глазами — он встал; у него было дикое желание убить ее здесь, на глазах у всех. Да! искушение одолело его до такой степени, что он подумал, что люди должны это заметить.

- Тебе нехорошо, Каас? - услышал он чей-то голос рядом с собой.

Впоследствии он не мог вспомнить, что ответил и как ему удалось сбежать; но все же на улице он с упоением думал о том, чтобы убить ее, снова увидеть, как ее лицо почернеет, руки бессильно упадут, глаза широко откроются от ужаса; потому что именно это когда-нибудь произойдет. Он должен был закончить свою жизнь в камере для преступников. Это было такой же неотъемлемой частью его судьбы, как и обладание талантами, которым он позволил стать бесполезными.

Через четверть часа он был в обсерватории: он осмотрел небо, но звезд не было видно. Он чувствовал, что вспотел, что одежда прилипла к нему, но сам был холоден как лед. "Вот какое будущее ждет тебя, - подумал он. - от него по всему телу пробегает ледяной холод.

Затем новая и до тех пор неиспользуемая сила, которая лежала в основе всего остального, вырвалась наружу и взяла командование на себя.

- Ты никогда не вернешься к ней домой, теперь все в прошлом, мальчик; я больше этого не допущу.

Что это было? Что это был за голос? Он действительно звучал как бы извне. Принадлежал ли он его отцу? Это был мужской голос. Это прояснило его и успокоило. Он развернулся и направился прямо к ближайшему отелю, без дальнейших раздумий, без беспокойства. Вот-вот должно было начаться что-то новое.

Он проспал три часа, не потревоженный сновидениями; это была первая ночь за долгое время, когда ему это удалось.

На следующее утро он сидел в маленьком павильоне на вокзале в Эйдсволде, держа перед собой раскрытую пачку писем матери. Она состояла из некоторого количества бумаг, которые он прочитал.

Простор озера Мьозен был холодным и серым под покровом осеннего тумана, который все еще окутывал склоны холмов. Стук молотков из мастерских справа смешивался с грохотом колес на мосту, свистом паровоза, звоном посуды из ресторана; зрелища и звуки бурлили вокруг него, как вода, закипающая вокруг яйца.

Как только его мать убедилась, что Анжелика на самом деле не в опасности, она занялась сбором всей информации о ней, которую только можно было получить.

Благодаря неустанным усилиям своих вездесущих родственников она преуспела в такой степени и в таких деталях, каких не смог бы добиться ни один следователь. И теперь перед ним лежали письма, объяснения, улики, в которых обвиняемый был готов поклясться, помимо писем от самой Анжелики: неосторожных писем, которые это импульсивное создание могло совершить в разгар своих замыслов; или глубоко просчитанных писем, которые прямо противоречили другим, написанным в другое время, основанным на других расчетах. Эти документы были лишь сопровождением четкого подведения итогов, сделанного его матерью. Следовательно, именно она руководила исследованиями других и составила краткий обзор их открытий. С математической точностью здесь было изложено как то, что было достоверным, так и то, что, хотя и не было достоверным, было вероятным. Никаких комментариев добавлено не было, ни слова, адресованного ему самому.

Та часть информации, которая касалась прошлого Анжелики, нас не касается. То, что касалось ее отношений с Рафаэлем, начиналось с доказательства того, что анонимные письма, которые были средством помешать его помолвке с Элен, были написаны Анжеликой. Это откровение и то, что ему предшествовало, дают представление о невыносимом унижении, от которого сейчас страдал Рафаэль. Кто он такой, чтобы им можно было дурачиться и управлять, как пойманным животным; чтобы то, что было в нем лучшего и худшего, могло так далеко сбить его с пути истинного? Как слабого дурака, его понесло вперед; он ничего не видел, не слышал и не думал, прежде чем его оторвали от всего, что принадлежало ему или что было ему дорого.

Пока он сидел там, с него, как и накануне вечером, градом лил пот, и он снова почувствовал смертельный озноб. Поэтому он поднялся в свою комнату с бумагами, которые запер в сундук, а затем побежал по дороге. Прохожие оборачивались и смотрели вслед высокому парню.

На бегу он повторял про себя: “Кто ты, мой мальчик? кто ты?” Затем он задал тот же вопрос холмам, а затем и деревьям. Он даже спросил туман, который теперь рассеивался: “Кто я? ты можешь мне на это ответить?”

Коротко подстриженный, наполовину увядший дерн насмехался над ним - расчищенные картофельные грядки, голые поля, опавшие листья.

“Тем, кем ты являешься, ты никогда не будешь; того, что ты можешь, ты никогда не сделаешь; того, чем ты должен стать, ты никогда не достигнешь! Как ты, так и твоя мать до тебя. Она отступила — и твой отец тоже — в абсолютное безумие; возможно, их отцы были до них! Это ветвь великой семьи, которая так и не достигла того, для чего была предназначена”.

Каждого из нас ввело в заблуждение что-то свое, но мы все были введены в заблуждение. Почему это так? У нас более высокие цели, чем у многих других, но остальные проехали по проторенному шоссе прямо через ворота дома Фортуны. Мы отклоняемся от шоссе в лес. Смотрите! разве я сам сейчас не там? Прочь от шоссе и в лес, как будто меня вел внутренний закон. В лес.” Он огляделся среди рябин, берез и других деревьев с осенней листвой. Они стояли повсюду, с них капала вода, как будто они оплакивали его горе. “Да, да, они увидят, как меня повесят здесь, как Авессалома за его длинные волосы”. Он не успел вспомнить эту старую картину за мгновение до того, как остановился, словно схваченный сильной рукой.

Он не должен убегать от этого, но попытаться понять это. Чем больше он думал об этом, тем яснее становилось: ИСТОРИЯ АВЕССАЛОМА БЫЛА ЕГО СОБСТВЕННОЙ. Он начал с бунта. Естественно, бунт - это первый шаг на пути, который уводит человека с большой дороги — ведет к страсти и ее последствиям. Это было достаточно ясно.

Так страсть взяла верх над силой цели; так случайные обстоятельства подорвали основы - но и Давид восстал. Почему же тогда Давида не повесили за волосы? Она была такой же длинной, как у Авессалома. Да, Давид был в шаге от этого, вплоть до своей старости. Но врожденная сила в Дэвиде была слишком велика, его энергия всегда была слишком мощной: она побеждала силы бунта. Они не могли увлечь его далеко в страстные странствия; они оставались всего лишь праздничными полетами в его жизни и придавали ей поэтичности. Они не поколебали его целеустремленности. Ах, ха! Это было так сильно в Дэвиде, что он впитывал их и питался ими; и все же он был в пределах досягаемости — очень часто. Смотрите! Это то, чего я, жалкий негодяй, не могу сделать. Так что я должен быть повешен! Очень скоро человек с копьем придет за мной.

Теперь Рафаэль бросился бежать; вероятно, он хотел спастись от человека с копьем. Теперь он вошел в самую чащу леса, в узкую долину между двумя высокими холмами, которые нависали над ней. О, как ему хотелось пить, так ужасно хотелось пить! Он остановился и подумал, нельзя ли раздобыть чего-нибудь попить. Да, он слышал журчание ручья. Он побежал дальше по направлению к нему. Неподалеку был просвет в лесу, и когда он направился к ручью, его что-то там остановило: выглянуло солнце и осветило верхушки деревьев, отбрасывая глубокие тени внизу. Видел ли он что-нибудь? Да; ему показалось, что он видит себя не совсем в проеме, а сбоку, в тени, под деревом; он повис там, держась за волосы. Он висел там и раскачивался, мужчина, но в бархатной куртке своего детства и облегающих брюках: он раскачивался, подвешенный за свои спутанные рыжие волосы. А еще дальше он отчетливо увидел другую фигуру: это была его мать, чопорная и величественная, которая обернулась, словно на звуки музыки. И да хранит его Бог! еще дальше, широкий и грузный, висел его отец, держась за редкие волоски на шее, с несчастным, искаженным лицом, как на смертном одре. В остальном эти двое не были великими грешниками. Они были стары, но его грехи были велики, потому что он был молод, и поэтому у него никогда ничего не получалось, даже в детстве. Всегда было что-то, из-за чего его неправильно понимали, или что пугало его, или делало его постоянно скованным и неуверенным в себе. Ему никогда не удавалось придерживаться главного и, таким образом, пребывать в тихом естественном покое. За единственным исключением — его встреча с Элен.

Ему казалось, что он сидит с ней в лодке в заливе. Небо было ясным, в лесу звучала мелодия. Теперь он был с ней на холме, среди молодых деревьев, и она объясняла ему, что от ее заботы зависит, расцветут они или нет.

Он пошел к ручью напиться; он лег над водой. Таким образом, он смог увидеть свое собственное лицо. Как это могло случиться? Надо же, над головой светило солнце. Он мог видеть свое собственное лицо. Великие небеса! как он стал похож на своего отца. За последний год он стал очень похож на своего отца — так говорили люди. Он хорошо помнил, как повела себя его мать, когда она это заметила. Но, Боже милостивый! это были седые волосы? Да, в большом количестве, так что его волосы были уже не рыжими, а седыми. Никто не говорил ему об этом. Неужели он продвинулся так далеко, был так мало подготовлен к этому, что замечание Ханса Рауна: “Как ты изменился, Рафаэль!” - испугало его?

Он, конечно, перестал наблюдать за собой в этой грубой жизни, полной ссор. В ней, конечно, не взвешивались ни слова, ни поступки, отсюда и это затравленное чувство. Вполне естественно, что он перестал наблюдать. Если бы ручей был немного глубже, он позволил бы ему поглотить себя. Он встал и снова пошел, все быстрее и быстрее: иногда он видел одного человека, иногда другого, повешенного в лесу.

Он не осмеливался обернуться. Было ли так уж удивительно, что другие, кроме него и его семьи, свернули с проторенной дороги и заселили закоулки и сучья в лесу? Он был несправедлив к себе и своим родителям; они были не одни, просто их было слишком много. Что бы ни говорили несправедливые люди, но то самое, что требует силы, не получает ее, но половина этого ни к чему не приводит, больше половины сил тратится впустую. Здесь, в этих лесных полосах, которые тянутся по холмам бок о бок, как органные трубы, Хенрик Вергеланд тоже бродил: в тузах, с ним тоже, в тузах! Удивительно, как вороны собираются вместе здесь, где висит так много людей. Ha! ha! Он должен написать это своей матери! Было о чем написать ей, которая оставила его, бросила, когда он был самым несчастным, потому что все, о чем она заботилась, — это сохранить в неприкосновенности свою священную персону, отстаивать свое упрямое мнение, удовлетворять свою обиду ... О! какие длинные волосы!—Как быстро держали его мать! Тогда она недостаточно остриглась. Но теперь она должна получить по заслугам. Следует вспомнить все, что было с тех пор, как он себя помнил, ибо хоть раз он каким-то образом покажет ей саму себя; теперь у него были и сила, и право. Его способность к открытиям долгое время была скрыта под удушливыми опилками ежедневной и ежевечерней распиловки; но теперь она пробудилась, и его мать должна была это почувствовать.

Люди заметили, как высокий мужчина выбрался из леса, перепрыгнул через живые изгороди и канавы и направился прямо вверх по склону. На самом верху он напишет своей матери!—

Он вернулся в отель только затемно. Он был мокрый, грязный и ужасно измученный. По его словам, он был голоден как волк, но почти ничего не ел; с другой стороны, его мучила жажда. Вставая из-за стола, он сказал, что хотел бы остаться здесь на несколько дней, чтобы выспаться. Они подумали, что он шутит, но он проспал без перерыва до полудня следующего дня. Затем его разбудили, он немного поел и много выпил, так как сильно вспотел; после чего снова заснул. Следующие двадцать четыре часа он провел почти таким же образом.

Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что остался один.

Разве там не был врач и разве он не сказал, что ему полезно поспать? Ему показалось, что он услышал гул голосов; но он был уверен, что теперь с ним все в порядке, только ужасно хочется есть и пить, и когда он поднялся, у него закружилась голова. Но это постепенно прошло, когда он съел немного еды, которая была там оставлена. Он отпил воды из кувшина — графин был пуст — и пару раз прошелся взад-вперед перед открытым окном. Было решительно холодно, поэтому он закрыл его. И тут он вспомнил, что написал ужасное письмо своей матери!

Как давно это было? Неужели он долго не спал? Разве он не поседел? Он подошел к зеркалу, но забыл о своих седых волосах, увидев себя. Он был худым, тощим и грязным.—Письмо! письмо! Оно убьет мою мать! Уже было достаточно несчастий, новых не должно последовать.

Он быстро оделся, как будто, торопясь, мог опередить письмо. Он посмотрел на часы — они остановились. Предположим, поезд уже пришел! Он должен поехать на нем, а с поезда прямо на пароход и домой, домой, в Хеллебергене! Но он должен немедленно послать телеграмму своей матери. Он написал— ”Не обращай внимания на письмо, мама. Я приезжаю сегодня вечером и больше никогда тебя не покину”.

Итак, теперь ему оставалось только надеть чистый воротничок, теперь взять часы — определенно было утро, — теперь собрать вещи, спуститься вниз и оплатить счет, перекусить, взять билет, отправить телеграмму; но сначала — нет, все это нужно сделать вместе, потому что поезд уже там; ждать осталось всего несколько минут; ему оставалось только успеть на него. Телеграмма была передана кому-то другому для отправки.

Но едва он сел в карету, где остался один, как мысль о письме так замучила его, что он не мог усидеть на месте. Этот ужасный анализ его матери, строфа за строфой, вставал перед ним, он снова приводил его в то душевное состояние, в котором он пребывал среди холмов и лесов Эйдсволда. За туннелем пейзаж был таким же. —Боже милостивый! это ужасное письмо никогда не покидало его мыслей, иначе он не страдал бы так ужасно. Какое право имел он упрекать свою мать или кого-либо еще из-за того, что простой шанс должен был стать важным в их жизни?

Придет ли телеграмма вовремя, чтобы спасти ее от отчаяния и в то же время не отпугнуть от дома из-за его приезда? Подумать только, что он мог написать таким образом ей, которая выжила только для того, чтобы собрать информацию, которая освободила бы его! Его неблагодарность, должно быть, кажется ей чудовищной. Крайняя сдержанность, которую она была не в состоянии преодолеть, вполне могла привести к катастрофам. На что она могла не решиться, когда получила это жестокое нападение в качестве благодарности? Возможно, она подумала бы, что жизнь больше не стоит того, чтобы жить, она, которая думала, что умереть так легко. Он вздрогнул.

Но она ничего не будет делать поспешно, сначала она все взвесит. Ее корни уходят глубоко. Когда кажется, что она действовала импульсивно, это потому, что у нее были предыдущие знания. Но здесь у нее нет никаких предварительных знаний; наверняка здесь она все обдумает.

Он представлял себе, как она, закутавшись в шаль, бродит в страшном отчаянии — или пристальным взглядом обозревает свою жизнь и его собственную, пока и то, и другое не покажется ей безнадежно потраченным впустую, — или размышляет, где бы ей лучше спрятаться, чтобы больше не страдать.

Как он любил ее! Все случившееся затянуло его глаза пеленой, которая теперь была снята.

Теперь он был на борту парохода, который уносил его домой. Погода стала мягкой и по-летнему похожей; шел дождь, но к вечеру прояснилось. Он доберется до Хеллебергене в хорошую погоду и при лунном свете. Становилось все холоднее; он ни с кем не разговаривал и ни на что вокруг себя не смотрел.

Образ его матери, закутанной в длинную шаль, — вот и все, что его окружало. Только его мать! Никто, кроме его матери! Предположим, телеграмма напугала ее еще больше — что увидеть ЕГО сейчас казалось худшим, что могло случиться. Прочитать о таком сокрушительном приговоре на всю ее жизнь, и это от него! Она не была так устроена, чтобы это можно было отменить, попросив прощения и вернувшись к ней. Напротив, это ускорило бы худшее, так и должно быть.

Снова начался сильный пот; ему пришлось надеть еще несколько бинтов. Им овладел ужас: он был вынужден обдумать самые ужасные возможности — представить себе, какую смерть выбрала бы его мать!

Он вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперед. Ему хотелось броситься в чьи-нибудь объятия, громко заплакать. Но он хорошо знал, что не должен позволять таким словам вырваться у него.—Он ДОЛЖЕН был представить ее, как она обращается с оружием, пока она не откажется от мысли воспользоваться любым из них. Затем он представил, как она вспоминает самые глубокие укрытия в лесу - где они все?

ОН вспоминал их одно за другим. Нет, ни в одном из НИХ, потому что она хотела спрятаться там, где ее никогда не найдут! Там было цементное дно; оно уходило отвесно вниз, и вода была глубокой!Он вцепился в такелаж— чтобы не упасть. Он молился, чтобы его избавили от этих ужасов. Но он видел, как она плывет там, покачиваясь на покрытой рябью воде. Было ли это лицо, которое находилось самым верхним, или это было тело, которое какое-то время парило выше лица?

Его мысли были частично отвлечены от этого тем, что люди подходили спросить, не болен ли он. Он выпил чего-нибудь теплого и крепкого, и теперь пароход приближался к той части побережья, с которой он был знаком. Они миновали проход в Хеллебергене, потому что сначала нужно добраться до города, а оттуда на лодке. Теперь встал вопрос, прислали ли за ним лодку. В этом случае его мать была жива и приветствовала бы его. Но если лодки не было, значит, вместо нее было отправлено сообщение из залива!

И там не было никакой лодки!—

На мгновение чувства покинули его; до его слуха доносились только неясные звуки. Но затем он, казалось, появился из темного коридора. Он должен добраться до Хеллебергена! Он должен увидеть, что произошло; он пойдет и поищет!

К этому времени уже начало смеркаться. Он вышел на берег и, словно спросонья, огляделся в поисках лодки. Он едва мог говорить, но не сдавался, пока не собрал людей и не нанял лодку. Он сам встал у руля и приказал им грести изо всех сил. Он знал каждую вершину в серых сумерках. Они могли положиться на него и грести дальше, не оглядываясь. Вскоре они миновали возвышенность и оказались среди островов. На этот раз они не вышли ему навстречу; казалось, они все собрались там, чтобы дать ему отпор. Лодка не была отправлена; следовательно, ему больше нечего было здесь делать. Шлюпку не прислали, потому что он потерял здесь свое место. Подобно диким зверям, вставшим дыбом, пики и острова выстроились против него. “Гребите дальше, ребята”, - крикнул он, ибо теперь в нем снова проснулась та дремлющая сила, которая проявлялась только в случае крайней нужды.

“ Как у тебя дела, мой мальчик? Я начинаю уставать. Наберись смелости и вперед!

Снова этот голос снаружи — мужской. Принадлежал ли он его отцу?

Принадлежал ли это голос его отца или нет, здесь, перед отцовским домом, он будет бороться с Судьбой.

В самой страшной нужде человека то, в чем он потерпел неудачу, и то, что он может сделать, кажется, сталкиваются друг с другом. И вот, как раз в тот момент, когда лодка миновала мыс и острова и поворачивала в бухту, он выпрямился во весь рост, и лодочники с удивлением посмотрели на него. Он все еще держался за руль и выглядел так, словно собирался встретиться с врагом. Или он что-то слышал? это был звук весел?

Да, теперь они тоже их слышали. Со стороны пролива возле бухты к ним приближалась лодка. Она громадно вырисовывалась на гладкой поверхности воды и быстро неслась вперед.

“ Это лодка из Хеллебергене? ” крикнул Рафаэль. Его голос дрожал.

“ Да, ” раздался голос из темноты, и он узнал голос судебного пристава. - Это Рафаэль?

“ Да. Почему ты не пришел раньше?

- Телеграмма только что пришла.

Он сел. Он ничего не сказал. Внезапно он стал неспособен произнести ни слова.

Другая лодка развернулась и последовала за ними. Рафаэль чуть не налетел на берег; он забыл, что управляет. Очень скоро они миновали узкий проход, ведущий во внутреннюю бухту, обогнули последний мыс и там!— перед ними в ослепительном свете лежал Хеллеберген! От подвала до чердака, в каждом отдельном окне, он сиял, из него струился свет, и в этот момент другой свет вспыхнул из пирамиды на вершине холма.

Так приветствовала его мать. Он зарыдал; лодочники услышали его и в то же время заметили, что внезапно стало светло. Они обернулись и были так поглощены зрелищем, что забыли грести.

“ Пойдем! ты должен позволить мне продолжить, - вот и все, что он смог вымолвить.

Его страдания были забыты, когда он выпрыгнул из лодки. Его не беспокоило и то, что он не встретил свою мать ни на пристани, ни возле дома, ни на террасе. Он просто взбежал по лестнице и открыл дверь.

Свечи в окнах давали очень мало света внутри. Действительно, в окна было вставлено что-то, на что они могли опереться, так что интерьер был наполовину погружен в тень. Но он появился из полумрака. Он огляделся в поисках ее, но услышал, как кто-то плачет в другом конце комнаты. Там она сидела, скорчившись в самом дальнем углу дивана, поджав под себя ноги, как в старые добрые времена, когда ей было страшно. Она не протянула к нему рук; она оставалась прижатой друг к другу. Но он склонился над ней, опустился на колени, уткнулся лицом в ее лицо и заплакал вместе с ней. Она стала хрупкой, исхудалой, изможденной, ах! как будто ее могло сдуть ветром. Она позволила ему взять себя на руки, как ребенка, и прижать к груди; позволила ему ласкать и целовать ее. Ах, какой неземной она стала! И эти глаза, которые он наконец увидел, теперь со слезами смотрели из своих больших орбит, но более невинно, чем птица из своего гнезда. На свой широкий лоб она намотала большой шелковый платок на манер тюрбана. Он свисал сзади. Она хотела скрыть жидкие волосы. Он улыбнулся, снова узнав ее в этом. Более одухотворенная, более неземная в своей красоте, ее самые сокровенные устремления сияли без усилий. Ее тонкие руки ласкали его волосы, и теперь она смотрела ему в глаза.

“ Рафаэль, мой Рафаэль! Она обвила его руками и пробормотала слова приветствия. Но вскоре подняла голову и приняла сидячее положение. Она хотела что-то сказать. Он заранее был с ней.

“Прости за письмо”, - прошептал он с умоляющими глазами и голосом, подняв руки.

“Я видела страдания твоей души”, - был ответ, произнесенный шепотом, потому что его нельзя было произнести вслух. “И мне нечего было прощать”, - добавила она. Она снова прижалась лицом к его лицу. - И это было чистой правдой, Рафаэль, - пробормотала она.

Должно быть, она провела здесь ужасные дни и ночи, подумал он, прежде чем смогла это сказать.

“ Мама, мама! какое страшное время!”

Ее маленькая ручка нашла его руку: она была холодной; она лежала в его руке, как яйцо в покинутом гнезде. Он согрел его и взял другой тоже.

“ Разве освещение не было великолепным? ” спросила она. И теперь ее голос звучал как у ребенка.

Он отодвинул ширму, загораживающую свет: он должен был разглядеть ее получше. Увидев выражение счастья на ее лице, он подумал: "Если жизнь по-прежнему кажется ей такой прекрасной, мы еще долго будем вместе".

“ Если бы ты рассказал мне все это об Авессаломе, о картине, которую ты нарисовал, когда тебе рассказывали историю Давида, Рафаэль; если бы ты только рассказал мне это раньше! Она сделала паузу, и ее губы задрожали.

- Как я мог рассказать тебе это, мама, если я сам этого не понимал?

“Озарение — это должно означать, что я тоже понимаю. Оно должно направить тебя вперед; ты так не думаешь?”

БОЛЕЗНЕННОЕ ВОСПОМИНАНИЕ Из ДЕТСТВА

Мне, должно быть, было где-то около семи лет, когда однажды воскресным днем до дома священника дошел слух, что в тот же день двое мужчин, проплывая на веслах мимо Буггестранда в Эйдсфьорде, обнаружили женщину, которая упала со скалы и осталась полулежать, наполовину повиснув, недалеко от кромки воды.

Прежде чем переместить ее, они попытались выяснить у нее, кто ее сбросил.

До врача было тридцать пять миль по воде, а затем еще предстояло получить ордер на госпитализацию. Она пролежала двадцать четыре часа, прежде чем к ней пришла помощь, и вскоре после этого умерла. Прежде чем испустить последний вздох, она сказала, что это сделал пэр Хагбо. “Но, - добавила она, - они не должны причинить ему никакого вреда”.

Все знали, что между девушкой, служившей у Хагбо, и хозяином дома была привязанность, и самые проницательные из них сразу догадались, почему он хотел убрать ее с дороги.

Я отчетливо помню, как пришли эти новости. Это было, как я уже сказал, в воскресенье днем, а ее смерть наступила утром того же дня.

Это было в самой середине лета, когда все вокруг было залито солнечным светом и радостью. Я помню, как померк свет, лица окаменели, фьорд потускнел, а деревня и лес растворились в тени. Я помню, что даже на следующий день я чувствовал себя так, словно обычному существованию был нанесен удар. Я знал, что мне не нужно ходить в школу. Мужчины бросили работу, оставив все как было, и сели с пустыми руками. Особенно были парализованы женщины: было очевидно, что они чувствовали угрозу, они даже говорили об этом. Когда незнакомые люди приходили в дом священника, их поведение и выражение лиц показывали, что убийство тяжелым грузом лежало у них на душе, и они читали в нас ту же историю. Мы пожали друг другу руки с чувством отчужденности. Убийство было единственным, что присутствовало в наших мыслях. О чем бы мы ни говорили, мы, казалось, слышали об убийстве в голосе и на словах. Последним осознанием ночью и первым утром было то, что все пошло наперекосяк и что радость жизни внезапно остановилась, как стрелки на циферблате в определенный час.

Но постепенно убийство заняло подобающее место среди других происшествий; любопытство и сплетни сделали его обычным делом. Его брали в руки, переворачивали, рассматривали, ковырялись и дергали, пока он не стал просто “последней новой вещью”. Вскоре мы знали каждую деталь отношений между убитым и убийцей. Мы знали, на ком мать Пэра хотела, чтобы он женился; мы знали семью Хагбо вдоль и поперек и их историю на протяжении многих поколений.

Когда мировой судья пришел в дом священника, чтобы начать предварительное расследование, убийство было просто неиссякаемой темой для разговоров. Но на следующий день, когда судебный пристав и еще несколько человек явились с убийцей, мной овладело новое чувство, чувство, на которое я и представить себе не мог, что способен, — всепоглощающее сострадание. Молодой симпатичный парень, хорошо выросший, худощавого телосложения, скорее маленького роста, чем в остальном, с темными, не очень густыми волосами, с привлекательными глазами, которые сейчас были опущены, с чистым голосом, и во всей его личности было определенное очарование, почти утонченность; существо, которое ассоциировалось с жизнью, а не со смертью, с радостью, с весельем. Мне было жаль его больше, чем я могу выразить словами. Судебный пристав и другие люди тоже говорили с ним по-доброму, так что они, должно быть, чувствовали то же самое. Только вспыльчивый маленький клерк произнес несколько резких слов, но обвиняемый стоял с фуражкой в руке и ничего не отвечал.

Он расхаживал взад-вперед по двору в рубашке без пиджака — день был очень теплый, — в плоской матерчатой кепке на коротко остриженных волосах, засунув руки в карманы брюк, или беспокойно теребил соломинку. Пасторский пес нашел себе компаньонов, и юноша следил глазами за собачьей резвостью и смотрел на цыплят и на нас, детей, так, словно ему очень хотелось стать одним из нас. Слова девушки: “Но не причиняй ему никакого вреда” — непрестанно звучали у меня в ушах, независимо от того, ходил ли он, стоял ли неподвижно или садился. Я знал, что он наверняка будет обезглавлен, и, полагая, что это должно произойти скоро, я был полон ужаса при мысли о том, что он скажет себе: "Через месяц я умру, а потом через неделю, через день, через час".… это, должно быть, совершенно невыносимо. Я проскользнул за его спину, чтобы посмотреть на его шею, и как раз в этот момент он поднял к ней руку, маленькую смуглую ручку; и я не мог избавиться от мысли, что, возможно, его пальцы окажутся на пути, когда топор опустится.

Его и надзирателей попросили зайти пообедать. Я чувствовал, что должен посмотреть, действительно ли он может есть. Да, он ел и болтал, как и все остальные, и на какое-то время я забыла о своем ужасе. Но как только я снова оказался снаружи и остался один, я начал думать об этом вовсю, и мне показалось очень тяжелым, что ее слова: “Но ты не должна причинять ему никакого вреда” - были так совершенно проигнорированы. Я чувствовал, что должен пойти и сказать все это отцу. Но он, медлительный и серьезный, и клерк, маленький и щеголеватый, расхаживали взад и вперед по комнате, погруженные в беседу, далеко-далеко забыв обо всех моих страданиях. Я снова выскользнул наружу и погладил пальто, которое снял Пэр.

Расследование проходило в моей классной комнате. Мой учитель был секретарем суда, и мне разрешили сидеть там и слушать. Если уж на то пошло, клерк говорил таким громким голосом, что его могли слышать через открытое окно все присутствующие. Несчастного юношу призвали к ответу за весь день, в который было совершено убийство, — за каждый час того воскресенья. Он отрицал, что убил ее, — отрицал это с предельным упорством: “Это сделал не он”. Допрос магистрата был проведен строго и доброжелательно; Пэр был тронут до слез, но никакого признания от него добиться не удалось.

“Это будет долгое дело, мадам”, - сказал судья моей матери, когда закончился первый день расследования. Но позже вечером сестра Пэра пришла в дом священника и оставалась с ним всю ночь. Было слышно, как они непрерывно шептались и плакали. Утром Пэр был бледен и молчалив; перед судом он взял всю вину на себя.

Как это случилось, объяснил он, он был ее любовником и что его мать категорически не одобряла эту связь. И вот однажды в воскресенье, когда девушка с молитвенником в руке направлялась в церковь, он встретил ее в лесу. Они сели, и он спросил, намерена ли она объявить его отцом ребенка, которого она вот-вот родит, поскольку именно в это время острой необходимости она собиралась искать утешения в церкви. Она ответила, что больше никого не может обвинить. Он говорил о позоре, который это навлечет на него, и о том, как раздражена его мать. Да, да, она слишком хорошо это знала. Его мать была очень зла на нее; и ей показалось странным со стороны Пэра, что он не заступился за нее; он лучше всех знал, по чьей вине все это произошло. Но Пэр намекнул, что она была уступчива как к другим, так и к нему самому, и поэтому он не потерпит, чтобы его выдавали за отца ребенка. Он пытался разозлить ее, но у него ничего не вышло, она была такой нежной. У него был топор, спрятанный в вереске рядом с тем местом, где он сидел. Он взял его и ударил ее сзади по голове. Она не потеряла сознание сразу, но пыталась защищаться, умоляя сохранить ей жизнь. Он не мог дать четкого отчета о том, что произошло потом. Казалось, что он сам потерял сознание. Что касается других событий, то он согласился с изложением их в показаниях против него.

Его сестра ждала в доме священника, пока он не вернулся с экзамена, измученный, с покрасневшими от слез глазами. Они снова отошли в сторону и зашептались. Я больше ничего о ней не помню, кроме того, что она опустила голову и много плакала.

Именно зимой его должны были казнить. Объявление было сделано так быстро, что всем в доме пришлось поторопиться — отец должен был произнести проповедь на месте казни, а настоятель, прихожанином которого был осужденный, вместе с судебным приставом договорились прийти к нам накануне.

Пэр, его надзиратели и друг, его наставник во время заключения, школьный учитель Якобсен, должны были ночевать в здании школы, которое было частью фермерского имущества, принадлежащего старому приходскому дому. Еду должны были приносить из нашего дома заключенному и Якобсену.

Я помню, что они прибыли утром на двух лодках из Мольде: декан, судебный пристав, военный конвой и осужденный. Но мне пришлось сидеть в здании старой школы, и даже позже в тот же день мне не разрешили спуститься туда, где они были.

Этот запрет придавал всему происходящему еще большую таинственность. Темнело рано. Море чернело на белесом, кое-где голом пляже. Рваные облака гнались друг за другом по небу. Мы боялись, что надвигается гроза. Затем одна из труб в доме священника загорелась, и большинство солдат бросились наверх, чтобы предложить помощь. Из-под склада принесли большую пожарную лестницу. Он был необычайно тяжелым и неуклюжим, поэтому поднять его было трудно, пока отец не ворвался в гущу толпы, приказал всем отойти и установил его сам. Это до сих пор помнят в приходе, а также то, что судебный пристав, подвижный малый, взял по ведру в каждую руку и поднялся по лестнице, пока не добрался до торфяной крыши. Черный фьорд, несущиеся облака, угроза наступающего дня, пламя костра, суета и гам... А потом тишина! Люди перешептывались, расхаживая по комнатам и выходя во двор, откуда смотрели вниз на здание школы-тюрьмы, где горел ровный свет.

Школьный учитель Якобсен сейчас сидел там со своим другом. Они пели и молились вместе, я слышал от тех, кто был в том направлении. Семья Пэра приплыла вечером на лодке, поднялась к нему и попрощалась с ним. Я слышал, каким бесстрашным он был в своей уверенности, что на следующий день он будет с Богом, и как прекрасно он разговаривал со своим народом, и особенно как он умолял их передать нежный привет его матери и быть добрыми к ней, пока она жива. Некоторые говорили, что она приплыла на лодке вместе с остальными, но не захотела подняться к нему. Это было неправдой, так же как и то, что некоторые из них присутствовали на казни на следующий день, о чем также сообщалось.

На следующее утро я проснулся с тяжелым предчувствием. Погода изменилась и теперь была ясной, но, тем не менее, она давила. Никто не разговаривал громко, и люди говорили как можно меньше. Мне разрешили пойти с остальными и посмотреть; поэтому я поспешил найти своего наставника, с которым мне было велено не расставаться. Двое священнослужителей вышли в своих рясах. Мы спустились к пристани и проплыли первую часть пути на веслах. Осужденный и его эскорт отправились дальше раньше и ждали в том месте, где мы сошли, чтобы пройти последнюю часть пути до места казни, расположенного примерно в километре от нас. Казнь должна была состояться на перекрестке дорог, а в округе был только один такой перекресток, а именно в Эйдсваге, почти в семи милях от того места, где было совершено убийство. Судебный пристав возглавлял процессию, затем шли солдаты, затем осужденный, с деканом по одну сторону и моим отцом по другую, затем Якобсен и мой наставник, со мной между ними, затем еще несколько человек, за ними еще солдаты. Мы осторожно шли по скользкой дороге. Священник постоянно разговаривал с осужденным, который теперь был очень бледен. Его взгляд стал мягким и усталым, и он говорил очень мало. Моя мать, которая была очень добра к нему и которую он поблагодарил за все, что она сделала, прислала ему бутылку вина, чтобы поддержать его силы. В первый раз, когда мой наставник предложил ему немного, он посмотрел на священника так, словно спрашивал, есть ли что-то греховное в том, чтобы принять это. Мой отец процитировал Тимоти совет святого Павла, и тот немедленно сделал большой глоток.

На обочине стояли люди, которым было любопытно посмотреть на него, и они присоединялись к проходящей процессии. Среди них были несколько его товарищей, которым он печально кивнул. Раз или два он приподнял свою кепку, ту самую плоскую, в которой я увидел его в первый раз. Было очевидно, что его товарищи относились к нему с уважением; и я также видел нескольких молодых женщин, которые плакали и не пытались этого скрыть. Он шел, сложив руки на груди, вероятно, молясь.

Мы все были поражены громкой и банальной командой капитана “Смирно!”, когда достигли назначенного места. Отряд солдат выстроился в пустом квадрате, который сомкнулся после того, как впустили судебного пристава, священника, осужденного и еще нескольких человек, среди которых был и я. Вокруг стояла огромная молчаливая толпа, а над их головами виднелась верхом фигура шерифа в треуголке. Когда солдаты, пришедшие с нами, отдав несколько резких приказов, заняли свои места на площади, дальнейшее разбирательство началось с того, что шериф зачитал вслух смертный приговор и королевский приказ о приведении его в исполнение.

Шериф занял позицию прямо перед тем местом, где на могиле были уложены несколько строганых досок. На одном конце могилы стояла плаха. По другую сторону могилы была воздвигнута платформа, с которой должен был выступать декан. Пэр Хагбо опустился на колени ниже, на ступеньку, спрятав лицо в ладонях, у ног своего духовного наставника. Декан был датчанином по происхождению, одним из многих, кто на момент расставания предпочел обосноваться в Норвегии. Его обращения было приятно читать, но его не всегда можно было расслышать, и меньше всего, когда он был взволнован, как это часто случалось. Первые слова он выкрикнул очень громко; затем его голова втянулась в плечи, и он безостановочно тряс ею, закрыв глаза и издавая какие-то сдавленные звуки, переводя дыхание между ними. Кончики его высокого воротника рубашки, доходившего до середины ушей (с тех пор я никогда не видел ничего подобного), торчали по обе стороны наголо остриженной головы с двумя двойными подбородками под ней, и все это обрамляло его плечи, которые благодаря долгой практике он мог поднимать гораздо выше, чем другие мужчины. Те, кто не знал его — ибо знать его означало любить его, — едва могли удержаться от смеха. Его речь не была ни услышана, ни понята, но она была короткой. Волнение заставило его внезапно прервать ее. Мы все понимали только одно: что он любил бледного молодого человека, которого приготовил к смерти, и что он хотел, чтобы все мы могли отправиться к нашему Богу такими же счастливыми и уверенными в себе, как тот, кому предстояло умереть сегодня. Когда он сошел, они обнялись в последний раз. Пэр подал руку моему отцу и еще нескольким людям, а затем встал рядом со своим другом Якобсеном. Последний знал, что это значит. Он снял платок и завязал Пэру глаза, в то время как мы видели, как он что-то прошептал ему и получил ответ шепотом. Затем вперед вышел человек, чтобы связать Пееру руки за спиной, но он попросил оставить его на свободе, и его молитва была удовлетворена. Затем Якобсен взял его за руку и повел вперед. В том месте, где Пеер должен был опуститься на колени, Якобсен резко остановился, и Пеер медленно согнул колени. Якобсен пригнул голову Пэра так низко, что она уперлась в колоду; затем он отступил назад и сложил руки на груди. Все это я видел, а также то, что высокий мужчина подошел и схватил Пэра за шею, в то время как мужчина поменьше ростом вытащил из пары сложенных полотенец блестящий топор с удивительно широким тонким лезвием. Именно тогда я отвернулся. Я услышал ужасное “Настоящее оружие” капитана; я услышал, как кто—то молился “Отче наш” — возможно, это был сам Пир, - затем раздался удар, звучавший так, словно он попал в огромную кочанчатую капусту. Я тут же снова огляделся и увидел, что одна нога болтается, а в ярде или двух от тела лежит голова, рот судорожно хватал ртом воздух.

Помощник палача подскочил вперед, схватил его за концы носового платка, которым были завязаны глаза, и бросил в гроб рядом с телом, куда оно упало с глухим звуком. Поверх останков в гробу были положены доски, и все это поспешно подняли и опустили в могилу.

Затем мой отец поднялся на платформу. Каждый мог понять, что ОН сказал, и его мощный голос был слышен на таком расстоянии, что даже сейчас его помнят в округе. Вслед за грозным предостережением о самой казни он предостерег молодежь от пороков, царивших в приходе, — от пьянства, драк, нецеломудрия и других неподобающих поступков. Должно быть, им очень понравилась эта беседа, потому что ее украли из кармана его мантии по дороге домой.

Что касается меня, то я покинул это место с таким больным сердцем, с таким ужасом, как будто следующей была моя очередь быть казненной. Впоследствии я сравнил записи со многими другими, которые испытывали точно такое же чувство. Отец и декан обедали у капитана вместе с другими официальными лицами, но сразу после обеда разошлись по домам.

OceanofPDF.com

АРНЕ: Очерк норвежской сельской жизни

Перевод с норвежского Августы Плеснер и С. Раджли-Пауэрс

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКОВ

Рассказ, который здесь впервые представлен в английской форме, является одним из лучших произведений герра Бьернсона. В оригинале он уже получил очень широкое распространение по всей Северной Европе и там общепризнан как одно из самых правдивых и красивых изображений норвежской жизни. В настоящее время, когда среди нас постоянно растет интерес ко всему, что относится к скандинавским народам, эта работа заслуживает большого внимания не только из-за своих внутренних достоинств, но и из-за того факта, что это одно из очень немногих произведений, которое в полном смысле слова можно назвать норвежским. Во время длительного политического союза Норвегии с Данией норвежская литература была настолько глубоко проникнута датской мыслью и чувствами, что ее нельзя было считать национальной. После политических перемен 1814 года, которые поставили Норвегию в ряд свободных наций, она стремилась занять независимую позицию; и она произвела на свет нескольких одаренных писателей, которые стремились создать национальную литературу; но в течение многих лет у нее не было ни одного великого произведения, на которое не произвел бы впечатления старый датский штамп. Только в 1857 году, когда молодой и сравнительно неизвестный писатель опубликовал книгу под названием “Синнове Солбаккен”, можно считать, что началась особая литературная жизнь Норвегии. Этим молодым писателем был Бьернстьерне Бьернсон. С момента появления “Синнове Сольбаккен” он написал настоящий рассказ, несколько других коротких набросков и несколько драматических произведений. Все эти произведения, как по сюжету, так и по стилю, полностью отражают великую древнюю нацию, из которой они вышли; и, более того, они настолько полны оригинальной поэтической красоты и описательной силы, что их автор считается одним из величайших писателей Северной Европы.

Представляя эту работу человека, который вполне заслуживает того, чтобы его знали и почитали все, мы очень хотели бы также представить краткий очерк его истории. Но, насколько мы смогли установить, материала очень мало; к счастью, герр Бьернсон еще молод и находится в разгаре своей литературной карьеры; и поэтому пока можно рассказать лишь малую часть истории его жизни. Мы, однако, узнали несколько интересных деталей, главным образом из небольшого наброска на датском герра Клеменса Петерсена.

Герр Бьернсон - сын священника; он родился в 1832 году в Квикне, уединенном приходе на реке Довре-Фьельд. В свои ранние годы он был настолько далек от того, чтобы отличаться какой-либо необычной степенью умственного развития, что его даже считали “стьюпидом”: кажется, в то время он был просто крепконогим, счастливым, игривым малышом. Всякий раз, когда он бывал дома, он своими дикими играми постоянно превращал тихий дом священника в сцену смятения и переполоха. “Вещи, ” говорит герр Петерсен, “ которые на памяти человека никогда не трогались с места, были сброшены; стулья и столы перевернулись; и все девочки и мальчики в заведении носились с ним в шумных играх; в то время как его мать в испуге всплеснула руками и заявила, что его скоро отправят в море”. Когда в свои двенадцать лет он пошел в школу, он, по-видимому, так же мало отличался каким-либо необычным умственным развитием и так же мало - физической активностью. Его перевели в самый младший класс, чтобы он учился вместе с маленькими мальчиками. Но стоило ему выйти на игровую площадку, как он сразу же становился в числе лидеров и никого не боялся: однажды он здорово поколотил самого сильного мальчика во всей школе. Хотя, однако, никто другой в то время не видел никаких перспектив его будущего величия, он сам предчувствовал это: глубоко в сердце грубого норвежского школьника, который, казалось, мало о чем думал, кроме игры, была скрыта цель стать писателем, и даже величайшим из всех писателей.

В университете герр Бьернсон так же мало отличался интеллектуальными достижениями, как и в школе, и он так и не сдал вторую часть экзамена. Похоже, он действительно никогда не был очень усердным исследователем каких-либо писаний, за исключением тех “рукописей Бога”, которые содержатся в огромных томах "Природы"e и человеческого общества. Ихмало кто изучал более серьезно или переводил с большей силой и красотой.

Во время учебы в университете литературные устремления герра Бьернсона все еще сохранялись; и за это время он поставил свою первую драму “Вальбурга", хотя тогда он не прочел до конца ни одного драматического произведения и не был в театре более двух раз в своей жизни. Он послал “Вальбургу” руководителям театра в Кристиане, и она была принята. Но как только он несколько раз побывал в театре, он решил, что в его нынешнем состоянии это неподходящее средство для выражения его внутренней жизни; и поэтому он забрал свою пьесу обратно до того, как она была сыграна. Некоторое время после этого он посвящал большую часть своего времени драматической критике. Он атаковал некоторые из распространенных ошибок в театральных делах с такой силой и смелостью, что сильно разозлил ортодоксальных актеров и менеджеров и тем самым навлек на себя большое раздражение. Однако его критика стала средством значительного улучшения норвежской драматургии, особенно за счет частичного освобождения ее от чрезмерного датского влияния, которое помешало ей стать по-настоящему национальной.

Впоследствии герр Бьернсон отказался от своей драматической критики, оставил Кристиану и вернулся в загородный дом своего отца. Здесь он усердно посвятил себя литературному труду, но без весьма удовлетворительных ощутимых результатов. Затем он вернулся в Кристиану и занялся написанием статей для различных периодических изданий, где опубликовал серию короткихотрывков, которые, хотя и намного уступали его последующим и более зрелым произведениям, несли явные признаки гениальности и привлекли много внимания. Но тем временем их благородный молодой автор жил печальной и утомительной жизнью — подавленный страхом— что его лучшие надежды никогда не осуществятся, измученный денежными трудностями и подвергшийся жесточайшему преследованию. Затем он отправился в Упсалу, где все еще занимался периодической литературой и пережил период относительного спокойствия и счастья. Оттуда он отправился в Гамбург, а затем в Копенгаген. Здесь он оставался полгода, ведя тихую, прилежную жизнь и общаясь с некоторыми из самых выдающихся людей города. “Те дни, “ сказал он, ” были лучшими в моей жизни”. Конечно, они были очень плодотворными. В них он создал одно полное произведение, части нескольких других и первую половину “Синнове Сольбаккен”, повести, которой было суждено поставить его в первый ряд скандинавских писателей. Примечательно, что незадолго до того, как он покинул Копенгаген со всей этой кучей богатства, он пережил кризис такой ужасной депрессии, что был готов навсегда отказаться от литературного труда из-за чувства полной непригодности к нему.

Из Копенгагена герр Бьернсон вернулся в Норвегию и в течение двух лет был менеджером театра в Бергене, большую часть времени занимаясь обучением актеров. Оттуда он со своей молодой женой снова отправился в Кристиану, где в течение нескольких месяцев редактировалted Aftenbladet, один из ведущих норвежских журналов.

Относительно последующей жизни и трудов герра Бьернсона имеется очень мало доступной информации.

* * * *

Что касается нашей собственной роли на следующих страницах, то нам остается только сказать, что мы искренне старались верно и благоговейно отнестись к работе герра Бьернсона и передать почти каждый отрывок настолько полно и буквально, насколько позволяет конструкция двух языков. Единственными исключениями являются два очень коротких и сравнительно неважных отрывка, которые мы рискнули опустить, поскольку полагали, что они сделают книгу менее приемлемой для английских читателей.

Лондон, июнь 1866 года.

Я

КАК БЫЛ ОДЕТ CLIFF

Между двумя утесами пролегал глубокий овраг, по которому по валунам и неровной земле тяжело катился полноводный ручей. Он был высоким и крутым, и одна сторона его была голой, за исключением подножия, где рос густой, свежий лес, так близко к ручью, что весной и осенью туман от воды ложился на листву. Деревья стояли, глядя вверх и вперед, не в силах пошевелиться ни в ту, ни в другую сторону.

“А что, если нам одеть Утес?” - сказал однажды Можжевельник чужеземному Дубу, стоявшему рядом с ним. Дуб посмотрел вниз, чтобы узнать, кто говорит, а затем снова поднял глаза, не ответив ни слова. Ручей бушевал так сильно, что побелел; северный ветер проносился по ущелью и завывал в трещинах; голый Утес тяжело нависал над ним и казался холодным. “А что, если нам одеть Утес?” - сказал Можжевельник Ели на другой стороне. “Ну, если кто-то должен это сделать, я полагаю, мы должны”, - ответил Ель, поглаживая бороду. “Что ты думаешь?” добавил он, глядя на Березу. “Во имя Бога, давайте оденем его”, - ответила Береза, робко поглядывая на Утес, который нависал над ней так тяжело, что ей казалось, она едва может дышать. И таким образом, хотя они были всего лишь тремя, они согласились одеть Скалу. Можжевельник пошел первым.

Пройдя немного, они встретили Вереск. Можжевельник, казалось, хотел пройти мимо нее. “Нет, давайте возьмем с собой Вереск”, - сказала Ель. Так шел Вереск. Вскоре Можжевельник начал осыпаться. “Обними меня”, - сказал Вереск. Можжевельник так и сделал, и там, где была только небольшая расщелинка, Хизер поместила в один палец, а там, где она влезла в один палец, Можжевельник поместил во всю его руку. Они ползли и карабкались, ель тяжело отставала от березы. “Это благотворительный труд”, - сказала Береза.

Но Утес начал размышлять о том, какими могли быть эти маленькие существа, которые карабкались по нему. И когда оно поразмыслило над этим несколько сотен лет, оно послало вниз по течению маленький Ручеек, чтобы разобраться в этом. Это было просто весеннее половодье, и Ручеек несся дальше, пока не встретил Вереск. “Милая, милая Хизер, неужели ты не можешь пропустить меня? Я такой маленький”, - сказал Ручей. Хизер, будучи очень занятой, только немного приподнялась и продолжала работать. Ручей скользнул под ней и побежал дальше. “Милая, милая Джунипер, неужели ты не можешь пропустить меня? Я такой маленький”, - сказал Ручей. Можжевельник резко взглянул на нее, но поскольку Вереск пропустил ее, он подумал, что мог бы сделать то же самое. Ручей скользнул под ним и побежал дальше, пока не добрался до того места, где на утесе, тяжело дыша, стояла Ель. “Милая, милая Фир, неужели ты не можешь пропустить меня? Я такой маленький, ” сказал Ручеек, нежно целуя Ель на своей лапке. Ель смутилась и пропустила ее. Но Береза расступилась раньше, чем Ручеек попросил. “Хи, хи, хи”, - засмеялся Ручей, когда она стала больше. “Ха, ха, ха”, - снова засмеялся Ручей, толкая Вереск и можжевельник, Ели и Березы вперед и назад, вверх и вниз по огромным утесам. Много сотен лет спустя Силифф сидел, размышляя, не улыбнулся ли он немного в тот день.

Было ясно, что Утес не желает, чтобы его обшивали. Хизер почувствовала себя настолько раздосадованной, что снова позеленела, а затем пошла дальше. “Не бери в голову, наберись мужества!” - сказал Вереск.

Можжевельник сел, чтобы посмотреть на Вереск, и наконец поднялся на ноги. Он на мгновение почесал в затылке, а потом тоже двинулся дальше и вцепился так крепко, что ему показалось, что Утес не мог не почувствовать этого. “Если ты не хочешь взять меня, тогда я возьму тебя”, - сказал он. Фир немного согнул пальцы ног, чтобы проверить, целы ли они, поднял одну ногу, с которой, как он обнаружил, все было в порядке, затем другую, с которой тоже все было в порядке, а затем обе ноги. Сначала он осмотрел тропу, по которой пришел, затем место, где лежал, и, наконец, куда ему нужно было идти. Затем он зашагал дальше, как будто никогда и не падал. Березу сильно обрызгали, но теперь она встала и привела себя в порядок. И так они быстро пошли дальше, вверх и вбок, под солнцем и дождем. “Но что, черт возьми, все это значит?” - спросил Утес, когда засияло летнее солнце, заблестели капли росы, запели птицы, пищала лесная мышь, прыгал заяц, а ласка пряталась и кричала среди деревьев.

И вот настал день, когда из-за края утеса показался Вереск. “О боже мой!” - сказала она и пошла дальше. “Что это видит Вереск, дорогой?” - спросил Можжевельник и двинулся вперед, пока тоже не смог заглянуть. “Боже мой!” - воскликнул он и пошел дальше. “Что сегодня случилось с можжевельником?” - спросил Ель, делая большие шаги под палящим солнцем. Вскоре и он, встав на цыпочки, смог заглянуть туда. “Ах!” — каждая ветка и колючка встали дыбом от изумления. Он зашагал впереди перешел через. “Что это они все видят, а я нет?” - спросила Березка, подбирая юбки и топая следом. “Ах! ” воскликнула она, высовывая голову. - на равнине нас ждет целый лес: и Пихты, и Вереск, и можжевельник, и береза“. И листья ее затрепетали на солнце, пока не упали капли росы. “Это происходит от того, что мы тянемся вперед”, - сказал Можжевельник.

II

ОБЛАЧНАЯ ОСТЬ

Арне родился на горной равнине.

Его мать звали Маргит, и она была единственным ребенком на ферме Кампен. Однажды, когда ей было восемнадцать, она слишком долго задержалась на танцевальной вечеринке. Друзья, с которыми она пришла, ушли, и тогда она подумала, что путь домой будет точно таким же, останется она еще на один танец или нет. И вот случилось так, что она все еще сидела там, когда скрипач, портной Нильс, отложил в сторону свою скрипку и попросил сыграть другого мужчину. Затем он пригласил танцевать самую красивую девушку, его ноги отбивали ритм так же точно, как музыка к песне, в то время как каблуком ботинка он сбил шляпу с самого высокого мужчины в зале. - Хо! - сказал он.

В тот вечер, когда Маржит возвращалась домой, лунные лучи играли на снегу с такой странной красотой, что, поднявшись в свою спальню, она почувствовала, что должна взглянуть на них еще раз. Она сняла лиф, но осталась стоять с ним в руке. Потом ей стало холодно, она торопливо разделась и зарылась поглубже в меховое покрывало. В ту ночь ей приснилась большая рыжая корова, заблудившаяся на кукурузном поле. Она хотела выгнать его, но, как ни старалась, не могла сдвинуться с места; а корова стояла спокойно и продолжала есть, пока не стала пухлой и довольной, время от времени поглядывая на нее своими большими, кроткими глазами.

В следующий раз, когда в приходе были танцы, там была Маргит. Она сидела, слушая музыку, и танцы в тот вечер ее мало интересовали; и она была рада, что кого-то еще это волновало не больше, чем ее. Но когда стало совсем поздно, скрипач, портной Нильс, встал и пожелал потанцевать. Он сразу подошел и вытащил Марджит, и прежде чем она успела сообразить, что делает, она потанцевала с ним.

Вскоре погода потеплела, и танцев больше не было. Той весной Маргит так заботилась о маленьком больном ягненке, что мать сочла ее совсем глупой. “В конце концов, это всего лишь ягненок”, - сказала мать. “Да, но он болен”, - ответила Маргит.

Прошло много времени с тех пор, как Маржит в последний раз ходила в церковь; кто-то должен оставаться дома, говорила она, и она предпочла бы отпустить мать. Однако однажды в воскресенье, ближе к концу лета, погода казалась такой хорошей, что сено вполне могло остаться на этот день и ночь, сказала мать, и она подумала, что они оба могли бы пойти. Марджит нечего было возразить, и она пошла одеваться. Но когда они отошли достаточно далеко, чтобы услышать звон церковных колоколов, она внезапно разрыдалась. Мать смертельно побледнела, но все же они пошли в церковь, послушали проповедь и молитвы, спели все гимны и дождались, пока затихнет последний звон колоколов, прежде чем уйти. Но когда они снова сидели дома, мать взяла лицо Маргит в ладони и сказала: “Ничего не скрывай от меня, дитя мое!”

Когда наступила очередная зима, Маргит не танцевала. Но портной Нильс играл и пил больше, чем когда-либо, и всегда танцевал с самой красивой девушкой на каждой вечеринке. Люди тогда говорили, что на самом деле он мог бы взять в жены любую из первых девушек в приходе, если бы захотел; а некоторые даже говорили, что Эли Боэн сам сделал предложение своей дочериБиргит, которая по-настоящему влюбилась в него.

Но как раз в это время младенец, родившийся в Кампене, был крещен и получил имя Арне; но говорили, что его отцом был портной Нильс.

Вечером того же дня Нильс отправился на большую свадьбу и там напился. Он не играл, но все время танцевал и, казалось, с трудом выносил присутствие на танцполе кого-либо, кроме себя. Но когда он пригласил Биргит Беен на танец, она отказалась. Он коротко, принужденно рассмеялся, повернулся на каблуках и обратился к первой попавшейся девушке. Это была маленькая темноволосая девочка, которая сидела и смотрела на него, но теперь, когда он заговорил с ней, она побледнела и отпрянула. Он опустил глаза, слегка наклонился к ней и прошептал: “Кари, ты не потанцуешь с мной?” Она не ответила. Он повторил свой вопрос, и тогда она ответила, тоже шепотом: “Этот танец может зайти дальше, чем я хотела”. Он медленно отступал, но, дойдя до середины комнаты, быстро повернулся и протанцевал холлинг1 в одиночестве, в то время как остальные молча наблюдали.

Потом он ушел в сарай, лег и заплакал.

Маргит осталась дома с маленьким Арне. Когда она услышала, как Нильс перебегает с одной танцевальной вечеринки на другую, она посмотрела на ребенка и заплакала, но потом посмотрела на него еще раз и обрадовалась. Первое имя, которое она научила его произносить, было "отец“; но она не осмеливалась этого делать, когда мать, или бабушка, как ее теперь называли, была рядом; и вот так получилось, что малыш называл бабушку ”Отцом". Маргит приложила всеусилия, чтобы отучить его от этого, и таким образом она пробудила в нем раннюю задумчивость. Он был совсем маленьким, когда узнал, что Нильс, портной, его отец; и как раз тогда, когда он достиг того возраста, когда дети больше всего любят странные, романтические вещи, он также узнал, что за человек был Нильс. Но бабушка строго-настрого запретила даже упоминать его имя; ее мысли были заняты только расширением Кампена и превращением его в их собственную собственность, чтобы Маргит и мальчик могли быть независимыми. Воспользовавшись бедностью землевладельца, она купила это место, каждый год выплачивала часть вырученных от покупки денег и вела свое хозяйство по-мужски, ибо она была вдовой четырнадцать лет. Под ее присмотром Кампен расширился до такой степени, что теперь он мог прокормить четырех коров, шестнадцать овец и лошадь, совладельцем которых она была.

Тем временем портной Нильс продолжал работать в приходе; но дел у него было меньше, чем раньше, отчасти потому, что он был менее внимателен к своему ремеслу, а отчасти потому, что его не так любили. Затем он стал чаще выходить играть на скрипке на вечеринках; это дало ему больше возможностей для выпивки, и, таким образом, наступило больше драк и несчастных дней.

Однажды зимним днем, когда Арне было около шести лет, он играл на кровати, где расстелил покрывало вместо паруса, а сам сидел за рулем с черпаком. Бабушка сидела в комнате и пряла, занятая своими мыслями, и время от времени кивала, как бы подтверждая свои собственные выводы. Тут мальчик понял, что она не обращает на него внимания, и запел, как выучил, дикую, грубую песню о портном Нильсе:

-Если только это не было только вчера, ты пришел сюда первым,

Вы наверняка уже слышали о знаменитом портном Нильсе.

Если только это не было сегодня утром, ты появился среди нас первым,

Вы слышали, как он сбил с ног высокого Йохана Кнутсона Кирста;

Как в своей знаменитой драке в амбаре с Олой Стор-Йоханном,

Он сказал: "Приноси свою кашу, когда мы снова поссоримся".

Этот боевой товарищ, Бугге, был знаменитым человеком:

Его имя было известно по всему фиорду, водопаду и морю.

- А теперь выбери место, портной, где я сбью тебя с ног;

А потом я плюну на него и возложу на него твою корону.

- Ах, только подойди поближе, я могу уловить твой запах, дружище:

Твое хвастовство никому не причинит вреда; даже не мечтай, что это когда-нибудь сможет причинить вред.

Первый раунд был неудачным, и ни один из соперников не смог победить;

Но оба остались на своих местах и твердо стояли на ногах.

Во втором раунде бедняга Бугге был обыгран черно-синими.

‘ Малыш Бугге, ты устал? Тебе нелегко приходится.

В третьем раунде Бугге упал и остался лежать, истекая кровью.

‘Ну, Бугге, где твое хвастовство?’ ”Не повезло мне сегодня!"

Это было все, что спел мальчик, но были еще два куплета, которым мать никогда его не учила. Бабушка слишком хорошо знала эти последние стихи; и она запомнила их еще лучше, потому что мальчик их не пел. Однако она ничего не сказала ему, но матери сказала: “Если ты считаешь нужным научить его первым стихам, не забудь научить его и последним”.

Портной Нильс был так подавлен своим пьянством, что уже не походил на прежнего человека, и люди начали поговаривать, что вскоре он окончательно разорится.

Примерно в это время по соседству праздновали свадьбу, и два американских джентльмена, гостившие неподалеку, пришли засвидетельствовать это, так как хотели ознакомиться с обычаямистраны. Нильс сыграл, и оба джентльмена дали за него по доллару каждый, а затем попросили подождать. Но никто не вышел вперед, чтобы станцевать это; и некоторые умоляли прийти самого Нильса: “В конце концов, он все равно был лучшим танцором”, - говорили они. Он отказался, но их просьба стала еще более настоятельной, и наконец все в комнате присоединились к ней. Это было именно то, чего он хотел; и он тут же передал свою скрипку другому человеку, снял куртку и кепку и, улыбаясь, вышел на середину комнаты. Все они собрались вокруг, чтобы посмотреть на него, как обычно делали в его лучшие дни, и это вернуло ему былую силу. Они сгрудились поближе друг к другу, те, кто был дальше всех, стояли на столах и скамейках. Несколько девушек стояли выше всех остальных; и первой из них — высокой девушкой с ярко-каштановыми волосами, голубыми глазами, глубоко посаженными под высоким лбом, и тонкими губами, которые часто улыбались, а затем немного съезжали набок, — была Биргит Беен: Нильс поймал ее взгляд, когда взглянул вверх, на балку. Заиграла музыка, наступила глубокая тишина, и он начал. Он присел на корточки и запрыгал из стороны в сторону в такт музыке; раскачался из стороны в сторону, несколько раз скрестил и разогнул ноги под собой; снова вскочил и замер, как будто собирался совершить прыжок; но затем уклонился от этого и продолжал прыгать из стороны в сторону, как и прежде. На скрипке играли умело, и мелодия становилась все более и более захватывающей. Нильс постепенно запрокинул голову назад, а затем внезапно пнул балку, осыпав людей внизу пылью с потолка. Они смеялись и кричали вокруг него, а девушки стояли, почти затаив дыхание. Звуки скрипки перекрывали общий шум, возбуждая его еще более дикими нотами, и он не сопротивлялся их влиянию. Он наклонился вперед; подпрыгивал в такт музыке; выпрямился, как будто собиралсясовершить прыжок, но уклонился от этого, раскачался из стороны в сторону, как и раньше; и как раз в тот момент, когда казалось, что у него и в мыслях не было прыгать, подпрыгнул и пнул балку снова и снова. Затем он сделал сальто вперед и назад, твердо вставая на ноги и каждый раз выпрямляясь совершенно прямо. Затем он внезапно замолчал; и мелодия, после нескольких диких вариаций, замерла на одной длинной, глубокой басовой ноте. Толпа разошлась, и за тишиной последовал оживленный разговор на громких тонах. Нильс прислонился к стене; и американские джентльмены со своим переводчиком подошли к нему, каждый дал ему по пять долларов. И снова все замолчали.

Американцы перекинулись несколькими словами со своим переводчиком, который затем спросил Нильса, пойдет ли он с ними в качестве слуги. “Куда?” - Спросил Нильс, в то время как люди столпились вокруг как можно плотнее. “Выйти в мир”, - был ответ. “Когда?” - Спросил Нильс, оглядываясь вокруг с сияющим лицом; его взгляд упал на Биргит Беен, и он больше не отводил его. “Через неделю, когда они вернутся сюда”, - ответил переводчик. “Что ж, тогда, возможно, я готов”, - сказал Нильс, взвешивая свои десять долларов и дрожа так сильно, что мужчина, на плечо которого он опирался одной рукой, попросил его сесть.

“О, ничего особенного”, - ответил он и сделал несколько неуверенных шагов по полу, затем, сделав несколько более уверенных, повернулся и попросил станцевать с ним.

Девушки стояли впереди в кругу. Он медленно огляделся, а затем направился прямо к одной из них в темной юбке: это была Биргит Беен. Он протянул руку, и она протянула обе свои; но он со смехом отстранился, взял девушку, которая стояла рядом, и весело затанцевал прочь. Лицо и шея Биргит покраснели, и через мгновение высокий, кроткого вида мужчина, стоявший у нее за спиной, взял ее за руку и потанцевал с ней вслед за Нильсом. Он увидел их и, намеренно или нет, толкнул с такой силой, что они оба тяжело упали на пол. Вокруг раздались громкие крики и смех. Биргит встала, отошла в сторону и горько заплакала.

Ее партнер поднялся медленнее и направился прямо к Нильсу, который все еще танцевал: “Ты должен немного остановиться”, - сказал он. Нильс не расслышал, и тогда другой мужчина схватил его за руку. Он оторвался от нее, посмотрел на мужчину и сказал с улыбкой: “Я вас не знаю”.

“Может, и нет, но теперь я дам тебе знать, кто я такой”, - сказал мужчина, ударив его чуть выше одного глаза. Нильс оказался совершенно не готов к этому и тяжело ударился об острый край камина. Он попытался подняться, но не смог: у него был сломан позвоночник.

В Кампене произошла перемена. В последнее время бабушка стала еще более немощной, и поскольку она чувствовала, что силы ее на исходе, она прилагала больше усилий, чем когда-либо, чтобы накопить денег, чтобы погасить оставшийся долг по ферме. “Тогда вы с мальчиком, ” обычно говорила она Марджит, “ будете в безопасности. И учти, если ты когда-нибудь приведешь кого-нибудь в это заведение, чтобы все испортить, я перевернусь в гробу”. Во время сбора урожая она испытала огромное удовлетворение, отправившись в дом покойного землевладельца с последними причитающимися ему деньгами; и счастливой она почувствовала себя, когда, снова сидя на крыльце своего дома, смогла наконец сказать: “Теперь дело сделано”. Но в тот же час ее охватила последняя болезнь; она сразу легла в постель и больше не вставала. Марджит похоронила ее на церковном кладбище, и над ней установили красивое надгробие с надписью ее имени и возраста, а также со стихом из одного из гимнов Кинго. Через две недели послепохорон из ее черного воскресного платья сшили костюм для мальчика; и когда он был в нем, то стал таким же серьезным, как даже сама бабушка. Он пошел сам и взял книгу с застежками и крупным шрифтом, из которой она читала и пела каждое воскресенье; он открыл ее и нашел там ее очки. Ему никогда не разрешалось прикасаться к ним, пока она была жива; теперь он с опаской достал их, поднес к носу и заглянул сквозь них в книгу. Все затуманилось. “Как это странно, ” подумал он. “ именно через них бабушка могла прочесть слово Божье!” Он поднес их повыше к свету, чтобы посмотреть, в чем дело, и ... очки упали на пол, разбившись на двадцать частей.

Он был очень напуган, и когда в тот же момент дверь открылась, ему показалось, что это, должно быть, вошла сама бабушка. Но это была мать, а за ней вошли шестеро мужчин, которые с сильным топотом и шумом внесли носилки, которые поставили посреди комнаты. Дверь после них так долго оставляли открытой, что в комнате стало совсем холодно.

На носилках лежал мужчина с бледным лицом и темными волосами. Мать ходила взад и вперед и плакала. “Будьте осторожны, кладя его на кровать”, - умоляюще сказала она, помогая им сама. Но все это время, пока мужчины перетаскивали его, что-то скрипело у них под ногами. “А, это всего лишь бабушкины очки”, - подумал мальчик, но ничего не сказал.

III

ВИЖУ СТАРУЮ ЛЮБОВЬE

Это было, как мы уже говорили ранее, как раз время сбора урожая. Через неделю после того дня, когда Нильса внесли в дом Маргит Кампен, американские джентльмены передали ему, чтобы он готовился отправиться с ними. Как раз в этот момент он лежал, корчась от сильного приступа боли; и, стиснув зубы, он закричал: “Пусть они убираются к дьяволу!” Маржит продолжала ждать, как будто не получила никакого ответа; он заметил это и через некоторое время повторил, слабо и медленно: “Пусть они убираются”.

С наступлением зимы он поправился настолько, что смог вставать, хотя его здоровье было подорвано на всю жизнь. В первый же день, когда он смог встать, он взял свою скрипку и настроил ее; но это так взволновало его, что ему пришлось снова лечь спать. Он говорил очень мало, но был мягким и добрым, и вскоре начал читать с Арне и брать на себя работу. Тем не менее он никуда не выходил и не разговаривал с теми, кто приходил к нему. Сначала Маргит рассказывала ему новости о приходе, но это приводило его в уныние, и вскоре она замолчала.

Когда наступала весна, они с Маргит часто засиживались дольше обычного, разговаривая после ужина, когда Арне отправляли спать. Позже в том же сезоне для них было опубликовано объявление о вступлении в брак, а затем они тихо поженились.

Он работал на ферме мудро и стабильно; и Маргит сказала Арне: “Он трудолюбивый и приятный; нет,ты должен быть послушным и добрым и делать для него все, что в твоих силах”.

Марджит даже в разгар своих неприятностей оставалась довольно полной. У нее были румяные щеки, большие глаза, окруженные темными кругами, отчего они казались еще больше, полные губы и круглое лицо; и она выглядела здоровой и сильной, хотя на самом деле у нее было не так уж много сил. Теперь она выглядела лучше, чем когда-либо, и всегда пела за своей работой, как и раньше.

Затем однажды воскресным днем отец и сын отправились посмотреть, как идут дела в полях. Арне бегал вокруг, стреляя из лука со стрелами, которые отец собственноручно смастерил для него. Таким образом, они направились прямо к дороге, которая вела мимо церкви и вниз, к месту, которое называлось широкой долиной. Когда они пришли туда, Нильс сел на камень и погрузился в задумчивость, в то время как Арне продолжал стрелять и бегал за своими стрелами по дороге в направлении церкви. “ Только не слишком далеко, ” сказал Нильс. Как раз в тот момент, когда Арне достиг апогея своей игры, он остановился, прислушиваясь, и крикнул: “Отец, я слышу музыку”. Нильс тоже прислушался; и они услышали звуки скрипок, иногда заглушаемые громкими, дикими криками, в то время как над всем этим раздавался грохот колес и топот лошадиных копыт: это возвращался домой из церкви свадебный кортеж. “Иди сюда, мальчик”, - сказал отец таким тоном, что Арне почувствовал, что он должен подойти побыстрее. Отец поспешно поднялся и теперь стоял, спрятавшись за большим деревом. Арне шел за ним, пока отец не крикнул: “Не сюда, иди туда!” Тогда мальчик побежал за вязовую рощу. Вереница экипажей уже завернула за угол березовой рощи; лошади, белые от пены, неслись бешеным галопом, а пьяные люди кричали и улюлюкали. Отец и Арне пересчитали экипажи один за другим: их было четыре, четырнадцать. В первом сидели два скрипача, и в прозрачном воздухе весело звучала свадебная мелодия: за рулем стоял парень. В соседнем экипаже сидела невеста, ее корона и украшения сверкали на солнце. Она была высокой, и когда улыбалась, ее рот слегка съезжал набок; рядом с ней сидел кроткого вида мужчина, одетый в синее. Затем последовали остальные экипажи: мужчины сидели на коленях у женщин, а маленькие мальчики сзади; пьяные мужчины ехали вшестером в экипаже, запряженном одной лошадью; в последнем сидел поставщик угощения с бочонком бренди в руках. Они быстро проехали мимо Нильса и Арне, крича и распевая песни, спускаясь с холма; в то время как позади них ветер нес вверх, сквозь облако пыли, звуки скрипок, крики и стук колес, сначала громкие, потом все тише и тише, пока наконец они не затихли вдали. Нильс стоял неподвижно, пока не услышал легкий шорох за спиной; тогда он обернулся: это Арне крался из своего укрытия.

“ Кто это был, отец? - спросил он, но тут же слегка отшатнулся, потому что на лице Нильса появилось злое выражение. Мальчик молча стоял, ожидая ответа, но так и не получил его; наконец, потеряв терпение, он осмелился спросить: “Мы уже уходим?” Нильс все еще стоял неподвижно, мечтательно глядя в ту сторону, куда удалился свадебный кортеж; затем он взял себя в руки и направился домой. Арне последовал за ним и снова начал стрелять и бегать за своими стрелами. “ Не топчите луг, ” резко сказал Нильс. Мальчик оставил стрелу лежать и вернулся; но вскоре он забыл о предупреждении и, пока отец снова стоял неподвижно, лег и стал кувыркаться. - Говорю тебе, не топчи луг, - повторил Нильс, схватив его за руку и дернув вверх почти с такой силой,что чуть не вывихнул ее. Затем мальчик молча последовал за ним.

У двери их ждала Маржит. Она только что вернулась из коровника, где, по-видимому, усердно работала, потому что волосы у нее были растрепаны, белье перепачкано, а платье неопрятно; но она стояла в дверях, улыбаясь. “ Краснобокий отелился, - сказала она, - и никогда в жизни я не видела такого огромного теленка. Арне бросился прочь.

- Я думаю, ты могла бы привести себя в порядок в воскресенье, - сказал Нильс, проходя мимо нее в комнату.

“Да, теперь работа закончена, будет время одеться”, - ответила Маргит, следуя за ним; и она начала одеваться, тем временем напевая. Теперь Маржит пела очень хорошо, хотя иногда ее голос звучал немного хрипловато.

“ Прекрати орать, ” сказал Нильс, бросаясь на кровать. Маржит замолчала. Затем в комнату влетел запыхавшийся мальчик. - У теленка, у теленка красные отметины по бокам и пятнышко на лбу, совсем как у его матери.

“ Придержи язык, мальчик! ” крикнул Нильс, спуская одну ногу с кровати и топая по полу. - Черт возьми, этот суетливый мальчишка, - прорычал он, снова занеся ногу.

“ Ты прекрасно видишь, что отец сегодня не в духе, ” сказала мать Арне в качестве предупреждения. “Не хотите ли вы немного крепкого кофе с патокой?” - затем сказала она, поворачиваясь к Нильсу, пытаясь прогнать его дурное настроение. Кофе с патокой был любимым напитком бабушки и Маргит, и Арне он тоже нравился. Но Нильсу он никогда не нравился, хотя он пил его вместе с остальными. “Не хотите ли крепкого кофе с патокой?” Маржит снова спросила, потому что в первый раз он не ответил. Теперь он приподнялся на локтях и закричал громким, резким голосом: “Ты думаешь, я буду жрать эту мерзость?”

Маргит была как громом поражена и вышла, прихватив с собой мальчика.

Им нужно было кое-что сделать на улице, и они вернулись домой только к ужину; потом Нильс ушел. Арне послали в поле, чтобы позвать его, но нигде не могли его найти. Они ждали, пока ужин почти остынет; но Нильс не пришел, даже когда с ним было покончено. Потом Маргит занервничала, отправила Арне спать и села ждать. Вскоре после полуночи вернулся Нильс. - Где ты был, дорогой? - спросила она.

“Это не твое дело”, - ответил он, медленно усаживаясь на скамейку. Он был пьян.

С тех пор он часто выходил в приход и всегда возвращался пьяным. “Я не могу оставаться с тобой дома”, - сказал он однажды, когда вошел. Она мягко попыталась оправдаться, но он топнул ногой и приказал ей замолчать. Был ли он пьян, тогда это была ее вина; был ли он злым, это тоже была ее вина; стал ли он калекой и невезучим человеком на всю свою жизнь, тогда, опять же, она и этот ее проклятый мальчишка были причиной этого. “Почему ты всегда волочилась за мной?” сказал он, всхлипывая. “Что плохого я тебе сделал?”

“Да поможет мне Бог и благословит меня!” Маржит ответила: “Это я побежала за тобой?”

“Да, это ты сделал”, - воскликнул он, приподнимаясь; и, все еще всхлипывая, продолжил: “Теперь, наконец, все получилось именно так, как ты хотел: я тащусь сюда день за днем — каждый день смотрю на свою собственную могилу. Но я мог бы жить в роскоши с первой девушкой в приходе; я мог бы путешествовать до самого солнца, если бы вы и этот вашпроклятый мальчишка не встали у меня на пути.

Она снова попыталась защититься: “Во всяком случае, мальчик ни в чем не виноват”.

- Придержи язык, или я тебя ударю! - и он действительно ударил ее.

* * * *

На следующий день, когда он выспался трезвым, ему стало стыдно, и он хотел быть особенно добрым к мальчику. Но вскоре он снова напился; и тогда он избил Маргит. В конце концов он бил ее почти каждый раз, когда бывал пьян; тогда Арне плакал и капризничал, и поэтому он бил и его; но часто после этого он был так несчастен, что чувствовал себя обязанным снова выйти и выпить еще немного спиртного. В это же время он снова начал подумывать о посещении танцевальных вечеринок. Он играл на них точно так же, как раньше, до своей болезни, и взял с собой Арне, чтобы тот нес футляр для скрипки. На этих вечеринках ребенок видел и слышал много такого, что было для него нехорошо; и мать часто плакала из-за того, что его туда водили; но все же она не осмеливалась ничего сказать об этом отцу. Но ребенку она часто умоляюще говорила, со многими ласками: “Держись поближе к Богу и не учись ничему дурному”. Но на танцах ему было чем развлечься, в то время как дома с матерью было очень мало; и поэтому он все больше и больше отворачивался от нее к отцу; она видела это, но молчала. На этих вечеринках он разучил много песен и часто пел их отцу, который забавлялся и время от времени смеялся над ними. Это так польстило мальчику, что он принялся разучивать как можно больше песен; и вскоре он узнал, что именно нравится отцу, и это заставило его рассмеяться. Когда в песнях не было ничего подобного, мальчик сам вставлял что-нибудь, насколько мог; и таким образом он рано научился накладывать слова на музыку. Но пасквили и отвратительные истории о людях, достигших богатства и влияния, были вещами, которые больше всего нравились отцу и которые мальчик пел.

Мать всегда хотела, чтобы он по вечерам ходил с ней в коровник пасти скот. Раньше он находил всевозможные предлоги, чтобы не ходить, но это было бесполезно; она твердо решила, что он должен пойти. Там она говорила с ним о Боге и хороших вещах и обычно заканчивала тем, что прижимала его к своему сердцу, со слезами умоляя не становиться плохим человеком.

Она также помогала ему на уроках чтения. Он был чрезвычайно быстр в обучении, и отец гордился им и говорил ему, особенно когда он был пьян, что у него есть его ум.

На танцевальных вечеринках, когда отец бывал пьян, он часто просил Арне спеть для народа; и тогда он пел песню за песней под их громкий смех и аплодисменты. Это нравилось ему даже больше, чем его отцу, и в конце концов он стал петь песни без числа. Некоторые встревоженные матери, услышавшие это, пришли к Маргит и рассказали ей об этом, потому что сюжеты песен были не такими, какими они должны были быть. Затем она подозвала мальчика к себе и запретила ему, во имя Бога и всего доброго, больше петь такие песни. И теперь ему казалось, что она всегда была против того, что доставляло ему удовольствие; и впервые в жизни он рассказал отцу о том, что она сказала; и когда он снова напился, ей пришлось жестоко пострадать за это: до тех пор он не говорил об этом. Тогда Арне ясно увидел, как дурно он поступил, и в глубине души попросил Бога и ее простить его; но он не мог попросить об этом словами. Она продолжала проявлять к нему ту же доброту, что и раньше, и это пронзило его сердце. Однако однажды, несмотря на все, он снова обидел ее. У него был талант подражать людям, особенно в их речи и пении; и однажды вечером, когда он развлекал таким образом отца, вошла мать, и, когда она уходила, отцу пришло в голову попросить его подражать ей. Сначала он отказался, но отец, который лежал на кровати и смеялся до дрожи, настоял на том, чтобы он это сделал. “Она ушла, - подумал мальчик, - и не слышит меня”; и он подражал ее пению, точно так же, как это было, когда ее голос был хриплым и прерывался от слез. Отец смеялся до тех пор, пока мальчик не испугался совсем и сразу же не замолчал. Тут из кухни вошла мать, посмотрела на Арне долгим и печальным взглядом, подошла к полке, сняла молочник и унесла его.

Ему стало жарко: она все это слышала. Он спрыгнул со стола, за которым сидел, вышел, бросился на землю и хотел навсегда зарыться в землю. Он не мог успокоиться, встал и пошел дальше от дома. Проходя мимо сарая, он увидел, что его мать сидит и шьет для него новую красивую рубашку. У нее была обычная привычка петь гимн во время шитья: сейчас, однако, она молчала. Тогда Арне больше не мог этого выносить; он бросился на траву к ее ногам, заглянул ей в лицо и заплакал, горько всхлипывая. Маржит бросила свою работу и обхватила его голову руками.

“ Бедный Арне! - сказала она, уткнувшись лицом в его лицо. Он не пытался вымолвить ни слова, но плакал так, как никогда раньше. - Я знала, что у тебя доброе сердце, - сказала она, гладя его по голове.

“Мама, ты не должна отказывать мне в том, о чем я сейчас попрошу”, - были первые слова, которые он смог произнести.

- Ты же знаешь, я никогда тебе не отказываю, - ответила она.

Он попытался сдержать слезы, а потом, все еще уткнувшись лицом в ее колени, пробормотал, запинаясь: “Оут, спой немного для меня, мама”.

- Ты же знаешь, я не могу этого сделать, - тихо сказала она.

“ Спой что-нибудь для меня, мама, - взмолился мальчик, “ или у меня никогда не хватит смелости снова взглянуть тебе в лицо. Она продолжала гладить его по волосам, но молчала. “ Спой же, дорогая мама, ” снова взмолился он, - или я уеду далеко-далеко и никогда больше не вернусь. Хотя ему было уже почти пятнадцать лет, он лежал, положив голову на колени матери, и она начала петь:

“Милосердный Отец, возьми под свою опеку

Ребенок, играющий на берегу;

Пошли ему туда Своего Святого Духа,

И больше не оставляй его в покое.

Путь скользкий, и прилив высокий;

И все же, если Ты будешь держаться рядом с ним

Он никогда не утонет, но будет жить для Тебя,

И тогда, в конце концов, Твои небеса увидят.

Гадая, где заблудился ее ребенок,

Мать стоит в дверях коттеджа,

Звоню ему по сто раз на дню,

И боится, что он больше не придет.

Но потом она думает: что бы ни случилось,

Дух Божий будет его Проводником,

И Христос благословенный, его младший Брат,

Отнесу его обратно к его тоскующей матери.

Она спела еще несколько куплетов. Арне лежал неподвижно; благословенный покой снизошел на него, и под его успокаивающим воздействием он уснул. Последним словом, которое он отчетливо услышал, было “Христос”; оно перенесло его в области света; и ему показалось, что он слышит хор голосов, но голос его матери был яснее всех. Более сладких звуков он никогда не слышал, и он молился, чтобы ему позволили петь подобным образом; и тогда он сразу же начал, нежно и нежничать, и еще нежнее, пока егоблаженство не превратилось в восторг, а затем внезапно все исчезло. Он проснулся, огляделся, внимательно прислушался, но не услышал ничего, кроме маленького ручейка, который с тихим и постоянным журчанием протекал мимо сарая. Матери уже не было, но она положила ему под голову наполовину сшитую рубашку и куртку.

IV

БЕССЛАВНАЯ СМЕРТЬ

WhКогда пришло время отправлять скот в лес, Арне захотел пойти и ухаживать за ним. Но отец воспротивился ему: действительно, он никогда раньше туда не ходил, хотя сейчас ему шел пятнадцатый год. Но он так хорошо умолял, что его желание наконец исполнили; и так весной, летом и осенью он проводил целый день один в лесу и возвращался домой только для того, чтобы поспать.

Он брал туда свои книги и читал, вырезал буквы на коре деревьев, думал, тосковал и пел. Но когда вечером он приходил домой и заставал отца часто пьяным и избивающим мать, проклиная ее и весь приход и говоря, что когда-то он мог бы уехать далеко, тогда в душе мальчика зарождалась тоска по путешествиям. Дома ему было неуютно, а книги заставляли его мысли странствовать; более того, иногда казалось, что сам ветерок уносит их на своих крыльях далеко-далеко.

Затем, примерно в середине лета, он встретился с Кристианом, старшим сыном капитана, который однажды пришел в лес с мальчиком-слугой, чтобы поймать лошадей и отвезти их домой. Он был на несколько лет старше Арне, беззаботный и веселый, с беспокойным умом, но, тем не менее, целеустремленный; он говорил быстро и отрывисто и обычно о двух вещах сразу; стрелял птиц в полете; скакал верхом без седла; ловил рыбу нахлыстом; и в целом казался Арне образцом совершенства. Он тоже мечтал о путешествиях и рассказывал Арне о чужих странах до тех пор, пока они не засияли, как сказочные страны. Он узнал о любви Арне к чтению и приносил ему все книги, которые тот читал сам; по воскресеньям он учил его географии по картам, и все то лето Арне читал, пока не побледнел и исхудал.

Даже когда наступила зима, ему разрешили читать дома; отчасти потому, что на следующий год ему предстояла конфирмация, а отчасти потому, что он всегда знал, как обращаться с отцом. Он тоже начал ходить в школу; но ему казалось, что там у него никогда не получалось так хорошо, как дома, когда он закрывал глаза и размышлял над тем, что написано в его книгах; и у него больше не было товарищей среди приходских мальчиков.

Телесная немощь отца, а также его страсть к выпивке с годами усиливались, и он обращался со своей женой все хуже и хуже. И пока Арне сидел дома, пытаясь развлечь его и часто, просто чтобы успокоить мать, рассказывая вещи, которые он теперь презирал, в его сердце росла ненависть к отцу. Но он хранил это в тайне, точно так же, как хранил свою любовь к матери. Даже когда он случайно встретил Кристиана, он ничего не сказал ему о домашних делах; но все их разговоры касались их книг и предполагаемых путешествий. Но часто, когда после этих долгих бесед в разъездах он возвращался домой один, думая о том, что ему, возможно, придется увидеть, когда он приедет туда, он плакал и молился, чтобы Бог позаботился о том, чтобы ему поскорее разрешили уехать.

Летом они с Кристианом прошли конфирмацию, и вскоре после этого последний выполнил свою цель путешествия. В конце концов он уговорил отца позволить ему стать моряком и уехал далеко-далеко, сначала подарив Арне свои книги и пообещав часто писать ему.

Затем Арне остался один.

Abна этот раз в нем снова проснулось желание сочинять песни; и теперь он больше не исправлял старые песни, а сочинял новые для себя и выражал в них то, что больше всего его мучило.

Но вскоре на сердце у него стало слишком тяжело, и он больше не мог позволять себе сочинять песни. Он лежал без сна целыми ночами, чувствуя, что больше не может оставаться дома и что он должен уехать далеко—далеко, найти Кристиана и - никому ни слова об этом не говорить. Но когда он думал о матери и о том, что с ней будет, он едва мог смотреть ей в лицо; и его любовь заставляла его медлить еще дольше.

Однажды вечером, когда было уже поздно, Арне сидел и читал: действительно, когда ему становилось грустнее, чем обычно, он всегда находил убежище в своих книгах, плохо понимая, что они только увеличивают его нагрузку. Отец уехал на свадьбу, но в тот вечер его ждали дома; мать, уставшая и боящаяся его, легла спать. Затем Арне вздрогнул от звука тяжелого падения в коридоре и удара чего-то твердого в дверь. Это был отец, он как раз возвращался домой.

“ Это ты, мой умный мальчик? ” пробормотал он. “ Подойди и помоги своему отцу встать. ” Арне помог ему подняться и подвел к скамейке; затем внес за ним футляр со скрипкой и закрыл дверь. “ Ну, посмотри на меня, умный мальчик; я теперь выгляжу не очень красиво; Нильс, портной уже не тот, кем был раньше. Одно я—говорю—вам - вы никогда не должны употреблять спиртные напитки; они — дьявол, мир и плоть.... ‘Бог гордым противится, а смиренным дает благодать’. ... О боже! о боже!— Как далеко я зашел!”

Некоторое время он сидел молча, а потом запел плачущим голосом:

“Милосердный Господь, я прихожу к Тебе;

Help, если мне может быть чем-то полезен;

Хотя и оскверненный тиной греха,

Я все еще Твое дорогое выкупленное дитя.

“Господи, я недостоин, чтобы Ты пришел под мою крышу; но скажи только одно слово ...” Он бросился вперед, закрыл лицо руками и сильно зарыдал. Затем, пролежав так долгое время, он сказал слово в слово из Священного Писания, точно так, как он выучил это более двадцати лет назад: “Но он ответил и сказал: я послан только к погибшим овцам дома Израилева. Тогда она подошла и поклонилась ему, говоря: Господи, помоги мне. Но он сказал в ответ: нехорошо брать хлеб у детей и бросать его собакам. И она сказала: истина, Господи, но псы едят крошки, которые падают со стола их хозяина”.

Затем он замолчал, и его рыдания стали приглушенными и спокойными.

Мать долго не спала, не поднимая глаз; но теперь, услышав, что он плачет, как спасенный, она приподнялась на локтях и пристально посмотрела на него.

Но едва Нильс заметил ее, как крикнул: “Ты смотришь вверх, уродливая лисица! Полагаю, вам хотелось бы увидеть, до какого состояния вы меня довели. Ну, я выгляжу именно так, именно так!.. Он встал, и она спряталась под меховым покрывалом. “Нет, не прячься, я уверен, что найду тебя”, - сказал он, протягивая правую руку и теребя указательным пальцем постельное белье. “Пощекочи, пощекочи”, - сказал он, откидывая меховое покрывало и кладя указательный палец ей на шею.

- Отец! - воскликнул Арне.

“Какой же ты уже сморщенной и худой стала, здесь нет глубины плоти!” Она извивалась от его прикосновений и вцепилась в его рукуобеими своими, но высвободиться не могла.

- Отец! - повторил Арне.

“ Ну, наконец-то ты проснулся. Как она извивается, уродина! Ты не можешь закричать, чтобы поверить, что я тебя бью? Щекочи, щекочи! Я всего лишь хочу, чтобы у тебя перехватило дыхание.

- Отец! - еще раз позвал Арне, подбегая к углу комнаты и хватая стоявший там топор.

“ Ты не кричишь только из упрямства? тебе лучше поостеречься, потому что я вбил себе в голову такую странную фантазию. Щекочи, щекочи! Теперь, я думаю, я скоро избавлюсь от твоих криков”.

- Отец! - закричал Арне, бросаясь к нему с поднятым топором.

Но прежде чем Арне успел добежать до него, он вскочил с пронзительным криком, прижал руку к сердцу и тяжело рухнул. - Господи Иисусе! - пробормотал он и затих.

Арне стоял как вкопанный и постепенно опускал топор. У него закружилась голова, он был сбит с толку и едва понимал, где находится. Затем мать начала двигаться взад и вперед по кровати и тяжело дышать, словно придавленная какой-то огромной тяжестью, лежащей на ней. Арне видел, что она нуждается в помощи, но все же чувствовал себя неспособным оказать ее. Наконец она немного приподнялась и увидела отца, распростертого на полу, и Арне, стоящего рядом с ним с топором.

- Господи милосердный, что ты наделал? - воскликнула она, вскакивая с кровати, надевая юбку и подходя ближе.

- Он сам упал, - сказал Арне, наконец обретя дар речи.

“Арне, Арне, я тебе не верю”, -сказала мать строгим укоризненным голосом. - “Да поможет тебе Иисус!” И она бросилась на мертвеца с громким воплем.

Но мальчик очнулся от своего оцепенения, выронил топор и упал на колени: “Как бы я ни надеялся на милость Божью, я этого не делал. Я почти подумала о том, чтобы сделать это; я была так сбита с толку; но потом он упал сам; и с тех пор я стою здесь”.

Мать посмотрела на него и поверила ему. “Значит, наш Господь Сам был здесь”, - тихо сказала она, садясь на пол и глядя перед собой.

Нильс лежал совершенно окоченевший, с открытыми глазами и ртом, руки были сведены вместе, как будто он в последний момент попытался сложить их, но не смог этого сделать. Первое, что сделала мать, это сложила их. “Давайте посмотрим на него поближе”, - сказала она затем, подходя к камину, где огонь почти погас. Арне последовал за ней, потому что боялся оставаться один. Она дала ему подержать зажженную еловую щепку; затем снова подошла к мертвому телу и встала с одной стороны от него, в то время как сын встал с другой, позволяя свету падать на него.

“Да, он совсем умер”, - сказала она; а затем, немного погодя, продолжила: “И, боюсь, ушел в недобрый час”.

Руки Арне дрожали так сильно, что горящий пепел от щепки упал на одежду отца и поджег ее; но мальчик этого не заметил, и мать сначала тоже, потому что она плакала. Но вскоре она почувствовала это по неприятному запаху и закричала от страха. Когда теперь мальчик посмотрел, ему показалось, что отец сам горит, и он уронил на него щепку, упав в обморок. Вверх и вниз, круг за кругом, комната двигалась вместе с ним; стол двигался, кроватьдвигалась; топор рубил; отец встал и подошел к нему; а затем все они навалились на него. Затем он почувствовал, как мягкий прохладный ветерок коснулся его лица; он вскрикнул и проснулся. Первое, что он сделал, это посмотрел на отца, чтобы убедиться, что тот по-прежнему лежит спокойно.

И чувство невыразимого счастья охватило мальчика, когда он увидел, что отец мертв — действительно мертв; и он воскрес, как будто вступал в новую жизнь.

Мать потушила горящую одежду и начала раскладывать тело. Она застелила постель, а потом сказала Арне: “Обними своего отца, ты такой сильный, и помоги мне аккуратно уложить его”. Они положили его на кровать, и Маржит закрыла ему глаза и рот, вытянула конечности и снова сложила руки.

Потом они оба стояли и смотрели на него. Было только немного за полночь, а им предстояло пробыть с ним до утра. Арне развел хороший костер, и мать села у него. Сидя там, она вспоминала о многих несчастных днях, которые провела с Нильсом, и благодарила Бога за то, что он забрал его. “Но все же у меня тоже было несколько счастливых дней с ним”, - сказала она через некоторое время.

Арне сел напротив нее, и, повернувшись к нему, она продолжала: “И подумать только, что его постиг такой конец! даже если он жил не так, как следовало, он действительно пострадал за это.”Она заплакала, посмотрела на мертвого мужчину и продолжила: “Но теперь, дай Бог, чтобы я была вознаграждена за все, через что мне пришлось пройти с ним. Арне, ты должен помнить, что я все это вытерпел ради тебя. Мальчик тоже заплакал. - Поэтому ты никогда не должен покидать меня, - всхлипывала она. - теперь ты мое единственное утешение.

“Я никогда не покину тебя; за это я ручаюсьперед Богом”, - сказал мальчик так искренне, как будто думал сказать это годами. Ему очень хотелось подойти к ней, но он не мог.

Она успокоилась и, ласково посмотрев на мертвеца, сказала: “В конце концов, в нем было много хорошего, но мир почти не обращал на него внимания.... Но теперь он отошел к нашему Господу, и Он будет добрее к нему, я уверена ”. Затем, как будто проследив за этой мыслью внутри себя, она добавила: “Мы должны помолиться за него. Если бы я могла, я бы спела над ним; но у тебя, Арне, такой прекрасный голос, ты должен пойти и спеть своему отцу”.

Арне принес сборник гимнов, зажег еловую щепку и, держа ее в одной руке, а книгу в другой, подошел к изголовью кровати и чистым голосом пропел 127-й гимн Кинго:

“Взгляни на нас снова с милосердием, о Боже!

И отведи Ты в сторону Свой ужасный жезл,

Что теперь, в Твоем гневе, обрушенном на нас, мы видим

Чтобы жестоко наказать нас за грех против Тебя”.

V

“У НЕГО В ГОЛОВЕ БЫЛА ПЕСНЯ”

Арнэ сейчас шел двадцатый год. И все же летом он продолжал пасти скот в горах, а зимой оставался дома и занимался.

Примерно в это же время священник прислал сообщение, в котором просил его стать учителем приходской школы и говорил, что его дары и знания могли бы таким образом пригодиться его соседям. Арне не прислал ответа, но на следующий день, перегоняя свое стадо, сочинил следующие стихи:

“О, мой любимый ягненок, подними голову,

Хотя ты ступаешь по каменистой тропе,

Над всеми одинокими холмами,

Только продолжай следовать своим колоколам.

О, мой любимый ягненок, ступай осторожно;

Чтобы не испортить свою шерсть, остерегайтесь:

Маме теперь , наверное , скоро придется шить

Новые бараньи шкурки, к лету.

О, мой любимый ягненочек, постарайся вырасти

Толстый и прекрасный, куда бы ты ни пошел:

Не знаю тебя, моя маленькая сладенькая,

Весеннего ягненка вкусно есть?

Однажды он случайно подслушал разговор между своей матерью и покойным владельцем заведения: они поссорились из-за лошади, совладельцами которой они были. “ Я должна подождать и послушать, что скажет Арне, ” вмешалась мать. “Этот бездельник! - воскликнул ман. “ Он хотел бы, чтобы лошадь бродила по лесу, как и он сам”. Тогда мать замолчала, хотя до этого она хорошо отстаивала свою правоту.

Арне покраснел. То, что его матери приходилось терпеть насмешки людей из-за него, никогда раньше не приходило ему в голову, и “Возможно, она родила многих”, - подумал он. “Но почему она не рассказала ему об этом?” - снова подумал он.

Он обдумал этот вопрос, и тут ему пришло в голову, что мать вообще почти никогда не разговаривала с ним. Но, с другой стороны, он и с ней почти никогда не разговаривал. Но, в конце концов, с кем он много разговаривал?

Часто по воскресеньям, когда он тихо сидел дома, ему хотелось прочитать проповедь своей матери, у которой были слабые глаза, потому что в свое время она слишком много плакала. И все же он не стал его читать. Кроме того, часто в будние дни, когда она садилась за стол, а он думал, что время, возможно, поджимает, ему хотелось предложить ей почитать что-нибудь из своих книг, но он этого не делал.

“Ну, ничего, - подумал он, - скоро я перестану пасти скот в горах, и тогда я буду больше бывать с мамой”. Он позволил этому решению созреть в нем в течение нескольких дней; тем временем он отогнал свой скот далеко в лес и сочинил следующие стихи:

“Долина полна тревог, но здесь может царить сладостный Покой;

В этом тихом лесу никакие судебные приставы не могут помешать;

Никто не сражается, как все в долине, во имя Благословенной Церкви;

Но все же, если бы здесь была церковь, возможно, все было бы точно так же.

Здесь все в мире — правда, ястреб довольно недобрый;

Боюсь, сейчас он ищет самого упитанного воробья, какого только можно найти;

Я боюсь, что этот орел прилетит, чтобы лишить ребенка дыхания;

Но все же, если бы он прожил еще очень долго, он мог бы устать до смерти.

Дровосек срубает одно дерево, ионо не сгнивает:

Рыжий лис убил ягненка вчера на закате;

Но волк убил лису, и волку тоже пришлось умереть,

Потому что Арне застрелил его сегодня, еще до того, как высохла роса.

Я вернусь в долину: лес такой же плохой —

Однако я должен быть осторожен, иначе размышления сведут меня с ума —

Я видела мальчика во сне, хотя не могу сказать, где именно...

Но я знаю, что он убил своего отца, и я думаю, что это было в аду”.

Затем он пошел домой и сказал матери, что она может послать за парнем, который будет пасти скот в горах, и что он сам будет управлять фермой; так все и было устроено. Но мать постоянно хлопотала около него, предупреждая, чтобы он не слишком усердствовал. Кроме того, она готовила ему такие вкусные блюда, что ему часто было очень стыдно их есть, но он ничего не говорил.

У него в голове была песня, несущая бремя “Над высокими горами”, но он так и не смог закончить ее, главным образом потому, что всегда пытался передать бремя в каждой альтернативной строке; поэтому впоследствии он отказался от этого.

Но несколько его песен стали известны, и их очень любили; и многие люди, особенно те, кто знал его с детства, любили с ним разговаривать. Но он стеснялся всех, кого не знал, и был о них плохого мнения, главным образом потому, что ему казалось, что они плохо думают о нем.

На соседнем поле с его собственным работал мужчина средних лет по имени Оппландс-Кнут, который иногда пел, но всегда одну и ту же песню. После того, как Арне несколько месяцев слушал, как он поет эту песню, он решил спросить его, не знает ли он других. “Нет”, - ответил Кнут. Затем, еще через несколько дней, когда он снова пел свою песню, Арне спросил его: “Как получилось, что ты выучил эту песню?”

“ Ах! это случилось так... - и больше он ничего не сказал.

Арне ушел от него прямо в дом и там застал свою мать плачущей, чего он не видел от нее с тех пор, как умер отец. Он снова повернул назад, как будто не заметил этого, но почувствовал, что мать печально смотрит ему вслед, и был вынужден остановиться.

“ О чем ты плачешь, мама? - спросил он. Она не ответила, и в комнате воцарилась тишина. Затем его слова снова вернулись к нему, и он почувствовал, что они были сказаны не так ласково, как следовало; и еще раз, более мягким тоном, он спросил: “О чем ты плачешь, мама?”

“ Ах, я едва ли знаю, ” сказала она, рыдая еще сильнее. Некоторое время он стоял молча, но наконец набрался смелости сказать: “И все же должна быть какая-то причина, по которой ты плачешь”.

Снова воцарилось молчание; но хотя мать не сказала ни единого обвиняющего слова, он чувствовал, что очень виноват перед ней. “Ну, на меня это просто нашло”, - сказала она через некоторое время; и через несколько мгновений добавила: “Но на самом деле я очень счастлива”, - а потом снова заплакала.

Арне поспешил прочь, к оврагу; и пока он сидел там, глядя в него, он тоже начал плакать. “Если бы я только знал, о чем плачу”, - сказал он.

Затем он услышал, как Оппландс-Кнут поет в полях над ним:

“Ингерид Слеттен из Уиллоу-пул"

УНе было дорогих безделушек, которые можно было бы надеть;

Но кепка у нее была гораздо красивее,

Хотя это было всего лишь из шерсти.

У него не было отделки, и теперь он был старым;

Но ее мать, которая давно ушла,

Он подарил его ей, и поэтому он сиял

Для Ингерид это больше, чем золото.

На двадцать лет она отложила это в сторону,

Чтобы оно не стерлось:

"Моя кепка, которую я надену в этот блаженный день"

Когда я стану невестой.

На тридцать лет она отложила это в сторону

Чтобы краски не поблекли:

- Свою кепку я надену, когда буду молиться Богу,

Счастливой и благодарной невестой.

На сорок лет она отложила это в сторону,

Все еще считает свою мать такой же дорогой:

- Моя маленькая шапочка, я, конечно, боюсь

Я никогда не стану невестой.

Однажды она отправилась на поиски кепки

В сундуке, где оно долго лежало;

Но, ах! все ее поиски были напрасны:

Колпачок заплесневел”.

Арне слушал, и слова казались ему музыкой, играющей где-то далеко, над горами. Он подошел к Кнуту и спросил его: “У тебя есть мать?”

“Нет”.

- У тебя есть отец? - спросил я.

- Ах, нет, никакого отца.

- Давно ли они умерли? - спросил я.

- Ах да, с тех пор прошло много времени.

- Осмелюсь сказать, у тебя не так уж много тех, кто любит тебя?

- Ах, нет, не так уж много.

- У вас здесь вообще кто-нибудь есть?

-Нет, не здесь.

-Но далеко, у себя дома?

- Ах, нет, и там тоже.

“Значит, у тебя совсем неттех, кто тебя любит?”

- Ах, нет, у меня их нет.

Но Арне ушел с сердцем, таким переполненным любовью к матери, что, казалось, оно вот-вот разорвется; и все вокруг него озарилось светом. Он почувствовал, что должен зайти снова, хотя бы ради того, чтобы взглянуть на нее. Пока он шел, его осенила мысль: “Что, если я потеряю ее?” Он внезапно остановился. “Всемогущий Боже, что бы тогда стало со мной?”

Затем ему показалось, что дома произошло какое-то ужасное происшествие, и он поспешил вперед, холодные капли стекали с его лба, а ноги едва касались земли. Он распахнул наружную дверь и сразу же погрузился в атмосферу покоя. Затем он осторожно приоткрыл дверь внутренней комнаты. Мать легла в постель и спала спокойно, как ребенок, и лунные лучи освещали ее лицо.

VI

СТРАННЫЕ ИСТОРИИ

Через несколько дней после этого mдруг и сын договорились вместе отправиться на свадьбу каких-то родственников в одно из соседних мест. Мать не бывала на вечеринках с тех пор, как была девочкой, и оба, и она, и Арне, очень мало знали о людях, живущих поблизости, кроме их имен.

Однако Арне чувствовал себя неуютно на этой вечеринке, потому что ему казалось, что все на него пялятся; и однажды, когда он проходил по коридору, ему показалось, что он услышал, как о нем сказали что-то такое, от одной мысли о чем каждая капля крови бросилась ему в лицо.

Он продолжал ходить, глядя вслед человеку, который это сказал, и, наконец, сел рядом с ним.

Когда они сидели за обедом, мужчина сказал: “Ну, а теперь я расскажу вам историю, которая доказывает, что ничто не может быть похоронено так глубоко, чтобы однажды не выплыло наружу”; и Арне показалось, что он смотрел на него все то время, пока говорил это. Это был некрасивый мужчина с редкими рыжими волосами, свисавшими на широкий круглый лоб, маленькими, глубоко посаженными глазами, маленьким курносым носом и большим ртом с бледными вывернутыми губами, из-за которых, когда он смеялся, обнажались обе десны. Его руки лежали на столе; они были большими и грубыми, но запястья тонкими. У него был свирепый взгляд; говорил он быстро, но с трудом. Люди называли его Хвастуном, и Арне знал, что в былые дни портной Нильс плохо обращался с ним.

“Да, - продолжал мужчина, - в мире действительно много греха; и он ближе к нам, чем мы думаем.... Но не берите в голову; сейчас я расскажу вам об одном грязном поступке. Те из вас, кто постарше, наверняка помнят Альф—Альфа, коробейника. ‘Я позвоню снова", - обычно говорил Альф; и он оставил эту поговорку позади. Когда он заключал сделку — и каким же он был мастером торговли!он брал свой узелок и говорил: ‘Я позову еще’. Дьявольским парнем, гордым парнем, храбрым парнем был он, разносчик Альф!

“Ну, он и Большой Ленивый боунз, Большой Ленивый боунз - ну, ты знаешь Большого Ленивого боунза?— он был большой и ленивый тоже. Ему приглянулась угольно-черная лошадь, на которой раньше ездил разносчик Альф, и которую он приучил прыгать, как летнюю лягушку. И почти прежде, чем Большой Лентяй понял, что он задумал, он заплатил пятьдесят долларов за эту лошадь! Тогда Большой Лентяй, каким бы высоким он ни был, сел в карету, намереваясь разъезжать по городу, как король, на своей пятидесятидолларовой лошади; но, хотя он хлестал кнутом и ругался, как дьявол, лошадь продолжала натыкаться на все двери и окна, потому что была совершенно слепа!

Впоследствии, всякий раз, когда Альф и Большой Лентяй сталкивались друг с другом, они ссорились и дрались из-за этой лошади, как две собаки. Большой Лентяй сказал, что получит свои деньги обратно; но он не смог получить из них ни фартинга, и Альф поколотил его, пока не встала дыбом щетина. ‘ Я позвоню еще раз, ’ сказал Альф. Чертовски славный малый, гордый малый, храбрый малый этот Альф — Альф, разносчик!

- Ну, после этого прошло несколько лет, и никто его больше не видел.

Затем, примерно через десять лет, на церковном холме был опубликован призыв к нему,2 поскольку ему было оставлено огромное состояние. Большой Лэйзи-боунс стоял, прислушиваясь. "Ах, - сказал он, - я так и знал, что Альфа, разносчика, звали деньги, а не люди".

Итак, было много разговоров в ту или иную сторону об Альфе; и наконец, казалось, стало совершенно ясно, что в последний раз его видели на этой стороне уступа, а не на другой. Ну, ты помнишь дорогу через уступ — старую дорогу?

В последнее время у Большого Лентяя появился довольно влиятельный человек, и он владел и домами, и землей. Тогда же он стал религиозным; и это, как всем было известно, он сделал не просто так - никто не делает. Люди начали перешептываться об этих вещах.

“Как раз в это время дорогу над уступом пришлось переделать. В былые времена людям нравилось двигаться прямо вперед; и поэтому старая дорога проходила прямо по уступу; но в наши дни нам нравится, чтобы все было гладко и просто; и поэтому новая дорога была проложена так, чтобы идти вниз вдоль реки. Пока они это делали, было произведено достаточно земляных работ, чтобы обрушить целую гору у них на глазах; и там были магистраты и все офицеры, которые имеют отношение к такого рода вещам. Однажды, когда мужчины копались глубоко в каменистой земле, один из них поднял что-то, что он принял за камень; но оказалось, что это были кости человеческой руки; и, похоже, это была удивительно сильная рука, потому что человек, который схватил ее, сразу же упал плашмя. Этот человек был Большим Лентяем. Судья просто прогуливался там, и они привели его на место; и тогда были выкопаны все кости, принадлежащие целому человеку. Позвали и Доктора, и он так ловко соединил их все вместе, что не хватало только мяса. И тут кое-кому из людей пришло в голову, что скелет был примерно такого же размера и телосложения, как у разносчика Альфа. "Я позвоню еще раз", - обычно говорил Альф.

И тут кому-то еще пришло в голову, что это очень странно, что мертвая рука заставила такого большого парня, как Биг Лентяй боунс, вот так плашмя упасть: и судья прямо обвинил его в том, что он имел к этой мертвой руке больше отношения, чем следовало бы, — конечно, когда никого другого рядом не было. Но затем Большой Лентяй разразился такими страшными ругательствами, что у магистрата совсем закружилась голова. ‘Что ж, ’ сказал судья, ‘ если бы вы этого не делали, я осмелюсь сказать, что теперь вы такой парень, который был бы не прочь переспать со скелетом сегодня ночью?’ — ’Нет, я бы ничуть не возражал, только не я", - сказал Большой Ленивец. Итак, Доктор связал суставы скелета вместе и уложил его на одну из кроватей в казарме, а рядом поставил еще одну кровать для Больших Ленивых костей. Судья завернулся в свой плащ и лег поближе к двери снаружи. Когда наступила ночь и Большому Лентяю пришлось войти к своему товарищу по постели, дверь закрылась за ним как бы сама собой, и он остался стоять в темноте. Но затем Большой Лентяй начал петь псалмы, потому что у него был могучий голос. ‘Почему ты поешь псалмы?’ - спросил судья из-за стены. ‘Может быть, по нему никогда не звонили в колокола", - ответил Большой Лентяй. Затем он начал молиться вслух, так искренне, как только мог. ‘Почему вы молитесь?’ - спросил судья из-за стены. ‘Без сомнения, он был великим грешником", - ответил Большой Ленивец. Затем, некоторое время спустя, все стихло настолько, что магистрат, возможно, заснул. Но затем раздался визг, от которого задрожали сами казармы: ‘Я позвоню снова!’ — Затем раздался адский шум и треск: ‘Вон с этими моими пятьюдесятью долларами!’ - взревел Большой Ленивец: и визг и грохот раздались снова. Затем магистрат распахнул дверь; люди ворвались с палками и головешками; издесь на полу лежал Большой Ленивец, а сверху на нем лежал скелет”.

За столом воцарилось глубокое молчание. Наконец человек, раскуривавший свою глиняную трубку, спросил: “Разве он не сошел с ума с того самого момента?”

- Да, он это сделал.

Арне казалось, что все смотрят на него, и он не смел поднять глаз. “Я говорю, как я уже говорил раньше, - продолжал человек, рассказавший эту историю, - ничто не может быть похоронено так глубоко, чтобы однажды не было извлечено на свет”.

“Ну, а теперь я расскажу вам о сыне, который избил собственного отца”, - сказал светловолосый полный мужчина с круглым лицом. Арне больше не понимал, где он находится.

“Этот сын был отличным парнем, почти великаном, принадлежал к знатной семье в Харденджере; и он всегда был не в ладах с кем-нибудь. Они с отцом постоянно ссорились из-за ежегодного содержания, и поэтому у него не было покоя ни дома, ни вне дома.

Из-за этого он становился все более и более злым; и отец преследовал его. ‘Я не позволю никому унижать себя", - сказал сын. ‘Да, я буду усыплять тебя, пока жив", - ответил отец. ‘Если ты не придержишь свой язык, ’ сказал сын, вставая, ‘ я ударю тебя’. — ’Ну, сделай это, если посмеешь; и никогда в этом мире тебе больше не повезет’, — ответил отец, тоже вставая. - ’Ты это серьезно хочешь сказать?’ - сказал сын; и он бросился на него и сбил с ног. Но отец и не пытался ничего с собой поделать: он скрестил руки на груди и позволил сыну делать с ним все, что ему заблагорассудится. Затем он ударил его, перекатил и потащил к двери, схватив за седые волосы. ‘Во всяком случае, в моем собственном доме будет мир", - сказал он. Но когда они подошли к двери, отец немного приподнялся и крикнул: ‘Не за дверью, потому что так далеко я тащил своего собственного отца’. Сын не обратил на это внимания, но перетащил голову старика через порог. ‘ Говорю тебе, не за дверь! И старик поднялся, сбил сына с ног и избил его, как бьют ребенка”.

“Ах, это печальная история”, - сказали некоторые. Затем Арне показалось, что он услышал, как кто-то сказал: “Нехорошо бить своего отца”, - и он встал, смертельно побледнев.

“Теперь я скажу тебе кое-что”, - сказал он; но он едва ли знал, что собирается сказать: слова, казалось, летали вокруг него, как большие снежинки. “Я буду ловить их наугад”, — сказал он и начал: -

“Однажды тролль встретил плачущего мальчика, идущего по дороге. ‘Кого ты больше всего боишься?’ - спросил тролль, ‘себя или других?’ Теперь мальчик плакал, потому что прошлой ночью ему приснилось, что он убил своего злого отца; и поэтому он ответил: ‘Больше всего я боюсь самого себя’. — ’Тогда больше не бойся себя и никогда больше не плачь; ибо отныне у тебя будут только ссоры с другими’. И тролль пошел своей дорогой. Но первый, кого встретил мальчик, насмехался над ним; и поэтому мальчик снова насмехался над ним. Второй, которого он встретил, избил его; и поэтому он снова его избил. Третий, которого он встретил, пытался убить его; и поэтому парень убил его. Тогда все люди плохо отзывались о парне; и поэтому он снова плохо отзывался обо всех людях. Они закрыли перед ним двери и держали все свои вещи подальше от него; поэтому он украл все, что хотел, и даже тайком ушел спать ночью. Как и сейчас, они не позволяли ему делать что-либо хорошее, он делал только то, что было плохим; и за все, что было плохого в других людях, они позволяли ему страдать. И люди в том месте плакали из-за проказы, сотворенной юношей; но сам он не плакал, потому что не мог. Тогда все люди собрались вместе и сказали: "Давайте пойдем и утопим его, потому что вместе с ним мы утопим все зло, которое есть в этом месте’. Поэтому они немедленно утопили его; но потом им показалось, что колодец, в котором он утонул, издавал сильный запах.

“Сам парень вообще не знал, что сделал что-то плохое; и поэтому после своей смерти он пришел к нашему Господу. Там, сидя на скамейке, он увидел своего отца, которого, в конце концов, не убил; а напротив отца, на другой скамейке, сидел тот, над кем он насмехался, тот, кого он избил, тот, кого он убил, и все те, у кого он что-то украл, и те, кому он иным образом причинил зло.

“Кого ты боишься, - спросил наш Господь, - своего отца или тех, кто сидит на длинной скамье?’ Парень указал на длинную скамью.

“Тогда сядь рядом со своим отцом", - сказал наш Господь; и юноша подошел, чтобы сесть. Но потом отец упал со скамейки с большим порезом от топора на шее. На его место сел человек, похожий на самого юношу, но с худым и мертвенно-бледным лицом; другой с лицом пьяницы, спутанными волосами и поникшими конечностями; и еще один с безумным лицом, в разорванной одежде и ужасающем смехе.

“Значит, это могло случиться и с тобой", - сказал наш Господь.

“Ты так думаешь?" - спросил мальчик, хватая лорда за куртку.

“Тогда обе скамьи упали с неба, но мальчик остался стоять рядом с Господом, радуясь.

“Помни это, когда проснешься", - сказал наш Господь, и мальчик проснулся.

“Мальчик, который так мечтал, - это я; те, кто искушал его, считая плохим, - это ты. Я больше не боюсь себя, но я боюсь тебя. Не принуждай меня ко злу, ибо неизвестно, доберусь ли я до одежды Господа”.

Он выбежал; мужчины посмотрели друг на друга.

VII

МОНОЛОГ В САРАЕ

Вечером следующего за этим дня Арне лежал в сарае, принадлежащем тому же дому. Впервые в своей жизни он напился и пролежал так последние двадцать четыре часа. Теперь он сел, опершись на локти, и заговорил сам с собой:

“... Все, на что я смотрю, оборачивается трусостью. Это была трусость, которая мешала мне убежать, когда я был мальчиком; трусость, которая заставляла меня слушать отца больше, чем мать; трусость также заставляла меня петь ему злые песни. Я начал пасти скот из трусости, — читать— ну, это тоже было из трусости: я хотел убежать от самого себя. Когда, будучи взрослым парнем, я все же не помог матери против отца — трусость; этого я не сделал в ту ночь — тьфу! — трусость! Я, возможно, мог бы подождать, пока ее убьют! ... После этого я не мог оставаться дома — трусость; и все же я не ушел — трусость; я ничего не делал, я пас скот... трусость. Это правда, что я обещал маме остаться дома; и все же я был бы достаточно труслив, чтобы нарушить свое обещание, если бы не боялся общаться с людьми. Потому что я боюсь людей, главным образом потому, что думаю, они видят, какой я плохой; и из-за того, что я боюсь их, я говорю о них плохо — проклятие моей трусости! Я сочиняю песни из трусости. Я боюсь смело думать о своих собственных делах, и поэтому я отворачиваюсь и думаю о делах других людей; а сочинять стихи - это как раз то, что нужно.

У меня достаточно причин плакать, пока холмы не превратятся в озера, нонесмотря на это, я говорю себе: "Тише, тише", - и начинаю раскачиваться. И даже мои песни трусливы, потому что, если бы они были смелыми, они были бы лучше. Я боюсь сильных мыслей; боюсь всего, что сильно; и если когда-нибудь я поднимусь до этого, то только в страсти, а страсть - это трусость. Я умнее и знаю больше, чем кажусь; я лучше своих слов, но моя трусость заставляет меня бояться показать себя в моем истинном обличье. Как мне не стыдно! Я пил этот напиток из трусости; я хотел заглушить свою боль — позор мне! Я чувствовал себя несчастным все время, пока пил его, и все же я пил; пил кровь сердца моего отца, и все же я пил! На самом деле моей трусости нет конца; и самое трусливое в том, что я могу сидеть и говорить себе все это!

“... Покончить с собой? О, нет! Я слишком труслива для этого. Кроме того, я немного верю в Бога ... да, я верю в Бога. Я бы с радостью пошел к Нему, но трусость удерживает меня от этого: это была бы такая великая перемена, что трус уклоняется от нее. Но если бы я проявил ту силу, которая у меня есть? Всемогущий Боже, если бы я попытался? Ты бы вылечил меня таким способом, какой только может вынести мой молочный дух; ты бы вел меня мягко; ибо во мне нет ни костей, ни даже хрящей — ничего, кроме желе. Если бы я попытался ... с хорошими, мягкими книгами — я боюсь сильных —; с приятными рассказами, повести, все такое мягкое, а затем проповедь каждое воскресенье и молитва каждый вечер. Если бы я попытался расчистить внутри себя поле для религии; и работал бы всерьез, ибо нельзя сеять в лени. Если бы я попытался; дорогой кроткий Бог моего детства, если бы я попытался!”

Но тут дверь сарая распахнулась, и вбежала мать. Ее лицо было смертельно бледным, хотя пот стекал с него крупными слезами. Последние двадцать четыре часа она металась туда-сюда, ища своего сына, звала его по имени и почти не останавливалась, чтобы прислушаться, пока он не ответил из сарая. Затем она громко вскрикнула, легко, как мальчишка, вспрыгнула на сенокос и бросилась на грудь Арне....

... “Арне, Арне, ты здесь? Наконец-то я нашел тебя; Я искал тебя со вчерашнего дня; я искал тебя всю ночь напролет! Бедный, бедный Арне! Я видела, что они беспокоили тебя, и хотела подойти, чтобы поговорить с тобой и утешить, но на самом деле я всегда боюсь!” ... “Арне, я видела, как ты пил спиртное! Всемогущий Боже, дай мне никогда больше этого не увидеть! Арне, я видела, как ты пил спиртное ”. Прошло несколько минут, прежде чем она снова смогла говорить. “Да смилуется над тобой Христос, мой мальчик, я видел, как ты пил спиртное! ... Ты внезапно исчез, пьяный и раздавленный горем! Я обежал все вокруг; я забрался далеко в поля; но я не мог найти тебя; я заглядывал в каждую рощицу; я расспрашивал всех; я тоже пришел сюда; но ты не ответил.... Арне, Арне, я ходила вдоль реки, но, похоже, нигде не было достаточно глубоко... - Она теснее прижалась к нему.

“ Потом мне вдруг пришло в голову, что ты, возможно, поехала домой; и я уверен, что шел туда всего четверть часа. Я открыл наружную дверь и заглянул в каждую комнату; и тогда, впервые за все время, я вспомнил, что дом был заперт, а ключ был у меня самого; и что, в конце концов, вы не могли войти. Арне, прошлой ночью я осмотрел все по обе стороны дороги: я не осмелился подойти к краю оврага.... Я не знаю, как получилось, что я снова попал сюда; мне никто не сказал; должно быть, сам Господь подсказал мне, что ты можешь быть здесь!”

Она замолчала и некоторое время лежала, положив голову ему на грудь.

Он попытался утешить ее.

- Арне, я уверен, ты больше никогда не будешь пить крепкие напитки?

- Нет; можешь быть уверен, я никогда этого не сделаю.

“ Я полагаю, они были очень строги к тебе? так и было, не так ли?

“Нет, это я был трусом”, - ответил он, сделав большое ударение на этом слове.

“Я не могу понять, как они могли так плохо обращаться с тобой. Но, скажи мне, что они сделали? ты никогда мне ничего не расскажешь”, - и она снова заплакала.

- Но ты мне тоже никогда ничего не рассказываешь, - сказал он низким нежным голосом.

“ И все же ты виноват больше всех, Арне: я так долго привык молчать из-за твоего отца; тебе следовало бы немного подразнить меня.— Боже милостивый! у нас есть только друг друг, и мы так много страдали вместе”.

- Что ж, мы должны постараться справиться лучше, - прошептал Арне.

... “В следующее воскресенье я прочту тебе проповедь”.

“Да благословит вас Бог за это”. ...

- Арне! - позвал я

-Нуину!-воскликнул

- Я должен тебе кое-что сказать.

- Ну, мама, расскажи мне об этом.

“Я сильно согрешил против тебя; я сделал что-то очень плохое”.

-Ты, мама? - спросиля.

“ Действительно, но я не мог не сделать этого. Арне, ты должен простить меня.

- Но я уверена, что ты никогда не делал мне ничего плохого.

“Действительно, я сделал это, и сама моя любовь к тебе заставила меня сделать это. Но ты долженоставить меня, хорошо?

- Да, я так и сделаю.

“ А потом, в другой раз, я тебе все расскажу... но ты должен простить меня!

- Да, мама, да.

“ И разве ты не понимаешь, что причина, по которой я не мог много с тобой разговаривать, заключалась в том, что у меня это было на уме? Я согрешил против тебя”.

- Прошу тебя, не говори так, мама!

- Что ж, я рад, что сказал то, что сказал.

- И, мама, мы еще поговорим вдвоем.

- Да, так и сделаем; а потом ты прочтешь мне проповедь?

- Я так и сделаю.

- Бедный Арне, благослови тебя Господь!

- Я думаю, нам обоим лучше сейчас пойти домой.

- Да, мы оба поедем домой.

- Ты оглядываешься по сторонам, мама?

- Да, твой отец когда-то лежал и плакал в этом сарае.

- Отец? - спросил Арне, смертельно побледнев.

“ Бедный Нильс! Это было в тот день, когда тебя крестили.

- Ты оглядываешься по сторонам, Арне?

VIII

ТЕНИ НА ВОДЕ

“Это был такой веселый, солнечный день,

Никакого покоя в закрытом помещении я найти не мог;

Итак, я побрел в лес и лег там,

И потряс тем, что пришло мне в голову:

Но там эмметы ползали по земле,

А вокруг жалили осы и мошки.

- Дорогая, ты не выйдешь погулять в такой погожий денек? - спросила мама, сидя на веранде за прялкой.

Это был такой веселый, солнечный день,

Я не мог найти покоя в закрытом помещении;

Итак, я зашел в машину и лег,

И спел то, что пришло мне в голову:

Но змеи выползли погреться на солнышке —

Змеи длиной в пять футов, так что я убегаю прочь.

- В такую прекрасную погоду можно ходить босиком, - сказала мама, снимая чулки.

Это был такой веселый, солнечный день,

В помещении я не мог оставаться;

Итак, я сел в лодку и лег на дно,

И уплыл прочь с приливом:

Но солнечные лучи жгли так, что у меня заболел нос;

Поэтому я снова повернул свою лодку к берегу.

- Действительно, хорошая погода для сушки сена, - сказала мама, засовывая грабли в копну.

Это был такой веселый, солнечный день,

В доме меня быть не могло;

И вот от жары я забрался подальше

В ветвях тенистого дерева:

Но гусеницы упали мне на лицо,

Поэтому я спрыгнул вниз и побежал с места.

- Ну, если корова не справится сегодня, она никогда не справится, - сказал мдругой, поглядывая вверх, на склон.

Это был такой веселый, солнечный день,

В помещении я оставаться не мог:

И вот , чтобы успокоиться, я уплыл на веслах

К водопаду амайн:

Но там я утонул, пока небо было ярким:

Если это сделал ты, то это не могу быть я.

”Еще три таких солнечных дня, и мы соберем все сено", - сказала мама, отправляясь стелить мне постель.

В детстве Арне не очень любил сказки, но теперь они начали ему нравиться, и они привели его к сагам и старым балладам. Он также читал проповеди и другие религиозные книги; и он был нежен и добр ко всем окружающим. Но в его душе возникла странная глубокая тоска: он больше не сочинял песен, но часто гулял в одиночестве, не зная, что у него внутри.

Многие места вокруг, которых раньше он даже не замечал, теперь казались ему удивительно красивыми. В то время, когда ему и его школьным товарищам приходилось идти к священнику, чтобы подготовиться к конфирмации, они обычно играли возле озера, лежащего прямо под домом священника и называвшегося Сварт-уотер, потому что оно было глубоким и темным между горами. Теперь он часто думал об этом месте и однажды вечером отправился туда.

Он сел за рощей недалеко от дома священника, который был построен на крутом склоне холма, поднимавшегося высоко, пока не превратился в гору. Высокие горы возвышались и на противоположном берегу, так что широкие глубокие тени падали по обе стороны озера, но посередине тянулась полоса ярко-серебристой воды. Вечер был тихий, близкий к закату, и с противоположного берега не было слышно ни звука, кроме позвякивания колокольчиков для скота. Сначала Арне смотрел не прямо перед собой, а вниз, вдоль озера, гдесолнце заливало его обжигающим красным светом, прежде чем оно опустилось на землю. Там, в конце, горы расступались, и между ними лежала длинная низкая долина, в которую билось озеро; но они, казалось, постепенно бежали навстречу друг другу и удерживали долину на большом размахе. Повсюду были густо разбросаны дома, дым поднимался и клубился вдали, поля были зелеными и пахучими, а лодки, груженные сеном, стояли на якоре у берега. Арне видел множество людей, ходивших взад и вперед, но не слышал никакого шума. Оттуда его взгляд устремился вдоль берега к темному лесу Бога на склонах гор. Через него прошел человек, и его путь был обозначен извилистой полосой пыли. Взгляд Арне проследил за тем местом, где он сидел: там кончался лес, открывались горы, и дома были разбросаны по всей долине. Они были ближе и казались больше, чем те, что были в другой долине; и они были выкрашены в красный цвет, и их большие окна светились в солнечных лучах. Поля и луга были залиты ярким светом, и было отчетливо видно самого маленького ребенка, игравшего на них; сверкающий белый песок лежал сухим на берегу, и там бегало несколько собак и щенков. Но внезапно все стало безлунным и мрачным: дома казались темно-красными, луга - тускло-зелеными, песок - серовато-белым, а дети - маленькими кучками: облако тумана поднялось над горами, забирая солнечный свет. Арне посмотрел вниз, на воду, и там он увидел все заново: поля раскачивались, лес бесшумно приближался, дома стояли, глядя вниз, двери были открыты, и дети выходили и заходили внутрь. Сказки и детские забавы проносились в его голове, как маленькие рыбки, клюющие на наживку, уплывают, приходят еще раз, поиграться, и снова уплывают.

- Давай посидим здесь, пока не придет твоя мама; я полагаю, что лекция священникакогда-нибудь закончится. Арне вздрогнул: кто-то сидел немного позади него.

“Если бы я могла остаться еще на одну ночь”, - послышался умоляющий голос, наполовину сдавленный слезами: казалось, это голос не совсем взрослой девочки.

“Теперь больше не плачь; это неправильно - плакать из-за того, что ты возвращаешься домой к своей матери”, - медленно произнес нежный голос, который, очевидно, принадлежал мужчине.

- Дело не в этом, я плачу из-за этого.

- Тогда почему ты плачешь?

- Потому что я больше не буду жить с Матильдой.

Так звали единственную дочь священника, и Арне вспомнил, что вместе с ней воспитывалась крестьянская девушка.

- И все же это не могло продолжаться вечно.

- Хорошо, но только еще на один день, папа, дорогой! - и девочка начала рыдать.

- Нет, лучше мы отвезем тебя домой сейчас; возможно, действительно, уже слишком поздно.

“ Слишком поздно! Почему слишком поздно? кто-нибудь когда-нибудь слышал подобное?

“Ты родился крестьянином и крестьянином останешься; мы не можем позволить себе содержать леди”.

- Но я все равно мог бы остаться крестьянином, если бы остался там.

- Об этом ты судить не можешь.

- Я всегда носила крестьянское платье.

- Одежда не имеет к этому никакого отношения.

- Я пряла, ткала и готовила.

“Ни что то самое”.

- Я могу говорить так же, как вы с мамой.

- И это тоже не так.

“Ну, тогда я действительно не знаю, что это такое”, - сказала девушка, смеясь.

-Время покажет, но, боюсь, у тебя и так слишком много мыслей.

“ Мысли, мысли! ты всегда так говоришь: ”У меня нет мыслей", - и она заплакала.

- Ах, ты ветряная мельница, вот ты кто.

- Священник никогда этого не говорил.

- Нет, но теперь я говорю это.

“Ветряная мельница? кто когда-нибудь слышал такое? Я не хочу быть ветряной мельницей”.

- Кем ты станешь тогда?

“Кем я буду? кто когда-нибудь слышал о таком? ничего, я буду”.

- Ну, тогда будь никем.

Теперь девушка рассмеялась, но через некоторое время серьезно сказала: “Это неправильно с твоей стороны говорить, что я ничто”.

“Боже мой, когда ты сам так сказал!”

- Нет, я не стану никем.

“Ну, тогда будь всем”.

Она снова рассмеялась, но через некоторое время сказала печальным тоном: “Священник никогда раньше не выставлял меня такой дурой”.

- Нет, но он действительно выставил тебя дураком.

“ Священник? ну, ты никогда не был так добр ко мне, как он.

- Нет, а если бы и знал, то избаловал бы тебя.

- Ну, кислое молоко никогда не может стать сладким.

- Может, когда уварится до образования сыворотки.

Она громко рассмеялась. “ А вот и твоя мама. Затем девушка снова стала серьезной.

“ Такой многословной женщины, как эта дама Священника, я никогда не встречал за всю свою долгую жизнь, ” вмешался резкий быстрый голос. “ А теперь поторопись, Баард, вставай и оттолкни лодку, иначе мы не доберемся домой сегодня вечером.Эта леди пожелала, чтобы я позаботился о том, чтобы ноги Эли оставались сухими. Боже мой, она должна позаботиться об этом сама! Затем она сказала, что Эли должна гулять каждое утро ради своего здоровья! Кто-нибудь когда-нибудь слышал подобную чушь! Что ж, вставай, Баард, и оттолкни лодку; сегодня вечером я должна испечь тесто.

- Сундук еще не привезли, - сказал он, не вставая.

“ Но сундук не привезут; его оставят там до следующего воскресенья. Ну, Эли, вставай, бери свой узел и пошли. А теперь вставай, Баард.

Она ушла, за ней последовала девушка.

“Давай, давай!” Затем Арне услышал тот же голос с берега внизу.

“ Ты проверил заглушку в лодке? Спросил Баард, по-прежнему не вставая.

- Да, положено. - и тут Арне услышал, как она зачерпнула ложкой.

“ Но вставай же, Баард; я полагаю, мы не собираемся оставаться здесь всю ночь? Вставай, Баард!

- Я жду сундук.

- Но благослови тебя господь, дорогая, разве я не говорил тебе, что это останется там до следующего воскресенья?

- Вот оно, - сказал Баард, когда послышался стук повозки.

- Ну, я же сказал, что это нужно отложить до следующего воскресенья.

- Я сказал, что мы должны взять это с собой.

Жена пошла к повозке и отнесла сверток и другие мелкие вещи вниз, в лодку. Тогда Баард встал, подошел и сам снял сундук.

Но за повозкой прибежала девушка с развевающимися волосами и в соломенной шляпке: это была дочь Священника. - Илай, Илай! - закричала она, все еще находясь на расстоянии.

“ Матильда, Матильда, - послышался ответ, и две девочки побежали навстречу друг другу. Они встретились на холме, обнялись и заплакали. Затем Матильда достала что-то, что положила на траву: это была птица в клетке.

“ У тебя будет Наррифас, - сказала она. - мама тоже хочет, чтобы у тебя был Наррифас ... ты действительно должен ... и тогда ты будешь думать обо мне... и очень часто подплывать ко мне”. и снова они сильно заплакали.

“ Эли, иди сюда, Эли! не стой там! Арне услышал голос матери с берега внизу.

- Но я пойду с тобой, - сказала Матильда.

- О, делай, делай! - и, обняв друг друга за шею, они побежали вниз, к пристани.

Через несколько минут Арне увидел лодку на воде, Эли стояла высоко на корме, держа птичью клетку, и махала рукой, а Матильда в одиночестве сидела на камнях пристани и плакала.

Она продолжала сидеть и смотреть на лодку, пока та была на воде; то же самое делал и Арне. Расстояние через озеро до красных домов было совсем небольшим; вскоре лодка скрылась в темной тени, и он увидел, как она причаливает к берегу. Затем он увидел в воде отражения троих, только что высадившихся на берег, и последовал за ними по пути к красным домам, пока они не достигли самого красивого из них; там он увидел, как они вошли; первой была мать, следующей - отец и последней - дочь. Но вскоре дочь снова вышла и уселась перед складом; возможно, для того, чтобы посмотреть на дом священника, над которым солнце опускало свои последние лучи. Но Матильда уже ушла, и только Арне сидел и смотрел на Эли в воде. “Интересно, видит ли она меня”, - подумал он....

Он встал и ушел. Солнце село, но летняя ночь была светлой, а небо - прозрачно-голубым. Туман над озером и долинами поднимался и стелился по склонам гор, но их вершины оставались чистыми и стояли, глядя друг на друга. Он поднялся выше: вода внизу была черной и глубокой; далекая долина стала короче и придвинулась ближе к озеру; горы приблизились к глазу и собрались в гроздья; само небо стало ниже; и все вокруг стало дружелюбным и знакомым.

IX

ВЕЧЕРИНКА С ОРЕХАМИ

Прекрасная Веневилл запрыгала на гибких ногах

Встретиться с ее возлюбленным .

Он пел до тех пор, пока это не прозвучало издалека,

"Добрый день, добрыйдень",

В то время как веселые птички распевали на каждой цветущей веточке.

В день Летнего солнцестояния

Там танцуют и играют;

Но теперь я не знаю, плетет она свой венок или нет.

Она сплела ему венок из голубых цветов кукурузы:

"Мои глаза такие верные".

Он взял ее, но вскоре она была отброшена прочь:

"Прощай!" - пропел он;

И все еще с веселым пением он мчался по полям.

В день Летнего солнцестояния и т. Д.

Она сплела ему цепочку: “О, храни ее бережно;

Он сделан из моих волос.

Она уступила ему тогда, в час блаженства,

Ее чистый первый поцелуй;

Но он покраснел так же сильно, как и она, когда ее губы встретились с его

В день Летнего солнцестояния и т. Д.

Она сплела ему венок с лилией:

"Моя настоящая правая рука".

Она сплела ему еще одну, с пылающими розами:

- Теперь моя левая рука.

Он нежно забрал их у нее, но румянец окрасил его лоб.

В день Летнего солнцестояния и т. Д.

“Она сплела ему венок из всех цветов вокруг:

- Все, что я нашел.

Она плакала, но продолжала ткать:

- Бери все, что пожелаешь.

Не говоря ни слова, он взял его и побежал через холм.

В день Летнего солнцестояния и т. Д.

Сбитая с толку и запыхавшаяся она продолжала плести:

"Мой свадебный венок".

Она ткала до тех пор, пока ее пальцы не устали:

- А теперь надень это.

Но когда она повернулась, чтобы увидеть его, то обнаружила, что он ушел.

В день Летнего солнцестояния и т. Д.

- Она продолжала плести в спешке, как будто речь шла о жизни или смерти,

Ее свадебный венок;

Но летнее солнце больше не светило,

И цветы исчезли;

Но хотя у нее не было цветов, дикая фантазия все еще цвела.

В день Летнего солнцестояния

Там танцуют и играют;

Но теперь я не знаю, плетет она свой венок или нет.

В последнее время Арне был счастливее, как дома, так и среди людей. Зимой, когда у него не хватало работы в собственном доме, он уходил в приход и занимался плотницким делом; но каждую субботу вечером он приходил домой к матери; а в воскресенье ходил с ней в церковь или читал ей проповедь; и затем возвращался вечером на свое рабочее место. Но вскоре, когда он стал больше бывать среди людей, в нем снова проснулось желание путешествовать; и сразу после самого веселого настроения он часто лежал, пытаясь закончить свою песню “Над высокими горами” и меняя ее примерно в двадцатый раз. Он часто думал о Кристиане, который, казалось, совершенно забыл его и который, несмотря на свое обещание, не прислал ему ни единого письма. Однажды воспоминание о Кристиане нахлынуло на него с такой силой, что он бездумно заговорил о нем с матерью; она ничего не ответила, но отвернулась и вышла.

В этом приходе жил веселый человек по имени Эйнар Аасен. Когда ему было двадцать лет, он сломал ногу, и с тех пор он ходил, опираясь на палку; но где бы он ни появлялся, прихрамывая на эту палку, везде царило веселье. Этот человек был богат, и он использовал большую часть своего состояния на добрые дела; но он делал все это так тихо, что мало кто что-либо знал об этом. На его участке росло большое ореховое дерево, и в одно из самых ярких утра во время сбора урожая он всегда устраивал у себя дома вечеринку с веселыми девушками, где весь день веселил их, а вечером устраивал танцы. Он был крестным отцом большинства девочек, потому что был крестным отцом половины прихода. Все дети называли его Крестным отцом, и от них все остальные тоже научились называть его так.

Они с Арне хорошо знали друг друга, и Арне нравился ему из-за его песен. Теперь он пригласил его на ореховую вечеринку, но Арне отказался: по его словам, он не привык к девичьему обществу. “Тогда тебе лучше привыкнуть к этому”, - ответил Крестный отец.

Итак, Арне пришел на вечеринку и был едва ли не единственным молодым человеком среди множества девушек. Такого веселья, как там, Арне никогда в жизни не видел; и что особенно поразило его, так это то, что девушки смеялись вообще ни за что: если смеялись трое, то пятеро смеялись только потому, что смеялись эти трое. В целом они вели себя так, словно прожили друг с другом всю свою жизнь; и все же некоторые из них никогда не встречались до этого самого дня. Когда они ловили сук, за которым прыгали, они смеялись, и когда они его не ловили, они тоже смеялись; когда они не находили орехов, они смеялись, потому что ничего не находили; и когда они находили немного, они тоже смеялись. Они дрались за гайковерт: те, кто его получал, смеялись, и те, кто его не получал, тоже смеялись. Крестный отец хромал за ними, пытаясь поколотить их своей палкой и устраивая все те пакости, на которые был способен; те, кого он бил, смеялись, потому что он бил их, а те, по которым он промахивался, смеялись, потому что он промахивался по ним. Но все смеялись над Арне, потому что он был таким серьезным; и когда наконец он не смог удержаться от смеха, все снова засмеялись, потому что он смеялся.

Затем вся компания уселась на большом холме; девочки встали в круг, а Крестный отец посередине. Солнце палило нестерпимо, но им было на это наплевать, они сидели и лущили орехи, отдавая Крестному отцу ядра и швыряя друг в друга скорлупой. Крестный отец ‘ш‘ набросился на них и, насколько мог дотянуться, бил их своей палкой, потому что хотел заставить их замолчать и рассказывать сказки. Но остановить их шум оказалось почти так же просто, как остановить карету, съезжающую с холма. Однако Крестный отец начал рассказывать историю. Сначала многие из них не хотели слушать; они уже знали его истории; но вскоре все они слушали внимательно; и, прежде чем они успели подумать об этом, они пустились рассказывать себе сказки на полном скаку. Хотя они только что были такими шумными, их рассказы, к великому удивлению Арне, были очень искренними: в основном они касались любви.

“Ты, Ааса, знаешь хорошую сказку, я помню ее с прошлого года”, - сказала Годфатер, обращаясь к пухленькой девочке с круглым добродушным лицом, которая сидела и заплетала волосы младшей сестре, голова которой лежала у нее на коленях.

“Но, возможно, некоторые уже знают это”, - ответил Ааса.

“Не бери в голову, расскажи это”, - умоляли они.

“Очень хорошо, я расскажу это без лишних уговоров”, — ответила она; а затем, продолжая заплетать волосы своей сестры, она рассказала и пропела:

“Жил-был взрослый парень, который пас скот и часто гнал его вверх по течению широкого ручья. С одной стороны был высокий крутой утес, так далеко выступавший над ручьем, что, оказавшись на нем, он мог поговорить с любым человеком на противоположной стороне; и весь день он видел там девушку, пасущую скот, но он не мог подойти к ней.

- А теперь скажи мне, как тебя зовут, девушка, которая сидит здесь

Там, наверху, со своими овцами, так усердно вяжущими",

он спрашивал снова и снова в течение многих дней, пока однажды, наконец, не пришел ответ: —

"Мое имя плавает, как утка в сырую погоду;

Подойди сюда, мальчик в кепке из коричневой кожи.

От этого парень стал не мудрее, чем был раньше, и он подумал, что больше не будет обращать на нее внимания. Это, однако, было гораздо легче обдумать, чем сделать, потому что какой бы дорогой он ни гнал свой скот, она всегда, так или иначе, приводила к одному и тому же высокому крутому утесу. Тогда юноша испугался и окликнул ее:

- Ну, так кто же твой отец и где ты скрываешься?

По дороге в церковь я ни разу не видел тебя верхом.

- Парень спросил это, потому что наполовину верил, что она была халдре.3

Мойдом сгорел дотла, а мой отец утонул,

И дорогу к церковному холму я так и не нашел.

Это снова сделало парня не мудрее, чем он был раньше. Днем он слонялся вокруг утеса, а ночью ему снилось, что она танцует с ним и хлещет его большим коровьим хвостом всякий раз, когда он пытается ее поймать. Такон не мог ни спать, ни работать; и в целом парню пришлось очень плохо. Затем он снова позвал со скалы:

"Если ты хульдре, то, умоляю, не произноси меня по буквам;

Если ты девушка, то поспеши сказать мне.

“Но ответа не последовало; и поэтому он был уверен, что она была ульдре. Он бросил пасти скот; но это было все равно; куда бы он ни шел и что бы ни делал, он все время думал о прекрасной ульдре, которая трубила в рог. Вскоре он больше не мог этого выносить; и однажды лунным вечером, когда все спали, он прокрался в лес, который стоял внизу совсем темный, но верхушки деревьев ярко сияли в лунных лучах. Он сел на утес и позвал:

"Беги вперед, моя ульдре; моя любовь пришла ко мне;

Моя жизнь - это бремя; больше не прячься от меня".

Парень смотрел и смотрел, но она не появлялась. Затем он услышал какое-то движение позади себя; он обернулся и увидел большого черного медведя, который вышел вперед, присел на корточки и посмотрел на него. Но он побежал прочь от утеса через лес так быстро, как только могли нести его ноги: последовал ли медведь за ним, он не знал, потому что не оборачивался, пока не улегся в постель в безопасности.

“Это был кто-то из ее стада, - подумал мальчик. - Не стоит больше туда ходить", - и он не пошел.

И вот однажды, когда он колол дрова, через двор прошла девушка, которая была живым воплощением ульдре: но когда она подошла ближе, он увидел, что это не она. Над этим он много размышлял. Затем он увидел возвращающуюся девушку, и снова, пока она была на расстоянии, она показалась ему ульдре, и он побежал ей навстречу; но как только он приблизился, он увидел, что это не она.

Послеэтого, где бы ни был парень — в церкви, на танцах или на любых других вечеринках, — девушка тоже была там; и все же на расстоянии она казалась ульдре, а вблизи - кем-то другим. Тогда он спросил ее, хульдре она или нет, но она только рассмеялась над ним. "В это можно с таким же успехом прыгнуть, как и вползти", - подумал юноша; и поэтому он женился на девушке.

Но едва юноша сделал это, как девушка перестала ему нравиться: когда он был вдали от нее, он тосковал по ней; но когда он был с ней, он тосковал по кому-то, кого не видел. Итак, парень очень плохо обошелся со своей женой, но она страдала молча.

И вот однажды, когда он искал своих лошадей, он снова подошел к утесу, сел и позвал:

"Ты кажешься мне сказочным лунным светом;

Словно огни летнего солнцестояния, издалека ты сияешь".

Он чувствовал, что ему полезно сидеть там; и впоследствии он уходил всякий раз, когда дома что-то было не так. Его жена плакала, когда он уходил.

“Но однажды, когда он сидел там, он увидел ульдре, которая сидела совсем живая на другой стороне и трубила в свой рог. Он позвал:

‘ Ах, дорогая, ты пришла! все вокруг тебя сияет!

Ах, подуй еще раз! Я сижу здесь и тоскую.

Затем она ответила:

"Прочь из твоего разума мечты, которые я уношу прочь;

Твоя рожь вся сгнила от недостатка скашивания".

Но потом мальчик испугался и снова пошел домой. Вскоре, однако, он так устал от своей жены, что вынужден был снова отправиться в лес, и он сел на утес. Затем ему спели:

- Мне снилось, что ты здесь; эй, поспеши связать меня!

Нет, не там, а позади, ты найдешь меня.

Парень вскочил, огляделся и мельком увидел зеленую нижнюю юбку, которая только что скользнула между кустами. Он последовал за ним, и дело дошло до охоты по всему лесу. Таким быстроногим, как эта ульдре, не могло быть ни одно человеческое существо: он снова и снова обрушивал на нее сталь, но она все равно бежала так же хорошо, как и прежде. Но вскоре юноша увидел по ее походке, что она начинает уставать, хотя по ее фигуре он также понял, что она не могла быть никем иным, как халдре. ‘Теперь, ’ подумал он, - ты легко будешь моей", - и он схватил ее так внезапно и грубо, что они оба упали и долго катились вниз по холмам, прежде чем смогли остановиться. Тогда ульдре засмеялся так, что юноше показалось, что горы снова запели. Он посадил ее к себе на колени; и она была так прекрасна, что никогда в жизни он не видел никого, подобного ей; именно такой, по его мнению, должна была быть его жена. ‘Ах, кто ты такая красивая?" - спросил он, поглаживая ее по щеке. Она густо покраснела. ”Я твоя жена", - ответила она.

Девочки очень смеялись над этой историей и высмеивали мальчика. Но крестный спросил Арне, хорошо ли он ее выслушал.

“Ну, а теперь я тебе кое—что скажу”, - сказала маленькая девочка с круглым личиком и очень маленьким носиком:

Жил-был маленький мальчик, который очень хотел посвататься к маленькой девочке. Они оба были взрослыми, но все же они были очень маленькими. И парень никак не мог набраться смелости попросить ее выйти за него замуж. Он держался поближе к ней, когда они возвращались домой из церкви; но, так или иначе, их разговор всегда сводился к погоде. Он подошел к ней на танцах и чуть не затанцевал с ней до смерти, но все равно не мог заставить себясказать то, что хотел. ‘Ты должен научиться писать, ’ сказал он себе, ‘ тогда ты справишься с делами’. И юноша принялся писать; но он подумал, что это никогда не получится сделать достаточно хорошо; и поэтому он писал целый год, прежде чем осмелился написать свое письмо. Теперь главное было передать ей это так, чтобы никто этого не видел. Он дождался одного дня, когда они стояли совсем одни за церковью. ‘У меня для тебя письмо", - сказал парень. - Но я не умею читать письмена, - ответила девушка.

И там стоял парень.

Потом он пошел служить в дом отца девушки и, бывало, целыми днями вертелся возле нее. Однажды он почти заставил себя заговорить; на самом деле, он уже открыл рот, но тут в него влетела большая муха. "Ну, я надеюсь, по крайней мере, что больше никто не придет забирать ее", - подумал мальчик; но никто не пришел забирать ее, потому что она была такой маленькой.

Однако мало-помалу кто-то все же пришел, и он тоже был маленьким. Юноша очень хорошо видел, чего он хотел; и когда они с девушкой вместе поднялись по лестнице, юноша подошел к замочной скважине. Тогда тот, кто был внутри, сделал свое предложение. ‘Не повезло мне, треске, которая не поторопилась!’ - подумал парень. Тот, кто был внутри, поцеловал девушку прямо в губы... ‘Без сомнения, это было вкусно", - подумал парень. Но тот, кто был внутри, посадил девушку к себе на колени. ‘О, боже мой! что это за мир!’ - сказал парень и заплакал. Потом девушка услышала его и подошла к двери. ‘Чего ты хочешь, мерзкий мальчишка? — спросила она. - Почему ты не можешь оставить меня в покое?" - ’Я? Я только хотела попросить вас пригласить меня в качестве жениха."— "Нет, это будет мой брат", - ответила девушка, хлопнув дверью.

- И там стоял парень.

Девочки очень смеялисьнад этой историей, а потом забросали друг друга шелухой.

Затем Крестный отец пожелал, чтобы Эли Боэн что-нибудь рассказал.

- Тогда что же это должно быть?

“ Ну, она могла бы рассказать то, что сказала ему на холме, когда он в последний раз навещал ее родителей, и когда она подарила ему новые подвязки. Эли очень смеялась; и прошло некоторое время, прежде чем она решилась рассказать это; однако в конце концов она это сделала:

“ Однажды юноша и девушка шли вместе по дороге. ‘ Ах, посмотрите на этого дрозда, который следует за нами! - сказала девушка. - Оно преследует меня, ’ сказал парень. - С таким же успехом это могла быть я, ’ ответила девушка. ‘Это мы скоро выясним", - сказал парень. - "Ты иди в ту сторону, а я в эту, и мы встретимся вон там’. Они так и сделали. ‘Ну, разве оно не преследовало меня?’ - спросил парень, когда они встретились. ‘Нет, оно преследовало меня’, - ответила девушка. ‘Тогда их должно быть двое’. Они снова прошли вместе некоторое расстояние, но потом появился только один дрозд; и юноше показалось, что он улетел на его сторону, а девушке показалось, что он улетел на ее. ‘Черт возьми, мне нравится этот дрозд", - сказал парень. "Мне тоже", - ответила девушка.

Но не успели они это сказать, как дрозд улетел. - Это было на твоей стороне, так и было, ’ сказал парень. - Благодарю вас, - ответила девушка, - но я ясно видела, что это было на вашей стороне.— Но посмотрите! вот оно снова!" - "Действительно, это на моей стороне", - воскликнул парень. Тогда девушка рассердилась: "Ах, ну что ж, лучше бы я никогда не шевелилась, если пойду с тобой дальше!" - и она ушла.

Тогда дрозд тоже покинул мальчика; и ему стало так скучно, что он крикнул девушке: “Дрозд с тобой?" — "Нет, разве он не с тобой?" — "Ах, нет; ты должна прийти сюда снова, и тогда, возможно, он последует за тобой".

“ Пришла девушка, и они с парнем пошли дальше вместе, рука об руку. "Квитт, квитт, квитт, квитт!’ - раздавалось со стороны девочки; ‘квитт, квитт, квитт, квитт!’ - звучало со стороны мальчика; "квитт, квитт, квитт, квитт!" - звучало со всех сторон; и когда они посмотрели, вокруг них было сто тысяч миллионов дроздов. ‘Ах, как это мило!’ - сказала девушка, глядя на парня снизу вверх. ”Ах, благослови тебя Бог!" - сказал он и поцеловал ее.

Все девочки думали, что это такая милая сказка.

Затем крестный сказал, что они должны рассказать, что им снилось прошлой ночью, и он решит, кому снились самые приятные вещи.

“Расскажите, что им снилось! Нет, невозможно!”

А потом хихиканью и перешептыванию не было конца. Но вскоре одна за другой стали думать, что прошлой ночью ей приснился такой приятный сон; а потом другие подумали, что это никак не может быть так приятно, как то, что им приснилось; и в конце концов все они сообразили рассказывать свои сны. Однако их следует произносить не вслух, а только одному человеку, и этот человек ни в коем случае не должен быть крестным Отцом. Арне все это время тихо сидел чуть ниже по склону, и поэтому девочки решили, что осмелятся рассказать ему свои сны.

Затем Арне сел под кустом орешника, и Ааса, девочка, которая рассказала первую сказку, подошла к нему. Она немного поколебалась, но потом начала: —

“Мне приснилось, что я стою у большого озера. Потом я увидел человека, идущего по воде, и это был тот, чье имя я не буду произносить. Он забрался в большую водяную лилию и сидел там, напевая. Но я прыгнул на один из больших листьев лилии, который плавал по воде; на нем я хотел подплыть к нему. Но как только я наткнулся на лист, он начал тонуть вместе со мной, и мне стало очень страшно, и я заплакал. Потом он подплыл на веслах к "водяной лилии" и поднял меня на руки, и мы проплыли на веслах все озеро. Разве это не был приятный сон?”

Затем появилась маленькая девочка, которая рассказала сказку о маленьком мальчике, —

“Мне приснилось, что я поймала маленькую птичку, и я была так довольна ею, что думала, что не выпущу ее на волю, пока не вернусь домой, в нашу комнату. Но там я не осмеливался выпустить его на волю, потому что боялся, что отец и мать могут снова сказать мне, чтобы я его выпустил. Поэтому я отнес его наверх; но и там я не мог выпустить его на волю, потому что поблизости шнырял кот. Тогда я не знал, что мне делать, и все же отнес его в сарай. Боже мой, там было так много трещин, что я испугался, что он может рассосаться! Ну, а потом я снова спустился во двор; и там, как мне показалось, стоял кто-то, чье имя я не назову. Он стоял, играя с большой-пребольшой собакой. ‘ Я бы лучше поиграл с твоей птичкой, - сказал он и придвинулся ко мне совсем близко. Но потом мне показалось, что я начал убегать; и он, и большая собака побежали за мной по всему двору; но тут мама открыла входную дверь, поспешно втащила меня внутрь и захлопнула за мной дверь. Парень, однако, стоял снаружи и смеялся, прижавшись лицом к оконному стеклу. ‘Смотрите, вот птичка’, - сказал он; и, подумать только, у него там была моя птичка! Разве это не был прекрасный сон?”

Затем появилась девушка, которая рассказала о дроздах, — они звали ее Эли. Она так сильно смеялась, что некоторое время не могла вымолвить ни слова, но наконец заговорила:

“ Я с большим удовольствием предвкушал, как мы будем сегодня собирать орехи в лесу, и вот прошлой ночью мне приснилось, что я сижу здесь, на холме. Ярко светило солнце, и у меня были полные колени орехов. Но среди них появилась маленькая белочка, села на задние лапки и съела их все. Разве это не был забавный сон?”

Потом ему рассказали еще несколько страшныхслов, а потом девочки попросили его сказать, какое из них самое приятное. Конечно, у него должно было быть достаточно времени для размышлений, а тем временем крестный отец и вся стая спустились в дом, предоставив Арне следовать за ними. Они вприпрыжку спустились с холма и, выбравшись на равнину, с песнями побежали все в ряд к дому.

Арне сидел один на холме, слушая пение. Яркий солнечный свет падал на группу девушек, и их белые лифы ярко сияли, когда они танцевали по лугам, время от времени обнимая друг друга за талию; в то время как Крестный отец хромал позади, угрожая им палкой за то, что они топтали его сено. Арне больше не думал об этих снах и вскоре перестал присматривать за девочками. Его мысли унеслись далеко за пределы долины, подобно тонким воздушным нитям, в то время как он остался на холме, прядя; и прежде чем он осознал это, он сплел тесную паутину печали. Больше, чем когда-либо, ему хотелось уйти.

“Зачем оставаться еще?” он сказал себе: “Конечно, я уже достаточно задержался!” Он пообещал себе, что поговорит об этом с матерью, как только вернется домой, что бы ни случилось.

С большей силой, чем когда-либо, его мысли обратились к его песне “Над высокими горами”; и никогда прежде слова не приходили так быстро и не складывались в рифму так легко; они казались почти девушками, сидящими в кружок на вершине холма. У него был с собой лист бумаги, и, положив его на колено, он записывал куплеты по мере их поступления. Закончив песню, он поднялся, как человек, освободившийся от бремени. Ему не хотелось никого видеть, и он направился домой лесной дорогой, хотя и знал, что тогда ему придется идти ночью. В первый раз, когда он остановился передохнуть по дороге, он сунул руку в карман, чтобы достать песню, намереваясь спеть ее вслух про себя через лес; но он обнаружил, что оставил ее на том месте, где она была сочинена.

Одна из девушек отправилась на холм искать его; она не нашла его, но нашла его песню.

X

ОСЛАБЛЕНИЕ ФЛЮГЕРА-ФЛЮГЕР

Легче было придумать, чем сделать, чтобы поговорить с матерью об отъезде. Он снова заговорил о Кристиане и тех письмах, которые так и не пришли; но потом мать ушла, и несколько дней после этого ему казалось, что ее глаза покраснели и опухли. Он также заметил, что затем она приготовила для него более вкусную еду, чем обычно; и это дало ему еще один признак ее душевного состояния по отношению к нему.

Однажды он пошел рубить хворост в лес, который граничил с другим лесом, принадлежащим приходскому дому, и через который проходила дорога. Как раз там, где он собирался нарубить хвороста, люди обычно приходили осенью собирать чернику. Он отложил топор, чтобы снять куртку, и как раз собирался приступить к работе, когда появились две девушки с корзинкой для сбора ягод. Обычно он предпочитал прятаться, а не знакомиться с девушками, и сейчас он сделал то же самое.

“ Ах! ты только посмотри, сколько ягод! Илай, Илай!

- Да, дорогая, я понимаю!

“Хорошо, но тогда не ходи дальше; здесь много корзин, полных”.

- Мне показалось, я услышал шорох среди деревьев!

“О, чепуха!”

Девушки бросились друг другу навстречу, обхватили друг друга за талию и некоторое время стояли неподвижно, едва переводя дыхание. “Ничего страшного, я осмелюсь сказать; пойдем, продолжим собирать”.

- Что ж, так мы и сделаем.

И тиэй пошел дальше.

“ Было приятно, что ты пришел сегодня в дом священника, Эли. Тебе нечего мне сказать?

- Да, я был у Крестного отца.

— Ну, это вы мне уже говорили, но не хотите ли вы что-нибудь рассказать мне о нем- сами знаете, о ком?

- Да, действительно видел!

“ О! Илай, неужели ты! поторопись и скажи мне! - Он снова был там.

-Бессмыслица?

- Действительно, так оно и есть: отец и мать сделали вид, что ничего об этом не знают, но я поднялся наверх и спрятался.

“ Ну, и что дальше? он пришел за тобой?

- Да, я думаю, отец сказал ему, где я; он теперь всегда такой надоедливый.

“И поэтому он пришел туда?— Садись, садись; сюда, рядом со мной. Ну, а потом он пришел?”

- Да, но он почти ничего не говорил, потому что был таким застенчивым.

- Расскажи мне, что он сказал, каждое слово; прошу, каждое слово!“

“Ты боишься меня?" - спросил он. ‘Почему я должен бояться?’ Я ответил. ”Ты знаешь, что я хочу тебе сказать", - сказал он, садясь рядом со мной на сундук.

-Рядом с тобой!

- И он обнял меня за талию.

“Обхвати себя за талию; чепуха!”

“ Мне очень хотелось снова вырваться на свободу, но он мне не позволил. ”Дорогой Эли, - сказал он, - она засмеялась, и другая женщина тоже засмеялась.

“ Ну? ну?

- “Ты станешь моей женой?" - Спросил я. Ha, ha, ha!”

“Ha, ha, ha!”

И затем оба ядружно воскликнули: “Ха-ха-ха-ха!”

Наконец смех прекратился, и некоторое время они оба молчали. Затем тот, кто заговорил первым, тихо спросил: “Тебе не показалось странным, что он обнял тебя за талию?”

Либо другая девушка не ответила на этот вопрос, либо она ответила так тихо, что его нельзя было расслышать; возможно, она ответила только улыбкой.

- А твои отец или мать ничего не сказали потом? - спросила первая девушка после паузы.

“Отец подошел и посмотрел на меня, но я отвернулась от него, потому что он смеялся надо мной”.

-А твоя мать? - спросил я.

- Нет, она ничего не сказала, но была не так строга, как обычно.

- Ну, я думаю, вы с ним покончили?

“Конечно!”

Затем снова на некоторое время воцарилось молчание.

- Именно так он обхватил тебя за талию?

-Нет, таким образом.

“Ну, тогда... Это было так...”

- Илай?

-Ну?-спросиля

- Как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь придет ко мне таким образом?

“Конечно, будет!”

“ Чепуха! А, Илай? Если бы он обнял меня за талию? Она спрятала лицо.

Затем они снова рассмеялись; послышался шепот и хихиканье.

Вскоре девушки ушли; они не видели ни Арне, ни топора и куртки, и он был рад этому.

Через несколько дней он подарил Оппландс-Кнуту небольшую ферму в Кампене. “Ты больше не будешь одинокой”, - сказал Арне.

Той зимой Арне на некоторое время отправился в дом священника плотничать, и обе девушки часто бывали там вместе. Когда Арне видел их, он часто задавался вопросом, кто бы это мог быть, кто теперь пришел свататься к Эли Боэну.

Однажды ему пришлось ехать за дочерью священника и Илаем; он не понимал ни слова из того, что они говорили, хотя у него был очень острый слух. Иногда Матильда заговаривала с ним, и тогда Эли всегда смеялся и прятал лицо. Матильда спрашивала его, правда ли, что он умеет сочинять стихи. “ Нет, ” быстро ответил он; затем они оба рассмеялись; болтали и снова смеялись. Он почувствовал досаду, а потом, когда встретил их, казалось, не обратил на них никакого внимания.

Однажды он сидел в комнате для прислуги, когда шли танцы, и Матильда с Эли пришли посмотреть на это. Они стояли вдвоем в углу, о чем-то споря; Эли не стал бы этого делать, но Матильда сделала бы, и она наконец добилась своего. Затем они оба подошли к Арне, поклонились и спросили, умеет ли он танцевать. Он ответил, что не умеет; и тогда оба отвернулись и убежали, смеясь. "На самом деле они всегда смеялись", - подумал Арне, и он стал храбрым. Но вскоре после этого он попросил приемного сына священника, мальчика лет двенадцати, научить его танцевать, когда никого не было рядом.

УЭли был младший брат того же возраста, что и приемный сын священника. Эти два мальчика были приятелями по играм, и Арне мастерил для них санки, снегоступы и силки; и часто рассказывал им об их сестрах, особенно об Эли. Однажды брат Эли сообщил Арне, что ему следует немного пригладить волосы. “Кто это сказал?”

- Эли говорила, но она попросила меня не говорить, что это была она.

Через несколько дней Арне прислал сообщение, что Эли следует поменьше смеяться. Мальчик вернулся и сказал, что Арне во что бы то ни стало должен еще немного посмеяться.

Брат Эли однажды попросил Арне отдать ему то, что он написал. Он подчинился, больше не думая об этом. Но через несколько дней мальчик, желая угодить Арне, сказал ему, что Эли и Матильде очень понравились его работы.

- Тогда где же они видели что-нибудь из этого?

“Ну, это было для них, я попросил кое-что из этого на днях”.

Затем Арне попросил мальчиков принести ему что-нибудь, написанное их сестрами. Они так и сделали; и он исправил ошибки в письме своим плотницким карандашом и попросил мальчиков положить его в какое-нибудь место, где его могли бы легко найти их сестры. Вскоре после этого он нашел листок в кармане своего пиджака, а внизу было написано: “Исправлено тщеславным парнем”.

* * * *

На следующий день Арне закончил свою работу в доме священника и вернулся домой. Таким нежным, каким он был той зимой, мать никогда не видела его с того печального времени, сразу после смерти отца. Он читал ей проповедь, сопровождал ее в церковь и был во всех отношениях очень добр. Но она слишком хорошо знала, что одной из главных причин его возросшей доброты было то, что он намеревался уехать, когда наступит весна. И вот однажды от Боэна пришло сообщение с просьбой поехать туда и заняться плотницким делом.

Арне вздрогнул и, явно не задумываясь над тем, что говорит, ответил, что придет. Но не успел посланец уйти, как мать сказала: “Ты, наверное, удивлен! Из Беэна?”

“ Ну, а в этом есть что-нибудь странное? - Спросил Арне, не глядя на нее.

“От Беэна!” - еще раз воскликнула мать.

- А почему не из Боэна, а такжеиз любого другого места? он ответил, слегка подняв голову.

“From Böen and Birgit Böen!—Баард, который сделал твоего отца калекой, и все только ради Биргит!”

- Что вы на это скажете? - воскликнул Арне. - Это был Бард Боэн?

Мать и сын стояли и смотрели друг на друга. Казалось, вся жизнь отца развернулась перед ними, и в этот момент они увидели черную нить, которая всегда проходила через нее. Затем они заговорили о тех его великих днях, когда старый Эли Боэн сам предложил ему свою дочь Биргит, а он отказался от нее; они прошли через его жизнь до того дня, когда у него был сломан позвоночник; и они оба согласились, что вина Баарда была меньшей. И все же именно он сделал отца калекой; это был он.

“Неужели я еще не закончил с отцом?” Подумал Арне и в тот же миг решил, что поедет в Беен.

Когда он шел с пилой на плече по льду в сторону Боэна, это место показалось ему прекрасным. Жилой дом всегда казался свежевыкрашенным; и — возможно, потому, что ему было немного холодно, — именно тогда он показался ему очень защищенным и уютным. Однако он не пошел прямо внутрь, а обошел скотный двор, где стадо густошерстых коз стояло на снегу, обгладывая кору с каких-то еловых веток. Пастушья собака бегала взад-вперед по ступенькам сарая, лая так, словно в дом пришел дьявол; но когда Арне подошел к нему, он завилял хвостом и позволил себя погладить. Дверь кухни на верхнем этаже дома часто открывалась, и Арне каждый раз заглядывал туда, но не видел никого, кроме доярки, несущей какие-то ведра, или кухарки, бросающей что-то козам. В сарае усердно трудились трилесоруба, а слева, перед дровяным сараем, какой-то парень рубил хворост, а позади него было много куч хвороста.

Арне отложил пилу и пошел на кухню: пол был посыпан белым песком и измельченными листьями можжевельника; на стенах блестели медные чайники; на полках рядами стояли фарфоровая и фаянсовая посуда; слуги готовили обед. Арне позвал Баарда. “ Пройдите в гостиную, ” сказал один из слуг, указывая на внутреннюю дверь с медной ручкой. Он вошел: комната была ярко раскрашена — потолок с гроздьями роз; шкафы - красными и имена владельцев черными буквами; изголовье кровати - тоже красной, окаймленной синими полосками. У плиты широкоплечий, кроткого вида мужчина с длинными светлыми волосами крутил несколько кадок; а за большим столом стройная, высокая женщина в облегающем платье и льняном чепце сортировала кукурузу в две кучки; больше в комнате никого не было.

“ Доброго дня и благословения на работу, ” сказал Арне, снимая кепку. Оба подняли головы; мужчина улыбнулся и спросил, кто это. “Я тот, кто пришел плотничать”.

Мужчина улыбнулся еще шире и сказал, снова наклонившись к своей работе: “О, хорошо, Арне Кампен”.

“Арне Кампен?” воскликнула жена, уставившись в пол. Мужчина быстро поднял глаза и сказал, снова улыбнувшись: “Сын портного Нильса”, - а затем снова принялся за работу.

Вскоре жена встала, подошла к полке, повернулась от нее к шкафу, снова отвернулась и, роясь в поисках чего-то в ящике стола, спросила, не поднимая глаз: “Он будет работать здесь?”

“Да, это он”, - ответил муж, также не поднимая глаз.

“ Похоже, вас никто не приглашал сесть, ” добавил он, поворачиваясь к Арне, который затем сел. Жена ушла, а муж продолжал работать, и тогда Арне спросил, может ли он тоже начать. “Сначала мы поужинаем”.

Жена не вернулась, но в следующий раз, когда дверь открылась, вошел Илай. Сначала она, казалось, не заметила Арне, но когда он поднялся ей навстречу, она полуобернулась и протянула ему руку, хотя и не смотрела на него. Они обменялись несколькими словами, пока отец работал дальше. Эли была стройной и прямой, руки у нее были маленькие, с округлыми запястьями, волосы заплетены в косы, и на ней было платье с облегающим лифом. Она накрыла стол к обеду: рабочие обедали в соседней комнате, а Арне - с семьей.

“А твоя мама не придет?” - спросил муж.

-Нет, она наверху, взвешивает шерсть.

- Ты просил ее прийти? - спросил я.

- Да, но она говорит, что ничего не получит.

На некоторое время воцарилось молчание.

- Но наверху холодно.

- Она не позволила мне развести огонь.

После ужина Арне приступил к работе, а вечером снова сидел с семьей. Жена и Эли шили, в то время как муж занимался какой-нибудь мелкой работой, а Арне помогал ему. Больше часа они работали молча, потому что Эли, который, казалось, обычно вел разговор, сейчас ничего не сказал. Арне с тревогой подумал, как часто именно так было в его собственном доме, и все же до сих пор он никогда этого не испытывал. Наконец Илай, казалось, решил, что она молчала достаточно долго, и, сделав глубокий вдох, она расхохоталась. Тут отец рассмеялся, и Арне почувствовал, что это избавило его отнасмешки, и тоже начал смеяться. Потом они поговорили о разных вещах, вскоре разговор шел в основном между Арне и Эли, отец время от времени вставлял словечко. Но однажды, после того как Арне довольно долго говорил, он поднял голову, и его глаза встретились с глазами матери, Биргит, которая отложила свою работу и сидела, пристально глядя на него. Затем она снова принялась за свою работу, но следующее слово, которое он произнес, заставило ее снова поднять глаза.

Приближалось время ложиться спать, и все они разошлись по своим комнатам. Арне думал, что ему следует обратить внимание на сон, который приснился ему в первую ночь на новом месте, но он не видел в нем никакого смысла. В течение всего дня он очень мало разговаривал с мужем, но теперь ночью ему не снился никто в доме, кроме него. Последним было то, что Баард сидел и играл в карты с Нильсом, портным. Последний выглядел очень бледным и сердитым, но Баард улыбался и принимал все уловки.

Арне пробыл в Беэне несколько дней, и многое было сделано, но очень мало сказано. Не только люди в гостиной, но и слуги, горничные, все в этом заведении, даже женщины, хранили молчание. Во дворе жил старый пес, который лаял всякий раз, когда приближался незнакомец; но если кто-нибудь из местных жителей слышал его, они всегда говорили “Тише!”, и тогда он уходил, рыча, и ложился. У самого Арне дома был большой флюгер, а здесь был еще один, побольше, на который он обратил особое внимание, потому что он не поворачивался. Она раскачивалась всякий раз, когда дул сильный ветер, как будто хотела повернуться; и Арне так долго стоял, глядя на нее, что в конце концов почувствовал, что должен взобраться наверх и развязать ее. Она не была намертво заморожена, как он думал, но к ней была приставлена палка, чтобы она не проворачивалась. Он вытащил палку и бросил ее вниз; Баард как раз проходил внизу, и она ударила его.

“ Что ты делаешь? - спросил он, поднимая голову.

- Яоткручиваю лопасть.

- Оставь его в покое, он издает воющий звук, когда поворачивается.

“Что ж, я думаю, даже это лучше, чем молчание”, - сказал Арне, усаживаясь верхом на конек крыши. Баард посмотрел на Арне, а Арне сверху вниз на Баарда. Затем Баард улыбнулся и сказал: “Тому, кто должен вопить, когда говорит, лучше помолчать”.

Слова иногда преследуют нас еще долго после того, как они были произнесены, особенно когда это были последние слова. Итак, слова Баарда преследовали Арне, когда он спускался с крыши на морозе, и они все еще были с ним, когда вечером он вошел в гостиную. Были сумерки, и Эли стоял у окна, глядя вдаль на лед, ярко блестевший в лунном свете. Арне подошел к другому окну и тоже выглянул наружу. В помещении было тепло и тихо; на улице было холодно, и резкий ветер проносился по долине, сгибая ветви деревьев и заставляя их тени дрожать на снегу. Из дома священника лился свет, затем исчезал, затем появлялся снова, принимая различные формы и цвета, как всегда бывает с далеким светом, когда на него долго и пристально смотришь. Напротив возвышалась темная гора с глубокой тенью у ее подножия, где витали тысячи сказок; но ее заснеженные верхние равнины сияли в лунном свете. Сияли звезды, и северное сияние мерцало в одной четверти неба, но оно не распространялось. Чуть поодаль от окна, у самой воды, стояло несколько деревьев, тени которых подкрадывались друг к другу; но высокий ясень стоял особняком, оставляя следы на снегу.

Все было тихо, только время от времени раздавались протяжные завывания. - Что это? - спросил Арне.

“Это флюгер”, - сказала Эли; и через некоторое время она добавила тише, как бы про себя: “Должно быть, он отстегнулся”.

Но Арне был похож на человека, который хотел заговорить и не мог. Теперь он спросил: “Ты помнишь сказку о дроздах?”

-Да.

“ На самом деле это ты рассказал. Это была милая история.

“Я часто думаю, что есть что-то, что поет, когда все затихает”, - сказала она таким мягким и низким голосом, что ему показалось, будто он услышал его сейчас впервые.

“Это добро внутри наших собственных душ”, - сказал он.

Она посмотрела на него так, словно этот ответ значил для нее слишком много; и несколько мгновений они оба стояли молча. Затем она спросила, продолжая писать пальцем на оконном стекле: “Ты написал какие-нибудь песни в последнее время?”

Он покраснел, но она этого не заметила и поэтому спросила еще раз: “Как тебе удается сочинять песни?”

- Тебе хотелось бы знать?

“Ну да, я должен”.

“Я коплю мысли, которые другие люди проговаривают”.

Она долго молчала; возможно, думая, что у нее могли быть какие-то мысли, подходящие для песен, но она упустила их из виду.

- Как это странно, - сказала она наконец, как бы самой себе, и снова начала писать на оконном стекле.

“Я сочинил песню, когда впервые увидел тебя”.

- Где это было? - спросил я.

— В тот вечер, за домом священника, вы ушли оттуда; я видел вас в воде.

Она рассмеялась и некоторое время молчала.

“Дай мне послушать эту песню”.

Арне никогда раньше не делал ничего подобного, но сейчас он повторил песню:

Прекрасная Веневилл запрыгала на гибких ногах

С нейнужно встретиться” и т.

Эли внимательно слушал и молчал всевремя после того, как он закончил. Наконец она воскликнула: “Ах, как жаль ее!”

“У меня такое чувство, будто я не сам сочинил эту песню”, - сказал он; а затем встал, как и она, размышляя над этим.

- Но я надеюсь, что это не моя судьба, - сказала она после паузы.

- Нет, я думал скорее о себе.

- Значит, такова будет твоя судьба?

“Я не знаю; я чувствовал это тогда”.

“Как странно”. Она снова написала на стеклах.

* * * *

На следующий день, когда Арне пришел в комнату ужинать, он подошел к окну. На улице было пасмурно и туманно, но в помещении тепло и уютно; а на оконном стекле пальцем было написано: “Арне, Арне, Арне”, и ничего, кроме “Арне”, снова и снова: именно у этого окна Илай стоял накануне вечером.

XI

БОЛЕЗНЬ ЭЛИ

На следующий день Арне зашел вe комнату и сказал, что слышал во дворе, что дочь священника, Матильда, только что уехала в город; как она думала, на несколько дней, но, как предполагали ее родители, на год или два. Эли ничего не слышала об этом раньше, и теперь она упала в обморок. Арне никогда не видел, чтобы кто-нибудь падал в обморок, и он был очень напуган. Он побежал за служанками; они побежали за родителями, которые поспешно вошли; и по всему дому поднялся переполох, а на ступеньках сарая залаяла собака. Вскоре после этого, когда Арне снова вошел, мать стояла на коленях у кровати, а отец поддерживал поникшую голову Эли. Горничные бегали по комнате — одна за водой, другая за хартсхорном, который был в шкафу, в то время как третья расстегивала ее жакет.

“Да поможет тебе Бог!” - сказала мать. - “Я вижу, что с нашей стороны было неправильно не сказать ей; это ты, Баард, хотел, чтобы это было так; Да поможет тебе Бог!” Баард не ответил. “Я действительно хотел сказать ей; но все идет не так, как я хочу; да поможет вам Бог! Ты всегда так суров с ней, Баард; ты не понимаешь ее; ты не знаешь, что значит кого-то любить, ты не знаешь. Баард не ответил. “ Она не похожа на некоторых других, способных переносить горе; это совершенно угнетает ее, бедняжку. Проснись, дитя мое, и мы будем добры к тебе! проснись, Илай, дорогой мой, и не огорчай нас так”.

- Ты всегда говоришь либо слишком много, либо слишком мало, - наконец сказал Баард, глядя на Арне так, словно хотел, чтобы тот не слышал подобных вещей, а вышел из комнаты. Однако, поскольку служанки остались, Арне подумал, что он тоже мог бы остаться, но все же подошел к окну. Вскоре больная девушка пришла в себя настолько, что смогла оглядеться и узнать окружающих; но затем к ней вернулась и память, и она дико позвала Матильду, впала в истерику и рыдала до тех пор, пока ей не стало больно находиться в комнате. Мать попыталась успокоить ее, и отец сел так, чтобы она могла его видеть, но она оттолкнула их обоих от себя.

- Уходи! - закричала она. - Ты мне не нравишься, уходи!

“О, Илай, как ты можешь говорить, что тебе не нравятся твои собственные родители?” - воскликнула мать.

“ Нет! ты жесток ко мне и лишаешь меня всякого удовольствия!

“ Илай, Илай! не говори таких грубостей, - умоляюще сказала мать.

- Да, мама, - воскликнула она. - Теперь я должна сказать это! Да, мама, ты хочешь выдать меня замуж за этого негодяя, а я его не хочу! Ты запираешь меня здесь, где я счастлива только тогда, когда выхожу из дома! И ты забираешь у меня Матильду, единственную в мире, которую я люблю и по которой тоскую! О Боже, что со мной будет теперь, когда Матильды больше нет!”

“Но в последнее время ты мало с ней общался”, - сказал Баард.

“Какое это имело значение, лишь бы я могла смотреть на нее из этого окна”, - ответила бедняжка и заплакала по-детски, чего Арне никогда прежде ни у кого не видел.

“Ну, вы же не могли ее там разглядеть”, - сказал Баард.

“И все же я видела дом”, - ответила она, а мдругая страстно добавила: “Ты не понимаешь таких вещей, ты не понимаешь”. Тогда Баард больше ничего не сказал.

“Теперь я никогда больше не смогу подойти к окну”, - сказал Илай. “Когда я вставал утром, я шел туда; вечером я сидел там при лунном свете: я шел туда, когда не мог пойти ни к кому другому. Mathilde! Mathilde?” Она забилась в постели и снова впала в истерику. Баард сел на табурет недалеко от кровати и продолжал смотреть на нее.

Но Илай выздоровел не так скоро, как они ожидали. Ближе к вечеру они увидели, что у нее серьезная болезнь, которая, вероятно, подступала к ней уже некоторое время; и позвали Арне, чтобы помочь отнести ее наверх, в ее комнату. Она лежала тихо, без сознания, и выглядела очень бледной. Мать сидела на краю ее кровати, отец стоял в ногах, глядя на нее: потом он ушел на свою работу. Арне тоже; но в ту ночь, прежде чем лечь спать, он помолился за нее; помолился о том, чтобы она, такая молодая и прекрасная, была счастлива в этом мире и чтобы никто не лишал ее радости.

* * * *

На следующий день, когда Арне пришел домой, он застал отца и мать сидящими и разговаривающими друг с другом: мать плакала. Арне спросил, как поживает Эли; оба ожидали, что другой даст ответ, и поэтому некоторое время ничего не отвечали, но наконец отец сказал: “Ну, ей сегодня очень плохо”.

Впоследствии Арне узнал, что она всю ночь бредила, или, как сказал отец, “несла чушь”. У нее была сильная лихорадка, она никого не знала и отказывалась есть, и родители раздумывали, стоит ли им послать за врачом. Когда позже они оба отправились в комнату больного, оставив Арне дома, ему показалось, что там, наверху, борются не на жизнь, а на смерть, но его держали снаружи.

Однако через несколько дней Илаю стало немного лучше. Но однажды, когда отец ухаживал за ней, ей пришло в голову посадить рядом с кроватью Наррифаса, птицу, которую подарила ей Матильда. Тогда Баард сказал ей, что — как и было на самом деле — в суматохе о птице забыли, и она умерла с голоду. Мать как раз входила, когда Баард говорил это, и, все еще стоя в дверях, она воскликнула: “О боже, какой же ты монстр, Баард, что рассказываешь это бедняжке! Видишь, она снова в обмороке, да простит тебя Бог!” Когда Эли пришла в себя, она снова попросила птицу; сказала, что ее смерть - дурное предзнаменование для Матильды; и хотела пойти к ней; затем она снова упала в обморок. Баард стоял и смотрел, пока ей не стало настолько хуже, что он тоже хотел помочь ухаживать за ней; но мать оттолкнула его и сказала, что сделает все сама. Затем Баард окинул их обоих долгим печальным взглядом, обеими руками поправил фуражку, повернулся и вышел.

Вскоре после этого пришли священник и его жена, потому что лихорадка усилилась и стала такой сильной, что они не знали, приведет ли это к жизни или смерти. Священник, а также его жена поговорили с Баардом об Эли и намекнули, что он был слишком суров с ней; но когда они услышали, что он рассказал ей о птице, Священник прямо сказал ему, что это было очень грубо, и сказал, что заберет ее к себе домой, как только она достаточно поправится, чтобы ее можно было перевезти. Жена священника едва взглянула на Баарда; она заплакала и пошла посидеть с больным; затем послала за доктором и приходила несколько раз в день выполнять его указания. Баард беспокойно бродил по двору с одного места на другое, чаще всего заходя в те места, где он мог побыть один. Там он неподвижно простоялцелый час; затем поправил кепку и снова немного поработал.

Мать не заговорила с ним, и они едва смотрели друг на друга. Обычно он навещал Илая несколько раз в день; перед тем как подняться наверх, он разувался, оставлял кепку снаружи и осторожно открывал дверь. Когда он входил, Биргит поворачивала голову, но не обращала на него внимания, а потом садилась точно так же, как и раньше, наклонившись вперед, подперев голову руками, глядя на Эли, которая лежала неподвижная и бледная, не замечая всего, что происходило вокруг нее. Баард некоторое время стоял в ногах кровати и смотрел на них обоих, но ничего не говорил: однажды, когда Илай пошевелилась, как будто просыпаясь, он ускользнул так же тихо, как и появился.

Арне часто думал, что муж и жена, родители и ребенок обменялись словами, которые давно собирались и надолго запомнятся. Ему очень хотелось уехать, хотя перед уходом он хотел узнать, чем закончится болезнь Эли; но потом он подумал, что всегда сможет услышать о ней даже после того, как уйдет; и поэтому он отправился к Баарду, сказав ему, что хочет вернуться домой: работа, ради которой он пришел, была завершена. Баард сидел снаружи на колоде для рубки дров и ковырял в снегу палкой; Арне узнал эту палку: на ней был прикреплен флюгер.

“Что ж, возможно, тебе не стоит сейчас оставаться здесь, но я чувствую, что мне тоже не хочется, чтобы ты уходил”, - сказал Баард, не поднимая глаз. Он больше ничего не сказал; Арне тоже; но через некоторое время он ушел выполнять какую-то работу, считая само собой разумеющимся, что останется в Беэне.

Некоторое время спустя, когда его позвали обедать, он увидел, чтоБаард все еще сидит на плахе. Он подошел к нему и спросил, как дела у Илая.

“Я думаю, что она сегодня очень плоха”, - сказал Баард.

- Я вижу, как плачет мать.

Арне показалось, что кто-то попросил его сесть, и он сел напротив Баарда на конец срубленного дерева.

- В последнее время я часто думал о твоем отце, - сказал Баард так неожиданно, что Арне не знал, что ответить.

- Я полагаю, ты знаешь, что было между нами?

- Да, я знаю.

“Ну, ты знаешь, как и следовало ожидать, только половину истории, и считаешь, что я сильно виноват”.

- Я полагаю, вы уладили это дело со своим Богом так же верно, как это сделал мой отец, - сказал Арне после паузы.

“Ну, некоторые люди могли бы так подумать”, - ответил Баард. “Когда я нашел эту палку, мне показалось странным, что ты пришел сюда и снял флюгер. ”Так же хорошо, как и позже", - подумал я." Он снял фуражку и молча сидел, глядя на нее.

“ Мне было около четырнадцати лет, когда я познакомился с твоим отцом, и он был того же возраста. Он был очень необузданным и не выносил, когда кто-то был выше его в чем-либо. Поэтому он всегда был недоволен мной, потому что я был первым, а он вторым, когда нас утвердили. Он часто предлагал подраться со мной, но до этого так и не дошло; скорее всего, потому, что ни один из нас не был уверен, кто победит. И странно то, что, хотя он дрался каждый день, в этом не было ничего случайного; в то время как в первый раз, когда я дрался, все получилось настолько плохо, насколько могло быть; но, это правда, я хотел драться достаточно долго.

“Нильс трепетал перед всеми девушками, а они - перед ним. Была только одна, которая была бы у меня, и ее он забирал у меня на каждом танце, на каждой свадьбе и на каждой вечеринке; именно она теперь моя жена.... Часто, сидя там, я испытывал огромное желание испытать на нем свои силы в этом деле; но я боялся, что проиграю, и я знал, что если я это сделаю, то потеряю и ее тоже. Затем, когда все уходили, я поднимал гири, которые поднимал он, и пинал перекладину, которую он пинал; но в следующий раз, когда он забрал у меня девушку, я побоялся вмешиваться в его дела, хотя однажды, когда он флиртовал с ней прямо у меня на глазах, я подошел к высокому парню, который стоял рядом, и швырнул его о перекладину, словно в шутку. И Нильс тоже побледнел, когда увидел это.

“ Даже если бы он был добр к ней; но он обманывал ее снова и снова. Я почти верю, что с каждым разом она любила его все сильнее. Затем произошло последнее. Я подумал, что теперь он должен либо сломаться, либо выдержать. Господь тоже не хотел, чтобы он больше ходил; и поэтому он упал немного тяжелее, чем я хотел. После этого я его никогда не видел.

Некоторое время они сидели молча; затем Баард продолжил:

Я еще раз сделал свое предложение. Она не сказала ни "да", ни "нет", но я подумал, что после этого я понравлюсь ей больше. Итак, мы поженились. Свадьбу сыграли внизу, в долине, в доме одной из ее тетушек, чье имущество она унаследовала. Когда мы начинали, у нас их было предостаточно, а теперь еще больше. Наши поместья лежали бок о бок, и когда мы поженились, их объединили в одно, как я всегда, с детства, думал. Но многое другое обернулось не так, как я ожидал.” Несколько минут он молчал, и Арне показалось, что он заплакал, но это было не так.

В начале нашей супружеской жизни она была тихой и очень грустной. Мне нечего было сказать, чтобы утешить ее, и поэтому я молчал. Впоследствии она начала иногда проявлять ту суетливость, которую вы, я осмелюсь сказать, заметили в ней; но это была перемена, и поэтому я тогда тоже ничего не сказал. Но одного по-настоящему счастливого дня я не знала с тех пор, как вышла замуж, а прошло уже двадцать лет....”

Он разломил палку на две части и некоторое время сидел, глядя на них.

“Когда Эли подросла, я подумала, что она будет счастливее среди незнакомых людей, чем дома. Я редко желал в чем-либо руководствоваться своей собственной волей, и всякий раз, когда я это делал, это обычно заканчивалось плохо; так было и в данном случае. Мать тосковала по своему ребенку, хотя между ними лежало только озеро; и впоследствии я также увидела, что обучение Эли в доме священника было в некотором смысле неподходящим для нее; но тогда было слишком поздно: теперь я думаю, что она не любит ни отца, ни мать ”.

Он снова снял кепку, и теперь его длинные волосы свисали на глаза; он откинул их назад обеими руками и надел кепку, как будто собирался уходить; но когда, собираясь встать, повернулся к дому, сдержался и добавил, глядя в окно спальни.

“Я подумал, что будет лучше, если они с Матильдой не увидятся, чтобы попрощаться: это тоже было неправильно. Я сказал ей, что маленькая птичка умерла, потому что это была моя вина, и поэтому я подумал, что лучше признаться; но это опять было неправильно. И так происходит со всем: я всегда хотел поступить как лучше, но всегда оборачивалось к худшему; а теперь дело дошло до того, что и жена, и дочь плохо отзываются обо мне, и я еду сюда один”.

Служанка крикнула им, что ужин остывает. Баард поднялся. “Я слышу ржание лошадей; я думаю, кто-то забыл о них”, - сказал он и пошел в конюшню, чтобы дать им немного сена.

Арне тоже поднялся; ему казалось, что он едва ли понимает, говорил Баард или нет.

XII

ПРОБЛЕСК ВЕСНЫ

Илай чувствовал себя очень слабым после tсвоей болезни. Мать дежурила возле нее день и ночь и ни разу не спустилась вниз; отец поднялся, как обычно, без сапог, оставив фуражку за дверью. Арне по-прежнему оставался в доме. Они с отцом часто сидели вместе по вечерам, и Арне начал ему очень нравиться, потому что Баард был хорошо информированным, глубоко мыслящим человеком, хотя, казалось, боялся говорить о том, что знал. По-своему, он тоже наслаждался обществом Арне, потому что Арне помогал ему мыслить и рассказывал о вещах, которые были для него новыми.

Вскоре Эли начала проводить часть дня сидя, и по мере того, как она выздоравливала, ей часто приходили в голову маленькие фантазии. Так, однажды вечером, когда Арне сидел в комнате внизу и пел песни чистым, громким голосом, мать спустилась вниз с сообщением от Эли, в котором просила его подняться наверх и спеть ей, чтобы она тоже могла услышать слова. Казалось, что он все это время пел для Илая, потому что, когда мать заговорила, он покраснел и встал, как будто хотел отрицать, что делал это, хотя никто его в этом не обвинял. Однако вскоре он взял себя в руки и уклончиво ответил, что очень мало умеет петь. Мать сказала, что когда он был один, ему так не казалось.

Арне уступил и ушел. Он не видел Эли с того дня, как помогал нести ее наверх; он подумал, что она, должно быть, сильно изменилась, и ему было немного страшно видетьее. Но когда он осторожно приоткрыл дверь и вошел, то обнаружил, что в комнате совсем темно и он никого не видит. Он остановился на пороге.

“ Кто там? - Спросил Илай чистым низким голосом.

- Это Арне Кампен, - сказал он мягким, осторожным тоном, чтобы его слова звучали мягко.

- С вашей стороны было очень любезно прийти.

- Как поживаешь, Илай?

- Спасибо, мне уже намного лучше.

“ Не присядешь ли ты, Арне? - спросила она через некоторое время, и Арне ощупью добрался до стула в ногах кровати. “Мне было приятно услышать, как ты поешь; не споешь ли ты мне немного здесь, наверху?”

-Если бы я только знал, что тебе могло бы понравиться.

Она немного помолчала, потом сказала: “Спой гимн”. И он спел один: это был гимн конфирмации. Когда он закончил, то услышал, как она плачет, и поэтому побоялся петь снова; но через некоторое время она сказала: “Спой еще”. И он спел другую: ту, которую обычно поют, когда оглашенные стоят в проходе.

“ Сколько всего я обдумал, пока лежал здесь, ” сказал Илай. Он не знал, что ответить; и снова услышал, как она плачет в темноте. Часы, которые тикали на стене, предупреждали о том, что пора бить, и затем пробили. Эли несколько раз глубоко вздохнула, как будто хотела облегчить свою грудь, а затем сказала: “Человек так мало знает; я не знала ни отца, ни матери. Я не был добр к ним, и теперь мне кажется таким грустным слышать этот гимн”.

Когда мы разговариваем в темноте, мы говорим более искренне, чем когда видим лицо друг друга; и мы также говорим больше.

“Приятно слышать, как ты так говоришь”, - ответил Арне, просто вспомнив, что она говорила, когда заболела.

Она поняла, что он имел в виду. “Если бы со мной этого не случилось, - продолжала она, - одному Богу известно, сколько бы я прожила, прежде чем нашла маму”.

- Значит, в последнее время она обсуждала с вами эти вопросы?

- Да, каждый день; она почти ничем другим не занималась.

- Тогда, я уверен, вы многое слышали.

- Можно и так сказать.

- Кажется, она говорила о моем отце?

-Да.

- Она все еще помнит его?

- Она его помнит.

- Он не был добр к ней.

“Бедная мама!”

- И все же хуже всего он относился к самому себе.

Они замолчали; у Арне были мысли, которые он не мог высказать. Эли был первым, кто снова связал их слова.

- Говорят, ты похож на своего отца.

“Люди так говорят”, - уклончиво ответил он.

Она не обратила внимания на тон его голоса и поэтому через некоторое время вернулась к этой теме. “А он тоже мог бы сочинять песни?”

“Нет”.

“Спой мне песню... ту, которую ты сочинил сам”.

“У меня их нет”, - сказал он, ибо не в его обычае было признаваться, что он сам сочинил песни, которые пел.

“Я уверен, что у тебя есть; и я также уверен, что ты споешь одну из них, когда я тебя попрошу”.

То, чего он никогда не делал ни для кого другого, теперь он сделал для нее, когда спел следующую песню:

“Ранние листовые почки дерева распускали свои коричневые:

- Мне забрать их? - спросил Иней, спускаясь вниз.

- Нет, оставь их в покое

Пока не вырастут цветы",

Молилось дерево, пока оно дрожало от корня до кроны.

“Дерево распустилось, и все птицы запели:

- Мне унести их? - спросил Ветер, замахиваясь.

- Нет, оставь их в покое

Пока ягоды не вырастут",

- Сказало Дерево, в то время как его листья, трепеща, повисли.

“Дерево принесло свой плод в лучах летнего солнца:

- Можно мне собирать твои ягоды или нет? - спросила девушка.

- Да, все, что ты можешь увидеть;

Возьми их; все они для тебя",

- Сказало Дерево, низко пригибая свои нагруженные ветви.

От этой песни у нее чуть не перехватило дыхание. После нее он тоже замолчал, как будто спел больше, чем мог выразить словами.

Темнота оказывает сильное влияние на тех, кто сидит в ней и не смеет заговорить: они никогда не были так близко друг к другу, как тогда. Стоило ей только повернуться на подушке, или провести рукой по одеялу, или вздохнуть чуть тяжелее, как он это слышал.

“Арне, не мог бы ты научить меня сочинять песни?”

- А ты никогда не пробовал?

- Да, последние несколько дней, но я не могу с этим справиться.

- Что же тогда вы хотели бы иметь в них?

- Что-то о моей матери, которая так нежно любила твоего отца.

“Это печальная тема”.

“Да, действительно, это так; и я оплакивал это”.

“Вам не следует искать сюжеты; они приходят сами по себе”.

- Как они появляются? - спросил я.

“Точно так же, как другие дорогие вещи приходят к тебенеожиданно”.

Они оба замолчали. “Интересно, Арне, тебе не терпится уехать; ты, у кого внутри такой прекрасный мир”.

- Ты знаешь, что я тоскую?

Она не ответила, но несколько мгновений лежала неподвижно, словно в раздумье.

- Арне, ты не должен уходить, - сказала она, и от этих слов у него потеплело на сердце.

“Ну, иногда мне не хочется уходить”.

“ Я уверен, твоя мать, должно быть, очень любит тебя. Я должен увидеть твою мать.

- Отправляйся в Кампен, когда снова поправишься.

И вдруг ему представилось, что она сидит в ярко освещенной комнате в Кампене и смотрит на горы; грудь его начала вздыматься, а кровь бросилась в лицо.

- Здесь тепло, - сказал он, вставая.

Она услышала, как он встал. “ Ты уходишь, Арне? Он снова сел.

- Ты должен почаще навещать нас, мама так тебя любит.

“ Я бы и сам хотел прийти... но все же у меня должно быть кое-какое поручение.

Некоторое время Эли лежала молча, как будто что-то обдумывала в уме. “Мне кажется, - сказала она, - мама хочет тебя о чем-то спросить”.

Они оба почувствовали, что в комнате становится очень жарко; он вытер лоб и услышал, как она поднялась в постели. Ни в комнате, ни на лестнице не было слышно ни звука, кроме тиканья часов на стене. Луны не было, и тьма была глубокой; когда он смотрел в зеленое окно, ему казалось, что он смотрит в лес; когда он смотрел в сторону Эли, он ничего не мог разглядеть, но его мысли возвращались к ней, и тогда его сердце билось так сильно, что он сам мог слышать его биение. Перед его глазами замелькали яркие искры; в ушах раздался гулкий звук; еще быстрее забилось его сердце: он чувствовал, что должен встать или что-то сказать. Но потом она воскликнула:

“Как бы я хотел, чтобы сейчас было лето!”

-Что это было летом? - спросил я. И он снова услышал звон колокольчиков для скота, звук горного рожка и пение из долин; и увидел свежую зеленую листву, прозрачную воду, сверкающую в солнечных лучах, дома, покачивающиеся в ней, и Эли, выходящую и сидящую на берегу, точно так же, как она делала в тот вечер. “Если бы сейчас было лето, - сказала она, - и я сидела бы на холме, думаю, я могла бы спеть песню”.

Он радостно улыбнулся и спросил: “О чем бы это было?”

“О чем—то ярком; о... ну, я сам едва знаю, о чем”. ...

“ Скажи мне, Илай! Он встал в радостном возбуждении, но, поразмыслив, снова сел.

“Нет, ни за что на свете!” - сказала она, смеясь.

“Я спела тебе, когда ты меня попросил”.

“Да, я знаю, что ты это сделал; но я не могу тебе этого сказать; нет! нет!”

“Илай, неужели ты думаешь, что я буду смеяться над твоим маленьким стихотворением?”

- Нет, я не думаю, что ты стал бы, Арне, но я ничего такого не готовила сама.

- О, значит, это сделал кто-то другой?

-Да.

- Тогда ты, конечно, можешь сказать это мне.

- Нет, нет, я не могу; не спрашивай меня больше, Арне!

Последние слова были почти неслышны; казалось, она спрятала голову под одеяло.

- Илай, теперь ты не так добр ко мне, как я был добр к тебе, - сказал ониду, вставая.

“ Но, Арне, есть разница ... ты меня не понимаешь ... но это было ... Я не знаю ... в другой раз... Не обижайся на меня, Арне! не уходи от меня! Она заплакала.

“ Илай, в чем дело? Это озарило его, как солнечный свет. “ Ты заболела? Хотя он и спросил, он не поверил, что она заболела. Она все еще плакала; он чувствовал, что должен подойти ближе или совсем уйти. “Илай”. Он прислушался. “Илай”.

-Да.

Она сдержала рыдания. Но он не знал, что еще сказать, и замолчал.

- Чего ты хочешь? - прошептала она, полуобернувшись к нему.

— Это что-то...

Его голос дрогнул, и он замолчал.

- В чем дело? - спросил я.

“ Вы не должны отказываться... Я бы попросил вас...

- Это из-за песни?

“ Нет ... Илай, я так сильно хочу ... ” Он услышал ее частое и глубокое дыхание... “ Я так сильно хочу ... подержать одну из твоих рук.

Она не ответила; он внимательно прислушался, придвинулся ближе и сжал теплую маленькую ручку, лежавшую на покрывале.

Затем послышались шаги наверху; они раздавались все ближе и ближе; дверь отворилась, и Арне разжал руку. Это была мать, которая вошла со светом. “Я думаю, ты слишком долго сидишь в темноте”, - сказала она, ставя подсвечник на стол. Но ни Эли, ни Арне не могли выносить света; она уткнулась лицом в подушку, и он заслонил глаза рукой. “Ну, сначала немного больно, но это скоро проходит”, - сказала мать.

Арне поискал на полу что-нибудь, чего он неприхватил, а затем спустился вниз.

На следующий день он услышал, что Илай собирается приехать днем. Он собрал свои инструменты и попрощался. Когда она спустилась, его уже не было.

XIII

МАРГИТ КОНСУЛЬТИРУЕТСЯ СО СВЯЩЕННИКОМ

Между горамиtаины весна приходит поздно. Почта, которая зимой проезжает по большой дороге трижды в неделю, в апреле проезжает только один раз; и тогда горцы знают, что снаружи снег убран лопатами, лед разбит, пароходы ходят, а плуг вонзается в землю. Здесь все еще лежит снег глубиной в шесть футов; скот притаился в своих стойлах; птицы прилетают, но им холодно, и они прячутся. Иногда появляется какой-нибудь путешественник, который говорит, что оставил свой экипаж внизу, в долине; он приносит цветы, которые разглядывает; он сорвал их на обочине. Люди наблюдают за приближением сезона, обсуждают свои дела, смотрят на солнце и по сторонам, чтобы увидеть, как много он способен делать каждый день. Они рассыпают пепел по снегу и думают о тех, кто сейчас собирает цветы.

Однажды в это время года старая Маргит Кампен пришла в дом священника и спросила, может ли она поговорить с “отцом”. Ее пригласили в кабинет, где священник — стройный, светловолосый, приятной наружности мужчина с большими глазами и в очках - любезно принял ее, узнал и пригласил присесть.

- С Арне опять что-то не так? - спросил он, как будто Арне часто был предметом их разговоров.

“О боже, да! Я не могу сказать о нем ничего плохого, но все же это так печально, - сказала Маржит с глубоко опечаленным видом.

“Неужели это страстное желание вернулось снова?”

“ Хуже, чем когда-либо. Не думаю, что он вообще останется с ме, пока здесь не наступит весна.

- Но он обещал никогда не расставаться с тобой.

“ Это правда; но, боже мой! теперь он должен быть сам себе хозяин; и если он решил уйти, уходи, он должен. Но что тогда со мной будет?”

- Ну, в конце концов, я не думаю, что он бросит тебя.

“ Ну, может быть, и нет; но все же, если он несчастлив дома? значит, на моей совести лежит то, что я стою у него на пути? Иногда мне кажется, что я даже должна попросить его уйти.

- Откуда ты знаешь, что сейчас он тоскует больше, чем когда-либо?

“О, — многими вещами. С середины зимы он ни одного дня не работал в приходе, но трижды бывал в городе и каждый раз надолго задерживался. Сейчас он почти никогда не разговаривает на работе, хотя раньше часто это делал. Он часами сидит в одиночестве у маленького окошка на верхнем этаже, глядя на ущелье и вдаль, на горы; он сидит там весь воскресный день, и часто при лунном свете он сидит там до поздней ночи ”.

- Он что, никогда тебе не читает?

- Да, конечно, он читает и поет мне каждое воскресенье, но, похоже, он куда-то спешит, за исключением тех случаев, когда выкладывается чуть ли не сверх всякой меры.

- Значит, он никогда не обсуждает с тобой эти вопросы?

“ Ну да, но я так редко сижу и плачу в одиночестве в перерывах между делами. Тогда, я осмелюсь сказать, он замечает это, потому что начинает говорить, но только о пустяках, никогда ни о чем серьезном”.

Священник прошелся взад-вперед по комнате; затем остановился и спросил: “Но почему тогда вы не говорите с ним о его делах?”

Долгое время она ничего не отвечала; она несколько раз вздохнула, опустила глаза, скомкала носовой платок и, наконец, сказала: “Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой, отец, о чем-то, что тяжким бременем лежит на моей душе”.

- Говорите свободно, это принесет вам облегчение.

“Да, я знаю, что так и будет; потому что я уже много лет несу это в одиночку, и с каждым годом это становится все тяжелее”.

- Ну, в чем дело, моя добрая Маржит?

Последовала пауза, а затем она сказала: “Я сильно согрешила против своего сына”.

Она начала плакать. Священник подошел к ней вплотную. “Признайся в этом, - сказал он, - и мы вместе помолимся, чтобы это было прощено”.

Марджит всхлипнула и вытерла глаза, но снова разрыдалась, когда попыталась заговорить. Священник пытался утешить ее, говоря, что она не могла совершить ничего особо греховного, она, несомненно, была слишком строга к себе и так далее. Но Маржит продолжала плакать и не могла начать свою исповедь, пока Священник не сел рядом с ней и не заговорил с ней еще более ободряюще. Затем, через некоторое время, она начала: “С мальчиком плохо обращались в детстве; и поэтому у него появилась склонность к путешествиям. Затем он встретился с Кристианом — тем, кто так разбогател там, где добывают золото. Кристиан подарил ему так много книг, что он стал настоящим ученым; они часто сидели вместе долгими вечерами, и когда Кристиан уходил, Арне хотел пойти за ним. Но как раз в это время умер отец, и мальчик пообещал никогда не покидать меня. Но я была похожа на курицу, которой нужно высиживать утиное яйцо; когда у моего утенка лопалась скорлупа, он выходил на широкую воду, а я оставалась на берегу и звала его вслед. Если он и не уходил сам, то все же его сердце уходило в его песнях, и каждое утро я ожидала найти его постель пустой.

Потом ему пришло письмо из-за границы, и я почувствовала, что оно,должно быть, от Кристиана. Да простит меня Бог, но я утаил это! Я думал, что больше ничего не будет, но пришло другое; и, поскольку я сохранил первое, я подумал, что должен сохранить и второе. Но, боже мой! казалось, они прожгут дыру в коробке, куда я их положил; и мои мысли были там с того момента, как я открывал глаза утром, до поздней ночи, когда я их закрывал. А потом, — вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь похуже?— пришло третье письмо. Я держала его в руке четверть часа; я хранила его за пазухой три дня, взвешивая в уме, отдать ли мне его ему или положить к остальным; но потом я подумала, что, возможно, это отвлечет его от меня, и поэтому я не могла не положить его к остальным. Но теперь я чувствовала себя несчастной каждый день, не только из-за писем в ящике, но и из-за страха, что может прийти еще одно. Я боялась всех, кто приходил в дом; когда мы сидели вместе внутри, я дрожала всякий раз, когда слышала, как хлопает дверь, опасаясь, что это может быть кто-то с письмом, и тогда он может его получить. Когда он был в отъезде в приходе, я ходил по дому, думая, что, возможно, там он получит письмо, и тогда в нем будет рассказано о тех, которые уже пришли. Когда я видела, как он возвращается домой, я смотрела на его лицо, пока он был еще далеко, и, о боже! как я была счастлива, когда он улыбался; потому что тогда я знала, что он не получил письма. Он вырос таким красивым, как его отец, только более светлым и нежным на вид. И потом, у него был такой голос; когда он сидел у двери в лучах вечернего солнца, напевая навстречу горному хребту, и слушал эхо, я чувствовал, что жить без него не могу. Я никогда не мог. Если бы я только видела его или знала, что он где-то рядом, и он казался бы вполне счастливым, и время от времени перекидывался бы со мной парой слов, я бы больше ничего не хотела на земле, и я бы не пролила ни одной слезинки меньше.

Но как раз в тот момент, когда ему казалось, что он лучше ладит с людьми,и чувствует себя среди них счастливее, с почты пришло сообщение, что пришло четвертое письмо; и в нем было двести долларов! Я думал, мне следовало упасть ничком там, где я стоял: что я мог поделать? От письма я мог бы избавиться, это правда; но деньги? Две или три ночи я не мог заснуть из-за этого; потом ненадолго оставил его наверху, в подвале за бочкой, а однажды так переутомился, что выставил его на окно, чтобы он мог его найти. Но когда я услышала, что он идет, я забрала деньги обратно. Однако в конце концов я нашла выход: я отдала ему деньги и сказала, что они были потрачены под проценты при жизни моей матери. Он разложил его на земле, как я и предполагал, и так оно и было потрачено впустую. Но однажды вечером, во время сбора урожая, он сидел дома и заговорил о Кристиане, удивляясь, почему он так начисто забыл о нем.

Теперь рана снова открылась, и деньги обожгли меня так, что я был вынужден выйти из комнаты. Я согрешил, и все же моему греху не было конца. С тех пор я едва осмеливалась смотреть ему в глаза, какими бы благословенными они ни были.

“Мать, согрешившая против собственного ребенка, - самая несчастная из всех матерей; ... и все же я сделала это только из любви.... И поэтому, осмелюсь сказать, я буду соответственно наказан потерей того, что я люблю больше всего. Потому что с середины зимы он снова начал напевать мелодию, которую он обычно напевал, когда ему не терпелось уехать; он напевал ее с тех пор, как был мальчиком, и всякий раз, когда я ее слышу, я бледнею. Тогда я чувствую, что могла бы пожертвовать всем ради него и увидеть только это.” Она достала из-за пазухи листок бумаги, развернула его и отдала Священнику. “Время от времени он что-то пишет здесь; я думаю, это какие-то слова на эту мелодию.... Я принесла это с собой, потому что сама не могу прочесть такой мелкий почерк ...я хочу, чтобы вы посмотрели, нет ли там чего-нибудь написанного о его уходе ...”

На бумаге был только один целый стих. Во втором куплете было всего несколько незаконченных строк, как будто песня была из тех, которые он забыл, и теперь снова всплывала в его памяти, строка за строкой. Первый куплет звучал так:

“Что я увижу, если когда-нибудь поеду туда

Высоко в горах?

Теперь я вижу только снежные вершины,

Венчая утесы, где растут сосны,

Ожидание и страстное желание подняться

Ближе к манящим небесам”.

- Есть что-нибудь о его отъезде? - спросила Маржит.

“Да, именно об этом”, - ответил Священник, откладывая газету.

“ Разве я не был уверен в этом! Ах, я! Я знал мелодию! Она сидела, сложив руки на груди, пристально и встревоженно глядя в лицо Священника, в то время как слеза за слезой скатывались по ее щекам.

Священник знал, что делать в этом случае, не больше, чем она. “Что ж, я думаю, в этом случае парня нужно оставить в покое”, - сказал он. “Жизнь не может измениться ради него; но то, что он найдет в ней, должно зависеть от него самого; теперь, похоже, он хочет уйти в поисках жизненных благ”.

- Но разве не то же самое сделала старая карга?

- Старая карга?

- Да, та, которая ушла за солнечным светом, вместо того чтобы проделать окна в стене, чтобы впускать его внутрь.

Священник был очень удивлен словами Маргит, как и раньше, когда она приходила поговорить с ним на эту тему; но, по правде говоря, она почти ни о чем другом не думала в течение восьми лет.............. В течение восьми лет.

“ Ты думаешь, он уйдет? что мне делать? а деньги? и письма? Все эти вопросы нахлынули на нее разом.

“Ну, что касается писем, то это было не совсем правильно. Утаивание того, что принадлежало вашему сыну, не может быть оправдано. Но еще хуже было выставлять собрата-христианина в дурном свете, когда он этого не заслуживал, тем более что он был тем, кого Арне так любил и кто так горячо любил его в ответ. Но мы будем молить Бога простить тебя; мы оба будем молиться”.

Марджит все еще сидела, сложив руки и опустив голову.

“Как бы я молила его простить меня, если бы только знала, что он останется!” - сказала она: несомненно, она путала нашего Господа с Арне. Священник, однако, сделал вид, что не заметил этого.

“ Вы намерены признаться ему в этом напрямую? - спросил он.

Она опустила глаза и тихо сказала: “Я бы очень хотела немного подождать, если бы осмелилась”.

Священник с улыбкой отвернулся в сторону и спросил: “Разве вы не верите, что ваш грех становится тем больше, чем дольше вы откладываете признание в нем?”

Она обеими руками развернула носовой платок, сложила его в очень маленький квадратик и попыталась сложить еще меньше, но не смогла.

- Боюсь, если я признаюсь насчет писем, он уйдет.

- Значит, ты не смеешь полагаться на нашего Господа?

- О да, конечно, - поспешно ответила она, а затем добавила тихим голосом: - Но все же, если он уйдет от меня?

- Тогда, я вижу, ты больше боишься его ухода, чем продолжениягреха?

Марджит снова развернула свой носовой платок и теперь поднесла его к глазам, потому что начала плакать. Священник некоторое время молча смотрел на нее; затем продолжил: “Зачем же тогда вы рассказали мне все это, если это ни к чему не должно было привести?” Он долго ждал, но она не отвечала. “Возможно, ты думал, что твой грех станет меньше, когда ты в нем признаешься?”

- Да, - ответила она почти шепотом, еще ниже склонив голову на грудь.

Священник улыбнулся и поднялся. - Ну, ну, моя добрая Маргит, наберись мужества; я надеюсь, что все еще обернется к лучшему.

- Ты так думаешь? - спросила она, поднимая глаза, и грустная улыбка скользнула по ее залитому слезами лицу.

“Да, я верю; я верю, что Бог больше не будет испытывать тебя. Я уверен, ты будешь радоваться в старости”.

“Если бы я только могла сохранить ту радость, которая у меня есть!” - сказала она; и Священник подумал, что она, похоже, не может представить себе большего счастья, чем жить в этой постоянной тревоге. Он улыбнулся и набил трубку.

- Если бы у нас сейчас была маленькая девочка, которая могла бы за него ухватиться, я уверена, он бы остался.

- Можешь быть уверен, я думала об этом, - сказала она, качая головой.

“Ну, есть еще Эли Боэн; возможно, она из тех, кто мог бы ему понравиться”.

- Можешь быть уверен, я думала об этом. - Она покачала верхней частью тела взад-вперед.

- Не могли бы мы устроить так, чтобы они чаще виделись здесь, в доме священника?

“Вы можете быть уверены, что я думала об этом!” Она хлопнула в ладоши и посмотрела на Священника с улыбкой на лице. Он остановился, прикуривая сигаретуpe.

- Может быть, именно это, в конце концов, и привело вас сюда сегодня?

Она опустила глаза, запустила два пальца в сложенный носовой платок и оторвала один его уголок.

“Ну что ж, помоги мне Бог, возможно, именно этого я и хотел”.

Священник прошелся взад-вперед и улыбнулся. - Возможно, вы пришли за тем же, за чем и в прошлый раз, когда были здесь?

Она еще больше оттянула уголок носового платка и некоторое время колебалась. “Ну, раз ты спрашиваешь меня, возможно, я так и сделал — да”.

Священник продолжал курить. - Значит, именно для того, чтобы подчеркнуть этот момент, вы наконец признались в том, что было у вас на совести.

Она расправила носовой платок, чтобы снова аккуратно сложить его. - Нет, ах, нет; это было так тяжело для меня, что я почувствовал, что должен рассказать это тебе, отец.

- Хорошо, хорошо, моя дорогая Маргит, не будем больше говорить об этом.

Затем, расхаживая взад-вперед, он внезапно добавил: “Как ты думаешь, ты бы сам пришел ко мне с этим своим желанием?”

“Что ж, я уже выложил так много, что осмелюсь сказать, что и это, наконец, вышло бы наружу”.

Священник рассмеялся, но не сказал ей, что он думает. Через некоторое время он остановился. “Что ж, мы уладим это дело за тебя, Маржит”, - сказал он.

“ Да благословит вас Бог за это! Она поднялась, чтобы уйти, поскольку поняла, что теперь он сказал все, что хотел.

- И мы немного присмотрим за ними.

- Не знаю, как и отблагодарить вас, - сказала она, беря его за руку и любезничая.

“Да пребудет с вами Бог!” - ответил он.

Она вытерла глазаплатком, подошла к двери, еще раз поклонилась и сказала: “До свидания”, медленно открывая и закрывая ее. Но так легко, как она шла к Кампену в тот день, она не ходила уже много-много лет. Отойдя достаточно далеко, чтобы увидеть густой дым, весело вьющийся из трубы, она благословила дом, все место, священника и Арне и вспомнила, что на ужин у них будет ее любимое блюдо - копченая ветчина.

XIV

В ПОИСКАХ ПОТЕРЯННОЙ ПЕСНИ

Кампен был прекрасным местом. Это было местоaпосреди равнины, окаймленной с одной стороны оврагом, а с другой - большой дорогой; сразу за дорогой был густой лес, за ним поднимался горный хребет, а высоко над всем этим возвышались голубые горы, увенчанные снегом. По другую сторону ущелья также была широкая горная гряда, огибающая Черную воду со стороны, где находился Беэн: она становилась выше по мере приближения к Кампену, но затем внезапно поворачивала вбок, образуя широкую долину, называемую Нижним трактом, которая начиналась здесь, поскольку Кампен был последним местом в Верхнем тракте.

Парадная дверь жилого дома выходила на дорогу, находившуюся примерно в двух тысячах шагов отсюда, и туда вела тропинка, обсаженная по обе стороны лиственными березами. Перед домом был разбит небольшой садик, которым Арне управлял в соответствии с правилами, приведенными в его книгах. Загоны для скота и амбары были почти все построены заново и стояли по левую руку, образуя квадрат. Дом был двухэтажный, выкрашенный в красный цвет, с белыми оконными рамами и дверями; крыша была из дерна, на ней росло множество мелких растений, а на коньке виднелась лопасть-веретено, на которой вращался железный петух с высоко поднятым хвостом.

В горные районы пришла весна. Было воскресное утро; погода стояла мягкая и безветренная, но воздух был несколько тяжелым, и над лесом низко навис туман, хотя Маргит сказал, что он поднимется позже в тот же день. Арне прочитал проповедь и спел гимны своей матери, и ему самому стало легче от этого. Теперь он стоял, одетый, чтобы отправиться в дом священника. Когда он открыл дверь, его встретил свежий запах листьев; сад был покрыт росой и сиял на утреннем ветерке, но из оврага доносился рев водопада, то тише, то снова громче, пока все вокруг, казалось, не задрожало.

Арне поднялся наверх. По мере того как он удалялся от водопада, его грохот становился менее ужасным, и вскоре он разлился по ландшафту подобно глубоким звукам органа.

“Да пребудет с ним Бог, куда бы он ни пошел!” - сказала мать, открывая окно и глядя ему вслед, пока он не скрылся за кустами. Туман постепенно рассеивался, ярко светило солнце, поля и сады наполнились свежей жизнью, и то, что Арне посеял и за чем ухаживал, выросло и принесло его матери благоухание и радость. “Весна прекрасна для тех, у кого была долгая зима”, - сказала она, глядя вдаль, на поля, словно в раздумье.

У Арне точно не было дела в доме священника, но он подумал, что мог бы сходить туда и спросить о газетах, которыми он поделился со Священником. Недавно он прочитал имена нескольких норвежцев, преуспевших в добыче золота в Америке, и среди них был Кристиан. Его родственники давно уехали отсюда, но до Арне недавно дошли слухи, что они ожидают, что он скоро вернется домой. Арне подумал, что об этом он тоже может услышать в доме священника; и если Кристиан уже вернулся, он навестит его между весной и сбором сена. Эти мысли занимали его до тех пор, пока он не отошел достаточно далеко, чтобы увидеть Черную воду и Боэна на другом берегу. Там тоже поднялсятуман, но он задержался на склонах гор, в то время как их вершины четко высились над ними, и солнечные лучи играли на равнине; справа тень леса затемняла воду, но перед домами озеро устилало свой белый песок на плоском берегу. Внезапно Арне представил себя в выкрашенном в красный цвет доме с белыми дверями и окнами, который он взял за образец для своего собственного. Он думал не о тех первых мрачных днях, которые провел там, а только о том лете, которое они оба видели — он и Эли - у постели ее больной. С тех пор он там не был и не поехал бы ни за что на свете. Стоило его мыслям только коснуться того времени, как он багровел; и все же он думал об этом по много раз на дню; и если что-то и могло заставить его покинуть приход, так это это.

Он зашагал вперед, словно желая убежать от своих мыслей; но чем дальше он шел, тем ближе подходил к Боэну и тем больше всматривался в него. Туман рассеялся, небо ярко сияло между горными хребтами, птицы парили в солнечном воздухе, перекликаясь друг с другом, а поля смеялись миллионами цветов; здесь не грохочущий водопад преклонял радость перед покорным благоговением, но, полный жизни, он резвился и пел без остановки.

Арне шел, пока ему не стало совсем жарко; затем он бросился на траву в тени холма и посмотрел в сторону Беэна, но вскоре снова отвернулся, чтобы не видеть его. Затем он услышал над собой песню, такую удивительно ясную, какой он никогда раньше не слышал. Она плыла над лугами, смешиваясь с щебетом птиц, и он едва узнал мелодию, как узнал и слова: мелодия была той, которую он любил больше всего на свете; слова были теми, которые он носил в голове с тех пор, как был мальчиком, изабыл в тот самый день, когда они были произнесены. Он вскочил, как будто хотел поймать их, но потом остановился и прислушался, пока до него потоком доносились стих за стихом: —

“Что я увижу, если когда-нибудь поеду туда

Высоко в горах?

Теперь я вижу только снежные вершины,

Венчая утесы, где растут сосны,

Ожидание и страстное желание подняться

Ближе манящие небеса.

“Орел поднимается вдалеке,

Над горами высокими,

Плыву вперед в сияющий день

Могучими ударами по своей далекой добыче,

Куда он захочет, устремляясь вниз,

Куда захочет, плывет дальше.

“Яблоня, долго ты не уходила

Высоко в горах?

С радостью ты растешь в сиянии лета,

Терпеливо ждешь сквозь зимний снег:

Хотя птицы качаются на твоих ветвях,

Ты не знаешь, о чем они поют.

“Тот, кто двадцать лет мечтал сбежать

Над горами высокими—

Тот, кто за ними, никогда не увидит,

С каждым годом должно быть все меньше и меньше:

Он слышит, что говорят птицы

Пока они играют на твоих ветвях.

“Птицы, с вашей щебетливостью, зачем вы прилетели

Высоко в горах?

Дальше, в более солнечной стране, где ты мог бы бродить,

И ближе к небесам мог бы построить свой дом;

Зачем ты пришел, чтобы принести

Тоскуешь без своего крыла?

“Неужели я тогда никогда, никогда не сбегу

Высоко в горах?

Скалистые стены, вы всегда будете такими

Тюрьмы, пока вы не превратитесь для меня в могилы?—

Пока я не лягу к твоим ногам

Завернутый в мою простыню?

“Прочь! Я буду далеко, очень далеко,

Высоко над горами!

Здесь я опускаюсь все ниже с каждым днем,

Хотя мой Дух избрал самый возвышенный путь;

Позволь ей свободно летать;

Нет, бейся в стены и умри!

“Однажды, я знаю, я отправлюсь в далекое путешествие

Высоко над горами.

Господи, твоя дверь уже приоткрыта?—

Дорог дом, где находятся твои спасенные;—

Но запрети мне это ненадолго,

И помоги мне тосковать по Тебе”.

Арне стоял и слушал, пока не стихли звуки последнего куплета, последние слова; затем он снова услышал пение и игру птиц, но не осмеливался пошевелиться. И все же он должен был выяснить, кто пел, и он поднял ногу и пошел дальше, так осторожно, что не услышал шелеста травы. Маленькая бабочка села на цветок у его ног, взлетела и села немного впереди него, взлетела и снова села, и так по всему холму. Но вскоре он подошел к густому кустарнику и остановился, потому что из него с испуганным криком “квит, квит!” вылетела птица и умчалась прочь по пологому склону холма. Тогда та, что сидела там, подняла глаза; Арне низко наклонился, сердце его билось так сильно, что он услышал его удары, он затаил дыхание и боялся пошевелить хоть листик, потому что увидел Эли.

Спустя долгое время он отважился снова посмотреть вверх; он хотелподойти поближе, но ему показалось, что птица, возможно, свила гнездо под кустом, и он испугался, что может наступить на нее. Затем он заглянул в щель между листьями, когда их сдуло ветром и они снова сомкнулись. Солнце ярко светило на нее. На ней было облегающее черное платье с длинными белыми рукавами и соломенная шляпка вроде тех, что носят мальчики. На коленях у нее лежала книга с охапкой полевых цветов; ее правая рука вяло перебирала их, как будто она была погружена в раздумья, а левой она подпирала голову. Она смотрела в сторону, туда, куда улетела птица, и казалось, что она плакала.

Ничего прекраснее Арне не видел и не мечтал за всю свою жизнь; солнце тоже разливало свое золото по ней и по всему дому; и песня все еще витала вокруг нее, так что Арне думал, дышал — нет, даже его сердце билось в такт ей. Казалось таким странным, что песню, которая несла в себе всю его тоску, он забыл, но она нашла.

Рыжевато-коричневая оса много раз летала вокруг нее кругами, пока, наконец, она не заметила ее и не спугнула цветочным стеблем, который поднимала так часто, как он попадался ей на глаза. Затем она взяла книгу и открыла ее, но вскоре снова закрыла, села по-прежнему и начала напевать другую песню. Он расслышал, что это была “Ранняя распускаемость листьев на дереве”, хотя она часто делала ошибки, как будто не совсем помнила ни слова, ни мелодию. Куплет, который она знала лучше всего, был последним, и поэтому она часто повторяла его; но пела она его так:

“На дереве были его ягоды, такие сочные и красные:

- Можно мне собрать твоих ягод? - спросила милая девушка.

- Да, все, что ты можешь увидеть;

Возьми их; все они для тебя".

Сказало Дерево — трала—лала, трала, лала — сказало.

Затем она внезапно вскочила, разбросав вокруг себя все цветы, и пела до тех пор, пока мелодия не задрожала в воздухе, и ее можно было услышать в Боэне. Арне подумал о том, чтобы выйти вперед, когда она начала петь; он как раз собирался это сделать, когда она вскочила; потом он почувствовал, что должен подойти, но она ушла. Должен ли он позвонить? Нет,—да! Нет! — Вот она с песней скакала по холмам; вот у нее упала шляпа, вот она снова ее подняла; вот она сорвала цветок, вот она стояла в самой высокой траве.

“ Мне позвонить? Она смотрит сюда!

Он наклонился. Прошло много времени, прежде чем он отважился снова выглянуть; сначала он только поднял голову; он не мог ее видеть; он встал на колени; он по-прежнему не мог ее видеть; он выпрямился; нет, она ушла. Он считал себя несчастным человеком, и ему вспомнились некоторые истории, услышанные на ореховой вечеринке.

Теперь он не пойдет в дом священника. У него не будет газет; он ничего не узнает о Кристиане. Он не пойдет домой; он никуда не пойдет; он ничего не будет делать.

“О Боже, я так несчастен!” - сказал он.

Он снова вскочил и запел “Ранние листовые почки деревьев” так, что эхо разнеслось по горам.

Затем он сел там, где сидела она, и взял цветы, которые она сорвала, но снова разбросал их по склону во все стороны. Затем он заплакал. Он давно так не делал; это поразило его и заставило заплакать еще сильнее. Он уйдет далеко, что он сделает; нет, он не уйдет! Ему казалось, что он очень несчастлив; но когда он спросил себя почему, то едва ли мог сказать. Он огляделся. День был чудесный, и на всех царил субботний покой. На озере не было ни единой ряби; наддомами начал подниматься клубящийся дымок; куропатки одна за другой перестали кричать, и хотя маленькие птички продолжали щебетать, они ушли в тень леса; капли росы исчезли, и трава выглядела серьезной; ни одно дуновение ветра не шевелило поникших листьев; и солнце было близко к зениту. Почти прежде, чем он осознал это, он обнаружил, что сидит и сочиняет песенку; для нее сама собой напевалась приятная мелодия; и хотя его сердце было странно полно нежных чувств, мелодия звучала и звучала, пока к ней не присоединились слова, которые сами напрашивались на то, чтобы их спели, хотя бы раз.

Он нежно пропел их, сидя там, где раньше сидел Эли:

- Он целый день ходил по лесу,

Целый день напролет;

Ибо там он услышал такую чудесную песню,

Чудесная песня.

“Он смастерил флейту из веток ивы,

Веточка ивы,

Чтобы увидеть, таится ли в нем сладкая мелодия,

Звучала сладкая мелодия.

- Прошептало оно и, наконец, назвало ему свое имя,

Наконец-то появилось его название;

Но потом, пока он слушал, это прошло,

Все прошло.

“Но часто, когда он засыпал, это снова крало,

Снова его украли,

С прикосновением любви к его душе,

Клянусь его душой.

Затем он попытался поймать его и держать быстро,

И держи это быстро;

Но он проснулся, и я ушла в ту ночь, когда это прошло,

Я"в ту ночь, когда это произошло.

“Мой Господь, позволь мне пройти ночью, я молю,

Ночью я молюсь;

Ибо эта мелодия захватила мое сердце,

Мое сердце далеко".

Тогда Господь ответил: “Это твой друг,

Это твой друг,

Хотя ни на час не прекратится твое томление,

Конец твоей тоске;

“А все остальные для тебя ничто,

Ничего для тебя,

К тому, что ты ищешь и никогда не увидишь,

Никогда не увидишь”.

XV

ЧЕЙ-ТОТвойБУДУЩИЙ ДОМ

“ До свидания, ” сказала Маржит у двери Священника. Был воскресный вечер в разгар летнего времени; священник вернулся из церкви, и Маржит сидела с ним до сих пор, когда пробило семь часов. “ До свидания, Маржит, ” сказал Священник. Она поспешила вниз по ступенькам и вышла во двор, потому что видела Эли Боэна, игравшего там с ее братом и сыном Священника.

- Добрый вечер, - сказала Маржит, останавливаясь. - и да благословит вас всех Господь.

“ Добрый вечер, ” ответил Илай. Она густо покраснела и хотела прекратить игру; мальчики умоляли ее продолжать, но она убедила их отпустить ее на этот вечер.

- Мне почти кажется, что я тебя знаю, - сказала Маржит.

-Весьма вероятно.

- Это не Эли Боэн? - спросил я.

Да, так оно и было.

“ Боже мой! ты Эли Боэн; да, теперь я вижу, что ты похож на свою мать.

Каштановые волосы Эли распустились и свисали ей на шею и плечи; она была разгорячена и покраснела, как вишня, ее грудь трепетала вверх-вниз, и она едва могла говорить, но смеялась, потому что сильно запыхалась.

“Что ж, молодежь должна быть веселой”, - сказала Маржит, чувствуя себя счастливой, когда онапосмотрела на нее. - Может, ты меня не знаешь?

Если бы Марджит не была старше ее, Илай, вероятно, спросил бы, как ее зовут, но сейчас она только сказала, что не помнит, чтобы видела ее раньше.

“ Нет; осмелюсь сказать, что нет: старики не часто выходят из дома. Но моего сына, возможно, ты немного знаешь, Арне Кампена; я его мать, ” сказала Маргит, украдкой взглянув на Эли, который внезапно посерьезнел и медленно задышал. “Я почти уверен, что когда-то он работал в Боэне”.

Да, Илай думал, что знает.

- Прекрасный вечер; сегодня утром мы скосили сено и убрали его до моего ухода; погода действительно хороша для всего.

- В этом году будет хороший урожай сена, - предположил Эли.

- Да, вы вполне можете так сказать; полагаю, в Боэне все идет хорошо?

“Мы собрали все наше сено”.

“ О да, осмелюсь сказать, что так оно и есть; ваши родители хорошо работают, и у них много помощников. Ты собираешься сегодня вечером домой?

Нет, это не так.

“ Не могли бы вы немного пройтись со мной? Мне так редко бывает не с кем поговорить, а тебе, я полагаю, все равно?

Эли извинилась, сказав, что на ней нет куртки.

“Что ж, стыдно спрашивать о таких вещах, когда видишь кого-то в первый раз; но приходится мириться с обычаями стариков”.

Эли сказала, что пойдет, только сначала возьмет свою куртку.

Это был облегающий жакет, который в застегнутом виде напоминал платье с лифом; но сейчас она застегнула только два l-образныхцветочных крючка, потому что ей было очень жарко. Ее лиф из тонкого льна имел небольшой отложной воротничок и застегивался серебряной запонкой в виде птицы с распростертыми крыльями. Точно такой же был на портном Нильсе, когда Маргит впервые танцевала с ним.

- Симпатичный жеребец, - сказала она, глядя на него.

- Мне его подарила мама.

“А, я так и думала”, - сказала Марджит, помогая ей надеть куртку.

Они пошли дальше по полю. Сено лежало кучами; и Маржит взяла горсть, понюхала его и подумала, что оно очень вкусное. Она спросила о скоте в доме священника, и это побудило ее спросить также о живности в Беэне, а затем она рассказала, сколько у них скота в Кампене. “За последние несколько лет ферма очень улучшилась, и ее все еще можно увеличить в два раза. Сейчас у него двенадцать дойных коров, и он мог бы держать еще несколько, но он читает так много книг и управляет в соответствии с ними, и поэтому он будет кормить коров таким первоклассным образом ”.

Эли, как и следовало ожидать, ничего не ответил на все это; и тогда Маржит спросила ее возраст. Ей было больше двадцати.

“ Ты помогала по дому? Осмелюсь сказать, не очень — ты выглядишь такой нарядной.

Да, она очень помогла, особенно в последнее время.

“Что ж, лучше всего самому делать все понемногу; когда у тебя появляется собственный большой дом, предстоит сделать очень многое. Но, конечно, когда кто-то находит хорошую прислугу уже в доме до нее, это не имеет такого большого значения”.

Теперь Эли подумала, что ей пора возвращаться, потому что они ушли далеко за пределы пасторского дома.

- До заката еще несколько часов; было бы любезно, если бы ты еще немного поболтал со мной. - И Эли продолжил.

Затем Маржит начала рассказывать об Арне. “Не знаю, много ли ты о нем знаешь. Он мог бы научить вас чему-нибудь обо всем, он мог; боже мой, сколько он прочитал!”

Эли признался, что она знала, что он много читал.

“ Да; и это самое малое, что можно сказать о нем; но то, как он вел себя со своей матерью всю свою жизнь, - это нечто большее. Если верна старая поговорка о том, что тот, кто добр к своей матери, добр и к своей жене, той, кого выберет Арне, будет не на что жаловаться ”.

Эли спросил, почему они покрасили дом перед собой серой краской.

“ Ах, я полагаю, у них не было никого другого; я только хочу, чтобы Арне когда-нибудь был вознагражден за всю свою доброту к матери. Когда у него будет жена, она должна быть не только хорошей ученой, но и добросердечной. Что ты ищешь, дитя мое?

- Я только уронил маленькую веточку, которая у меня была.

“Боже мой! Можешь быть уверен, я думаю о многом, пока сижу один в том лесу. Если когда-нибудь он возьмет домой жену, которая принесет благословение дому и мужчине, то я знаю, что многие бедняги будут рады этому дню ”.

Они оба замолчали и пошли дальше, не глядя друг на друга; но вскоре Илай остановился.

- В чем дело? - спросил я.

- У меня отвалился шнурок от ботинка.

Маргит долго ждала, пока, наконец, веревка была завязана.

“У него такие странные манеры, - снова начала она. - его запугивали, когда он был ребенком, и поэтому он привык все обдумывать самостоятельно, а у таких людей не хватает смелости признаться”.

Теперь Эли действительно нужно возвращаться, но Маргит сказала, что Кампен всего в полумиле отсюда; на самом деле, не так уж далеко, и что Эли должен увидеть его, так как она тоже была так близко. Но Илай думал, что в тот день будет поздно.

- Обязательно найдется кто-нибудь, кто отвезет тебя домой.

“Нет, нет”, - быстро ответил Илай и хотел вернуться.

- Арне нет дома, это правда, - сказала Маржит, - но наверняка здесь есть кто-то еще. - И Эли теперь меньше возражал против этого.

- Если только я не опоздаю, - сказала она.

“Да, если мы еще долго будем стоять здесь и говорить об этом, осмелюсь сказать, может быть слишком поздно”. И они пошли дальше. - Полагаю, вы воспитывались у священника и много читали?

Да, она это сделала.

“Это будет полезно, когда у тебя будет муж, который меньше знает”.

Нет; Эли думала, что этого у нее никогда не будет.

“Ну, нет; возможно, в конце концов, это не самое лучшее; но все равно люди здесь мало чему научились”.

Эли спросила, Кампен ли это, она могла видеть прямо перед собой.

“ Нет, это Грансетрен, ближайшее место к лесу; когда мы поднимемся еще выше, ты увидишь Кампен. Кампен - приятное место для жизни, можете быть уверены; это кажется немного странным, это правда; но, в конце концов, это не имеет большого значения ”.

Илай спросил, отчего поднимается дым от дерева.

“ Это из коттеджа слуги, принадлежащего Кампену: там живет человек по имени Оппландс-Кнут. Он жил одиноко, пока Арне не отдал ему этот участок земли для расчистки. Бедный Арне! он знает, что значит быть одиноким”.

Вскоре они отошли достаточно далеко, чтобы увидеть Кампена.

“Это Кампен?” - спрашиваеткед Эли, стоящий неподвижно и указывающий пальцем.

“Да, это так”, - сказала мать и тоже замерла. Солнце светило им прямо в лица, и они прикрыли глаза ладонью, глядя вниз, на равнину. Посреди него стоял выкрашенный в красный цвет дом с белыми оконными рамами; сочно-зеленые кукурузные поля лежали между светлыми свежескошенными лугами, где часть сена уже была уложена в стога; возле коровника все кипело жизнью; коровы, овцы и козы возвращались домой; звенели их колокольчики, лаяли собаки и перекликались доярки; а высоко над всем этим из ущелья доносился величественный шум водопада. Чем дальше шла Эли, тем больше это звучало у нее в ушах, пока, наконец, это не показалось ей совершенно ужасным; это свистело и ревело у нее в голове, ее сердце бешено колотилось, и она пришла в замешательство и почувствовала головокружение, а затем почувствовала себя такой подавленной, что бессознательно начала ходить такими маленькими робкими шажками, что Маргит умоляла ее идти немного быстрее. Она вздрогнула. “Я никогда не слышала ничего подобного этому падению”, - сказала она. “Я очень напугана”.

“Ты скоро привыкнешь к этому; и в конце концов ты даже будешь скучать по этому”.

- Ты так думаешь?

“Ну, ты увидишь”. И Маржит улыбнулась.

“ Пойдем, сначала посмотрим на скот, ” сказала она, сворачивая с дороги на тропинку. “Эти деревья по обе стороны посадил Нильс; он хотел, чтобы все было красиво, сделал Нильс; и Арне тоже; смотрите, вот сад, который он разбил”.

- О, какая прелесть! - воскликнул Илай, быстро направляясь к садовой ограде.

- Мы посмотрим на это со временем, - сказала Маржит. — А теперь нам нужно пойти посмотреть на этих существ, пока их не заперли... - Но Эли не слышала, потому что все ее мысли были заняты садом. Она стояла и смотрела на него, пока Маржит не позвала ее еще раз; проходя мимо, она украдкой взглянула в окна, но внутри никого не увидела.

Они оба поднялись на ступеньки сарая и посмотрели вниз на коров, когда те с мычанием проходили в скотный двор. Маргит называла их Эли по очереди и рассказывала, сколько молока дает каждая из них и какие отелятся летом, а какие нет. Овец пересчитали и загнали в загон; они были крупной иностранной породы, выращенные от двух ягнят, которых Арне привез с Юга. “Он нацелен на все это, - сказала Маржит, - хотя о нем этого и не подумаешь”. Затем они зашли в сарай и посмотрели на принесенное сено, и Эли пришлось понюхать его; “Потому что такое сено не везде найдешь”, - сказала Маржит. Она указала из амбара на поля и рассказала, какие семена на них посеяны и сколько каждого вида. “Не менее трех полей недавно расчищены, и теперь, в этот первый год, на них засажен картофель, просто ради земли; вон там тоже земля недавно расчищена, но я полагаю, что почва другая, потому что там он посеял ячмень; но потом он посыпал ее горелым дерном вместо навоза, потому что он следит за всеми подобными вещами. Что ж, я уверен, та, кто придет сюда, найдет вещи в полном порядке. Теперь они направились к жилому дому; и Эли, которая ничего не ответила на все, что Маржит рассказала ей о других вещах, когда они проходили мимо сада, спросила, можно ли ей зайти в него; и когда ей разрешили пойти, она попросила сорвать цветок или два. В дальнем углу стояла маленькая садовая скамейка; она подошла и села на нее - возможно, только для того, чтобы попробовать, потому что сразу же поднялась.

“ Теперь нам нужно поторопиться, иначе мы опоздаем, ” сказала Маржит, стоя у входной двери. Затем они вошли. Маргит спросила,не хочет ли Эли чего-нибудь перекусить, поскольку она впервые была в Кампене; но Эли покраснел и быстро отказался. Затем они осмотрели комнату, которую Арне и мать обычно использовали днем; она была не очень большой, но уютной и приятной, с окнами, выходящими на дорогу. Там были часы и печка; а на стене висела скрипка Нильса, старая и потемневшая, но с новыми струнами; рядом с ней висели ружья, принадлежавшие Арне, английские рыболовные снасти и другие редкие вещи, которые мать сняла и показала Эли, который осмотрел их и потрогал. В комнате не было никаких картин, потому что это Арне не нравилось; не было их и в большой красивой комнате, выходившей окнами на ущелье с зелеными горами по другую сторону и голубыми пиками на заднем плане. Но обе комнаты поменьше во флигеле были покрашены; потому что в них будет жить мать, когда состарится, и Арне привел в дом жену: Маргит очень любила рисовать, и поэтому в этих комнатах потолки были расписаны розами, а ее имя было начертано на шкафах, кроватях и во всех разумных и неразумных местах; потому что это сделал сам Арне. Они побывали на кухне, в кладовой и в пекарне; теперь им оставалось только подняться в комнаты наверху; “там было все самое лучшее”, - сказала мать.

Это были комфортабельные комнаты, похожие на те, что были внизу, но они были новыми и еще не использовались, за исключением одной, которая выходила окнами на ущелье. В них висели и стояли всевозможные бытовые вещи, не входящие в повседневное обиход. Здесь висело множество меховых покрывал и другого постельного белья; мать взяла их в руки и приподняла; то же сделал и Эли, который с удовольствием разглядывал все это, некоторые из них осмотрел дважды и задавал о них вопросы, проявляя все больший интерес.

“Теперь мы найдем ключ от комнаты Арне”, - сказала мать, доставая его из-под сундука, где он был спрятан. Они вошли в комнату; окна ее выходили на ущелье; и снова до их ушей донесся ужасный грохот водопада, потому что окно было открыто. Они могли видеть брызги, поднимающиеся между утесами, но не сам водопад, за исключением одного места выше, где огромный обломок скалы упал в него как раз там, где поток набрал полную силу, чтобы совершить свой последний прыжок в глубины внизу. Верхняя сторона этого фрагмента была покрыта свежим дерном, и несколько сосновых шишек вонзились в него и выросли в деревья, пустив корни в расщелинах. Ветер раскачивал и скручивал их; и падение обрушилось на них так сильно, что у них не было ни одной веточки ниже восьми футов от корней: они были узловатыми и согнутыми; но все же они стояли, высоко вздымаясь между скалистыми стенами. Когда Эли выглянула из окна, эти деревья первыми привлекли ее внимание; затем она увидела снежные вершины, возвышающиеся далеко за зелеными горами. Затем ее взгляд переместился с тихих плодородных полей обратно в комнату, и первое, что она увидела там, была большая книжная полка. На нем было столько книг, что она с трудом верила, что у священника есть еще. Под ним был шкаф, где Арне хранил свои деньги. Мать сказала, что им уже дважды оставляли деньги, и если все пойдет как надо, у них будет еще немного. “Но, в конце концов, деньги - не самая лучшая вещь в мире; он может получить то, что еще лучше”, - добавила она.

В шкафу было много мелочей, на которые было забавно смотреть, и Эли смотрел на все это, счастливый, как ребенок. Затем мать показала ей большой сундук, где лежала одежда Арне, и ее тоже достали и осмотрели. Маргит похлопала Эли по плечу. “Я никогда не видела тебя до сегодняшнего дня, и все же я уже так люблю тебя, дитя мое”, - сказала она, с нежностью глядя ей в глаза. Эли едва успела немного смутиться, как Маржит потянула ее за руку и тихо сказала: “Посмотри на эту маленькую красную грудь; в ней есть что-то очень изысканное, можешь быть уверена”.

Эли взглянула на сундучок: он был маленьким, квадратным, и она подумала, что ей бы очень хотелось его иметь.

“Он не хочет, чтобы я знала, что в этом сундуке, “ прошептала мать, - и он всегда прячет ключ”. Она подошла к какой-то одежде, висевшей на стене, сняла бархатный жилет, заглянула в карман и нашла там ключ.

“ А теперь подойди и посмотри, ” прошептала она, и они осторожно подошли и опустились на колени перед сундуком. Как только мать открыла его, их встретил такой сладкий запах, что Эли захлопала в ладоши еще до того, как что-либо увидела. Сверху был расстелен носовой платок, который мать забрала. “Вот, посмотри”, - прошептала она, доставая тонкий черный шелковый шейный платок, каких не носят мужчины. “Похоже, он предназначался для девочки”, - сказала мать. Эли разложила его у себя на коленях и посмотрела на него, но не сказала ни слова. “Вот еще один”, - сказала мать. Илай не удержался и взял его в руки, и тогда мать настояла на том, чтобы примерить его на ней, хотя Илай отстранился и опустил ее голову. Она не знала, чего бы только не отдала за такой шейный платок, но подумала о чем-то большем. Они снова сложили их, но медленно.

“А теперь посмотри сюда”, - сказала мать, доставая несколько красивых лент. “Все выглядит так, как будто это для девочки”. Эли густо покраснела, но ничего не сказала. “Есть еще кое-что”, - сказала мать, доставая какую-то тонкую чернуюткань для платья. “Осмелюсь сказать, она прекрасна”, - добавила она, рассматривая ее на свет. Руки Эли дрожали, грудь вздымалась, она чувствовала, как кровь приливает к голове, и ей хотелось отвернуться, но она не могла этого сделать.

“Он покупал что-нибудь каждый раз, когда бывал в городе”, - продолжала мать. Эли едва могла больше выносить это; она переводила взгляд с одной вещи в сундуке на другую, а потом снова на ткань, и ее лицо горело. Следующая вещь, которую достала мать, была завернута в бумагу; они развернули ее и обнаружили маленькую пару туфель. Ничего подобного они никогда не видели, и мать удивилась, как их можно сделать. Эли ничего не сказала, но когда она прикоснулась к туфлям, ее пальцы оставили на них теплые следы. “ Мне, кажется, жарко, ” прошептала она. Мать аккуратно сложила все вещи вместе.

“ Тебе не кажется, что он купил их все, одну за другой, для кого-то, кому боялся отдать? ” спросила она, глядя на Илая. “Он хранил их здесь, в этом сундуке, так долго”. Она снова положила их все в сундук, как они были раньше. “Теперь мы посмотрим, что здесь, в отделении”, - сказала она, осторожно открывая крышку, как будто собиралась показать Эли что-то особенно красивое.

Когда Эли посмотрела, она увидела сначала широкую пряжку для пояса, затем два золотых кольца, связанных вместе, и сборник гимнов в бархатном переплете с серебряными застежками; но больше она ничего не увидела, потому что на серебре книги мелкими буквами было выгравировано: “Эли Баардсдаттер Беен”.

Мать хотела, чтобы она посмотрела на что-нибудь другое; ответа она не получала, но видела, как слеза за слезой падают на шелковый шейный платок и растекаются по нему. Она поставила сильджье,4 которое держала в руке, закрыла крышку, повернулась и привлекла Илая к себе. Тогда дочь заплакала у нее на груди, а мать заплакала над ней, и никто из них больше ничего не сказал.

* * * *

Некоторое время спустя Эли гуляла одна в саду, пока мать готовила на кухне что-нибудь вкусненькое на ужин; теперь Арне скоро должен был вернуться домой. Потом она вышла в сад к Илаю, который сидел и чертил палочкой имена на песке. Увидев Маржит, она посыпала их песком, подняла глаза и улыбнулась; но она плакала.

- Не о чем плакать, дитя мое, - сказала Маргит, лаская ее. - Ужин готов, а вот и Арне идет, - добавила она, когда на дороге между кустами появилась черная фигура.

Илай прокралась внутрь, и мать последовала за ней. Стол к ужину был красиво сервирован вяленым мясом, пирожными и кашей со сливками; однако Эли не стал смотреть на это, а отошел в угол, поближе к часам, и сел на стул у стены, вздрагивая при каждом звуке. Мать стояла у стола. Послышались твердые шаги по каменным плитам, затем короткие, легкие шаги в коридоре, дверь тихо отворилась, и вошел Арне.

Первое, что он увидел, был Илай в углу; он оставил дверь в покое и замер. Это привело Эли в еще большее замешательство; она встала, но потом пожалела о том, что сделала, и отвернулась к стене.

- Вы здесь? - спросил Арне, густо покраснев.

Она поднесла руку к лицу, как это делают, когда солнце светит в глаза.

- Как ты сюда попала? - спросил он сделал несколько шагов вперед.

Она снова опустила руку и слегка повернулась к нему, но затем опустила голову и разрыдалась.

“ Почему ты плачешь, Илай? ” спросил он, подходя к ней. Она не ответила, но заплакала еще сильнее.

“ Да благословит тебя Господь, Эли! ” сказал он, обнимая ее. Она склонила голову ему на грудь, и он что-то прошептал ей; она не ответила, но обвила руками его шею.

Они стояли так довольно долго; и не было слышно ни звука, кроме звука падения, которое все еще звучало своим вечным предупреждением, хотя и отдаленным и приглушенным. Затем послышался чей-то плач у стола; Арне поднял глаза: это была мать, но до сих пор он ее не замечал. “Теперь я уверена, что ты не уйдешь от меня, Арне”, - сказала она, подходя к нему по полу; она много плакала, но, по ее словам, это пошло ей на пользу.

* * * *

Позже, поужинав и попрощавшись с матерью, Эли и Арне вместе пошли по дороге к дому священника. Это была одна из тех светлых летних ночей, когда все вокруг, кажется, шепчется и теснится вместе, словно в страхе. Даже тот, кто с детства привык к таким ночам, чувствует на себе их странное влияние и ходит так, словно ожидает, что что-то произойдет: свет есть, но не жизнь. Часто небо окрашивается в кроваво-красный цвет и выглядывает из-за бледных облаков, как наблюдающий глаз. Кажется, что человек слышит шепот повсюду вокруг, но он исходит только из его собственного мозга, который перевозбужден. Человек сжимается, ощущает собственную ничтожность и думает о своем Боге.

Те двое, которые шли сюда, тоже держались поближе друг к другу; они чувствовали,что у них слишком много счастья, и боялись, что его у них могут отнять.

“Я с трудом могу в это поверить”, - сказал Арне.

- Я чувствую почти то же самое, - сказала Эли, мечтательно глядя перед собой.

“И все же это правда, - сказал он, делая ударение на каждом слове. - Теперь я больше не хожу и только думаю; в кои-то веки я что-то сделал”.

Он помолчал несколько мгновений, а затем рассмеялся, но без радости. “Нет, это был не я, - сказал он. - это сделала мама”.

Казалось, он продолжил эту мысль, потому что через некоторое время сказал: “До сего дня я ничего не делал; ни в чем не принимал участия. Я наблюдал... и прислушался.

Он прошел еще немного, а затем тепло сказал: “Благодарение Богу, что я прошел через это; ... теперь людям не придется видеть многих вещей, которые были бы не такими, как им следовало бы ...”Затем, через некоторое время, он добавил: “Но если бы кто-нибудь не помог мне, возможно, я бы навсегда остался один”. Он молчал.

- Как ты думаешь, дорогая, что скажет папа? - спросила Эли, которая была занята своими мыслями.

- Завтра рано утром я отправляюсь в Беэн, — сказал Арне. - Во всяком случае,этоя должен сделать сам, - добавил он, решив, что теперь он будет веселым и храбрым и никогда больше не будет думать о грустном; нет, никогда! “Илай, это ты нашел мою песню в ореховом лесу?” Она рассмеялась. - И мелодия, для которой я ее сочинил, тоже досталась тебе.

“Я выбрала то, что мне подошло”, - сказала она, опустив глаза. Он радостно улыбнулся и склонился к ее лицу.

- А другую песню тыне знал?

“Который?” спросила она, поднимая глаза....

“Илай... ты не должен сердиться на меня... но однажды этой весной ... да, я ничего не мог с собой поделать, я слышал, как ты пела на пасторском холме.

Она покраснела и опустила глаза, но потом рассмеялась. “Значит, в конце концов, тебе оказали по заслугам”, - сказала она.

- Что вы имеете в виду?

“Ну, это было; нет, это была не моя вина; это была твоя мать ... хорошо ... в другой раз....”

- Нет, расскажи мне это сейчас.

Она не хотела; тогда он остановился и воскликнул: “Вы, конечно, не поднимались наверх?” Он был так серьезен, что она испугалась и опустила глаза.

“ Может быть, мама нашла ключ от этого маленького сундучка? - спросил он мягко.

Она заколебалась, подняла глаза и улыбнулась, но, казалось, только для того, чтобы сдержать слезы; тогда он обнял ее за шею и притянул еще ближе к себе. Он дрожал, огни, казалось, мерцали у него перед глазами, голова горела, он склонился над ней, и его губы искали ее губ, но едва могли найти их; он пошатнулся, отдернул руку и отвернулся, боясь взглянуть на нее. Облака приняли такие странные формы; прямо перед ним было одно, похожее на козла с двумя огромными рогами, стоящего на задних лапах; и там был нос старой женщины со спутанными волосами; и там было изображение крупного мужчины, которое было посажено косо, а затем внезапно разорвалось.... Но прямо над горой небо было голубым и ясным; утес стоял мрачный, в то время как озеро тихо лежало под ним, боясь шелохнуться; оно было бледным и туманным, покинутое и солнцем, и луной, но лес спускался к нему, полный любви, как и прежде. Какие-то птицы проснулись и щебеталиво сне; ответы доносились то из одной рощи, то из другой, но никакой опасности поблизости не было, и они снова заснули... вокруг царил покой. Арне чувствовал, как это блаженство окутывает его, как окутывает вечер.

“Ты великий, ты Всемогущий Бог!” - сказал он так, что сам услышал эти слова, и сложил руки, но отошел немного перед Эли, чтобы она этого не увидела.

XVI

ДВОЙНАЯ СВАДЬБА

Это было в конце сбора урожая, и кукурузу везли. День был ясный; ночью и ранним утром прошел дождь, но сейчас воздух был чистым и мягким, как летом. Была суббота, и все же множество лодок направлялось по Бурной воде к церкви; мужчины в белых рубашках с короткими рукавами гребли, в то время как женщины со светлыми платками на головах сидели на корме и носу. Но еще больше лодок направлялось к Беэну, готовясь отплыть оттуда процессией, ибо сегодня Баард Беэн устраивал свадьбу своей дочери Эли и Арне Нильссона Кампена.

Все двери были открыты, люди входили и выходили, дети с кусками торта в руках стояли во дворе, теребя свои новые наряды и отстраненно поглядывая друг на друга; пожилая женщина одиноко сидела и плакала на ступеньках склада: это была Маргит Кампен. Она носила большое серебряное кольцо с несколькими маленькими колечками, прикрепленными к верхней пластинке, и время от времени поглядывала на него: Нильс подарил его ей в день их свадьбы, и с тех пор она ни разу его не надевала.

Организатор банкета и два молодых жениха - сын священника и брат Эли - ходили по комнатам, предлагая прохладительные напитки прибывшим гостям. Наверху, в комнате Эли, находились жена Священника, невеста и Матильда, которая приехала из города только для того, чтобы надеть свое роскошноеплатье и украшения, ибо они обещали это друг другу с детства. Арне был одет в костюм из тонкой ткани, круглый жакет, черную шляпу и воротник, сшитый Эли; он находился в одной из комнат нижнего этажа и стоял у окна, где она написала “Арне”. Она была открыта, и он облокотился на подоконник, глядя поверх спокойной воды на далекую бухту и церковь.

Снаружи, в коридоре, встретились двое, возвращавшихся после выполнения своих дневных обязанностей. Один из них поднялся с прибрежных мостков, где он расставлял церковные лодки; на нем были круглая черная куртка из тонкого сукна и синие фризовые брюки, с которых сошла краска, отчего его руки посинели; белый воротничок хорошо смотрелся на его красивом лице и длинных светлых волосах; его высокий лоб был спокоен, а на губах играла тихая улыбка. Это был Баард. Та, кого он встретил, только что вышла из кухни, одетая, готовая идти в церковь. Она была высокой и прямой и вошла в дверь несколько поспешно, но твердой походкой; когда она встретила Баарда, то остановилась, и ее рот скривился. Это была Биргит, жена. Каждому было что сказать другому, но ни один из них не мог найти для этого слов. Баард был смущен еще больше, чем она; он улыбался все шире и наконец повернулся к лестнице, сказав, начиная подниматься: “Может быть, ты тоже пойдешь”. И она поднялась вслед за ним. Здесь, наверху, не было никого, кроме них самих; но Баард запер за ними дверь, и он долго возился с этим. Когда наконец он обернулся, Биргит стояла и смотрела в окно, возможно, чтобы не смотреть в комнату. Баард достал из нагрудного кармана маленькую серебряную чашечку и бутылочку вина и налил ей немного. Но она ничего не взяла, хотя он сказал ей, что это вино прислал им Священник. Затем он выпил немного сам, но несколько раз предлагал ей, пока пил. Он закупорил бутылку, снова положил ее в карман вместе с чашкой и сел на сундук.

Он несколько раз глубоко вздохнул, опустил глаза и сказал: “Я так счастлив сегодня; и я подумал, что должен поговорить с вами откровенно; прошло много времени с тех пор, как я этого не делал”.

Биргит стояла, опершись одной рукой на подоконник. Баард продолжал: “Сегодня я думал о портном Нильсе; он разлучил нас двоих; я думал, что это не выйдет за рамки нашей свадьбы, но дело зашло дальше. Сегодня его сын, хорошо обученный и красивый, принят в нашу семью, и мы подарили ему нашу единственную дочь. Что теперь, если мы, Биргит, снова сыграем нашу свадьбу, и сделаем это так, чтобы мы никогда больше не могли разлучаться?”

Его голос дрогнул, и он слегка кашлянул. Биргит опустила голову на руку, но ничего не сказала. Баард долго ждал, но ответа не получил, и ему самому больше нечего было сказать. Он поднял глаза и сильно побледнел, потому что она даже не повернула головы. Затем он поднялся.

В тот же момент раздался тихий стук в дверь, и мягкий голос спросил: “Ты уже идешь, мама?” Это был Илай. Биргит подняла голову и, посмотрев в сторону двери, увидела бледное лицо Баарда. “Ты уже идешь, мама?” - спросили еще раз.

“Да, теперь я иду”, - сказала Биргит прерывающимся голосом, протягивая руку Баарду и разражаясь бурным потоком слез.

Они пожали друг другу руки; теперь они оба были измотаны, но держались так крепко, словно искали друг друга двадцать лет. Они все еще были заперты вместе, когда Баард и Биргит направились к двери; а потом, когда свадебный кортеж спустился к камням на берегу,и Арне подал руку Эли, Баард посмотрел на них и, против всякого обычая, взял Биргит за руку и последовал за ними с лучезарной улыбкой.

Но Маргит Кампен шла позади них в одиночестве.

Баард был вне себя от радости в тот день. Пока он разговаривал с гребцами, один из них, сидевший и смотревший на горы позади, сказал, как странно, что даже такой крутой утес может быть обнесен. “Ах, хочет это быть или нет, но так должно быть”, - сказал Баард, оглядывая весь шлейф, пока его взгляд не остановился на новобрачной и его жене.

“Кто мог предсказать это двадцать лет назад?” - спросил он.

1 Халлинг - норвежский национальный танец,

2 В Норвегии определенные публичные объявления делаются перед дверью церкви по воскресеньям после службы.—Переводчики

3 “По всей Норвегии распространена традиция о сверхъестественном существе, обитающем в лесах и горах, по имени Хульдре или Хулла. Она выглядит как красивая женщина и обычно одета в синюю нижнюю юбку и белый колпак; но, к сожалению, у нее длинный хвост, который она с тревогой пытается скрыть, когда находится среди людей. Она любит крупный рогатый скот, особенно пестрый, которого у нее прекрасное и процветающее стадо. Они без рогов. Однажды она была на веселье, где всем хотелось потанцевать с красивой, незнакомой девушкой; но в разгар веселья молодой человек, который только что начал танцевать с ней, случайно обратил внимание на ее хвост. Сразу догадавшись, кого он заполучил в партнерши, он пришел в немалый ужас; но, взяв себя в руки и не желая предавать ее, он просто сказал ей, когда танец закончился: ‘Прекрасная девушка, вы потеряете свою подвязку’. Она мгновенно исчезла, но впоследствии вознаградила молчаливого и внимательного юношу прекрасными подарками и хорошей породой скота. Представления об этом существе не везде одинаковы, но в разных частях Норвегии они значительно различаются. В некоторых местах ее описывают как красивую самку, если смотреть спереди, но сзади она впалая или еще голубая; в то время как в других она известна под именем Скогмерте и, как говорят, голубая, но одета в зеленую нижнюю юбку, и, вероятно, соответствует шведской Skogsnyfoor. Говорят, что ее песня — звук, который часто слышат в горах, — гулкая и заунывная, отличаясь этим от музыки подземных существ, которую слухачи описывают как веселую и завораживающую. Но ее не везде считают лесной нимфой-одиночкой. Также упоминаются халдремены и халдрефолки, которые живут вместе в горах и почти идентичны подземному народу. В Хардангере народ хульдре всегда одет в зеленое, но их скот синего цвета, и его можно забрать, когда взрослый человек наденет на него пояс. Они дают много молока. Халдры захватывают заброшенные пастбища в горах и приглашают людей в свои холмы, где звучит восхитительная музыка”. - Северная мифология Торпа.

4 Сильгье, своеобразная брошь, которую носят в Норвегии.—Переводчики.

OceanofPDF.com

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА И ЦЕРКОВНЫЙ ДВОР

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

ГЛАВА I

Кнуд Аакре принадлежал к старинной приходской семье, которая всегда славилась своим умом и преданностью общественному благу. Его отец дослужился до священника, но рано умер, и поскольку вдова происходила из крестьянского рода, дети воспитывались как крестьяне. Таким образом, Кнуд получил только то образование, которое давали государственные школы его времени; но библиотека его отца рано привила ему любовь к знаниям. Этому еще больше способствовал его друг Хенрик Вергеланд, который часто навещал его, присылал книги, семена и много ценных советов. Следуя некоторым из последних, Кнуд Эрли основал клуб, который поначалу преследовал совсем иную цель, например: “дать членам попрактиковаться в дебатах и изучить конституцию”, но который позже был преобразован в практическое сельскохозяйственное общество для всего бейливика. По совету Вергеланда он также основал приходскую библиотеку, передав книги своего отца в качестве первого пожертвования. Предложение из того же квартала побудило его открыть воскресную школу в своем саду для тех, кто, возможно, пожелает изучать письмо, арифметику и историю. Все это привлекло к нему внимание, так что он был избран членом приходского попечительского совета, председателем которого вскоре стал. В этом качестве он проявлял глубокий интерес к школам, которые привел в удивительно хорошее состояние.

Кнуд Аакре был невысоким человеком, быстрым в движениях, с маленькими беспокойными глазками и очень растрепанными волосами. У него были большие губы, которые постоянно двигались, и ряд великолепных зубов, которые, казалось, всегда ими работали, потому что они блестели, когда он выговаривал слова, четкие и разборчивые, потрескивающие, как искры от большого костра.

Главным среди многих, кому он помог получить образование, был его сосед Ларс Хегстад. Ларс был ненамного моложе Кнуда, но развивался медленнее. Кнуду нравилось говорить о том, что он читал и думал, и он нашел в Ларсе, который вел себя тихо и серьезно, хорошего слушателя, который постепенно превратился в человека с отличными суждениями. Отношения между ними вскоре стали такими, что Кнуд никогда не был готов предпринять какой-либо важный шаг, не посоветовавшись предварительно с Ларсом Хегстад, и, таким образом, рассматриваемый вопрос, вероятно, получил бы какое-то практическое значение. Так Кнуд втянул своего соседа в наблюдательный совет, а постепенно и во все, в чем он сам принимал участие. Они всегда ездили вместе на заседания правления, где Ларс никогда не выступал, но по дороге туда и обратно Кнуд узнавал его мнение. На этих двоих смотрели как на неразлучных людей.

В один прекрасный осенний день наблюдательный совет собрался, чтобы рассмотреть, среди прочего, предложение судебного пристава продать приходской хлебный склад и на вырученные средства основать небольшую сберегательную кассу. Кнуд Аакре, председатель правления, несомненно, одобрил бы эту меру, если бы полагался на свое непредвзятое суждение. Но он был настроен предвзято, отчасти потому, что предложение исходило от судебного пристава, которого Вергеланд не любил и который, следовательно, тоже не был любимцем Кнуда, а отчасти потому, что зерновой склад был построен его влиятельным дедом по отцовской линии и подарен им приходу. Действительно, Кнуд был скорее склонен рассматривать это предложение как личное оскорбление, поэтому он никому об этом не говорил, даже Ларсу, а последний никогда не затрагивал тему, которая не была бы впервые поднята кем-то другим.

Как председатель Кнуд Аакре зачитал предложение, не добавив никаких комментариев; но, по своему обыкновению, его глаза искали Ларса, который обычно сидел или стоял немного в стороне, зажав в зубах соломинку - у него всегда была соломинка, когда он принимал участие в разговоре; он либо использовал ее как зубочистку, либо оставлял свободно висеть в уголке рта, вращая ее быстрее или медленнее, в зависимости от настроения, в котором он находился. К своему удивлению, Кнуд увидел, что соломинка движется очень быстро.

- Ты думаешь, нам следует согласиться на это? - быстро спросил он.

Ларс сухо ответил:—

- Да, хочу.

Все члены правления, чувствуя, что Кнуд придерживается совершенно иного мнения, удивленно посмотрели на Ларса, но последний больше ничего не сказал, и его больше никто не расспрашивал. Кнуд перешел к другому вопросу, как будто ничего не произошло. Только после окончания собрания он вернулся к этой теме, а затем спросил с видимым безразличием, не следует ли отправить предложение обратно судебному исполнителю для дальнейшего рассмотрения, поскольку оно, безусловно, не соответствует мнению людей, поскольку приход высоко ценит зерновой журнал. Никто не ответил. Кнуд спросил, должен ли он занести резолюцию в реестр, эта мера не показалась ему разумной.

“Против одного голоса”, - добавил Ларс.

- Против двоих! - тут же воскликнул другой.

“Против трех” прозвучало от третьей; и прежде чем председатель успел осознать, что происходит, большинство проголосовало за предложение.

Кнуд был так удивлен, что забыл возразить. Он записал процесс и тихим голосом зачитал: “Мера рекомендована, рассмотрение отложено”.

Его лицо было огненно-красным, когда он встал и отложил протокол; но он решил еще раз поднять этот вопрос на собрании представителей. Выйдя во двор, он запряг свою лошадь в повозку, и Ларс подошел и занял место рядом с ним. По дороге домой они обсуждали разные темы, но не ту, которая была им близка по сердцу.

* * * *

На следующий день жена Кнуда разыскала жену Ларса, чтобы узнать, было ли что-то не так между этими двумя мужчинами, потому что Кнуд так странно вел себя, когда вернулся домой. Недалеко от зданий гард она встретила жену Ларса, которая направлялась задать тот же вопрос, потому что ее муж тоже был не в духе накануне. Жена Ларса была тихим, застенчивым человеком, несколько запуганным не резкими словами, а молчанием, потому что Ларс никогда не заговаривал с ней, если только она не делала что-то не так или он не боялся, что она может поступить неправильно. Жена Кнуда Аакре, напротив, больше разговаривала со своим мужем, и особенно о совете директоров, поскольку в последнее время это отвлекало его мысли, работу и привязанность к ней и детям. Она ревновала к нему, как женщина; по ночам она плакала из-за доски, а днем ссорилась из-за этого с мужем. Но именно по этой причине она ничего не могла сказать об этом сейчас, когда в кои-то веки он вернулся домой несчастным; потому что она сразу же стала еще несчастнее, чем он, и всю свою жизнь не могла успокоиться, пока не выяснит, в чем дело. Следовательно, когда жена Ларса не смогла предоставить ей желаемую информацию, ей пришлось отправиться за ней в приход. Здесь она получила его и, конечно, сразу же разделила мнение своего мужа; она находила Ларса непонятным, если не сказать злым. Однако, когда она позволила мужу понять это, то почувствовала, что между ним и Ларсом пока нет разрыва; что, напротив, он тепло прижался к нему.

Представители встретились. Утром Ларс Хегстад поехал в Аакре; Кнуд вышел из дома и сел рядом с ним. Они обменялись обычными приветствиями, по дороге говорили, возможно, несколько меньше, чем обычно, и не о предложении. Присутствовали все члены правления; некоторые тоже пробрались в качестве зрителей, что Кнуду не понравилось, так как это свидетельствовало о том, что в городе поднялся ажиотаж по этому поводу. Ларс вооружился соломой и стоял у печки, греясь, потому что осень начинала быть холодной. Председатель зачитал предложение в сдержанной, осторожной манере, заметив, когда закончил, что следует помнить, что оно исходило от судебного пристава, который не был склонен быть очень удачным в своих предложениях. Было хорошо известно, что здание было подарком, а с подарками не принято расставаться, тем более когда в этом нет необходимости.

Ларс, который никогда раньше не выступал на собраниях, теперь, ко всеобщему удивлению, взял слово. Его голос дрожал, но было ли это сделано из уважения к Кнуду или из опасения, что его собственное дело может быть проиграно, остается невысказанным. Но его аргументы были хороши и ясны, полны логики и уверенности, которые раньше едва ли звучали на этих встречах. И когда он обошел все вокруг, то добавил в заключение: —

“Какое это имеет значение, если предложение действительно исходит от судебного пристава? Это затрагивает вопрос так же мало, как и то, кто возвел здание или каким образом оно перешло в общественное владение ”.

Кнуд Аакре сильно покраснел (он легко краснел) и беспокойно переминался с ноги на ногу, как это было у него обычно, когда он был нетерпелив, но, тем не менее, он старался быть осмотрительным и говорить тихим голосом. В стране достаточно сберегательных касс, подумал он, и совсем рядом, он мог бы даже сказать, слишком близко. Но если, в конце концов, было сочтено целесообразным иметь его, то наверняка существовали и другие способы достичь его, кроме тех, что ведут через дары мертвых и любовь живых. Его голос был немного нетвердым, когда он произносил это, но быстро пришел в себя, когда он продолжил рассказывать о зерновом журнале как таковом и показывать, в чем заключались его преимущества.

Ларс подробно ответил ему по последнему пункту, а затем добавил: —

“Однако то одно, то другое заставляет меня сомневаться, управляется ли этот приход во благоживых или мертвых; более того, любовь и ненависть одной семьи управляют здесь делами или благо всего”.

Кнуд быстро ответил:—

“Я не знаю, получил ли тот, кто только что говорил, наименьшую пользу от этой семьи — как от умерших, так и от того, кто сейчас жив”.

Первый выстрел был направлен против того факта, что могущественный дед Кнуда сохранил сад для дедушки Ларса по отцовской линии, когда последний, со своей стороны, отсутствовал во время небольшой экскурсии в тюрьму.

Солома, которая долгое время находилась в оживленном движении, внезапно замерла.

“Это не в моих правилах - повсюду говорить о себе и своей семье”, - сказал Ларс, затем снова со спокойным превосходством перешел к обсуждаемой теме, кратко проанализировав все пункты с одной определенной целью. Кнуду пришлось признаться себе, что он никогда не рассматривал этот вопрос с такой широкой точки зрения; невольно он поднял глаза и посмотрел на Ларса, который стоял перед ним, высокий, крепко сложенный, с четкими чертами лица и глубокими глазами. Губы были плотно сжаты, соломинка все еще играла в уголке его ртаh; все окружающие линии свидетельствовали о энергичности. Он держал руки за спиной и стоял очень прямо, в то время как его голос был таким глубоким и гулким, словно исходил из глубин земли. Впервые в своей жизни Кнуд увидел его таким, какой он есть, и в глубине души испугался его, потому что этот человек, должно быть, всегда был его начальником. Он взял все, что знал и мог передать сам Кнуд; он отверг плевелы и сохранил то, что произвело этот сильный, скрытый рост.

Кнуд воспитал и любил его, но теперь он превратился в гиганта, который глубоко, ужасно ненавидел Кнуда. Кнуд не мог объяснить себе почему, но, глядя на Ларса, он инстинктивно почувствовал, что это так, и, поглощенный этой мыслью, он встрепенулся, воскликнув: —

“ Но, Ларс! Ларс! что, во имя всего Святого, с тобой происходит? Им овладело волнение— ”ты, кого я имею, ты, у кого есть” —

Не в силах вымолвить больше ни слова, он сел; но в попытке овладеть эмоциями, которые, по его мнению, Ларс недостоин видеть, он с силой ударил кулаком по столу, в то время как его глаза сверкнули из-под жестких, растрепанных волос, которые всегда свисали на них. Ларс сделал вид, что его никто не прерывал, и, повернувшись к остальным, спросил, будет ли это решающим ударом; поскольку, если так, то нет необходимости в дальнейших замечаниях.

Такого спокойствия Кнуд вынести не мог.

“Кто это пришел к нам? ” воскликнул он. “Мы, которые до сегодняшнего дня руководствовались только любовью и рвением, теперь настроены друг против друга, как будто подстрекаемые каким-то злым духом”, — и он бросил пламенный взгляд на Ларса, который ответил: "

“ Должно быть, ты сам привносишь этот дух, Кнуд; ибо я строго придерживался рассматриваемого нами вопроса. Но ты никогда не сможешь увидеть преимущества того, чего не хочешь сам; теперь мы узнаем, что становится с любовью и рвением, когда однажды этот вопрос будет решен так, как мы хотим ”.

“Значит, я плохо служил интересам прихода?”

Ответа не последовало. Кнуда это огорчило, и он продолжил: —

“Я действительно убеждал себя, что совершил разные вещи — разные вещи, которые принесли пользу приходу; но, возможно, я обманывал себя”.

Его сновазахлестнули чувства, потому что он был вспыльчивой натурой, всегда переменчивой в своих настроениях, и разрыв с Ларсом причинил ему такую глубокую боль, что он едва мог контролировать себя. Ларс ответил: "

“Да, я знаю, что вы ставите себе в заслугу все, что здесь делается, и, если судить по количеству выступлений на этих собраниях, вы, безусловно, добились большего”.

“ Вот как это делается? ” крикнул Кнуд, пристально глядя на Ларса. - Это ты заслуживаешь всей этой чести?

“Поскольку мы должны, наконец, поговорить о себе, - сказал Ларс, - я волен признать, что каждый вопрос был тщательно обдуман нами обоими, прежде чем быть представленным здесь”.

Тут к маленькому Кнуду Аакре вернулась его готовая речь:—

“Примите эту честь, во имя Бога; я вполне в состоянии жить без нее; есть другие вещи, которые труднее потерять!”

Ларс невольно отвел взгляд, но сказал, приводя соломинку в очень быстрое движение: —

“Если бы я хотел выразить свое мнение, я бы сказал, что здесь не так уж много заслуг. Без сомнения, священник и школьные учителя довольны тем, что было сделано; но, конечно, простые люди говорят, что до настоящего времениналоги этого прихода становились все тяжелее и тяжелее”.

Тут в толпе поднялся ропот, и люди стали очень беспокойными. Ларс продолжил: —

“Наконец, сегодня на наше рассмотрение вынесен вопрос, который мог бы немного компенсировать приходу все, что он выплатил; возможно, именно по этой причине он сталкивается с таким противодействием. Это вопрос, который касается прихода; это для всеобщего блага; наш долг - защитить его от превращения в простое семейное дело”.

Люди обменивались взглядами и говорили вполголоса; один из них заметил, вставая, чтобы сходить за своим обедом, что это были самые правдивые слова, которые он слышал на этих собраниях за многие годы. Теперь все встали со своих мест, разговор стал общим, и Кнуд Аакре, который один остался сидеть, почувствовал, что все потеряно, страшно потеряно, и больше не предпринимал никаких усилий, чтобы спасти это. Правда заключалась в том, что он обладал чем-то вроде темперамента, присущего французам: он был очень хорош в первой, второй или даже третьей атаке, но плохо умел защищаться, поскольку чувствительность подавляла его мысли.

Он был не в состоянии понять этого и больше не мог сидеть спокойно, поэтому, уступив свое место viпредседателю совета директоров, он ушел. Остальные не смогли удержаться от улыбки.

Он пришел на встречу в компании Ларса, но домой отправился один, хотя путь был долгим. Был холодный осенний день, лес был неровным и голым, луг серо-желтым, на обочинах дороги кое-где начал оставаться иней. Разочарование - ужасный спутник. Кнуд шел и чувствовал себя таким маленьким, таким опустошенным; но Ларс появлялся повсюду перед ним, возвышаясь до неба в вечерних сумерках, как великан. Ему было досадно думать, что он сам виноват в том, что это была решающая битва; он слишком много поставил на одну-единственную маленькую проблему. Но удивление, боль, гнев овладели им; они все еще горели, покалывали, стонали и бушевали внутри него. Он услышал грохот колес телеги позади себя; это Ларс проехал мимо него на своем великолепном коне быстрой рысью, заставляя твердую дорогу звучать, как далекий гром. Кнуд наблюдал за широкоплечей фигурой, которая прямо сидела в повозке, в то время как лошадь, рвущаяся домой, помчалась вперед без каких-либо усилий со стороны Ларса, который просто отпустил поводья. Это была всего лишь картина силы этого человека: он двигался вперед, к цели! Кнуд почувствовал, что его выбросили из повозки и он, шатаясь, идет дальше в одиночестве по холодному осеннему воздуху.

В своем доме в Акре Кнуда ждала жена. Она знала, что битва неизбежна; она никогда в жизни не доверяла Ларсу, а теперь положительно боялась его. То, что они с мужем уехали вместе, не принесло ей утешения; ее не утешило бы, если бы они вернулись тем же путем. Но стемнело, а они не пришли. Она постояла в дверях, глядя на дорогу перед домом; спустилась с холма и вернулась обратно, но повозки так и не появилось.

Наконец она слышит грохот на твердой дороге, ее сердце учащенно бьется, когда колеса вращаются, она приникает к окну, вглядываясь в ночь; тележка приближается; в ней только один человек; она узнает Ларса, который видит и узнает ее, но проезжает мимо, не останавливаясь. Теперь она встревожилась окончательно. Ее конечности подкосились, она, пошатываясь, вошла и опустилась на скамью у окна. Дети с тревогой столпились вокруг нее, самый младший спросил о папе; она никогда не говорила с ними, кроме как о нем. У него был такой благородный нрав, и именно это заставило ее полюбить его; но теперь его сердце было не с семьей, оно было поглощено всевозможными делами, которые приносили ему только несчастье, и, следовательно, все они были несчастны.

Если бы только с ним не случилось несчастья! Кнуд был таким вспыльчивым. Почему Ларс вернулся домой один? Почему он не остановился? Должна ли она бежать за ним или вниз по дороге за своим мужем? Она была в агонии, и дети столпились вокруг нее, спрашивая, в чем дело. Но этого она им не сказала, поэтому, встав, сказала, что они должны поужинать одни, затем все приготовила и помогла им. Все это время она продолжала поглядывать на дорогу. Он не пришел. Она раздела детей и уложила их спать, и младший повторил вечернюю молитву, пока она склонилась над ним. Сама она молилась с таким рвением, произнося слова, которые младенческие уста так успокаивающе произносили, что не обратила внимания на шаги снаружи.

Кнуд стоял на пороге, глядя на свою маленькую компанию, молящуюся. Мать выпрямилась; все дети закричали: “Папа!” - но он тут же сел и тихо сказал:

- О, пусть он скажет это еще раз!

Мать снова повернулась к кровати, чтобы он тем временем не видел ее лица, потому что это показалось бы вмешательством в его горе до того, как он почувствует необходимость раскрыть его. Малышка сложила ручки на груди, все остальные сделали то же самое, и она повторила: —

“Я, маленький чилд, молюсь Небесам

Чтобы мои грехи были прощены,

Со временем я стану больше и мудрее,

И мои отец и мать познают радость,

Если бы только Ты, дорогой, дражайший Господь,

Помоги мне сдержать Твое драгоценное слово!

А теперь на милостивое попечение нашего Небесного Отца

Наши души позволяют нам доверять, пока мы спим”.

Какой покой теперь воцарился в комнате! Не прошло и минуты, как все дети уснули, как в объятиях Господа; но мать тихонько отошла и поставила ужин перед отцом, который, однако, не мог есть. Но после того, как он лег спать, он сказал:

“Отныне я буду дома”.

А его жена лежала рядом с ним, дрожа от радости, которую не смела выдать; и она благодарила Бога за все, что произошло, за то, что, каким бы оно ни было, оно привело к добру!

ГЛАВА II.

В течение года Ларс стал председателем приходского наблюдательного совета, президентом сберегательного банка и ведущим уполномоченным в суде примирения; короче говоря, он занимал все должности, на которые было возможно его избрание. В наблюдательном совете amt (округа) первый год он хранил молчание, но на второй год своим выступлением произвел такое же впечатление, как и в приходском совете; ибо и здесь, выступив против того, кто ранее был руководящей силой, он одержал победу над всеми рядовыми и с тех пор сам был лидером. Отсюда его путь привел его в стортинг (парламент), где его слава предшествовала ему и где, следовательно, не было недостатка в испытаниях. Но здесь, несмотря на постоянство и непреклонность, он всегда оставался замкнутым. Он не стремился к власти, за исключением тех случаев, когда его хорошо знали, и не хотел подвергать опасности свое лидерство дома возможным поражением за границей.

Потому что дома у него была приятная жизнь. Когда по воскресеньям он стоял у церковной стены, а прихожане медленно проходили мимо, приветствуя его и украдкой бросая на него косые взгляды, и один за другим останавливались, чтобы перекинуться с ним несколькими словами, — тогда действительно можно было сказать, что он управлял всем приходом с помощью соломинки, потому что она, конечно же, висела в уголке его рта.

Он заслужил свои почести. Дорогу, ведущую к церкви, открыл он; новую церковь, рядом с которой они стояли, построил он; это и многое другое было плодом деятельности сберегательной кассы, которую он основали которой теперь управлял сам. Ибо его ресурсы в дальнейшем приносили плоды, и приход постоянно служил примером для всех остальных в самоуправлении и хорошем порядке.

Кнуд Аакре полностью отошел от дел, хотя поначалу присутствовал на нескольких заседаниях правления, потому что пообещал себе, что будет продолжать предлагать свои услуги, даже если это не совсем тешит его самолюбие. В первом сделанном им предложении он был настолько озадачен Ларсом, который настаивал на том, чтобы оно было представлено во всех деталях, что, несколько обиженный, сказал: “Когда Колумб открыл Америку, он не разделял ее на приходы и благочиния; это пришло постепенно”; после чего Ларс в своем ответе сравнил открытие Америки с предложением Кнуда — так получилось, что там говорилось о стабильных улучшениях, — и впоследствии Кнуд был известен в совете директоров только под именем “Открытие Америки”. Кнуд решил, что, поскольку он перестал быть полезным, исчезли и его обязанности по работе, и отказался соглашаться на дальнейшие переизбрания.

Но он продолжал быть трудолюбивым; и для того, чтобы у него по-прежнему было поле для применения, он расширил свою воскресную школу и с помощьюнебольших пожертвований прихожан привел ее в соответствие с миссионерским делом, центром и лидером которого он вскоре стал в своем собственном и близлежащих округах. В этой связи Ларс Хегстад заметил, что если когда-нибудь Кнуд возьмется собирать деньги на какие-либо цели, он должен заранее знать, что это будет сделано для того, чтобы творить добро за тысячи миль от дома.

Следует заметить, что между ними больше не было раздоров. Конечно, они больше не общались друг с другом, но при встрече кланялись и разговаривали. Кнуд всегда испытывал легкую боль при одной мысли о Ларсе, но старался подавить ее и убедить себя, что иначе и быть не могло. Много лет спустя на большой свадебной вечеринке, на которой присутствовали оба и оба были в хорошем настроении, Кнуд взобрался на стул и провозгласил тост за председателя приходского совета и первого представителя, которого их amt направила в стортинг! Он говорил до тех пор, пока не был глубоко тронут, и, как обычно, выражался чрезвычайно красиво. Все считали, что это было сделано с честью, и Ларс подошел к нему, и его взгляд был неуверенным, когда он сказал, что многим из того, что он знал и чем был обязан ему.

На следующих выборах внаблюдательный совет Кнуд снова был назначен председателем!

Но если бы Ларс Хегстад предвидел то, что сейчас последует, он, конечно, не использовал бы для этого свое влияние. “Каждое событие случается в свое время”, - гласит старая пословица, и как раз в тот момент, когда Кнуд Акре снова вошел в правление, лучшим людям прихода грозило разорение в результате спекулятивного ажиотажа, который бушевал уже давно, но который теперь впервые начал требовать своих жертв. Говорили, что Ларс Хегстад был причиной этой великой катастрофы, потому что он научил приход спекулировать. Эта копеечная лихорадка зародилась в приходском наблюдательном совете, поскольку сам совет был величайшим спекулянтом из всех. Каждый, вплоть до работящего двадцатилетнего юноши, желал в своих сделках заработать десять долларов с одного; за крайней скупостью в попытках накопить последовала чрезмерная расточительность, а поскольку все умы были устремлены только к деньгам, в то же время развился дух подозрительности, нетерпимости, придирок, что привело к судебным искам и ненависти. Было сказано, что это также произошло благодаря примеру правления, поскольку одним из первых действий Ларса на посту председателя было подать в суд на почтенного старого священника за то, что он носил сомнительные титулы. Священник проиграл, но и янемедленно подал в отставку. В то время кто-то хвалил, кто-то осуждал этот иск; но он показал плохой пример. Теперь наступили последствия правления Ларса в виде потери каждым человеком имущества в приходе, в результате чего общественное мнение претерпело резкие изменения! У соперника тоже вскоре нашелся лидер, потому что Кнуд Аакре вошел в состав правления, представленный туда самим Ларсом!

Борьба началась немедленно. Все те юноши, которым Кнуд в свое время давал наставления, теперь выросли и были самыми просвещенными людьми в приходе, прекрасно разбиравшимися во всех его сделках и общественных делах. Именно с этими людьми Ларсу теперь приходилось бороться, и они затаили на него обиду с самого детства. Когда однажды вечером после одного из таких бурных разбирательств он стоял на ступеньках перед своим домом, оглядывая приход, он услышал звук, похожий на отдаленный раскат грома, доносящийся до него из больших садов, которые сейчас были охвачены бурей. Он знал, что в тот день, когда они разорятся, сберегательный банк и он сам будут свергнуты, и все его долгие усилия увенчаются проклятиями, посыпавшимися на его голову.

В эти дни конфликтов и отчаяния группа железнодорожных комиссаров, которые должны были изучить маршрут строительства новой дороги, однажды вечером появилась в Хегстаде, первом саду при въезде в приход. В ходе вечернего разговора Ларс узнал, что возник вопрос о том, должна ли дорога проходить через эту долину или через другую, параллельную ей.

Подобно вспышке молнии в его голове промелькнула мысль, что если бы ему удалось заложить его здесь, все имущество поднялось бы в цене, и не только он сам был бы спасен, но и его слава передалась бы последнему потомству! В ту ночь он не мог уснуть, потому что его глаза были ослеплены ярким светом, а иногда он даже слышал шум машин. На следующий день он сам отправился с комиссарами, пока они осматривали местность; его лошадь доставила их, и они вернулись в свой сад. На следующий день они проехали через другую долину; он все еще был с ними и снова отвез их к себе домой. В Хегстаде они застали блестящую иллюминацию; первые лица прихода были приглашены присутствовать на великолепной вечеринке, устроенной в честь членов комиссии; она продолжалась до утра. Но безрезультатно, поскольку чем ближе они подходили к окончательному решению проблемы, тем очевиднее становилось, что дорога не могла пройти черезэту местность без неоправданных затрат. Вход в долину лежал через узкое ущелье, и как раз там, где оно впадало в приход, разлившаяся река тоже впадала в него, так что железной дороге пришлось бы либо делать тот же изгиб вдоль горы, что и шоссе сейчас, таким образом, проходя на неоправданно большой высоте и дважды пересекая реку, либо ей пришлось бы идти прямо вперед и, таким образом, проходить через старый, ныне неиспользуемый церковный двор. Церковь совсем недавно снесли, и прошло совсем немного времени с тех пор, как там состоялось последнее погребение.

Если бы это зависело только от кусочка старого церковного двора, подумал Ларс, пришло ли это великое благословение в приход или нет, тогда он должен использовать свое имя и свою энергию для устранения этого препятствия! Он сразу же отправился с визитом к священнику и декану, а затем в епархиальный совет; он разговаривал и вел переговоры, поскольку был вооружен всеми возможными фактами, касающимися огромного преимущества железной дороги, с одной стороны, и настроений прихода - с другой, и фактически преуспел в победе всех сторон. Ему было обещано, что при переносе части тел на новое кладбище возражения можно будет считать устраненными, и будет получено королевское разрешение на то, чтобы кладбище было перенесено на линию железной дороги. Ему сказали, что теперь ему ничего не нужно, кроме как поставить этот вопрос на плаву в наблюдательном совете.

Приход пришел в такое же возбуждение, как и он сам: дух спекуляции, который в течение многих лет был единственным, царившим в приходе, теперь стал безумно ликующим. Не было сказано и не подумано ни о чем, кроме путешествия Ларса и его возможных результатов. Когда он вернулся с самыми великолепными обещаниями, они превозносили его; в его честь пели песни; действительно, если бы в то время крупнейшие сады разрушались один за другим, никто бы не обратил на это ни малейшего внимания: увлечение спекуляциями уступило место увлечению железными дорогами.

Собрался наблюдательный совет: на утверждение было представлено уважительное прошение о том, чтобы старый погост можно было использовать в качестве трассы железной дороги. Это было принято единогласно; упоминалось даже о том, чтобы выразить Ларсу благодарность и подарить кофейник в виде паровоза. Но в конце концов было решено, что лучше подождать, пока весь план не будет приведен в исполнение. Петиция вернулась из епархиального совета с требованием предоставить список всех органов, которые должны быть удалены. Священник составил такой список, но вместо того, чтобы отправить его напрямую, у него былисвои причины для отправки его через приходской совет. Один из членов отнес его на следующее собрание. Здесь Ларсу, как председателю, выпало вскрыть конверт и прочитать список.

Так получилось, что первым извлеченным из-под земли телом было тело собственного дедушки Ларса! Легкая дрожь пробежала по собравшимся! Ларс сам был поражен, но, тем не менее, продолжал читать. Затем, кроме того, случилось так, что второе тело принадлежало деду Кнуда Аакре, поскольку эти двое мужчин умерли с разницей в короткое время друг от друга. Кнуд Аакре вскочил со своего места; Ларс остановился; все в ужасе подняли головы, потому что старый Кнуд Аакре был благодетелем прихода и его самым любимым человеком с незапамятных времен. Наступила мертвая тишина, которая длилась несколько минут. Наконец Ларс откашлялся и продолжил чтение. Но чем дальше он продвигался, тем хуже становилось дело, ибо чем ближе они подходили к своему собственному времени, тем дороже были мертвые. Когда он закончил, Кнуд Аакре тихо спросил, согласны ли остальные с ним в том, что воздух вокруг них наполнен духами. В комнате только начинало темнеть, и хотя они были зрелыми мужчинами и сидели рядом, они не могли удержаться отчувства тревоги. Ларс достал из кармана пачку спичек и чиркнул зажигалкой, сухо заметив, что это не больше, чем они знали заранее.

“Да, это так, - сказал Кнуд, расхаживая по комнате. - Это больше, чем я знал раньше. Теперь я начинаю думать, что даже железные дороги можно купить слишком дорого”.

От этих слов по залу пробежала дрожь, и, заметив, что им лучше еще раз обдумать этот вопрос, Кнуд внес соответствующее предложение.

“В царившем ажиотаже, - сказал он, - польза, которую, вероятно, можно было бы извлечь из дороги, была переоценена. Даже если бы железная дорога не проходила через этот приход, на обоих концах долины должны были бы быть станции; правда, добираться до них всегда было бы немного хлопотнее, чем до станции прямо посреди нас; но трудность была бы не настолько велика, чтобы из-за нее было необходимо нарушать покой умерших ”.

Кнуд был одним из тех, кто, когда его мысли были в быстром движении, мог привести самые убедительные аргументы; мгновение назад то, что он сейчас сказал, не приходило ему в голову, тем не менее это поразило всех. Ларс почувствовал опасность положения Хии, придя к выводу, что лучше быть осторожным, очевидно, согласился с предложением Кнуда пересмотреть свое решение. "Вначале такие эмоции всегда усиливаются", - подумал он; разумнее всего с ними повременить.

Но он просчитался. Все возрастающими волнами страх прикоснуться к мертвым членам своих семей захлестывал жителей прихода; то, о чем никто из них не задумывался, пока этот вопрос существовал лишь абстрактно, теперь стало серьезным вопросом, когда они осознали это сами. Женщины были особенно взволнованы, и в день следующего заседания дорога возле здания суда была забита людьми. Был теплый летний день, окна были закрыты, и снаружи дома было столько же людей, сколько и внутри. Все чувствовали, что вот-вот разразится великая битва.

Подъехал Ларс на своем красивом коне, и все его приветствовали; он спокойно и уверенно оглядывался по сторонам, казалось, ничему не удивляясь. Он сел у окна, нащупал соломинку, и на его проницательном лице заиграло подобие улыбки, когда он увидел, что Кнуд Аакре поднялся на ноги, чтобы выступить от имени всех умерших на старом церковном кладбище Хегстада.

Но Кнуд Аакре начал не с церковного двора. Он начал сточного изложения того, насколько сильно во всей этой суматохе была переоценена прибыль, которую, вероятно, можно было бы получить от прохождения железной дороги через приход. У него были положительные доказательства для каждого сделанного им заявления, поскольку он вычислил расстояние каждого гарда от ближайшей станции и, наконец, спросил:

“Почему было так много шума вокруг этой железной дороги, если не в интересах прихода?”

Это он мог легко объяснить им. Были те, кто вызвал столь сильное возмущение, что потребовалось еще большее, чтобы скрыть его. Более того, были те, кто в первой же вспышке возбуждения мог продать свои гарды и пожитки незнакомым людям, которые были достаточно глупы, чтобы их купить. Это была постыдная спекуляция, пропаганде которой должны были способствовать не только живые, но и мертвые!

Эффект от его обращения был очень значительным. Но Ларс раз и навсегда решил сохранять самообладание, пусть будет что будет. Поэтому он с улыбкой ответил, что у него сложилось впечатление, что Кнуд сам стремился к железной дороге, и, конечно, никто не обвинил бы его в том, что он что-либо знает о спекуляциях. (Тут последовал легкий смешок.) Кнуд не выказывал ни малейших возражений против вывоза тел простых людей ради железной дороги; но когда речь зашла о теле его собственного деда, это внезапно сказалось на благосостоянии всей общины! Он больше ничего не сказал, но со слабой улыбкой посмотрел на Кнуда, как и несколько других. Тем временем Кнуд Аакре удивил и его, и их, ответив: —

“Я признаюсь в этом; я не понимал этого до тех пор, пока это не затронуло мои собственные семейные чувства; возможно, это может быть позором, но было бы гораздо большим позором не осознать этого в конце концов — как в случае с Ларсом! Никогда, - заключил он, - эта насмешка не могла быть более неуместной, ибо для людей с обычной порядочностью все это абсолютно отвратительно”.

“Это чувство возникло совсем недавно, ” ответил Ларс. - Поэтому мы можем надеяться, что оно скоро снова пройдет. Может быть, немного поможет делу мысль о том, что скажут священник, настоятель, епархиальный совет, инженеры и правительство, если мы сначала единогласно приведем мяч в движение, а потом придем и будем умолять остановить это? Если мы сначала ликуем и поем песни, а потом рыдаем и произносим надгробные речи? Если они не скажут, что мы в этом приходе сошли с ума, они, во всяком случае, должны сказать, что в последнее время мы вели себя довольно странно”.

“Да, видит бог, они вполне могут так думать!” - ответил Кнуд. “В последнее время мы действительно вели себя очень странно, и нам давно пора исправиться. Ситуация приняла серьезный оборот, когда каждый из нас может раскопать своего собственного дедушку, чтобы освободить место для железной дороги; когда мы можем потревожить место упокоения мертвых, чтобы легче было нести наше собственное бремя. Ибо разве это копание на нашем церковном дворе с целью заставить его приносить нам пищу не одно и то же? То, что похоронено там во имя Иисуса, мы берем во имя Молоха — это немногим лучше, чем есть кости наших предков”.

- Таков ход природы, - сухо сказал Ларс.

- Да, о растениях и животных.

“А разве мы не животные?”

“Мы, но также и дети Бога живого, которые похоронили наших умерших с верой в Него: именно Он воскресит их, а не мы”.

“ О, вы говорите праздно! Разве мы не обязаны в любом случае разрыть могилы, когда придет их очередь? Какой вред в том, что это произошло на несколько лет раньше?”

“ Я тебе расскажу. То, что было рождено ими, все еще дышит жизнью; то, что они создали, все еще остается; то, что они любили, чему учили и за что страдали, живет вокруг нас и внутри нас; и разве мы не должны позволить им упокоиться с миром?”

“Ваша теплота показывает мне, что вы снова думаете о своем собственном дедушке, - ответил Ларс, - и я должен сказать, что, по-моему, приходу давно пора избавиться от него. При жизни он монополизировал слишком много места, и поэтому вряд ли стоит заставлять его лежать на дороге теперь, когда он мертв. Если его труп помешает благословению для этого прихода, которое передалось бы через сто поколений, мы можем искренне сказать, что из всех, кто здесь родился, он причинил нам наибольший вред ”.

Кнуд Аакре отбросил назад свои растрепанные волосы, глаза его сверкнули, вся его фигура стала похожа на согнутую стальную пружину.

“Насколько благословенным может быть то, о чем вы говорите, я уже показал. Оно имеет тот же характер, что и все другие благословения, которыми вы снабдили приход, а именно сомнительное. Это правда, вы подарили нам новую церковь, но вы также наполнили ее новым духом, и это не дух любви. Верно, вы указали нам новые дороги, но также и новые дороги к разрушению, что теперь ясно проявляется внесчастьях многих. Верно, вы уменьшили наши государственные налоги, но вы увеличили наши частные; судебные иски, долговые расписки и банкротства не являются плодотворными подарками обществу. И ты смеешь бесчестить в могиле человека, которого благословляет весь приход? Ты смеешь утверждать, что он стоит на нашем пути; да, без сомнения, он действительно стоит на твоем пути, теперь это достаточно ясно, ибо его могила станет причиной твоего падения! Дух, который царствовал над вами и до сегодняшнего дня над всеми нами, был рожден не для того, чтобы править, а для того, чтобы попасть в рабство. Церковному кладбищу, несомненно, будет позволено оставаться в покое; но сегодня к нему добавится еще одна могила, а именно могила вашей популярности, которая теперь будет похоронена там ”.

Ларс Хегстад поднялся, белый как полотно; его губы приоткрылись, но он не смог произнести ни слова, и соломинка упала. После трех или четырех тщетных попыток найти его снова и восстановить дар речи, он взорвался, как вулкан:

“И вот какую благодарность я получаю за весь свой тяжелый труд! Если такой женщине-проповеднице будет позволено править — что ж, тогда пусть дьявол будет вашим председателем, если я когда-нибудь снова ступлю сюда! Я хранил вещи вместе до сегодняшнего дня, и после меня ваш мусор рассыплется на тысячу кусочков, ноне позволяйте ему упасть сейчас — вот реестр!” И он швырнул его на стол. “Позор такому собранию старух и сопляков!” Тут он с силой ударил кулаком по столу. “Позор всему приходу, что он может видеть человека, вознагражденного так, как я сейчас”.

Он снова опустил кулак с такой силой, что огромный стол в здании суда затрясся, а чернильница со всем ее содержимым упала на пол, отметив для всех будущих поколений место, где Ларс Хегстад упал, несмотря на все свое благоразумие, долгое правление и терпение.

Он бросился к двери и через несколько мгновений покинул заведение. Все собрание оставалось неподвижным, ибо мощь его голоса и ярость напугали их, пока Кнуд Аакре, вспомнив насмешку, которой он подвергся во время своего падения, с сияющим лицом и подражая голосу Ларса, не воскликнул: —

- Это будет решающим ударом в данном вопросе?

При этих словах все собрание разразилось взрывами веселья! Торжественное собрание закончилось смехом, разговорами и бурным ликованием; лишь немногие покинули это место, те, кто остался, потребовали выпить, чтобы добавить к еде, и грозовая ночь сменилась днем с молниями. Все чувствовали себя такими же счастливыми и независимыми, как и раньше, до того, как властный дух Ларса сковал их души в немом повиновении. Они подняли тосты за свою свободу; они пели, более того, наконец, они станцевали, Кнуд Аакре и вице-председатель взяли на себя инициативу, а все остальные последовали за ними, в то время как мальчики и девочки присоединились, а молодежь снаружи закричала “Ура!” от такого веселья, которого они никогда прежде не видели!

ГЛАВА III.

Ларс расхаживал по большим комнатам Хегстада, не произнося ни слова. Его жена, которая любила его, но всегда пребывала в страхе и трепете, не осмеливалась показаться ему на глаза. Управление садом и домом могло продолжаться как можно лучше, в то время как, с другой стороны, продолжало расти множество писем, которые передавались туда и обратно между Хегстад и приходом, а также Хегстад и почтовым отделением; поскольку у Ларса были претензии к приходскому совету, и они не были удовлетворены, он подал в суд; против сберегательного банка, которые также были неудовлетворены, что привело к другому судебному разбирательству. Он обиделся на выражения в полученных письмах и снова обратился в суд, теперь уже против председателя приходского совета, теперь против президента сберегательного банка. В то же время в газетах появились ужасные статьи, которые приписывались ему и которые стали причиной большого раздора в приходе, натравливая соседей на соседей. Иногда он отсутствовал целыми неделями, никто не знал, где именно, а когда возвращался, жил так же уединенно, как и раньше. В церкви его никто не видел после грандиозной сцены на собрании представителей.

И вот однажды субботним вечером священник принес весть о том, что железная дорога все-таки пройдет через приход и через старое церковное кладбище! Это подобно молнии поразило каждый дом. Единодушное сопротивление приходского совета оказалось напрасным, влияние Ларса Хегстада было сильнее. В этом был смысл его путешествий, в этом была его работа! Невольное восхищение этим человеком и его упрямая настойчивость имели тенденцию подавлять недовольство людей собственным поражением, и чем больше они обсуждали этот вопрос, тем больше примирялись; ибо свершившийся факт всегда содержит в себе причины, почему это так, которые постепенно навязываются нам после того, как больше нет возможности что-либо изменить. На следующий день люди собрались около церкви и не могли удержаться от смеха, встречаясь друг с другом. И как раз в тот момент, когда все прихожане, молодые и старые, мужчины и женщины, да, даже дети, говорили о Ларсе Хегстаде, его способностях, его непреклонной воле, его огромном влиянии, он сам со всей своей семьей подъехал в четырех экипажах, одном за другим. Прошло два года с его последнего визита туда! Он вышел и прошел сквозь толпу, в то время как все, словно повинуясь единому порыву, без колебаний приветствовали его, но он не удостоил ни взглядом по сторонам, ни ответным приветствием. Его маленькая жена, бледная как смерть, последовала за ним. Внутри церкви изумление возросло до такой степени, что, увидев его, они один за другим перестали петь и только смотрели на него. Кнуд Аакре, сидевший на своей скамье напротив Ларса, заметил, что что-то не так, и, не заметив перед собой ничего примечательного, обернулся. Он увидел Ларса, склонившегося над своим сборником гимнов в поисках нужного места.

Он не видел его с того вечера на собрании и не верил, что такая полная перемена возможна. Потому что это был не виктор! Тонкие, мягкие волосы были тоньше, чем когда-либо, лицо осунувшееся и истощенное, глаза ввалившиеся и налитые кровью, гигантская шея превратилась в морщины и жилы. Кнуд с первого взгляда понял, через что прошел этот человек; его охватило чувство сильного сочувствия, более того, он почувствовал, как что-то от старой любви шевельнулось в его груди. Он помолился за Ларса своему Богу и твердо поклялся, что найдет его после службы; но Ларс уже ушел вперед. Кнуд решил навестить его этим вечером. Однако его жена удержала его.

“Ларс - один из тех, - сказала она, - кто с трудом переносит чувство благодарности: держись от него подальше, пока у него не появится возможность оказать тебе какую-нибудь услугу, и тогда, возможно, он придет к тебе!”

Но он не пришел. Время от времени он появлялся в церкви, но больше нигде, и ни с кем не общался. С другой стороны, теперь он посвятил себя своему саду и другим делам со страстным рвением человека, который решил за один год возместить пренебрежение многих; и, действительно, были те, кто говорил, что это необходимо.

Работы железной дороги в долине начались оченьскоро. Поскольку очередь должна была проходить прямо мимо сада Ларса, он снес ту часть своего дома, которая выходила окнами на дорогу, чтобы построить большой и красивый балкон, поскольку был полон решимости привлечь внимание к своему саду. Эта работа как раз заканчивалась, когда были проложены временные рельсы для подвоза гравия и древесины к дороге и на место был отправлен небольшой локомотив. Был прекрасный осенний вечер, когда по дороге должна была проехать первая машина с гравием. Ларс стоял на крыльце своего дома, чтобы услышать первый сигнал и увидеть первый столб дыма; вокруг него собрались все жители гарда. Он окинул взглядом приход, освещенный заходящим солнцем, и почувствовал, что его будут помнить до тех пор, пока поезд с ревом проезжает по этой плодородной долине. Чувство прощения скользнуло в его душу. Он посмотрел в сторону церковного двора, часть которого все еще сохранилась, с поклонившимися до земли крестами, но теперь часть его была железной дорогой. Он как раз пытался разобраться в своих чувствах, когда прозвучал первый сигнал, и вскоре поезд медленно двинулся в путь, сопровождаемый облаком дыма, смешанного с искрами, потому что локомотив питался сосновыми дровами. Ветер дул в сторону дома, так что те, кто стоял без насогня, вскоре окутались густым дымом, но когда он рассеялся, Ларс увидел, что поезд движется вниз по долине, словно обладая сильной волей.

Он был доволен и вошел в свой дом, как человек, вернувшийся после долгого рабочего дня. В этот момент перед ним встал образ его дедушки. Этот дедушка поднял семью из бедности к процветанию; правда, часть его чести как гражданина была уничтожена на месте преступления, но, тем не менее, он продвинулся вперед! Его ошибки были преобладающими для его времени: они основывались на неопределенных границах моральных представлений того времени. В каждом веке есть свои неопределенные моральные различия и свои жертвы в попытках дать им правильное определение.

Честь ему в могиле, ибо он страдал и трудился! Мир ему! Должно быть, хорошо отдохнуть в конце концов. Но ему не дали отдохнуть из-за огромных амбиций его внука; его прах был развеян вместе с камнями и гравием. Чушь! он только улыбался тому, что работа его внука прошла мимо его головы.

Размышляя подобным образом, Ларс разделся и лег в постель. Перед ним снова возник образ дедушки. Теперь это было более сурово, чем в первый раз. Усталость ослабляет нас, и Ларс начал упрекать себя. Но он также защищался. Чего хотел его дед? Несомненно, теперь он должен быть удовлетворен, поскольку честь семьи была громко провозглашена над его могилой. У кого еще был такой памятник? И все же, что это? Эти два чудовищных огненных глаза и этот шипящий, ревущий звук больше не принадлежат локомотиву, потому что они сворачивают с железнодорожного полотна. А со стороны церковного двора прямо к дому движется огромная процессия. Огненные глаза принадлежат его деду, а длинная вереница последователей - все они мертвы. Поезд неуклонно приближается к гард, ревя, потрескивая, сверкая. В стеклах отражаются глаза мертвецов. Ларс сделал над собой огромное усилие, чтобы взять себя в руки, потому что это был сон, несомненно, всего лишь сон. Только подожди, пока я проснусь! Ну вот, теперь я проснулся. Вперед, бедные призраки!

И вот! они действительно пришли с церковного двора, опрокинув дорогу, рельсы, локомотив и поезд, так что все это с могучим грохотом упало на землю, а на их месте появился зеленый дерн, усеянный могилами и крестами, как и прежде. Как могучие чемпионы, они продвигались вперед, и гимн “Пусть мертвые покоятся смиром!” предшествовал им. Ларс знал это, потому что все эти годы это вздыхало в его душе, а теперь стало его реквиемом, потому что это была смерть и видения смерти. Холодный пот выступил по всему его телу, потому что все ближе и ближе — и вот, на оконном стекле! вот они, и он услышал, как кто-то произнес его имя. Охваченный ужасом, он попытался закричать, потому что его душили, холодная рука сжимала его горло, и он вновь обрел дар речи в мучительном крике: “Помогите мне!” - и проснулся. Окно было разбито снаружи; осколки разлетелись вокруг его головы. Он вскочил. У окна стоял мужчина, окруженный дымом и пламенем.

“ Гард в огне, Ларс! Мы поможем тебе выбраться!

Это был Кнуд Аакре.

Когда Ларс пришел в сознание, он лежал снаружи на пронизывающем ветру, от которого у него похолодели конечности. С ним не было ни души; слева он увидел пылающий сад; вокруг него пасся его скот, и были слышны его голоса; овцы сбились в испуганное стадо; домашняя утварь была разбросана повсюду, и когда он снова посмотрел, то увидел, что кто-то сидит на холме неподалеку,пингуя. Это была его жена. Он назвал ее по имени. Она вздрогнула.

“ Хвала Господу Иисусу, что ты жив! - воскликнула она, подходя и садясь, или, скорее, бросаясь на землю перед ним. “ О Боже! О Боже! Теперь с нас, конечно, хватит этой железной дороги!”

“ Железная дорога? ” спросил он, но прежде чем слова слетели с его губ, ясное понимание происшедшего пробежало по нему, подобно дрожи; ибо, конечно, причиной пожара были искры от локомотива, упавшие среди стружки новой боковой стенки. Ларс сидел, погрузившись в молчание; его жена, не смея произнести больше ни слова, начала искать его одежду, потому что то, чем она накрыла его, пока он лежал без чувств, упало. Он молча принимал ее знаки внимания, но когда она опустилась перед ним на колени, чтобы прикрыть его ноги, он положил руку ей на голову. Упав вперед, она уткнулась лицом в его колени и громко зарыдала. Многие с любопытством смотрели на нее. Но Ларс понял ее и сказал: —

- Ты мой единственный друг.

Хотя гард стоило услышать эти слова, для нее это не имело значения; она была так счастлива, что набралась смелости, поднялась и смиренно посмотрела в лицо своему мужу, когдаон сказал:

“Потому что нет никого другого, кто понимал бы тебя”.

Затем жестокосердие растаяло, и слезы покатились по щекам мужчины, когда он вцепился в руку своей жены.

Теперь он говорил с ней, как со своей собственной душой. Теперь и она открыла ему свой разум. Они также поговорили о том, как все это произошло, или, скорее, он слушал, пока она рассказывала об этом. Кнуд Аакре первым увидел пожар, разбудил своих людей, разослал девушек по своему приходу, а сам поспешил с людьми и лошадьми к месту пожара, где все спали. Он организовал тушение пламени и спасение домашнего имущества, а также сам вытащил Ларса из горящей комнаты и отнес его в левую часть дома, откуда дул ветер, и положил его здесь, на церковном дворе.

И пока они говорили об этом, кто-то быстро проехал по дороге и свернул на церковный двор, где и вышел. Это был Кнуд, который возвращался домой за своей церковной повозкой, той самой, в которой они столько раз вместе ездили на заседания приходского совета и обратно. Теперь он попросил Ларса сесть в машину и поехать с ним домой. Они схватили друг друга за руки, один сидел, другой стоял.

- А теперь пойдем со мной, - сказал Кнуд.

Не говоря ни слова в ответ, Ларс поднялся. Бок о бок они подошли к повозке. Ларсу помогли забраться внутрь; Кнуд сел рядом с ним. О чем они говорили по дороге или позже в маленькой комнате в Аакре, где они оставались вместе до позднего утра, так и осталось неизвестным. Но с того дня они были неразлучны, как и прежде.

Как только человека настигает несчастье, каждый узнает, чего он стоит. И вот приход взялся перестроить дома Ларса Хегстада, сделать их больше и красивее, чем любые другие в долине. Его переизбрали председателем, но уже с Кнудом Аакре на его стороне; он никогда больше не упускал случая посоветоваться с умом и сердцем Кнуда — и с того дня ничто не пошло прахом.

OceanofPDF.com

ТРОН

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

Когда-то жил человек по имени Альф, на котороговозлагали большие надежды его собратья-прихожане, потому что он превосходил большинство из них как в выполняемой им работе, так и в советах, которые он давал. Теперь, когда этому человеку исполнилось тридцать лет, он уехал жить в горы и расчистил участок земли для земледелия, примерно в четырнадцати милях от какого-либо поселения. Многие люди удивлялись, как он мог терпеть, так полагаясь на самого себя в плане общения, но они были еще более удивлены, когда несколько лет спустя молодая девушка из долины, к тому же самая веселая из веселых на всех светских сборищах и танцах прихода, согласилась разделить его одиночество.

Эту пару называли “люди в лесу”, а мужчина был известен под именем “Альф в лесу”. Люди смотрели на него с любопытством, когда встречали в церкви или на работе, потому что не понимали его; но он также не потрудился датьим никакого объяснения своего поведения. Его жену видели в приходе всего дважды, и в один из таких случаев она представляла ребенка на крещение.

Этот ребенок был сыном, и звали его Трондом. Когда он подрос, его родители часто говорили о том, что им нужна помощь, и поскольку они не могли позволить себе взять взрослого слугу, они наняли так называемую “половинку”: они привели в свой дом четырнадцатилетнюю девочку, которая заботилась о мальчике, пока отец и мать были заняты в поле.

Эта девочка была не самым умным человеком в мире, и мальчик вскоре заметил, что слова его матери легко понять, но трудно уловить смысл того, что сказала Рагнхильд. Он никогда много не разговаривал со своим отцом и немного побаивался его, потому что в доме приходилось соблюдать тишину, когда он был дома.

Однажды в канун Рождества — они зажигали на столе две свечи, и отец пил из белой фляжки — отец взял мальчика на руки, посадил к себе на колени, строго посмотрел ему в глаза и воскликнул: —

“Фу, мальчик!” Затем он добавил более мягко: “Ну, ты не так уж и боишься. Хватило бы у вас смелости послушать историю?”

Мальчик ничего не ответил, но посмотрел отцу прямо в лицо. Затем отец рассказал ему о человеке из Вааге, которого звали Блессом. Этот человек находился в Копенгагене с целью добиться вердикта короля по судебному делу, которым он занимался, и его задержали так надолго, что там его застал канун Рождества. Блессома это сильно разозлило, и когда он прогуливался по улицам, воображая себя дома, он увидел очень крупного мужчину в белом коротком пальто, идущего впереди него.

- Как быстро ты идешь! - сказал Блессом.

“Мне предстоит преодолеть большое расстояние, чтобы попасть домой сегодня вечером”, - ответил мужчина.

- Куда ты идешь? - спросил я.

- В Вааге, - ответил мужчина и пошел дальше.

- Что ж, это очень мило, - сказал Блессом, - потому что я тоже собирался туда.

“Что ж, тогда ты можешь поехать со мной, если встанешь на полозья моих саней”, - ответил мужчина и свернул в боковую улицу, где стояла его лошадь.

Он взобрался на сиденье и оглянулся через плечо на Блессома, который как раз садился на полозья.

- Вам лучше держаться крепче, - сказал незнакомец.

Блессом. сделал, как ему было сказано, и правильно сделал, потому что их путешествие явно было не по суше.

- Мне кажется, вы едете по воде! - воскликнул Блессом.

- Да, - ответил мужчина, и брызги закружились вокруг них.

Но через некоторое время Благословенному показалось, что их курс больше не пролегает по воде.

- Мне кажется, мы движемся по воздуху, - сказал он.

“Да, это так”, - ответил незнакомец.

Но когда они проехали еще дальше, Блессому показалось, что он узнал приход, через который они проезжали.

- Разве это не Вааге? - воскликнул он.

“Да, теперь мы на месте”, - ответил незнакомец, и Блессому показалось, что они проехали довольно быстро.

- Спасибо за хорошую поездку, - сказал он.

- Благодаря тебе, - ответил мужчина и добавил, пришпоривая лошадь: - Теперь тебе лучше не присматривать за мной.

“В самом деле, нет”, - подумал Блессом и направился через холмы к дому.

Но как раз в этот момент позади него раздался такой громкий и ужасный грохот, что показалось, будто рушится всягора, и окружающий пейзаж озарился ярким светом; он оглянулся и увидел незнакомца в белом халате, въезжающего сквозь потрескивающее пламя в открытую гору, которая широко раскрывалась, чтобы принять его, как какие-то огромные ворота. Блессом чувствовал себя несколько странно по отношению к своему спутнику по путешествию; и думал, что тот посмотрит в другую сторону; но как он ни поворачивал голову, так она и оставалась, и Блессому больше никогда не удавалось ее выпрямить.

Мальчик никогда в жизни не слышал ничего подобного. Он не осмеливался просить отца о большем, но рано утром следующего дня спросил мать, знает ли она какие-нибудь истории. Да, конечно, она любила; но ее книги были в основном о принцессах, которые семь лет находились в плену, пока не появился подходящий принц. Мальчик верил, что все, о чем он слышал или читал, происходило совсем рядом с ним.

Ему было около восьми лет, когда однажды зимним вечером в их дверь вошел первый незнакомец. У него были черные волосы, и это было нечто такое, чего Тронд никогда раньше не видел. Незнакомец приветствовал их коротким “Добрый вечер!” и вышел вперед. Тронду стало страшно, и он сел на сверчка у очага. Мать попросила мужчину присесть на скамейку в одиночестве устены; он так и сделал, и тогда мать смогла более внимательно рассмотреть его лицо.

“ Боже мой! не Кнуд ли это скрипач? - воскликнула она.

“Да, безусловно, это так. Прошло много времени с тех пор, как я играл на твоей свадьбе”.

“ О да, прошло уже довольно много времени. Вы были в долгом путешествии?

“Я играл на Рождество по другую сторону горы. Но на полпути вниз по склону я начал чувствовать себя очень плохо, и мне пришлось прийти сюда отдохнуть”.

Мать принесла ему еду; он сел за стол, но не сказал “во имя Иисуса”, как привык слышать мальчик. Покончив с едой, он встал из-за стола и сказал:

- Теперь я чувствую себя очень комфортно; позвольте мне немного отдохнуть.

И ему позволили отдохнуть на кровати Трон-да.

Для Трон-дада постелили на полу. Когда мальчик лежал там, он почувствовал холод с той стороны, которая была отвернута от огня, и это была левая сторона. Он обнаружил, что это было потому, что эта сторона была открыта холодному ночному воздуху; ведь он лежал в лесу. Как он оказался в лесу? Он встал, огляделся и увидел, что на большом расстоянии горит костер и что он действительно один в лесу. Ему очень хотелось вернуться домой, к огню, но он не мог сдвинуться с места. Тогда его охватил сильный страх: ведь вокруг могли бродить дикие звери, ему могли явиться тролли и призраки; он должен был вернуться домой, к огню; но он не мог сдвинуться с места. Затем его ужас усилился, он изо всех сил старался овладеть собой и, наконец, смог крикнуть: “Мама!” - и тогда он проснулся.

- Дорогое дитя, тебе снились дурные сны, - сказала она и взяла его на руки.

Дрожь пробежала по его телу, и он огляделся. Незнакомец исчез, а он не осмелился спросить о нем.

Появилась его мать в своем черном платье и направилась в приход. Она вернулась домой с двумя новыми незнакомцами, у которых тоже были черные волосы и которые носили плоские шапочки. Они не говорили “во имя Иисуса”, когда ели, и вполголоса разговаривали с отцом. После этого последний и они вместе вошли в сарай и вернулись оттуда с большим ящиком, который мужчины несли вдвоем. Они положили его на сани и попрощались. Тогда мать сказала:—

- Подожди немного и возьми с собой коробку поменьше, которую он принес сюда с собой.

И она пошла за ним. Но один из мужчин сказал: —

-Хэ может взять это, - и он указал на Тронда.

“Используй это так же хорошо, как тот который сейчас лежит здесь”, - добавил другой незнакомец, указывая на большую коробку.

Затем они оба рассмеялись и пошли дальше. Тронд посмотрел на маленькую коробочку, которая таким образом перешла в его распоряжение.

- Что в этом такого? - спросил он.

“Отнеси это внутрь и узнай”, - сказала мать.

Он сделал, как ему сказали, но мать помогла ему открыть ее. Затем великая радость осветила его лицо, потому что он увидел там что-то очень легкое и прекрасное.

- Возьми это, - сказала его мать.

Он прикоснулся к нему всего одним пальцем, но быстро отдернул его в большой тревоге.

- Оно плачет, - сказал он.

“Наберись смелости”, - сказала ему мать, и он схватил его всей рукой и вытащил из коробки.

Он взвесил его и повертел в руках, рассмеялся и ощупал.

“ Боже мой! что это? - спросил он, потому что оно было легким, как игрушка.

“Это скрипка”.

Так Тронду Альфсону досталась его первая скрипка.

Отец немного умел играть и научил мальчика обращаться с инструментом; мать могла петь мелодии, которые помнила со времен своих танцев, и мальчик выучил их, но вскоре начал сочинять новые для себя. Он играл все время, когда не был за книгами; он играл до тех пор, пока отец однажды не сказал ему, что он тает на глазах. Все, что мальчик читал и слышал до того времени, было вложено в скрипку. Нежной струной была его мать; той, что лежала рядом с ней и всегда сопровождала его мать, была Рагнхильд. Грубой струной, на которой он редко отваживался играть, был его отец. Но последней торжественной строки он наполовину боялся и не дал ей названия. Когда он брал неправильную ноту на струне Ми, это была кошка; но когда он брал неправильную ноту на струне своего отца, это был бык. Смычком играл Блессом, который за одну ночь добрался из Копенгагена в Вааге. И каждая мелодия, которую он играл, что-то символизировала. Мелодия, в которой звучали длинные торжественные тона, была его матерью в черном платье. Тот, кто дергался и скакал, был похож на Моисея, который запнулся и ударил по скале своим посохом. Та, на которой нужно было играть тихо, с легким движением смычка по струнам, была халдер в томтумане, созывающая свой скот, где никто, кроме нее самой, не мог видеть.

Но музыка уносила его дальше, над горами, и великая тоска овладела его душой. Однажды, когда его отец рассказал о маленьком мальчике, который играл на ярмарке и заработал много денег, Тронд дождался свою мать на кухне и тихо спросил ее, не может ли он пойти на ярмарку и поиграть для людей.

“Кто когда-либо слышал о таком!” - воскликнула его мать, но тут же рассказала об этом его отцу.

“Он достаточно скоро выйдет в свет”, - ответил отец; и он говорил так, что мать больше ничего не спрашивала.

Вскоре после этого отец и мать разговаривали за столом о каких-то новых поселенцах, которые недавно переехали на гору и собирались пожениться. Отец сказал, что у них не было скрипача на свадьбе.

“А нельзя ли мне быть скрипачом?” прошептал мальчик, когда снова остался на кухне наедине с матерью.

“Что, такой маленький мальчик, как ты?” - спросила она; но она пошла в сарай, где был его отец, и рассказала ему об этом.

“Он никогда не был в приходе, - добавила она, - он никогда невидел церковь”.

“Я не думал, что ты спросишь о таких вещах”, - сказал Альф; но больше он ничего не сказал, и мать решила, что у нее есть разрешение. Поэтому она пошла к новым поселенцам и предложила услуги мальчика.

“Так, как он играет, - сказала она, - еще ни один маленький мальчик не играл”, и мальчику разрешили прийти.

Какая радость царила дома! Тронд играл с утра до вечера и разучивал новые мелодии; по ночам они снились ему: они уносили его далеко за холмы, в чужие земли, как будто он плыл на плывущих облаках. Его мать сшила ему новый костюм, но отец не захотел принимать участия в происходящем.

Прошлой ночью он не спал, но придумал новую мелодию о церкви, которую никогда не видел. Он встал рано утром, как и его мать, чтобы приготовить ему завтрак, но он не мог есть. Он надел свою новую одежду и взял в руки скрипку, и ему показалось, что перед его глазами вспыхнул яркий свет. Мать проводила его до каменной плиты и стояла, наблюдая, как он поднимается по склону; это был первый раз, когда он покинул дом.

Его отец тихо встал с кровати и подошел к окну; он стоял там, провожая мальчика глазами, пока не услышал, как мать вышла на каменную дорожку, затем вернулся в постель и уже лежал, когда она вошла.

Она продолжала вертеться вокруг него, как будто хотела от чего-то отвлечься. И наконец это вырвалось: —

“Я действительно думаю, что должен спуститься в церковь и посмотреть, как идут дела”.

Он ничего не ответил, и поэтому она сочла вопрос решенным, оделась и отправилась в путь.

Был чудесный солнечный день, мальчик быстро шел вперед; он слушал пение птиц и видел, как солнце поблескивает среди листвы, а сам продолжал свой путь со скрипкой подмышкой. И когда он добрался до дома невесты, он все еще был так занят своими собственными мыслями, что не заметил ни свадебного великолепия, ни процессии; он просто спросил, собираются ли они тронуться в путь, и узнал, что собираются. Он шел впереди со своей скрипкой и все утро играл на ней, и звуки, которые он издавал, разносились по деревьям.

“ Мы скоро увидим церковь? - Спросил он через плечо.

Долгое время он получал в ответ только “Нет”, но наконец кто-то сказал:

- Как только ты доберешься вон до той скалы, ты ее увидишь.

Он наиграл на скрипке свою новую мелодию, смычок заплясал по струнам, и он пристально уставился прямо перед собой. Прямо перед ним лежал весь приход!

Первое, что он увидел, был легкий туман, клубившийся, как дым, на противоположном склоне горы. Его взгляд блуждал по зеленому лугу и большим домам, окна которых блестели под палящими лучами солнца, как ледник зимним днем. Дома все увеличивались в размерах, окон становилось все больше, и вот с одной стороны от него возвышался огромный красный дом, перед которым были привязаны лошади; маленькие дети играли на холме, собаки сидели и наблюдали за ними. Но отовсюду проникал долгий, тяжелый звук, который сотрясал его с головы до ног, и все, что он видел, казалось, вибрировало от этого звука. И вдруг он увидел большой прямой дом с высоким сверкающим посохом, достигающим небес. А внизу горели сотни окон, так что дом, казалось, был объят пламенем. "Это, должно быть, церковь, - подумал мальчик, - и музыка, должно быть,доносится именно из нее!" Вокруг стояло огромное количество людей, и все они были похожи друг на друга! Он немедленно ввел их в сношения с церковью и таким образом проникся уважением, смешанным с благоговением, к самому маленькому ребенку, которого он видел.

“Теперь я должен играть”, - подумал Тронд и попытался это сделать.

Но что это было? Скрипка больше не издавала никаких звуков. Должно быть, в струнах был какой-то дефект; он осмотрел их, но ничего не нашел.

- Тогда, должно быть, это потому, что я недостаточно сильно нажимаю на струны, - и он натянул смычок более твердой рукой; но скрипка, казалось, треснула.

Он заменил мелодию, которая должна была изображать церковь, на другую, но с такими же плохими результатами; музыки не было, только писк и завывания. Он почувствовал, как холодный пот выступил у него на лице, он подумал обо всех этих мудрых людях, которые стояли здесь и, возможно, презрительно смеялись над ним, над этим мальчиком, который дома мог так прекрасно играть, но здесь не смог выдавить ни единого звука!

“Слава Богу, что мамы здесь нет и она не видит моего позора!” - тихо говорил он себе, играя среди народа; но о чудо! там она стояла, в своем бплатье, и съеживалась все дальше и дальше.

В этот момент он увидел высоко на шпиле черноволосого мужчину, который подарил ему скрипку. “Верни мне это”, - теперь он кричал, смеясь и протягивая руки, и шпиль поднимался и опускался вместе с ним, вверх и вниз. Но мальчик взял скрипку подмышку, крича: “Ты ее не получишь!” - и, повернувшись, побежал прочь от людей, за дома, дальше через луга и поля, пока силы не оставили его, а затем опустился на землю.

Так он долго лежал, уткнувшись лицом в землю, а когда наконец огляделся, то увидел и услышал только бесконечное голубое небо Бога, которое плыло над ним с его непрекращающимся шелестом. Это было так ужасно для него, что ему пришлось снова уткнуться лицом в землю. Когда он снова поднял голову, его взгляд упал на скрипку, которая лежала рядом с ним.

“Это ты во всем виноват!” - закричал мальчик и схватил инструмент с намерением разбить его вдребезги, но заколебался, посмотрев на него.

“Мы провели вместе много счастливых часов”, - сказал он, затем помолчал. Наконец он сказал: “Нити должны быть разорваны, ибо они ничего не стоят”. И онвыхватил нож и перерезал. “О!” - вскрикнула буква "Е" коротким, страдальческим голосом. Мальчик перерезал. “О!” - взвыл следующий; но мальчик перерезал. “О!” - скорбно сказал третий; и он остановился на четвертом. Острая боль пронзила его; четвертую струну, которой он так и не осмелился дать название, он не перерезал. Теперь его охватило чувство, что струны не виноваты в том, что он не умеет играть, и как раз в этот момент он увидел, что его мать медленно поднимается по склону к тому месту, где он лежал, чтобы забрать его с собой домой. Еще больший страх, чем когда-либо, охватил его; он схватил скрипку за оборванные струны, вскочил на ноги и крикнул ей вниз:

“ Нет, мама! Я не вернусь домой, пока не сыграю то, что видел сегодня.

OceanofPDF.com

ОПАСНОЕ УХАЖИВАНИЕ

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

Когда Аслауг стала взрослой девочкой, в Хусебю не было особого покоя, потому что там лучшие мальчики прихода ссорились и дрались ночь за ночью. Хуже всего было субботними вечерами; но тогда старый Кнуд Хусебю никогда не ложился спать, не надев своих кожаных штанов и не имея березовой палки у изголовья.

“Если у меня будет дочь, я тоже буду присматривать за ней”, - сказал старый Хасеби.

Тор Несет был всего лишь сыном слуги; тем не менее находились те, кто говорил, что именно он чаще всех навещал дочь слуги в Хусеби. Старому Кнуду это не понравилось, и он также заявил, что это неправда, “потому что он никогда его там не видел”. Но люди лукаво улыбались между собой и думали, что если бы он поискал в углах комнаты вместо того, чтобы драться со всеми теми, кто шумел посреди зала, он бы нашел Тора.

Пришла весна, и Аслауг отправилась в сетер со скотом. Потом, когда внизу, в долине, становился теплый день, и гора поднималась прохладной над дымкой, и когда звенели колокольчики, лаяла пастушья собака, а Аслауг пела и трубила в трубу на склоне горы, тогда сердца молодых парней, работавших внизу, на лугу, болели, и в первую субботнюю ночь все они отправились на гору сэтер, один быстрее другого. Но еще быстрее они спустились обратно, потому что за дверью в сэтере стоял тот, кто встречал каждого из них, когда тот входил, и так сильно хлестал его плетью, что он навсегда потом запомнил угрозу, которая последовала за этим, —

- Приходите в другой раз, и у вас будет еще немного.

Согласно тому, что знали эти молодые люди, в приходе был только один человек, который мог подобным образом пустить в ход кулаки, и это был Торе Несет. И сыновья этих богатых садовников подумали, что это позор, что сын этого домового вырезал их всех в доме Хусеби.

Так думал и старый Кнуд, когда это дело дошло до его ушей, и сказал, более того, что если больше некому будет справиться с Тором, то он и его сыновья попробуют это сделать. Кнуд, это ТРУП, был состариться, но, хотя ему было почти шестьдесят, он бы на раз подеремся или двоих со старшим сыном, когда он был слишком скучно для него на какой-то вечеринке или другом.

До Хусеби сэтер была только одна дорога, и она вела прямо через гард. В следующий субботний вечер, когда Тор шел к сэтеру и крался на цыпочках через двор, какой-то человек бросился ему прямо в грудь, когда он подходил к сараю.

“Чего ты хочешь от меня?” - спросил Тор и повалил нападавшего плашмя на землю.

“ Это ты скоро узнаешь, ” сказал другой парень сзади, нанося Тору удар по затылку. Это был брат бывшего нападавшего.

“А вот и третий”, - сказал старый Кнуд, бросаясь вперед, чтобы присоединиться к драке.

Опасность сделала Тора сильнее. Он был гибок, как ива, и его удары оставляли свои следы. Он уворачивался из стороны в сторону. Там, где наносились удары, его не было, и там, где его противники меньше всего ожидали ударов от него, они их получали. Однако в конце концов он был полностью разбит; но старый Кнуд часто говорил впоследствии, что с более крепким парнем он едва ли когда-либо сталкивался. Бой продолжался до тех пор, пока не потекла кровь, но потом Хусеби закричал:

- Стойпи! - и добавил: - Если тебе удастся проскочить мимо волка Хусеби и его детенышей в следующую субботу вечером, девочка будет твоей.

Тор тащился домой изо всех сил и, как только добрался домой, сразу же лег спать.

В Хусебю было много разговоров об этом бое, но все говорили:

- Что ему там было нужно? - спросил я.

Однако был один, кто этого не сказал, и это был Аслауг. Она ожидала увидеть Тора в тот субботний вечер, и когда услышала, что произошло между ним и ее отцом, она села и хорошенько выплакалась, сказав себе:

“Если я не смогу заполучить Тора, для меня никогда не будет другого счастливого дня в этом мире”.

Тору пришлось провести в постели весь день в воскресенье; и в понедельник он чувствовал, что должен сделать то же самое. Наступил вторник, и это был такой прекрасный день. Ночью шел дождь. Гора была мокрой и зеленой. В открытое окно доносился аромат листьев; со склонов гор доносился звон коровьих колокольчиков, и было слышно, как кто-то поет в долине. Если бы не его мать, которая сидела в комнате, Тор заплакал бы от нетерпеливой досады.

Наступил день среды, а Тор все еще был в постели; но в четверг он начал задаваться вопросом, не сможет ли выздороветь к субботе; и в пятницу он встал. Он хорошо помнил слова отца Аслауга: “Если тебе удастся разделаться с волком Хусеби и его детенышами в следующую субботу, девочка будет твоей”. Он снова и снова поглядывал в сторону Хусеби сэтера. “Большего, чем еще одна трепка, я не добьюсь”, - подумал Тор.

До Хусеби-сетер, как уже говорилось, вела только одна дорога; но умный человек мог бы добраться туда, даже если бы он не пошел по проторенной дороге. Если бы он проплыл по фьорду внизу, миновал вон ту полоску суши и таким образом достиг другой стороны горы, он мог бы ухитриться взобраться на нее, хотя она была такой крутой, что козел едва ли отважился бы туда забраться — а козел, как вы знаете, не очень-то робок, взбираясь в горы.

Наступила суббота, и Тор весь день просидел без дверей. Солнечный свет играл на листве, и время от времени с гор доносилась чарующая песня. Приближался вечер, и туман поползал вверх по склону, а он все еще сидел за дверью. Он посмотрел на гору, и все было тихо. Он посмотрел в сторону сада Гусеби. Затем онспустил на воду свою лодку и обогнул мыс.

Наверху, в "сэтере", сидела Аслауг, закончившая свой рабочий день. Она думала о том, что Тор не придет сегодня вечером, но вместо него придут другие. Вскоре она выпустила собаку, но никому не сказала, куда направляется. Она села так, чтобы можно было смотреть вниз, в долину; но поднимался густой туман, и, более того, у нее не было особого желания смотреть в ту сторону, потому что все напоминало ей о том, что произошло. Поэтому она двинулась с места и, не думая, что делает, случайно перешла на другую сторону горы, там села и стала смотреть на море. В этом простирающемся вдаль виде на море было столько умиротворения!

Потом ей захотелось петь. Она выбрала песню с длинными нотами, и музыка зазвучала далеко в ночной тишине. Это обрадовало ее, и она спела еще один куплет. Но потом ей показалось, что кто-то ответил ей из долины далеко внизу. “Боже мой, что бы это могло быть?” - подумала Аслауг. Она подошла к краю пропасти и обхватила руками стройную березку, которая, дрожа, нависала над обрывом. Она посмотрела вниз, но ничего не увидела. Фьорд был тих и спокоен. Даже ни одна птичкане взъерошила его гладкую поверхность. Аслауг села и снова начала петь. Затем она была уверена, что кто-то ответил той же мелодией и ближе, чем в первый раз. “В конце концов, это должен быть кто-то”. Аслауг вскочила и перегнулась через край обрыва; и там, у подножия скалистой стены, она увидела пришвартованную лодку, и она была так далеко внизу, что казалась крошечной ракушкой. Она посмотрела немного выше, и ее взгляд упал на красную кепку, а под кепкой она увидела молодого человека, который поднимался по почти отвесному склону горы. “Боже мой, кто бы это мог быть?” - спросила Аслауг, отпуская березу и отскакивая далеко назад.

Она не осмеливалась ответить на свой собственный вопрос, потому что очень хорошо знала, кто это был. Она бросилась на лужайку и ухватилась за траву обеими руками, как будто это она не должна была выпускать ее из рук. Но трава была вырвана с корнем.

Она громко плакала и молила Бога помочь Тору. Но потом ей пришло в голову, что такое поведение Тора действительно искушало Бога, и поэтому никакой помощи ожидать было нельзя.

-Только один раз! - взмолилась она.

И она обхватила собаку руками, как будто это был Тор, которого она не хотела выпускать из объятий. Она покатилась с ним по траве, и мгновения показались ей годами. Но затем пес вырвался. “Боу-боу”, - рявкнул он с края обрыва и завилял хвостом. “Боу-вау”, - рявкнул он Аслауг и положил на нее передние лапы. “Гав-гав”, - снова раздалось над пропастью; и над вершиной горы появилась красная шапочка, и Тор лежал у нее на руках.

Так вот, когда старый Кнуд Хусеби услышал об этом, он сделал очень разумное замечание, потому что сказал:

“Этот мальчик стоит того, чтобы его иметь; девочка будет его”.

OceanofPDF.com

ОХОТНИК НА МЕДВЕДЯ

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

Худшего лжеца, чем старший сын священника, вряд ли можно было найти во всем приходе; кроме того, он был очень хорошим читателем; недостатка в этом не было, и то, что он читал, крестьяне слушали с удовольствием, но когда это было чем-то, что им нравилось, он сочинял еще что-нибудь в том же роде, столько, сколько, по его мнению, они хотели. Его собственные истории были в основном о сильных мужчинах и о любви.

Вскоре священник заметил, что обмолот в амбаре ведется все более и более лениво; он пошел посмотреть, в чем дело, и увидел Торвальда, который стоял там и рассказывал истории. Вскоре количество дров, принесенных домой из леса, стало удивительно маленьким; он пошел посмотреть, в чем дело, и там снова стоял Торвальд и рассказывал истории. "Этому должен быть положен конец", - подумал священник и отправил мальчика в ближайшую школу.

В этой школе учились только крестьянские дети, но священник посчитал, что содержать частного репетитора для этого мальчика было бы слишком дорого. Но не пробыл Торвальд среди ученых и недели, как один из его школьных товарищей пришел бледный, как труп, и сказал, что встретил по дороге нескольких подземных обитателей. Другой мальчик, еще более бледный, последовал за ним и сказал, что он действительно видел человека без головы, который ходил и спускал лодки на пристань. И что было хуже всего, маленький Кнуд Пладсен и его младшая сестра однажды вечером, возвращаясь домой из школы, прибежали почти без чувств, плача и заявляя, что слышали медведя возле дома священника; более того, маленькая Марит даже видела, как заблестели его серые глаза. Но тут школьный учитель страшно рассердился, ударил по столу своей ферулой и спросил, что, черт возьми, - прости мне Господи мой страшный грех — нашло на школьников.

“Один становится все более безумным, чем другой”, - сказал он. “ В каждом кусте прячется громила; под каждой лодкой сидит водяной; медведь вышел на волю в разгар зимы! Неужели ты больше не веришь ни в своего Бога, ни в свой катехизис, - спросил он, - или ты веришь во все виды дьявольщины, во все ужасные силы тьмы и в медведей, бродящих посреди зимы?

Но через некоторое время он немного успокоился и спросил маленькую Марит, действительно ли она не решается пойти домой. Ребенок всхлипывал и кричал и заявил, что это совершенно невозможно. Тогда школьный учитель сказал, что Торвальд, который был старшим из оставшихся, должен пойти с ней через лес.

- Нет, он сам видел медведя! - воскликнула Мейрит. - Это он рассказал нам об этом.

Торвальд весь сжался там, где сидел, особенно когда школьный учитель посмотрел на него и нежно взял ферулу в левую руку.

“ Ты видел медведя? - Тихо спросил он.

- Ну, во всяком случае, я знаю, - сказал Торвальд, - что наш надсмотрщик нашел медвежью берлогу в лесу священника в тот день, когда охотился на куропаток.

- Но вы сами видели медведя? - спросил я.

- Это был не один, а два крупных детеныша, и, возможно, кроме них были еще два детеныша поменьше, поскольку у старых обычно есть прошлогодние детеныши, а также детеныши этого года.

- Но вы видели их? - повторил школьный учитель еще мягче, продолжая вертеть ферулу между пальцами.

Торвальд на мгновение замолчал.

- Во всяком случае, я видел медведя, которого Ларс, охотник, подстрелил в прошлом году.

Тогда школьный учитель подошел на шаг ближе и спросил так ласково, что мальчик испугался:

- Я спрашиваю, вы видели медведей в пасторском лесу?

Торвальд больше не произнес ни слова.

“ Возможно, на этот раз ваша память не совсем вас подвела? - сказал школьный учитель, беря мальчика за воротник куртки и ударяя его ферулой по боку.

Торвальд не сказал ни слова; другие дети не осмеливались взглянуть в ту сторону. Тогда школьный учитель серьезно сказал:

“Сыну священника нехорошо говорить ложь, и еще более нехорошо учить этому бедных крестьянских детей”.

И вот мальчик сбежал на это время.

Но на следующий день в школе (учительницу вызвали к священнику, и дети были предоставлены сами себе) Мейрит первой попросила Торвальда еще раз рассказать ей что-нибудь о медведе.

“Но ты так пугаешься”, - сказал он.

“О, я думаю, мне придется это выдержать”, - сказала она и придвинулась ближе к брату.

“А, теперь тебе лучше поверить, что его застрелят!” - сказал Торвальд и кивнул головой. “В наш приход приехал парень, который умеет стрелять из него. Как только Ларс, охотник, услышал о медвежьей берлоге в пасторском лесу, он примчался через целых семь приходов с ружьем, тяжелым, как верхний жернов, и длиной отсюда до Ханса Вольдена, который сидит вон там ”.

- Пощады! - закричали все дети.

- Столько же? - переспросил Торвальд. - Да, точно столько же, сколько отсюда до вон той скамейки.

“Ты видел это?” - спросил Оле Боэн.

“ Вы говорите, я это видел? Ну, я помогал его убирать, а это то, что Ларс не всем позволит делать, позвольте мне вам сказать. Конечно, я не смог его поднять, но это ничего не меняло; я только почистил замок, а это, должен вам сказать, не самая легкая работа.

“Люди говорят, что в последнее время пистолет Ларса стал попадать впросак”, - сказал Ханс Вольден, откидываясь назад и кладя обе ноги на стол. “С тех пор, как Ларс выстрелил в Осмарке в спящего медведя, он дважды промахнулся и в третий раз не попал в цель”.

“Да, с тех пор, как он выстрелил в спящего медведя”, - подхватили девочки.

- Дурак! - подхватили мальчишки.

“Есть только один способ устранить эту трудность с ружьем, - сказал Оле Боэн, - и это засунуть живую змею в ствол”.

“Да, мы все это знаем”, - сказали девочки. Они хотели услышать что-нибудь новое.

- Сейчас зима, змей не водится, и Ларс не может сильно полагаться на свое ружье, - задумчиво сказал Ханс Вольден.

- Он хочет, чтобы Нильс Боен был с ним, не так ли? - спросил Торвальд.

“Да, - сказал мальчик из ”Боэнз“, который, конечно, был лучше всех осведомлен в этом вопросе. - но Нильс не получит разрешения ни от своей матери, ни от сестры. Его отец, несомненно, погиб в схватке с медведем в сэтере в прошлом году, и теперь у них нет никого, кроме Нильса.

“Значит, это так опасно?” - спросил маленький мальчик.

“ Опасен? ” воскликнул Торвальд. - У медведя столько же ума, сколько у десяти человек, и столько же силы, сколько у двенадцати.

“Да, мы это знаем”, - еще раз сказали девочки. Им хотелось услышать что-нибудь новое.

- НоНильс похож на своего отца; осмелюсь сказать, он пойдет с нами, - продолжал Торвальд.

“Конечно, он пойдет с нами, ” сказал Оле Боэн. “ Сегодня рано утром, еще до того, как кто-нибудь зашевелился вон там, в нашем саду, я увидел, как Нильс Боэн, охотник Ларс и еще один человек поднимались на гору со своими ружьями. Я бы не удивился, если бы оказалось, что они направлялись в пасторский лес.

- Это было рано? - хором спросили дети.

“ Очень рано! Я встала раньше мамы и развела огонь.

- У Ларса было длинноствольное ружье? - спросил Ганс.

- Этого я не знаю, но тот, который у него был, был длиной отсюда до кресла.

- О, что за история! - воскликнул Торвальд.

- Ну, ты же сам так сказал, - ответил Оле.

- Нет, длинной винтовкой, которую я видел, он вряд ли больше воспользуется.

— Ну, этот, во всяком случае, был таким же длинным, как отсюда, почти до кресла.

“ А! возможно, она все-таки была у него с собой.

“Подумать только, - сказала Мейрит, - теперь они среди медведей”.

- И в этот самый момент они, возможно, дерутся, - сказал Торвальд.

Затем последовало глубокое, нет, почти торжественное молчание.

- Пожалуй, я пойду, - сказал Торвальд, беря свою шапку.

“Да! да! тогда ты кое-что узнаешь”, - закричали все остальные, и они снова наполнились жизнью.

- А школьный учитель? - спросил он и остановился.

“ Чепуха! ты сын священника, - сказал Оле Боэн.

- Да, если школьный учитель дотронется до меня хоть пальцем! - сказал Торвальд, многозначительно кивнув, среди глубокого молчания остальных.

“Ты ударишь его в ответ?” - нетерпеливо спросили они.

- Кто знает? - кивнул Торвальд и ушел.

Они подумали, что лучше всего заниматься, пока его нет, но никто из них не смог этого сделать - им приходилось продолжать говорить о медведе. Они начали гадать, чем дело обернется. Ганс поспорил с Оле, что ружье Ларса промахнулось и на него прыгнул медведь. Маленький Кнуд Пладсен подумал, что им всем плохо, и девочки встали на его сторону. Но тут появился Торвальд.

“Пойдемотсюда”, - сказал он, открывая дверь, настолько взволнованный, что едва мог говорить.

“А школьный учитель?” - спросили кто-то из детей.

“ Черт бы побрал школьного учителя! Медведь! Медведь! ” закричал Торвальд и больше ничего не смог сказать.

- Это выстрел? - очень тихо спросил один из них, и остальные не осмелились перевести дыхание.

Торвальд некоторое время сидел, тяжело дыша, наконец встал, взобрался на одну из скамеек, взмахнул шапкой и крикнул: —

“ Пойдем, я говорю. Я беру всю ответственность на себя.

“Но куда же мы пойдем?” - спросил Ганс.

“Самого крупного медведя завалили, остальные все еще остаются. Нильс Боэн был тяжело ранен, потому что винтовка Ларса промахнулась, и медведи бросились прямо на них. Мальчик, который шел с ними, спас себя только тем, что бросился плашмя на землю и притворился мертвым, а медведь его не тронул. Как только Ларс и Нильс убили своего медведя, они застрелили и его. Ура!”

“Ура!” - закричали все, и девочки, и мальчики, и вскочили со своих мест, выскочили за дверь и помчались через поле и лес к Боэну, как будто в целом мире не существовало такого понятия, как школьный учитель.

Девочки такдолго жаловались, что не успевают за ними, но мальчики взяли их за руки, и все они помчались прочь.

- Смотри не дотронься до него! - предупредил Торвальд. - Иногда случается, что медведи снова оживают.

- Это правда? - спросила Мейрит.

“Да, и они появляются в новой форме, так что будьте осторожны!”

И они продолжали бежать.

- Ларс выстрелил в самую большую из них десять раз, прежде чем она упала, - начал он снова.

“ Только подумай! десять раз!

И они продолжали бежать.

- И Нильс нанес ей восемнадцать ударов ножом, прежде чем она упала!

“ Помилуйте! что за медведь!

И дети побежали так, что пот градом лился с их лиц.

Наконец они добрались до места. Оле Боэн толкнул дверцу и сел первым.

- Осторожнее! - крикнул Ганс ему вслед.

Следующими были Марит и маленькая девочка, которых Торвальд и Ганс вели между собой, а затем появился Торвальд, который не стал далеко выходить вперед, а остался стоять там, откуда мог наблюдать за всей сценой.

- Посмотри на кровь! - сказал он Гансу.

Остальныеточно знали, стоит ли им рисковать прямо сейчас.

“Ты видишь это?” - спросила девочка у мальчика, который стоял рядом с ней в дверях.

“Да, он такой же большой, как крупная лошадь капитана”, - ответил он и продолжал разговаривать с ней. Он сказал, что оно было сковано железными цепями и даже сломало ту, которая была надета на его передние лапы. Он отчетливо видел, что оно было живым, и кровь текла из него водопадом.

Конечно, это была неправда; но они забыли об этом, когда увидели медведя, ружье и Нильса, который сидел с перевязанными ранами после схватки с медведем, и когда услышали, как старый охотник Ларс рассказывает, как все произошло. Они так жадно и с таким интересом смотрели и слушали, что не заметили, как кто—то подошел к ним сзади и тоже начал рассказывать свою историю, причем следующим образом: -

- Я научу тебя покидать школу без моего разрешения, это точно!

Крик испуга вырвался из всей толпы, и они выбежали через дверь, веранду и во двор. Вскоре они появились, как множество черных шариков, катящихся один за другим по белоснежному полю, и когда школьный учитель на своих старых ногах последовал за ними в здание школы, он издалека услышал, как дети читают; они читали так, что стены буквально сотрясались.

Да, это был славный день, день, когда охотник на медведей вернулся домой! Он начался при солнечном свете и закончился дождем, но такие дни обычно являются лучшими для выращивания.

OceanofPDF.com

ОТЕЦ

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

Человек, историю которого я здесь хочу рассказать, был самым богатым и влиятельным человеком в своем приходе; его звали Торд Увераас. Однажды он появился в кабинете священника, высокий и серьезный.

“У меня родился сын, - сказал он, - и я хочу представить его на крещение”.

- Как его будут звать? - спросил я.

“Финн, в честь моего отца”.

- А спонсоры? - спросил я.

О них упоминали, и они оказались лучшими родственниками Торда в приходе.

- Есть что-нибудь еще? - спросил священник и поднял глаза.

Крестьянин немного поколебался.

“Я бы очень хотел, чтобы он крестился сам”, - сказал он наконец.

-То есть в будний день?

- В следующую субботу, в двенадцать часов дня.

- Есть что-нибудь еще? - спросил священник.

- Больше ничего нет. - и крестьянин покрутил шапкой, как будто собирался уходить.

Затем священник поднялся. “Однако есть еще кое-что”, - сказал он и, подойдя к Торду, взял его за руку и серьезно посмотрел ему в глаза. “Дай Бог, чтобы этот ребенок стал для тебя благословением!”

Однажды, шестнадцать лет спустя, Торд снова стоял в кабинете священника.

- В самом деле, ты удивительно хорошо сохранил свой возраст, Торд, - сказал священник, ибо не заметил в этом человеке никаких изменений.

“Это потому, что у меня нет проблем”, - ответил Торд.

На это священник ничего не ответил, но через некоторое время спросил: “Чему ты радуешься сегодня вечером?”

- Я пришел сегодня вечером по поводу моего сына, конфирмация которого состоится завтра.

“Он смышленый мальчик”.

- Я не хотел платить священнику, пока не узнаю, какой номер будет у мальчика, когда он завтра займет свое место в церкви.

“Он будет стоять номером один”.

- Так я слышал; и вот вам десять долларов для священника.

- Я могу еще что-нибудь для вас сделать? - спросил священник, не сводя глаз с Торда.

- Больше ничего нет.

Торд вышел.

Прошло еще восемь лет, и вот однажды за дверью кабинета священника послышался шум, потому что приближалось множество мужчин, и во главе их был Торд, который вошел первым.

Священник поднял голову и узнал его.

- Сегодня вечером ты пришел в хорошем настроении, Торд, - сказал он.

“Я здесь для того, чтобы попросить опубликовать запреты для моего сына: он собирается жениться на Карен Сторлиден, дочери Гудмунда, который стоит здесь рядом со мной”.

- Да ведь это самая богатая девушка в приходе.

- Так говорят, - ответил крестьянин, приглаживая рукой волосы.

Священник некоторое время сидел, словно в глубокой задумчивости, затем занес имена в свою книгу, не делая никаких комментариев, а мужчины поставили под ними свои подписи. Торд положил на стол три доллара.

“Один - это все, что у меня должно быть”, - сказал священник.

“Я это очень хорошо знаю, но он мой единственный ребенок, и я хочу сделать это красиво”.

Священник взял деньги.

- Торд, ты уже в третий раз приходишь сюда из-за своего сына.

- Но теперь я с ним покончил, - сказал Торд и, сложив бумажник, попрощался и ушел.

Мужчины медленно последовали за ним.

Две недели спустя, одним тихим днем, отец и сын плыли на веслах по озеру в Сторлиден, чтобы подготовиться к свадьбе.

“Эта планка ненадежна”, - сказал сын и встал, чтобы поправить сиденье, на котором он сидел.

В тот же миг доска, на которой он стоял, выскользнула из-под него; он раскинул руки, вскрикнул и упал за борт.

- Берись за весло! - крикнул отец, вскакивая на ноги и протягивая весло.

Но когда сын предпринял пару попыток, он одеревенел.

- Подожди минутку! - крикнул отец и начал грести к сыну.

Затем сын перевернулся на спину, бросил на отца долгий взгляд и утонул.

Торд едва мог в это поверить; он неподвижно держал лодку и смотрел на то место, где затонул его сын, как будто тот непременно должен был снова всплыть на поверхность. Поднялось несколько пузырьков, потом еще несколько, и, наконец, один большой лопнул; и озеро снова стало гладким и ярким, как зеркало.

В течение трех дней и трех ночей люди видели, как отец греб круг за кругом, не принимая ни пищи, ни сна; он бороздил озеро в поисках тела своего сына. И к утру третьего дня он нашел его и отнес на руках через холмы в свой сад.

Возможно, прошло около года с того дня, когда священник поздним осенним вечером услышал, как кто-то в коридоре за дверью осторожно пытается нащупать задвижку. Священник открыл дверь, и вошел высокий худощавый мужчина со сгорбленной фигурой и седыми волосами. Священник долго смотрел на него, прежде чем узнал. Это был Торд.

- Ты так поздно гуляешь? - спросил священник и остановился перед ним.

“ Ах, да! уже поздно, - сказал Торд и сел.

Священник тоже сел, словно ожидая. Последовало долгое, очень долгое молчание. Наконец Торд сказал: —

“У меня есть кое-что с собой, что я хотел бы раздать бедным; я хочу передать это в наследство от имени моего сына”.

Он встал, положил на стол немного денег и снова сел. Священник пересчитал их.

“Это большие деньги”, - сказал он.

“ Это вдвое дешевле моего сада. Я продал его сегодня.

Священник долго сидел молча. Наконец он спросил, но мягко:

- Что ты теперь предлагаешь делать, Торд?

- Кое-что получше.

Они посидели так некоторое время: Торд с опущенными глазами, священник, не сводивший глаз с Торда. Наконец священник медленно и тихо произнес:

- Я думаю, что твой сын наконец-то принес тебе истинное благословение.

- Да, я и сам так думаю, - сказал Торд, поднимая глаза, и две крупные слезы медленно скатились по его щекам.

OceanofPDF.com

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

Эндрегардами назывался небольшой уединенный приход, окруженный высокими горами. Он лежал в плоской и плодородной долине, которую пересекала широкая река, стекавшая с гор. Эта река впадала в озеро, находившееся недалеко от прихода, откуда открывался прекрасный вид на окружающую местность.

Вверх по озеру Эндре приплыл на веслах человек, который первым расчистил эту долину; его звали Эндре, и именно его потомки жили здесь. Одни говорили, что он бежал сюда из-за совершенного им убийства, и именно поэтому его семья была такой мрачной; другие говорили, что это из-за гор, которые закрывают солнце в пять часов летнего полудня.

Над этим приходом висело орлиное гнездо. Он был построен на утесе далеко в горах; все могли видеть орлицу-мать, сидящую в своем гнезде, но никто не мог дотянуться до него. Самец орла парил над приходом, то налетая на ягненка, то на козленка; однажды он также схватил маленького ребенка и унес его; поэтому в приходе не было безопасности, пока у орла было гнездо на этой горе. В народе существовало предание, что в старые времена были два брата, которые забрались в гнездо и разнесли его; но в наши дни не было никого, кто смог бы добраться до него.

Всякий раз, когда двое встречались в Endregards, они говорили об орлином гнезде и смотрели вверх. Каждый знал, когда орлы снова появились в новом году, куда они налетели и наделали бед, и кто последним пытался добраться до гнезда. Молодежь этого места с раннего детства практиковалась в лазании по горам и деревьям, борьбе и потасовках, чтобы однажды добраться до утеса и разрушить гнездо, как это сделали те два брата.

Во времена, о которых повествуется в этой истории, лучшего мальчика в Endregards звали Лейф, и он не принадлежал к семье Эндре. У него были вьющиеся волосы и маленькие глазки, он был ловок во всех играх и нравился прекрасному полу. Он рано сказал о себе, что однажды доберется до орлиного гнезда; но старики заметили, что ему не следовало говорить этого вслух.

Это его разозлило, и еще до того, как он достиг своего расцвета, он совершил восхождение. Было одно ясное воскресное утро в начале лета; молодые орлята, должно быть, только-только вылупились. Огромное множество людей собралось у подножия горы, чтобы посмотреть на этот подвиг; старики советовали ему не предпринимать подобных попыток, молодые подталкивали его к этому.

Но он прислушивался только к своим собственным желаниям и, дождавшись, пока орлица-мать покинет свое гнездо, одним прыжком взмыл в воздух и повис на дереве в нескольких ярдах от земли. Дерево росло в расщелине в скале, и из этой расщелины он начал карабкаться вверх. Мелкие камешки расшатывались у него под ногами, земля и гравий сыпались вниз, в остальном все было тихо, если не считать протекающего позади ручья с его приглушенным, непрекращающимся журчанием. Вскоре он достиг точки, где гора начинала выступать; здесь он долго висел, держась за одну руку, в то время как его нога нащупывала надежное место для опоры, потому что он ничего не мог видеть. Многие, особенно женщины, отворачивались, говоря, что он никогда бы этого не сделал, если бы у него были живы родители. Наконец он нашел опору, однако попытался снова, теперь рукой, теперь ногой, потерпел неудачу, поскользнулся, затем снова крепко повис. Те, кто стоял внизу, могли слышать дыхание друг друга.

Внезапно поднялась на ноги высокая молодая девушка, сидевшая на камне отдельно от остальных; говорили, что она была помолвлена с Лейфом с раннего детства, хотя он не был ее родственником. Протянув руки, она громко позвала: “Лейф, Лейф, зачем ты это делаешь?” Все взгляды были обращены на нее. Ее отец, стоявший рядом, бросил на нее суровый взгляд, но она не обратила на него внимания. “Спускайся снова, Лейф!” - крикнула она. “Я люблю тебя, и там, наверху, ничего не добьешься!”

Они видели, что он раздумывает; минуту или две он колебался, а затем двинулся дальше. Долгое время все шло хорошо, потому что он шел уверенно и обладал крепкой хваткой; но через некоторое время ему показалось, что он начал уставать, потому что он часто останавливался. Вскоре маленький камешек скатился вниз, как предвестник, и каждый, кто стоял там, должен был наблюдать, как он летит ко дну. Некоторые не могли больше этого выносить и уходили. Одна девушка все еще стояла на камне и, заламывая руки, продолжала смотреть вверх.

Лейф снова взялся за нее одной рукой, но она соскользнула; она отчетливо видела это; затем он попробовал другой; она тоже соскользнула. “Лейф!” - крикнула она так громко, что ее голос разнесся по горам, и все остальные присоединились к ней. “Он ускользает!” - закричали они и протянули к нему руки, как мужчины, так и женщины. Он действительно скользил, увлекая за собой песок, камни и землю; скользил, постоянно скользил, все быстрее и быстрее. Люди отвернулись, а затем услышали шорох и царапанье в горе позади себя, после чего что-то упало с тяжелым стуком, похожее на большой кусок мокрой земли.

Когда они снова смогли оглядеться, он лежал раздавленный и изуродованный до неузнаваемости. Девочка упала на камень, и отец поднял ее на руки и унес прочь.

Молодые люди, которые приложили больше всего усилий, чтобы подтолкнуть Лейфа к опасному восхождению, теперь не осмеливались протянуть руку, чтобы поднять его; некоторые даже не могли взглянуть на него. Так что старикам пришлось идти вперед. Старший из них, взяв тело в руки, сказал: “Это очень печально, но, ” добавил он, взглянув вверх, “ в конце концов, хорошо, что что-то висит так высоко, что до него не может дотянуться каждый”.

OceanofPDF.com

СВАДЕБНЫЙ МАРШ

Под редакцией Эдмунда Госсе

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Свадебный марш (Brude-Slaatten) был написан в Христиании в 1872 году. Первоначально она была опубликована во втором томе первого популярного издания собрания рассказов Бьернсона, вышедшего в Копенгагене в том же году. В ноябре 1873 года небольшое издание было опубликовано отдельным изданием, за которым последовал иллюстрированный выпуск, второе издание которого вышло в 1877 году. Свадебный марш изначально был написан как текст к четырем рисункам норвежского художника Тидеманда. Он был посвящен Гансу Кристиану Андерсену.

Однажды (En Dag) была первоначально опубликована в норвежском журнале “Nyt Tidsscrift” в конце 1893 года; и была переиздана в сборнике рассказов в следующем году.

—Например ,

СВАДЕБНЫЙ МАРШ

В прошлом веке в одной из высокогорных внутренних долин Норвегии жил скрипач, ставший в какой-то степени легендарной личностью. Говорят, что некоторые из мелодий и маршей, приписываемых ему, были вдохновлены троллями, одну он услышал от самого дьявола, другую сочинил, чтобы спасти свою жизнь, и так далее, и тому подобное. Но самый известный из всех - "Марш новобрачных"; и его история не заканчивается историей его жизни.

Скрипач Оле Хоген был бедным жителем коттеджа высоко в горах. У него была дочь Аслауг, которая унаследовала его ум. Хотя она не умела играть на его скрипке, музыка была во всем, что она делала — в ее разговорах, пении, походке, танцах.

На большой ферме Тингволд, расположенной в v-мпереулке, молодой человек возвращался домой из своих странствий. Он был третьим сыном богатого крестьянина-владельца, но два его старших брата утонули во время наводнения, поэтому ферма должна была перейти к нему. Он познакомился с Аслауг на свадьбе и влюбился в нее. В те дни было неслыханно, чтобы зажиточный крестьянин из старинной семьи ухаживал за девушкой из класса Аслауг. Но этого молодого человека долго не было, и он дал своим родителям понять, что добился в мире достаточно, чтобы жить, и что если он не сможет получить то, что хочет, дома, он отдаст ферму. Было предсказано, что это безразличие к притязаниям семьи и собственности повлечет за собой свое собственное наказание. Некоторые говорили, что это сделал Оле Хоген, на что лишь туманно намекали.

Несомненно лишь то, что пока продолжался конфликт между молодым человеком и его родителями, Хауген находился в наилучшем расположении духа. Когда битва закончилась, он сказал, что уже сочинил для них Свадебный марш, который никогда не выйдет за пределы семьи Тингволд — но горетой девушке, добавил он, которую он не сыграл в церкви, такой счастливой невесте, как дочь коттара, Аслауг Хауген! И здесь снова заговорили о влиянии какой-то таинственной злой силы.

Так гласит история. Фактом является то, что и по сей день жители этого горного района обладают особым музыкальным даром, который тогда, должно быть, был еще сильнее. Такое дело невозможно сохранить без того, чтобы кто-то не позаботился о первоначальном сокровище и не приумножил его, и Оле Хоген был человеком, который сделал это в свое время.

Традиция гласит, что точно так же, как Свадебный марш Оле Хогена был самым веселым из когда-либо слышанных, так и новобрачные, которых он играл в церкви, которых он снова встретил, когда они шли от алтаря, и которые возвращались домой с его напевом в ушах, были самой счастливой парой, которую когда-либо видели. И хотя раса Тингволда всегда была красивой расой, а после этого стала еще красивее, чем когда-либо, утверждается, что никто, ни до, ни после, не мог сравниться с этой конкретной парой.

* * * *

Сэтим завершается легенда об Оле Хаугене, и теперь начинается история. Свадебный марш Оле сохранил свое место в доме Тингволдов. Ее пели, и напевали, и насвистывали, и играли на скрипке в доме и в конюшне, в поле и на склоне горы. Единственную девочку, родившуюся в этом браке, маленькую Астрид, мать, отец и слуги укачивали и пели ей песни перед сном, и это было одной из первых вещей, которым она научилась сама. В забеге звучала музыка, и эта смышленая малышка в полной мере насладилась ею и вскоре уже могла довольно виртуозно напевать триумфальный марш своих родителей, талисман их семьи.

Неудивительно, что, когда она выросла, ей тоже захотелось выбрать себе возлюбленного. Многие приходили свататься, но в возрасте двадцати трех лет богатая и одаренная девушка все еще была одинока. Наконец-то выяснилась причина. В доме жил сообразительный юноша, которого Аслауг приютила из жалости. Его звали бродяга или цыган, хотя он не был ни тем, ни другим. Но Аслауг была достаточно готова назвать его так, когдауслышала, что он и Астрид помолвлены. Они поклялись друг другу в верности в строжайшей тайне на горных пастбищах и вместе спели свадебный марш, она на высоте, он отвечал снизу.

Парня тут же отослали. Теперь никто не мог проявить большей расовой гордости, чем Аслауг, дочь бедного коттара. Отец Астрид вспомнил о том, что было предсказано, когда он нарушил традицию своей семьи. Неужели теперь дело дошло до того, что мужа взяли со стороны? Чем это закончится? И соседи говорили примерно то же самое.

“Бродяга” по имени Кнут вскоре стал хорошо известен всем, поскольку он самостоятельно занялся торговлей скотом. Он был первым в этой части страны, кто сделал это в какой-либо степени, и его предприятие начало приносить пользу всему округу, повышая цены и привлекая капитал. Но он был склонен устраивать попойки и часто драки в своем поезде; и это было все, о чем люди пока говорили; они еще не начали понимать его способности как делового человека.

* * * *

Астрайд была полна решимости, ей было двадцать три, и ее родители пришли к выводу, что либо ферма должна отойти семье, либо в нее должен войти Кнут; из-за собственного брака они потеряли моральный авторитет, который мог бы сейчас сослужить им хорошую службу. Так что Астрид добилась своего. В один прекрасный день красивый, веселый Кнут поехал с ней в церковь. Звуки семейного свадебного марша, шедевра ее дедушки, разносились над большой процессией, и эти двое, казалось, сидели, тихо напевая его, и выглядели очень счастливыми. И все удивлялись, почему родители тоже выглядели такими счастливыми, ведь они долго и упрямо противились этому браку.

После свадьбы ферму взял на себя Кнут, и старики ушли на пенсию на свое содержание. Она была настолько щедрой, что люди не могли понять, как Кнут и Астрид могли себе это позволить; ведь, хотя ферма была самой большой в округе, возделывалась она не очень хорошо. Но это было еще не все. Было нанято в три раза больше рабочих, и все былопостроено по-новому, с неслыханными в этих краях затратами. Была предсказана неминуемая гибель. Но "бродяга" — так к нему прилипло прозвище — был весел, как всегда, и, казалось, заразил своим юмором Астрид. Тихая, нежная девушка превратилась в живую, пышущую здоровьем жену. Ее родители были довольны. Наконец-то люди начали понимать, что Кнут привез в Тингволд то, чего там раньше ни у кого не было, - оборотный капитал! И вместе с этим он принес опыт, приобретенный в торговле, и дар обращения с товарами и деньгами, а также умение делать слуг послушными и счастливыми.

Через двенадцать лет вряд ли кто-то снова узнал бы Тингволда. Дом и хозяйственные постройки были другими; рабочих было в три раза больше, они жили в три раза богаче, и сам Кнут в своем суконном сюртуке сидел по вечерам, курил пенковую трубку и выпивал стакан пунша с Капитаном, пастором и судебным приставом. Для Астрид он был самым умным и добрейшим человеком на свете, и она любила рассказывать, как в молодости ондрался и пил только для того, чтобы о нем заговорили, и чтобы напугать ее; “потому что он был такой хитрый!”

Она следовала ему во всем, кроме отказа от крестьянской одежды и обычаев; этим она всегда придерживалась. Кнут не вмешивался в привычки других людей, так что это не вызывало проблем между ними. Он жил со своей “свитой”, и его жена заботилась об их развлечениях, которые, однако, были достаточно скромными, поскольку он был слишком благоразумным человеком, чтобы устраивать ненужные шоу или какие-либо расходы. Некоторые говорили, что игра в карты и популярность, которую завоевал для него этот образ жизни, принесли ему больше, чем все, что он вложил в нее, но это, вероятно, было чистой воды злонамеренностью.

У них было несколько детей, но единственный, история которого нас интересует, - это старший сын Эндрид, которому предстояло унаследовать ферму и продолжить дело семьи. У него была приятная внешность, присущая его расе, но не так уж много мозгов, как это часто бывает с детьми особенно активных родителей. Его отец вскоре заметилэто и попытался компенсировать, дав ему очень хорошее образование. В дом для детей был приглашен репетитор, и когда Эндрид подрос, его отправили в одну из сельскохозяйственных школ, которые сейчас начинали процветать в Норвегии, а после этого закончить обучение в городе. Он вернулся домой тихим молодым человеком, с несколько перегруженным мозгом и меньшим количеством городских привычек, чем надеялся его отец. Но Эндрид был тугодумом.

Пастор и капитан, у обоих были большие семьи с дочерьми, положили на него глаз. Но если это было причиной повышенного внимания, которое они уделяли Кнуту, то они совершили большую ошибку; идея брака между его сыном и дочерью бедного пастора или капитана, без подготовки, подходящей для жены богатого фермера, была для него настолько нелепой, что он даже не счел нужным предупредить Эндрида. И действительно, в предупреждении не было необходимости, ибо юноша так же хорошо, как и его отец, понимал, что, хотя и не было необходимости в том, чтобы он приносил больше богатства в семью своим браком, было бы полезно, если бы он мог снова соединить его с человеком равного происхождения и положения. Но, как назло, он оказался всего лишь неуклюжим ухажером. Хуже всего было то, что за ним прослыла репутация охотника за приданым; и когда однажды молодой человек приобретает такую репутацию, крестьяне начинают сторониться его. Эндрид вскоре заметил это сам, потому что, хотя он и не отличался особой сообразительностью, чтобы компенсировать это, он был очень чувствителен. Он видел, что то, что он был одет как горожанин и “обладал ученостью”, как говорили деревенские жители, не улучшало его положения. У мальчика было доброе сердце, и результатом пренебрежения, с которым он столкнулся, стало то, что постепенно он перестал носить городскую одежду и говорить по-городскому и начал работать на огромной ферме своего отца простым чернорабочим. Его отец понял — он начал понимать раньше, чем парень, — и сказал своей жене, чтобы она не обращала внимания. Поэтому они ничего не говорили ни о женитьбе, ни о перемене в поведении Эндрида; только его отец становился к нему все более и более дружелюбным и советовался с ним во всем, что касалось фермы,и других его занятий, и, наконец, полностью передал управление фермой в его руки. И в этом им никогда не нужно было раскаиваться.

Так прошло время, пока Эндриду не исполнился тридцать один. Он неуклонно приумножал богатство своего отца, а также свой собственный опыт и независимость, но никогда не предпринимал ни малейшей попытки ухаживать; не взглянул ни на одну девушку ни в их родном районе, ни где-либо еще. И теперь его родители начали опасаться, что он вообще отказался от мыслей об этом. Но это было не так.

На соседней ферме в хороших условиях жила другая крестьянская семья высокого происхождения, которая в разное время вступала в браки с расой Тингволдов. Там росла девочка, которую Эндрид любил с детства; без сомнения, он втайне полюбил ее, потому что заговорил всего через шесть месяцев после ее конфирмации. Ей тогда было семнадцать, а ему тридцать один. Рэнди, так звали девочку, сначала не знала, что ответить; она посоветовалась сродителями, но они сказали, что она должна решать сама. Он был хорошим человеком, и с мирской точки зрения она не могла бы найти лучшей пары, но разница в их возрасте была велика, и она должна была узнать себя, хватит ли у нее смелости взять на себя новые обязанности и заботы, которые выпадут на ее долю как хозяйки большой фермы. Девочка чувствовала, что ее родители предпочли бы, чтобы она сказала "Да", а не "Нет", но она действительно боялась. Она пошла к его матери, которая ей всегда нравилась, и, к своему удивлению, обнаружила, что та ничего не знает. Но мать была в таком восторге от этой идеи, что изо всех сил уговаривала Рэнди принять его. “Я помогу тебе”, - сказала она. “Отцу не понадобятся деньги с фермы. У него есть все, что ему нужно, и он не хочет, чтобы его дети жаждали его смерти. Все будет разделено сразу, и то немногое, что нам остается на жизнь, тоже будет разделено, когда нас не станет. Так что, как видишь, с нами проблем не будет ”. Да, Рэнди все это время знала, что Кнут и Астрид были добрыми и приятными. “А мальчик, - сказала Астрид, - хороший иво всем разбирается”. Да, Рэнди тоже это чувствовала; она не боялась, но была уверена, что поладила бы с ним — если бы только сама была на это способна!

Через несколько дней все было улажено. Эндрид был счастлив, как и его родители; потому что это была очень уважаемая семья, в которую он собирался вступить в брак, и девушка была и симпатичной, и умной; лучшей пары для него не было во всей округе. Родители с обеих сторон посовещались и решили, что свадьба должна состояться незадолго до сбора урожая, поскольку ждать было нечего.

Соседи, как правило, смотрели на помолвку иначе, чем заинтересованные стороны. Говорили, что хорошенькая молодая девушка “продала себя”. Она была так молода, что едва ли знала, что такое брак, и хитрый Кнут выдвинул вперед своего сына прежде, чем у других влюбленных появился шанс. Кое-что из этого дошло до ушей Рэнди, но Эндрид относился к ней с такой любовью и таким тихим, почти смиренным тоном, что она не порвала с ним; только это немного охладило ее пыл. И его, и ее родители слышали, что было сказано, но не обратили внимания.

Возможно, именно из-за этого разговора они решили провести свадьбу с большим шиком, и это, по той же причине, не было неприемлемым для Рэнди. Друзья Кнута, пастор, капитан и судебный пристав, со своими большими семьями, должны были быть среди гостей, и некоторые из них должны были сопровождать пару в церковь. Из—за них Кнут хотел обойтись без скрипачей - это было слишком старомодно и по-крестьянски. Но Астрид настояла, чтобы они прозвучали в церкви и снова дома под Свадебный марш ее расы. Это сделало ее и ее мужа такими счастливыми; они не могли не пожелать услышать это снова в день великого праздника их дорогих детей. В отношении Кнута не было особых сантиментов, но он позволил своей жене поступать по-своему. Родители невесты получили намек на то, что они могли бы привлечь скрипачей, которых попросили сыграть старый марш, семейный свадебный марш, который какое-то время затихал, потому что это поколение работало без песен.

* * * *

Но аляс! в день свадьбы лил сильный дождь. Музыкантам пришлось завернуть свои скрипки, как только они отыграли свадебную вечеринку вдали от фермы, и они не вынимали их снова, пока не услышали звон церковных колоколов. Затем мальчик должен был встать сзади тележки и держать над ними зонт, а под ним они сидели, прижавшись друг к другу, и пилили. Марш, естественно, звучал не так, как обычно, в такую погоду, и сопровождавшая его свадебная процессия не была очень веселой. Жених сидел, зажав высокую шляпу жениха между ног, а на голове у него был су-вестер; на нем была большая меховая шуба, и он держал зонтик над невестой, которая, накинув одну шаль поверх другой, чтобы защитить свадебную корону и остальной свой наряд, была больше похожа на мокрый стог сена, чем на человеческое существо. Они прибывали, вагон за вагоном, с мужчин капала вода, женщины прятались под своими накидками. Это было похоже на какую-то заколдованную процессию, в которой нельзя было узнать ни единого лица; потому что не было видно ни одного лица, ничего, кроме сбившихся в кучу куч шерсти или меха. Среди особенно многочисленной толпы, собравшейся у церкви в связи с пышной свадьбой, раздался смех. Сначала смех был приглушенным, но с каждым подъезжавшим экипажем становился все громче. У большого дома, где должна была сойти процессия и где должны были привести в порядок платья для похода в церковь, телега с сеном была отодвинута в сторону, в угол, образованный крыльцом. Верхом на нем стоял разносчик, шутник по имени Аслак. Как только невесту подняли, он крикнул: “Черт меня побери, если свадебный марш Оле Хогена сегодня хоть сколько-нибудь хорош!”

Он больше ничего не сказал, но этого было достаточно. Толпа засмеялась, и хотя многие из них старались не показывать, что они смеются, было ясно видно, о чем все думали и пытались скрыть.

Когда они сняли с невесты шали, то увидели, что она белая, как простыня. Она заплакала, попыталась рассмеяться, снова заплакала — и тут ее вдруг охватило чувство, что она не может пойти в церковь. В разгар сильного волнения ее положили на кровать в тихой комнате, так как у нее случился такой сильный приступ плача, что они были очень встревожены. Ее добрые родители стояли у кровати, и когда она стала умолять их отпустить ее обратно, они сказали, что она может поступать, как ей заблагорассудится. Затем ее взгляд упал на Эндрида. Такого совершенно несчастного и беспомощного человека она никогда раньше не видела; а рядом с ним стояла его мать, молчаливая и неподвижная, по ее лицу текли слезы, а глаза были прикованы к Рэнди. Затем Рэнди приподнялась на локте и некоторое время смотрела прямо перед собой, все еще всхлипывая после приступа рыданий. “Нет, нет!” - сказала она. “Я иду в церковь”. Она снова легла на спину и немного поплакала, а потом встала. Она сказала, что музыки у нее больше не будет, поэтому скрипачей отпустили — и история не затерялась в их рассказе, когда они оказались в толпе.

Это была скорбная свадебная процессия, которая теперь двигалась к церкви. Дождь позволял невестами жениху прятать свои лица от любопытства зевак, пока они не вошли внутрь; но они чувствовали, что проходят испытание, и они также чувствовали, что их собственные друзья были раздражены тем, что над ними смеялись как над частью такой глупой процессии.

Могила знаменитого скрипача Оле Хогена находилась рядом с церковными дверями. Не говоря много об этом, семья всегда ухаживала за ним, и новое изголовье было установлено, когда старое сгнило внизу. Верхняя часть ее была в форме колеса, как и хотел сам Оле. Могила находилась на солнечном месте и густо заросла дикими цветами. Каждый прихожанин церкви, который когда-либо проходил мимо нее, слышал от кого-нибудь, как ботаник, получающий государственное жалованье, собирая коллекцию растений и цветов долины и окрестных гор, нашел на этой могиле цветы, которые больше нигде в округе не росли. И крестьяне, которых, как правило, мало заботило то, что они называли “сорняками”, гордились именно этими сорняками — гордостью, смешанной с любопытством и даже благоговением. Некоторые цветы были удивительно красивы. Но когда новобрачная проходила мимо могилы, Эндрид, державшая Рэнди за руку, почувствовала, что она дрожит; она тут же снова заплакала, вошла в церковь в слезах, и ее, плачущую, отвели на ее место. Ни одна невеста на памяти человечества не входила подобным образом в эту церковь.

Сидя там, она чувствовала, что все это помогает подтвердить сообщение о том, что ее продали. Мысль о позоре, который она навлекла на своих родителей, заставила ее похолодеть, и на какое-то время она смогла перестать плакать. Но у алтаря ее снова тронули какие-то слова священника, и сразу же на нее нахлынула мысль обо всем, через что она прошла в тот день; и на мгновение у нее возникло ощущение, что никогда, нет, никогда больше она не сможет смотреть людям в лицо, и меньше всего своим собственным отцу и матери.

С течением дня ситуация не становилась лучше. Она не могла сидеть с гостями за обеденным столом; вечером ее наполовину уговорили, Хэлбыл вынужден появиться за ужином, но она испортила всем удовольствие, и ее пришлось увести в постель. Свадебные торжества, которые должны были продолжаться несколько дней, закончились в тот вечер. Было объявлено, что невеста заболела.

Хотя ни те, кто это сказал, ни те, кто это слышал, в это не верили, это было чистой правдой. Она действительно была больна и не скоро поправилась. Одним из последствий этого было то, что их первый ребенок был болезненным. Родители были не менее преданы ему от понимания того, что они сами были в определенной степени причиной его страданий. Они никогда не оставляли этого ребенка. Они никогда не ходили в церковь, потому что стали стесняться людей. Два года Бог дарил им радость ребенка, а потом забрал ее у них.

Первая мысль, которая пришла им в голову после этого удара, была о том, что они слишком любили своего ребенка. Вот почему они потеряли его. Поэтому, когда появился другой, казалось, что ни один из них не осмеливался показать свою любовь к нему. Но этот маленький малыш, хотя поначалу тоже был болезненным, окреп и был таким милым и светлым, что они не могли сдержать своих чувств. К ним пришло новое, чистое счастье; они могли почти забыть все, что произошло. Когда этому ребенку было два года, Бог забрал и его.

Кажется, что некоторых людей выбрало горе. Это те самые люди, которые, как нам кажется, нуждаются в этом меньше всего, но в то же время они лучше всего подходят для того, чтобы переносить испытания и при этом сохранять свою веру. Эти двое рано вместе искали Бога; после этого они жили как бы в Его присутствии. Жизнь в Тингволде долгое время была тихой; теперь дом напоминал церковь перед приходом священника. Работа шла совершенно спокойно, но время от времени в течение дня Эндрид и Рэнди совершали совместное богослужение, общаясь с теми, кто “на другой стороне”. То, что вскоре после их последней потери у Рэнди родилась маленькая дочь, не изменило их привычек. Погибшие дети были мальчиками, и это заставило их не так сильно заботиться о девочке. Кроме того, они не знали, позволят ли им оставить ее у себя.однако здоровье и счастье, которыми мать наслаждалась до смерти последнего маленького мальчика, пошли на пользу этому ребенку, который вскоре показал себя умной маленькой девочкой с миловидным личиком своей матери. Два одиноких человека снова почувствовали искушение вселить надежду и счастье в своего ребенка; но роковые два года еще не закончились, и они не осмелились. По мере приближения времени они чувствовали себя так, словно им была дана лишь передышка.

Кнут и Астрид многое держали при себе. То, как молодые люди восприняли происходящее, не позволяло проявить к ним особого сочувствия или утешения. Кроме того, Кнут был слишком жизнерадостным и мирским человеком, чтобы долго сидеть в доме траура или постоянно приходить на молитвенные собрания. Он переехал на небольшую ферму, которую купил и сдал в аренду, но теперь снова взял в свои руки. Там он так уютно и красиво устроил все для своей дорогой Астрид, что люди, которые намеревались поехать в Тингволд, предпочли остаться и посмеяться с ним, чем плакать вместе с его детьми.

* * * *

Однажды, когдаАстрид была в доме своей невестки, она заметила, что маленькая Милдрид ходит совсем одна; казалось, мать едва осмеливается прикоснуться к ней. Когда вошел отец, она увидела ту же печальную сдержанность по отношению к его собственному, единственному ребенку. Она скрыла свои мысли, но, вернувшись домой к своему дорогому Кнуту, рассказала ему, как обстоят дела в Тингволде, и добавила: “Теперь наше место там. Маленькой Милдрид нужен кто-то, кто осмелится полюбить ее; таким милым маленьким ребенком она и является!” Кнут заразился ее рвением, и двое стариков собрали вещи и отправились домой.

Теперь Милдрид часто бывала со своими бабушкой и дедушкой, и они научили ее родителей любить ее. Когда ей было пять лет, у ее матери родилась еще одна дочь, которую назвали Берет; и после этого Милдрид почти совсем жила со стариками. Встревоженные родители снова начали чувствовать, что в жизни для них еще могут быть радости, и изменение отношения к ним со стороны населения помогло им.

* * * *

После потери второго ребенка, хотя на их лицах часто виднелись следы слез, никто никогда не видел, чтобы они плакали — их горе было безмолвным. В Тингволде не меняли слуг, это было одним из результатов тамошней мирной, богобоязненной жизни; никогда не слышалось ничего, кроме похвал хозяину и хозяйке. Они сами знали это, и это давало им чувство комфорта и защищенности. Родственники и друзья снова начали навещать их; и продолжали это делать, даже несмотря на то, что народ Тингволда так и не вернулся.

Но они не были в церкви со дня своей свадьбы! Они причастились дома и провели там богослужение. Но когда родилась вторая девочка, им так захотелось самим стать ее крестными родителями, что они решились рискнуть. Они стояли вместе у могил своих детей; они прошли мимо могилы Оле Хогена без единого слова или движения; вся паства выказала им уважение. Но они продолжали держаться особняком, и в их доме царил благочестивый мир.

* * * *

Однажды в доме ее бабушки было слышно, как маленькая Милдрид поет Свадебный марш. Старая Астрид в испуге прекратила свою работу и спросила ее, где, черт возьми, она этому научилась. Ребенок ответил: “От тебя, бабушка”. Кнут, который сидел в доме, от души рассмеялся, так как знал, что у Астрид была привычка напевать ее, когда она сидела за работой. Но они оба сказали маленькой Милдрид, что она никогда не должна петь это, когда ее родители находятся в пределах слышимости. Как ребенок, она спросила “Почему?” Но на этот вопрос она не получила ответа. Однажды вечером она услышала, как новый пастушок напевает ее, когда рубил дрова. Она рассказала об этом своей бабушке, которая тоже это слышала. Все, что сказала бабушка, было: “Он здесь не состарится!” — и, конечно же, ему пришлось уйти на следующий день. Причины названы не были; он получил свое жалованье и был отправлен по своим делам. Милдрид была так взволнована этим, что бабушке пришлось попытаться рассказать ей историю Свадебного марша. Маленькая восьмилетняя девочка понимала это достаточно хорошо, а то, чего она не понимала тогда, стало ясно ей позже. Это оказало такоевлияние на ее детскую жизнь, и особенно на ее поведение по отношению к родителям, какого ничто другое не имело и не могло иметь.

Она всегда замечала, что им нравится тишина. Ей было нетрудно угодить им в этом; они были так нежны и так много и ласково говорили с ней о большом Друге детей на небесах, что это придавало всему дому какое-то очарование. История Свадебного марша глубоко тронула ее и дала понять все, через что им пришлось пройти. Она тщательно избегала вспоминать о них какие-либо болезненные воспоминания и проявляла к ним самую нежную привязанность, разделяя с ними их любовь к Богу, их правдивость, их спокойствие, их трудолюбие. И она научила Берета делать то же самое.

В доме их дедушки жизнь, которую приходилось подавлять дома, получила разрешение расширяться. Здесь были пение, танцы, игры и рассказывание историй. Таким образом’ юные дни сестер прошли между преданностью своим меланхоличным родителям в тихом доме и радостной жизнью, в которой им разрешалось участвовать у дедушки. Семьи жили в полном взаимопонимании. Именно родители посоветовали им идти к старикам и веселиться, а старики посоветовали им вернуться снова, “и обязательно быть хорошими девочками”.

Когда девочка в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет полностью доверяет сестре в возрасте от семи до одиннадцати лет, это доверие вознаграждается великой преданностью. Но малышка склонна становиться слишком взрослой для своих лет. Так случилось и с Беретом, в то время как Милдрид только выиграла, проявив терпение, доброту и сочувствие — и она сделала счастливыми своих родителей, бабушку и дедушку.

Больше нечего рассказывать, пока Милдрид не исполнилось пятнадцать лет; тогда старый Кнут умер, внезапно и легко. Казалось, почти не прошло времени между тем днем, когда он сидел, шутя, в уголке у камина, и тем днем, когда он лежал в своем гробу.

После этого самым большим удовольствием для бабушки было усадить Милдрид на табурет у ее ног, как она делала с тех пор, как была маленькой, и рассказывать ей истории о Кнуте или заставлять ее напевать Свадебный марш. Слушая это, Астрид видела красивую темноволосую голову Кнута такой, какой она привыкла видеть ее в дни своей юности; она последовала за ним на склон горы, где он протрубил Марш в рожок своего пастуха, она поехала в церковь рядом с ним — весь его блеск и ум снова ожили для нее!

Но в душе Милдрид зашевелилось новое чувство. Пока она сидела и пела для бабушки, она спрашивала себя: “Сыграют ли это когда-нибудь для меня?” Эта мысль овладела ею, марш говорил ей о таком лучезарном счастье. Она увидела корону невесты, сверкающую в лучах солнца, и долгое, светлое будущее за этим. Шестнадцать — и она спросила себя: “Будет ли у меня, будет ли у меня когда-нибудь кто-нибудь, кто будет сидеть рядом со мной, и в его глазах будет сиять Свадебный марш? Только подумай, если бы отец и мать однажды проехали со мной в такой процессии, когда люди приветствовали бы нас со всех сторон, к дому, где в тот день над мамой насмехались, мимо усыпанной цветами могилы Оле Хогена, к алтарю, в сиянии счастья! Подумай, что было бы, если бы я мог дать отцу и матери такое утешение!” И сердце девочки переполнилось, представив себе все это, наполнилось гордостью и преданностью тем дорогим родителям, которые так много страдали.

Это были первые мысли, которыми она не поделилась с Беретт. Вскоре их стало больше. Берет, которой сейчас было одиннадцать, заметила, что ее больше предоставили самой себе, но не понимала, что постепенно лишается доверия Милдрид, пока не увидела, что на ее место взяли другую. Это была Инга с соседней фермы, восемнадцатилетняя девушка, их двоюродная сестра, недавно обрученная. Когда Милдрид и Инга гуляли по полям, перешептываясь и смеясь, обнявшись, как это любят делать девочки, бедняжка Берет падала ниц и плакала от ревности.

Пришло время Милдрид проходить конфирмацию; она познакомилась с другими молодыми людьми своего возраста, и некоторые из них стали приходить в Тингволд по воскресеньям. Милдрид видела их либо на улице, либо в комнате своей бабушки. Тингволд всегда был запретным и, следовательно, таинственно притягательным местом для молодежи. Но даже сейчас туда ходили только те, кто отличался определенным спокойствием и серьезностью характера, поскольку нельзя было отрицать, что в Милдрид было что-то сдержанное, что привлекало не каждого.

Именно в это время среди молодежи района было много музыки и пения. По той или иной причине бывают такие периоды, и у этих периодов есть свои лидеры. Теперь одним из лидеров, как ни странно, снова был представитель расы Хауген.

Среди людей, где когда-то, хотя это было сотни лет назад, почти каждый мужчина и женщина искали и находили выражение своим самым сильным чувствам и переживаниям в песне и могли сами сочинять стихи, которые приносили им облегчение, — среди таких людей искусство никогда не сможет полностью угаснуть. То тут, то там, даже если оно не дает о себе знать, оно должно проявляться, готовое при случае пробудиться к новой жизни. Но в этом районе песни слагались и распевались с незапамятных времен. Не случайно Оле Хоген родился здесь и здесь стал тем, кем он был. Теперь этот дар вновь проявился у его внука.

Сын Оле был намного младше дочери, вышедшей замуж за представителя семьи Тингволдов, что последняя, уже замужняя женщина, стала крестной своего младшего брата. После жизни, полной перемен, этот сын, будучи уже стариком, вступил во владение домом своего отца и небольшим участком земли далеко на склоне горы; и, как ни странно, только тогда он женился. У него было несколько детей, среди них мальчик по имени Ганс, который, казалось, унаследовал способности своего деда — не совсем в том, что касалось игры на скрипке, хотя он действительно играл, — но он прекрасно пел старые песни и сам сочинял новые. К тому, что люди высоко оценили его песни, немало добавился тот факт, что так мало кто знал его самого; мало кто его даже видел. Его старый отец был охотником, и, когда мальчики были совсем маленькими, старик водил их на склон холма и учил заряжать и целиться из ружья. Они всегда помнили, как он был доволен, когда они смогли заработать своей стрельбой достаточно, чтобы заплатить за собственный порох и дробь. После этого он прожил недолго, и вскоре после его смерти умерла и их мать, и детям пришлось самим заботиться о себе, что им и удалось сделать. Мальчики охотились, а девочки присматривали за маленькой фермой на холме. Люди оборачивались, чтобы посмотреть на них, когда они однажды показывались в долине; они были там так редко. Дорога вниз была долгой и неровной. Зимой они иногда приезжали, чтобы продать или отослать добычу своей охоты; летом они были заняты с чужаками. Их маленькое владение было самым высокогорным в округе и прославилось тем, что здесь был чистый горный воздух, который лечит людей, страдающих от легких или нервов, лучше, чем любое из еще открытых лекарств; каждый год к ним приезжало столько летних гостей из города и даже из-за границы, сколько они могли вместить. Они пристроили к своему дому несколько комнат, и все равно он всегда был полон. Таким образом, эти братья и сестры из бедных, очень бедных превратились в вполне состоятельных. Общение с таким количеством незнакомцев сделало их немного непохожими на других деревенских жителей — они даже немного знали иностранные языки. Гансу сейчас было двадцать семь. За несколько лет до этого он скупил акции своих братьев и сестер, так что все поместье принадлежало ему.

Нога ни одного члена семьи никогда не ступала в дом их родственников в Тингволде. Эндрид и Рэнди Тингволд, хотя они, несомненно, никогда не выражали своих чувств словами, слышать имя Хогена было так же невыносимо, как слышать Свадебный марш. Бедного отца этих детей заставили это почувствовать, и в результате Ганс запретил своим братьям и сестрам когда-либо заходить в дом. Но девушки на Tingvold, который любил музыку, мечтал познакомиться с Гансом, и когда они и их знакомые девушки быливместе, они говорили больше о семье в Хоген, чем о чем-либо другом. Под песни и пляски Ганса они пели и танцевали, и все время думали, как бы им познакомиться с молодым фермером из Хогена.

После этого счастливого времени юного общения пришло подтверждение Милдрид. Непосредственно перед этим была тихая пауза, а после нее последовала другая. Милдрид, которой сейчас было около семнадцати, провела осень почти одна со своими родителями. Весной, или, скорее, летом, она должна была, как и все другие девушки после конфирмации, отправиться в деревню, чтобы присматривать за скотом. Она была в восторге от мысли об этом, тем более что на следующем сеансе должна была присутствовать ее подруга Инга.

Наконец ее тоска по грядущему времени стала такой сильной, что дома у нее не было покоя, и Берет, которая должна была сопровождать ее, тоже забеспокоилась. Когда они устроились в сентере, Берет был полностью поглощен новой, незнакомой жизнью, но Милдрид все еще чувствовала беспокойство. У нее были свои хлопоты со скотом и молоком, но оставались долгие простои, от которых она не знала, как избавиться.Несколько дней она проводила с Ингой, слушая ее рассказы о своем возлюбленном, но часто у нее не было желания идти туда. Она была рада, когда Инга пришла к ней, и ласкова, как будто хотела загладить свою неверность. Она редко разговаривала с Беретом, и часто, когда Берет заговаривал с ней, не отвечала ничего, кроме "Да" или "Нет". Когда пришла Инга, Берет сняла себя, а когда Милдрид пошла навестить Ингу, Берет с плачем отправилась за коровами в сопровождении пастухов. Милдрид чувствовала, что во всем этом что-то не так, но при всем желании не могла ничего исправить.

Однажды она сидела возле сарая и пасла коз и овец, потому что один из мальчиков-пастухов прогуливал занятия, и ей пришлось выполнять его работу. Был теплый полдень; она сидела в тени холма, поросшего березой и подлеском; она сбросила куртку, взяла в руки вязанье и ждала Ингу. Что-то зашуршало у нее за спиной. “Вот и она”, - подумала Милдрид и подняла голову.

Но шума было больше, чем Инга могла бы произвести, и такой треск среди кустов. Милдрид побледнела, встала и увидела что-то волосатое и пару глаз под ним — должно быть, медвежья голова! Она хотела закричать, но голоса не было слышно; она хотела убежать, но не могла пошевелиться. Существо поднялось - это был высокий, широкоплечий мужчина в меховой шапке, с пистолетом в руке. Он резко остановился среди кустов и секунду или две пристально смотрел на нее, затем сделал шаг вперед, подпрыгнул и оказался в поле рядом с ней. Что-то шевельнулось у ее ног, и она негромко вскрикнула; это была его собака, которую она раньше не видела.

“ О боже! ” воскликнула она. “ Я подумала, что это медведь ломится сквозь кусты, и так испугалась! И она попыталась рассмеяться.

“Ну, это почти могло быть так, - сказал он очень тихим голосом. - Мы с Квасом шли по следу медведя; но теперь мы потеряли его; и если у меня есть ”Вардегер“,5 это, несомненно, медведь“.

Он улыбнулся. Она посмотрела на него. Кто это может быть? Высокий, широкоплечий, жилистый; глаза у него были беспокойные, так что она не могла разглядеть их как следует; кроме того, она стояла совсем близко от него, как раз там, где он внезапно появился перед ней со своей собакой и ружьем.

Ей захотелось крикнуть: “Уходи!” - но вместо этого она отступила на несколько шагов и спросила: “Кто ты?” Она была по-настоящему напугана.

“ Ганс Хауген, - ответил мужчина довольно рассеянно, потому что он был поглощен собакой, которая, казалось, снова нашла след медведя. Он как раз собирался добавить: “До свидания!” - но когда взглянул на нее, она покраснела: щеки, шея и грудь были пунцовыми.

-В чем дело? - удивленно спросил он.

* * * *

Она не знала, что делатьи куда идти, то ли убежать, то ли сесть.

“Кто ты?” - в свою очередь спросил Ганс.

Она снова покраснела, потому что назвать ему свое имя означало рассказать ему все.

- Кто вы? - повторил он, как будто это был самый естественный вопрос в мире и заслуживал ответа.

И она не могла отказаться от ответа, хотя ей было стыдно за себя и за своих родителей, которые пренебрегли своими сородичами. Имя должно было быть произнесено. - Милдрид Тингволд, - прошептала она и разрыдалась.

Это была чистая правда: у тингволдцев было мало причин заботиться о них. По своей воле он вряд ли заговорил бы с кем-нибудь из них. Но он никогда не предполагал ничего подобного и с изумлением посмотрел на девушку. Казалось, он вспомнил какую-то историю о том, как ее мать так плакала в церкви в день своей свадьбы. “Возможно, это у нас в семье”, - подумал он и повернулся, чтобы уйти. “Простите, что напугал вас”, - сказал он и направился вверх посклону холма вслед за своей собакой.

К тому времени, когда она осмелилась поднять глаза, он как раз добрался до вершины хребта и там повернулся, чтобы посмотреть на нее. Это длилось всего мгновение, потому что в этот момент с другой стороны залаяла собака. Ганс вздрогнул, взял ружье наизготовку и поспешил дальше. Милдрид все еще смотрела на то место, где он стоял, когда ее напугал выстрел. Мог ли это быть медведь? Мог ли он быть так близко от нее?

Она пошла, взбираясь туда, куда только что забрался он, пока не остановилась там, где стоял он, прикрывая глаза рукой, и — действительно, вот он, наполовину скрытый кустом, на коленях рядом с огромным медведем! Прежде чем она поняла, что делает, она оказалась рядом с ним. Он приветливо улыбнулся ей и тихим голосом объяснил, как случилось, что они потеряли след и собака не учуяла зверя, пока они почти не настигли его. К этому времени она забыла о своих слезах и стыдливости, и он выхватил нож, чтобы освежевать медведя на месте. В то время мясо не представляло никакой ценности; он намеревался закопать тушу и взять только шкуру. Итак, она держала, а он снимал шкуру; потом она сбегала в сарай за топором и лопатой; и хотя она все еще боялась медведя и от него дурно пахло, она продолжала помогать ему, пока все не было закончено. К этому времени было уже далеко за полночь, и он пригласил себя на ужин в "Сентер". Он вымылся сам и шкуру, что было непростой работой, а затем вошел и сел рядом с ней, пока она заканчивала готовить еду.

Он болтал о том о сем, легко и приятно, низким голосом, который, кажется, становится естественным для людей, часто бывающих в одиночестве. Милдрид давала как можно более краткие ответы, а когда дело доходило до того, чтобы сесть напротив него за стол, она не могла ни говорить, ни есть, и между ними часто наступало молчание. Когда она закончила, он повернулся в кресле, набил и раскурил трубку. Он тоже стал вести себя тише и вскоре встал. “ Мне пора, ” сказал он, протягивая руку. “ Отсюда долгий путь домой. Затем добавил,чуть понизив голос: “Вы каждый день сидите там, где были сегодня?” Он на мгновение задержал ее руку, ожидая ответа; но она не осмеливалась поднять глаза, не говоря уже о том, чтобы заговорить. Затем она почувствовала, как он быстро сжал ее руку. “ Тогда до свидания и спасибо тебе! ” сказал он громче, и прежде чем она успела взять себя в руки, она увидела его с медвежьей шкурой через плечо, ружьем в руке и собакой рядом, шагающего прочь по вереску. Прямо там в холмах был прогал, и она ясно видела его на фоне неба; его легкая, твердая поступь быстро уносила его прочь. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, затем вышла на улицу и села, все еще глядя в том же направлении.

Только сейчас она осознала, что ее сердце бьется так сильно, что ей пришлось прижать к нему руки. Через минуту или две она легла на траву, подперев голову рукой, и начала тщательно перебирать в памяти все события прошедшего дня. Она увидела, как он выскочил из кустов и встал перед ней, сильный и деятельный, беспокойно оглядываясь по сторонам. Она снова почувствовала замешательство, страхи слезы стыда. Она увидела его на фоне солнца, на высоте; она услышала выстрел и снова опустилась перед ним на колени, помогая снимать шкуру с медведя. Она снова услышала каждое слово, сказанное им тем низким голосом, который звучал так дружелюбно, и который тронул ее сердце, когда она подумала об этом; она слушала это, когда он сидел у очага, пока она готовила, а потом сидел с ней за столом. Она почувствовала, что больше не осмеливается смотреть ему в лицо, и в конце концов заставила его тоже почувствовать себя неловко, потому что он замолчал. Затем она услышала, как он снова заговорил, когда взял ее за руку; и она почувствовала его пожатие — чувствовала его до сих пор всем телом. Она видела, как он уходит по вереску — прочь, прочь!

Вернется ли он когда-нибудь? Невозможно, после того, как она себя вела. Каким сильным, и храбрым, и уверенным в себе было все, что она видела в нем, и каким глупым и жалким было все, что он видел в ней, начиная с ее первого испуганного крика, когда собака дотронулась до нее, до ее румянца стыда и слез; от неуклюжейпомощи, которую она ему оказала, до ее медлительности в приготовлении еды. И подумать только, что, когда он посмотрел на нее, она не смогла вымолвить ни слова; даже сказать "Нет", когда он спросил ее, сидит ли она под холмом каждый день — потому что она сидела там не каждый день! Не могло ли ее молчание тогда показаться ему приглашением прийти и посмотреть? Не могла ли вся ее жалкая беспомощность быть неправильно понята таким же образом? Какой стыд она испытывала сейчас! Ей стало жарко, и она все глубже и глубже зарывалась горящим лицом в траву. Затем она еще раз представила себе всю картину целиком: все его достоинства и свои недостатки; и снова стыд за все это захлестнул ее.

Она все еще лежала там, когда звон колокольчиков возвестил ей, что скот возвращается домой; тогда она вскочила и принялась за работу. Берет, как только пришла, поняла, что что-то случилось. Милдрид задавала такие глупые вопросы и давала такие абсурдные ответы, и вообще вела себя таким необычным образом, что она несколько раз просто останавливалась и таращилась на нее. Когда подошло время ужина и Милдрид, вместо того чтобы занять свое место за столом, вышла и села снаружи, сказав, что она только что пообедала, Берет насторожилась, как собака, почуявшая близкую дичь. Она поужинала и легла спать. Сестры спали в одной постели, и, поскольку Милдрид не пришла, Берет раз или два тихонько вставала, чтобы посмотреть, сидит ли еще ее сестра там и одна ли она. Да, она была там, и одна.

Пробило одиннадцать часов, потом двенадцать, потом час, а Милдрид все еще сидела, а Берет не спал. Она притворилась спящей, когда Милдрид наконец пришла, и Милдрид пошевелилась тихо, очень тихо; но ее сестра услышала ее рыдания, и когда она легла в постель, она услышала, как она так печально произносит свою обычную вечернюю молитву, услышала, как она шепчет: “О Боже, помоги мне, помоги мне!” Это сделало Беретт такой несчастной, что она даже сейчас не могла заснуть. Она чувствовала, как ее сестра беспокойно переходит из одной позы в другую; она видела, как та наконец сдается, отбрасывает покрывалоg и лежит с открытыми глазами, подложив руки под голову, уставившись в пустоту. Больше она ничего не видела и не слышала, потому что наконец заснула.

Когда Милдрид проснулась на следующее утро, дом был пуст. Берет вскочила; солнце стояло высоко в небе; скот давно ушел. Она обнаружила, что завтрак готов, поспешно взяла его, вышла и увидела Милдрид за работой, но выглядела она неважно. Берет сказала, что собирается поспешить за скотом. Милдрид ничего не сказала в ответ, но бросила на нее взгляд, как бы выражающий благодарность. Младшая девочка постояла с минуту в раздумье, а затем ушла.

Милдрид огляделась; да, она была одна. Она поспешно убрала посуду, оставив все остальное как было. Потом она умылась, переоделась, взяла вязанье и отправилась вверх по холму.

У нее не было новых сил после нового дня, потому что она почти ничего не спала и не ела в течение двадцати четырех часов. Она шла во сне и ничего толком не понимала, пока не оказалась на том месте, где она былавчера.

Едва она села, как подумала: “Если бы он пришел и нашел меня здесь, он бы поверил—” Она машинально поднялась. На склоне холма была его собака. Он стоял неподвижно и смотрел на нее, затем бросился к ней, виляя хвостом. Ее сердце перестало биться. Там стоял он, и его ружье поблескивало на солнце, точно так же, как он стоял вчера. Сегодня он пришел другим путем. Он улыбнулся ей, сбежал вниз и встал перед ней. Она тихонько вскрикнула и снова опустилась на траву. Встать было выше ее сил; она уронила вязанье и закрыла лицо руками. Он не сказал ни слова. Он лег на траву перед ней и посмотрел на нее снизу вверх, собака стояла рядом и не сводила с него глаз. Она почувствовала, что, хотя и отворачивает голову, он видит ее горячий румянец, ее глаза, все ее лицо. Она слышала его учащенное дыхание; ей показалось, что она чувствует его дыхание на своей руке. Она не хотела, чтобы он говорил, и все же его молчание было ужасным. Она знала, что он должен понимать, почему она здесь сидит; и большего стыда, чем этот, никто никогда не испытывал. Но и с его стороны было нехорошо приходить сюда, и еще хуже с его стороны было лежать там.

Затем она почувствовала, как он взял ее за одну руку и крепко сжал, потом за другую, так что ей пришлось немного повернуться в ту сторону; он нежно, но сильно и непреклонно притянул ее к себе взглядом и рукой, пока она не оказалась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Она почувствовала, как он погладил ее по волосам, но не осмелилась поднять глаза. Вскоре она разразилась страстными рыданиями при мысли о своем постыдном поведении.

“Да, ты можешь плакать, - сказал он, - но я буду смеяться; то, что случилось с нами обоими, вызывает и смех, и слезы”.

Его голос дрожал. И теперь он наклонился к ней и прошептал, что чем дальше он уходил от нее вчера, тем ближе, казалось, становился к ней. Это чувство настолько овладело им, что, когда он добрался до своей маленькой стрелковой хижины, где с ним этимлетом был немецкий офицер, вербовавшийся после войны, он предоставил гостю самому позаботиться о себе и побрел дальше в гору. Он провел ночь на высотах, иногда сидя, иногда бродя вокруг. Он пошел домой позавтракать, но сразу же ушел. Сейчас ему было двадцать восемь, он уже не мальчик, и он чувствовал, что либо эта девушка должна принадлежать ему, либо с ним будет плохо. Он побрел к тому месту, где они встретились вчера; он не ожидал, что она будет там снова; но когда он увидел ее, он почувствовал, что должен рискнуть; и когда он увидел, что она чувствует то же, что и он... ”Тогда почему” — и он нежно приподнял ее голову. И она перестала плакать, и его глаза засияли так, что ей пришлось заглянуть в них, а потом она покраснела и снова опустила голову.

Он продолжал говорить своим низким, полушепчущим голосом. Солнце просвечивало сквозь верхушки деревьев, березы трепетали на ветру, птицы сливали свое пение с журчанием маленького ручейка, журчащего по своему каменистому руслу.

* * * *

Как долго эти двое сидели там вместе, никто из них не знал. Наконец собака напугала их. Он совершил несколько вылазок и каждый раз возвращался и снова ложился рядом с ними; но теперь он с лаем бежал вниз по склону. Они оба вскочили и с минуту стояли, прислушиваясь. Но ничего не появлялось. Потом они снова посмотрели друг на друга, и Ганс поднял ее на руки. Ее так не поднимали с тех пор, как она была ребенком, и было в этом что-то такое, что заставляло ее чувствовать себя беспомощной. Когда он, сияя, посмотрел ей в лицо, она наклонилась и обвила руками его шею — теперь он был ее силой, ее будущим, ее счастьем, самой ее жизнью — она больше не сопротивлялась.

Ничего не было сказано. Он крепко обнял ее; она прильнула к нему. Он отнес ее на то место, где она сидела сначала, и сел там, усадив ее к себе на колени. Она не разжала рук, а только наклонила голову поближе к нему, чтобы спрятать от него свое лицо. Он как раз собирался заставить ее позволить ему разобраться в этом, когда кто-то прямо перед ними воскликнул удивленным голосом: “Милдрид!”

Это была Инга, которая подошла за собакой. Милдрид вскочила на ноги, мгновение смотрела на свою подругу, затем подошла к ней, обняла одной рукой за шею и положила голову ей на плечо. Инга обняла Милдрид за талию. “ Кто он? ” прошептала она, и Милдрид почувствовала, как она дрожит, но ничего не сказала. Инга знала, кто он такой - знала его довольно хорошо, — но не могла поверить собственным глазам. Затем Ханс медленно подошел к ней. “Я думал, вы меня знаете”, - тихо сказал он. “Я Ханс Хауген”. Услышав его голос, Милдрид подняла голову. Каким хорошим и правдивым он выглядел, когда стоял там! Он протянул руку; она подошла, взяла ее и посмотрела на свою подругу со смешанным чувством стыда и радости.

Затем Ганс взял свое ружье и попрощался, прошептав Милдрид: “Можешь не сомневаться, я скоро приду снова!”

Девочки проводили его до самого берега и смотрели, как он, как вчера Милдрид, шагает по вереску, залитый солнечным светом . Они стояли так долго, как только могли видеть его; Милдрид, которая опиралась на Ингу, не отпускала ее; Инга чувствовала, что не хочет, чтобы она двигалась или говорила. Время от времени то один, то другой шептали: “Он оглядывается!” Когда он скрылся из виду, Милдрид повернулась к Инге и сказала: “Не спрашивай меня ни о чем. Я не могу рассказать тебе об этом! Она крепко обняла ее на секунду, а потом они пошли к дому. Теперь Милдрид вспомнила, что оставила всю свою работу незаконченной. Инга помогла ей с этим. Они говорили очень мало и только о работе. Всего один раз Милдрид остановилась и прошептала: “Разве он не красив?”

Она приготовила ужин, но сама почти ничего не могла съесть, хотя чувствовала потребность и в еде, и во сне. Инга ушла, как только смогла, потому что увидела, что Милдрид предпочла бы побыть одна. Затем Милдрид легла на свою кровать. Она лежала, уже наполовину засыпая, обдумывая события утра и пытаясь вспомнить самые приятные вещи, которые сказал Ганс, когда ей вдруг пришло в голову спросить себя, что же она ответила. И тут до нее дошло, что за всю их встречу она не произнесла ни слова, не произнесла ни единого слова!

Она села в постели и сказала себе: “Он не мог уйти далеко, пока это не поразило и его тоже — и что он мог подумать? Он, должно быть, принимает меня за существо без воли, блуждающее во сне. Как он может продолжать заботиться обо мне? Вчера, только когда он ушел от меня, он понял, что я ему вообще небезразлична — что он узнает сегодня?” - спросила она себя, дрожа от страха. Она встала, вышла и села там, где так долго сидела вчера.

Всю свою жизнь Милдрид привыкла сама отвечать за свое поведение; обстоятельства вынуждали ее действовать осторожно. Теперь, размышляя о том, что произошло за последние два дня, она с силой осознала, что вела себя без такта, без раздумий, почти без скромности. Она никогда не читала и не слышала о чем-либо подобном; она смотрела на это сточки зрения крестьянина, и никто не относился к этим вопросам более строго, чем они. Прилично контролировать свои чувства — благородно не спешить проявлять их. Она, которая занималась этим всю свою жизнь и, следовательно, пользовалась всеобщим уважением, в один прекрасный день отдалась мужчине, которого никогда прежде не видела! Да ведь он сам, должно быть, первый, кто презирает ее! То, что она не осмелилась рассказать о случившемся даже Инге, показывало, насколько все плохо!

С первым звоном коровьих колокольчиков вдалеке появилась Берет и обнаружила, что ее сестра сидит на скамейке перед домом, выглядя полумертвой. Берет стояла перед ней, пока она не была вынуждена поднять голову и посмотреть на нее. Глаза Милдрид были красными от слез, и все ее выражение выражало страдание. Но это удивление сменилось, когда она увидела лицо Берета, раскрасневшееся от возбуждения.

- Что с тобой такое? - воскликнула она.

* * * *

- Ничего! - ответила Берет, стоя и пристальноглядя на Милдрид, которая наконец отвела взгляд и встала, чтобы пойти заняться коровами.

Сестры больше не встречались до ужина, когда сели друг напротив друга. Милдрид смогла съесть не более нескольких кусочков. Она сидела и рассеянно смотрела на остальных, чаще всего на Беретту, которая продолжала невозмутимо есть, проглатывая пищу, как голодная собака.

- Ты сегодня ничего не ел? - спросила Милдрид.

“Нет!” - ответила Берет и продолжила есть. Вскоре Милдрид заговорила снова: “Значит, ты не был со стадами?”

“Нет!” - ответили ее сестра и оба мальчика. До них Милдрид больше ни о чем не спрашивала, а потом ею снова овладели собственные нездоровые размышления, а вместе с ними и чувство, что она не подходит для того, чтобы руководить "Беретом". Это был еще один довесок к упрекам, которые она высказывала себе весь тот долгий летний вечер и далеко за полночь.

Так она и сидела на скамейке у двери, пока кроваво-красные облака постепенно не сменились холодными серыми, не чувствуя ни покоя, ни желания спать. Бедное дитя никогда прежде не испытывало настоящего горя. О, как она молилась! Она останавливалась и начинала снова; она повторяла молитвы, которые выучила, и составляла собственные прошения. Наконец, совершенно измученная, она легла в постель.

Там она еще раз попыталась собраться с мыслями для последней борьбы с ужасным вопросом: должна ли она отказаться от него или нет? Но у нее не осталось сил; она могла только повторять снова и снова: “Помоги мне, о Боже! помоги мне!” Она продолжала в том же духе долгое время, иногда повторяя это про себя, иногда вслух. Внезапно ее охватил такой испуг, что она громко вскрикнула. Берет стояла на коленях в постели и смотрела на нее; ее сверкающие глаза, разгоряченное лицо и прерывистое дыхание выдавали ужасное возбуждение.

“ Кто он? ” прошептала она почти угрожающе. Милдрид, раздавленная своим самоистязанием, измученная душой и телом, не могла ответить; она умолялаи чуть не плакала.

- Кто он? - повторил другой, приблизившись к ее лицу. - Тебе не нужно больше пытаться это скрывать; я все время наблюдал за тобой сегодня!

Милдрид подняла руки, словно защищаясь, но Берет отбросила их назад, посмотрела ей прямо в глаза и снова повторила: “Кто он, я спрашиваю?”

“ Берет, берет! ” простонала Милдрид. “ Разве я когда-нибудь не была добра к тебе с тех пор, как ты был маленьким ребенком? Почему ты так жесток ко мне теперь, когда я в беде?

Тогда Берет, тронутая ее слезами, разжала руки; но прерывистое тяжелое дыхание все еще выдавало ее волнение. - Это Ханс Хауген? - спросила я. - прошептала она.

На мгновение воцарилось напряженное ожидание, а затем Милдрид прошептала в ответ: “Да” — и снова заплакала.

Берет снова опустила руки; она хотела увидеть свое лицо. - Почему ты не рассказала мне об этом, Милдрид? - спросила она с тем же яростным нетерпением.

“ Берет, я и сам этого не знал. Я никогда не видел его до вчерашнего дня. И как только я увидела его, я полюбила его и позволила ему увидеть это, и именно это делает меня такой несчастной, такой несчастной, что мне кажется, я должна умереть от этого!”

- Вы никогда не видели его до вчерашнего дня? - вскричала Берет, настолько пораженная, что едва могла в это поверить.

“Никогда в жизни!” - ответила Милдрид. “Разве это не позорно, Берет?”

Но Берет обвила руками шею сестры и целовала ее снова и снова.

“ Дорогая, сладкая Милдрид, я так рада! ” прошептала она, теперь уже сияя от радости. “ Я так рада, так рада! ” и она поцеловала ее еще раз. “ И ты увидишь, как я умею хранить секреты, Милдрид! Она прижала ее к груди, но снова села и печально сказала: “А ты думала, я не смогу этого сделать, о Милдрид! даже когда речь шла о тебе!”

И теперь настала очередь Берета заплакать. “Почему ты меня упрятал? Почему ты взяла Ингувместо меня? Ты сделала меня ужасно несчастной, Милдрид! О Милдрид, ты не представляешь, как я люблю тебя!” - и она прижалась к ней. Тогда Милдрид поцеловала ее и сказала, что сделала это, не думая, что делает, но что теперь она никогда больше не откажется от нее и расскажет ей все, потому что она такая хорошая, правдивая и преданная.

Сестры немного полежали, обнявшись; затем Берет снова села; ей хотелось взглянуть в лицо сестры в свете летней ночи, которая постепенно приобретала красноватый оттенок из-за приближающегося рассвета. Затем она выпалила: “Милдрид, какой он красивый! Как он появился? Как ты увидела его впервые? Что он сказал? Пожалуйста, расскажи мне об этом!”

И теперь Милдрид выложила сестре все, о чем несколько часов назад ей казалось, что она никогда и никому не сможет рассказать. Иногда ее прерывала Беретт, которая обнимала ее и прижимала к себе, но она продолжала с еще большим удовольствием. Это казалось ей странной лесной легендой. Они лаялии плакали. Сон покинул их обоих. Солнце застало их все еще очарованными этой чудесной историей — Милдрид лежала или опиралась на локоть и разговаривала, Беретт стояла на коленях рядом с ней, ее рот был полуоткрыт, глаза сверкали, время от времени она издавала негромкий возглас восторга.

Они вместе вставали и вместе выполняли свою работу, а когда закончили и для приличия немного позавтракали, то приготовились к встрече с Гансом. Он был уверен, что скоро придет! Они нарядились во все лучшее и отправились к дому Милдрид на холме. Берет показал, где она пряталась вчера. По ее словам, собака нашла ее и нанесла несколько визитов. Погода сегодня тоже была хорошей, хотя на небе было несколько облаков. Девушкам было что сказать друг другу, пока не подошло время, когда можно было ожидать появления Ганса. Берет раз или два забегал на вершину холма, посмотреть, не видно ли его, но там его не было видно. Потом они начали терять терпение, и, наконец, Милдрид так разволновалась, что Берет испугалась. Она попыталась успокоить ее, напомнив, что Ганс сам себе не хозяин; что он оставил немецкого джентльмена на целых два дня ловить рыбу и охотиться в одиночестве и готовить себе еду; и что он вряд ли осмелился бы оставить его на третий. И Милдрид признала, что это может быть так.

- Как ты думаешь, что скажут на все это отец и мать? ” спросила Берет, просто чтобы отвлечь Милдрид от размышлений. Она раскаялась в тот момент, когда эти слова были произнесены. Милдрид побледнела и уставилась на Берет, которая уставилась на нее в ответ. Берет подумала, неужели ее сестра никогда не думала об этом до сих пор, и сказала об этом вслух. Да, она думала об этом, но как о чем-то очень далеком. Страх перед тем, что Ханс Хоген может подумать о ней, стыд за собственную слабость и глупость настолько захватили ее разум, что не оставили места ни для чего другого. Но теперь все внезапно изменилось, и она не могла думать ни о чем, кроме своих родителей.

* * * *

Берет снова попытался утешить ее. Всякий раз, когда отецр и мама видели Ганса, они чувствовали, что Милдрид права — они никогда не сделают несчастной ту, кто подарил им величайшее счастье. Бабушка помогала ей. Никто не мог сказать ни слова против Ханса Хаугена, и он никогда бы ее не выдал! Милдрид слышала все это, но не придала значения, потому что думала о чем-то другом, и, чтобы выиграть время как следует все обдумать, попросила Берет пойти приготовить ужин. И Берет медленно пошел прочь, несколько раз оглянувшись.

Милдрид хотелось немного побыть одной, чтобы решить, стоит ли ей немедленно пойти и рассказать обо всем родителям. В ее возбужденном, измученном состоянии это казалось ей ужасным делом. Теперь она чувствовала, что было бы грехом, если бы она снова увидела Ганса без их ведома. Она поступила очень неправильно, связав себя с ним, не заручившись их согласием; но она была в некотором роде удивлена этому; это произошло почти помимо ее воли. Однако теперь ее долгом явно было пойти и рассказать им.

* * * *

Она поднялась на ноги, в ее глазах появился новый огонек. Она поступит правильно. Прежде чем Ганс снова появится здесь, ее родители должны знать все. “ Вот и все! ” сказала она вслух, как будто кто-то был рядом, а затем поспешила вниз, в сад, чтобы рассказать Берету. Но Берета нигде не было видно. “Берет! Берет!” - крикнула Милдрид, но ответом было только эхо. Милдрид уже была взволнована, но теперь и она испугалась. Огромные глаза Беретт, когда она спросила: “Как ты думаешь, что скажут на это отец и мать?”, казалось, становились все больше и угрожающе. Конечно, она никогда не смогла бы пойти и сказать им об этом? И все же это было бы так похоже на ее поспешность - думать, что она сразу все уладит и принесет утешение своей сестре. Быть уверенной, что так оно и было! И если Берет доберется домой раньше нее, у отца с матерью сложится неправильное представление обо всем!

Милдрид пошла прочь, вниз по дороге, которая вела в долину. Она бессознательно шагала все быстрее и быстрее, увлекаемая все возрастающим возбуждением, пока у нее не начала кружиться голова ичто-то не стало давить. Ей пришлось присесть, чтобы отдохнуть. Сидение, казалось, не помогало ей, поэтому она вытянулась, положив голову на руку, и лежала так, чувствуя себя покинутой, беспомощной, почти преданной — из—за привязанности, это было правдой, - но все же преданной.

Через несколько мгновений она уже спала! В течение двух дней и ночей она почти не спала и не ела; и она понятия не имела, какое воздействие это оказало на ее разум и тело — на ребенка, который до сих пор так регулярно и мирно ел и спал в ее тихом доме. Как это было возможно, что она вообще могла что-то понять из того, что с ней произошло? Все, что она могла дать своим любящим, но меланхоличным родителям из богатого запаса любви своего сердца, было своего рода бдительной заботой; в более светлом доме ее бабушки ее часто охватывало желание чего-то большего, но даже там не было ничего, что могло бы их удовлетворить. И вот теперь, когда весна любви в полной мере обрушилась на нее, она стояла среди этого цветущего дождя, испуганная и пристыженная.

* * * *

Терзаемая своей невинной совестью, бедная уставшая девочка бежала наперегонки сама с собой, пока не упала — теперь она спала, ласкаемая чистым горным бризом.

Берет отправилась не домой, а за Хансом Хогеном. Идти ей предстояло далеко, и большая часть пути была ей незнакома. Сначала она шла по опушке леса, а затем выше, по голой равнине, не совсем безопасной от диких животных, которых, как она знала, там видели в последнее время. Но она шла дальше, потому что Ганс действительно должен был прийти. Если он этого не сделает, она была уверена, что у Милдрид все будет плохо; она казалась такой изменившейся сегодня.

Несмотря на тревогу за Милдрид, на сердце у Беретты было легко, и она весело шагала дальше, все время думая об этом чудесном приключении. Она не могла придумать никого лучше и величественнее Ханса Хогена, и только самые лучшие были достаточно хороши для Милдрид. Не было ровным счетом ничего удивительного в том, что Милдрид сразу же отдалась ему; так же мало, как и в том, что он сразу же влюбился в нее. Если отца и мать нельзя заставить понять это, им просто нужно предоставить делать то, что они выбрали, и они вдвоем должны вести свою собственную битву, как это делали ее прадедушка и ее бабушка с дедушкой тоже, — и она начала петь старый Свадебный марш. Его радостные звуки разносились далеко над голыми высотами и, казалось, затихали среди облаков.

Оказавшись прямо на вершине холма, который она пересекала, она остановилась и закричала “Ура!” Отсюда ей была видна только последняя полоска возделанной земли на дальней стороне их долины; а с этой стороны - верхняя опушка леса, над ней простирались заросли вереска, и там, где она стояла, не было ничего, кроме валунов и плоских скал. Она перелетала с камня на камень в легком воздухе. Она знала, что хижина Ганса находится в направлении снежной горы, вершина которой возвышалась над всеми остальными, и вскоре ей показалось, что она, должно быть, приближается к ней. Чтобы получше осмотреться, она взобралась на огромный камень и с его вершины увидела прямо под собой горное озеро. Была ли это скала или хижина, которую она увидела у кромки воды,она не была уверена; в одну минуту это было похоже на хижину, в следующую - на большой камень. Но она знала, что его хижина находится на берегу горного озера. Да, должно быть, это оно, потому что мыс обогнула лодка. В лодке были двое мужчин — должно быть, Ганс и немецкий офицер. Она спрыгнула вниз и снова побежала. Но то, что казалось таким близким, на самом деле было далеко, и она бежала и бежала, взволнованная мыслью о встрече с Хансом Хаугеном.

Ганс спокойно сидел в лодке рядом с немцем, не подозревая о том, какой переполох он вызвал. Он никогда не знал, что такое бояться; и до сих пор он никогда не испытывал чувства влюбленности. Как только он это почувствовал, это стало для него невыносимым, пока он не уладил этот вопрос. Теперь все было улажено, и он сидел там, подбирая слова для Свадебного марша!

Он не был большим поэтом, но кое-что разобрал в их поездке в церковь, и припев каждого куплета повествовал об их встрече в лесу. Он свистел, ловил рыбу и чувствовал себя очень счастливым; а немец спокойно удил рыбу и оставил его в покое.

С берега донесся крик, и оба, он и бородатый немец, подняв головы, увидели машущую рукой девушку. Они обменялись несколькими словами и поплыли к берегу. Ганс выпрыгнул и привязал лодку, и они вытащили ружья, куртки, рыбу и рыболовные снасти; немец направился к хижине, но Ганс со своей ношей подошел к Берету, который стоял на камне немного поодаль.

- Кто вы? - мягко спросил он.

“ Берет, сестра Милдрид, ” ответила она, покраснев, и он тоже покраснел. Но в следующее мгновение побледнел.

- Что-нибудь случилось? - спросил я

“ Нет! только то, что ты должен прийти. Она не вынесет, если ее сейчас оставят одну.

Он постоял с минуту и посмотрел на нее, затем повернулся и пошел к хижине. Немец стоял снаружи, развешивая свои рыболовные снасти; Ганс повесил свои, и они поговорили, а потом вошли. С тех пор как Беретт крикнула "Аллу", две собаки, запертые в хижине, лаяли изо всех сил. Когда мужчины открыли дверь, они выскочили наружу, но их тут же строго окликнули. Прошло некоторое время, прежде чем Ганс снова вышел. Он переоделся, и с ним были ружье и собака. Немецкий джентльмен подошел к двери, и они пожали друг другу руки, словно прощаясь надолго. Ганс быстро подошел к Берету.

- Ты можешь быстро ходить? - спросил он.

- Конечно, могу.

И они пошли, она побежала, собака далеко впереди.

Сообщение Берета полностью изменило ход мыслей Ганса. Ему раньше никогда не приходило в голову, что Милдрид, возможно, не испытывает такого же счастливого, уверенного чувства по поводу их помолвки, как он. Но теперь он видел, как естественно было, что она беспокоилась о своих родителях; и как естественно также, что она была встревожена той поспешностью, в которой все произошло. Теперь он понял это так хорошо, что был совершенно поражен тем, что самне подумал об этом раньше — и зашагал дальше.

Даже на него внезапность встречи с Милдрид и бурность их чувств поначалу произвели странное впечатление; что должна была чувствовать она, ребенок, не знающий ничего, кроме тихой сдержанности родительского дома, внезапно выброшенная в бурное море страсти! — и он зашагал дальше.

Пока он шел, погруженный в эти размышления, Берет трусила рядом с ним, всегда, когда могла, поворачивая к нему лицо. Время от времени он мельком замечал ее большие глаза и пылающие щеки; но его мысли были подобны пелене, застилавшей его зрение; он видел ее смутно, а потом вдруг перестал видеть вообще. Он обернулся; она сильно отстала, тащась за ним изо всех сил. Она была слишком горда, чтобы сказать, что больше не может за ним угнаться. Он стоял и ждал, пока она подойдет к нему, запыхавшаяся, со слезами на глазах. “ Ах! Я иду слишком быстро, ” и он протянул руку. Она так тяжело дышала, что не могла ответить. “ Давай немного присядем, ” сказал он, привлекая ее к себе. “ Пойдем! ” и он усадил ее поближе к себе. Если это было возможно, она покраснела еще больше, чем прежде, и не смотрела на него; и она так тяжело дышала, что казалось, она вот-вот задохнется. “Я так хочу пить!” - было первое, что она смогла сказать. Они встали, и он огляделся, но поблизости не было ручья. “Мы должны подождать, пока не отъедем немного дальше, - сказал он, - и в любом случае тебе сейчас было бы нехорошо пить”.

И они снова сели, она на камень перед ним.

— Я бежала всю дорогу, — сказала она, словно оправдываясь, и вскоре добавила: - И я не ужинала, - и после еще одной паузы: - и я не спала прошлой ночью.

Вместо того чтобы выразить ей какое-либо сочувствие, он резко спросил: “Тогда, я полагаю, Милдрид тоже не спала прошлой ночью? И она не ела, я сам это видел, не так давно, — он немного подумал, — не так уж и долго.

* * * *

Он поднялся. - Теперь ты можешь продолжать?

- Думаю, да.

Он взял ее за руку, и они снова пустились в путь с невероятной скоростью. Вскоре он увидел, что она не может продолжать в том же духе, поэтому снял свое пальто, дал ей подержать, поднял ее и понес. Она не хотела, чтобы он делал это, но он просто легко ушел с ней, а Берет держал за шейный платок, потому что она не осмеливалась прикоснуться к нему. Вскоре она сказала, что отдышалась и снова может довольно хорошо бегать, поэтому он поставил ее на землю, взял свое пальто и повесил его поверх ружья - и они пошли! Подойдя к ручью, они остановились и немного отдохнули, прежде чем она сделала глоток. Когда она встала, он дружелюбно улыбнулся ей и сказал: “Ты хорошая малышка”.

Наступал вечер, когда они добрались до центра. Они тщетно искали Милдрид и там, и в ее доме на склоне холма. Их крики затихли вдали, и когда Ганс заметил, что собака стоит и что-то обнюхивает, они встревожились. Они побежали посмотреть — это была ее маленькая шаль. Ганс тотчас же отправил собаку искать хозяйку шали. Он спрыгнул, и они последовали за ним, через холм и вниз по другой стороне, к Тингволду. Могла ли она вернуться домой? Берет рассказала о своем собственном необдуманном вопросе и его последствиях, и Ганс сказал, что все это видел. Берет заплакала.

- Пойдем мы за ней или нет? - спросил Ганс.

“ Да, да! ” настаивал Берет, наполовину сбитый с толку. Но сначала им пришлось бы пойти в соседний дом и попросить своих соседей прислать кого-нибудь присмотреть за коровами вместо них. Пока они все еще говорили об этом и в то же время следовали за собакой, они увидели, как она остановилась и оглянулась, виляя хвостом. Они подбежали к нему, а там лежала Милдрид!

Она лежала, подперев голову рукой, наполовину зарывшись лицом в вереск. Они осторожно подошли; собака лизнула ей руки и щеку, и она потянулась, сменила позу, но продолжала спать. “ Пусть спит! - прошептал Ганс. - А ты иди и загони коров. Я слышу звон колоколов. Когда Берет убегала, он пошел за ней. “Захвати с собой немного еды, когда вернешься”, - прошептал он. Затем он сел немного поодаль отМилдрид, уложил пса рядом с собой, сам сел и держал его, чтобы тот не залаял.

Вечер был облачный. Ближние высоты и вершины гор были серыми; было очень тихо; не было видно даже птицы. Он сидел или лежал, положив руку на собаку. Вскоре он решил, что будет делать с Милдрид, когда она проснется. В их будущем не было ни облачка; он спокойно лежал, глядя в небо. Он знал, что их встреча была чудом. Сам Бог сказал ему, что они должны идти по жизни вместе.

Он снова принялся за Свадебный марш, и слова, которые пришли ему на ум, теперь выражали тихое счастье этого часа.

Было около восьми часов, когда Беретт вернулась, неся с собой еду. Милдрид все еще спала. Берет поставила то, что держала в руках, с минуту смотрела на них обоих, а затем подошла и села немного поодаль от них. Прошел почти час, Берет время от времени вставала, чтобы не заснуть. Вскоре после девяти утраилдрид проснулась. Она несколько раз повернулась, наконец открыла глаза, увидела, где лежит, села и заметила остальных. Она все еще была одурманена сном, так что не могла толком сообразить, где находится и что видит, пока Ханс не встал и, улыбаясь, не подошел к ней. Затем она протянула к нему руки.

Он сел рядом с ней:

- Ты уже выспалась, Милдрид?

- Да, я уже выспался.

- И ты проголодался?

“ Да, я голодна... ” и Берет подошла с едой. Она посмотрела на еду, потом на них. - Я долго спала? - спросила она.

“Ну вот, уже почти девять часов; посмотри на солнце!”

Только сейчас она начала вспоминать все.

- Вы давно здесь сидите? - спросил я.

“ Нет, не очень долго, но ты должен поесть! Она начала это делать. “Ты спускалась в долину?” - мягко спросил Ганс, наклонив свою голову поближе к ней. Она покраснела и прошептала: “Да”.

- Завтра, когда ты действительно хорошенько выспишься и отдохнешь, мы спустимся вниз вместе.

Она посмотрела ему в глаза, сначала с удивлением, потом так, словно благодарила, но ничего не сказала.

После этого она, казалось, пришла в себя; она спросила Берета, где она была, и Берет сказала, что ходила за Гансом, и он рассказал все остальное. Милдрид ела и слушала и постепенно снова поддалась прежнему увлечению. Она рассмеялась, когда Ханс рассказал ей, как собака нашла ее и лизнула в лицо, не разбудив. В этот момент он жадно следил за каждым кусочком, который она откусывала, и она начала делиться с ним.

Как только она закончила, они медленно направились в спальню, и вскоре Берет была в постели. Они вдвоем сели на скамейку у двери. Начинал накрапывать мелкий дождь, но широкие карнизы не давали им почувствовать этого. Туман сомкнулся вокруг дома и заключил их в нечто вроде магического круга. Был ни день, ни ночь, скорее темнота, чем свет. Каждое тихо произнесенное слово придавало их разговору больше уверенности. Теперь они впервые по-настоящему разговаривали друг с другом. Он так смиренно просил ее простить его за то, что не вспомнил, что она, должно быть, чувствует себя иначе, чем он, и что у нее есть родители, с которыми нужно посоветоваться. Она призналась в своем страхе, а затем сказала ему, что он был первым настоящим, сильным, уверенным в себе мужчиной, которого она когда-либо знала, и что это и другие вещи, которые она слышала о нем, были... она не будет продолжать.

* * * *

Но в их трепетном счастье все говорило само за себя, при малейшем вздохе, который они издавали. Началось то чудесное общение души с душой, которое в большинстве случаев предшествует первому объятию и подготавливает его, но с этими двумя оно произошло после него. Первые робкие вопросы донеслись из темноты, первые робкие ответы нашли свой путь обратно. Слова падали тихо, как звуки духа в ночном воздухе. Наконец Милдрид набралась смелости и нерешительно спросила, не казалось ли ему иногда ее поведение очень странным. Он заверил ее, что никогда так не думал, ни разу. Неужели он не заметил, что вчера, за все время, пока они были вместе, она не произнесла ни единого слова? Нет, он этого не заметил. Разве он не удивился, что она уехала к родителям? Нет, он считал это единственно правильным с ее стороны. Разве он не подумал (долгое время она не хотела этого говорить, но наконец слова прозвучали шепотом, когда она отвернулась), разве он не подумал, что она слишком быстро все уладила? Нет, он просто подумал, как прекрасно все произошло. Но что он подумал о том, как она плакала при их первой встрече? Что ж, в то время это озадачило его, но теперь он понял это довольно хорошо — и был рад, что она такая.

Все эти ответы сделали ее такой счастливой, что она почувствовала, что хочет побыть одна. И, как будто догадавшись об этом, он тихо встал и сказал, что теперь она должна идти спать. Она встала. Он кивнул и медленно направился к сараю, где ему предстояло спать; она поспешила внутрь, разделась и, забравшись в постель, сложила руки и возблагодарила Бога. О, как она благодарила Его! Благодарила за любовь, терпение и доброту Ганса — у нее не хватало слов! Поблагодарила Его за все, за все, за все — даже за страдания последних двух дней, — ибо разве это не сделало радость еще больше? Поблагодарила Его за то, что они были там одни в это время, и попросила Его быть с ней завтра, когда она спустится к родителям, затем снова обратила свои мысли к Гансу и еще раз поблагодарила за него, о, с какой благодарностью!

Когда она утром вышла из сарая, Берет еще спала. Ганс стоял во дворе. Он наказывал собаку за то, что та разбудила куропатку, и теперь она лежала, подлизываясь к нему. Когда он увидел Милдрид, он выпустил собаку из опалы; она прыгнула на него и на нее, облаяла и приласкала их и была как живое выражение их собственного яркого утреннего счастья. Ханс помог Милдрид и мальчикам с утренней работой. К тому времени, как они все сделали и были готовы сесть завтракать, Берет тоже встал и был готов. Каждый раз, когда Ганс смотрел на нее, она краснела, а когда Милдрид после завтрака стояла, поигрывая цепочкой от его часов, и разговаривала с ним, Берет поспешил выйти, и его с трудом можно было найти, когда им двоим пришло время уходить.

“ Милдрид, ” сказал Ханс, подходя к ней вплотную и медленно шагая, когда они немного отошли, - я тут подумал кое о чем, чего не сказал тебе вчера. Его голос звучал так серьезно, что она посмотрела ему в лицо. Он медленно продолжил, не глядя на нее: “Я хочу спросить тебя, — дай Бог, чтобы мы были вместе, — поедешь ли ты со мной домой после свадьбы и будешь ли жить в Хогене”.

Она покраснела и вскоре ответила уклончиво:

- Что скажут на это отец и мать?

Он с минуту шел, ничего не отвечая, а потом сказал:

- Я не думал, что это так уж важно, если мы оба были согласны на этот счет.

* * * *

Это был первый раз, когда он сказал что-то, что причинило ей боль. Она ничего не ответила. Он, казалось, ждал кого-то одного, а когда никто не появился, мягко добавил:

- Я хотел, чтобы мы побыли вдвоем, чтобы привыкнуть друг к другу.

Теперь она начала понимать его лучше, но не могла ответить. Он шел по-прежнему, не глядя на нее, и теперь совсем молчал. Ей стало не по себе, она украдкой взглянула на него и увидела, что он сильно побледнел.

“Ганс! ” крикнула она и замерла, сама того не сознавая. Ганс тоже остановился, быстро посмотрел на нее, а затем на свой пистолет, который он положил на землю и вертел в руке.

“ Ты не можешь пойти со мной домой? Его голос был очень тихим, но он вдруг посмотрел ей прямо в лицо.

“ Да, я могу! ” быстро ответила она. Она спокойно посмотрела ему в глаза, но легкий румянец выступил на ее щеках. Он переложил пистолет в левую руку, а правую протянул ей.

* * * *

- Спасибо тебе! - прошептал он, крепко сжимая ее руку; затем они пошли дальше.

Она все время размышляла над одной мыслью и, наконец, не смогла удержаться: “Ты не знаешь моих отца и мать”.

Он немного помолчал, прежде чем ответить: “Нет, но когда ты приедешь и будешь жить в Хаугене, у меня будет время познакомиться с ними”.

“Они такие вкусные!” - добавила Милдрид.

“ Я слышал это от каждого. Он сказал это решительно, но холодно.

Прежде чем она успела подумать или сказать что-нибудь еще, он начал рассказывать о своем доме, своих братьях и сестрах, об их трудолюбии, нежности и жизнерадостности; о бедности, из которой они выбрались; о приезжающих туристах и всей работе, которую они выполняют; о доме, и особенно о новом, который он теперь построит для нее и для себя. Она должна была стать хозяйкой всего этого места, но они будут помогать ей во всем; все они будут стараться сделать ее жизнь счастливой, и он не в последнюю очередь. Пока он говорил, они зашагали быстрее; он говорил тепло, подошел к ней ближе, инаконец они пошли рука об руку.

Нельзя было отрицать, что его любовь к своему дому и своей семье произвела на нее сильное впечатление, и новизна всего этого была очень привлекательной; но за этим чувством скрывалось чувство обиды по отношению к ее родителям, ее дорогим, добрым родителям. И она начала снова: “Ганс! мать уже стареет, и отец тоже; у них было много неприятностей — им нужна помощь; они так много работали и... — она то ли не захотела, то ли не смогла сказать больше.

Он замедлил шаг и посмотрел на нее, улыбаясь. - Милдрид, ты хочешь сказать, что они договорились передать тебе ферму?

Она покраснела, но ничего не ответила.

“ Что ж, тогда оставим это в покое, пока не придет время. Когда они хотят, чтобы мы заняли их места, они сами должны попросить нас сделать это. ” Он сказал это очень мягко и трепетно, но она почувствовала, что это значит. Заботливая о других, какой она всегда была, и привыкшая считать их чувства превыше своих собственных, она уступила в этомо. Но очень скоро они добрались до того места, откуда могли видеть Тингволд в долине под ними. Она посмотрела вниз, а затем на него, как будто это могло говорить само за себя.

Большие солнечные поля на склоне холма, окруженные лесом, укрывающим их, дома и хозяйственные постройки, немного в тени, но большие и изящные — все это выглядело таким красивым. Долина с ее стремительной, извилистой рекой простиралась далеко внизу, с фермой за фермой на дне и на склонах с обеих сторон - но ни одна, ни одна не могла сравниться с Тингволдом — ни одна не была такой плодородной или приятной глазу, ни одна не была так уютно защищена и все же господствовала над всей долиной. Когда она увидела, что Ганс был поражен этим зрелищем, она покраснела от радости.

— Да, - сказал он в ответ на ее невысказанный вопрос, - да, это правда; Тингволд - прекрасное место; трудно найти равного ему.

Он улыбнулся и наклонился к ней. “Но я больше забочусь о тебе, Милдрид, чем о Тингволде; и, возможно, ты заботишься обо мне больше, чем о Тингволде?”

Когда он воспринял это таким образом, она больше не моглаговорить. Он тоже выглядел таким счастливым; он сел, и она рядом с ним.

“Сейчас я спою что-нибудь для тебя”, - прошептал он.

Она обрадовалась. - Я никогда не слышала, как ты поешь, - сказала она.

“Нет, я знаю, что ты этого не делал; и хотя люди говорят о моем пении, ты не должен думать, что в нем есть что-то особенное. Дело только в том, что иногда это находит на меня, и тогда я должен петь”.

Он долго сидел, задумавшись, а потом спел ей песню, которую сочинил для их собственной свадьбы, на мотив Свадебного марша ее расы. Он пел ее совсем тихо, но с таким ликованием, какого она никогда раньше не слышала ни в одном голосе. Она посмотрела вниз на свой дом, из которого ей предстояло уехать в тот день; проследила глазами за дорогой до моста через реку и дальше по другой стороне прямо до церкви, которая стояла на возвышенности, среди берез, с группой домов рядом с ней. День был не очень ясный, но приглушенный свет, заливавший пейзаж, гармонировал с приглушенной картиной в ее сознании. Сколько сотен раз она только не проезжала по этой дороге в своих фантазиях, только никогда не знала, с кем! Слова и мелодия очаровали ее; особенный теплый, мягкий голос, казалось, затронул самые глубины ее существа; ее глаза были полны слез, но она не плакала и не смеялась. Она сидела, положив руку на его руку, глядя то на него, то на долину, когда увидела, что из трубы ее дома начинает подниматься дым; разводили огонь для приготовления ужина. Это было предзнаменование; она повернулась к Гансу и указала пальцем. Он закончил свою песню, и они сидели тихо и смотрели.

Очень скоро они уже спускались через березовый лес, и Гансу пришлось повозиться с собакой, чтобы заставить ее вести себя тихо. Сердце Милдрид учащенно забилось. Ганс договорился с ней, что останется позади, но поближе к дому; было бы лучше, если бы она вошла первой одна. Он перенес ее через одно или два болотистых места и почувствовал, что руки у нее холодные. “Не думай о том, что ты собираешься сказать, ” прошептал он. - просто подожди и посмотри, как будут развиваться события“. Она не издала ни звука в ответ и даже не посмотрела на него.

Они вышли из леса — последняя часть пути была большими темными елями, среди которых они медленно шли, он тихо рассказывал ей о том, как ее прадед сватался к сестре его отца, Аслауг; старая, странная история, которую она слышала лишь наполовину, но которая все равно помогла ей, — вышли из леса в открытые поля и луговины; и он тоже притих. Теперь она повернулась к нему, и ее взгляд выражал такой ужас перед тем, что было перед ней, что он почувствовал себя несчастным. Он не находил слов ободрения; дело касалось его слишком близко. Они прошли еще немного, бок о бок, между ними и домом были какие-то кусты, скрывавшие их от его обитателей. Когда они подошли так близко, что он подумал, что теперь она должна идти дальше одна, он тихонько свистнул собаке, и она восприняла это как знак того, что они должны расстаться. Она остановилась и выглядела совершенно несчастной и заброшенной; он прошептал ей: “Я буду молиться за тебя здесь, Милдрид, и я приду, когда понадоблюсь тебе”. Она бросила на него какой-то рассеянный благодарственный взгляд; она действительно была не в состоянии ни думать, ни ясно видеть. Затем она пошла дальше.

Как только она вышла из кустов, то сразу же увидела большую комнату главного здания — прямо сквозь нее, потому что в ней были окна с обоих концов, одно выходило на лес, а другое - в долину. Ганс сидел за ближайшим кустом, рядом с собакой, и ему тоже было видно все в комнате; в данный момент в ней никого не было. Подходя к сараю, Милдрид оглянулась один раз, и он кивнул ей. Затем она обошла сарай с другой стороны и вышла во двор.

Все стояло в своем старом, привычном порядке, и было очень тихо. Несколько кур разгуливали по ступенькам сарая. Деревянные каркасы для штабелей были вынесены и прислонены к стене склада с тех пор, как она была там в последний раз; это было единственное изменение, которое она увидела. Она повернула направо, чтобы сначала зайти в бабушкин дом, страх побуждал ее воспользоваться этой небольшой передышкой перед встречей с родителями; как вдруг, как раз между двумя домами, у поленницы, она наткнулась на своего отца, прилаживавшего рукоятку к топору. Он был в своем вязаном свитере с подтяжками поверх него, с непокрытой головой, его тонкие длинные волосы развевались на ветру, который начинал подниматься из долины. Он выглядел хорошо, почти радостно за своей работой, и она приободрилась при виде этого. Он не заметил ее, она так тихо и осторожно ступала по каменным плитам.

- Доброе утро! - сказала она тихим голосом.

Какое-то мгновение он удивленно смотрел на нее.

“ Это ты, Милдрид? Что-нибудь случилось? - поспешно добавил он, изучая ее лицо.

“ Нет, ” сказала она и слегка покраснела. Но он не сводил с нее глаз, и она не осмеливалась поднять их.

* * * *

Затем он опустил топор, сказав:

“Пойдем к маме!”

По дороге он задал один или два вопросао том, как обстоят дела в больнице, и получил удовлетворительные ответы.

“Теперь Ганс видит, как мы входим”, - подумала Милдрид, когда они проходили мимо прохода между сараем и несколькими надворными постройками поменьше.

Когда они вошли в гостиную, отец подошел к двери, ведущей на кухню, открыл ее и позвал:

“ Иди сюда, мама! Милдрид спустилась.

“ Что, Милдрид, что-нибудь пошло не так? из кухни ответили.

- Нет, - ответила Милдрид из-за спины отца, а затем, сама подойдя к двери, прошла на кухню и встала рядом с матерью, которая сидела у очага, чистила картошку и складывала ее в кастрюлю.

Теперь мать смотрела на нее так же вопросительно, как и отец, и с тем же эффектом. Затем Рэнди убрала блюдо с картошкой, подошла к входной двери и с кем-то там поговорила, вернулась снова, сняла кухонный фартук и вымыларуки, и они вместе вошли в комнату.

Милдрид знала своих родителей и понимала, что эти приготовления означают, что они ожидают чего-то необычного. Раньше у нее не хватало смелости, но теперь ее стало еще меньше. Ее отец занял свое место на возвышении у самого дальнего окна, того, что выходило на долину. Ее мать села на ту же скамейку, но ближе к кухне. Милдрид села напротив, перед столом. Ганс мог видеть ее там; и он мог видеть ее отца прямо в лицо, но ее мать он почти не видел.

Ее мать, как и раньше отец, расспросила о том, что происходило в церкви; получила ту же информацию и немного больше, потому что расспрашивала более конкретно. Было очевидно, что обе стороны старались продлить эту тему как можно дольше, но вскоре она была исчерпана. В наступившей паузе оба родителя посмотрели на Милдрид. Она избегала этого взгляда и спросила, какие новости от соседей. Эта тема тоже тянулась как можно дольше, но и она подошла к концу. Та же тишина, те же выжидающие глаза устремлены на дочь. Ей больше не о чем было спрашивать, и она начала потирать руку о скамейку взад-вперед.

- Ты была у бабушки? - спросила ее мать, которая начинала пугаться.

Нет, ее там не было. Это означало, что их дочь хотела сказать имчто-то особенное, и это ни в коем случае нельзя было больше откладывать.

- Я должна тебе кое-что сказать, - наконец выдавила она, изменившись в лице и опустив глаза.

Ее отец и мать обменялись встревоженными взглядами. Милдрид подняла голову и посмотрела на них большими умоляющими глазами.

- Что случилось, дитя мое? - с тревогой спросила ее мать.

- Я обручена, - сказала Милдрид, снова опустила голову и разрыдалась.

* * * *

Более ошеломляющий удар не мог обрушиться на тихий круг. Родители сидели, глядя друг на друга,бледные и молчаливые. Уравновешенная, кроткая Милдрид, за чью осторожность и чье послушание они так часто благодарили Бога, не спрашивая их совета, без их ведома сделала самый важный шаг в жизни, шаг, который также стал решающим для их прошлого и будущего. Милдрид прочувствовала каждую мысль вместе с ними, и от страха перестала плакать.

Ее отец спросил мягко и медленно: “Кому, дитя мое?”

После паузы послышался ответ, произнесенный шепотом: “Хансу Хаугену”.

Ни одно имя или событие, связанное с Хогеном, не упоминалось в этой комнате более двадцати лет. По мнению ее родителей, оттуда в Тингволд не приходило ничего, кроме зла. Милдрид снова угадала их мысли: она сидела неподвижно, ожидая своего приговора.

Ее отец снова заговорил мягко и медленно: “Мы не знаем этого человека, ни я, ни твоя мать, и мы не знали, что ты была с ним знакома”.

* * * *

- И я его тоже не знала, - сказала Милдрид.

Пораженные родители посмотрели друг на друга. “Как же тогдаэто могло случиться?” Об этом спросила ее мать.

- Этого я и сама не знаю, - сказала Милдрид.

- Но, дитя мое, ты же наверняка хозяйка своих поступков?

Милдрид не ответила.

- Мы думали, - мягко добавил ее отец, - что можем быть вполне уверены в тебе.

Милдрид не ответила.

- Но как это случилось? - повторила ее мать более нетерпеливо. - Ты должна это знать!

“Нет, я этого не знаю— Я только знаю, что ничего не мог с этим поделать ... Нет, я не мог!” Она сидела, держась за скамейку обеими руками.

“Бог простит и поможет тебе! Что на тебя нашло?”

Милдрид ничего не ответила.

Ее отец успокоил их растущее волнение, сказав мягким, дружелюбным голосом: “Почему ты не поговорила ни с кем из нас, дитя мое?”

* * * *

И ее мать взяла себя в руки и тихо сказала: “Ты знаешь, как много мы думаем о наших детях, которыепрожили такую одинокую жизнь; и ... да, мы можем это сказать, особенно о тебе, Милдрид, потому что ты так много для нас значила”.

Милдрид чувствовала себя так, словно не знала, где находится.

- Да, мы не думали, что вы вот так бросите нас.

Последним заговорил ее отец. Хотя слова прозвучали мягко, они не стали менее болезненными.

- Я не покину тебя! - пробормотала она, запинаясь.

“Ты не должна так говорить, - ответил он более серьезно, - потому что ты уже это сделала”.

Милдрид чувствовала, что это правда и в то же время неправда, но не могла выразить свое чувство словами.

Ее мать продолжала: “Что хорошего было во всем этом, в любви, которую мы проявляли к нашим детям, и в страхе Божьем, которому мы их научили? В первом искушении...” ради своей дочери она больше ничего не могла сказать.

* * * *

Но Милдрид больше не могла этого выносить. Она положила руки на стол, уронила на них голову, повернувшись лицом котцу, и зарыдала.

Ни отец, ни мать не были способны добавить еще одно укоризненное слово к тому раскаянию, которое она, казалось, испытывала. Итак, наступило молчание.

Это могло бы продолжаться долго, но Ханс Хауген со своего места увидел, что она нуждается в помощи. Его охотничий глаз ловил каждый взгляд, видел движение их губ, видел ее молчаливую борьбу; теперь он увидел, как она бросилась на стол, и он вскочил, и вскоре в коридоре послышались его легкие шаги. Он постучал; все подняли головы, но никто не сказал: “Войдите!” Милдрид привстала, покраснев сквозь слезы; дверь открылась, и на пороге появился Ганс со своим ружьем и собакой, бледный, но вполне спокойный. Он повернулся и закрыл дверь, в то время как собака, виляя хвостом, подошла к Милдрид. Ганс был слишком занят, чтобы заметить, что она последовала за ним.

“Доброе утро! ” сказал он. Милдрид откинулась на спинку стула, глубоко вздохнула и посмотрела на него с облегчением в глазах; ее страх, ее нечистая совесть — все исчезло! Она была права, да; она была праваt— пусть теперь приходит все, что угодно Богу послать!

Никто не ответил на приветствие Ганса, и его не попросили выйти вперед.

“ Я Ханс Хауген, - тихо представился он, опустил ружье и встал, держа его в руке. После того, как родители раз или два обменялись взглядами, он продолжил, но с трудом: “Я приехал с Милдрид, потому что, если она поступила неправильно, это была моя вина”.

Нужно было что-то сказать. Мать посмотрела на отца, и наконец он сказал, что все это произошло без их ведома и что Милдрид не может дать им никаких объяснений, как это произошло. Ганс ответил, что он тоже не может. “Я не мальчик, ” сказал он, “ потому что мне двадцать восемь; но все же так получилось, что я, который никогда раньше никого не любил, не мог думать ни о чем другом на свете с того момента, как увидел ее. Если бы она сказала ”Нет" — ну, я не могу сказать, — но после этого я бы ни на что не годился.

* * * *

То, как спокойно и прямолинейно он это сказал, произвело хорошее впечатление. Милдрид задрожала, потому что почувствовала, что этопридает всему другой вид. Ганс был в кепке, потому что в их районе не было обычая, чтобы прохожий снимал шляпу, входя в дом; но теперь он бессознательно снял ее, повесил на ствол своего ружья и скрестил на нем руки. Во всей его внешности и поведении было что-то такое, что требовало внимания.

“Милдрид так молода, - сказала ее мать. - никто из нас не думал ни о чем подобном, начиная с нее”.

“Это правда, но я намного старше, — ответил он, - и ведение домашнего хозяйства в моем доме - не такое уж сложное дело; это не будет для нее слишком тяжелой работой, а у меня много помощников”.

Родители посмотрели друг на друга, на Милдрид, на него. “Ты хочешь сказать, что она поедет с тобой домой?” - спросил отец недоверчиво, почти иронично.

“Да, ” сказал Ганс, “ я иду не за фермой”. Он покраснел, и Милдрид тоже.

Если бы ферма провалилась под землю, родители не были бы так поражены, услышав, что ее так презирают, и молчание Милдрид показало, что она согласна с Гансом. В этом решении молодых людей было что-то непреднамеренное с их стороны, что как бы отняло у родителей право принимать решения; они чувствовали себя униженными.

“И это ты сказала, что не оставишь нас”, - сказала ее мать с тихим упреком, который тронул сердце Милдрид. Но Ганс пришел ей на помощь:

“Каждый ребенок, вступающий в брак, должен покинуть своих родителей”.

Он улыбнулся и дружелюбно добавил: “Но отсюда до Хогена недалеко — всего чуть больше четырех миль”.

В такое время слова - пустая трата времени; мысли идут своим путем вопреки им. Родители чувствовали себя покинутыми, почти обманутыми детьми. Они знали, что к образу жизни в Хаугене нельзя придраться; туристы дали этому месту хорошее название; время от времени об этом писали в газетах; но Хауген был Хаугеном, и то, что их дорогое дитя хотело продолжить их род обратно в Хауген, было для них невыносимым! В таких обстоятельствах большинство людей, вероятно, разозлились бы, но чего хотели эти двое, так это спокойно уйти от того, что причиняло им боль. Они обменялись понимающими взглядами, и отец мягко сказал:

“Это слишком много для нас всех сразу; мы пока не можем дать свой ответ”.

“Нет, — продолжала мать, - мы не ожидали таких замечательных новостей и не ожидали получить их вот так”.

Ганс с минуту молчал, прежде чем сказал:

“Это правда, что Милдрид следовало сначала попросить разрешения у родителей. Но помните, что никто из нас не знал, что происходит, пока не стало слишком поздно. Ибо это действительно правда. Тогда нам ничего не оставалось, как прийти сразу, нам обоим, что мы и сделали. Вы не должны быть к нам слишком строги.

Эта левую действительно больше нечего было сказать, Анасчет их поведения, и Ганс тихо образом сделал его слова звучат все более надежным. В целом Эндрид чувствовал, что тот не в силах противостоять ему, и слабая уверенность, которую он испытывал в себе, еще больше усиливала его желание уйти.

“ Мы вас не знаем, ” сказал он и посмотрел на жену. - Нам нужно дать возможность все обдумать.

“Да, так, безусловно, будет лучше всего, - продолжала Рэнди. - мы должны знать что-нибудь о мужчине, которому должны отдать нашего ребенка”.

Милдрид почувствовала обиду в этих словах, но умоляюще посмотрела на Ганса.

“Это правда”, - ответил Ганс, начиная вертеть ружье в одной руке. - “Хотя я не думаю, что в округе найдется много людей, более известных, чем я. Но, может быть, кто-то плохо отозвался обо мне? Он посмотрел на них снизу вверх.

* * * *

Милдрид сидела там, чувствуя стыд из-за своих родителей, и они сами чувствовали, что, возможно, у них возниклоложное подозрение, а этого у них не было никакого желания делать. Поэтому оба сказали сразу:

- Нет, мы не слышали о вас ничего плохого.

И мать поспешила добавить, что на самом деле они почти ничего не знали о нем, потому что так редко спрашивали о народе Хауген. Говоря это, она не имела в виду ничего дурного, и только когда слова слетели с ее губ, она заметила, что выразилась неудачно, и увидела, что и ее муж, и Милдрид чувствовали то же самое. Прошло немного времени, прежде чем пришел ответ:

- Если семья Тингволда никогда не интересовалась судьбой хаугенов, то это не наша вина; до последних лет мы были бедными людьми.

В этих немногих словах заключался упрек, который, по мнению всех троих, был заслужен, и вполне. Но никогда до сих пор ни мужу, ни жене не приходило в голову, что в данном случае они пренебрегли своим долгом; никогда до сих пор они не задумывались о том, что их бедные родственники в Хогене не должны были страдать из-за несчастий,причиной которых они никоим образом не были. Они украдкой неловко взглянули друг на друга и замерли, чувствуя настоящий стыд. Ханс говорил спокойно, хотя слова Рэнди, должно быть, очень разозлили его. Это заставило обоих стариков почувствовать, что он отличный парень и что им нужно исправить две ошибки. Так получилось, что Эндрид сказал:

“ Давай выберем время и все обдумаем; ты не мог бы остаться здесь и поужинать с нами? Потом мы сможем немного поговорить.

А Рэнди добавила: “Подойди сюда и сядь”.

Они оба поднялись.

Ханс отложил ружье вместе с кепкой и подошел к скамейке, на которой сидела Милдрид, после чего она тут же встала, сама не зная почему. Ее мать сказала, что ей нужно кое-что сделать на кухне, и вышла. Ее отец тоже собирался уходить, но Милдрид не хотела оставаться наедине с Гансом до тех пор, пока ее родители не дадут своего согласия, поэтому она направилась к другойприемной, и вскоре они увидели, как она пересекает двор, направляясь к дому своей бабушки. Поскольку Эндрид не мог оставить Ганса в покое, он повернулся и снова сел.

Двое мужчин поговорили о разных пустяках — сначала об охоте, об устройстве братьями Хоген маленьких летних хижин, которые у них были высоко в горах, о прибылях, которые они получали от подобных занятий, и т.д. и т.п. Отсюда они перешли к самому Хогену, к туристам и управлению фермой; и из всего услышанного у Эндрида сложилось впечатление, что сейчас там процветание и жизни хоть отбавляй. Рэнди ходила взад и вперед, готовясь к обеду, и часто прислушивалась к тому, о чем говорили; и было легко заметить, что двое стариков, поначалу так робевших Ганса, постепенно прониклись к нему большим доверием, потому что вопросы стали носить более личный характер.

Они не преминули отметить его хорошие манеры за обеденным столом. Он сидел спиной к стене, напротив Милдрид и ее матери; отец сидел в конце стола на своем высоком стуле.Люди с фермы ужинали раньше, на кухне, где, как правило, все в доме ели вместе. Сегодня они вносили свой вклад, потому что не хотели, чтобы Ганса видели. За столом Милдрид чувствовала, что мать смотрит на нее всякий раз, когда Ханс улыбается. У него было одно из тех серьезных лиц, которые становятся очень приятными, когда улыбаются. Одну или две такие вещи Милдрид сложила в уме и свела их к той сумме, к которой она хотела прийти. Только она не чувствовала себя такой уверенной, но напряжение в комнате было слишком велико для нее, и она была рада избавиться от него, снова отправившись после обеда к бабушке.

Мужчины прогулялись по ферме, но не пошли ни туда, где работали люди, ни туда, где бабушка могла их видеть. Потом они снова пришли и сели в комнате, и теперь мама закончила свою работу и могла посидеть с ними. Постепенно разговор, естественно, стал более доверительным, и со временем (но это было только ближе к вечеру) Рэнди отважиласьспросить Ганса, как все это произошло между ним и Милдрид; сама Милдрид не могла ничего рассказать об этом. Возможно, мать задала этот вопрос в основном из женского любопытства, но Гансу этот вопрос был очень приятен.

Он описал все подробно и с таким явным удовольствием, что старики почти сразу же увлеклись его рассказом. И когда он дошел до вчерашнего дня — до форсированного марша, который совершила Беретт в поисках его, потому что Милдрид была погружена в душевную муку из-за своих родителей, — а затем пришел к самой Милдрид и рассказал о ее все возрастающих угрызениях совести из-за того, что ее родители ничего не знали; рассказал о ее бегстве к ним и о том, как, измученная душой и телом, она была вынуждена сесть и отдохнуть и заснула, одинокая и несчастная, — тогда старики почувствовали, что они снова узнали свое дитя. И мать особенно начала чувствовать, что, возможно, была слишком строга с ней.

* * * *

Рассказывая о Милдрид, молодой человек, сам того не осознавая, рассказывал и о себе; потому что его любовь к Милдрид ясно сквозила в каждом слове и радовала ее родителей. Наконец—то он сам почувствовал это и тоже обрадовался - и пожилая пара, непривычная к такой спокойной уверенности в себе и силе, почувствовала настоящее счастье. Это продолжалось все больше и больше, пока мать наконец, не подумав, не сказала с улыбкой:

— Я полагаю, вы двое уже обо всем договорились до свадьбы, прежде чем приглашать кого-либо из нас?

Отец тоже засмеялся, и Ганс ответил так, как это пришло ему в голову в тот момент, тихонько пропев одну строчку Свадебного марша:

“Играй! поторопи нас! мы спешим, я и ты!”

и рассмеялся; но тут же смирился и заговорил о чем-то другом. Он случайно взглянул на Рэнди и увидел, что она очень бледна. В одно мгновение он почувствовал, что совершил ошибку, напомнив ей эту мелодию. Эндрид с опаской посмотрел на свою жену, чье волнение росло, пока не стало настолько сильным, что она не могла оставаться в комнате; она встала и вышла.

“Я знаю, что сделал что-то не так”, - с тревогой сказал Ганс.

Эндрид ничего не ответил. Ганс, чувствуя себя очень несчастным, встал, чтобы пойти за Рэнди и извиниться, но снова сел, заявив, что он не хотел причинить никакого вреда.

“Нет, вряд ли можно ожидать, что ты правильно поймешь это”, - сказал Эндрид.

- А ты не можешь пойти за ней и все исправить снова!

Он уже настолько доверял этому человеку, что осмеливался спрашивать его о чем угодно.

Но Эндрид сказал: “Нет, лучше оставь ее в покое прямо сейчас; я ее знаю”.

Ганс, который несколько минут назад чувствовал, что достиг цели своих желаний, теперь чувствовал, что погружен в пучину отчаяния, и его ничто не подбадривало, хотя Эндрид терпеливо старался это сделать. Собака помогла обращающихся с ними; для Endrid продолжал задавать вопросы о нем, а потом сказал с истинным удовольствием о собаке че сам имел, и имел большой интерес, как это обычно для людей, ведущих одинокий образ жизни.

Рэнди вышла и села на пороге. Мысль о замужестве ее дочери и совместные звуки Свадебного марша слишком болезненно всколыхнули старые воспоминания. Она не отдавалась добровольно мужчине, которого любила, подобно своей дочери! Позор дня ее свадьбы был заслужен; и этот позор, и беда, и потеря их детей —все страдания и борьба многих лет снова обрушились на нее.

Итак, все ее чтение Библии и все ее молитвы были бесполезны! Она сидела в сильнейшем волнении! Ее горе оттого, что она могла таким образом быть побеждена, заставило ее в отчаянии начать самые горькие самообвинения. Снова она ощутила презрение толпы к своей дурацкой свадебной процессии; снова она возненавидела себя за собственную слабость — за то, что не могла перестать плакать ни тогда, ни думать об этом сейчас, — за то, что своим недостатком самообладания она навлекла незаслуженное подозрение на своих родителей, разрушила собственное здоровье и через это стала причиной смерти детей, которых родила, и, наконец, за то, что всем этим она омрачила жизнь любящего мужа и изображала набожность, которая не была настоящей, как ясно показало ее нынешнее поведение!

Как ужасно, что она все еще чувствовала это таким образом — что она не продвинулась дальше!

И тут ее осенило: и ее слезы в церкви, и всепоглощающая горечь, омрачившая первые годы ее супружеской жизни, были вызваны уязвленным тщеславием. Сейчас плакало уязвленное тщеславие, и это могло в любой момент разлучить ее с Богом, с ее счастьем в этом мире и в мире грядущем!

Такой ничтожной, такой никчемной чувствовала она себя, что не осмеливалась равняться на Бога; ибо о! как велики были ее недостатки по отношению к Нему! Но почему, начала задаваться вопросом она, почему она уступила именно сейчас — в тот момент, когда ее дочь со всей искренностью и переполняющим счастьем отдалась мужчине, которого любила? Почему в этот момент всплыли все отвратительные воспоминания и мысли, которыебродили в ее голове? Завидовала ли она Милдрид; завидовала ли собственной дочери? Нет, это она знала наверняка — и начала приходить в себя.

Какой грандиозной была мысль о том, что ее дочь, возможно, искупит свою вину! Могли бы дети сделать это? Да, так же верно, как то, что они сами были нашим творением, они могли бы — но мы тоже должны помочь, с покаянием, с благодарностью! И прежде чем Рэнди поняла, что происходит, она снова смогла помолиться, склонившись в глубоком смирении и раскаянии перед Господом, который еще раз показал ей, кем она была без Него. Она молилась о благодати, как человек, который молится о жизни; ибо она чувствовала, что это была жизнь, которая снова возвращалась к ней! Теперь ее счет был закрыт; просто последнее урегулирование этого вопроса выбило ее из колеи.

Она встала и посмотрела вверх сквозь струящиеся слезы; она знала, что все произошло прямо сейчас; нашелся Тот, кто снял с нее бремя боли!

Разве раньше у нее не возникало подобного чувства? Нет, никогда подобного чувства не было — только сейчас была одержана победа. И она пошла вперед, зная, что обрела власть над собой. Сломалось что—то, что до сих пор сковывало ее - каждым движением она чувствовала, что свободна и душой, и телом. И если, в конце концов, она должна благодарить за это свою дочь, то этой дочери, в свою очередь, следует помочь в полной мере насладиться ее собственным счастьем.

К этому времени она уже была в коридоре бабушкиного дома, но никто в доме не узнал ее шагов. Она взялась за щеколду и открыла дверь, словно другой человек. “Милдрид, иди сюда!” - позвала она; и Милдрид с бабушкой переглянулись, потому что это была не мама. Милдрид подбежала к ней. Что могло случиться? Мать взяла ее за руку, закрыла за ней дверь, и они остались одни, затем обвила руками ее шею и плакала, плакала, обнимая ее с горячностью и счастьем, на которые Милдрид, воодушевленная ее любовью, могла ответить тем же.

“Да благословит тебя Господь во веки веков!” - прошептала мать.

Двое, сидевшие в другом доме, увидели, как они идут через двор, держась за руки, шагая так быстро, что им показалось, что что-то случилось. Дверь открылась, и оба вышли вперед. Но вместо того, чтобы отдать ее Гансу или что-нибудь сказать ему или Эндрид, мать просто еще раз обняла дочь и повторила с новым приливом эмоций: “Бог навеки благословит и вознаградит тебя!”

Вскоре они все сидели в комнате бабушки. Старушка была очень счастлива. Она довольно хорошо знала, кто такой Ханс Хауген — молодые люди часто говорили о нем; и она сразу поняла, что этот союз как бы стирал многое болезненное в жизни ее сына и его жены. Кроме того, приятная внешность Ганса радовала сердце жизнерадостной старушки. Все они остались с ней, и день закончился тем, что отец после псалма прочитал из молитвенника часть, начинающуюся словами: “Господь был в нашем доме!”

* * * *

После этого я расскажу только о двух днях из их жизни, и в каждом из этих дней всего по несколько минут.

Первый - это день свадьбы молодых людей. Инга, кузина Милдрид, сама теперь замужняя женщина, пришла нарядить невесту. Это было сделано в кладовой. Старый сундук, в котором хранились семейные свадебные серебряные украшения — корона, пояс, нагрудник, броши, кольца, — был снят со своего места. У бабушки был ключ от нее, и она пришла открыть ее, Беретт была ее помощницей. Милдрид надела свое свадебное платье и все украшения, которые принадлежали ей, прежде чем это великолепие (хорошо отполированное Беретом и бабушкой неделю назад) появилось на свет, сверкающее и тяжелое. Одно за другим примерялись все украшения. Берет держал зеркало перед невестой. Бабушка рассказывала, как многие члены ее семьи надевали эти серебряные вещицы в день своей свадьбы, и самой счастливой из них была ее собственная мать, Аслауг Хауген.

Вскоре они услышали, как снаружи заиграл Свадебный марш; все остановились, прислушались, а затем поспешили к двери, чтобы посмотреть, что это значит. Первым, кого они увидели, был Эндрид, отец невесты. Он видел, как Ханс Хауген со своими братьями и сестрами ехал по дороге к ферме. Не часто Эндриду приходила в голову какая-нибудь необычная идея, но в этот раз ему пришло в голову, что этих гостей следует встречать так, как подобает их расе. Он подозвал скрипачей и завел их; он сам стоял рядом с ними, и еще несколько человек присоединились к нему, когда Ганс и его добрые братья и сестры в двух экипажах въехали во двор. Было легко заметить, что этот прием тронул их.

Час спустя Марш, конечно же, возобновился. Это было в тот момент, когда невеста и жених, а за ними родители невесты вышли, а актеры шли перед ними, чтобы сесть в экипажи. В некоторые великие моменты нашей жизни все предзнаменования благоприятны; сегодня свадебная процессия выехала из Тингволда при великолепной весенней погоде. Толпа в церкви была так велика, что никто не помнил, чтобы когда-либо видел нечто подобное. И на этом собрании каждый знал историю своей семьи и ее связь с Свадебным маршем, который ликующе звучал в лучах солнца над головами жениха и невесты.

И поскольку все они думали об одном, пастор взял текст для своего обращения, который позволил ему объяснить, что наши дети - это венец нашей жизни, ясное свидетельство нашей чести, нашего развития, нашей работы.

На обратном пути от алтаря Ганс остановился прямо у церковных дверей; он что-то сказал; невеста, в своем сверхчеловеческом счастье, не услышала этого, но она почувствовала, что это было. Он хотел, чтобы она посмотрела на могилу Оле Хогена, на то, как богато она сегодня украшена цветами. Она посмотрела, и они вышли, почти касаясь его надгробия; родители последовали заними.

Другой случай в их жизни, который следует вспомнить, - это визит Эндрида и Рэнди в качестве бабушки и дедушки. Ханс выполнил свое решение - они должны были жить в Хогене, хотя ему пришлось пообещать, что он заберет Тингвольд, когда старики либо смогут, либо больше не захотят этого делать, и когда старая бабушка умрет. Но за весь их визит нас здесь беспокоит только одна вещь, и это то, что Рэнди, после доброго приема и хорошего развлечения, когда она сидела с ребенком своей дочери на коленях, начала укачивать его и что—то напевать - и то, что она напевала, был Свадебный марш. Ее дочь всплеснула руками от удивления и восторга, но тут же взяла себя в руки и промолчала; Ханс предложил Эндриду еще выпить, от чего тот отказался; но это было для обеих сторон всего лишь предлогом обменяться взглядами.

5 Старое суеверие о том, что за каждым человеком следует “Вардогер” (невидимое животное, похожее на него по характеру), все еще распространено среди крестьян.

OceanofPDF.com

ОДНАЖДЫ

Под редакцией Эдмунда Госсе

ГЛАВА I

Элла была широко известна как девушка с косой. Но какой бы толстой ни была коса, если бы она принадлежала кому-нибудь менее стройному, менее светловолосому, менее жизнерадостному, вряд ли кто-нибудь обратил бы на нее внимание; веселая жизнь, которую она вела за ее спиной, осталась бы незамеченной, и это при том, что это была самая толстая коса, которой когда-либо мог похвастаться кто-либо в маленьком городке. Возможно, они выглядели даже толще, чем были на самом деле, потому что сама Элла была маленькой. Нет необходимости называть их точную длину, но они доходили ей до талии; намного ниже ее. Его цвет был сомнительным, но немного склонялся к красному, хотя люди в городе обычно называли его светлым, и мы примем их мнение, не вдаваясь в вопрос о полутонах. Ее лицо выделялось белизной кожи, приятной формой и классическим профилем; у нее был маленький полный рот и необычно откровенные глаза, стройная маленькая фигурка, но с довольно короткими ногами, так что для того, чтобы передвигаться по земле так быстро, как это было свойственно ее натуре, ее ногам приходилось передвигаться очень быстро. Она действительно была быстра во всем, за что бралась, и, без сомнения, именно поэтому ее коса была заплетена быстрее, чем обычно.

Ее мать была вдовой государственного чиновника, имела небольшое состояние помимо пенсии и жила в собственном маленьком домике напротив отеля, рядом с рынком. Она была непритязательной женщиной, чей муж влиял на нее во всем; он был ее гордостью, ее светом, и когда она потеряла его, цель ее жизни исчезла; она увлеклась религией; но, поскольку она не была диктатором, она позволила своему единственному ребенку, который очень походил на ее отца, следовать своим собственным склонностям. Мать asне общалась ни с кем, кроме старшей сестры, владевшей большой фермой недалеко от города, но Элле разрешалось приводить своих товарищей из школы, кататься на лодках, коньках и снегоступах; это, однако, не имело никакого значения, поскольку в выборе друзей она проявляла инстинктивную осмотрительность; ее живость умерялась обществом матери и тишиной дома. Так что она была активной и расторопной, но без шума, достаточно откровенной, но с самообладанием и внимательностью.

Тем более странным был инцидент, произошедший, когда ей было от четырнадцати до пятнадцати лет. Она ходила с несколькими друзьями на концерт, который Городское хоровое общество и один или два любителя давали в помощь рождественским благотворительным организациям. На этом концерте Аксель Ааре исполнил песню Меринга “Sleep in Peace”. Как всем известно, приглушенный припев уносит песню вперед; поток лунного света, казалось, окутал ее, и сквозь него пронесся голос Акселя Ааро. У него был чистый, полный, глубокий баритон, от которого каждый получал огромное удовольствие. Он мог бы растянуть это без перерыва отсюда до Вены. Но в этом голосе Элла услышала другой, одновременный звук слабости или боли, который, как она никогда не сомневалась, могли услышать все. В его глубинах таилось какое-то чувство, трогательная уверенность, которая проникла в ее сердце; казалось, оно говорило: “Печаль, печаль - это часть моей жизни; я ничего не могу с собой поделать, я потерян”. Прежде чем она сама осознала это, она горько заплакала. Ничего более впечатляющего, чем этот голос, она никогда не испытывала. С каждой нотой ее волнение возрастало, и она теряла всякий контроль над собой.

Ааре был среднего роста и стройный, со светлой шелковистой бородой, ниспадавшей на грудь; голова у него была маленькая, глаза большие и меланхоличные, с чем-то в глубине, что, как и голос, казалось, говорило “Печаль, печаль”. Эту меланхолию в глазах она замечала и раньше, но не понимала до конца до сих пор, когда услышала его голос. У нее потекут слезы. Но так не годилось. Онабыстро огляделась: больше никто не плакал. Она стиснула зубы, прижала руки к бокам и сжала колени так, что они заболели и задрожали. Почему, черт возьми, это должно случиться именно с ней, и ни с кем другим? Она поднесла носовой платок к губам и заставила себя подумать о луче света, который, как она видела, вырвался из маяка и снова исчез, оставив море призрачным в темноте. Но нет! ее мысли возвращались; они не поддавались контролю. Ничто не могло остановить первый всхлип, он вырывался наружу. На глазах у всех изумленных зрителей она встала, встала со своего места, тихо выскользнула из комнаты и ушла. Никто не пошел с ней; никто не осмеливался показываться рядом с ней.

Вы, кто это читаете, понимаете ли вы, насколько это было ужасно? Вы были на подобном — я чуть было не написал безмолвном— концерте в прибрежном норвежском городке с несколько пиетистским привкусом? Мужчин здесь почти нет. Либо музыка в прибрежных городках не по вкусу мужчинам, либо они в какой-нибудь другой части клуба, за бильярдом или картами, илиr в ресторане, пьют пунш или читают газеты. Двое или трое, возможно, подошли на минутку и встали у двери, встали, как те, кому принадлежит этот дом, и кто хочет взглянуть на незнакомцев; или действительно один или два человека сидят на скамейках, втиснувшись в разноцветные платья, или же несколько экземпляров видны вдоль стен, как забытые пальто.

Нет! те, кто собирается на концертах, - выходцы из местных гаремов; их пожилые обитатели приходят, чтобы снова помечтать, среди прекрасных слов и трогательной музыки, о том, кем они когда-то считали себя, и о том, что, как они когда-то верили, их ожидает. Это безобидное мимолетное развлечение. В основном, они лучше понятны наверху, чем здесь, внизу, так что, если запах кухни или несколько домашних забот все-таки проникают в сны, это их не беспокоит. Младшие обитательницы гаремов мечтают, что они являются тем, во что когда-то верили сами старшие, и что they достигнут хотя бы чего-то из того, чего никогда не достигали старшие. Они получили кое-какие сведения о жизни. В одном пожилые и молодые похожи друг на друга: они практичны и преуспевают по происхождению. Они никогда не позволяют своим мыслям заходить слишком далеко. Они прекрасно знают, что сияние, которое они ощущают, слушая слова и музыку великих умов, не следует воспринимать слишком серьезно; это всего лишь “То, что человек всегда чувствует, вы знаете”.

Поэтому, когда один из них воспринял это действительно серьезно и начал плакать по этому поводу, боже милостивый! В частной жизни это называлось “глупостью”, на публике - “скандалом”.

Элла выставила себя на посмешище. Ее собственное смятение было безмерным. Ни одна девушка, которую она знала, не была менее склонна к слезам, чем она сама; в этом она была уверена. Она, как и любой другой, боялась, что на нее посмотрят или о ней заговорят. Что же, черт возьми, это было тогда? Она, конечно, любила музыку; она играла сама, но не верила, что обладает каким-то выдающимся даром. Почему же тогда Бин должен был особенно восхищать ее своей песней? Что он должен подумать об этой глупой девчонке? Эта мысль беспокоила ее больше всего, и она не осмеливалась никому довериться. Большинство людей пришли к выводу, что она была больна, и она действительно несколько дней не выходила из дома и выглядела бледной, когда снова появилась. Друзья дразнили ее по этому поводу, но она оставила этот вопрос без внимания.

Зимой было несколько детских танцев, один из которых проходил в “Андресене на углу”, и Элла была там. Как раз в конце второй кадрили она услышала шепот: “Аксель Аро, Аксель Аро!” - и вот он уже стоит в дверях, а за ним еще трое молодых людей. Хозяйкой была его старшая сестра. Все четверо пришли с карточной вечеринки, чтобы посмотреть.

Элла почувствовала трепет восторга, и в то же время ее колени чуть не подкосились под ней. Она не могла ни видеть, ни понимать ясно, но чувствовала на себе пристальный взгляд. Она была поглощена складкой своего платья, которое висело неправильно, когда он встал перед ней и сказал: “Какая у тебякрасивая коса”. Его голос, казалось, осыпал ее золотой пылью. Он протянул руку, как будто собирался дотронуться до нее, но вместо этого погладил бороду. Заметив крайнюю робость девушки, он отвернулся. Несколько раз в течение вечера она ощущала его присутствие, но больше он к ней не подходил.

Другие мужчины приняли участие в танцах, но Ааре не танцевал. В нем было что-то такое, что она находила особенно очаровательным: сдержанный вид, утонченность в обращении, то спокойное почтение, которое только и могло понравиться ей. Его походка создавала впечатление, что половину своих сил он держал в резерве, и это было одинаково во всем. Он был высок, но не широкоплеч; маленькая, несколько узковатая голова сидела на довольно длинной шее. Она никогда раньше не замечала, как он поворачивает голову. Теперь она почувствовала, что в этом может быть что-то, да, почти музыкальное.

Комната и все, что происходило в ней, казалось, плыло ввоздухе, но внезапно этот свет исчез. Чуть позже она услышала, как кто-то спросил: “Где Аксель Ааре? Он ушел?”

Той зимой Ааре недолго пробыл дома. Он уже провел два года в Гавре, откуда недавно вернулся; теперь он собирался на пару лет перебраться в Халл. До этого музыка была любимым занятием Эллы; она особенно любила гармонию и изучала ее, но с этого времени она посвятила себя мелодии. Любая музыка доставляла ей удовольствие, и она добилась в ней некоторого прогресса; но теперь она стала для нее речью. Она сама говорила в ней, или кто-то говорил с ней. Теперь, с кем бы она ни была, рядом всегда был кто-то еще, теперь она никогда не была одна, ни на улице, ни дома; священным символом этого была коса.

Весной фру Холмбо встретила Эллу на улице, когда та возвращалась из дома пастора с молитвенником в руке.

- Вы собираетесь проходить конфирмацию? - спросила фру Холмбо.

* * * *

-Да.

- У меняесть для тебя сообщение; можешь догадаться, от кого?

Так вот, фру Холмбо была подругой сестры Акселя Ааро и очень близка с этой семьей. Элла покраснела и не нашлась, что ответить.

- Я вижу, вы знаете, от кого это, - сказала фру Холмбо, и Элла покраснела еще больше.

С довольно высокомерной улыбкой — а у самой красивой дамы в городе их было в избытке — она сказала: “Аксель Ааро не любит писать. Мы только что получили его первое письмо с тех пор, как он уехал; но в нем он пишет, что, когда мы увидим "девушку с косой", мы должны передать его ей на память’. Она плакала, слушая песню Меринга; другие люди могли бы сделать то же самое”, - написал он.

Слезы навернулись на глаза Эллы.

- Нет, нет, - утешающе сказала фру Холмбо, - в этом нет ничего плохого.

ГЛАВА II

Два годаспустя, зимой, Элла быстро поднималась со льда с коньками в руке. Она впервые надела свой новый облегающий жакет; на самом деле, именно этот жакет и соблазнил ее выйти на улицу. Коса небрежно выбивалась из-под серой шапочки. Она была длиннее и гуще, чем когда-либо; она чудесно сочилась.

Как обычно, она зашла к “Андресену на углу”. Достаточно было увидеть дом. Как только ее взгляд остановился на нем, в дверях появился Аксель Ааре. Он медленно спускался по ступенькам. Он снова был дома! Его светлая борода лежала на темном меху пальто, меховая шапка прикрывала низкий лоб и спускалась почти на глаза; эти большие, привлекательные глаза. Они посмотрели друг на друга; им пришлось встретиться и пройти мимо; он улыбнулся, приподнимая фуражку, а она — замерла и сделала реверанс, как школьница в коротком платьице. В течение двух лет она не делала реверанса и не делала ничего другого, кроме поклона, как взрослый человек. Невысокие люди особенно щепетильно относятся к этой привилегии; но перед ним, перед которым она особенно хотела казаться взрослой, она остановилась и сделала реверанс, как тогда, когда он видел ее в последний раз. Занятая этим несчастьем, она бросилась к другому. Она сказала себе: “Не оглядывайся, держи себя в руках, не оглядывайся; слышишь?” Но на углу, как раз когда она отворачивалась от него, она все-таки оглянулась и увидела, что он делает то же самое. С этого момента не существовало ни других людей, ни домов, ни времени, ни места. Она не знала, как добралась домой и почему лежит и плачет на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку.

Две недели спустя в клубе была большая вечеринка в честь Акселя Ааре. Каждый хотел быть там, каждый желал поприветствовать своего популярного друга дома. Его очень не хватало. Они слышали от Халла, каким незаменимым он постепенно стал в тамошнем обществе. Если бы его голос обладал большей выразительностью — он не включал в себя большой диапазон нот, — он получил бы ангажемент в Театр Ее Величества; так там говорили. На этом балу Хоровое общество — его старое Хоровое общество — снова будет петь с ним.

Там была Элла; она пришла слишком рано — до нее было всего четыре человека. Она дрожала от предвкушения, стоя в пустых комнатах и коридорах, но особенно в холле, где она “выставила себя на посмешище”. На ней было красное бальное платье без каких-либо украшений или цветов; таково было желание ее матери. Она испугалась, что выдала себя, придя так рано, и осталась одна в боковой комнате; она не появлялась до тех пор, пока комнаты не были полностью освещены и ее не привлекли ароматы духов, гул голосов и настройка инструментов. Элла была такого маленького роста, что, когда она вошла в толпу, она не увидела Акселя Ааро, когдаон услышал несколько шепотов: “Вот он”, - и кто-то добавил: “Он направляется к нам”. Он искал глазами фру Холмбо и поклонился ей, но прямо за ней стояла Элла. Когда она почувствовала, что ее обнаружили, бутон покраснел еще ярче, чем чашечка. Он сразу же ушел от фру Холмбо.

“ Добрый вечер, ” очень тихо сказал он, протягивая руку, которую Элла взяла, не поднимая глаз. - Добрый вечер, - повторил он еще тише и подошел ближе.

Она почувствовала легкое давление и была вынуждена поднять глаза. Они передавали застенчивое послание, наполовину уверенное, наполовину робкое. Это был быстрый взгляд, который никого не просветил и не шокировал. Он посмотрел на нее сверху вниз, поглаживая бороду, но то ли потому, что ему больше нечего было сказать — он был неразговорчив, — то ли потому, что не мог сказать то, что хотел, он замолчал. В присущей ему спокойной манере он повернулся и ушел от нее. Друзья сразу же занялись им, и до конца вечера она видела еготолько время от времени, и всегда на расстоянии.

Он не танцевал, но она танцевала. Все говорили, какая она “милая” (это было сказано со всем уважением); и в тот вечер она действительно сияла от счастья. В какой бы части комнаты ни оказывался Аксель Ааре, она ощущала его присутствие, испытывала тайное наслаждение, проносясь мимо него. Его глаза следили за ней, его близость делала все вокруг ослепительным.

В дверях стоял грузный, крепыш, считавший себя критиком собрания. На вид ему было от тридцати до сорока; ближе к последнему; у него было обветренное, грубоватое, но одухотворенное лицо, черные волосы и карие глаза; его фигура приближалась к гигантской. Каждый в зале знал его: Яльмар Ольсен, бесстрашный командир одного из самых больших пароходов.

Он оглядел танцующих, когда они проходили мимо него, но отдал пальму первенства малышке в красном платье; на нее было приятнее всего смотреть: она не только была прелестной девочкой, но и ее жизнерадостное счастье, казалось, заразило его. Когдаподошла Аксель Ааре, Ялмар Ольсен удостоился доли любовных взглядов, которые струились из ее глаз. Она станцевала каждый танец. Ялмар Ольсен был достаточно высок, чтобы мельком видеть ее во всех уголках комнаты. Она тоже обратила на него внимание; вскоре он стал маяком в ее путешествии, но маяком, который интересовался кораблями. Таким образом, теперь он чувствовал, что она в опасности так близко от жилета Питера Клауссона. Он знал Питера Клауссона.

Ее крошечные ножки отбивали вальс, в то время как коса сопровождала их полькой. Конечно, Питер Клауссон действительно слишком сильно прижимал ее к своему жилету!

Поэтому Ольсен разыскал ее, как только закончился вальс, но добиться приглашения на танец было не так-то просто; вальс был первым, на который она была свободна, и она дала ему это. Как только это было условлено, все устремились к помосту, на котором теперь выступало Хоровое общество. Элла почувствовала себя безнадежно маленькой, когда все они бросились вперед и сбились в кучу. Ялмар Ольсен, видевший ее тщетные попытки хоть что-нибудь разглядеть, предложил подсадить ее на скамейку, стоявшую вдоль стены, у которой они стояли. Она не осмелилась согласиться с этим, но он увидел, что другие взбираются на скамейку, и прежде чем она успела помешать этому, она тоже оказалась там. Почти в тот же момент Аксель Ааре вошел в компанию своих товарищей и был встречен самыми энергичными рукоплесканиями всех своих друзей — как мужчин, так и женщин. Он поклонился вежливо, хотя и несколько холодно, но приветствия не прекращались до тех пор, пока его спутники немного не отступили, а он не вышел вперед. Прежде всего, Общество исполнило одну из своих старых песен. Он старался говорить наравне с остальными, что считалось проявлением очень хорошего вкуса. После этого дирижер сел за фортепиано, чтобы аккомпанировать песне, которую Ааре пожелал исполнить один. Песня была написана Селмером и очень популярна в столице. Ее могли петь как мужчины, так и женщины, только в последнем куплете ее пришлось заменить на его. Здесь онраньше никогда не бывал.

Во время исполнения первой песни Ааре обшаривал комнату глазами, и с того момента, как обнаружил, где стоит Элла, он не сводил с нее глаз. Теперь он сел рядом с пианино и во время исполнения песни продолжал смотреть в ее сторону. По мере того, как он пел, его меланхоличные глаза загорались; фигура становилась пластичной.

Я пою для одного, только для одного

Из всей слушающей толпы;

Полностью известно только одному

Смысл моей песни.

Придайте силу, слушатели, каждому слову.

Но для этого только одного

Кто разбудил во мне аккорд сладкой музыки

Моя песня так и не была спета.

Хотя путь может быть извилистым,

Проходя здесь через все сердца,

И все же это единственный

Который близок каждому сердцу.

Укрепите, о, любящие сердца, мою песню,

Чтобы она все еще могла набухать

Сквозь весь хор любви; единственный

Это может обитать в ее сердце.

Его голос был завораживающим; никто никогда не слушал такого любовного послания. На этот раз у многих, кроме Эллы, на глазах были слезы. Когда песня закончилась, все некоторое время стояли в ожидании, словно ожидая следующего куплета; наступила короткая тишина, но затем разразились такие аплодисменты, каких еще никогда не было слышно. Они хотели исполнить эту песню снова, но никто еще не знал, чтобы Аксель Ааре пел что-либо дважды подряд; поэтому они отказались от этой идеи.

Элла никогда не слышала этой песни - ни слов, ни музыки. Когда, обратив глаза в ее сторону, он начал петь, ей показалось, что она вот-вот упадет; такой неслыханной смелости она и представить себе не могла. Что он, в остальном такой внимательный, должен спеть это ей вслух, чтобы все могли услышать! Белая, как стена, к которой она прислонилась в поисках опоры, она испытывала такую душевную муку, что оглянулась в поисках помощи. Сразу за ней, на той же скамейке, стояла фру Хольмбо, притягательная, прекрасная, как статуя. Она видела огорчение Эллы не больше, чем часы на рыночной площади. Это абсолютное безразличие успокоило ее, к ней вернулось самообладание. Соседство других, которое было таким ужасным длянее, не имело никакого значения, пока они ничего не замечали. Теперь она могла слушать без огорчения. Более скрытно, более очаровательно он не мог бы произнести ни слова, несмотря на то, что все это слышали. Если бы только он не смотрел на нее! Если бы только она могла спрятаться!

Как только смолкли последние ноты, она спрыгнула со скамейки. Среди всех этих плеч к ней вернулась застенчивость — ее счастливая мечта, ее тайна в свадебном наряде. Что же такое произошло? Что будет дальше? Вокруг нее сверкали глаза, раздавались аплодисменты, хлопали в ладоши — разве это не было похоже на то, как если бы они зажгли факелы в его честь, воздали ему почести — разве все это не было также в ее честь?

Танцы сразу же начались снова, и она ушла. Ушла, как будто все было сделано для нее, или как будто она была “единственной”! Ее партнеры один за другим пытались заговорить с ней, но тщетно. Она только рассмеялась, рассмеялась им в лицо, как будто они были сумасшедшими, и только она одна понимала положение дел.

* * * *

Она танцевала, сияла, смеялась, переходя от одного партнера к другому. Поэтому, когда Ольсен исполнил свой вальс, это было так, как если бы его встретили десятком свежих букетов и криками “Да здравствует Ялмар Ольсен!” Он был более чем польщен. Когда она положила свою белую руку на его черный сюртук, он почувствовал, что в глубине души он такой же недостойный, как Питер Клауссон. Он, конечно, не хотел запятнать ее, он аккуратно держал ее подальше от себя. Когда ему почудилось, что она смеется, и захотелось увидеть веселое личико маленького существа там, внизу, возле его жилета, и, пытаясь это сделать, он подумал, что поступил нескромно, Яльмар Ольсен устыдился себя и продолжал танцевать, уставившись прямо перед собой, как лунатик. Он продолжал танцевать, мечтая о самоудовлетворении и путешествии. Элла время от времени пыталась коснуться пола; она хотела иметь хоть какую-то уверенность в том, что она успевает. Невозможно! Он сразу же взял на себя ответственность за себя, за ее танец и за свой, за ее время и за него, она никогда не приближалась к танцполу без усилий, все остальное было полетом по воздуху. Он слышал, как она смеется, и был доволен, что ей это нравится, но не смотрел на нее. Те, с кем он вступал в столкновение, были менее довольны, что было их делом. Он был очень расстроен, когда музыка смолкла; они только-только вошли в ритм, но он был вынужден высадить ее на обязательном месте остановки.

Вскоре после этого прозвучало еще несколько песен, сначала только Обществом, затем они с Ааре вместе исполнили “Выход на берег” Грига. Наконец, Ааре спел под аккомпанемент фортепиано. На этот раз Элла спряталась среди тех, кто был сзади, но поскольку они постоянно продвигались вперед, она осталась стоять одна. Это ее вполне устраивало; она видела его, но он не видел ее и даже не смотрел в ту сторону, где она стояла.

Она никогда не слышала этой песни, даже не знала, что она существует, хотя, когда прозвучали первые слова, стало очевидно, что она известна остальным. Конечно, она знала, что каждое слово и нота принадлежали ему, но поскольку раньше он выбирал историю, котораянапоминала только о том, кому он хотел спеть, она не сомневалась, что и сейчас было то же самое. Первые слова: “Моя юная любовь под вуалью” - может ли быть более правдивая картина скрытой любви? И снова это было для нее! Что завеса должна быть поднята только для него и опущена, как только кто-нибудь другой сможет это увидеть. Разве не так и должно быть между ними? Что тайна любви подобна священному месту, что в ней скрыто высшее счастье земли. Она задрожала, узнав это. Музыка окатила ее словами, как ледяной водой, это совершенное понимание заставило ее задрожать от страха и радости одновременно. Ее никто не видел, это было ее защитой. Она боялась каждого нового слова, прежде чем оно прозвучало, и каждое из них снова заставляло ее дрожать. Прижав руки к груди, склонив голову на ладони, она стояла и дрожала, как будто на нее накатывали волны. И когда начался второй куплет со строкой “Величайшая радость, которую может подарить этот мир”, и особенно когда он повторился, у нее хлынули слезы, как это уже было однажды. Она сдерживала их изо всех сил, но вспомнив, как мало это помогло ей тогда, ее силы сопротивления ослабли, она почти разрыдалась, когда в песне было использовано само это слово. Совпадение было слишком великолепным, оно отметало все эмоции, она могла бы вместо этого громко рассмеяться. Теперь она была уверена во всем, абсолютно во всем. Так случилось, что последняя строчка в ее буквальном смысле, в ее ликующем сочувствии прозвучала для нее как вспышка молнии, как удар ножа. Песня звучала так:

Моя юная любовь скрыта от всех, кроме меня,

Никакие глаза, кроме моих, эти глаза не могут видеть,

Которые, в то время как другим все это неизвестно,

Командуй, тай, излучай только для меня.

Спадает завеса, хотели бы другие увидеть.

Во всяком благе, где двое - одно,

Царит двойная святость;

Величайшая радость, которую может подарить этот мир

- Это когда сбудутся давние желания земли,

Когда двое, душа в душу, рождаются заново.

Почему же тогда моя любовь должна быть скрыта?

Почему она рыдает жалобно, беззвучно,

Как будто ее сердце должно разорваться от любви?

Потому что эта завеса соткана из боли,

И мы видим всю нашу радость в томлении по нужде.

Потрясающие, оглушительные аплодисменты! Они должны, у них снова будет песня, на этот раз надменное сопротивление Ааро должно было оказаться бесполезным; но он не сдавался, и в конце концов некоторые из зрителей отказались от попытки, хотя другие продолжали настаивать.

Во время этого перерыва из толпы вырвались несколько дам: они прошли мимо Эллы.

- Вы видели фру Холмбо, как она спряталась и плакала?

“Да, но ты видел ее во время первой песни? Там, на скамейке запасных? Именно для нее он пел все это время”.

Вскоре после этого — должно быть, около двух часов ночи — по улицам промелькнула маленькая фигурка в плаще. По ее капюшону и накидкам сторож решил, что это, должно быть, одна из дам с бала. Обычно с ними кто-то был, но бал еще не закончился. Очевидно, что-то случилось; она тоже двигалась так быстро.

Это была Элла. Она прошла мимо заброшенной ратуши, которая сейчас использовалась как склад. Внешние стены все еще сохранились, но прекрасная внутренняя отделка деревом была продана и вывезена. "Вот так и со мной", - подумала Элла. Она летела вперед так быстро, как только могла, навстречу бессонным ночам и безрадостным дням.

Утром его товарищи отнесли домой мертвецки пьяного Акселя Ааре. Одни утверждали, что он проглотил стакан виски, полагая, что это пиво; другие говорили, что он был “запойным алкоголиком”. Он давно был таким, но скрывал это. “Запойными” называются те, кто через длительные промежутки времени испытывает непреодолимое желание выпить. Его отец был таким до него.

Несколько дней спустя Аксель Ааре тихо уехал в Америку.

ГЛАВА III

Еще один из тех, кто был на балу, примерно в то же время пересек Атлантику. Это был Ялмар Ольсен.

Его корабль постоянно подвергался северо-западному шторму, и чем сильнее он дул, тем больше грога он пил; но, делая это, он с удивлением обнаружил, что воспоминание о бале постоянно всплывает перед ним — маленьком, розово-красном, о девочке с косой. Ялмар Ольсен придерживался мнения, что он вел себя по отношению к ней очень по-джентльменски. Сначала это не очень занимало его мысли; он был уже дважды помолвлен, и каждый раз помолвка расторгалась. Если он обручится в третий раз, он должен жениться немедленно. Он и раньше часто приходил к такому решению, но на самом деле не слишком серьезноотносился к этому.

Между портами пароход ходит не так уж много дней, и в каждом из них есть масса развлечений. Он отправился в Нью-Йорк, оттуда в Новый Орлеан, оттуда в Бразилию и обратно, снова в Бразилию, наконец вернувшись прямиком в Англию и Норвегию. Но часто во время путешествия, особенно за бокалом пунша, он вспоминал девушку с косой. Как она смотрела на него. Ему было приятно думать об этом. Он не очень любил писать письма, иначе, возможно, написал бы ей. Но когда он приехал в Христианию и услышал от подруги, что ее мать умирает, он сразу подумал: “Я непременно поеду и повидаюсь с ней; она будет очень хорошего мнения обо мне, если я сделаю это прямо сейчас”.

Два дня спустя он сидел перед ней в гостиной маленького домика рядом с гостиницей и рыночной площадью. Его большие руки, черные от волос и загара, поглаживали колени, когда он с улыбкой наклонился вперед и спросил, не согласится ли она взять его.

* * * *

Она сидела ниже, чем он; ее полную фигуру и пухлые руки подчеркивало коричневое платье, на которое он смотрел сверху вниз, когда не смотрел в ее бледное лицо. Она чувствовала каждое движение его глаз. Она пришла из другой комнаты, оторвавшись от мыслей о смерти; она услышала, как маленькие часы с кукушкой наверху возвестили, что уже семь часов, и эта маленькая вещица напомнила ей обо всем, что теперь было в прошлом. Одно за другим она отвернулась от него со слезами на глазах, сказав: “Я просто не могу думать о таких вещах”. Она встала и подошла к своим цветам на витрине.

Ему тоже пришлось подняться. “Возможно, она скоро ответит мне”, - подумал он; и эта вера придала ему слов, возможно, неуклюжих, но довольно ясных.

Она только покачала головой и не подняла глаз.

Он ушел в ярости, а когда повернулся и снова посмотрел на дом — маленький кукольный домик, — ему захотелось выбросить его в море.

Вечер, пока он ждал пароход в Христианию, он провел с Питером Клауссоном и несколькими друзьями, и прошло совсем немного времени, прежде чем ониузнали, с каким поручением он был здесь и как быстро добрался. Они также знали, как у него дела обстояли в прежних случаях. Количество, выпитое Ялмаром Ольсеном, было пропорционально его огорчению, и на следующее утро он проснулся на борту парохода в плачевном состоянии.

Вскоре после этого Элла получила хорошо написанное извинительное письмо, в котором он объяснял, что его приезд в то время был продиктован благими намерениями, и что только оказавшись там, он понял, насколько глупо это было. Она не должна сердиться на него за это. Через месяц она снова получила письмо. Он надеялся, что она простила его; он, со своей стороны, не мог забыть ее. Больше ничего добавлено не было. Элла осталась довольна обоими письмами. Они были хорошо выражены и демонстрировали постоянство; но ей ни на минуту не приходило в голову, что это косвенное предложение может быть получено каким-либо другим способом, чем раньше.

Она отправилась в Христианию, чтобы совершенствоваться в игре на фортепиано и в бухгалтерском учете. Она добавила последнее, потому что у нее всегда была склонность к арифметике. Она чувствовала себя совершенно выбитой из колеи. Ее мать умерла; она унаследовала дом и небольшое состояние и хотела попытаться помочь себе сама. Она ни с кем не общалась в этом незнакомом городе. Она привыкла мечтать и строить планы без доверенного лица.

От Акселя Ааро пришла чудесная весть. После того, как он спел перед большой вечеринкой в Нью-Йорке, богатый старик пригласил его приехать и повидаться с ним, и с тех пор они жили вместе, как отец и сын. Таким образом, эта история распространилась по городу задолго до того, как пришло письмо от самого Ааре; но когда оно пришло, оно полностью подтвердило слух. Именно после этого Элла получила третье письмо от Ялмара Ольсена. Он спросил в почтительных выражениях, не сочтет ли она неправильным, если он нанесет ей визит, когда вернется домой: он знал, где она живет. Прежде чем она пришла к выводу о том, как ей следует ответить, во всех норвежских газетах появилась статья,заимствованная у американских, в которой рассказывалось о том, как Ялмар Ольсен, несмотря на шторм и рискуя собственным кораблем, спас пассажиров и команду океанского парохода, винт которого был поврежден у берегов Америки. Два парохода прошли мимо, не осмелившись оказать помощь, настолько ужасной была погода. Ольсен оставался на судне двадцать четыре часа. То, что он совершил, было замечательным поступком. В Нью-Йорке, а впоследствии, когда он прибыл в Ливерпуль, его чествовали в матросских клубах, вручали медали и адреса. Когда он прибыл в Христианию, его приняли с самыми высокими почестями. Каким бы большим и дородным он ни был, он легко завоевал уважение населения: они всегда любят крупный шрифт.

Посреди всего этого он разыскал Эллу. Она спряталась; после своего позора она была невысокого мнения о себе. В ее воображении он приобрел почти неестественные размеры, и когда он пришел и забрал ее ссобой, она почувствовала, что снова променяла тесную атмосферу дома на свежий воздух и солнечный свет. Она даже почувствовала что-то от прежней уверенности в себе. Его чувства к ней были такими же; это она заметила сразу, изучая его. Он знал общественные устои и умел с достоинством уделять внимание и оказывать почтение; он воздерживался от любых преждевременных высказываний. Она слышала, что он был склонен выпивать слишком много, но не видела в этом ничего особенного. Красивый парень, каких редко встретишь, возможно, немного обветренный, но большинство моряков такие же. Что-то неопределенное в его глазах пугало ее, как и его жадность за столом. Иногда ее поражала горячность его мнений. Если бы только она была дома и могла навести справки заранее! Но он должен был очень скоро уехать и в шутку сказал, что в следующий раз, когда сделает предложение, будет помолвлен и женат сразу. Эта прямота и поспешность понравились ей не меньше, чем его энергия и властные манеры, хотяон чувствовал себя напуганным - испуганным и в то же время польщенным, что перед ней склоняется столько энергии и властности, и это в то время, когда все за ним ухаживают.

Затем ей в голову пришла идея, которая показалась ей очень разумной. В случае получения предложения она поставила бы два условия: она должна сохранить контроль над своей собственностью и никогда не быть вынужденной сопровождать его в его путешествиях. На случай, если его энергия и властный тон станут неподатливыми, таким образом, был установлен предел, и она с самого начала заставит его понять, что, какой бы маленькой она ни была, она знает, как защитить и себя, и свое имущество.

Когда поступило предложение — оно было сделано в ложе театра, — у нее не хватило смелости выдвинуть свое условие. Выражение его лица наполнило ее ужасом — впервые. Впоследствии она часто думала об этом. Вместо того, чтобы действовать в соответствии с этим интуитивным восприятием, она начала размышлять о том, что произойдет, если она снова скажет "Нет"! Она приняла его дружбу, хотязнала, что за этим последует. Условия, условия — они должны все уладить! Если он примет их, все будет так, как он пожелает, и тогда не возникнет никакой возможной опасности. Итак, она написала и предложила их.

Он пришел на следующий день и попросил необходимые бумаги, чтобы самому договориться как о собственности, так и о контракте. Он, очевидно, рассматривал это как деловой вопрос и казался совершенно довольным.

Три дня спустя они поженились. Это была впечатляющая церемония, при большом стечении народа; об этом было объявлено во всех газетах.

Последовали демонстрации восхищения и уважения, много парадов и множество речей, перемежавшихся остротами по поводу его габаритов и ее миниатюрности. Это продолжалось с пяти вечера до заполночи в довольно разношерстной компании. Время шло, а шампанское лилось рекой, многие гости стали шумными и несколько навязчивыми, и среди них жених.

* * * *

На следующее утро, в семь часов, Элла сидела одетая и одна в комнате рядом с их спальней, дверь в которую была открыта. Оттуда доносился храп ее мужа. Она сидела неподвижно, смертельно бледная, без слез и без чувств. Она разделила события на две части— то, что произошло, и то, что было сказано; то, что было сказано, и то, что произошло: она не знала, что было хуже. Страстное желание этого человека было разжжено смертельной ненавистью. С того момента, как она сказала "Нет"! целью своей жизни он сделал заставить ее сказать "Да"! Он сказал ей, что она должна заплатить за то, что чуть не выставила его на посмешище в третий раз. Она должна заплатить за все — она, которая посмела выдвинуть оскорбительные условия. Он бы сломал шею ее условиям, как креветка. Пусть она попробует отказаться идти с ним наравне или попытается сама что-то контролировать.

Затем произошло то, что произошло. Муха, попавшая в паутину, вот о чем она подумала.

Но разве она не испытывала подобное чувство раньше? О Боже, в ночь бала! У нее было смутное ощущение, что та ночь заранее обрекла ее на это, но она не могла прояснить это для себя. С другой стороны, она спросила себя, не оказывает ли то, в чем мы терпим неудачу, большего влияния на нашу жизнь, чем то, в чем мы преуспеваем.

Через три или четыре часа после этого Ялмар Ольсен сидел за завтраком; он был скучен и молчалив, но безукоризненно вежлив, как будто ничего не произошло. Возможно, он был слишком пьян, чтобы отвечать за свои действия, или, возможно, его вежливость была рассчитана на то, чтобы побудить ее пойти с ним и посетить его корабль. Он попросил ее об этом, выходя из-за стола, но ни обещания, ни угрозы не смогли заставить ее подняться на борт даже на самое короткое время. Ее спас ужас.

Несколько месяцев спустя в газетах появилось объявление о том, что она хотела бы взять учеников как по классу фортепиано, так и по бухгалтерскому учету. Она снова жила в своем собственном маленьком домике в родном городе. В это время она была в энсьенте.

Однажды к ней пришел старый друг Акселя Ааре; он должен был вспомнить, что Ааре очень хорошо относился к ней, и поздравить ее с замужеством. Она сдержала нарастающее волнение и спокойно спросила, как у него дела. Самое удивительное, что он все еще жил с тем же стариком, которому постепенно полностью посвятил себя. Это было как раз то, что нужно было Ааре: его устраивало полностью посвятить себя одному человеку. Он прошел курс лечения от своего унаследованного недостатка и верил, что излечился.

“ А как поживает фру Холмбо? ” спросила Элла. Сказав это, она испугалась, но почувствовала сильную горечь, которая вот-вот вырвется наружу. Она заметила, какой худой и бледной выглядит фру Холмбо — очевидно, она скучала по Ааре, и это было уже слишком!

Подруга улыбнулась: “О! ты слышала этот глупый слух? Нет, Аксель Ааре был всего лишь посредником между ней и мужчиной, к которому она была тайно привязана. Две подруги жили вместе за границей. Несколько месяцев назад был разговор о деловой поездке в Копенгаген, и фру Холмбо тоже поехала туда. Но между ними, несомненно,что-то было в течение долгого времени”.

В ту ночь Элла долго плакала, прежде чем заснуть. Она лежала и гладила свою косу, которую убрала на грудь. Она часто думала о том, чтобы отрезать его, но оно все еще было там.

ГЛАВА IV

В течение двух первых лет ее брака у нее родилось двое детей. Всякий раз, когда она оставалась одна, она делила свое время между ними и преподаванием. Ее муж почти ничего не вносил в домашнее хозяйство, за исключением кратких периодов, которые он проводил дома, а затем деньги были растрачены в экстравагантной жизни, которую он вел со своими компаньонами. Во время этих визитов “молодых” отсылали к их тете. “Нельзя было сделать и четырех шагов, не пройдя сквозь стены этого жалкого домишки”, - сказал он. В это время она тоже забрасывала уроки; у нее ни на что не оставалось времени, кроме как прислуживать ему.

Все понимали, что она не может быть счастлива, но никто не подозревал, что вся ее жизнь была наполнена страхом — страхом перед телеграммой, которая сообщит о его приезде, ядумаю, всего на несколько дней, страхом перед тем, что может случиться, когда он приедет. Когда он был там, она никогда не пыталась противостоять ему, но демонстрировала ему и всем остальным те откровенные глаза и быстрые, но спокойные манеры, которые позволяли ей приходить и уходить незамеченной. Когда он уходил, она внезапно падала в обморок и, измученная напряжением дней и ночей, была вынуждена лечь в постель.

Каждый раз, возвращаясь домой, он все меньше следил за собой и был все более беспечен по отношению к другим. Если бы она знала, что мужчины, которые тратили свои силы так, как это делал он, как правило, к сорока годам выдыхаются — а таких много в прибрежных городах, — она бы поняла, что все это признаки неудачи. Он далеко продвинулся по дороге. Ей он казался все более и более отвратительным. Он почти не бывал дома, и это помогало ей. Она решила, что ей и ее мальчикам следует жить наилучшим образом, и это опять же помогло ей; но больше всего ей помогали ее постоянная работа и уважение, которое все испытывали к ней. После пяти лет замужества она выглядела такой же очаровательной, как всегда, и казалась такой же веселой и оживленной; она привыкла скрывать свои чувства.

Теперь у нее были дети — старшему четыре года, второму три годика. Их редко можно было увидеть где-либо, кроме как на рыночной площади, на кучах снега зимой и на кучах песка летом, или же они были в деревне со своей тетей, которую они приняли за “бабушку”.

После ухода за маленькими мальчиками цветы были самой большой радостью Эллы. У нее их было очень много, из-за чего дом казался меньше, чем был на самом деле. Она могла играть с мальчиками, но могла поделиться своими мыслями с цветами. Поливая их, она остро чувствовала, как сильно страдает. Когда она сушила их листья, ей хотелось приятных слов и добрых глаз. Когда она удаляла засохшие веточки и лишние побеги, когда пересаживала их в горшки, она часто плакала от тоски; мысль о том, что некомупозаботиться о ней, одолевала ее.

Прошло пять лет, когда однажды по всему городу разнесся слух, что Аксель Ааре стал богатым человеком. Его старый друг умер и оставил ему большую ренту. Также говорили, что он во второй раз лечился от диссомании. Предыдущее лечение не увенчалось успехом, но теперь он вылечился. Можно было видеть, насколько популярен был Ааре, потому что вряд ли был кто-то, кто не был доволен.

В среду, 16 марта 1892 года, в четыре часа пополудни Элла сидела за работой рядом со своими цветами; оттуда ей был виден отель. У углового окна на втором этаже стоял мужчина, о котором она думала, — стоял и смотрел на нее сверху вниз.

Она встала, и он дважды поклонился. Она продолжала стоять, пока он пересекал рыночную площадь. На нем была темная меховая шапка, а светлая борода свисала поверх черного шелкового жилета. Лицо его было довольно бледным, но в глазах горел огонек. Он постучал, она не могла ни говорить, ни пошевелиться, но когда он открыл дверь и вошел в комнату,он опустился в кресло и заплакал. Он медленно подошел, взял стул и сел рядом с ней. “Ты не должна пугаться, потому что я сразу направился к тебе, мне так приятно видеть тебя снова”. Ах! как они звучали в этом доме, эти несколько слов, полных уважения и уверенности. У него появился иностранный акцент, но голос, голос! И он не истолковал ее слабость превратно, а попытался помочь ей. Постепенно она стала прежней - доверчивой, яркой, робкой.

“Это было так неожиданно”, - сказала она.

“Все, что произошло за это время, сводится к одному”, - вежливо добавил он.

Больше они ничего не сказали. Он уже собирался уходить, когда вошел его шурин. Ааре посмотрела на своих мальчиков на сугробе, он посмотрел на ее цветы, на ее пианино, на ее музыку, потом спросил, может ли он прийти снова. Он пробыл там всего пять минут, но какое-то впечатление запечатлелось в ее сознании, как великолепная светлая борода покоилась на шелковом жилете. Комната была освящена, пианино, музыка, стул, на котором он сидел, eдаже ковер, по которому он ходил, — в самой его походке чувствовалось уважение к ней. Она чувствовала, что все, что он сказал и сделал, свидетельствует о сочувствии к ее судьбе. В тот день она больше ничего не могла сделать, она почти не спала ночью, но перемена, произошедшая в ней, была не чем иным, как возвращением чего-то к дневному свету из того, что было пять, а точнее, шесть лет назад, подобно тому, как выносят цветы из погреба, куда их положили для зимнего сна, снова к весенней поре. Когда эта мысль промелькнула у нее в голове, она сделала один и тот же жест по меньшей мере двадцать раз, она сложила обе руки на груди, одну поверх другой, как бы сдерживая его: он не должен говорить слишком громко.

* * * *

На следующий день их беседа текла более свободно. Позвали детей. Посмотрев на них некоторое время, он сказал: “В них есть что-то настоящее”.

Вскоре они стали такими хорошими друзьями, он и мальчики, что он уже стоял на четвереньках, играя с ними в лошадки, и показывал несколько совершенно новых трюков, которые они находили чрезвычайно забавными; затем он пригласил их покататься на следующий день. После оттепели выпал необычайно сильный снег; город был белым, а дороги в идеальном состоянии.

Перед тем как он ушел, Элла предложила почистить его щеткой; ковер был выметен не так хорошо, как следовало бы. Он взял у нее щетку для мытья одежды и воспользовался ею сам, но, к несчастью, он тоже лежал на спине, так что ей пришлось помочь ему. Она легко и ловко почистила его пальто, но так и не была удовлетворена, да и он еще не был должным образом причесан спереди. Ему пришлось делать это снова: она стояла и смотрела. Когда он закончил, она отнесла щетку на кухню.

“ Как забавно, что ты все еще носишь свою косу, - сказал он, когда она вышла. Некоторое время ее не было, и она снова вошла через другую дверь. Он ушел. Дети сказали, что кто-то пришел за ним.

На следующее утро мальчики поехали кататься. Они вернулись только ближе к вечеру. Они побывали в Бадсхоге, на берегу моря с гостиницей и отличным рестораном, куда люди очень любили совершать экскурсии зимой. С ними был младший сын его сестры, и пока все трое возвращались с лошадьми к “Андресену на углу”, Ааре остался стоять в коридоре. Никогда Элла не видела его таким веселым. Его глаза блестели, и он говорил с того момента, как пришел, и до того, как ушел. Он рассказывал о норвежской зиме, о которой раньше и не подозревал; как это могло быть? Много лет в его репертуаре была песня, восхваляющая зиму, старая зимняя песня, которую она тоже знала: “Лето спит в объятиях зимы” — да, она знала это, — и он только сейчас понял, насколько это было правдой. Влияние зимы на жизнь людей, должно быть, огромно; почему она отняла у них почти половину жизни; какое здоровье и красоту и какую силу воображения она должна дать. Он начал описывать то, что видел в лесу в тот день. Он не употреблял много слов, но давал ясную картину; он говорил до тех пор, пока не стал совершенно взволнованным, и все это время смотрел на нее с восторженным выражением лица.

Это длилось всего несколько мгновений. Он стоял, закутанный в меха, но когда он ушел, ей показалось, что она никогда по-настоящему не видела его раньше. Тогда он был энтузиастом — энтузиастом, глубины которого никогда не раскрывались. Было ли его пение посланием от этого энтузиазма? Не поэтому ли его голос уносил всех в другой регион? Этот его меланхоличный отец, когда им овладевала тяга к выпивке, запирался со своей скрипкой и играл, и играл, пока не становился беспомощным. Испытывал ли сын тоже эту неприязнь к товариществу, этот восторг от собственного энтузиазма? Хвала Господу, Аксель Ааре был спасен! Разве не из глубины своего энтузиазма он смотрел на нее? Это впервые нахлынуло на нее; раньше ее занимала произошедшая в нем перемена, но теперь это нахлынуло на нее — горячо, с трепетом страха и радости. Послание радости, которое все еще дрожало от сомнений. Приближался ли решающий момент в ее жизни? Она почувствовала, что краснеет. Она не могла оставаться спокойной; она подошла к окну, чтобы поискать его; затем принялась расхаживать по комнате, пытаясь понять, чему она могла бы верить. Все его слова, взгляды, жесты с тех пор, как он впервые пришел сюда, встали перед ней. Но он был сдержан, почти скуп с ними. Но в этом-то и было их очарование. Теперь его глаза истолковали их, и эти глаза окутали ее; она полностью отдалась им.

Ее слуга принес письмо; это была рождественская открытка в конверте без указания направления от Акселя Ааре — одна из обычных рождественских открыток, изображающая нескольких молодых людей в снегоступах. Ниже было напечатано:

Зимний белый,

У него розы красные.

На другой стороне четким округлым почерком было написано: “Сегодня в лесу я не мог не думать о тебе. А.А.”. Вот и все.

* * * *

“ Это на него похоже, он больше ничего не говорит. Когда он проходит мимо витрины магазина, в которой видит такую открытку, он думает обо мне; и не только думает обо мне, но и делится со мной своими мыслями”. Или она ошиблась. Элла была неуверенна в себе; конечно, это не могло быть истолковано превратно. Рождественская открытка — разве это не предвестие? Две молодые пары на нем и слова — несомненно, он что-то имел в виду. Его восхищенный взгляд снова возник перед ней; казалось, он не только обволакивал ее, но и ласкал. Она не думала ни о прошлом, ни о будущем; она жила только настоящим. Той ночью она лежала без сна, глядя на лунный свет. "Сейчас, сейчас, сейчас", - шептали. Если бы она только цеплялась за мечту всей своей жизни, даже когда реальность казалась такой жестокой, она бы выстояла; потому что она была неуверенна в этом, все стало неопределенным. Но чем сильнее были страдания, тем, возможно, сильнее будет блаженство. Она заснула в мягком белом свете, который унесла с собой в свои сны. Она проснулась среди легких, ярких облаков, которые собрались вокруг сверкающей мысли о том, что могло ожидать ее сегодняднем. Он не сказал ни слова. Эта застенчивость была тем, что она любила в нем больше всего. Как раз это и было самым надежным залогом. Это произойдет сегодня.

ГЛАВА V

Она долго принимала ванну, еще дольше занималась уборкой; из комода, которым пользовалась в детстве и который все еще стоял на своем старом месте, — из самого нижнего ящика она достала свое лучшее нижнее белье. Она надевала его всего один раз — в день своей свадьбы - до осквернения и никогда после. Но сегодня — Сейчас, сейчас, сейчас! Ни к одному предмету одежды, который она надевала, никогда не прикасался никто, кроме нее самой. Она хотела быть такой, какой была в своих мечтах.

Она подошла к детям, которые уже проснулись, но еще не оделись.

“ Послушайте, мальчики! Сегодня за чаем я приглашу вас навестить бабушку.

* * * *

Огромное наслаждение, разделенное Чаем, означало настоящий праздник.

- Мама, мама! - услышала она за спиной себя, сбегав на кухню за чашкой кофе, и тут же вышла. Сначала она должна купить цветы, потом отложить уроки. Сейчас, сейчас, сейчас!

Выйдя на улицу, она вспомнила, что еще слишком рано что-либо покупать, поэтому отправилась на прогулку за город, самую свежую, самую яркую, какую она когда-либо совершала. Она вернулась как раз в тот момент, когда фру Холмбо открывала свой магазин. Когда Элла вошла, “цветочница” держала в руке дорогой букет, готовый к отправке.

- Я возьму это! - воскликнула Элла, закрывая за собой дверь.

- Вы? - спросила фру Холмбо с некоторым сомнением; букет был очень дорогой.

“ Да, я должна это взять, ” маленькая зеленая сумочка Эллы была наготове. Букет был заказан в лучший дом города, и фру Холмбо так и сказала.

* * * *

“Это не имеет значения”, - ответила Элла. Такого неподдельного восхищения букетом никто еще невидел — и Элла его получила.

Оттуда она отправилась в “Магазин Андресена на углу”. Один из продавцов брал у нее уроки ведения бухгалтерского учета. Она хотела отвлечь его и попросила рассказать всему большому классу. Она спросила его об этом с горящими глазами, и он с радостью пообещал это сделать. Изящнейшая красная шаль висела прямо перед ней. Она должна была надеть ее на голову сегодня, когда будет выезжать из дома; в том, что сегодня она сядет за руль, сомнений не было. Андресен подошел сам, как раз когда она спрашивала о шали. Он мельком увидел ее букет под бумагой. “Это прекрасные розы”, - сказал он. Она тут же достала один из них и протянула ему. Оторвав взгляд от розы, он посмотрел на нее; она рассмеялась и спросила, не снизит ли он немного цену шали; у нее осталось совсем мало денег.

- Сколько у тебя денег? - спросил он.

“Всего на полкроны меньше”, - ответила она.

* * * *

Он сам завернул для нее шаль. На улице она встретила Сесили Монрад, чья сестраучилась музыке вместе с Эллой; таким образом, ей не пришлось идти пешком на другой конец города, чтобы отвлечь ее. “Сегодня мне все благоприятствует”, - подумала она.

- Вы видели о тех двоих, которые вместе покончили с собой в Копенгагене? - спросила Сесилия.

“Да, она это сделала”. Фрекен Монрад подумала, что это ужасно.

-Почему? -спросиля

“Почему этот человек был женат!”

“Это правда, ” ответила Элла, “ но они любили друг друга”. Ее глаза заблестели; Сесилия опустила глаза и покраснела. Элла взяла ее за руку и пожала. “Там я попала в историю любви”, - подумала она и скорее полетела, чем пошла пешком, к виллам, где жило большинство ее учеников. На крыше она увидела двух скворцов; первых в этом году. Оттепель, случившаяся несколько дней назад, обманула их. Не то чтобы скворцы были подавлены. Нет, они любили! “Мама, мама”, - казалось, услышала она в тот же миг. Это, несомненно, были ее мальчики; она подумала о них, когда увидела скворцов. Она была так поглощена этим,что подошла прямо к обочине дороги и наступила на кусок доски, который накренился и чуть не сбил ее с ног; но под доской царила пружина. Они появились с оттепелью, и это, несомненно, были одуванчики! Какими бы уродливыми они ни были летом, первым всегда рады. Она наклонилась и собрала цветы; она положила их рядом с розами. Одуванчики там выглядели очень потрепанными, но они были первыми в этом году и были найдены сегодня!

После этого она стала совсем неистовой. Закончив свое поручение, она вприпрыжку сбежала с холмов. Она приветствовала как друзей, так и просто знакомых, а когда снова увидела Сесили, то поставила цветы, слепила снежок и бросила ей в спину.

Вернувшись домой, она поплотнее укутала детей и уложила их в санки, напоив чаем. “Мама, мама!” - кричали они и показывали в сторону отеля. Там стоял Аксель Ааре. Он поклонился ей.

Вскоре после этого он наткнулся насс. “Вы совершенно одни”, - сказал он, входя.

“ Да. Она расставляла цветы и не подняла глаз, потому что дрожала.

“ У вас сегодня день рождения? - спросил он.

- Ты имеешь в виду, из-за цветов?

“ Да. Какие чудесные розы, а те, что в стакане, — одуванчики?

“Первый в этом году”, - ответила она.

Он не смотрел на них. Он стоял и ерзал, как будто о чем-то думал.

“ Могу я вам спеть? - Спросил он наконец.

“ Да, конечно. Она оставила цветы, чтобы открыть пианино и привинтить пюпитр, а затем тихо отодвинулась.

После долгой и сдержанной прелюдии он начал с "Песни заката” Оле Ольсена, очень тихо, так, как он говорил и двигался с тех пор, как вошел. Никогда еще он не пел так прекрасно; он значительно улучшился, но голос был тот же, более того, в нем было еще больше отчаяния и страдания, чем когда она услышала его впервые. “Печаль, печаль, о, я потерян!” Она ясно услышала это снова. В конце первого куплета она сидела, наклонившись вперед, и горько плакала. Она даже не пыталась контролировать себя. Он услышал ее и обернулся, мгновение спустя она почувствовала, как он подошел к ней, ей даже показалось, что он поцеловал ее в косу, несомненно, он склонился над ней, потому что она чувствовала его дыхание. Но она не подняла головы, она не осмеливалась.

Он прошелся по комнате, вернулся и снова вернулся. Ее волнение улеглось, она сидела неподвижно и ждала.

-Можно мне сегодня прокатиться с тобой? - услышала она его голос.

Она все утро знала, что они поедут кататься вместе, поэтому не удивилась. Точно так же, как это теперь исполнилось, исполнится и другое — все. Она посмотрела на него сквозь слезы и улыбнулась. Он тоже улыбнулся.

* * * *

- Пойду присмотрю за лошадьми, - сказал он и, поскольку она не ответила, ушел.

Онавернулась к цветам. Значит, она не смогла подарить их ему. Она выбросит одуванчики. Вынимая их из стакана, она вспомнила слова: “В вас есть что-то настоящее”. Они, конечно, были сказаны не об одуванчиках, но с тех пор часто приходили ей на ум. Было ли странно, что они сделали это сейчас? Она оставила одуванчики на месте.

Ааре отсутствовал долго, больше часа, но когда вернулся, был очень весел. Он был в элегантных дамских санях, в красивых мехах, которые были на нем накануне; самых ценных, которые она когда-либо видела. Он отсалютовал своим хлыстом, разговаривал и смеялся со всеми, старыми и молодыми, которые собрались вокруг него, пока Элла одевалась. Это было вскоре сделано; у нее было не так уж много накидок, да она в них и не нуждалась.

Он слез при ее появлении, подошел к ней, закутал в плащ и рысью уехал. Когда они уходили, он наклонился к ней и прошептал: “Как хорошо, что ты пошла со мной”. Его голос былочень добродушным, но в его дыхании было что-то совсем другое. Как только красивые лошади сбавили скорость, он снова наклонился вперед.

- Я позвонил в Баадсхаг, чтобы заказать обед, он будет готов, когда мы приедем туда; вы не возражаете?

Она повернулась, чтобы поднять к нему голову, и их лица почти встретились.

- Я вчера забыла поблагодарить тебя за открытку.

Он покраснел. “Потом я раскаялся, - сказал он, - но в тот момент я не мог не думать о тебе; о том, как тебе здесь хорошо”. Теперь она покраснела и отступила назад. Затем она услышала рядом с собой: “Ты не должна сердиться, всегда бывает так, что, когда мы хотим исправить ошибку, мы совершаем другую”.

Ей хотелось бы видеть его глаза, когда он говорил это, но она не осмеливалась взглянуть на него. Во всяком случае, это было больше, чем он сказал до сих пор. Его слова мягко долетели до ее ушей. До сегодняшнего дня она почти неправильно истолковалаего сдержанность, но как прекрасно это все делало. Она боготворила его.

“Через некоторое время мы доберемся до леса, тогда остановимся и оглядимся”, - сказал он.

“Воти все”, - подумала она.

Он поехал дальше быстрой рысью. Как она была счастлива! Солнечный свет искрился на снегу, воздух был теплым, ей пришлось ослабить шаль на голове, и он помог ей это сделать. Она снова почувствовала его дыхание, в нем было что-то, не табачное, более нежное, приятное, но что это было? Казалось, оно гармонировало с ним. Она чувствовала себя очень счастливой, ее переполняла радость от вида, по которому они проезжали и который постоянно становился все красивее.

По одну сторону дороги были горы, белые горы, которые приобретали теплый оттенок от солнечного света. Перед горами были более низкие холмы, частично покрытые лесом, и среди них были разбросаны фермы. Вскоре они миновали фермы, а затем начались леса, ничего, кроме лесов. По другую сторону дороги на протяжении всего пути уних было море, но между ними и ним были плоские пространства, вероятно, болота. Море казалось серо-стальным на фоне снега. Оно говорило о другой стороне жизни, о вечном беспокойстве; протест за протестом против снежной идиллии.

Во время оттепели стволы деревьев, ветви и заборы намокли. Выпавший первый снег, будучи сам по себе мокрым, прилип к ним. Но когда все это замерзло вместе, и произошло еще одно ошеломляющее падение, на замерзшей поверхности образовались очертания, подобные которым редко увидишь. Под тяжестью первого мягкого снега он соскользнул вниз, но кое-где его задерживали неровности, и там он скапливался, или же проскальзывал под ветвями, или спускался по обе стороны заборов; когда это усиливалось как заносом, так и падением, появлялись самые причудливые формы животных — белые кошки, белые зайцы царапали когтями стволы деревьев, согнув спины, головы и вытянув передние конечности, или сидели под ветвями или на живой изгороди. Здесь водились белые звери,некоторые казались размером с куниц, но иногда они казались величиной с рысей или даже тигров; кроме них, здесь, там и повсюду было бесчисленное множество мелких животных, белых мышей и белок. Кроме того, здесь были всевозможные странности: шуты, которые висели на каблуках, клоуны и гоблины на верхушках заборов, карлики с большими мешками на спине; старая шляпа или ночной колпак; животное без головы, другое с нелепо длинной шеей, огромная варежка, перевернутый бидон для воды. В некоторых местах почерневшая листва оставалась непокрытой и образовывала арабески на фоне сугробов; в других местах массы снега лежали на ветвях елей с зеленью сверху и снизу, образуя удивительные цветовые контрасты. Ааре подъехал, и они оба вышли из саней.

Теперь они получили целый ряд свежих впечатлений. Прямо перед ними стояла старая сосна, наполовину поверженная в жизненной борьбе; но разве ему не снилось здесь, зимой, прекраснейшее из всех снов, что он снова молод? В радостном росте этого белоснежного великолепия он забыл обо всей боли и разложении, забыл о мхе на своей коре, гнилость его корней была скрыта. Покосившиеся ворота были сняты со своего места и прислонены к забору, сломанные и бесполезные. Художник рука зимы тоже разыскал их и прославил, и теперь это был архитектурный шедевр. У покосившихся черных столбов ворот стояла пара молодых денди в шляпах, сдвинутых набок, с развязным видом. Старые, серые, замшелые перила — невозможно представить Рай в более красивом месте. Их изъяны в этом воскрешении стали их величайшей красотой. Их узлы и трещины были главной строительной площадкой для снега, каждая ямка была заполнена пожертвованием небесных кристаллов из облаков. Их уродующие осколки теперь были покрыты и зацелованы, окутаны саваном и украшены; все изъяны были стерты всеобщей белизной. Полуразрушенная, поросшая мхом хижина на обочине дороги - теперь украшенная более экстравагантно, чем самая богатая невеста в мире, покрытая с собственных колен небес в таком изобилии, что белые снежные венки свисали на пол-ярда выше крыши; в некоторых местах они были откинуты с непревзойденным искусством. Серо-черная стена под снежными гирляндами была похожа на старинную персидскую ткань. Казалось, она готова была появиться в драме Шекспира. Фон гор и холмов поблескивал в солнечном свете.

Посреди всего этого Элле показалось, что она услышала два тихих возгласа: “Мама, мама!” Когда она оглянулась в поисках своего спутника, он сидел в санях, совершенно подавленный, и по его щекам текли слезы.

Они снова поехали дальше, но медленно. “ Я помню эту грязную дорогу, ” сказал он; его голос звучал очень печально. “Деревья затеняли его так, что он почти никогда не высыхал, но теперь он прекрасен”.

Она повернулась и подняла к нему голову. “ Ах! спой немного, - попросила она.

* * * *

Он ответил не сразу, и она пожалела, что спросила его; наконец он сказал:

— Ядумал об этом, но я был так взволнован; помолчи минутку, и тогда, возможно, я смогу - то есть о старой зимней песне.

Она понимала, что он не сможет этого сделать, пока полностью не осознает это. Эти молчаливые энтузиасты действительно были разборчивы в том, что было подлинным. Большинство вещей не были для них достаточно подлинными. Вот почему они так склонны опьянять себя; они хотят уйти, создать мир для себя. Да, теперь он пел:

В объятиях зимы спит лето

Она лежала, укрытая зимним штилем,

“Тихо!” - крикнул он игре реки,

К ферме, и к полю, и к крутым горам.

Над холмами и долинами царит тишина,

Дома ни звука, кроме звона цепа.

Все это лето так нравилось видеть

Пока она не вернется, спит спокойно.

Нуждаясь в отдыхе, лето ушло,

Спящая вода, луговая трава и дерево,

Спрятался, как зернышко в орехе

Земля осыпается вокруг каждого корня.

* * * *

Все беды, которые знало лето,

Вредители и фитофторозы для жизни и плодов

Хозяева Зимы разгромлены.

В покое она снова проснется

Очищенный ветрами и снегами,

Мир встретит ее, когда она уйдет.

Прекрасным сном стала зима

На высоте спящей горы;

Звезда высоко, бледная в северном сиянии,

От взгляда к взгляду это переносит ее дальше

В течение долгих, очень долгих ночных часов,

Пока она не проснется, будет ее полет.

Тот, о ком мы говорим, не приносит ничего, кроме боли

Живет, но этого он никогда не увидит.

Тот, кого называют убийцей, он

Каждый год снова сохраняет нашу землю,

Затем прячется за скалами и холмами

Пока вечерний ветерок снова не подует прохладой.

Звон маленьких колокольчиков на санях сопровождал песню, похожую на щебетание воробьев. Его голос эхом разносился среди деревьев - религиозная служба человеческой души в белых залах.

Однажды, почувствовала Элла, заплатили за тысячу. Однажды может случиться то, о чем говорится в зимней песне. Он может взбодрить утомительное лето, уничтожить в нем зародыши болезней, обновить землю, сделать нервы крепкими, а самое мрачное время светлым. В нем собраны все наши давние мечты. Кем бы она не стала, бедняжка, какой бы она ни была, если бы у нее было много таких дней? Кем бы она тогда не стала для своих детей.

Теперь они приблизились к длинному зданию с двумя крыльями, целиком построенному из дерева. Во дворе стояло несколько саней. Тогда здесь было очень много людей! Конюх забрал их лошадей; официант, который должен был обслуживать их, немец, быстро оказался рядом, и к ним присоединился веселый мужчина с непокрытой головой — это был Питер Клауссон. Он, по-видимому, ожидал их и хотел освободить Эллу от халата, но от него пахло коньяком или чем-то в этом роде, и, чтобы отделаться от него, она спросила, в какой комнате они должны были пообедать. Их провели в теплую уютную квартиру, где был накрыт стол. Ааре помог ей собрать вещи.

“Я не могла выносить дыхания Питера Клауссона”, - сказала она, на что Ааре улыбнулся.

“У нас в Америке есть средство от этого”.

- Что вы имеете в виду?

* * * *

“Человек берет что-то, от чего пахнет изо рта”.

Мгновение спустя он попросил ее извинить его. Ему нужно было кое-что уточнить. Так она была одна, пока кто-то не постучал в дверь. Это снова был Питер Клауссон. Он заметил ее изумление и улыбнулся.

- Мы должны пообедать вместе, - сказал он.

- Правда? - ответила она.

Она посмотрела на стол: он был накрыт на пятерых.

- У вас в последнее время были какие-нибудь известия от вашего мужа?

“Нет”.

Долгая пауза. Был ли Питер Клауссон подходящей компанией для Акселя Ааре? Лучший компаньон ее мужа! Ааре, у которого не будет ничего, кроме настоящего. Но, подумав об этом, она вынуждена была признать, что импульсивная натура Питера Клауссона была совершенно правдивой, что действительно было правдой. Вошел официант с корзинкой вина, но дверь за ним не закрывалась, пока он не принес еще немного снаружи: шампанское во льду.

- Будем ли мы пить столько вина? - спросила Элла.

* * * *

“О, все в порядке”, - ответил Питер Клауссон, явно обрадованный.

“Но Ааро не пьет вина!”

“Aarö? Когда он пригласил меня прийти сюда сегодня - я случайно заглянул к нему, — мы вместе пили первоклассный коньяк.

Элла отвернулась к окну, почувствовав, что побледнела.

Очень скоро вошел Ааре, такой вежливый и величественный, что Питер Клауссон почувствовал себя вынужденным вынуть руки из карманов. Он едва осмеливался заговорить. Ааро сказал, что пригласил Холмбо, но они только что прислали извинение. Они трое должны наслаждаться обществом друг друга. Он подвел Эллу к столу.

Вскоре стало очевидно, что Ааре был самым восхитительным и опытным хозяином. Он заговорил с официантом по-английски и частыми знаками давал ему указания, скрывал его промахи и улаживал каждое незначительное затруднение таким образом, что его почти не замечали. Все это время он поддерживал постоянный разговор, рассказывая небольшие анекдоты из своего опыта общения в обществе, но сам себе никогда не наливал вина, и когда он поднимал бокал, его рука дрожала. Элле и раньше казалось, что это так,что теперь это стало для нее пыткой.

На первое блюдо подали устрицы; она с удовольствием отведала их, потому что была очень голодна; но по мере того, как трапеза продолжалась, у нее с каждым мгновением становилось все меньше возможности наслаждаться ею. Наконец у нее, казалось, перехватило горло, ей больше хотелось плакать, чем есть и пить.

Сначала причина была ей непонятна. Она только чувствовала, что это совершенно не то, о чем она мечтала. Этому великолепному дню суждено было стать разочарованием. Сначала она подумала, что когда-нибудь это закончится, и мы с комфортом вернемся домой. Но постепенно, по мере того как его настроение поднималось, она стала просто гостьей светского человека. Таким образом, ей было оказано все мыслимое внимание — более того, два джентльмена вместе потешались над ней так, что она чуть не расплакалась.

После завтрака ее церемонно провели под руку с Ааре в другую комнату, которая тоже была приготовлена для них; удобную, хорошо обставленную, с пианино.

Сразу же подали кофе с ликеромr, и вскоре после этого двое мужчин попросили извинения; им хотелось курить, они ненадолго. Они ушли, оставив ее одну. Это было невежливо, и только сейчас она поняла, что дело было не только в дне, но и в Ааре, который стал совсем не таким, каким она его считала. Великая тьма, охватившая ее в ночь бала, снова навалилась на нее; она боролась с ней; она встала и прошлась по комнате; ей хотелось оказаться на улице, как будто она могла снова найти его там, таким, каким она его себе представляла. Она поискала глазами столовую, накинула свою красную шаль и как раз вышла на широкую площадку перед зданием, когда к ней подошел официант и сказал что-то по-английски, чего она сначала не поняла. Действительно, она была слишком занята своими собственными мыслями, чтобы иметь возможность внезапно сменить язык.

Официант сказал ей, что один из ее спутников заболел, а другого найти невозможно. Даже когда она поняла слова, она не поняла, в чем дело, но машинально последовала за ними. Уходя, она вспомнила, что язык у Ааре был не совсем послушный, когда после ликера он попросил разрешения пойти покурить; уж конечно, у него не было инсульта.

Они прошли мимо курительной, которая, казалось, была полна — во всяком случае, дыма и смеха. Дверь маленькой комнаты рядом с ним была открыта; там на кровати лежал Аксель Ааре. Должно быть, он прокрался туда один, возможно, чтобы выпить еще; более того, он прихватил с собой короткую бутылку с толстым дном, которая все еще стояла на столике у кровати, на которой он лежал полностью одетый, с закрытыми глазами и без чувств.

“Подсказка, подсказка, Пете!” - сказал он ей и повторил это, вытянув палец: “Подсказка, подсказка, Пете!” Он говорил фальцетом. Он имел в виду Питера? Он принял ее за мужчину? Позади него на подушке лежало что-то волосатое; это был парик; теперь она увидела, что на макушке у него лысина. - Тип, тип, Пти! - услышала она, выбегая из комнаты.

* * * *

Несколько человек почувствовали меньше, чем Элла, как она зашагала по проселочной дороге обратно в город так быстро, как ноги у нее короткие сУльд носить ее на руках, в тонких ботинках и зимой. Тяжелый плащ, который она надевала для верховой езды, был расстегнут, шаль она держала в руке, но пот все еще струился с нее ручьями; ей казалось, что это ее мечты покидают ее.

Сначала она думала только об Акселе Ааре, несчастном потерянном человеке! Завтра или послезавтра он покинет страну; она знала это по прошлому опыту, и на этот раз это будет навсегда.

Но пока она думала, как это ужасно, парик на подушке, казалось, спрашивал: “Был ли Аксель Ааре таким уж искренним?” “Да, да, что он мог поделать, если так рано облысел”. “Гм, - ответил парик. - он мог бы признаться в этом”.

Она с трудом продвигалась вперед; к счастью, она никого не встретила и ее не догнал никто из тех, кто был в Баадсхаге. Она, должно быть, выглядит очень комично, потная и заплаканная, в расстегнутом плаще, в тонких туфлях и с шалью в руке. Несколько раз она замедлялашаг, но смятение ее чувств было слишком велико, и пробиваться вперед было в ее натуре.

Но, несмотря на всю ее лихорадочную спешку, главный вопрос навязался ей в голову: “Разве ты не хотела бы сейчас, Элла, отказаться от всех своих мечтаний, раз уж раз за разом дела идут так плохо?” Она сильно зарыдала и ответила: “Ни за что на свете. Нет! ибо эти мечты - лучшее, что у меня есть. Они дали мне силу оценивать других, чтобы я никогда не мог превозносить ничего низменного. Нет! Я также окружил ими своих детей, чтобы они доставляли мне в тысячу раз больше удовольствия. Они и цветы - это все, что у меня есть.” И она зарыдала и пошла дальше.

- Но теперь у тебя не будет мечты, Элла!

Сначала она не знала, что на это ответить, это казалось слишком правдивым, слишком ужасно правдивым, и парик снова показался.

* * * *

Именно здесь Ааре спела старую зимнюю песню, и как звон колокольчиков на санях сопровождал ее, так и теперь ее чаепитиябеспрестанно сопровождались двумя тонкими голосами: “Мама, мама!” В этом не было ничего странного, потому что она спешила именно к детям, но теперь они, казалось, требовали, чтобы она видела сны о них. Нет, нет! “В тебе есть что-то настоящее”, - казалось, говорил голос Ааро. Она помнила, как он это сказал, она помнила его печаль, когда он это сказал. Думал ли он на самом деле о себе и о ней, или о детях и о ней? Сравнивал ли он собственную слабость с их здоровьем, с их будущим? Ее мысли блуждали далеко от мальчиков, и она снова погрузилась во все его слова и взгляды, пытаясь с их помощью разгадать эту загадку. Но они, вместе с тоской и болью, вернулись такими, каких никогда раньше не было. Вся ее жизнь была кончена; ее мечта была слишком давней, слишком сильной, слишком ясной, корни нельзя было вырвать; это было невозможно. Разве они не окружали все, что на следующий день она должна была увидеть, или потрогать, или использовать? В качестве последнего штриха она вспомнила, что мальчиков нет дома; она придет в пустой дом.

Но онавсе еще сопротивлялась; потому что, когда она вернулась домой, приняла ванну и легла спать, и лунный свет снова осветил ее и напомнил о ее мыслях прошлой ночью, она отвернулась и громко заплакала, как ребенок. Никто не мог войти, никто не мог услышать ее; ее сердце было молодым, как будто ей было всего семнадцать; оно не могло, оно не сдавалось!

Чего же, собственно, она хотела сегодня? Она не знала - нет, не знала! Она только знала, что ее счастье было там- и поэтому позволила ему остаться. Теперь она была разочарована и введена в заблуждение так, как, конечно, мало кому удавалось.

Она не могла вынести дальнейшего осквернения его. Затем зимняя песня пронеслась в его голосе, сладкая, полная печали, словно она хотела все прояснить для нее; и, послушная, как ребенок, она взяла себя в руки и прислушалась. Что там говорилось? Что ее сны объединили два лета, то, которое было, и то, которое медленно набирало обороты заново. Спасибо снам, которые пробудили это. В нем говорилось,оо, что сны сами по себе часто были чем-то более правдивым, чем сама реальность. Она почувствовала это, когда ухаживала за своими цветами.

Когда она беспокойно металась в постели, ее коса прилипла к руке. Она печально вытянула ее вперед; сегодня он снова поцеловал ее. И вот она легла на бок, обхватила его руками и заплакала.

- Мама, мама! - услышала она шепот и так уснула.

OceanofPDF.com

КАПИТАН МАНСАНА

Под редакцией Эдмунда Госсе

“Капитан Мансана” под названием “Капитан Мансана в походе по Италии” был первоначально напечатан в 1875 году в норвежском периодическом издании Fra Fjeld og Dal. В виде книги она появилась только в августе 1879 года, когда была опубликована в Копенгагене в бумажной обложке с потрясающей иллюстрацией. “Капитан Мансана” был написан в Аулестаде. Она почти сразу же была опубликована в шведском, а позже и в немецком переводе.

—Например,

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА.

Следующее примечание было приложено автором к первому изданию “Капитана Мансаны: итальянская сказка”:

Первоначально этот рассказ был опубликован несколько лет назад в датском рождественском ежегоднике “Из холмов и долин", который редактировал мистер Х. Дж. Гринстин. “Капитан Мансана” уже выдержал два издания на немецком, и многие друзья убеждали автора переиздать его в отдельном виде и на его родном языке.

Следующие замечания представляются необходимыми в связи с некоторыми критическими замечаниями, появившимися в датской и шведской прессе. Повествование во всех существенных деталях основано на фактах, и те из его происшествий, которые кажутся наиболее экстраординарными, являются абсолютно историческими, в некоторых случаях воспроизводятся мельчайшие детали. Сам Мансана взят с натуры. Достижения, приписываемые ему на этих страницах, - это те, которые он действительно совершил; и его необычные переживания здесь описаны правильно, по крайней мере, в той мере, в какой они влияют на его психологическое развитие.

Причины, побудившие меня сделать его объектом нижеследующего очерка, можно найти в нескольких строках письма Терезы Лини, которым рассказ заканчивается. Читателю следует сравнить наблюдения Терезы о Мансане с отчетом Лассаля, приведенным одновременно с первоначальной публикацией этого рассказа доктором Георгом Брандесом в его работе о “Девятнадцатом веке”. Любой, кто изучит мастерски написанный Брандесом портрет, заметит, что внутренние силы, сформировавшие судьбу Лассаля, в точности те же, что повлияли на Мансану. Несомненно, Лассаль, с его богатым интеллектом, властной личностью и неиссякаемой энергией, вызывает гораздо больший интерес. Тем не менее, фаза развития характера в этих двух случаях схожа, и в то время мне показалось любопытным, что и доктор Брандес, и я одновременно обратили на это внимание.

BJÖRNSTJERNE BJÖRNSON

ГЛАВА I

Я был на пути в Рим и, сев в поезд в Болонье, купил несколько газет, чтобы почитать в дороге. Заметка из столицы, опубликованная в одном из флорентийских журналов, немедленно привлекла мое внимание. Это перенесло меня на тринадцать лет назад и напомнило о моем прежнем визите в Рим и о некоторых друзьях, с которыми я жил в маленьком городке неподалеку, в то время, когда Рим все еще находился под властью папы.

В газете говорилось, что останки патриота Мансаны были эксгумированы с Кладбища злоумышленников в Риме по ходатайству жителей его родного города, и что в течение следующих нескольких дней они должны быть приняты городским советом и в сопровождении депутаций от различных патриотических ассоциаций Рима и соседних городов доставлены в А..., место рождения Мансаны. Там был установлен памятник, и останки ожидал торжественный прием: подвиги героя-мученика должны были, наконец, получить запоздалое признание.

Именно в доме этого Мансаны я жил тринадцать лет назад; его жена и жена его младшего брата были моими хозяйками. Из двух братьев один в то время находился в тюрьме в Риме, другой - в изгнании в Генуе. Газета кратко изложила историю карьеры старшего Мансаны. Со всеми, за исключением последней части, я был уже довольно хорошо знаком, и по этой причине у меня возникло особое желание сопровождать процессию, которая должна была стартовать из дворца Барберини в Риме в следующее воскресенье и закончить свое путешествие в...

В воскресенье, в семь часов утра серого октябрьского дня, я был на месте сбора. Было собрано большое количество знамен в сопровождении делегатов, отобранных различными ассоциациями: как правило, по шесть человек от каждой. Я занял свою позицию возле знамени с надписью “Борьба за Отечество" и среди группы людей, окружавших его. Это были мужчины в красных рубашках, с шарфом вокруг тела, плащом на плечах, в штанах, заправленных в высокие сапоги, и широкополых шляпах с перьями. Но что это были за лица! Какой инстинкт целеустремленности! Взгляните на хорошо известный портрет Орсини, человека, который бросал бомбы в Наполеона III.; в нем вы видите типично итальянское выражение лица, которое часто можно увидеть у людей, восставших против тирании церкви и государства, бросивших вызов темнице и эшафоту и объединившихся в те грозные организации, из которых возникла армия, освободившая Италию. Луи Наполеон сам был членом одной из таких ассоциаций и поклялся, как и все его товарищи, что, какое бы положение он ни занял, он воспользуется им для укрепления единства и счастья Италии, в противном случае он поплатится собственной жизнью. Именно Орсини, его бывший товарищ по ордену карбонариев, напомнил Наполеону о его клятве после того, как он стал императором Франции. И Орсини сделал это таким образом, чтобы император осознал, какая участь ожидает его, если он не сдержит своего обещания.

Когда я впервые увидел портрет Орсини, у меня мелькнула мысль, что десять тысяч таких людей могли бы завоевать мир. И теперь, когда я стоял здесь, передо мной были те, кого то же самое чувство к несправедливости, причиненной их стране, воодушевляло с такой же сильной страстью. Теперь на эту страсть снизошло нечто вроде покоя, но мрачные и опущенные брови показывали, что это не было спокойствием удовлетворения. Медали на их груди доказывали, что они присутствовали при Порту Сан-Панкрацио в 1849 году (когда Гарибальди, несмотря на численное превосходство французских войск, дважды вынуждал их отступить), в 1858 году на озере Гарда, в 1859 году на Сицилии и в Неаполе. И было достаточно вероятно, хотя не было медалей, подтверждающих этот факт, что история их жизней раскрыла бы их роль во времена Ментаны. Это одно из тех полей сражений, которое не признается правительством, но которое глубже всего запечатлелось в сердцах людей, чему Луи Наполеон научился на собственном опыте. Он официально заручился помощью Италии против немцев в 1870 году; воспоминание о Ментане сделало невозможным для короля и правительства выполнение соглашения. Сделать это стоило бы столько, сколько стоил трон Виктора Эммануила.

Контраст между этой мрачной и грозной решимостью итальянцев и их насмешливой веселостью и безрассудным легкомыслием столь же заметен, как контраст между решительными лицами типа Орсини, которые я заметил здесь, и легкомысленными лицами, которые не выражают ничего, кроме презрительного превосходства или простого безразличия. Лица такого типа также можно было увидеть среди зрителей или среди делегатов, которые сопровождали плакаты с надписями “Пресса“, ”Свободомыслие”, "Свобода труда” и так далее. Невольно я подумал, что именно этот элемент легкомыслия у одной половины населения выявляет более суровую решимость у другой половины. Чем больше, чем всеобщее это легкомыслие, тем сильнее и яростнее должна быть страстная энергия тех, кто хочет ему противостоять. И в моем мозгу пронеслись воспоминания о прошлой истории Италии, с ее контрастами странного легкомыслия и мрачной целеустремленности. Мои мысли метались взад и вперед, от Брута к Орсини, от Катилины к Цезарю Борджиа, от Лукулла ко Льву X, от Савонаролы к Гарибальди. Тем временем компания пришла в движение, развернулись баннеры, громкоголосые уличные торговцы предлагали на продажу листовки и памфлеты, содержащие рассказы о карьере Мансаны, и процессия двинулась по Виа Феличе. Тишина приветствовала его, когда он двинулся дальше. В этот ранний час у высоких домов было мало зрителей, и еще меньше, когда процессия свернула на Виа Венти-Сеттембре, минуя Квиринал; но зевак стало несколько больше, когда процессия спустилась на Форум и вышла из города мимо Колизея к Воротам Джованни. За воротами ждал катафалк, предоставленный муниципалитетом и управляемый его слугами. Этот катафалк был немедленно приведен в движение. Вплотную за ним шли двое молодых людей, один в гражданском костюме, другой в форме офицера берсальери. Оба были высокими, худощавыми, мускулистыми, с маленькими головами и низкими лбами; похожие друг на друга телосложением и чертами лица, и в то же время бесконечно разные. Они были сыновьями покойного Мансаны.

Я помнил их мальчиками тринадцати-четырнадцати лет, и эпизод, вокруг которого сложились мои воспоминания о них, был достаточно любопытным: я помнил, как их старая бабушка бросала камни в этих мальчиков, когда они стояли, смеясь, вне пределов ее досягаемости. Внезапно я отчетливо увидел проницательные, сердитые глаза старухи, ее жилистые, морщинистые руки, седые щетинистые волосы вокруг кофейного лица; и теперь, глядя на мальчиков, я почти мог сказать, что камни, которые она бросала, не прошли мимо цели и все еще оставались глубоко в их сердцах.

Как бабушка ненавидела их! Неужели они не дали ей особого повода для этой ненависти? Несомненно, дали, потому что ненависть порождает ненависть, а раздор раздором. Но как это началось? Меня тогда с ними не было, но понять происхождение всего этого было нетрудно.

Эта пожилая леди рано овдовела; и весь интерес и симпатию, которые она вызывала своей красотой и обаянием, она пыталась превратить в источник прибыли для себя и двух своих сыновей, старший из которых сейчас лежал здесь в гробу. Они были единственными существами на земле, которых она любила, и любила она их со страстным неистовством, от которого сами ребята в конце концов устали. Затем, когда они поняли, какая хитрость крылась в том, что она использовала свои возможности очаровательной молодой вдовы для получения материальных преимуществ для своих сыновей, они начали испытывать к ней определенное презрение. И вот они отвернулись от нее и бросили всю свою энергию на идеи итальянской свободы и итальянского единства, которые они переняли у молодых и пылких товарищей. Узкая и неистовая поглощенность их матери своими личными интересами и привязанностями только усилила их стремление пожертвовать всем ради общего блага.

По силе характера эти мальчики не просто не уступали своей матери, но и превосходили ее. Так возникла ожесточенная борьба, в которой в конце концов она уступила; но только после того, как связи молодых людей с тайными обществами обеспечили им круг знакомств, простиравшийся далеко за пределы города и общества, к которому принадлежала ее семья. Каждый из них привез домой невесту из семьи с более высоким социальным положением, чем у их матери, с приданым получше, чем было у нее, и приданым, которое, как она была вынуждена признать, было приличным. Это заставило ее на некоторое время замолчать; было ясно, что в игре в патриотку есть свои преимущества.

Но пришло время, когда оба сына были вынуждены бежать; когда старшего схватили и заключили в тюрьму; когда началось самое жестокое публичное вымогательство; и когда негодяи-чиновники рассматривали беззащитных вдов как свою добычу. Их дом пришлось заложить, а затем сначала один, а затем и другой из двух их виноградников; и, наконец, одно из их полей было захвачено залогодержателями. И вот так получилось, что этим дамам благородного происхождения, подругам детства, пришлось работать как прислуге на полях, винограднике и в доме; им пришлось нанимать жильцов и прислуживать им; и, что хуже всего этого, выслушивать оскорбления и поношения, и это от других, помимо духовенства, которое при папском правлении было абсолютными хозяевами в городе. Ибо в то время мало кто отдавал дань уважения женам мужчин, которые пожертвовали собой ради своей страны или, подобно им, с нетерпением ждали триумфа свободы, просвещения и справедливости. Теперь, действительно, в конце концов, старая женщина победила! Но что означала победа? Слезы из-за ее оскорбленной привязанности, отвергнутых советов, разоренного имущества; и она вставала и проклинала сыновей, которые обманули и ограбили ее, пока единственный взгляд ее старшей невестки не заставлял ее вернуться в уголок у камина, где она обычно сидела и проводила время в молчаливом оцепенении, когда на нее находило такое настроение. Затем она выходила на прогулку и, если встречала своих внуков, в которых с грустью замечала тот же проницательный взгляд из-под низко нависших бровей, который она сначала любила, а потом научилась бояться в своих собственных сыновьях, привлекала их к себе потоком гневных слов. Она предостерегала их от примера их отца и обличала народ как простой сброд, не стоящий и фартинга, не говоря уже о потере состояния, семьи и свободы; и она ругала своих сыновей, отцов этих мальчиков, как самых красивых, но самых неблагодарных и непрактичных детей, которых любая мать в городе довела до зрелого возраста. И, сердито отталкивая их от себя, несчастная женщина обращалась к мальчикам с наполовину рассеянным призывом: “Постарайтесь иметь больше здравого смысла, вы, ни на что не годные негодяи, вместо того, чтобы стоять там и ухмыляться мне. Не будьте похожи на тех ваших глупых матерей, которые там, внутри, околдованы безумием моих сыновей. Но, видит Бог, безумцы окружают меня со всех сторон”. Тогда она, рыдая, отталкивала от себя парней и скрывалась в своем убежище. Время шло, и ни она, ни мальчики не церемонились друг с другом. Они смеялись над ней, когда она впадала в очередной приступ уныния, и она бросала в них камни; и в конце концов дошло до того, что, если они просто увидят, что она сидит одна, они закричат: “Бабушка, ты опять не сошла с ума?” - и тогда последует ожидаемый залп камней.

Но почему старуха едва осмеливалась произнести хоть слово в присутствии своей невестки? По той же причине, что и та, которая в прежние времена заставляла ее хранить молчание в присутствии своих сыновей. Ее собственный муж был человеком хрупкого здоровья, совершенно не способным справляться со своими мирскими делами; он женился на ней для того, чтобы она могла восполнить его недостатки. Она, несомненно, увеличила стоимость его собственности; но в процессе она измотала его. Этот человек с его мягкой улыбкой, разнообразными интеллектуальными интересами и высокими идеалами страдал в ее обществе. Она не могла разрушить его благородную натуру, но ей удалось разрушить его душевный покой и довольство собой. И все же красота его характера, которую она игнорировала, пока он был жив, оказала на нее свое влияние после его смерти; и когда она увидела, что она ожила в сыновьях или смотрит, словно в укоризненном воспоминании о прошлом, чистыми глазами своей невестки, она почувствовала себя подавленной и преисполненной благоговейного трепета.

Я уже говорил, что камни, брошенные бабушкой, похоже, задели внуков за живое и глубоко засели в их сердцах. Посмотрите на двух мужчин, идущих в процессии! У младшего — того, что в штатском, — была улыбка на его несколько тонких губах, улыбка в маленьких глазах; но мне показалось, что вряд ли было бы безопасно предполагать это. Своим продвижением он был обязан политическим друзьям своего отца и рано научился проявлять услужливость и благодарность, даже когда в его сердце было мало благодарности.

Но теперь обратимся к старшему из двух молодых людей. Та же маленькая голова, тот же низкий лоб, но с большей шириной в обоих. Ни на губах, ни в глазах не было улыбки; я не мог представить себе желания увидеть его улыбку. Высокий и худощавый, как и его брат, он имел больше костей и мускулов; и хотя оба молодых человека выглядели атлетически мощными, как будто могли перепрыгнуть через катафалк, у старшего создавалось дополнительное впечатление, что он на самом деле страстно желал совершить какой-нибудь подобный подвиг. Наполовину вялая походка младшего брата, свидетельствовавшая о физической силе, ослабленной неиспользованием, приобрела у старшего нетерпеливую упругость, как будто он двигался на пружинах. Мысли его явно витали где-то в другом месте; его глаза рассеянно блуждали туда-сюда, и позже, когда я протянул ему свою визитную карточку и напомнил о нашем предыдущем знакомстве, мне стало достаточно очевидно, чем он был занят.

Впоследствии я разговорился с несколькими горожанами и поинтересовался, что стало со старой леди. Вопрос был встречен смехом, и последовал ответ, с готовностью озвученный несколькими голосами сразу, что она дожила до предыдущего года и умерла в возрасте девяноста пяти лет. Я мог видеть, что ее характер был довольно хорошо понят. С не меньшим рвением эти сплетники также сообщили мне, что она дожила до того, чтобы увидеть, как дом был освобожден от ипотеки, один виноградник выкуплен обратно и вся собственность освобождена от обременения. Все это было результатом благодарности, которую испытывали к патриоту-мученику, чьи восхваления были теперь у всех на устах, поскольку он стал великой славой своего родного города; ибо его жизнь и жизнь его брата были практически единственной жертвой делу освобождения Италии.

И старуха прожила достаточно долго, чтобы увидеть все это!

Я спросил о женах двух героев. Мне сказали, что младшая стала жертвой своих невзгод — в частности, завершающего удара судьбы, который лишил ее единственного ребенка, дочери. Но старшая, мать двух маленьких Мансан, была еще жива. Когда горожане заговаривали о ней, их лица становились серьезнее, голоса торжественнее; история была рассказана одним из прохожих с редкими вставками других, однако все с такой серьезностью, которая свидетельствовала о влиянии, которое эта благородная, благородной душой женщина оказала на них. Я слышал, что она нашла способ общаться со своим мужем, еще находясь в тюрьме. Она смогла сообщить ему, что гарибальдийцы организовали восстание в городе и нападение на него извне, и что они ждали, когда Мансана сбежит, чтобы он мог продолжить движение в самом Риме. Побег ему удалось совершить благодаря собственной силе воли, а также проницательности и преданности своей жены. По ее совету он притворился невменяемым; он кричал, пока у него не сорвался голос, и действительно, пока у него не иссякли силы, потому что он отказывался прикасаться к еде или питью. Под угрозой неминуемой смерти он продолжал притворяться, пока его не отправили в приют для умалишенных. Здесь его жена смогла навестить его и организовать его побег. Но когда он сбежал из плена, он не захотел покидать город; важные приготовления пешком требовали его присутствия. Его жена сначала ухаживала за ним, пока он не выздоровел, а затем приняла участие в его опасном предприятии. Какой другой человек на его месте, после столь долгого заключения, устоял бы перед искушением обеспечить себе свободу, перейдя границу, до которой было едва ли больше двух-трех миль? Но один из тех, ради кого он рисковал жизнью и всем, ради чего стоило жить, предал его. Он был снова схвачен и заключен в тюрьму; и с его потерей большая часть плана, в котором он принимал участие, ни к чему не привела или привела только к поражению на границе и к осуждению тысяч патриотов на плен или эшафот в столице или провинциальных городах. Прежде чем настал час освобождения, Мансана был обезглавлен и предан земле среди мертвых товарищей по его заключению, воров и убийц, которые были похоронены на большом кладбище Злоумышленников, откуда в этот день были извлечены его кости.

И теперь его вдова была там, ожидая всего, что от него осталось. Закутанная в свою длинную темную мантию, она стояла перед толпой, заполнившей украшенный флагами церковный двор родного города Мансаны. Монументальная гробница была закончена, и в тот день, после завершения похоронной церемонии, ее должны были открыть под грохот пушек, на который с наступлением темноты с гор ответило пламя костров.

Вверх по холмистой местности, через пыльно-желтую Кампанью, двигалась наша процессия. Мы проезжали от одного горного городка к другому; и повсюду, насколько хватало глаз, попадались толпы зрителей с непокрытыми головами. Население из всех соседних деревень собралось на пути следования. Музыкальные оркестры наполняли звуками узкие улочки, из окон свисали флажки и цветные ткани, когда процессия проходила, бросали венки, перед ней были разбросаны цветы, махали носовыми платками, и многие глаза ярко блестели сквозь слезы. Так мы, наконец, добрались до родных мест Мансаны, где энтузиазм, с которым нас приняли, достиг наивысшей точки, и где наши ряды теперь пополнились большими толпами людей, которые присоединились к нам на марше и сопровождали нас на значительном расстоянии.

Толпа была самой плотной на церковном дворе и вокруг него. Но как иностранцу мне вежливо позволили пройти, и я занял свое место недалеко от овдовевшей леди. Многие из прохожих были тронуты до слез, увидев ее, стоящую там с неподвижным взглядом, устремленным на гроб, похоронные венки, безмолвствующую толпу. Но она не плакала, потому что вся эта пышность и церемония не могли вернуть ей того, что она потеряла, и ни на йоту не могли прибавить к тем почестям, которые ее собственное сердце давным-давно оказало мертвым. Она смотрела на все это как на что-то, что видела и знала много лет назад. Как она все еще красива, подумал я; и это не только из-за благородных очертаний, которые время еще не полностью стерло со лба и щек, и не из-за глаз, которые когда-то были самыми красивыми в городе, и действительно были такими, даже когда я знал ее тринадцать лет назад, несмотря на пролитые в них слезы. Но больше всего этого был ореол правды и чистоты, который окружал ее фигуру, ее движения, ее лицо, ее выражение. Это было так же заметно зрителю, как сам свет, и, подобно свету, преображало то, к чему прикасалось. Коварство и лживость ощутили свое влияние в тот момент, когда оказались под ее взглядом, и прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Никогда я не забуду встречи между ней и ее сыновьями. Оба молодых человека обняли и поцеловали ее. Несколько мгновений она держала каждого из них в своих объятиях, как будто молилась за них. Среди зрителей воцарилась глубокая тишина, и несколько мужчин машинально обнажили головы. Младший Мансана, которого мать обняла первым, отшатнулся, прижимая к глазам носовой платок. Старший брат застыл как вкопанный, когда она выпустила его из объятий. Она долго и пристально смотрела на него. Проследив за ее взглядом, взгляды всей толпы были прикованы к нему, а его щека покраснела от перенесенного испытания. Выражение ее лица было полно непостижимого понимания, печали, недоступной словам. Как часто я вспоминал это с тех пор! Но сын, даже покраснев, ни на йоту не ослабил суровой прямоты своего взгляда, устремленного на нее, и было достаточно ясно, что она чувствовала себя обязанной отвести глаза, чтобы они не вызвали в нем вызывающего гнева. Здесь, в резкой противоположности друг другу, проявились две расходящиеся тенденции и контрастирующие характеристики их семьи.

ГЛАВА II

Сцена, свидетелем которой я был, надолго врезалась мне в память; но не столько воспоминанием о впечатляющей роли, которую сыграла мать, сколько вызывающим выражением лица, высокой, мускулистой фигурой и атлетической выправкой молодого офицера берсальеров. Мне было любопытно узнать что-нибудь из его истории, и я обнаружил, к своему удивлению, что именно смелые подвиги этого сына, привлекшие внимание к отцу, были причиной запоздалых почестей, которые теперь оказывались памяти последнего. Я почувствовал, что наткнулся на что-то типично итальянское. Отец, мать, речи, процессия, красота сцены последней церемонии на кладбище, сторожевые костры в горах — обо всем этом больше не было сказано ни слова. До того момента, как мы расстались в самом Риме, нас развлекали анекдотами об этом офицере берсальери.

Казалось, что мальчиком он служил с Гарибальди и подавал такие надежды, что друзья его отца сочли целесообразным отправить его в военную академию. Как и в случае со многими итальянцами в те дни, ему доверили командование до того, как он сдал выпускной экзамен; но поскольку он быстро отличился, ему не пришлось долго ждать, прежде чем он получил свое обычное звание. Один дерзкий поступок сделал его имя известным по всей Италии, еще до того, как он участвовал в сражениях. Он был на разведке и случайно пробирался без сопровождения кого-либо из своих спутников на вершину лесистого холма; когда сквозь заросли он увидел лошадь; затем, заметив другую, он подъехал ближе и обнаружил дорожный экипаж и, наконец, заметил небольшую группу людей — леди и двух слуг — расположившихся лагерем в высокой траве. Он сразу узнал эту даму, ибо несколькими днями ранее она подъехала к итальянскому авангарду и искала убежища от врага, которого, по ее словам, сильно опасалась. Ей было позволено пройти через строй; но вместо того, чтобы продолжить свое путешествие, она, очевидно, нашла дорогу обратно в это убежище другим путем и теперь отдыхала там со своими сопровождающими. Лошади выглядели так, словно с ними жестоко обращались, и их яростно гнали всю ночь; было очевидно, что они не могли идти дальше без отдыха. Все это Мансана охватила с первого взгляда.

Это было воскресное утро. Итальянские войска отдыхали на марше; только что отслужили мессу, и солдаты сидели за завтраком, когда передовые посты внезапно увидели молодого Мансану, скачущего к ним галопом, он нес перед собой даму и к его седельной подпруге были привязаны две лошади без всадников. Дама была шпионкой из вражеского лагеря; двое ее сопровождающих — офицеры вражеских войск - лежали раненые в лесу. Леди была немедленно узнана, и “эввива” Мансаны вторили тысячи голосов. Лагерь был немедленно свернут, так как было более чем вероятно, что враг находился в опасной близости, и все поняли, что только быстрое присутствие духа этого Джузеппе Мансаны спасло весь авангард из уготованной им ловушки.

У меня есть еще много историй о нем, но для того, чтобы они были должным образом оценены, я должен упомянуть, что он повсеместно считался лучшим фехтовальщиком и гимнастом в армии; по этому поводу я никогда, ни тогда, ни впоследствии, не слышал более одного мнения.

Вскоре после окончания войны, когда Мансана был расквартирован во Флоренции, в одном из военных кафе рассказали историю о некоем бельгийском офицере, который пару недель назад был частым посетителем этого места. Было обнаружено, что этот офицер на самом деле состоял на папской службе и что по возвращении в Рим он развлекал себя и своих товарищей оскорбительными отзывами об итальянских офицерах, которых, за немногими исключениями, он описывал как невежественных парадных марионеток, отличавшихся главным образом своим детским тщеславием. Это вызвало сильное возмущение среди офицеров гарнизона Флоренции, и как только юный Мансана услышал эту историю, он сразу же покинул кафе и обратился к своему полковнику с просьбой об отпуске на шесть дней. Получив это разрешение, он отправился домой, купил себе штатский костюм и тут же отправился кратчайшим путем в Рим. Перейдя границу там, где леса были самыми густыми, он через три дня оказался в столице Папской области, где в офицерском кафе на Пьяцца Колонна он сразу заметил своего бельгийского офицера. Он подошел к нему и тихо попросил выйти. Затем он назвал ему свое имя и попросил привести друга и следовать за ним куда-нибудь за городские ворота, чтобы репутация итальянских офицеров могла быть подтверждена дуэлью. То, что Мансана полагался на честь бельгийца, не оставляло последнему выбора; без промедления он нашел друга и в течение трех часов был мертв.

Юный Мансана немедленно отправился в свой обратный путь через леса во Флоренцию. Он старался не упоминать, где провел свой отпуск, но новость дошла из Рима до Флоренции, и его арестовали за то, что он покинул город и, кроме того, пересек границу без специального разрешения. Его собратья-офицеры отпраздновали его освобождение, устроив банкет в его честь, и король наградил его орденом.

Вскоре после этого он был направлен в Салерно. Долгом войск было помогать в пресечении контрабанды, которая энергично шла вдоль побережья; и Мансана, выйдя однажды в гражданской одежде за информацией, обнаружил в одной гостинице, что судно с контрабандными товарами на борту стоит неподалеку, вне видимости суши, но с явным намерением направиться к берегу под покровом ночи. Он пошел домой, переоделся, взял с собой двух верных спутников и, когда наступил вечер, отплыл от берега на маленькой легкой лодке. Я слышал эту историю, рассказанную и подтвержденную на месте; с тех пор я слышал ее из других источников, и впоследствии я видел подтверждающие сообщения в газетах; но, несмотря на все эти подтверждения, для меня по-прежнему непостижимо, как Мансане всего с двумя своими людьми удалось взойти на борт контрабандиста и заставить его экипаж из шестнадцати человек подчиниться его приказам и поставить их судно на якорь на рейде.

После взятия Рима, в котором и во время наводнений, произошедших вскоре после этого, Мансана особенно отличился, однажды вечером он сидел возле того самого кафе, в котором он бросил вызов бельгийскому папскому офицеру. Там он подслушал, как несколько его товарищей, только что вернувшихся с развлечения, говорили о некоем венгре. Этот джентльмен довольно много пил и, находясь под влиянием коварных итальянских вин, хвастался превосходством своих соотечественников; а когда ему вежливо возразили, он довел себя до утверждения, что один венгр может сравниться с тремя итальянцами. Офицеры, слушая эту хвастливую историю, все рассмеялись, за исключением Джузеппе Мансаны, который сразу же поинтересовался, где можно найти венгра. Он задал этот вопрос совершенно безразличным тоном, даже не подняв глаз и не вынув сигарету изо рта. Ему сказали, что венгра только что проводили домой. Мансана поднялась, чтобы уйти.

“Ты идешь?” спросили они.

“Да, конечно”, - ответил он.

“Но вы, конечно, не собираетесь в венгрию?” - добродушно спросил один из офицеров.

Но в Джузеппе Мансане было не так уж много добродушия.

-А куда еще мне следует пойти? - спросил я. - коротко ответил он, выходя из кафе.

Его друзья последовали за ним в тщетной надежде убедить его, что пьяного человека нельзя разумно призвать к ответу за все, что он может сказать. Но единственным ответом Мансаны было: “Не бойся, я знаю, как все это учесть”.

Венгр жил, как говорят итальянцы, primo piano- то есть на втором этаже, в большом доме во Фратине. Окна первых этажей итальянских таунхаусов, как правило, защищены железными решетками. Подтянувшись на них, Мансана менее чем через минуту был уже на балконе перед комнатой венгра. Разбив одно из стекол, он открыл окно и исчез внутри. Вспышка света была следующим, что увидели его спутники внизу. Что произошло дальше, они так и не смогли узнать; больше они не слышали ни звука, и Мансана сохранил свой собственный секрет. Все, что они знали, это то, что через несколько минут Мансана и венгр — последний был без пиджака - появились на балконе; и венгр на превосходном французском языке признал, что выпил в тот вечер больше вина, чем полагалось, и извинился за свои слова; несомненно, итальянец в любой день ничем не хуже венгра. Затем Мансана спустился с балкона тем же путем, что и тот, по которому он поднялся наверх.

На нас посыпались всевозможные анекдоты — с поля боя, из гарнизона и из общества, включая истории о спортивных подвигах, свидетельствующих о такой выносливости в беге, какой я никогда не слышал; но я думаю, что те, которые я уже выбрал, представляют собой достаточно яркую картину человека, в котором сочетание присутствия духа, храбрости и высокого чувства чести с физической силой, энергией и общей ловкостью, вероятно, вызывало у его друзей большие надежды относительно его будущего, даже давая им повод для серьезного беспокойства.

Как получилось, что в течение следующих зимы и весны Джузеппе Мансана привлек внимание тысяч людей, в том числе и нынешнего автора, станет известно по ходу нашего повествования.

ГЛАВА III

Когда Джузеппе Мансана шел за костями своего отца к месту их последнего упокоения, выглядя даже в этот печальный и торжественный момент так, словно готов был в обморок перепрыгнуть через похоронную машину, было достаточно ясно, что он был очарован своей первой жгучей мечтой о любви. Позже, в тот же вечер, он сел на поезд до Анконы, где был расквартирован его полк. Там жила женщина, которую он любил, и ничто, кроме ее вида, не могло погасить огонь страсти, пылавший в его сердце.

Джузеппе Мансана был влюблен в женщину, чей темперамент не отличался от его собственного: женщину, которую нужно было завоевать, и которая пленила сотни людей, не поддавшись чарам ни одного любовника. О ней местный поэт из Анконы в порыве дикой страсти написал несколько стихов следующего содержания:

“Дух всего зла,

Свет, исходящий из Ада,

В твоей темной красоте жжет и жалит,

И удерживает меня своими чарами.

“Я вижу это сияние В твоих глубоких глазах,

Это танцует в твоих венах, как вино,

Пульсирует в твоей улыбке, в твоем огненном взгляде,

Твой смех сирены, пробуждающий желание.

“ Я знаю это! и все же так намного лучше,

Моя императрица, я лежу у твоих ног,

Чем быть такими, как другие влюбленные,

И счастливо жить, и умиротворенно умереть.

“Да, лучше бы я полюбил тебя и погиб,

Женщина-сфинкс, во тьме и слезах,

Чем быть любимой другим и лелеемой,

Сквозь долгие, безоблачные, скучные годы”.

Она была дочерью австрийского генерала и дамы, принадлежавшей к одной из самых знатных семей Анконы. То, что женщина в таком положении вышла замуж за начальника ненавистного иностранного гарнизона, вызвало в то время большое возмущение. И возмущение было, по возможности, усилено тем фактом, что муж был довольно пожилым мужчиной, в то время как невестой была прелестная восемнадцатилетняя девушка. Возможно, ее соблазнило состояние генерала, которое было очень большим, тем более что она жила во дворце своих предков в условиях абсолютной бедности. Такое положение дел достаточно распространено в Италии, где фамильный дворец часто находится просто в доверительном управлении жильца, у которого нет достаточного дохода от поместья, чтобы содержать его в надлежащем порядке. Так было и в данном случае. Тем не менее, возможно, в генерале была какая-то другая привлекательность, помимо его богатства; поскольку, когда он умер, вскоре после рождения дочери, его вдова полностью отошла от дел. Ее никогда не видели, кроме как в церкви и священников. Друзей, порвавших с ней во время ее замужества, но теперь проявивших крайнюю готовность возобновить знакомство с богатой и красивой молодой вдовой, она постоянно держала на расстоянии.

Тем временем Анкона стала итальянской, и вдова австрийского генерала, чувствующая себя не в своей тарелке среди празднеств, иллюминации и патриотических торжеств своего родного города, покинула его и поселилась в Риме, оставив свой пустой дворец, заброшенную виллу и территорию в знак молчаливого протеста. Но, поселившись в Риме, принцесса Лини сняла черную вуаль, которую всегда носила со дня смерти мужа, открыла свои салоны, где можно было увидеть всех лидеров папской аристократии, и ежегодно вносила крупные суммы в фонд Петра I и другие церковные фонды. Эти действия — как первые, так и последние — усилили настрой против нее в Анконе, и благодаря усилиям агентов “Либеральной” партии эти настроения нашли отклик в Риме. Она и сама прекрасно понимала это; и действительно, когда она выезжала на Монте-Пинчо во всей своей красоте и элегантности, рядом со своей маленькой дочерью, она не могла не заметить враждебных взглядов, брошенных на нее людьми, в которых она узнала жителей ее родного города, а также другими, кто был ей незнаком. Но это только пробудило в ней дух неповиновения; она продолжала регулярно показываться на Монте-Пинчо и снова вернулась в Анкону, когда начался летний исход из Рима. Она снова открыла свой дворец, а также виллу и проводила большую часть своего времени в последней резиденции, чтобы наслаждаться морскими купаниями. Хотя ей приходилось проезжать через весь город к своему дому на Корсо или в церковь, не поздоровавшись ни с одним живым существом, она упорно совершала эту поездку ежедневно. Когда ее дочь подросла, она разрешила ей присутствовать на представлениях пьес и живых картин на вечерних вечеринках, которые священники устраивали под патронажем епископа, чтобы помочь собрать деньги Петру в Анконе; и так велика была красота дочери и привлекательность матери, что на эти развлечения ходило много людей, которых в противном случае там наверняка не увидели бы. Как и следовало ожидать, девочка унаследовала гордый дух неповиновения своей матери, и когда в возрасте четырнадцати лет она осталась без матери, этот дух развился еще больше, с такими дополнениями, которые, вероятно, предполагают молодость и высокое мужество. Вскоре слухи начали играть с ее именем более свободно и критично, чем даже с именем ее матери, и ее репутация распространилась на более широкую территорию; ибо с пожилой дамой в качестве компаньонки — чопорной, благопристойной особой, превосходно приспособленной для этой должности, которая все видела и ничего не говорила, — она много путешествовала по зарубежным странам, от Англии до Египта. Но она так организовывала свои переезды, что всегда ухитрялась проводить лето в Анконе, а осень - в Риме.

Со временем последний город, как и первый, стал итальянским; но в Риме, так же как и в Анконе, она продолжала демонстрировать своего рода горделивое презрение к правящей фракции, и особенно к тем ее членам, которые пытались всеми возможными уловками завоевать сердце дамы, одновременно такой богатой и такой красивой. Действительно, ходили слухи, что некоторые из молодых аристократов заключили своего рода соглашение либо завоевать ее, либо раздавить; и была ли в этой истории хоть капля правды или нет, она определенно верила в это сама. Месть, которую она предпринимала против тех, кого подозревала в кознях против нее, заключалась в том, чтобы повергнуть их к своим ногам своим очарованием, а затем с презрением оттолкнуть их; довести их до безумия, сначала от надежды, а затем от разочарования. Когда она появлялась на Корсо и Монте-Пинчо, управляя собственными лошадьми, это было своего рода триумфальное шествие, а ее пленники были как бы прикованы к колесам ее колесницы. Если это и не было очевидно широкой публике, то она сама полностью осознавала это, как, впрочем, и ее жертвы. Она была бы убита или встретила участь хуже самой смерти, если бы не защита группы верных поклонников, которые образовали вокруг нее верную и обожающую телохранительницу. Среди этих верующих был поэт, стихи которого уже цитировались. В Анконе, в частности, молодые офицеры гарнизона либо втайне вздыхали по ней, либо относились к ней с нескрываемой неприязнью.

В то самое время, когда полк Джузеппе Мансаны был отправлен в Анкону, у нее появился новый каприз. Она наотрез отказалась принимать участие в светском сборище, которое каждый вечер имело обыкновение собираться и прогуливаться по Корсо. Здесь, при свете луны, звезд и ламп, можно было увидеть дам в вечерних туалетах, их лица были наполовину скрыты веерами, которыми они так ловко манипулировали; джентльмены в мундирах или одетые по последней летней моде прогуливались взад и вперед, обмениваясь приветствиями и шутками, собирались у столиков, где их друзья ели мороженое или пили кофе, переходили от одного к другому и, наконец, рассаживались по своим местам, когда начинал петь квартет или играть какой-нибудь оркестр бродячих музыкантов на цитрах, флейте и гитаре. Тереза Лини решительно отказалась принимать участие в этом мероприятии. Вместо того чтобы своим присутствием способствовать ежедневной демонстрации моды, красоты и элегантности города, она разработала план, направленный на то, чтобы привести его в беспорядок.

На закате, когда экипажи светского общества разъезжались по домам, она выезжала на двух необычайно маленьких корсиканских пони, которых купила тем летом; и, как всегда, сама держа вожжи, рысью проезжала по улицам города. Она выбирала момент, когда на Корсо горел свет и вечернее собрание было в самом разгаре. Со всех сторон встречались друзья и семейные группы; юноши и девушки украдкой обменивались приветствиями; богатые покровители и их прихлебатели обменивались безмолвными приветствиями; любовники, чьи любовницы отсутствовали, шептали о своих горестях на ухо доверенным лицам; офицеры коротко кивали своим кредиторам, а высокопоставленные чиновники принимали подобострастные поклоны от своих подчиненных, с тревогой надеясь на то время, когда смерть даст им шанс на повышение. И тогда — прежде чем юные леди успевали продемонстрировать свои последние парижские платья в ходе одного поворота вверх, а затем другого вниз по променаду, и как раз в тот момент, когда восхищенные молодые клерки заводили беседу со своими очаровашками, в то время как офицеры собирались группами, чтобы критиковать лица и фигуры, а наиболее выдающиеся представители местной аристократии готовились провести свой обычный маленький суд — именно тогда наша высокомерная юная девица со своим чопорным пожилым компаньоном, сидящим рядом с ней, врывалась в самую гущу хорошо одетой толпы. Двух пони пустили быстрой рысью, и офицерам и юным леди, джентльменам и продавщицам, семейным парам и шушукающимся парочкам пришлось в спешке разделиться, чтобы их не переехали. Набор колокольчиков на сбруе предупреждал о приближении экипажа еще до того, как он фактически приближался к прогуливающимся, так что у полиции не было оснований для вмешательства. Но это только усилило раздражение тех, кого Тереза оскорбила, во-первых, отказавшись присоединиться к их кругу общения, а во-вторых, ворвавшись в него таким жестоким образом.

Два раза вечером Джузеппе Мансана ходил на Корсо, и оба раза этот безрассудный возница чуть не переехал его. Он был весьма поражен ее дерзостью и быстро выяснил, кто она такая. На третий вечер, когда Тереза Лини остановила своих лошадей в обычном месте за городом, где она привыкла отдышаться, прежде чем начать быструю поездку по улицам и Корсо, высокий мужчина в военной форме внезапно встал перед ней и отдал честь. “ Разрешите мне представиться? Меня зовут Джузеппе Мансана; я офицер берсальери, и я заключил пари, что буду участвовать в гонках с вашими двумя пони отсюда до города. Надеюсь, вы не возражаете. Уже почти стемнело, и при обычных обстоятельствах она вряд ли смогла бы его отчетливо разглядеть, но волнение иногда обостряет наше зрение. Удивление и некоторая тревога — ибо в голосе и манере держаться этого незнакомца было что—то такое, что невольно напугало ее, - придали ей той смелости, которую часто внушает страх. Повернувшись к маленькой головке и невысокому лицу, которые она едва могла различить в сумерках, она ответила: “Мне кажется, джентльмен спросил бы моего разрешения, прежде чем позволить себе заключить такое пари; но, в конце концов, итальянский офицер ...” Она замолчала, потому что сама испугалась того, что собиралась сказать, и последовало зловещее молчание, от которого ей стало еще более неловко. Затем она услышала глухой голос — в глубоких интонациях Мансаны всегда было что—то глухое, - который сказал:

- Я заключил пари сам с собой и, по правде говоря, намерен предпринять попытку, разрешите вы мне это или нет.

“ Что вы имеете в виду? ” спросила девушка, подбирая поводья. Но в тот же миг она издала вопль, которому еще громче вторила ее компаньонка, и обе чуть не выпали из кареты; потому что длинным хлыстом, которого ни одна из них не заметила, офицер нанес режущий удар по спинам двух пони, которые рванулись вперед. Два конюха, сидевшие позади своей молодой госпожи и поднявшиеся со своих мест по ее знаку, чтобы прийти ей на помощь, были отброшены назад на землю. Ни один из них не смог принять участие в поездке, которая теперь началась и была скорее захватывающей, чем долгой.

Было сказано, что спортивные достижения Мансаны включали в себя большую скорость и выносливость в беге; действительно, вероятно, не было другого упражнения, в котором его подготовка была бы столь полной. Ему было нетрудно поспевать за початками, по крайней мере вначале, когда животные, крепко удерживаемые своей хозяйкой, трусили медленно и неуверенно. Тереза в своем гневе была готова рискнуть чем угодно, лишь бы не подвергнуться такому унижению, и, кроме того, ей хотелось выиграть время, пока не поднимутся ее слуги. Но как раз в тот момент, когда ей удалось остановить лошадей, хлыст просвистел по их спинам, и они снова рванулись вперед. Ни слова, ни крика не сорвалось с губ Терезы, но она натянула поводья так сильно и настойчиво, что лошади чуть не остановились, пока плеть снова не ударила их по бокам. Дважды повторялась попытка остановиться, и дважды ее пресекали таким же грубым образом, пока и погонщик, и избитые пони не почувствовали тщетность попытки. Все это время пожилая женщина с криком цеплялась за девочку, обхватив ее обеими руками за талию; теперь она наклонилась вперед, словно в обмороке от ужаса, и ее пришлось силой удерживать, чтобы она не выпала из кареты. Волна гнева и смятения захлестнула Терезу; на какое-то время лошади и дорога расплылись у нее перед глазами, и в конце концов она с трудом могла сказать, держит ли все еще поводья или нет. На самом деле она позволила им упасть к ней на колени; она снова подняла их и, обхватив одной рукой поникшую фигуру своей компаньонки и вцепившись обеими руками в поводья, предприняла еще одну попытку вернуть себе контроль над перепуганными пони. Но вскоре она поняла, что теперь они вышли из-под всякого контроля. Стало совсем темно; высоко в воздухе, над зарослями кустарника, высокие тополя у обочины дороги, казалось, быстро двигались вперед и как бы шли в ногу с экипажем. Она больше не понимала, где находится. Единственным объектом, который она могла ясно различить, кроме лошадей, была высокая фигура рядом с ними — призрачная фигура, возвышавшаяся над маленькими животными и постоянно державшаяся наравне с ними. Куда они направлялись? И подобно молнии, ее озарила мысль, что они направляются не в город, что этот незнакомец не офицер, а разбойник, что ее уводят в какое-то отдаленное убежище и что скоро остальная банда набросится на нее. В агонии отчаяния, вызванной этим внезапным предчувствием, у нее вырвался крик: “Остановитесь, ради Бога. Что вы делаете? Неужели ты не видишь... - Больше она ничего не могла сказать, потому что снова услышала свист плети в воздухе и щелчок ее ударов по спинам лошадей и почувствовала, что ее несло по дороге быстрее, чем когда-либо.

Стремительно, как и сам этот дикий полет, мысли сменяли друг друга в ее голове.

“ Что он собирается делать? Кто он? Может ли он быть одним из тех, кого я оскорбил? Перед ней быстро сменяли друг друга фигуры, но ни одна из них не была похожа на этого человека. Но теперь мысль о мести овладела ее испуганным воображением. Что, если этот незнакомец был послан отомстить ей за всех других ее жертв? И если это была месть, то ее ожидали еще более ужасные вещи. Звон лошадиных колокольчиков прорезался сквозь грохот колес; резкий, пронзительный звук поразил ее, как крик боли, и в ужасе она была готова рискнуть всем, выпрыгнув из экипажа. Но как только она ослабила хватку своего спутника, тот перекатился бесчувственной кучей, и Тереза, испытывая растущую тревогу, смогла только поднять теряющую сознание фигуру и посадить ее к себе на колени. Так она сидела некоторое время, слишком взволнованная, чтобы что-то соображать, пока внезапно на повороте дороги не увидела светящуюся дымку, нависшую над городом, и на мгновение почувствовала, что спасена. Но чувство облегчения прошло, как вспышка, когда смысл всего плана дошел до нее. Этот человек был посланником мести с Корсо! И прежде чем мысль обрела в ее сознании связную форму, она вскрикнула: “Ах! дальше некуда! дальше некуда!”

Эхо ее собственных умоляющих слов, звон лошадиных колокольчиков, бешеное движение тополей рядом - вот и все, что у нее было в ответ, когда они понеслись дальше. От безмолвной фигуры впереди не донеслось ни слова. В ее голове промелькнул прогноз ее жалкого продвижения по городу, подгоняемой плетью, ее теряющего сознание товарища, тащащего ее за руки, толпу, выстроившуюся вдоль тротуаров, чтобы поглазеть на нее, офицеров, рвущихся вперед, чтобы поприветствовать ее издевательскими аплодисментами и смехом; теперь она была уверена, что все это было спланировано офицерами, чтобы выместить на ней свой гнев. Она склонила голову, как будто уже была среди своих мучителей. В следующий момент по звуку она поняла, что лошади сбавили скорость. Должно быть, они уже близко к месту назначения; но остановятся ли они, не достигнув его? Она подняла глаза с внезапным приливом проснувшейся надежды. Она поняла, почему темп замедлился. Ее похититель отступил за лошадей; теперь он был совсем рядом с ней, и вскоре она поймала себя на том, что прислушивается к его торопливому, затрудненному дыханию, пока не перестала слышать ничего другого, и весь ее мучительный страх сосредоточился на нем. Что, если этот человек упадет с кровью, текущей из его губ, на самом Корсо? Эта кровь будет на ее голове, ибо именно ее непокорная гордость бросила вызов его отчаянному поступку; и его друзья в гневе разорвут ее на куски.

“Пощади себя, — умоляла она, - я побеждена, я сдаюсь”.

Но, словно эта попытка разжалобить его снова взбодрила, он предпринял последнее усилие. Двумя или тремя широкими шагами он поравнялся с лошадьми, которые инстинктивно ускорили шаг, почувствовав его приближение, но недостаточно быстро, чтобы избежать пары размашистых ударов кнута.

И вот уже ясно перед ней засияли огни первых газовых фонарей, тех, что горели вокруг памятника Кавуру; скоро они окажутся на Корсо, и начнется жалкий фарс. Она почувствовала непреодолимое желание заплакать, но слез не было; она могла только опустить голову на руки, чтобы ничего не видеть. Затем внезапно она услышала его голос, хотя и не могла разобрать слов, потому что экипаж уже громыхал по мощеной дамбе, а он был слишком измучен, чтобы говорить внятно. Она подняла глаза, мужчина исчез! Милосердные небеса! Неужели он упал на землю в обмороке? При этой мысли кровь застыла у нее в жилах, но ее страхи были напрасны. Она видела, как он медленно пошел прочь по Корсо, мимо кафе "Гарибальди". Затем она сама вышла на Корсо, ее лошади перешли на рысь, толпа расступилась, пропуская ее. Она еще ниже склонилась над неподвижным телом своей подруги, лежавшим у нее на коленях; стыд и ужас гнали ее вперед, словно бичом. Несколько минут спустя она была в безопасности во дворе своего дворца. В открытые ворота лошади ворвались на полной скорости, так что было чудом, что карета не перевернулась и не разлетелась на куски. Она была в безопасности, но напряжение оказалось для нее слишком сильным, и она потеряла сознание.

Старый слуга стоял, ожидая ее прихода. Он позвал на помощь, и двух дам отнесли наверх. Вскоре грумы, которых выбросили из кареты, подошли и рассказали о случившемся, по крайней мере, насколько они сами это знали. Пристыженные и смущенные упреками, которыми старый слуга осыпал их за неуклюжесть, они были только рады последовать его совету, который заключался в том, чтобы придержать языки и ничего не говорить об этом деле. Лошади понеслись после короткой остановки, как раз в тот момент, когда конюхи собирались сесть на свои места. Вот и вся история.

ГЛАВА IV

Когда принцесса Тереза Лини снова пришла в себя, казалось, что все ее силы и энергичность покинули ее. Она не вставала, едва прикасалась к еде и никому не позволяла оставаться рядом с собой. В молчании ее спутница прошла через большую зеркальную комнату, примыкавшую к приемной; в молчании она вернулась, когда выполнила свои обязанности, и когда она вошла в маленькие готические покои, которые принцесса занимала недалеко от центра дворца, она по-прежнему старательно соблюдала ту же тишину. Слуги последовали ее примеру. Эта пожилая компаньонка Терезы воспитывалась в монастыре и вышла в свет с преувеличенной оценкой своих знаний и положения. Но десятилетний или пятнадцатилетний опыт общения с эгоизмом и грубой эгоистичностью юности, как правило, рассеивал подобные чувства, и в конце концов она заняла положение своего рода превосходной компаньонки в аристократической семье. Пренебрежения и унижения были неизбежны в ее положении, но она переносила их молча, с возрастом научившись мириться со многими вещами; она стала замкнутой и неразговорчивой и усердно занималась постоянным накоплением денег. Имея в виду эту цель, она взяла за правило тщательно изучать характеры и привычки тех, кому она служила, заботясь о том, чтобы полученная таким образом информация впоследствии принесла пользу обеим сторонам. Именно ее тактичное знание характера принцессы в данном конкретном случае потребовало соблюдать строжайшее молчание.

Внезапно, по прошествии нескольких дней, из маленькой готической комнаты принцессы донесся отрывистый приказ: “Собирайся”, а затем последовал намек на то, что предстоит долгое путешествие. Чуть позже появилась сама принцесса. По-прежнему молчаливая и томная, она медленно прошлась по комнатам, уладила какие-то тривиальные дела, написала одно-два письма и снова исчезла. На следующий день последовал приказ: “Сегодня вечером, в семь часов”, - и ровно в шесть часов она появилась сама, одетая в черный дорожный костюм, в сопровождении своей горничной, тоже одетой для путешествия. Компаньонка стояла наготове, ожидая, прежде чем отдать слуге последний приказ закрыть багаж, пока принцесса одобрительно не взглянула на его содержимое. Она еще не осмеливалась заговорить с принцессой после происшествия с экипажем, но теперь, небрежно приблизившись к ней, тихо заметила, не сводя глаз с внутреннего двора: “Город не знает ничего, кроме того факта, что лошади убежали вместе с нами”. Это замечание было встречено выражением надменного неудовольствия, которое постепенно сменилось удивлением и, наконец, тревогой.

- Значит, он мертв? - спросила принцесса, и каждое слово выдавало ее тревогу.

- Нет, я видел его час назад.

Спутница до сих пор старательно избегала встречаться взглядом с принцессой и все еще смотрела во двор, в сторону конюшен, где готовили экипажи и лошадей к путешествию. Прошло некоторое время, прежде чем она сочла нужным оглядеться, поскольку принцесса хранила молчание, а слуга не двигался; последний, действительно, старательно не отрывал глаз от земли перед собой; но когда, наконец, она отважилась взглянуть на свою покровительницу, то сразу увидела, что сообщенная ею информация произвела желаемый эффект.

Возбужденное и перенапряженное воображение Терезы в течение этих нескольких лихорадочных дней рисовало ей весь город, полный презрительного веселья за ее счет; она представила себе историю, известную даже в самом Риме и, возможно, благодаря газетам, известную всему миру; она осознала унижение и поражение, которым подверглась ее несгибаемая и властная гордость в те несколько ужасных моментов. Эта мысль причиняла ей такую боль, как будто ее буквально волокли по грязи. И теперь, в конце концов, никто, кроме них самих и этого Мансаны, не знал о том, что произошло. Он сохранил тайну. Поистине замечательный человек!

Прекрасные глаза принцессы на мгновение лучезарно сверкнули, затем постепенно расплылись в улыбке, когда с поднятой головой и прямой фигурой она некоторое время ходила взад-вперед по комнате, насколько позволяли багаж и дорожные принадлежности; затем, слегка взмахнув зонтиком, она с улыбкой сказала: “Вы можете распаковывать вещи; мы сегодня не поедем”, - и поспешно вышла из комнаты.

Час спустя компаньонка получила через горничную сообщение с просьбой собраться на прогулку. Она почувствовала искушение выразить удивление в ответ на изумленный взгляд, которым горничная сопроводила это распоряжение; ибо за все долгие и частые визиты, которые они наносили в Анкону, принцесса никогда прежде не соглашалась принять участие в модной вечерней прогулке; но, вспомнив, что со стороны служанки такой взгляд был дерзостью, она оставила свои чувства при себе. Когда Тереза вошла в большую зеркальную комнату с колоннами, одетая для прогулки, она заглянула через открытую дверь в тускло освещенную прихожую и увидела, что ее спутница стоит наготове и ждет ее. Выражение лица горничной, когда она пошла открывать и закрывать дверь, было вполне оправдано необычайно красивым костюмом, который был на принцессе; компаньонка, однако, подошла так, как будто она вполне привыкла и к поездке, и к тому, что принцесса была так изысканно одета.

В красивом лиловом шелковом платье, богато отделанном кружевами, Тереза спустилась по лестнице. Ее фигура, исполненная энергии, хотя, возможно, и немного чересчур вылепленная, все же производила впечатление гибкой грации из-за ее высокого роста и непринужденности осанки. Вопреки моде, ее волосы были заплетены в косы, а за спиной развевалась длинная кружевная вуаль, которую она скрепляла с одной стороны брошью, а с другой - розами. Большие рукава ее платья свисали так свободно, что даже длинные перчатки едва прикрывали ее руки, когда она двигала ими, обмахиваясь веером. Она быстро зашагала дальше, не соизволив дождаться своего спутника, чьей обязанностью было всегда быть рядом с ней.

Вечер на набережной был оживленный, погода впервые прояснилась после нескольких дней шторма; и когда принцесса пробиралась сквозь толпу, шум голосов на мгновение затихал, чтобы вспыхнуть снова, после того как она проходила, подобно реке, перекрытой плотиной и внезапно высвобожденной.

Принцесса Тереза Лини появляется на вечернем променаде! Принцесса Тереза Лини на Корсо! И в каком обличье! Сияющая красотой, богатством и грациозностью, она приветствовала каждого и находила дружеское слово для каждого; дамы, которых она знала с детства, торговцы, с которыми она имела дело, офицеры и дворяне, с которыми она иногда встречалась, — все получали свою долю благосклонности. Хотя в этом месте, которое во всей Италии наиболее известно очарованием своих женщин, она, возможно, и не получила бы пальму первенства, она, тем не менее, завоевала себе репутацию одной из красавиц Анконы отовсюду, и в течение многих лет город был готов принять ее знамена и засвидетельствовать ей свое почтение, если бы она только пожелала этого. И теперь, очевидно, она действительно желала этого! В ее глазах была заискивающая мольба, когда она приветствовала “свой народ”, а в наклоне головы, когда она отвечала на их приветствия, сквозил намек на примирение.

Одного поворота взад-вперед по набережной было достаточно, чтобы увидеть перемену в отношении к ней ее “подданных”; и, увидев членов одной из старейших аристократических семей этого места, собравшихся перед кафе в центре Корсо, она отважилась остановиться и заговорить с ними. Глава семьи, пожилой джентльмен, вежливо поприветствовал ее и поначалу был крайне удивлен ее снисходительностью; но она прекрасно поняла, как расположить его к себе, и чем дольше она сидела и разговаривала с ним, тем больше он очаровывался, так что с неподдельной гордостью и счастьем он представил ее остальному светскому миру, который собрался вокруг них. Она показала себя яркой, остроумной и дружелюбной ко всем, беспристрастно распределяя свои благосклонности между мужчинами и дамами, и вскоре воцарился тон неподдельного веселья. Группа, центром которой она была, увеличилась до такой степени, что, наконец, когда она встала, чтобы идти домой, за ней в своего рода триумфальном шествии следовала целая толпа взволнованных друзей и поклонников, и все они разговаривали во весь голос. Можно было бы с уверенностью сказать, что Корсо в тот вечер был ареной всеобщего примирения между аристократическим обществом города и его прекрасной дочерью, и, судя по внешнему виду, обе стороны казались более довольными этой переменой.

Было уже поздно, когда, по-прежнему сопровождаемая свитой друзей, она еще раз, в третий раз, попыталась отвернуться от мороженого и шампанского, которыми сопровождалось общее веселье. Ей не дали ни минуты покоя; и вот, медленно удаляясь и все еще пребывая в самом приподнятом настроении, они шли вверх по улице, когда навстречу им направились трое офицеров, шустро шагавших и покрытых пылью, как будто только что вернувшихся из какой-то экспедиции. Тут же спутница, как ни в чем не бывало, бочком подошла к принцессе и что-то прошептала ей на ухо. Тереза подняла глаза и сразу узнала одну из фигур. Это была Мансана! Тихо, не привлекая внимания, спутник ухитрился поменяться местами с принцессой, которой теперь пришлось пройти так близко от офицеров, что ближайший из них, должно быть, задел бы ее платье своей шпагой, если бы не предпочел отойти в сторону. Этим офицером был Мансана.

Они вышли из тени домов, где на них полностью падал свет, и она сразу увидела, что он узнал ее; она заметила также его изумление, но она также заметила, что невысокое, волевое лицо решительно закрылось от всякого выражения, а маленькие глубоко посаженные глаза казались намеренно прикрытыми; его такт и осмотрительность, очевидно, исключали какие-либо признаки узнавания. В благодарность за это и за молчание, которое он до сих пор хранил, она бросила на него один взгляд из глубины своих сияющих темных глаз — и он был побежден.

Внутри него разгорелся огонь, который вспыхнул ярким румянцем на его щеках; он больше не мог собираться с мыслями, чтобы слушать разговор своих собратьев-офицеров, и оставил их. Никому не могло показаться странным, что он вернулся домой вовремя, поскольку он уже договорился выехать рано вечером скорым поездом, чтобы присутствовать на следующий день, когда кости его отца должны были перевезти с кладбища Злоумышленников в почетную могилу в его родном городе.

ГЛАВА V

Мы видели, как Мансана вел себя в похоронной процессии на следующий день, и теперь знаем, почему он шел за гробом своего отца такой упругой походкой, таким жизнерадостным и пружинистым шагом. Он ожидал найти в женщине, которую оскорбил, непримиримого противника и был готов встретить ее враждебность с презрением. Но один-единственный взгляд Терезы Лини на Корсо, когда она стояла там во всем своем торжествующем блеске и красоте, создал в его душе новый образ. Это был образ самой Терезы как лучезарной богини и владычицы его существа. Перед ее величественной чистотой какой фальшивой и пустой казалась вся клевета, которую он слышал! Как вульгарно и дерзко его собственное дерзкое нападение на нее! Была ли это та женщина, которую он имел наглость преследовать, раздражать?

Он размышлял о психических состояниях, которые могли сделать его способным на такую профанацию. Шаг за шагом он прослеживал их развитие по своему собственному суровому жизненному опыту, когда шел за телом своего отца к могиле. Он действительно проследил их происхождение до самого этого отца, поскольку именно от него он унаследовал горькую и опасную уверенность в себе, которая глубоко запала в его сердце и росла там. Под таким влиянием он в полной мере потворствовал грубому, своевольному эгоизму, который сделал его законом для самого себя, а его собственные желания и импульсы - единственным стандартом, по которому он проверял свои действия, как это делал до него его отец.

Как часто он видел, как плачет его мать! Как часто эта благородная и красивая леди, сидя наедине со своими мальчиками, давала волю слезам в молчаливом упреке человеку, который пожертвовал женой, детьми, состоянием в лихорадочной погоне за тенями. Да, о тенях; ибо что толкало его на это, как не упрямая гордость, честолюбие, мстительность, которые вначале часто ассоциируются с патриотизмом, а в конце склонны становиться его хозяевами? Джузеппе Мансана понял это, обдумывая свой собственный случай и случай сотен других, которые проходили перед его мысленным взором.

Гремела музыка, гремели пушки, воздух был наполнен цветами и дрожал от “Эввивас” в честь памяти его покойного отца.

И все же, подумал сын, какой пустой, бесплодной была, в конце концов, его жизнь. Заговор и тюрьма, тюрьма и заговор; мать, жена, дети брошены в нужде, фамильные поместья проданы, и ничего не получено, кроме чередования беспокойного сердца от страдания к мести, от мести к снова страданию! "И это, - размышлял он, - было моим наследием от него: страдания, ненависть, а вместе с ними и вся эта пустая, нереализованная жизнь".

Вокруг него собрались старые товарищи старшего Мансаны; они пожали ему руку, они поздравили его с почестями, оказанными его отцу; они осыпали похвалами его самого как человека, достойного унаследовать столь славную традицию.

И все же его мысли продолжались. Да, моя жизнь была такой же пустой, как и его. Яростная радость мести, пока длилась война; когда она закончилась, неугомонная погоня за приключениями, тщеславное честолюбие, гордое чувство непобедимого успеха завладели моей жизнью — жестокой, эгоцентричной, пустой, все это. И он поклялся, что отныне его товарищам будет о чем поговорить, кроме последнего дикого подвига Джузеппе Мансаны; и что он будет помнить о более благородных амбициях, чем надменное удовлетворение, которое он получал от сознания того, что, какими бы ни были его собственные достижения, он никогда не говорил ни о них, ни о себе.

По мере приближения к родному городу его отца демонстрации становились все более оживленными, и все большие толпы выходили поглазеть на Джузеппе Мансану, сына погибшего героя, уже хорошо известного своей репутацией. Но самому этому сыну, когда он проходил по знакомым местам своих мальчишеских дней, казалось, что он видит фигуру своей бабушки, сидящей на обочине дороги и бросающей камни в проходящую мимо процессию. Он почти мог представить себе, как старая женщина в бессильном гневе обрушивается на то пагубное влияние, которое растоптало ее жизнь, а вместе с ней и все, что она собрала вокруг себя, чтобы сделать эту жизнь счастливой.

И вот, когда встревоженные, полные печали глаза его матери остановились на нем, он воспринял ее взгляд почти как оскорбление. Она ничего не могла знать о мыслях, которые проносились в его голове, и не могла понять, как его собственная жизнь сложилась перед ним как мрачное продолжение жизни его отца. Но почему она должна смотреть на него такими встревоженными глазами в тот самый момент, когда он решил избавиться от всех соблазнов честолюбия? Немой призыв не пробудил ответной мягкости в его груди, и он встретил его взглядом холодного и упрямого отрицания.

ГЛАВА VI

Два дня спустя он стоял на возвышенности у стены, окружающей территорию старого собора в Анконе; его внимание не было приковано ни к потрепанным красным мраморным львам, поддерживающим колонны крыльца, ни к красотам залива, раскинувшегося под ним. Его глаза без разбора блуждали по парусникам, груженым лодкам и баржам, по оживленной жизни арсенала и набережных, но мысли его были в большой церкви, которую он только что покинул; ибо там он увидел ее. Торжественная церемония привела Терезу в собор. Он заметил ее, когда она стояла на коленях в молитве; она тоже заметила его и, более того, явно обрадовалась его появлению и приветствовала его тем неописуемо многозначительным взглядом, который очаровал его в тот вечер на Корсо. Он не мог продолжать смотреть на нее, не сделавшись назойливым или не привлекая внимания; и, чувствуя невыносимость пропитанной благовониями мрачной атмосферы собора, он вышел на вольный, свежий воздух, где его мысли могли блуждать в безмятежной гармонии с красотой окружающего. Он слышал шум людей, выходящих из церкви у себя за спиной, и наблюдал, как они, в своих экипажах или пешком, спускаются по крутой дороге у его ног. Он не оборачивался, но упорно ждал, пока тоже не увидит ее, прямо под собой. Внезапно он услышал шаги, двойные шаги совсем рядом с собой; его сердце учащенно забилось, перед глазами заволокло туманом; он ни за что на свете не осмелился бы обернуться в этот момент. Шаги прекратились; кто-то стоял совсем рядом с ним, прислонившись к старой стене. Он инстинктивно понял, кто это, и, если только не хотел показаться невежливым, теперь уже не мог удержаться от того, чтобы обернуться. Она тем временем стояла и смотрела на залив, корабли, море, быстро, однако, заметив, что он повернулся к ней. Ее щеки вспыхнули, и румянец стал еще гуще, когда она сказала, улыбаясь: “Простите, что пользуюсь этой возможностью, но я случайно увидела вас и хотела выразить вам свою благодарность”.

Она резко замолчала; он видел, что она хотела еще что-то сказать, но слова не шли, и он ждал, как ему показалось, целую вечность, прежде чем она продолжила:

“Молчание иногда является высшей формой великодушия — я благодарю вас”.

Она поклонилась, и он воспользовался случаем, чтобы еще раз украдкой взглянуть на нее. Каким очаровательным было ее учтивое движение! Какой чарующей была ее улыбка, когда она повернулась, чтобы уйти, сопровождаемая своим спутником! Какая грация в неподражаемой походке и в изящной фигуре, облаченной в малиновое бархатное платье, по которому игриво развевалась длинная вуаль.

Она направилась к своему экипажу, который ждал ее на некотором расстоянии от извилистой дороги и теперь выехал ей навстречу, повернув, когда экипаж приблизился к верхней стене. Но прежде чем он достиг ее, она услышала быстрые шаги, почти переходящие на бег, преследующие ее. Она оглянулась и подождала, хорошо зная, чьи это шаги. Ее позабавило его импульсивное рвение, и она улыбнулась, отчасти, возможно, с целью успокоить его.

“ Я не сразу понял, что вы имеете в виду, ” сказал он, отдавая ей честь, и румянец на его загорелых щеках стал еще гуще. “Я хотел бы, чтобы вы знали, что меня заставило молчать не уважение к вам, а уважение к моему собственному самоуважению. Я не желаю, чтобы мне оказывали честь, которой я не заслуживаю. Я прошу вас простить мою вопиющую грубость”.

Его низкий голос дрогнул; он склонил голову. Мансана не был оратором, но неподдельная серьезность его слов и манер, а также волнение, проявившееся в дрожащей руке, когда он поднес ее к шапке в прощальном приветствии, произвели на принцессу впечатление настоящего красноречия. Так случилось, что принцесса Лини, очарованная откровенностью Мансаны, загорелась сильным желанием вознаградить его — желанием, усиленным мыслями о великом открытии, которое она только что сделала относительно себя. И вот так же случилось, что принцесса Тереза оставила свою карету ждать и прошла мимо нее с капитаном Мансаной по одну сторону от нее и компаньонкой, как обычно, по другую. Но это было еще не все, потому что принцесса — по-прежнему рядом с Мансаной — снова пошла назад; и больше часа они вместе прогуливались взад и вперед, а прямо над ними возвышалась старая стена, а у их ног открывался великолепный пейзаж. Наконец, однако, она оказалась в своем экипаже; она уехала и на повороте, где крутая и извилистая дорога переходила в ровное шоссе, она еще раз подняла глаза, чтобы поклониться и улыбнуться в ответ на его продолжительный прощальный салют. И все же, хотя с тех пор прошло больше часа, Мансана все еще ходила взад и вперед в одиночестве. Смелые изгибы и очертания залива, зеленые склоны гор, бескрайняя ширь темно-синего моря, далекие паруса, вьющиеся клубы дыма на горизонте.... Ах, неописуемые красоты этого Анконского залива.

Во время их непредвиденной встречи в тот памятный вечер она обнаружила в нем черты характера и качества, не отличающиеся от ее собственных. Она показала ему, что в ее прежней истории было много общего с его собственной, а также призналась в глупом упрямстве и неугомонных амбициях, свойственных ее натуре. Он услышал все это из ее собственных уст с радостью, которую едва мог скрыть. В его существе, казалось, господствовал парящий образ идеальной красоты, затененный, правда, недостатками, подобными его собственным, но обогащенный ореолом изящества и красоты, который обладал силой привлечь даже его в свои лучи. Ах, Анконский залив! Как это было прекрасно - с его изогнутыми берегами, с волнами, окрашивавшимися в глубокий иссиня-черный цвет при каждом дуновении ветерка, и, поверх всего, с мягким отливом, который превращал море в туманную, светящуюся дымку!

ГЛАВА VII

После этой встречи Мансана вполне мог бы отправиться навестить принцессу в ее дворце, но он все еще колебался, возможно, в тайной надежде, что она сделает еще одно движение навстречу ему. Своего рода самонадеянное тщеславие, которое он так долго лелеял втайне, может быть доведено до абсурдных крайностей и склонно быть одновременно слишком замкнутым и слишком требовательным. Его застенчивая сдержанность запрещала ему навестить ее, несмотря на ее недвусмысленное приглашение, и все же он был достаточно дерзок, чтобы лелеять надежду, что она будет искать его в том месте, где он уже встречался с ней. Каждый день он ходил в собор к мессе в тщетной надежде увидеть ее снова. Когда, наконец, он случайно встретил ее, когда она прогуливалась по набережной у залива, он понял, что она озадачена или оскорблена — он не мог сказать, чем именно, — его пренебрежением. Слишком поздно он понял, что в своем чувствительном тщеславии пренебрег общепринятыми правилами обычной вежливости, и поспешил в Палас Лини, прислав свою визитную карточку.

Настоящим музеем исторических воспоминаний является один из этих старинных итальянских дворцов с фундаментной стеной, заложенной во времена старой Римской империи, внутренним зданием, относящимся, возможно, к средневековью или переходному периоду, и внешним двором с фасадами и портиками эпохи Возрождения или шестнадцатого века. Не менее напоминающими о многих ушедших эпохах являются орнаменты и декоративные детали; а в комнатах скульптуры, награбленные на греческих островах или привезенные крестоносцами из самого Константинополя, странно контрастируют с картинами, безделушками и мебелью всех возможных стилей, от византийской эпохи до наших дней. Величественный старинный особняк такого рода, какие в лучшем виде можно найти в некоторых итальянских морских портах, кажется, суммирует более широкую историю человеческой цивилизации, а также частные летописи великой семьи. Все это было хорошо рассчитано, чтобы произвести глубокое впечатление на посетителя, особенно если этот посетитель был человеком из народа, одаренным острой наблюдательностью; и это придавало женщине, царствовавшей в благородных залах, свидетельствовавших о древней славе ее расы, своего рода изысканность, которая придавала даже ее дружелюбию оттенок королевской снисходительности и добавляла нотку величия ее учтивости. У нее не было особой необходимости держать на расстоянии, каким-либо искусственным образом сдерживая, мужчину, который приближался к ней с сознательным чувством смущения, усиленного великолепием ее окружения. Уверенность, основанная на нескольких предыдущих встречах, исчезла. С мыслью о своей неоправданной невежливости, лежащей тяжким грузом на его совести, он вошел в ее присутствие, подавленный, помимо его воли, роскошными лестницами, высокими апартаментами, многоэтажными стенами, ощущением соприкосновения с давним историческим прошлым. Если в порыве необдуманного воображения он приблизил ее к себе слишком близко, то теперь, когда то же самое воображение было взбудоражено и сбито с толку, ему казалось, что она еще дальше от него, чем, возможно, было на самом деле.

Неудивительно, что он не получил особого удовлетворения от этого первого визита к своей принцессе. По ее приглашению он пришел снова, но чувство неудачи, охватившее его в прошлый раз, все еще омрачало его настроение, и второй визит был таким же скованным и неловким, как и предыдущий. Когда он пришел в следующий раз, то со своим уязвленным тщеславием в руках выступил против этого унизительного замешательства. Она заметила это, и он заметил, что это втайне позабавило ее. Она улыбнулась, и вся его застенчивая гордость испуганно отступила. И все же он чувствовал себя бессильным. Здесь, в ее присутствии, он не мог дать волю своим чувствам, он едва мог подобрать слова, чтобы сказать. Он молча страдал, собрался уходить и пришел снова, но только для того, чтобы обнаружить, что она играла на его страданиях. Если на мгновение она позволила ему овладеть собой, тем сильнее был восторг, который она теперь испытывала от этой победы над своим завоевателем. Она обращалась с ним так, как научилась обращаться с другими, и держалась с ним с очаровательным, неприступным превосходством.

Никогда еще лев в неволе не рвал свои железные прутья так, как Джузеппе Мансана, чувствуя себя пойманным в эту шелковистую сеть официальной вежливости и игривой церемонии. И все же он не мог держаться от нее подальше. Его силы истощились от напряжения безумных ночей и дней, проведенных в неистовой борьбе, которая не привела ни к какому результату.

Поистине тяжелым было унижение, выпавшее на его долю. Ему было невыносимо слышать, как она говорит о другом мужчине; он не осмеливался произнести ее имя, чтобы не выдать своего горя и не выставить себя на посмешище. Для него было мучением наблюдать, как она разговаривает с кем-то еще, хотя он едва мог вынести ее общество, опасаясь, что она нанесет ему какое-нибудь оскорбление. Не один, а сотни раз им овладевал жажда убийства. Он мог бы убить свою любовницу вместе с соперником, которого на данный момент она решила почтить своим предпочтением, но вместо этого был вынужден развернуться на каблуках и уйти в молчаливой ярости. Чем бы все это закончилось? В его сознании сформировалась мысль, что это должно привести к безумию или смерти, а возможно, и к тому, и к другому. И все же, несмотря на то, что он чувствовал это, он был бессилен противостоять своему увлечению; и часами кряду он лежал ничком и неподвижно, тщетно размышляя о той беспомощности, которая выводила его из себя. Почему бы ему не погибнуть в каком-нибудь деле жестокой мести, достойном его прошлого? Подобные мысли сменяли друг друга в его душе, подобно грозовым тучам над вершиной горы, пока он лежал там, скованный тяжелым роком, который наложила на него властная Природа.

В таком настроении он получил официальное приглашение от принцессы. Один из самых знаменитых музыкантов Европы, возвращавшийся из путешествия по Югу в поисках здоровья, той осенью проезжал через Анкону; он воспользовался возможностью засвидетельствовать свое почтение принцессе Лини, с которой познакомился в Вене. В его честь она пригласила весь модный мир города в свой салон. Это было первое развлечение, которое она устроила во дворце, и оно было в масштабах, достойных ее богатства и ранга. Всеобщее оживление, царившее вокруг, заразило даже самого больного маэстро и побудило его сесть за рояль. Когда он взял вступительные ноты, его слушатели почувствовали, что их влечет друг к другу магнетическая связь сочувственного интереса, как это бывает у людей, которые знают, что им предстоит вместе насладиться редким художественным лакомством.

Движимая общим порывом, Тереза подняла красноречивые глаза в поисках ответного взгляда. Они обошли круг ее гостей и остановились на Мансане, который, погруженный в свои мысли, бессознательно оказался впереди публики и стоял вплотную к пианино. Мастер играл пьесу под названием “Тоска”, мелодию, которая казалась криком души, ищущей утешения из глубочайших бездн скорби. Он играл с чувством человека, который сам знал, что значит быть на грани отчаяния. Никогда Тереза не видела человеческого лица с таким выражением, какое было тогда на лице Мансаны. Его обычное суровое самообладание было преувеличено до почти отталкивающей резкости; но она видела, как слеза за слезой быстро текут по его щекам. Вся энергия его непреклонной воли, казалось, была сосредоточена в попытке сохранить самообладание, и все же казалось, что, несмотря на его отчаянные усилия, слезы все равно хлынут. Это была такая картина внутренней борьбы, связанная с острейшими душевными муками, какой она никогда раньше не видела. Она пристально смотрела на него, пока ее собственная голова не закружилась в лабиринте смутных ощущений, самым определенным из которых был страх, что Мансана вот-вот упадет в обморок. Она поспешно поднялась со своего места, но, к счастью, громкие аплодисменты привели ее в чувство и отвлекли от нее всеобщее внимание. У нее было время взять себя в руки и вернуться на свое место на несколько мгновений, пока она не почувствовала себя достаточно собранной, чтобы беззаботно поднять глаза и снова свободно вздохнуть.

Затем она заметила, что, хотя музыка все еще звучала, Мансана тихо подошел к двери и вышел из салона; вероятно, взрыв аплодисментов привел его, как и ее саму, в сознание и позволил ему понять, что он больше не хозяин своим чувствам. Тревога терзала ее сильнее, чем раньше. Не обращая внимания на изумленные взгляды, брошенные на нее, она протиснулась сквозь прислушивающуюся толпу и направилась к ближайшей двери. Она спешила дальше, словно хотела предотвратить какое-то неминуемое бедствие, преисполненная смутного чувства самобичевания и ответственности. Она наткнулась на него, когда он стоял в прихожей; он надел кепии как раз собирался накинуть на плечи плащ. Они были одни, поскольку все слуги взяли на себя смелость присоединиться к собравшимся в музыкальной комнате. Она быстрым шагом направилась к нему.

- Капитан Мансана! - позвал я.

При звуке своего имени он обернулся. Глаза Терезы горели от возбуждения; он заметил восхитительную самозабвенность, с которой она обеими руками откинула со лба массу распущенных волос — жест, привычный для нее в моменты внезапного принятия решения, и тот, который бессознательно подчеркивал всю редкую красоту ее фигуры.

“Вчера, - продолжала она, - сюда прибыла новая пара венгерских лошадей, о которых я вам недавно говорила. Завтра я хотела бы провести их испытания. Я хочу, чтобы вы были настолько любезны, что приехали и отвезли их для меня. Вы приедете, не так ли?

Его лицо побледнело под темно-бронзовой кожей; она слышала, как учащенно он дышит. Но он не взглянул на нее и ничего не сказал; только низким поклоном выразил свое согласие на ее приглашение. Затем он положил руку на массивный засов из старинного кованого железа, запиравший дверь, и с лязгом отодвинул его.

“ В четыре часа, ” поспешно добавила она. Он снова поклонился, не поднимая глаз; но, проходя через открытую дверь, выпрямился, повернулся к ней со шляпой в руке и бросил на нее прощальный взгляд. Он увидел обеспокоенный вопросительный взгляд, который не был неестественно вызван странным значением выражения его лица. Ибо на его лице отразилась внезапная вспышка вдохновения, пронзившая мрачные размышления его души. Теперь он знал, чем все это закончится.

ГЛАВА VIII

К четырем часам следующего дня Мансану провели через прихожую, зеркальную комнату и концертный зал в одну из готических комнат во внутренних помещениях дворца, где на столах были разбросаны фотографии последнего путешествия принцессы. Ему сообщили, что принцесса будет готова немедленно.

Она появилась в чем-то вроде венгерского или польского костюма, потому что ноябрьская погода в тот день была необычно холодной. На ней было плотно облегающее бархатное платье с туникой, отороченной соболем, длиной до колен; ее волосы были небрежно уложены под большой шляпой, также отороченной соболем, в тон платью.

Она протянула ему руку в белой перчатке, наполовину скрытую кружевами и собольей отделкой платья, с твердой, доверчивой уверенностью, о которой, казалось, свидетельствовали ее глаза, ее лицо и каждый изгиб ее прекрасной фигуры. “Это должно было случиться!” Во всяком случае, ему показалось, что она стремилась показать большую уверенность, чем чувствовала на самом деле, и это впечатление подтвердилось, когда сразу после этого она мягко предположила, что, возможно, в конце концов, поездку лучше отложить; лошади, возможно, все еще нервничают после путешествия по железной дороге.

Мансана, однако, спокойно отбросила свои страхи с холодной любезностью. Она внимательно вгляделась в его лицо, всегда на редкость непроницаемое, но, кроме выражения напряженного страдания, которое оно несло, оно ничего не выражало; его манеры были уважительными, но более безапелляционными, чем в последнее время. Компаньонка появилась как раз в тот момент, когда объявили о подаче кареты и лошадей. Он предложил принцессе руку; она приняла ее, и когда они спускались по лестнице, снова посмотрела ему в лицо, и ей показалось, что она увидела торжествующий блеск в его глазах. Немного нервничая, она улучила момент, когда норовистых лошадей успокаивали, прежде чем они сели в карету, и снова сказала:

“ После путешествия, конечно, еще слишком рано, чтобы вести их. Не лучше ли отложить экспедицию?

Ее голос умолял его, и, умоляюще положив руку ему на плечо, она доверчиво заглянула ему в глаза. Под ее взглядом его лицо зловеще изменилось, и в глазах появилось мрачное выражение.

“Я мог бы ожидать, что ты побоишься сесть за руль со мной во второй раз!”

Она почувствовала насмешку. С пылающими щеками она вскочила в карету; спутница последовала за ней, бледная как смерть, но жесткая и несгибаемая, как железный прут, в то время как Мансана одним прыжком вскочила на козлы. Там не было места для грума, поскольку экипаж представлял собой всего лишь легкую двуколку.

С того момента, как лошади получили сигнал трогаться в путь, опасность предприятия стала очевидной. Оба животного немедленно встали на дыбы, натянув поводья в противоположных направлениях, и, конечно, прошло больше минуты, прежде чем Мансана смогла провести их через ворота.

“Да свершится воля Божья!” - пробормотала спутница в смертельном страхе, не сводя глаз с двух лошадей, которые встали на дыбы, попятились, снова встали на дыбы, затем, получив удар кнутом, взбрыкнули, яростно метнулись из стороны в сторону, получили еще один удар от Мансаны, взбрыкнули и, наконец, после еще одного резкого укола плети, двинулись вперед. Грубое обращение с хлыстом, конечно, не подходило в данном случае.

Когда они вышли на людную улицу, лошади, которым все вокруг казалось странным и чуждым, задрожали и беспокойно затопали ногами; новизна окружающей обстановки, множество разнообразных звуков, совершенно новых для них; разная расцветка костюмов и, прежде всего, яркий южный свет, придававший всему непривычный блеск, — все это в совокупности привело в ужас бедных животных. Мастерство и сила Мансаны, однако, держали их в руках до того момента, как они миновали памятник Кавуру; но с этого момента мало-помалу его хватка на них ослабла.

Он обернулся’ чтобы увидеть выражение лица принцессы. Теперь была его очередь радоваться, а ее - страдать.

Что могло вдохновить ее на неудачную идею организовать эту поездку? Она пожалела об этом почти сразу же, как только предложила, и с того самого момента, накануне, когда она уловила вспышку триумфа в его глазах, она была уверена, что он намеревался использовать эту экспедицию как возможность наказать ее; и она также чувствовала, что он вряд ли обойдется с ней более милосердно, чем раньше. Почему же тогда она вообще там сидела? Наблюдая за каждым его движением и за каждым движением лошадей, она снова и снова задавала себе этот вопрос; не то чтобы она ожидала найти ответ, но потому, что ее мысли упорно механически вращались вокруг этой идеи.

По—прежнему пружинистой рысью — самой быстрой рысью, какая только возможна, - они продолжали путь; замедлять темп не разрешалось. Вскоре Мансана снова огляделась. Его глаза светились ликованием. Это было всего лишь предисловием к тому, что сейчас должно было последовать. Взмахнув хлыстом высоко над головой, с обдуманной и хорошо рассчитанной целью, он внезапно опустил его, обрушив на спины двух лошадей, которые, как только услышали свист в воздухе над собой, инстинктивно сильно рванулись вперед и перешли в галоп. От двоих, сидевших сзади, не было слышно ни звука. Мансана повторил представление, и на этот раз оно произвело на лошадей сводящий с ума эффект. В этом месте дорога начала спускаться к крутому холму; и именно в этом самом месте Мансана в третий раз поднял хлыст, взмахнул им, как лассо, над головой и опустил на спины животных. Такой поступок, в такой момент, показал Терезе, как вспышка инстинкта, что целью Мансаны было — не наказание ее, а смерть вместе с ней!

Если внутри нас и есть способность свидетельствовать о божественном происхождении наших душ, то это способность нашего разума охватывать за долю секунды огромные промежутки времени и череду событий. За короткий промежуток времени между взмахом кнута над ней и опусканием его на спины лошадей она не только сделала свое великое открытие, но и благодаря тому странному новому свету, который это пролило на прошлые события, заново пережила весь ход их знакомства. В откровении этого момента она поняла природу гордой и сдержанной любви этого человека — любви, которая могла бы с радостью встретить смерть, при условии, что она была разделена с женщиной, которую он обожал! Более того, в течение той же короткой секунды времени она приняла решение и немедленно привела его в действие, потому что, когда хлыст Мансаны опустился, голос позади него позвал: “Мансана!” Не тоном страха или гнева, а, так сказать, с диким криком радости. Он оглянулся. Она стояла, не обращая внимания на ураганную скорость, с которой они мчались, с сияющим лицом и протянутыми руками. Быстрее, чем можно выразить словами, он снова повернулся лицом к лошадям, отбросил кнут, трижды намотал поводья на руки и, собрав в кулак всю свою силу, крепко уперся ногами в подножку. Теперь он хотел жить — а не умереть — с ней!

Затем началось перетягивание каната, поскольку Мансана решила, что это свадебное шествие Смерти должно быть преобразовано в шествие радостной Жизни.

Они мчались вперед сквозь ослепляющие облака пыли — вперед - к гребню крутого холма. Мансане едва удавалось поднимать головы покрытых пеной лошадей, так что их длинные гривы развевались за спиной, как черные крылья, но и только. Он яростно вцепился обеими руками в правый повод, пытаясь направить их стремительный бег к середине дороги, предпочитая следовать этим курсом, даже рискуя столкнуться; что, однако, неизбежно привело бы к драматическому прекращению жизни всей группы. В этой попытке он добился успеха, но по-прежнему ничего не мог сделать, чтобы сдержать бешеный темп. Он посмотрел вверх, и ему показалось, что вдалеке он видит движущиеся предметы — все больше и больше — приближающиеся к ним. Они приближались — казалось, вся дорога была запружена ими. Расстояние между ними быстро сокращалось, и Мансана понял, что то, к чему они приближались, было одним из тех бесконечных стад скота, которые, как обычно осенью, направлялись к морю. Он вскочил со своего места и бросил поводья перед собой. Резкий крик сзади прозвенел в воздухе, за ним последовал еще более пронзительный вопль, когда Мансана совершил могучий прыжок, садясь на спину упавшей лошади, в то время как он крепко схватил уздечку другой. Лошадь, на которой он ехал, дико подпрыгнула в воздух, а другая, таким образом сильно потеряв равновесие, упала, затем ее некоторое время тащили на внешней оглобле, пока она не сломалась под сильным натягом, когда, наконец, ремень ярма, соединявший их вместе, тоже порвался. Хватка Мансаны за уздечку другой лошади помогла ему спастись, а также, вместе с мертвым весом упавшего животного, остановить весь кортеж. Но распростертое животное, чувствуя, что повозка приближается к нему, попыталось освободиться; его товарищ встал на дыбы, ближняя стрела сломалась, осколок вонзился Мансане в бок; но, оказавшись перед вставшим на дыбы животным или, скорее, под ним, Мансана яростно схватил его за трепещущие ноздри и в одно мгновение привел его в состояние подобия ягненка, дрожащего от покорности. Борьба закончилась, и теперь он мог прийти на помощь другому беспомощному существу, которое тем временем предпринимало отчаянные и опасные попытки освободиться.

И теперь — покрытый пылью, с кровоточащей раной, в разорванной одежде, с непокрытой головой — Мансана наконец осмелился оглядеться. Он увидел Терезу, стоявшую в экипаже у открытой дверцы. Возможно, она намеревалась выброситься из экипажа и упала навзничь от сильной тряски, а затем восстановила равновесие; возможно, с ней случилось что-то в этом роде, она сама не знала, что именно. Но одно она быстро поняла: она увидела, что он стоит рядом с ней в целости и сохранности, а обе дрожащие лошади безропотно подчиняются его крепкой хватке. Она выскочила из экипажа навстречу ему; он раскрыл объятия и прижал ее к своей груди. Тесно прижавшись друг к другу в одном долгом объятии, стояли две высокие фигуры влюбленных — сердце к сердцу, губы к губам. Когда он прижал ее к себе, их глаза и губы, а также руки, казалось, были прикованы друг к другу. Наконец ее глаза опустились под его пристальным взглядом. Произнесенное шепотом “Тереза” было первым произнесенным словом, которое на мгновение разомкнуло их губы.

Никогда женщина с большей радостью не принимала положение обожаемой правительницы, чем Тереза, когда Мансана наконец освободил ее; никогда беглянка не просила прощения за то, что боролась за свободу с глазами, столь сияющими от счастья. И, конечно же, никогда прежде принцесса не приступала с таким пылким, нежным рвением к обязанностям служанки, как Тереза, когда обнаружила рану Мансаны и увидела его покрытое пылью и рваными ранами тело. Своими собственными нежными белыми руками, своим тонким кружевным носовым платком и булавками, которые она носила, она принялась штопать, перевязывать и своими глазами залечивала раны, от которых ее присутствие лишало его сознания. Промежутки между ее маленькими услугами были заполнены, как это хорошо умеют любовники, радостью, попеременно молчаливой и многословной. В конце концов они настолько полностью забыли о существовании кареты, лошадей и спутницы, что отправились пешком, как будто в мире не осталось ничего другого, кроме как немедленно исчезнуть вместе, радуясь своему вновь обретенному счастью. От этого сна их разбудил тревожный крик спутника и близкое приближение медленно движущихся стад крупного рогатого скота.

ГЛАВА IX

Весь этот день и еще несколько дней подряд влюбленные жили во власти своей опьяняющей мечты о радости. Это увлекло модный мир Анконы в его русло; поскольку помолвка должна была быть отмечена серией развлечений и загородных экскурсий. Во всем эпизоде присутствовал завораживающий элемент странности и романтики. С одной стороны, это была репутация Мансаны, с другой - богатство, положение в обществе и личная привлекательность Терезы. То, что эта непобедимая красавица была отдана в жены молодому воину-победителю, и это при обстоятельствах, которые народная молва преувеличила до невероятных пределов, казалось, придало принцессе новый интерес к ее новорожденному счастью и окутало ее волшебным очарованием.

Увиденные вместе, влюбленные представляли собой пикантный контраст. Оба были высокими, оба хорошо ходили и держались с легкостью и достоинством; но у нее было вытянутое овальное лицо, у него короткое; у нее были большие и блестящие глаза, у него маленькие и глубоко посаженные. В лице Терезы тонкий прямой нос, чувственный рот, благородно очерченный подбородок, изящно изогнутые щеки, обрамленные волосами цвета ночи, вызывали всеобщее восхищение; но Мансана с его низкими бровями, тонкими, плотно сжатыми губами, упрямой квадратной челюстью и коротко подстриженными жесткими волосами вряд ли считался красивым мужчиной. Поразительным также был контраст между ее нескрываемым счастьем и ослепительной веселостью и его немногословной сдержанностью. И все же ни она, ни его друзья не пожелали бы ему измениться даже в те дни, потому что эта сдержанность была характерна для него. Вопросы, за которые он поставил бы на карту свою жизнь, превращались им в обычные повседневные вещи, когда он позволял себе говорить о них.

Но, как правило, он вообще почти не разговаривал, и поэтому ни Тереза, ни их светские знакомые не заметили, что в это время — в самый разгар его счастья — с ним произошла большая перемена.

Существует своего рода безграничное подчинение, ревнивое желание служить любящему, которое может превратить свой объект в раба или своего рода бесправное движимое имущество, поскольку оно оставляет его без минутной свободы или фрагмента независимости. Ему достаточно высказать случайное пожелание, и мгновенно возникает дюжина новых планов по обеспечению того, чего он, как предполагается, желает, и его захлестывает настоящая буря нежных дискуссий. Кроме того, существует тот вид доверительной близости, который проникает в самые охраняемые и потаенные уголки души, который угадывает скрытые мотивы и выносит на свет самые сокровенные мысли; и это может быть достаточно неловко для человека, привыкшего жить своей собственной жизнью, замкнутого в своих собственных идеях.

Так было теперь и с Мансаной. В течение нескольких дней он начал испытывать чувство пресыщения; сильное истощение навалилось на него в ответ на чередующиеся приступы отчаяния и счастья, через которые он недавно прошел, и усилило его нервную раздражительность. Бывали моменты, когда он шарахался не только от общества в целом, но и от самой Терезы. Он мучился сильнейшим самобичеванием за то, что казалось ему черной неблагодарностью, и со своей обычной откровенностью в конце концов признался принцессе во всей правде. Он дал ей понять, что ему пришлось пережить до их помолвки и как он едва не поддался своим душевным мукам, и указал, что этот избыток светского веселья и развлечений был полной противоположностью тому, в чем он нуждался. Его выносливость была доведена до предела; он больше не мог этого выносить.

Терезу задели за живое его слова. В порыве самообвинений она предложила выход: отдохни для него, путешествуй для себя. Она отправится в Рим и в Венгрию, чтобы подготовиться к свадьбе, в то время как он, возможно, отправится в небольшую горную крепость на юге, где сможет обменяться на пару месяцев с офицером, который будет рад возможности остаться в Анконе. Со своей обычной безудержной энергией она в спешке завершила все приготовления, и через два дня они оба покинули город. Они расстались с чувством, которое с ее стороны было трогательным, да и с его стороны тоже было по-настоящему искренним, ибо ее страстная преданность глубоко тронула его чувства.

И все же, как только он оказался предоставлен самому себе, сначала в путешествии, а затем в своем новом гарнизоне, он снова впал в состояние апатии. Почти единственным впечатлением от Терезы, которое осталось в его мозгу, было бурное возбуждение. Он даже не мог собраться с духом, чтобы вскрыть письма, которые приходили от нее; мысль об их возможной горячности потрясла его нервы. Раз в день она телеграфировала или писала ему, и задача отвечать на все эти послания так тяжело давила на его настроение, что выгоняла его из квартиры, где его ждало столько невыполненных обязательств. Как только его освобождали от воинских обязанностей, он спешил в леса и холмы, нависавшие над маленьким городком, который был расположен среди исключительно диких и красивых пейзажей.

Размышляя о своем участии в этих загородных прогулках, он начал казаться иллюзорным и разочаровывающим. Правда, его обещанная невеста могла бы называть себя принцессой, но в Италии этот высокий титул не обладает тем очарованием, которое ему придают в других странах. Принцы и принцессы встречаются слишком часто, и положение многих из них немного сомнительно. Не слишком привлекало его и богатство, унаследованное Терезой от своего отца, поскольку ее мать получила свою долю в нем, покинув национальное дело в период унижения Италии. Несомненно, у Терезы была несомненная красота, но она была мимолетной, и дама уже проявляла признаки слишком быстро созревающей зрелости. Их романтическая помолвка не могла изгладить из его памяти воспоминания о долгом унижении, которое она вынудила его вынести, или о последующем проявлении чрезмерного возбуждения в ней, которое вызвало у него отвращение. В более спокойные моменты перед его мысленным взором вставала более приятная картина; но потом его гордость снова начинала тревожиться и нашептывала, что в этом неравном союзе он всегда должен быть подчиненным партнером или, возможно, что он снова станет предметом ее капризов, как это было раньше.

После долгих утренних прогулок по холмам он обычно присаживался отдохнуть на скамейку под старой оливой, недалеко от города, а потом возвращался к завтраку пешком. Однажды утром два человека — пожилой джентльмен и молодая леди — заняли свои места на скамейке, когда он поднялся, чтобы уйти. То же самое произошло на следующее утро в то же время. На следующий день он, не без желания, задержался еще немного — достаточно долго, чтобы понаблюдать за этой дамой и перекинуться парой слов с ее спутником. Итальянцы легко завязывают разговор и знакомство, и Мансана без труда выяснил, что пожилой джентльмен был чиновником на пенсии при предыдущем режиме, а молодая леди была его дочерью — девочкой лет пятнадцати, только что окончившей монастырскую школу. Она сидела рядом с отцом и произнесла всего несколько слов — ровно столько, чтобы подчеркнуть изысканную сладость своего голоса.

Впоследствии Мансана встречался с этой парой ежедневно, и эти встречи больше не были случайными; он подождал на склоне холма, пока не увидел, как они поднимаются из города, а затем направился к скамейке. Ему нравилось их спокойное дружелюбие. Пожилой джентльмен довольно охотно, хотя и с некоторой осторожностью, говорил о политике. Когда Мансана выслушивал его замечания, он говорил несколько слов дочери. Растущее сходство девочки с отцом было легко проследить. На старом лице появилась какая-то морщинистая полнота, свидетельствовавшая о том, что его обладатель когда-то был мужчиной холеного, округлого типа. Маленькая, пухленькая фигурка дочери обещала развиваться в этом направлении; но в настоящее время у нее были только мягкие и подающие надежды округлости контуров, которые выглядели очаровательно в простом утреннем платье, в котором Мансана видела ее одну. Глаза отца утратили свой цвет и огонь; глаза дочери были наполовину скрыты опущенными веками и легким наклоном головы. Личико маленькой девушки и вся ее личность странно притягивали его во время их спокойных встреч. Ее волосы каждый день были уложены со скрупулезной точностью по последнему слову моды — в знак бесхитростного восторга воспитанного в монастыре ребенка от того, что ему позволено участвовать в суете этого плотского мира. Маленькие ручки с ямочками, которые так изящно сидели на изящных запястьях, всегда были заняты какой-нибудь причудливой работой, за которой внимательно следили склоненная голова и опущенные глаза. Глаза поднимались, когда Мансана заговаривала с ней, но обычно с косым взглядом, который все же не совсем избегал встречи с ним; и в них робко проглядывала неразвитая детская душа, наполовину застенчивая, наполовину радостная, но всецело любопытствующая взглянуть на этот странный новый мир и его странное создание - человека. Чем больше пытаешься вглядеться в эти затуманенные, опущенные книзу глаза, тем больше они завораживают, поскольку все еще скрывают часть своей тайны. Что было в ее глазах — а в уголках часто мелькал плутоватый огонек — и, в частности, какие мысли о себе они скрывали, Мансана многое бы отдал, чтобы узнать. И именно с явной целью пробиться сквозь ее сдержанность он говорил о себе с большей свободой, чем это вообще было для него принято. Ему доставляло удовольствие видеть ямочки на ее щеках, когда он говорил, и прелестную дрожь, которая никогда не покидала крошечный ротик, красный и сладкий, как несорванная ягода. Ему понравилось еще больше, когда она заговорила с ним голосом, чей свежий, незапятнанный звон будоражил его чувства, как трель птиц ясным летним утром. Затем она с застенчивым любопытством принялась расспрашивать его о подробностях его предстоящей женитьбы. Ее мысли о помолвке и медовом месяце, не высказанные открыто, но достаточно очевидные по тону ее нетерпеливых расспросов, показались ему настолько очаровательными, что помолвка начала обретать в его глазах былую привлекательность. Благодаря ей, примерно через десять или двенадцать дней после отъезда Мансаны Тереза действительно получила от него письмо, за которым последовали другие. Он не был мастером пера, и его письма были такими же лаконичными, как и разговоры; но писал он с любовью, и в этом опять-таки была заслуга его нового друга. Если он теперь регулярно садился после завтрака писать Терезе, то только потому, что ранее утром ему понравилась одна из тех откровенных бесед с девушкой; и со свежей грацией юной фигурки, деловитыми ручками, увлеченными своей работой, и сочувственной игрой губ, глаз и ямочек на щеках в его мыслях, и тембрами изысканного голоса, все еще звучащего в его ушах, он снова начал ощущать радость жизни и почувствовал, как в нем снова шевельнулось старое томление.

Действительно, разительным был контраст между этим маленьким другом и его великолепной Терезой, со всей ее красотой и достижениями, и он почувствовал это, когда сел за письменный стол, чтобы побеседовать со своей невестой. Он больше не мог улыбаться ее порывистости; и все же, как великодушно она находила оправдания его молчанию. “Нет, я не восприняла это неправильно”, - писала она. “Естественно, тебе было трудно писать. Ты хотела отдыха — отдыха даже от меня. Тебе не следовало давать понять, что мои письма были тебе в тягость из-за их пылкости. Прости меня. В этом только вы виноваты, как и я один виноват в тех страданиях, которые вы перенесли. Я никогда не прощу себя, но всю свою жизнь буду стремиться загладить свою вину перед тобой”.

Ни у одной женщины из тысячи не было бы таких идей или она не написала бы так щедро. Он был вынужден признать это, и все же на него снова нахлынуло то постоянное чувство перенапряжения. Чтобы вернуть впечатление спокойствия и самообладания, он написал ей об Аманде Брандини, как звали его новую подругу. Он повторил некоторые замечания девушки о помолвке и браке. Записывая их, он почувствовал их очарование, а также то, что переписал их довольно умело, так что перечитал свое письмо про себя с определенной степенью удовлетворения.

За этими яркими утренними встречами, которые скрасили Мансане весь день, так и не последовало приглашения навестить своих друзей в их собственном доме. Он уважал их за эту достойную сдержанность; но сами встречи разжигали пламя его страстного желания снова увидеть Терезу, и поэтому однажды, к своему крайнему изумлению, принцесса получила телеграмму, в которой сообщалось, что он устал от своего изгнания без ее присутствия и что он будет с ней в Анконе через три дня.

В тот день, когда он отправил эту телеграмму, он случайно прогуливался по маленькой площади, где находилось кафе. Он вошел и попросил принести чего-нибудь, чтобы утолить жажду. Это заведение было для него новым; и пока он сидел, ожидая, когда его обслужат, его взгляд блуждал по маленькой площади, пока не остановился на фигуре Аманды Брандини на веранде дома прямо напротив. Значит, вот где она жила.

Но она была не одна. Рядом с ней, прислонившись к балюстраде, так близко, что почти касался губами ее губ, стоял подтянутый молодой лейтенант. Ранее в тот же день его представили Мансане, которому сообщили, что он расквартирован в соседнем гарнизоне и что обычно он известен под прозвищем “Аморино”. И теперь глаза этого молодого Аморина были прикованы к ней; их улыбающиеся губы шевелились, но то, что они говорили, было не слышно, и Мансане показалось, что они шепчутся доверительно: разговор шепотом, который продолжался непрерывно. Мансана почувствовал, как кровь застыла у него в сердце, когда острая боль пронзила его насквозь. Он встал и вышел из кафе, но затем вернулся, вспомнив, что не заплатил за свой нетронутый напиток. Когда он снова поднял глаза на балкон, то с удивлением увидел, что пара там была вовлечена в своего рода борьбу. “Аморино” явно и грубо домогался девушки, а она сдерживала его, залившись краской. Ее фигура дрожала от возбуждения состязания, лицо светилось от возбуждения. Наглые заигрывания молодого офицера, очевидно, вызвали бурю сопротивления. Кто позволил этому мародеру проникнуть в общество? Где отец Аманды?

ГЛАВА X

На следующее утро Мансана позаботился о том, чтобы прийти на место встречи раньше обычного; но двое его друзей тоже прибыли раньше обычного, как будто они, так же как и он, находили удовольствие в этих встречах и стремились извлечь из них максимум пользы, особенно теперь, когда таких возможностей было всего две.

Мансана заставил себя пройти со стариком неизбежные политические прелюдии; затем, внезапно повернувшись к Аманде, резко сменил тему разговора: “С кем вы спорили на балконе вчера вечером?”

Вместо ответа ее щеки вспыхнули ярким, очаровательным румянцем, когда, в свойственной ей манере, она украдкой взглянула в лицо Мансаны из-под опущенных век. Видя, как она краснеет, и не подозревая, как легко и быстро румянец появляется и исчезает у молодой девушки, собственные щеки Мансаны побледнели. Это напугало ее; и когда он увидел это, то снова неверно истолковал смысл ее страха.

Отец девочки, который тем временем наблюдал за происходящим с открытым от удивления ртом, нарушил тишину восклицанием: “Ах! конечно! теперь я понимаю! Это был Луиджи, мой племянник, Луиджи Борги! Он пробудет в городе пару дней, чтобы присутствовать на городском фестивале. Ha, ha! он веселый юноша, этот Луиджи!”

Мансана с нетерпением ждал, пока он снова останется один, затем поспешно отправился на поиски майора Сарди, друга, для общения с которым он специально выбрал этот гарнизон. Он узнает от него подробности прошлой карьеры Луиджи. Они не были благоприятными. После этого Мансана, не колеблясь, направилась прямо в отель, где остановился молодой человек.

Луиджи только что встал; он приветствовал Мансану с почтением, подобающим вышестоящему офицеру, и после того, как оба сели, Мансана резко начал: “Завтра я уезжаю из этого города, чтобы подготовиться к моей свадьбе, которая вскоре должна состояться. Я упоминаю об этом для того, чтобы вы не могли неправильно понять мотивы моего обращения к вам, которое я собираюсь сделать. За время моего короткого пребывания в этом городе я подружился с одной молодой и бесхитростной девушкой по имени Аманда Брандини.

“ Аманда! Да!

- Аманда - твоя двоюродная сестра?

- Так и есть.

“ Я хотел бы знать, это единственные отношения, в которых вы с ней состоите? Другими словами, скажите мне прямо, вы намерены жениться на ней?

- Ну, нет, но...

- Я задаю вам этот вопрос как джентльмен другому; вы вольны воздержаться от ответа по своему усмотрению.

“Я прекрасно понимаю; но я без колебаний повторяю, что в мои намерения не входит делать Аманду своей женой. Она... ну... она недостаточно богата для меня.

“ Очень хорошо! Тогда почему, могу я спросить, вы так часто бываете в ее доме? И почему ты намеренно вводишь ее в заблуждение относительно своих намерений и наполняешь ее разум идеями и чувствами, которые для тебя, мягко говоря, бессмысленны?

Следует ли мне понимать ваше последнее замечание как преднамеренное обвинение?

- Несомненно; общеизвестно, что вы безрассудный распутник!“

- Синьор! - воскликнул Луиджи, возмущенно вскакивая.

Высокий капитан тоже поднялся на ноги.

“Это я, ” спокойно сказал тот, “ я, Джузеппе Мансана, делаю это заявление. Я к вашим услугам”.

Но юный Луиджи Борги был в том возрасте, когда сильна любовь к жизни, и ему совсем не хотелось, чтобы его проткнул насквозь один из самых грозных дуэлянтов в армии; поэтому он молча уставился в землю.

“ Либо вы должны дать мне слово никогда больше не входить в ее дом и не предпринимать никаких попыток увидеться с ней, либо вам придется отвечать за последствия. Я намерен уладить этот вопрос до моего отъезда. Почему вы колеблетесь?

- Потому что, как офицер, я возражаю против того, чтобы меня принуждали...

“Принять добродетельное решение? Вы можете считать себя счастливчиком, что я делаю это возможным для вас. ” Мансана помолчала, затем добавила: “ Но, возможно, я поторопилась. Сначала я должен был дать вам возможность выполнить мою просьбу и заверить вас, что в этом случае вы могли бы впредь считать меня настоящим и преданным другом”.

“Я считаю для себя честью считать такого выдающегося офицера своим другом и в будущем с гордостью буду считаться с товариществом капитана Мансаны”.

“ Очень хорошо! вы даете мне слово?

- Да, я обещаю это.

- Я благодарен, ваша рука на нем.

“От всего сердца”.

“Прощай!”

“Прощай!”

Два часа спустя Мансана спускался по бульвару маленького городка. У одной из витрин магазина, занятые, по мнению Мансаны, судя по смеху, который он слышал, в высшей степени забавной беседой, стояли Луиджи и Аманда. Отец был внутри магазина, очевидно, рассчитываясь по счету. Ни один из них не заметил Мансану, пока он не подошел к ним вплотную, когда внезапный вид его белого, мертвенно-бледного лица так напугал Аманду, что она немедленно обратилась за помощью к своему отцу. Лейтенант, однако, еще больше испуганный неожиданным появлением, чем она сама, на мгновение застыл, так сказать, парализованный, затем, невольно отодвинувшись на шаг за пределы досягаемости Мансаны, нашел в себе мужество пробормотать: “Синьор, уверяю вас, я разговаривал с ней только по ее собственному приглашению, и мы— на самом деле, мы смеялись не над вами!”

В этот момент раздался резкий крик, и Аманда со своего безопасного места внезапно увидела, как Мансана без звука и даже предупреждающего движения сделала что-то вроде прыжка к хрупкой фигуре своей кузины.

Ей показалось, что это прыжок леопарда на свою жертву. Еще мгновение, и Луиджи мог бы стать покойником.

Но внимание прохожих и тех, кто находился в магазине, было приковано к крику Аманды, и теперь оно было приковано к ней самой, поскольку она стояла, крепко держась за руку отца. Они переводили взгляд с нее на ее спутников в тщетной надежде обнаружить причину ее тревоги, но, кроме того факта, что два офицера стояли и тихо разговаривали снаружи, ничего примечательного не было видно.

Из-за чего был такой ажиотаж? Любопытство вскоре собрало небольшую толпу зевак, которые столпились вокруг Аманды, засыпая ее вопросами о значении всего этого.

Никогда в жизни прежде она не была объектом такого количества любопытных взглядов и нетерпеливых расспросов, и она была не на шутку напугана, в то время как ее отец, сам потерявший дар речи от замешательства, был бессилен ответить за нее. В этот момент подошел Мансана и, пробравшись сквозь толпу зевак, со спокойной властностью предложил ей руку. К счастью, она позволила ему увести себя подальше от глазеющей толпы, и ее отец с радостью последовал за ними. Мансана подождал, пока они не окажутся вне пределов слышимости, затем, повернувшись к своим спутникам, заметил: “Я считаю своим долгом сообщить вам, что ваш родственник, лейтенант Борги, распутник, и я намерен позаботиться о том, чтобы он понес заслуженное наказание”.

Аманду поразило не только то, что Луиджи распутник — хотя ее представления о значении этого термина были несколько расплывчатыми, — но и то, что он подвергнется наказанию за какой-то проступок, о котором она ничего не знала.

На этот раз она позволила своим глазам открыться полностью, поскольку в тщетной надежде собрать информацию не сводила их с Мансаны.

Ее губы приоткрылись, как от удивления; неконтролируемое любопытство преодолело ее страхи. Он ясно видел это и, как бы ни был зол в последнее время, не смог удержаться от улыбки при виде ее простой невинности и странного очарования и красоты выражения ее лица. И вот, внезапно вернувшись к хорошему настроению, Мансана поддался чувству насмешки над стариком, который стоял, оглядываясь на весь мир, как перепуганный школьник, слушающий в сумерках истории о привидениях.

Стремясь показать, что он полностью осознает реальность ситуации, он выразил благодарность, кульминацией которой стало приглашение Мансане проводить их домой; и это приглашение Мансана принял. Аманда, все еще наполовину опасавшаяся, что вот—вот произойдет что—то ужасное, попыталась обезоружить его улыбающейся уверенностью, с которой она прижималась к нему.

У него появилось подозрение о ее мотивах, и это позабавило его, но это чувство исчезло, когда он прислушался к журчащей мелодии ее смеющегося голоса, когда он посмотрел на милый, розовый рот с ямочками и ясные, загадочные, игривые глаза, выглядывающие из-под полуопущенных век. Он отдался очарованию всей ее личности и радости от ощущения, что это невинное, свежее создание живет, дышит рядом с ним, и в этот единственный момент ему показалось, что она предана ему, как его собственная.

Их последняя встреча должна была состояться на следующее утро, но поскольку он собирался уехать только вечером того же дня, он предположил, что, весьма вероятно, ему удастся встретиться с ней еще раз днем. А потом он оставил ее как околдованный. Находясь под успокаивающим воздействием, которое производило ее присутствие, он в тот же день отправился на поиски Луиджи, нашел его в своих апартаментах и извинился. Он признал, что Луиджи не виноват ни в том, что случайно встретил свою кузину на улице, ни в том, что она заговорила с ним; а что касается его смеха...

“Но мы смеялись не над тобой”, - заявила перепуганная Аморин.

“ И даже если бы это было так, ты был бы почти оправдан. Теперь я вижу, насколько нелепым я выставил себя в своем волнении.

Он протянул руку Луиджи, который жадно пожал ее, и после нескольких бессвязных слов Мансана удалился в том же духе уверенного самодовольства, в каком пришел. Маленький лейтенант, который на протяжении всей этой беседы чувствовал себя так, словно находился в присутствии своего палача, теперь был охвачен ошеломляющим чувством радости по поводу его ухода. Он запрыгал по комнате и разразился громким хохотом. Мансана, который все еще был на лестнице, услышал смех и остановился послушать. Луиджи содрогнулся при мысли о собственной беспечности и в следующее мгновение услышал, как кто-то стучит в дверь. Он был слишком встревожен, чтобы сказать “Войдите”, но Мансана вошла, не дожидаясь этого.

“ Это я слышал твой смех? - Спросил он.

- Клянусь честью, нет, - ответил Аморин, отрицающим жестом.

Мансана быстро оглядел комнату и вышел.

Но как только он ушел, к Луиджи снова вернулось чувство восторга и облегчения. Он не мог совладать с собой, и поскольку он не осмеливался кричать или прыгать, и чувствовал, что должен с кем-то поделиться своей радостью, он отправился в военное кафе, где его маленькая история вызвала приятное развлечение среди его собратьев-офицеров. Под аккомпанемент вина они сыпали остротами в адрес несчастного капитана, который накануне своей женитьбы на принцессе мог устроить скандал, влюбившись в дочь маленького пенсионера. Свидетелем всего этого был майор Сарди, друг Мансаны.

Последняя встреча Мансаны на холме состоялась на следующее утро. Она началась задолго до обычного времени и закончилась только тогда, когда они подошли к двери Аманды. Согласно своему обещанию, он пришел снова во второй половине дня, чтобы попрощаться.

Аманда говорила с ним о его приближающейся свадьбе тоном наполовину игривым, наполовину сентиментальным, именно таким, как подсказывали ей ее чувства; ибо для хорошо воспитанной итальянской девушки замужество - это предвестие всего земного блаженства, вход в то счастливое состояние, в котором исчезают неуверенность, скованность и неприятности и начинаются безудержная свобода, новые платья, поездки и вечера в опере. И вот ее милая болтовня в некотором роде вновь пробудила в нем старое чувство тоски по Терезе; ее очарование и личная привлекательность еще больше помогли ему осознать свое собственное приближающееся счастье, и он поймал себя на том, что признается ей, как много она сама сделала для этого. У юной девушки слезы текут сами собой при словах похвалы, и наша маленькая девочка плакала, слушая лестные речи Мансаны. Она сочла необходимым в ответ сказать ему, какое доверие она тоже испытывала к нему; и хотя в глубине души она знала, что всегда в его присутствии испытывала легкое чувство страха, она не стала упоминать об этом. Затем, словно в подтверждение своих слов, которые были не столь правдивы, как ей бы хотелось, она бросила на него один из своих улыбающихся взглядов. Солнечный свет ее улыбки отразился от блестящих капелек слез на ее щеках и создал в сознании Мансаны радугу неописуемой красоты. Он взял ее маленькую круглую ручку в свои на прощание. Румянец залил ее щеки, когда он что—то пробормотал - он сам не знал, что, — а затем оставил ее. Он увидел ее хорошенькую фигурку, руки и голову прямо над собой на лестнице, а минуту спустя, когда поднял глаза, - на балконе. Он услышал с другой стороны площади мелодичное “прощай”, прислушался еще раз, затем свернул на боковую улицу. Он был так поглощен своим занятием, что не заметил приближения Сарди, который направлялся прямо к нему; более того, он осознал этот факт только после сильного хлопка по плечу.

“ Это правда, ” со смехом спросил Сарди, “ что ты влюблен вон в ту маленькую девочку? Честное слово, это почти так и кажется!”

Лицо Мансаны стало медно-красным, глаза сверкнули, дыхание участилось, когда он ответил:

“ О чем ты говоришь? Что тебе сказали—что...? Он перестал гадать, что же ему предстоит услышать; конечно, никто не мог — Луиджи никогда не смог бы... - Что ты сказала? - повторил он.

- Клянусь душой, вы, кажется, околдованы!

- Что вы сказали? - повторил Мансана, густо покраснев, нахмурив брови и не слишком нежно положив руку на плечо майора.

Теперь настала очередь Сарди обидеться. Горячность Мансаны настолько застала его врасплох, что у него не было времени обдумать, что он должен сказать, но в свою защиту и с желанием еще больше разозлить незаслуженно вспыльчивого своего друга он рассказал ему, что люди уже говорили о нем, и как офицеры в кафе развлекались за его счет.

Гневу Мансаны не было предела. Он поклялся, что, если Сарди немедленно не раскроет, кто первым начал эти слухи, он сам должен будет нести ответственность, и на мгновение показалось, что вызов между двумя друзьями неизбежен. Но Сарди, почти сразу взяв себя в руки, представил Мансане, какую неприятную сенсацию это вызвало бы, если бы он подрался на дуэли с ним или с кем-либо еще по такому поводу, как его отношения с Амандой Брандини, за день до отъезда праздновать свою свадьбу с принцессой Лини.

Несомненно, лучшим ответом, который он мог дать на подобную клевету, было бы начать немедленно и без промедления сделать принцессу своей невестой. Вслед за этим последовала новая вспышка гнева от Мансаны. Он сам позаботится о своих делах и защитит свою репутацию; Сарди должен назвать имена своих недоброжелателей! Майор не видел причин что-либо скрывать и назвал имена, одно за другим, просто тихо добавив, что если Мансана испытывает желание перебить всю эту мелюзгу, то он вполне может взяться за это дело!

Мансане не терпелось поскорее добраться до кафе, где сейчас должны были собраться все эти офицеры. Сарди, однако, убедил его в безрассудстве такого курса.

Затем Мансана заявил, что в любом случае разыщет Луиджи. Но Сарди взял на себя обязательство передать лейтенанту вызов. “Хотя, в конце концов, - добавил он, - за что ему бросать вызов?”

“За то, что он сказал обо мне”, - крикнул Мансана.

“ Но что он сказал о тебе? Что ты влюблен в Аманду Брандини? Это неправда?

Итак, если бы Мансана отправился в свое путешествие, не встретив майора Сарди, то вполне вероятно, что через два-три дня он был бы женат на принцессе Лини; тогда как сейчас состоялся следующий разговор.

- У тебя хватает смелости утверждать, что я люблю Аманду?

- Я отказываюсь отвечать на этот вопрос; но если вы ее не любите, какое, черт возьми, вам дело до того, говорит ли это молодой щенок, или же он сам к ней неравнодушен, или даже пытается ли он ее соблазнить?

“Ты хам и негодяй, если используешь такие выражения!”

- А кто вы такой, скажите на милость, кто может открыто оскорблять молодого человека за то, что он болтает и шутит с его кузиной?

- Шутишь с ней! - презрительно повторил Мансана, сжав кулаки и нахмурив брови, в то время как Сарди вмешался:

- Кто будет присматривать за ней, когда тебя не станет?

- Я не пойду! - крикнул Мансана.

“ Ты не пойдешь? Ты что, с ума сошел?

“Я не пойду”, - повторил Мансана, подняв руки над головой, словно в подтверждение клятвы.

Сарди был ошеломлен.

- Значит, ты действительно любишь ее? - прошептал он.

Мансана отшатнулась. Стон, словно от силы всего его тела, встревожил Сарди, который опасался апоплексического удара, но после короткой борьбы с самим собой лицо Мансаны прояснилось, и медленно, как бы бессознательно и про себя, он пробормотал:

“ Да, я люблю ее! Затем, повернувшись к Сарди, он добавил: “И я никуда не уйду!”

И с этого момента он был подобен гонимому ураганом ветру.

Он повернулся и поспешил прочь в порыве страсти.

- Куда ты направляешься? - спросил Сарди, поспешая за ним.

- Я еду в Борги.

- Но мы же договорились, что я должен с ним встретиться.

“Очень хорошо, тогда уходи!”

- Но куда ты направляешься? - спросил я.

“ Чтобы найти Борги! Затем он страстно добавил: “Я люблю ее, и тот, кто попытается отнять ее у меня, умрет!” И снова он повернулся, чтобы уйти.

- Но любит ли она тебя? - крикнул Сарди, совершенно забыв, что они находятся на людной улице.

И, еще раз подняв свои сильные жилистые руки над головой, Мансана ответил глухим голосом:

- Она будет любить меня!“

Сарди встревожился.

“Джузеппе, ты сумасшедший! Ты был слишком взволнован, и только это неестественное состояние твоего разума заставляет тебя так чувствовать и говорить. Ты сам не свой, Джузеппе! Не убегай от меня! Разве ты не видишь, что привлекаешь внимание людей на улице?”

При этих словах Мансана остановился.

“ Знаешь, что приводит меня в ярость, Корнелиус? Это мысль о том, что я когда-либо обращал внимание на этих людей на улице! Я должен держать язык за зубами, страдать и быть растоптанным! Вот что приводит меня в ярость”.

Он подошел на шаг ближе к Сарди.

“А теперь, - сказал он, - я намерен заявить об этом во всеуслышание всему миру: я люблю ее!”

Он фактически выкрикнул эти слова, продолжая идти гордой поступью. Сарди последовал за ним и, взяв его за руку, спокойно вывел на менее оживленную улицу. Но Мансана не обратил на это внимания и громким голосом и энергичной жестикуляцией дал волю своему тайно уязвленному эгоизму.

“ В конце концов, чего я добьюсь, - воскликнул он, - став мужем принцессы Лини, управляющим поместьями ее светлости, рабом прихотей ее светлости? Теперь, впервые, я могу признаться себе в правде: такая жизнь была бы недостойна Джузеппе Мансаны”.

Сарди пришел к выводу, что если бы Мансана мог настолько опровергнуть обычную молчаливость и сдержанность своей натуры, чтобы вопить таким возмутительным образом, то стал бы возможен почти любой безумный подвиг; поэтому с изобретательностью и настойчивостью, которые делали ему честь, он попытался уговорить его совершить небольшое путешествие, просто чтобы дать время смятенному состоянию его ума и его делам прийти в себя. Но с таким же успехом он мог ожидать, что ураган прислушается к его словам.

ГЛАВА XI

В тот же вечер любопытство Аманды было возбуждено получением письма, переданного ей со всеми предосторожностями. Она зажгла лампочку и обнаружила, что она пришла от Луиджи — первая, которую он когда—либо посылал ей, - и вот что там было написано:

“Моя Аманда, за мной гонится безумец, и он угрожает моей жизни. Час назад он заставил меня торжественно поклясться и приложить руку к клятве, что я откажусь от всех притязаний на тебя и никогда больше даже не заговорю с тобой. Я был трусом, подчинившись этому. Я знаю это достаточно хорошо, и ты не можешь презирать меня больше, чем я сам презираю себя. Но вот что следует сказать: пока я не согласился на это признание, я никогда не знал, что люблю тебя. Возможно, на самом деле я этого и не делал. Во всяком случае, теперь я знаю, что действительно люблю тебя — люблю безмерно, безгранично; и во всем огромном мире нет несчастнее, чем я в этот момент. Но я не могу заставить себя поверить, что между нами все кончено или что это чудовищное соглашение может иметь обязательную силу.

“ Все зависит от тебя, Аманда, если ты не будешь слишком глубоко меня презирать. Если ты любишь меня, тогда безумец ничего не сможет тебе сделать, и когда-нибудь наши дела, к счастью, наладятся. Сейчас я как в тюремной камере. Я не могу пошевелиться, чтобы освободиться. Но я знаю одно: если ты не поможешь мне вырваться из пут, я умру. Аманда, дай мне слово, знак. Писать слишком опасно; право, я не знаю, как передать эти строки в ваши руки. Во всяком случае, не пытайтесь посылать мне письмо. Возможно, он идет по нашим следам даже сейчас.

- Но завтра день праздника. Будь там, поблизости от группы, и оставайся, пока я не найду тебя. Тогда никаких слов, говори со мной только глазами. Если они будут дружелюбны, я узнаю достаточно. Ах, Аманда, все наладится, если ты будешь моей. Моя собственная, моя Аманда.

“До самой смерти,

“Твой несчастный кузен,

“Luigi.”

Как только Аманда прочитала это письмо, она почувствовала, что любит Луиджи. Никогда прежде она даже не намекала себе на это, но теперь она любила его всей душой. На этот счет у нее не было сомнений.

Что касается того, что Мансана сказала о нем, то это могло быть основано на недоразумении; а что касается обещания, данного Луиджи, то, по ее мнению, это, очевидно, не имело значения. Молодые девушки не дают подобных клятв в письменной форме, когда это кажется им неразумным. Кроме того, Мансана покинула это место.

Итак, наступил следующий день — день праздника. Было прекрасное теплое осеннее утро, Аманда проснулась и была готова к работе раньше времени. На рассвете музыкальные оркестры прошли маршем по улицам, и пушки прогремели в честь салюта. Церкви, украшенные как снаружи, так и внутри, были переполнены на раннюю службу, и наша маленькая Аманда была там рядом со своим отцом, разодетая в свой лучший праздничный наряд. Она вознесла молитву за Луиджи и, встав с колен, растянула губы в улыбке, дружеской улыбке и глубоко доверчивом взгляде, которые должны были принести надежду и утешение ее опечаленному обожателю. После процессии и полуденной трапезы она поспешила занять свое место в условленном месте. Оркестр уже начал играть на рыночной площади, но Аманда настолько ускорила обычно степенный шаг своего отца, что им удалось найти место среди самых первых прибывших, хотя и с естественным результатом: простояв там час, они оказались зажатыми в самой гуще толпы. Она посмотрела на вспотевшее лицо отца и с грустью подумала, насколько непривлекательно выглядело бы ее собственное в глазах Луиджи. Они должны выбраться отсюда, чего бы это ни стоило; конечно, при условии, что это не стоило цветка, или узла ленты, или даже энергичных усилий, которые только усилили бы смущающий румянец на ее пылающих щеках. Так что она почти не продвинулась вперед, и ей становилось все жарче и жарче. Она слышала рокот больших барабанов и грохот тромбонов сквозь гул голосов и смех вокруг нее. Она увидела колокольню ратуши и колокольню, висевшую под большим колоколом, и эти последние предметы были всем, что она могла различить над волнами живого человечества, бушевавшими вокруг нее. Страдающий вид отца предупредил ее, какой взбалмошной и непрезентабельной она, должно быть, растет, и бедняжка расплакалась.

Но Луиджи также был одним из первых, кто нашел дорогу к эстраде для оркестра, и поскольку площадь перед зданием гильдии маленького городка была отнюдь не обширной, со временем случилось так, что эти двое, которые искали друг друга в бурлящей массе зрителей, наконец оказались лицом к лицу. Он взглянул на нее и увидел густой румянец и улыбку, просвечивавшие сквозь слезы. Румянец, который он принял за проявление радости, слезы, которые он принял за проявление сочувствия к его беде, и улыбку, которую он приветствовал как подтверждение того, что должно было произойти. Ее отцу в его горе и тревоге Луиджи казался ангелом-хранителем, и он поспешно позвал его: “Помоги нам выпутаться из этого, Луиджи”, - и Луиджи энергично взялся за дело. Это было довольно трудное дело, и раз или два и Аманда, и ее отец подвергались реальной опасности, так что молодой человек чувствовал, что разыгрывает героическую роль. Работая руками и плечами, он защищал их, и, не сводя глаз с Аманды, ловил на себе ее долгий, робкий взгляд. Но он не произнес ни слова, значит, не нарушил своего обещания. Сознание всего этого доставляло ему гордое удовлетворение. Его поведение вполне могло быть благородным, и по одобрительному отражению в глазах Аманды он понял, что на самом деле ей так и казалось.

Но счастье в этом мире обречено быть преходящим. Четверть часа назад Джузеппе Мансана заметил Луиджи в толпе и, движимый инстинктом ревности, наблюдал за ним издалека — достаточно простое дело для человека его роста. Другой в своих беспокойных поисках постоянно продвигался вперед и, таким образом, не подозревал об опасности, угрожавшей ему сзади; и теперь он был так глубоко поглощен своей работой по спасению — или, скорее, наблюдением за своим собственным доблестным образом, вспыхнувшим в глазах Аманды, — что не заметил Мансану, пока хищное лицо капитана не оказалось хмурым совсем рядом с его собственным, и он не почувствовал его горячее дыхание на своей щеке.

Аманда издала один из своих негромких вскриков, ее отец онемел от внезапной тревоги, а Луиджи ухитрился исчезнуть в толпе.

В следующее мгновение Аманда взяла Мансану под руку, и он почувствовал теплую маленькую ладошку в перчатке на своей и увидел два восхитительных полузакрытых глаза, полных колдовства, опасения и мольбы, смотрящих ему в лицо. Они как раз выбрались из самой гущи толпы, чтобы можно было поговорить, и он услышал голос, способный вознести ангелов на небеса: “Мы с папой были в большой опасности. Нам повезло, что у нас был кто-то, кто мог нам помочь”, - и он почувствовал нежное пожатие ее руки.

Мансана видел, как те же самые глаза остановились на Луиджи, и в его мозгу запульсировала мысль, которой суждено было возвращаться к нему достаточно часто впоследствии, хотя на мгновение она исчезла, едва сформировавшись. “Какое глупое, бессмысленное дело, - думал он, - все это, в которое я впутан”.

Но маленький болтун, шедший рядом с ним, продолжал: “Бедный Луиджи нашел нас в толпе. Папа попросил его помочь нам, и он сделал это без единого слова. Да ведь мы даже не поблагодарили его”. И сразу после этого: “Как мило, что вы еще не уехали. Вы должны пойти с нами домой, чтобы мы могли спокойно побеседовать. В прошлый раз у нас был такой приятный вечер”.

Ее округлая юная грудь трепетала под шелковой пленой, изящное запястье белело над перчаткой, кончики крошечных ножек вызывающе выглядывали из-под нижней юбки, розовый ротик подрагивал от болтовни и улыбок, а два полузакрытых глаза встретили его взгляд с застенчивой уверенностью. Мансана проводила их домой.

Он не упомянул имени Луиджи, хотя оно было засевшим, как острие стрелы, в его сердце, и чем ближе оно было к нему, тем изящнее она казалась. Борьба между любовью и тоской лишила его дара речи. Но сладкие губы Аманды двигались только быстрее, пока она заставляла его сесть и доставала фрукты, которые сама очищала и предлагала ему. Она, казалось, была так рада, что их утренним встречам еще не пришел конец; она даже предложила совершить экскурсию немного дальше в горы, на которую они могли бы отправиться на следующий день, когда она принесет с собой завтрак. Но по-прежнему он мог произнести лишь несколько односложных слов. Он не мог омрачить эту невинную идиллию тенью своих страданий; и все же его так раздирала внутренняя борьба, что он почувствовал, что больше не может этого выносить, и поспешно уехал.

Едва затихло эхо его шагов на лестнице, едва с балкона донеслось последнее приветствие, как его улыбающаяся, непобедимая маленькая прелестница поспешно закрыла окна веранды и, рыдая, бросилась на колени к отцу. Старик нисколько не удивился. В его голове промелькнула та же мысль, что и у нее. Прощальный взгляд Мансаны, да и вся его осанка и манеры, наполнили комнату такой наэлектризованной атмосферой грозы, что он вряд ли удивился бы, если бы в перегретом воздухе произошел настоящий взрыв. И когда девочка прошептала сквозь слезы: “Отец, мы должны уехать”, он смог только ответить: “Да, да, дитя мое, действительно, мы должны”.

Их отъезд должен был быть тайным, и поэтому было необходимо, чтобы он состоялся той же ночью.

ГЛАВА XII

Джузеппе Мансана отправился в квартиру Борги, не найдя его, и тщетно искал его в кафе, которое часто посещали офицеры гарнизона, а позже в тот же день среди толпы отдыхающих. Во время этих скитаний он встретил многих своих знакомых офицеров, некоторых из них сопровождали друзья-штатские, и его поразило, что они снова замолчали, увидев его, и заговорили друг с другом шепотом, когда он проходил мимо них. И все же он чувствовал, что, что бы ни думали о предприятии, за которое он сейчас взялся, честь обязывала его успешно довести дело до конца.

Поздно вечером, измотанный душой и телом, но бодрый и бдительный, он сел перед кафе, окна которого выходили на апартаменты Брандини. В окне Аманды горел свет. Она собирала те немногие предметы первой необходимости, которые собиралась взять с собой, поскольку, чтобы придать их путешествию вид короткой, непринужденной поездки, решила оставить более тяжелый багаж, чтобы отправить его за ними. Но Мансане казалось более чем вероятным, что это освещенное окно должно было послужить кому-то сигналом. И вскоре ему показалось, что его подозрения оправдались. Измученная напряжением и усталостью прошедшего дня, Аманда вышла на веранду подышать свежим воздухом. Ее движения были очень заметны, когда она стояла, ее фигура рельефно выделялась на фоне внутреннего света, и Мансана могла видеть, что она наклонилась, чтобы вглядеться в темную площадь под собой. Ожидала ли она тогда кого-нибудь, кто войдет на площадь с боковой улицы? Так показалось, и вскоре с той стороны послышались приближающиеся шаги. Вновь прибывшим оказался мужчина, который держался поближе к тени домов, пробираясь к подножию балкона Аманды. Когда он проходил под уличным фонарем, свет позволил Мансане лишь мельком увидеть кепи офицера и молодое, чисто выбритое лицо, и он также заметил, что Аманда еще ниже склонилась над решеткой веранды. Молодая влюбленная девушка — особенно когда ее любовь омрачена опасностью — склонна воображать, что ей повсюду мерещится фигура своего возлюбленного. Офицер замедлил шаг, когда его взгляд упал на нее, и под самим балконом он остановился и посмотрел вверх. Аманда поспешно удалилась с веранды, закрыв за собой окна, когда вошла в комнату, и полицейский прошел дальше. Это был их способ договориться о встрече? Быстрыми шагами Мансана пересек площадь, но незнакомец уже достиг улицы, которая вела с нее, и когда Мансана в погоне за ним свернул за угол, его уже не было видно. В каком доме он укрылся? Мансана едва ли мог обзвонить всю улицу, чтобы узнать, и волей-неволей был вынужден прекратить преследование.

На самом деле это была простая случайность. Молодой офицер, случайно остановившийся на соседней улице, на мгновение остановился под балконом, на котором увидел одиноко стоявшую молодую леди. И все же именно этот тривиальный несчастный случай фактически определил судьбу Мансаны.

Он лег в постель, но не для того, чтобы уснуть, а для того, чтобы провести ночь, беспокойно ворочаясь в тоске без сна и снова и снова произнося клятву, что еще до истечения следующего дня она будет принадлежать ему, или он перестанет жить. Но на следующее утро она не появилась на месте свидания на склоне холма. Он прождал час, но от его друзей не было и следа, и он направился к дому, в котором они жили. Перед дверью их квартиры он увидел пожилую женщину, несущую поднос с их завтраком, а к самой двери был прикреплен лист бумаги. Когда Мансана поднял дверной молоток, пожилая женщина сказала ему: “Кажется, внутри никого нет. Ты прочитаешь газету, которая висит там?” Мансана так и сделал:

“Уехал; напишу. Б.”

Вот и все. Не обращая внимания на старуху, которая окликнула его, чтобы спросить, что написано в газете, он отшвырнул ее от себя и поспешно зашагал прочь.

* * * *

Когда принцесса Лини прибыла в Анкону на следующий день и не обнаружила там Мансаны, которая встретила бы ее на вокзале, ее охватило внезапное необъяснимое предчувствие. Поспешив на телеграф, она отправила ему депешу с тревожным адресом, которая свидетельствовала о ее тревоге. Она вернулась домой и стала ждать ответа, ее опасения усиливались с каждой минутой. Наконец прибыл посыльный с деньгами, которые были заплачены за ответ на телеграмму, и информацией о том, что сообщение не может быть доставлено, поскольку капитан Мансана покинул город.

При этих словах страхи полностью захлестнули ее. Самобичевание, с которым она жила в течение нескольких дней, приняло чудовищные размеры, и его тень, казалось, заслонила все остальные мысли. Она должна найти его, где бы он ни был, поговорить с ним, позаботиться о нем, да, и выхаживать его, если, как она серьезно опасалась, в этом возникнет необходимость. В тот же вечер в сопровождении всего одного слуги она была на платформе железнодорожного вокзала.

* * * *

На рассвете следующего дня она расхаживала взад-вперед на перекрестке, где должна была встретить поезд с Запада. Она не обращала внимания на своих немногочисленных попутчиков, в которых, однако, ее погруженность в себя добавляла интереса и любопытства, которые она вызывала, когда проносилась мимо них своей беспокойной походкой взад и вперед, в своем длинном белом меховом плаще, наброшенном на плечи, и с распущенными волосами и развевающейся вуалью, запутавшимися под меховой шапкой. В ее больших, широко раскрытых глазах и во всем лице было напряженное выражение переутомления. Во время своей прогулки она несколько раз проходила мимо высокой дамы, очень просто одетой, которая пристально вглядывалась в багажный фургон, вокруг которого собралась деловитая небольшая группа. Однажды, как раз когда Тереза проходила мимо группы, к ней подошел офицер и сказал даме несколько слов, а в ответ на вопрос, обращенный к нему одним из железнодорожных чиновников, ответил словом “Мансана”.

Принцесса вздрогнула.

“ Мансана? ” закричала она. - Что...

-Принцесса Лини? - удивленно воскликнул офицер, отдавая ей честь.

“ Это вы, майор Сарди? ” ответила она и поспешно добавила: “ Но Мансана? Что с ним? Вы упомянули его имя.

“ Да. Это его мать.

Майор представил младшую леди старшей. Когда мать откинула вуаль, спокойное, благородное лицо, открывшееся Терезе, мгновенно наполнило ее чувством уверенности и силы. Она бросилась в объятия леди, словно нашла там убежище от всех своих бурь тревог и огорчений, и разразилась судорожными рыданиями.

Синьора Мансана ничего не сказала, но несколькими нежными и ласкающими прикосновениями руки успокоила взволнованную девушку и стояла, спокойно ожидая, пока ее страсть не уляжется и она не овладеет собой. Вскоре Тереза достаточно успокоилась, чтобы спросить, где Мансана.

“Этого, - спокойно ответила пожилая леди, - никто из нас не знает”.

“Но мы надеемся выяснить это в ближайшее время”, - добавил майор.

Белая как полотно, Тереза вскочила и переводила взгляд с одного на другого.

- Скажи мне, - воскликнула она, - что случилось?

Задумчивая и собранная пожилая женщина, пережившая столько бурь и стрессов, тихо сказала:

“ Полагаю, нам предстоит пройти тот же путь. Давайте возьмем экипаж для себя, а потом обсудим все дела и решим, что лучше всего сделать.

Это предложение было с благодарностью принято и претворено в жизнь.

ГЛАВА XIII

Чета Брандини нашла убежище в доме Нины Борги, сестры старика и матери Луиджи, и случилось так, что поезд, на котором они бежали, был тем же самым, на котором сбежал и герой Луиджи. Однако только ранним утром следующего дня, на станции, как раз когда Луиджи выходил из поезда, они обнаружили друг друга. Неожиданный вид их настолько вывел Луиджи из равновесия, что он прошел бы мимо них, не сказав ни слова, но старик схватил его за руку и заставил выслушать свой рассказ о недоумении.

В ответ Луиджи лишь коротко бросил: “Иди к моей матери”, - и поспешил прочь. Однако первое, что он сделал, прибыв в свой гарнизон, это направился прямо на телеграф и в волнующем послании предупредил свою мать о прибытии ее брата. Тон телеграммы был настолько тревожным, что, получив ее, бедная леди, которая жила одна в окрестностях Кастелламере, недалеко от Неаполя, была серьезно обеспокоена, и ее беспокойство не уменьшилось, когда она услышала от своего брата и его дочери об опасности, которая угрожала им, а также ее собственному сыну.

Капитан Мансана предположил, что семья Брандини, должно быть, отправилась на юг, поскольку ночные поезда ходили только по южным линиям. Поэтому он пошел по их следу, но после двух дней, проведенных в тщетных попытках найти отправную точку для дальнейших расследований, он повернул назад и направился в город, где находился Луиджи Борги. Он, вероятно, знал бы, где эти двое скрываются, и его следовало бы заставить сообщить информацию или взять на себя ответственность за последствия.

Поскольку сам Мансана был хорошо известен, он приступил к работе с большой осмотрительностью, чтобы застать Луиджи врасплох. Он провел в городе уже два дня, прежде чем наткнулся на молодого офицера на улице, где подстерегал его в одном из тихих маленьких кафе часто посещаемых горожанами.

К удивлению Мансаны, Луиджи не так сильно встревожился, увидев его, как можно было ожидать, и он еще больше усилил удивление Мансаны, без утайки сообщив ему, где в то время останавливалась семья Брандини. Эта откровенность возбудила подозрения Мансаны, и он указал Луиджи на возможные последствия обмана; но маленький лейтенант с невозмутимым видом поклялся, что говорил правду, и поэтому Мансана, предпочитая оставить дальнейшие расчеты с Луиджи на будущее, в тот же день отправился по железной дороге на юг.

Какова была его цель? Она все еще оставалась непоколебимой. Аманда должна была принадлежать ему! Только по этой причине он пощадил Луиджи. После бегства Аманды, так искусно осуществленного, его разум был полон решимости не допустить, чтобы подобный поступок остался безнаказанным. Он не любил ее, сказал он себе. Он ненавидел ее, и именно по этой причине он хотел обладать ею — или же!

К этим мыслям, от которых он не мог освободиться, примешивались видения его товарищей-офицеров, смеющихся и насмехающихся над ним. Его водили за нос маленькая девушка, только что вышедшая из монастыря, и маленький лейтенант, только что окончивший школу! Но он и сам не мог понять, как получилось, что это состязание с двумя ничтожными детьми стало концом его славной карьеры. Образ принцессы, который в последнее время, во время его отчуждения от нее, лишь изредка приходил ему в голову, да и то только для того, чтобы быть гневно отвергнутым, казалось, теперь, по мере того как росло сознание его слабости и унижения, все сильнее овладевал им. Она была целью, предназначением его жизни! Такова была высота, на которую она теперь поднялась в его глазах. И в этих возвышенных мыслях о ней на него повлиял не ее ранг, а сияние ее идей и, так сказать, очарование, окружавшее все ее существо, возвышенное, как и она, всеобщим восхищением, которое ей оказывали. Но по мере того, как очарование принцессы все сильнее овладевало его умом, очарование Аманды ослабевало; он даже не был вполне уверен, что она не была немного сутуловатой; во всяком случае, он мог спокойно размышлять на эту тему. Те, кто ухитрился выставить нас на посмешище в наших собственных глазах и в глазах других людей, не всегда выигрывают от своих усилий. Так случилось, что Мансана, придя к выводу, что фигура Аманды неуклюжа, лицо и разговор незначительны, голос монотонен, волосы экстравагантно уложены, а заискивающие манеры глупы, начал спрашивать себя, не выставит ли он себя еще более нелепым, пытаясь заставить такую особу стать синьорой Мансаной. Еще более нелепым казалось то, что он был готов пожертвовать собой ради нее. Что же тогда ему оставалось делать? Вернуться к принцессе? Дорога к ней была перекрыта — перекрыта сто тысяч раз его собственной гордыней! Порвать с Амандой и мчаться дальше, возможно, к гражданской войне в Испании? Это была бы жизнь авантюриста, простое безумие; с таким же успехом он мог бы тихо покончить с собой дома. Должен ли он вернуться по своим следам и оставить все как было раньше? Принцесса потеряна для него, зависть и восхищение товарищей утрачены, его уверенность в себе разрушена? У него не было никаких путей к отступлению, кроме как через столь презираемую им Аманду, причину всех его неприятностей. Как ее покровитель и защитник, он мог бы, по крайней мере, изображать из себя героя-победителя, и даже если ценой, которую он должен был заплатить за такое положение, была несчастливая жизнь — что ж, если так должно быть, то так и должно быть! Его честь, во всяком случае, была бы спасена, и никто никогда не смог бы проникнуть в истинную тайну его сердца. То, что он отверг богатую принцессу ради дочери обедневшего пенсионера, несомненно, сделало бы ему честь — то, что он завоевал ее в открытом бою, в бою даже против ее собственного желания. Но не успел он прийти к этому выводу, как его разум пришел в смятение при мысли обо всей лжи, которая, должно быть, была вовлечена в сохранение этой демонстрации чести миру. Он вскочил со своего места в купе, но в вагоне рядом с ним были другие люди, и он снова сел. Поезд уносил его все ближе и ближе к цели; и какой цели! Верное крушение всей его жизни, как простая жертва ради чести, хотя даже в лучшем случае было крайне сомнительно, что цель жертвы будет достигнута. Милосердная сила сна вмешалась в эти мрачные мысли; он спал, и ему снилась его мать, которая своими правдивыми и любящими глазами, казалось, наблюдала за ним, как ангел. Его слезы лились рекой, пока в тот момент, когда поезд остановился на выезде из Неаполя, его не разбудил старик в купе, которому было невыносимо слышать его рыдания. Мансана выскочила из кареты. Утро было чудесное, и безжалостная ясность неба, окаймленного едва очерченными очертаниями горных цепей, казалось Мансане, безжалостно обнажала его страдания; он поежился от холодного утреннего воздуха и вернулся в атмосферу прокопченного паровоза, который как раз в этот момент готовился снова выпустить пар, к дребезжанию и грохоту шумного поезда и к своим собственным удушающим мыслям.

Несколько минут спустя они уже плыли по берегу рядом с морем; чего бы он только не отдал за то, чтобы поезд сошел с рельсов и тихо, мягко заскользил в глубины голубой воды. Какой покой! Какое благословенное освобождение в такой смерти!

Когда поезд остановился, подъезжая к Неаполю, он спрятался в углу своего вагона, чтобы в толпе зевак не нашелся кто-нибудь, кто знал его и мог узнать. День, казалось, становился все прекраснее по мере того, как они пробирались через маленькие городки на морском побережье. Солнце светило так же тепло, как летним утром, и яркие лучи, преломляясь сквозь мягкий морской туман, придавали горам, морю и ландшафту изысканный колорит. Он сошел с поезда и поехал к месту назначения; затем, отпустив экипаж, начал подниматься по крутым, высеченным в скале ступеням, ведущим к месту, которое должно было стать концом его путешествия. В эти моменты — когда под ним простирались воды залива, а за ними открывался прекрасный вид на далекие острова, похожие на бесформенных морских чудовищ, охраняющих подход, на горы, увенчанные Везувием, и города, сверкающие белизной в мерцании ленивых завитков дыма, — он ощущал реальность жизни. Но это была не его собственная жизнь, проведенная в тщетной погоне за славой, в борьбе за что-то, чему он не мог дать определения, теперь, когда он знал, что это ничем не закончится; нет, это была сила жизни, такой, какая была предназначена для него Богом небесных сводов наверху, с яркостью Его славы, которая преображает и озаряет все, даже до конца и предела, предначертанного для земной жизни.

Он поднялся на самую высокую точку и вскоре увидел дом, окруженный высокой оградой с шипами, стоявший сразу за гребнем холма. Его сердце учащенно забилось; он знал, что ошибки быть не могло, поскольку дорога и дом в точности соответствовали описанию, которое только что дал ему водитель. Нет, он был там, к добру это или ко злу. И прежде чем он отчетливо осознал, каковы были его настоящие чувства, он увидел ее — Аманду — одетую в легкое утреннее платье, с улыбкой на губах, вызванной чем-то, что она, очевидно, услышала или сказала, когда она вышла на балкон. Но почти сразу же она увидела его и, издав один из своих знакомых негромких воплей, снова вбежала в дом.

Точно так же, как измученный спортсмен, неожиданно увидев свою давно преследуемую добычу, чувствует, как к нему возвращаются утраченные жизнерадостность и энергия, так и сейчас Мансана внезапно ощутил в себе неконтролируемую силу, неукротимую целеустремленность, и, прежде чем он действительно осознал, что делает, он достиг железных ворот в ограде и, не останавливаясь, чтобы позвонить и спросить разрешения, перелез на другую сторону. Его сдерживаемые чувства облегчились от этого напряжения, все его старые военные инстинкты ожили, он огляделся, увидел ключ, прикрепленный к внутреннему засову, и быстро завладел им. Теперь она была пленницей в его руках. Дверь дома была приоткрыта лишь наполовину; он открыл ее и увидел перед собой большой, светлый коридор с выложенным мозаикой каменным полом, витражными окнами, которые отражали причудливые блики и тени на статуэтках и на вазах, наполненных цветами, пальмами и разнообразными вьющимися растениями. Его взгляд привлекла пара причудливых старомодных диванчиков, и на одном из них он заметил соломенную шляпу с голубыми лентами — принадлежало ли оно ей? — а на другом он увидел зонтик из какого-то особенного полинялого шелка с резной дорогой ручкой, украшенной большим синим камнем. Где он раньше видел этот зонтик? Мучительное предчувствие охватило его, и, не давая себе времени опомниться, он поспешно позвонил. То, что он собирался сделать, он должен был сделать быстро. Но никто не пришел на помощь, и он стоял там, ожидая, дрожа, не в силах совладать с собой. Он впал в отчаяние, он чувствовал, что бездействие больше невыносимо, он должен что-то предпринять или считать себя потерянным; он снова позвонил в колокольчик, и даже это небольшое усилие, казалось, придало новой силы его воле; что бы ни случилось, теперь он проиграет или выиграет, середины быть не должно. И в этот момент дверь открылась, и из комнаты позади него во внутренний вестибюль хлынул свет — и он увидел, что кто-то движется к нему. Сквозь цветное стекло он мог различить только, что она была высокой и одета в синее; он услышал, как она закрыла за собой дверь, а затем все в коридоре затуманилось и смешалось. Кто это был? Неподдельный страх охватил его при внезапной тревожной мысли: неужели дом полон людей и он, возможно, стал жертвой какого-то заговора? Кто мог сказать, в какую путаницу запутанных обстоятельств он может оказаться втянутым, с какими назойливыми личностями он может столкнуться здесь? Эти мысли вызвали сильный дух негодования и сопротивления. Было ли это глупым путешествием, которое он предпринял? Не в этот раз! Он собрал всю свою силу воли и решимость и как раз шарил в кармане, проверяя наличие оружия, когда большая дверь открылась, и в дверном проеме он увидел — да, без сомнения, это была Тереза Лини, которая в голубом платье и с бледным лицом подошла к нему ближе.

Он стоял неподвижно, взволнованный и встревоженный.

Дверь между ними была широко открыта, и на мгновение они замерли по обе стороны порога. Снаружи, так же как и внутри дома, все было тихо, как и они сами: и в этой тишине она протянула к нему правую руку. Внезапный трепет сотряс его. Он протянул руки и с воющим, жалобным звуком, как у струнного инструмента, заигранного врасплох, бросился в ее широко распростертые объятия. Затем, взяв ее за обе руки, он подвел ее к дивану, посадил к себе на колени, уткнулся лицом ей в грудь и, крепко прижав к себе, поднял ее на своих сильных руках и, наконец, снова положив ее рядом с собой, положив голову ей на грудь, дал волю безудержным слезам. По-прежнему не говоря ни слова в объяснение, он бросился перед ней на колени и заглянул в лицо, которое теперь улыбалось ему с удивлением и восхищением. Тогда действительно — и этот опыт был необходим для его будущего счастья — Джузеппе Мансана почувствовал себя униженным, побежденным! Очищенный и смиренный, с глазами, полными благодарности, он еще раз поднял голову и был молча встречен, но не Терезой, а своей собственной матерью, которая стояла позади нее!

Они с Терезой встали и повернулись к ней, и он невольно взял ее руки в свои, поцеловал их и, опустившись на колени, прижал их ко лбу. Как много он не пережил с того дня, когда бросил горделивый вызывающий взгляд на могилу своего отца!

* * * *

Мансана так и не вышла за пределы коридора этого дома. Когда его мать и Тереза покинули его, чтобы попрощаться с хозяйкой дома, он поспешил выйти раньше них, втайне желая незаметно вставить некий ключ в калитку; желая также бросить на дно моря револьвер, сама мысль о котором теперь наполняла его стыдом и раскаянием. Совершив этот поступок, он опустился на обочину, переполненный эмоциями, в которых неразрывно смешались страх, радость, благодарность и недоверие к себе; и в таком положении, закрыв лицо руками, он был обнаружен двумя другими, которые, сопровождаемые слугой с багажом, вскоре догнали его по дороге на железнодорожную станцию. Они путешествовали вместе, и в нескольких словах Мансана узнал, как произошла эта встреча. После информации, полученной от Сарди, они разыскали Луиджи, полагая, что он знает, что стало с Брандини, и что рано или поздно Мансана обязательно доберется до них. Доблестная откровенность Луиджи, без сомнения, была вызвана тем, что он знал, что мать Мансаны и Тереза уже обнаружили Брандини и даже тогда были с ними.

Мансана слушал все это, но по-прежнему оставался безмолвным. Его мать, наблюдавшая за ним, забеспокоилась и, сославшись на собственную усталость в качестве оправдания, настояла на том, чтобы немного отдохнуть в Неаполе. Она выбрала для этой цели отель, находившийся в тихой и уединенной части города, и там, наконец, после долгого сопротивления ей удалось уговорить Мансану лечь спать. Заснув, ему казалось, что он никогда не проснется, и только поздно вечером следующего дня он наконец открыл глаза. Он оказался один и почувствовал замешательство и нервозность, но несколько мелочей в комнате вскоре напомнили ему о Терезе и его матери, и, думая о них, он спокойно откинулся на спинку стула и заснул, как довольный ребенок. На этот раз, однако, прошло совсем немного времени, прежде чем он проснулся от чувства голода, и, утолив его, он снова проспал, почти без перерыва, несколько дней и ночей. Когда он наконец проснулся, он был совершенно спокоен, но угнетен мрачной замкнутостью и желанием все больше и больше замыкаться в себе. Это было именно то, чего ожидала его мать.

ГЛАВА XIV

Продолжение будет рассказано в письме, написанном Терезой Лини матери Мансаны и отправленном из венгерского поместья принцессы вскоре после событий, описанных в предыдущей главе:

“Дорогая мама,

Наконец-то вы получите связный отчет обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались в Неаполе. Извините меня, если иногда я повторяю то, что уже говорил вам.

“ Что ж, тогда ты должна знать, что после нашей свадьбы мрачная сдержанность Джузеппе сменилась преданным и смиренным рвением услужить мне, что заставляло меня беспокоиться; это казалось таким странным в нем. Его былая уверенность в себе вернулась только после нашего визита в город, в котором он в последний раз квартировал. Он вполне понимал, почему вы хотели, чтобы мы отправились туда в первую очередь; и каким достойным нашей любви он себя показал! Среди своих товарищей ему пришлось, так сказать, пройти испытание; он встретил испытание сразу и с мужеством, которое, я думаю, вполне можно назвать героическим. И я также хотел бы рассказать вам немного об одной молодой невесте, которая помогла ему тогда. Вы должны понять, что никогда в своей жизни она не казалась более блестящей, более радостной, чем в это время, когда речь шла о поддержке этого благородного любовника в дни его унижения. Ее жесты, ее слова, вся ее осанка, казалось, бросали вызов вопросу: "Кто посмеет сказать что-нибудь против него, когда я ничего не говорю?"

“ Боюсь, во мне еще осталось столько кокетства, что я наполовину склонен подробно рассказывать вам о своих костюмах на каждый из этих трех дней. (Я попросила свою горничную приехать ко мне из Анконы с несколькими платьями.) Но у меня хватит скромности воздержаться.

И вот так получилось, что после тех трех дней борьбы в горном городке эта самая юная невеста обнаружила, что ее любят так, как не многих женщин когда-либо любили прежде; ибо в этом глубоком темпераменте есть сила, которую ты, дорогой друг, передал ему от своей собственной совершенной души. Но я не должен забывать хвалить Сарди, потому что он действительно мужчина! Он оказал превосходнейшую услугу, дав понять, что Мансана был болен — как, собственно, и было, — и что мы с вами ухаживали за ним, пока он не выздоровел. К счастью, Мансана, который уже приобрел известность среди своих товарищей, теперь накопил в их сердцах запас привязанности, к которому он мог предъявлять множество требований, прежде чем он иссякнет. Они были полны решимости хорошо думать о Джузеппе Мансане. Мой дорогой муж сам это чувствовал, и это делало его очень смиренным, потому что его угнетала мысль, что он не заслужил всей этой любви.

“В Анконе все прошло достаточно легко. Основные препятствия были преодолены. И теперь — теперь, наконец, — он полностью мой, и у меня есть самый благородный характер в мире, очищенный, самый внимательный муж, самый преданный товарищ, самый мужественный любовник, которого когда-либо завоевывала итальянская девушка. Простите за резкость моих выражений. Я знаю, что они вам не нравятся, но они вылезут наружу.

“В Болонье — как видите, я спешу дальше - прогуливаясь, мы случайно проходили мимо ратуши. Там висят две мраморные таблички, на которых начертаны имена тех, кто пал в борьбе за освобождение города. Я почувствовала, как дрожь пробежала по руке Джузеппе, и этому обстоятельству я обязана разговором, который заложил более глубокие, чем когда-либо, основы нашего союза.

“Ты знаешь, дорогая мама, как у меня открылись глаза на зло, которое я причинила Джузеппе своими отвратительными, эгоистичными выходками; они чуть не стоили ему жизни, а нам обоим - счастья. Вы знаете, как моя душа постоянно терзается из-за того состояния общественных чувств, которое порождает в нас негодование, ненависть, необоснованный фанатизм и позорную нетерпимость. Неестественное, нездоровое состояние общественного мнения, подобное этому, наносит обществу больше вреда, чем самая разрушительная война, ибо невозможно оценить, сколько оно разрушает духовной силы и работоспособности, сколько сердец оставляет пустыми, сколько семей опустошает. Поверь мне, мать, что любая нация, совершившая неправедное завоевание и аннексировавшая то, что принадлежит другим, делает всех своих граждан участниками своих неправедных деяний. Это не только ослабляет моральные устои каждого человека и усугубляет зло, причиняемое частным мошенничеством, насилием и грабежом, а также жестокой тиранией чиновничества, но и лишает сердце его законных прав в семье и обществе.

“Влюбленный дурак однажды написал обо мне несколько глупых стихов; в них не было ни слова правды. Но теперь, моя любимая мама, я чувствую, что, если бы я никогда не встретила Джузеппе, то то, что было сказано в тех стихах, когда-нибудь стало бы правдой, потому что бессердечной и тщеславной, какой я была тогда, я осталась бы бессердечной и тщеславной до конца! И почему? Потому что плачевное состояние общественных дел посеяло яд во всей моей натуре.

“И мои признания были встречены признаниями Джузеппе. Его непокорная, эгоистичная воля настолько овладела им, что самое случайное вмешательство в его желания могло стоить ему жизни, малейшая случайность изменила бы весь ход его жизни. Но та же самая непокорная воля — в какой атмосфере она воспитывалась?

“В тот вечер в Болонье мы полностью доверяли друг другу, и тогда впервые все сомнения рассеялись, и будущее казалось абсолютно безопасным.

“Здесь, в моем поместье, которое я люблю, он принялся за работу. Здесь царил хаос, так что у него есть на что направить свою энергию. Он намерен подать в отставку — его больше не интересует роль солдата в мирное время. Ему нужно быть занятым определенными предметами, которые лежат под рукой, и, если я правильно догадываюсь, самые дорогие для него предметы - это те, которые наиболее тщательно скрываются от мира. Так, во всяком случае, обстоит дело в настоящее время; какие события могут развиться, я не знаю. Но одно я знаю точно: пусть Италия окажется в опасности, и он займет первое место, каковы бы ни были обстоятельства.

“Да пребудет с вами Божье благословение! Приезжайте сюда скорее; вы должны увидеть его в его активной жизни, вы должны увидеть его со мной. Был ли у какой-нибудь женщины когда-нибудь такой преданный муж, такой галантный любовник? Ах, я знаю, вы не позволяете мне говорить в таком экстравагантном ключе. Но я ничего не могу с собой поделать и должен еще раз сказать вам, что именно эти слова, как я чувствую, я должен использовать.

“Я люблю тебя, и мне хочется снова и снова обнимать тебя, целовать тебя, дорогая мама, которой я обязан своим счастьем.

“Дорогая, с таким трудом испытанная, из чьих глаз льется хвалебный гимн, из чьих уст слова помощи и утешения льют освежающие воды, мы хотим, чтобы ты склонила свою седую голову над нашим счастьем, чтобы оно было благословенным. Да, вы должны позволить нам учиться у вас, чтобы злые дни не настигли нас слишком рано.

- Жена твоего сына, твоя собственная, твоя любящая

“Тереза”.

OceanofPDF.com

МАТЕРИНСКИЕ РУКИ

Под редакцией Эдмунда Госсе

Норвежский журнал под названием “Nyt Tidsskrift” был основан в Христиании в 1882 году и продолжал представлять крайне либеральные взгляды в Норвегии до 1887 года, когда перестал выходить. В 1892 году была предпринята попытка возродить это периодическое издание под общей редакцией Дж. Э. Сарса. Первый номер этой новой серии вышел в ноябре того же года, вступительной статьей был рассказ о “Mors hænder” (“Материнские руки”). Это было перепечатано в августе 1894 года в сборнике под названием“Най Фортэллингер”.

—Например,

ЧАСТЬ I

Волнующий лязг мечей, эхом отражающийся от стеклянной крыши вокзала; звон стали, пробивающийся сквозь шипение пара, шум смеха и разговоров, смешивающийся с плотным глухим звуком колес грузовиков, шагов, погрузки багажа.

Каждый раз, когда новая череда офицеров толпилась у стеклянных дверей, раздавался резкий звон мечей; многие артиллерийские офицеры протискивались внутрь, и среди них было несколько пехотинцев. Все направлялись к дверям одного и того же железнодорожного вагона, где стояла и кланялась высокая дама в черном, с большими, наполовину меланхоличными, наполовину властными глазами. Она медленно склонила голову, размеренный наклон, не более. Офицеры, очевидно, пришли после маневров или парада. Король был в городе, на что указывало присутствие некоторых из его вестников, то есть шведских мундиров. Был ли он здесь лично? Ожидали ли его? Нет, потому что в этом случае, помимо офицеров, присутствовали бы и другие. Но была ли та дама, которая стояла у дверцы экипажа, тем человеком, с которым они пришли попрощаться? Была ли она тогда женой кавалерийского офицера? Нет, эта дама вряд ли могла стать такой, какой она была, находясь в маленьком военном кругу с лошадиной обстановкой. Кроме того, в приветствии, обращенном к ней, было только уважение. Толпа окружила кого-то, кто стоял на платформе и кого с трудом можно было разглядеть. В этот момент рука дамы в перчатке взмахнула белой вуалью. Был ли весь этот парад, в конце концов, в честь леди?

Давно прогнозируемая война с Россией еще не разразилась. Вероятно, для этого достаточно времени. Многие из этих офицеров носят награды заранее. На мужественной груди полковника их по меньшей мере восемь. Ему еще многое предстоит наверстать. Некоторые из них — например, два величественных шведа с их мягкими придворными глазами — выглядят довольно бледными; возможно, они были не только заранее награждены, но и ранены?

Толпа теснится у дверей кареты. Значит, это действительно леди, которая является объектом всей этой бескровной драки, этого натискивания, этого беспокойного движения взад и вперед, бесконечно меняющейся фантасмагории шей и эполет, черт и бородатых лиц, этого единодушного смеха по заказу?

Может быть, это принцесса? Боже мой, нет! В этом случае они держались бы на почтительном расстоянии; но вот они напирают все ближе и ближе, пока входные двери вокзала снова не заполняются мундирами и лязгающими саблями, на этот раз исключительно кавалерийскими, и появляется маленький человечек, очень старый, сияющий дружелюбием, чистым дружелюбием, ничем иным, как дружелюбием, сопровождаемый штабом старых и молодых офицеров. Дисциплина и подобострастие при дворе (в маленькой армии в мирное время только придворные достигают высших чинов) сделали выражение его лица таким же безукоризненно правильным, как у старинного циферблата. Только на циферблатах есть усики, которые, кажется, дергаются двумя скрытыми струнами сзади, то изображая улыбку, то снова возвращаясь к серьезности.

Кто-то крикнул: “Дайте место генералу”, - и в одно мгновение между двумя отдающими честь полукругами, внезапно расступившимися друг от друга, образовался широкий проход.

Затем стало возможно разглядеть центр, образованный группой дам, первой среди которых была высокая девушка в легком дорожном костюме и белой соломенной шляпе с длинной белой вуалью, свободно ниспадающей поверх нее. Ее руки были полны цветов; она получала все больше и больше цветов, которые протягивала через толпу дам своей матери у дверцы экипажа, которая откладывала их в сторону. Теперь каждому было видно, что эти двое - мать и дочь. Они были примерно одного роста, дочь, во всяком случае, выше своей матери; у них были одинаковые большие серые глаза, но с совершенно разным выражением, хотя обе заявляли о широте своего внутреннего владычества. Глаза матери говорили о глубоком понимании противоречий и страданий жизни, глаза дочери - о пылкой натуре, о беспокойных устремлениях, о противоборствующих силах, которые еще не нашли своего выражения; они сверкали торжеством, сквозь которое время от времени проглядывали молнии нетерпения. Она была высокой, стройной, гибкой; ее движения, казалось, отражали сияние ее глаз. Другие видели ее не своими глазами, а в свете ее собственных. Выражение энергии на ее лице было мощным вспомогательным средством в заклинании, которое ее глаза производили над человечеством. Лицо матери было овальным — четких очертаний и широких очертаний; у дочери оно было длиннее, заостреннее, лоб выше и обрамлен густыми светло-каштановыми волосами. У нее были прямые брови, орлиный нос, решительный подбородок, твердо очерченные губы. Красота валькирии, но не такая вызывающая. Ее магнетическое притяжение исходило от энтузиазма, от импульсивности; пламя в ее глазах было светом, а не жаром. В целом, впечатление, которое она производила, заключалось в том, что ее поддерживали невидимые силы; все, кто попадал под чары этого впечатления, казалось, тоже поднимались. Она разговаривала с теми, кто был по бокам от нее и перед ней, она обменивалась приветствиями, принимала цветы и смеялась; те, кто следил за всеми этими движениями и переменами, чувствовали себя ослепленными и сбитыми с толку, как если бы они наблюдали за волнами в солнечном свете.

Возможно, здесь было кокетство, но без малейшей доли того качества, которое выделяет сначала одно, а затем другое. Ни малейшего намека на обольщение в голосе. В этом непрерывном излиянии здоровья, способностей и жизнерадостности не было какой-то изнуряющей нежности.

Это было причиной ее успеха — к чести тех, кто ее окружал. Никто не был первым, никто особенно не выделялся. Все они получили свое по заслугам, каждый в своем роде.

Это единодушное восхищение и почтение возникли прошлой осенью, когда кавалерийский полковник, женившийся на сестре ее матери, привез ее обратно из Парижа. У этого настойчивого претендента на благосклонность мужчин и женщин, который не пренебрегал никем, кроме собственной жены, с прошлой осени не было более неотложной и важной обязанности, чем ввести свою красавицу племянницу в общество. Он исполнял эту обязанность верхом на лошади рядом с ней, на балах рядом с ней, в театрах и концертах рядом с ней; он никому другому не позволял занять его место. Он устраивал в ее честь приемы верхом, и вся кавалерия пала жертвой; он дал бал в ее честь, на котором пала половина собрания; он повел ее на большой офицерский банкет, и все гости были сражены. Как старый придворный, он знал каждый ход игры; она никогда не появлялась при неблагоприятных обстоятельствах или просто так — по этому случаю каждый присутствующий был специально приглашен.

Что касается этого, то все они откликнулись настолько охотно, насколько это было возможно; но в противном случае они просто не узнали бы об этом, или служебный долг, возможно, не позволил бы им прийти, или многие из них сочли бы это навязчивым. Теперь они были там по приказу; для офицера ощущение того, что он подчиняется приказу, ощутимо увеличивает его удовольствие. Только посмотрите на спину маленького генерала, когда он целует ей руку, передает привет от его Величества и вручает ей букет, который он сам собрал для нее утром! Посмотрите на его спину, говорю я; кажется, она создана для того, чтобы ее гладили и расчесывали, как у лошади. Когда он снова выпрямляется, в лучах ее глаз он выглядит таким же счастливым, как собака на негнущихся ногах, которая нюхает мясо под салфеткой.

Я уже говорил, что у присутствующих возникло чувство, и для офицера это приятное чувство, что они отдают дань уважения порядку. То, что его Величество лично одобрил ее, было еще более высоким посвящением. Зимой, на льду, он соизволил надеть на нее коньки. Это правда, что она была не одинока в этом великом достижении или в том, что стала членом Королевского конькобежного клуба. Такой же чести было удостоено множество молодых девушек. Но каждый присутствующий кавалерийский и артиллерийский офицер — а их было много, когда он опустился на колени, чтобы пристегнуть ее коньки, — счел это особым отличием, оказанным их даме.

Поддерживаемые пехотой, они помчались за ней по сверкающему льду, не останавливаясь — и шведы в том числе. Требовалось лишь немного напрячь воображение, чтобы представить ее ведущей вылазку, представить в воображении лошадей, артиллерию, повозки с порохом, скользящих по зеркальной поверхности под звуки рогов, топот копыт и ржание лошадей.

Но, если бы она не представляла собой ничего другого, кроме этого, вся ее красота, какой бы исключительной она ни была, не достигла бы того, что мы только что видели.

Нет, дело было не только в этом. Она была не из тех женщин, которых можно схватить, зацепить, крепко держать - это было все равно что пытаться взять в руку горящий огонь. “Она не была создана ни для мужчин, ни для женщин”, - говорили о ней некоторые, и эта мысль подстегивала их. Она ускользала от тех, кто был в ее присутствии, отсутствующим она казалась метеором; если память сама по себе светла, ее свечение усиливается отражением от других.

Это впечатление было усилено некоторыми ее высказываниями, некоторые из которых ходили по кругу.

Когда король надел ей коньки, он галантно сказал: “У тебя самая очаровательная маленькая ножка”. “Да, с сегодняшнего дня”, - ответила она.

Жизнерадостный полковник артиллерии потратил целое состояние на своих товарищей, женщин и на самого себя. “Я кладу свое сердце к вашим ногам”, - сказал он. - А что бы у тебя осталось подарить? - засмеялась она и протянула ему руку за полонезом.

Она остановилась в полонезе перед молодым лейтенантом, который побагровел. - Ты одна из тех, за кого можно умереть, - прошептал он.

Она дружески взяла его за руку. - Ну, жить для меня, вероятно, было бы скучно для нас обоих.

Однажды она подошла к поэту-ординарцу полка, умному капитану, чтобы предложить ему филиппинку. “Хочешь?” - спросила она. “Есть одна вещь, которую мы все желаем по отношению к тебе, - ответил он, - но мы никогда не сможем сказать этого — в чем может быть причина?” “Сказать что?” - спросила она. “ ’Я люблю тебя’. - “О! конечно, они знают, что я должна смеяться над этим”, - рассмеялась она и предложила ему половинку миндаля, и с тех пор они остались такими же хорошими друзьями, как всегда.

Но были и другие ее высказывания, которые вызывали еще большее уважение. Однажды у камина шла дискуссия о неких вратах, которые назывались “вратами истины”; все, кто проходил через них, были обязаны сказать, что они думают, на что она воскликнула: “Ах, тогда я должна узнать, что думаю сама!” Один из присутствующих сказал, что именно эти слова употребил датский епископ Монрад, когда услышал о воротах. “И его называли сфинксом”, - добавил говоривший.

Некоторое время она сидела тихо, становясь все бледнее и потом встала. Некоторое время спустя ее нашли плачущей в соседней комнате.

Один ученый человек сказал за обеденным столом: “Те, кому предназначено что-то великое, знают это с детства”. “Да, но они не знают, для чего!” - быстро возразила она. Но потом ей стало неловко. Она попыталась сделать из этого что-то получше и сказала: “Некоторые знают это, а другие нет”, а потом смутилась еще больше, и ее смущение придало ей неотразимое очарование. Людям нравится сознавать наличие возвышенных устремлений, даже если они ничем себя не выдают.

Однажды вечером в конфиденциальном кругу люди говорили о молодой вдове. “Она восстанавливает силы в новой любви”, - сказал один из них.

“Нет, она скорее берет на себя миссию, самоотверженную миссию”, - сказал другой, который утверждал, что знает ее лучше.

“Ну, мне все равно, что именно, при условии, что она чему-то посвящает себя”, - сказал первый. “Именно в преданности чему—то вне себя можно найти спасение - называйте это омоложением или как хотите”.

Она прислушивалась к этому. Сначала ей было безразлично, потом она навострила уши, и, наконец, ее внимание приковалось к происходящему. Затем у нее вырвалось: “Нет, дело в том, что не нужно посвящать себя этому”. Никто не ответил; это произвело странное впечатление. Случилось ли что-нибудь, или это было предчувствие? Или она думала о чем-то особенном, о чем никто из присутствующих ничего не знал? Или о чем-то великом, ради чего стоило подождать?

То, что кажется немного таинственным, производит впечатление на умы людей. Более принципиальные, более благородные по натуре офицеры прониклись к ней уважением. Это чувство распространилось и принесло плоды. При дисциплинированной воле ничто так быстро не укореняется, как уважение.

Безусловно, были те, кто видел в ней “дьявол меня забери!” лучшую чистокровную лошадь Норвегии. И снова были те, кто хотел бы ”всеми силами!" отдали свою надежду на спасение ради — я не смею сказать, ради чего. Но были и те, кто думал о временах рыцарства и мысленным взором видел знак, который леди прикрепила на грудь своего истинного рыцаря в знак посвящения. Взгляд, слово от нее, танец с ней были знаком. Ее слава снизошла на них, с этого момента в них появилось что-то более благородное и прекрасное.

Сколько было тех, кто пытался нарисовать ее по памяти! потому что она не хотела фотографироваться. Рисовать ее профиль стало обычным занятием; некоторые достигли величайшего мастерства в этом искусстве. С ручкой от метлы в снегу, со спичкой в сигарном пепле, с коньками на льду.

В целом, то, что ею восхищались так повсеместно и беспрецедентно, безусловно, делало честь полку. Ее дядя, естественно, считал, что он был причиной этого, но правда заключалась в том, что способ, которым он рекламировал ее, испортил бы все дело любому другому. Она могла вынести рекламу. А теперь его отодвинули в сторону, и он сам не понимал, как это произошло. Он, который в этот день организовал все собрание, стоял, дрожа от нетерпения быть в курсе происходящего, но не мог. Все происходило у него над головой, как будто на втором этаже. Он подбадривал себя преувеличенной веселостью, ненормальной энергией, но отступал, становился лишним, фактически мешал. Его жена открыто смеялась над ним; он, который, будучи за границей, прятал обручальное кольцо в карман и был готов сделать то же самое снова, сам остался лежать в кармане, как пустой портсигар.

Его жена была очарована. С самого начала она встревожилась, когда в дом привели его чудо-племянницу. Показная пристрастность, с которой он ввел ее в общество, привела к результатам, превзошедшим его ожидания. Толпа верующих становилась все больше и гуще; после эпизода с королем энтузиазм на какое-то время перерос в какое-то безумие. Скорость росла вместе с числом; полковник изо всех сил старался не отставать, как запыхавшаяся лошадь.

Колокол звонит во второй раз, в толпе возникает движение, возобновляется звон шпор и мечей, размахивание руками, громкие приветствия. Героиня вечера отдала честь, в тысячный раз помахала рукой на прощание, были произнесены веселые слова, улыбки и поклоны были быстро распределены с жизнерадостной грацией. Она была вполне адекватна ситуации! Просторное дорожное платье в клетку, легкая шляпка с вуалью, то свисающей с нее, то развевающейся на ветру, надменная осанка головы, совершенная фигура - все это сияло в лучах почтения, окружавшего ее. Неужели она садилась в золотую карету, запряженную белыми голубями? В данный момент это было не дальше, чем рядом с матерью, у открытой дверцы экипажа, откуда она улыбнулась полковнику с одной стороны, генералу с другой и окружавшим их дамам. Еще дальше ее взгляд упал на все приподнятые усы, светлые, каштановые, черные, крашеные, тонкие усы, густые, изогнутые и бессмысленные, свисающие, изящно завитые. Среди этой меланхоличной и лохматой толпы несколько чисто выбритых лиц походили на лица шведских теноров.

“Я надеюсь, у вас будет приятное путешествие”, - сказал старый генерал. Доблестный всадник был слишком сдержан, чтобы попытаться сказать что-нибудь более заметное. “Спасибо тебе за удовольствие, которое ты доставила нам этой зимой, моя девочка!” Это был пронзительный голос полковника. Прохожие должны видеть, каким отеческим товарищем он может быть. “Да, я часто жалел тебя этой зимой, дядя”, - был ответ, который он получил. “Теперь тебе нужно хорошенько отдохнуть летом!”

Жена полковника рассмеялась. Это был сигнал, что все остальные должны смеяться.

Лица, обращенные к ней - большинство из них были честными, добродушными, жизнерадостными, — почти каждое из них напомнило ей какой-нибудь забавный момент; осень и зиму с верховойездой, катанием на коньках, снегоступах, прогулками, балами, ужинами, концертами; дикие танцы на сверкающем льду и снежной каше или в море света и музыки, смешанной со звоном бокалов, смехом и оживленными разговорами. Ни в одном из ее воспоминаний не было ничего неприятного. Все было четким, блестящим, как кавалерийский парад. Несколько предложений, в том числе инициированных ее достойным дядей, рассеялись, как пылинки. Она чувствовала благодарность за то, что пережила, за доброту каждого до самого последнего момента. Это переполняло ее, это сверкало в ее глазах, это сквозило в ее нетерпеливых манерах, это передавалось всем, кто стоял внизу, и самим цветам, которые она держала в руках. Но ощущение того, что она получила слишком много, слишком много, присутствовало все это время. Сквозь все это сквозил страх будущей пустоты, который причинял ей невыносимую боль. Если бы только все это поскорее закончилось!

Билеты были просмотрены, двери закрылись, она снова подошла к открытому окошку. В одной руке она держала цветы, в другой - носовой платок; она плакала. Юная фигура стояла в окне, словно в раме, ее голова в легкой шляпке и вуали высовывалась из окна. Почему, ради всего святого, такая картина не была написана?

Дисциплина запрещала кому-либо продвигаться вперед до тех пор, пока генерал, полковник и дамы не образуют круг; каждая оставалась на своем месте. Поскольку те, кто стоял у окна, не разговаривали, все молчали. Они видели, как она плакала, видели, как вздымалась ее грудь. Она видела их как в тумане, и все это причиняло ей боль. Могло ли все это быть реальностью?

Внезапно ее слезы высохли. Сострадательная душа внизу, которая тоже чувствовала всю болезненность ситуации, спросила, доберутся ли они сегодня домой, на что она с готовностью ответила: “Да”. Затем она вспомнила о своей матери и уступила ей место рядом с собой, но ее мать не захотела подойти. Было даже что-то в глазах матери, что, когда она встретилась с ними взглядом, охладило и напугало ее. Она забыла об этом, потому что свисток увел поезд прочь от толпы, и все присутствующие отступили на шаг или два. Приветствиями обменялись с еще большей сердечностью, она помахала платком, в ее глаза вернулась теплота. Они снова вспыхнули. Все, что было видно с нее, приветствовало их, а они ее, когда следовали за ней. Теперь лейтенанты и все молодые люди были впереди! Теперь чувства иного рода нашли иное выражение. Звон мечей и шпор, цвета мундиров, размахивание руками, топот ног вызывали у нее головокружение. Сильно наклонившись, она протянула к ним руки, как и они к ней; но вскоре скорость стала слишком большой, несколько безрассудных энтузиастов все еще бежали вперед, остальные остались позади в облаке пара и причитали. Ее носовой платок все еще был виден, как голубка на фоне темного неба.

Когда она отстранилась, то почувствовала щемящую пустоту, но вспомнила глаза своей матери; было ли в них то же выражение? ДА.

Поэтому она попыталась сделать вид, что не взволнована. Она сняла шляпу и надела ее на голову. Но глаза ее матери пробудили скрытую в ней реакцию, противоречивые чувства захлестнули ее; она пыталась скрыть их, пыталась прийти в себя, затем бросилась на пол, отвернула лицо и вытянулась во весь рост на сиденье. Некоторое время спустя мать услышала, как она плачет; она тоже увидела это по тому, как вздымалась ее спина.

Вскоре дочь почувствовала у себя под головой руку матери без перчатки. Она подсовывала под нее подушку. Это пошло ей на пользу - просто почувствовать, что мать хочет, чтобы она поспала. Да, ей ужасно хотелось спать. И через несколько минут она заснула.

ЧАСТЬ II

Река длинными изгибами прорезала свой путь сквозь ландшафт. Из южного эркерного окна отеля мать и дочь следили за его ходом через запутанный подлесок и березовый лес; иногда он исчезал, а затем появлялся снова и, наконец, становился полностью видимым. Там было очень оживленное движение, его гул достигал их ушей.

Внизу, на станции, катили груженые грузовики. За отелем находился завод, лесопилка; слышались приглушенные удары и завывания, а еще тише - рев водопада; перекрывал все остальное пронзительный звук досок, когда по ним проходила пила. Это был один из самых больших лесных районов; сосны затеняли вершины, насколько хватало взгляда, а это было очень далеко, потому что долина была широкой и прямой.

“ Дорогая, уже почти семь часов. Что стало с лошадьми?

-Я думал переночевать здесь и отправиться в путь только завтра утром.

“ Спишь здесь, мама? Она повернулась к матери с удивленным видом.

- Я очень хочу поговорить с тобой сегодня вечером.

Дочь заметила в глазах матери то же выражение, которое она видела там, на вокзале в Христиании, и покраснела. Затем она снова повернулась к комнате.

- Да, давай прогуляемся. - мать подошла и обняла ее за шею.

Вскоре после этого они спустились к реке. Это было между огнями, и смягченные оттенки равнины и горных хребтов вызывали чувство неуверенности.

С лесов и лугов доносился ароматный воздух, до их ушей доносился яростный шум реки.

- Я хотел поговорить о твоем отце.

-Мой отец?

Дочь попыталась остановить ее, но мать продолжала.

“ Именно здесь я впервые увидел его. Вы никогда не слышали, чтобы его имя упоминали в Христиании?

- Нет. - За этим “Нет” последовало довольно долгое молчание.

“ Если я никогда не говорил о нем открыто, у меня были на то причины, Магне. Сейчас ты их услышишь. Сейчас я могу рассказать вам все; раньше у меня не было такой возможности”.

Она ждала, что дочь что-нибудь возразит, но та ничего не ответила.

Мать повернулась вполоборота и указала в сторону станции, то есть на дом, стоявший рядом с ней.

“Видите вон ту широкую крышу, справа от отеля? Там находятся актовые залы, библиотека и все остальное. Заслуга в этом принадлежит твоему отцу; он отдал весь лес. Так вот, именно там я впервые увидел его, или, скорее, оттуда я впервые увидел его. Я сидел среди людей, которые собирались послушать его; весь первый этаж - это одна комната с широкими наклонными галереями, и построена она по американскому образцу; вы знаете, что ваш отец переехал туда, когда закончил учебу. А теперь пойдем дальше; я люблю эту тропинку у реки. Я прошел по нему с твоим отцом всего через шесть недель, ровно через час и день после того, как впервые увидел его, и к тому времени мы уже были женаты.

- Я знаю.

“ Вы также знаете, что я была фрейлиной королевы, когда приехала сюда. Она намеревалась отправиться дальше, к фьорду, но сначала мы должны были провести несколько дней здесь, среди гор.

“Мы пришли сюда однажды в субботу днем (как и мы с вами сегодня) и остались на воскресенье. В воскресенье собралась огромная толпа людей, чтобы увидеть королеву; они знали, что она должна была пойти в церковь. Во второй половине дня все они столпились в зале собраний, чтобы послушать выступление вашего отца. Я видел объявление об этом в отеле. Королева тоже прочла это; я встал рядом с ней и сказал: ‘Я так ужасно хочу поехать’. ‘Да, идите, - ответила она, - но вас должен сопровождать один из придворных’. ‘Здесь, среди крестьян!’ Я спросил и принял меры, чтобы пойти одному.

Я нашел место под галереей, но возле большого окна, из которого была видна далеко идущая дорога. И поскольку Карл Мандер появился не вовремя (он очень редко это делал), все вытянули шеи, чтобы хоть мельком увидеть его на дороге; так что я увидел, что он должен был появиться именно с той стороны. Я тоже посмотрел вместе с остальными, и вдалеке были видны трое мужчин, идущих рука об руку, один высокий и двое поменьше, самый высокий посередине. У меня очень хорошее зрение, и я сразу подумал, что он не мог быть одним из них, потому что они слишком празднично проводили время. В какой-то момент они остановились, а затем, пошатываясь, двинулись вперед, сначала вправо, потом влево. Люди начали перешептываться и хихикать. Когда эти трое подошли ближе, я инстинктивно почувствовал, что высокий - Карл Мандер, и мне стало стыдно”.

- Он был пьян? - спросил я.

“ Да, он был пьян, и остальные тоже; и к тому же очень пьян, и доктор, и юрист; и хуже всего было то, что никто из них не был ни его друзьями, ни приверженцами. Это была шутка, которую они сыграли с ним, потому что это было то, что люди привыкли делать. Они предприняли попытку напоить его, но сами напились еще больше”.

“ Какой ужас, мама! Она хотела остановиться, но мать продолжала.

“Да. Я много чего читал о Карле Мандере, но увидеть его — совсем другое дело”.

- Ты не испугался? - спросил я.

“Да. Это было отвратительно. Но когда они подошли достаточно близко, чтобы я мог различить их лица, и все люди в толпе, которые могли их видеть, громко рассмеялись, я стряхнул с себя страх; а когда они подошли совсем близко, Карл Мандер показался мне таким чудом, что я пришел в полный восторг от него. Я признаю это.

- Каким чудом?

“Он был воплощением сияющей радости! Представьте себе целую кавалерийскую бригаду в самом безумном галопе, вы бы не испытали такого чувства буйного восторга! Мощная фигура с могучей головой держала этих двух маленьких человечков, по одному под каждой рукой, как будто он тащил за собой двух браконьеров. И при этом он смеялся и кричал, как расшалившийся ребенок. Он выглядел таким же добрым и радостным, как самый длинный день в году на Северном полюсе. Что же касается других, которые поставили перед собой задачу напоить его — ибо, как я уже говорил вам, в то время напоить Карла Мандера было модным развлечением, — то он с триумфом привел их за собой. Он безмерно гордился этим. Он был высоким и широкоплечим, в своем легком шерстяном костюме в клетку, который был очень тонким и изящным; поскольку он не выносил жары, он был первым среди почитателей холодной воды и купался в ней, даже когда ему приходилось разбивать лед. В левой руке он держал свою шляпу, которая была мягкой и ее можно было сложить. Таким его всегда видели: дома он никогда не надевал шляпу, а на улицу выходил с ней в руке.

“Огромная густая шевелюра, необычайно густая и каштановая; которая в этот момент падала на высокий лоб — (да, ваш лоб похож на его) — а затем борода! Я никогда не видел такой красивой бороды. Она была светлой и очень густой, но главной ее особенностью были тонкие завитки. Это было положительно красиво само по себе — как редко бывает с бородой.

А еще эти глубокие сияющие глаза — твои чем-то похожи на них — и четко очерченный изгиб носа! Он был джентльменом.

- Так это и было?

“ Боже мой! неужели мне не удалось произвести на тебя такое впечатление?

— Да, да, но другие... - Она замолчала, и мать замолчала.

“ Магне! Я не смог, я не хотел оградить тебя от всего этого. Пока ты была ребенком, юной девушкой, я не мог объяснить тебе все в точности так, как это было. Это также привело бы вас к попытке защитить то, что у вас еще не было сил защищать, и это причинило бы вам вред. И было кое-что еще помимо этого.

“ Но сейчас ты это узнаешь. С самого твоего детства я никогда не давал тебе советов, которые не исходили бы от твоего отца. Вы никогда его не видели, но все равно я могу сказать, что вы никогда не видели и не слышали ничего, кроме него. Через меня вы понимаете!”

- Как же так, мама?

“ Что ж, мы подходим к этому. Теперь я должна объяснить тебе, как получилось, что я вышла за него замуж.

- Да, дорогая!

Он стоял там, на платформе, и пил воду, стакан за стаканом. Он выпил все содержимое бутылки с водой и потребовал еще. Люди смеялись, и он смеялся. Он держал бутылку с водой и стакан в пьяной хватке и смотрел вверх и по сторонам, как будто не осознавал должным образом ни себя, ни нас. И он рассмеялся. Но, несмотря на все это, я увидел в нем богоподобие.

“Открытый, радостный дух свободного человека, дорогая; невозмутимая уверенность в себе в достижении того, в чем он нуждается. Вы бы видели его крепкие, умелые руки, закаленные тяжелым трудом. И его лицо — лицо человека, который переполнен всеми хорошими качествами”.

- Что говорили люди? - спросил я.

“Они знали его, они только забавлялись. И он был забавлен. Когда он начал говорить, он полностью контролировал свой язык. Мне показалось, что голос был неестественным, он звучал так, как будто шел из глубины души. Но это был его естественный голос. Едва он начал, как что-то произошло. Мимо прогуливалась толпа леди и джентльменов, среди них были и некоторые из свиты королевы. Мы могли видеть их со своего места у окна, и он тоже их увидел; мы увидели, что они указывали внутрь.

Он резко замолчал, сильно побледнел и вздохнул так глубоко, что мы все это услышали. Затем он выпил еще воды. Прошло много времени, прежде чем он смог продолжить. Все они смотрели на него, некоторые перешептывались между собой. До сих пор он говорил как огромная машина, которая выдает первые неровные удары с паузами между ними. Но теперь он встал, и когда он снова заговорил, он был трезв. Говорю вам, он был абсолютно трезв. Позвольте мне рассказать вам постепенно, иначе вы не поймете.

“Его речь — знаете, с чем ее можно сравнить? Фуга Баха. В нем было что-то громоподобное, но обильное, нескончаемо обильное и часто такое нежное; но была и такая большая разница, что он часто нащупывал слово, менял его, снова менял, и все же оно было непрерывным и звучным, несмотря ни на что, — вот что было в нем замечательного. Непреодолимое безрассудное рвение и спешка. Хотелось бы знать, может ли быть чего-то большего, но всегда было что-то еще, и почти всегда что-то экстраординарное.

Я часто слышал, как людей описывали как одержимых какой-то силой природы, но никогда не видел ее. Меньше всего при Дворе, где ярко выраженные личности встречаются редко. Наконец-то я оказался лицом к лицу с одним из них. Человек, который стоял там, был обязан заговорить — вероятно, точно так же, как за щедрым столом он был обязан выпить. Я знал, что он управляет двумя своими фермами и работает на них сам, когда у него есть время, и я представлял, что вижу, как великан расслабляется в работе; но я ясно видел, что его ум все равно будет работать так же активно, и что голова и руки будут соревноваться друг с другом, кто устанет первым.

“ Он говорил о работе. Он начал с упоминания королевы.

“Кто она?" - спросил он; затем ответил несколькими добрыми словами о ней. Затем он спросил снова: ‘Кто она?’ Он ответил другим вопросом: "Она сама зарабатывает себе на хлеб?"

“Это, по его мнению, было первой обязанностью всех взрослых людей, у которых была сила сделать это. Это был первый стандарт, который мы должны были применить друг к другу.

- Она сама зарабатывает себе на хлеб? А те, кто находится в ее свите, зарабатывают себе на жизнь?

“Нет, - ответил он, ‘ они этого не зарабатывают. Они живут на то, что заработали и продолжают зарабатывать другие.

“Что они делают? Работают мозгами? Нет, они живут за счет работы мозга других. Как же тогда они проводят свои дни?

“В наслаждении, умственном и телесном наслаждении тем, что делали и продолжают делать другие. Они живут в роскоши, в праздности, в светских формальностях, в поклонении королю, в путешествиях, в покое.’ В этот момент он продолжал заменять одно слово другим, но не делал паузы.

“Их самым большим усилием, по его словам, было попытаться насладиться дополнительной вечеринкой или дополнительным застольем, их самой большой опасностью была простуда или перенапряжение пищеварения.

“И что они сделали для того, чтобы у них не отняли плоды труда других людей?"

Они выступали против всего, что угрожало им новым порядком вещей. Они выступали против всех необходимых изменений. Они выступали против эмансипации для тех, у кого ничего не было в этом мире. Они вели себя так, как будто общество было предопределено для них от века, как будто они могли сказать: "До сих пор и не дальше".

“Вы поймете, что я почерпнул все эти идеи из общения с ним. Я мог бы по-своему произносить все его речи, и то более бегло; но я полагаю, что эта замена одного слова на другое и его постоянные запинки сделали слова, которые он в конце концов выбрал, более значимыми. Со своей стороны, я записал все, что произошло за нашу короткую совместную жизнь”.

-Все?-спросиля.

Я имею в виду все, что вообще имело значение. Все, абсолютно все. Он так и не написал ни строчки, он говорил, что у него нет времени, он презирал это. И когда смерть забрала его у меня и у всех нас, что мне было лучше делать? Нет, не перебивай меня, позволь мне продолжать рассказывать тебе! Он повторил ту же мысль с религиозной точки зрения. Это был его способ взглянуть на одну и ту же идею со всех сторон. Он сказал, что сегодня был у пожилой женщины, которая сказала, что не может пойти в церковь, потому что у нее нет обуви. Не было конца хлопотам, чтобы раздобыть ей что-нибудь, потому что в воскресенье в двух обувных магазинах ничего не продавалось, но она их раздобыла. Позже он видел, как она ходила в церковь, как раз в то же время, что королева и ее свита.

И он подумал: “Так много тех, кто сидит в церкви в поношенной обуви, и так много тех, кто дома не осмеливается пойти в церковь из-за своей жалкой обуви или остальной убогой одежды. Кто они, у кого такая жалкая обувь и одежда? Те, кто работал больше всех, работали до тех пор, пока не сломались от непосильного труда.

“ Но у тех, кто не работал, есть десять пар обуви, у них могла бы быть тысяча; и одежды тоже в величайшем избытке. Он сказал, что не был в церкви, но знал, что там рассуждали так, как будто это самая естественная вещь в мире, что те, у кого есть обувь, должны отдать ее тем, у кого ее нет. Из проповеди вы могли бы заключить, что этому учил Сам Иисус, что Иисус пришел, чтобы сделать всех людей счастливыми, и это был лучший способ! Ибо написано: "Он ходил, творя добро".

Но все они разошлись по домам из церкви так же, как пришли; и никакого обмена обувью не произошло, как и одеждой. Один вернулся к своему избытку досуга, другой - к своей бедности и нужде, а те, кто вообще не мог пойти, потому что был слишком беден, остались после службы такими же, какими были до нее.

“Таково, видите ли, наше христианство, - сказал он. И он имел право высказаться, я могу вам сказать, потому что он делился своим ”избытком" с другими ".

- Но все же вы живете с определенным комфортом?

“ Да, по его мнению, каждый имел на это право. Человек, осознавший, что он призван пожертвовать своим комфортом, тоже должен это сделать; но для большинства образованных людей комфорт был непременным условием работы и основой счастья. И в этом тоже было очарование красоты, что является редким стимулом.

“ Нет, он требовал, чтобы все, кто мог, содержали себя сами — слышишь это, дочь моя!— и что те, у кого есть излишки, должны использовать их в работе, которая должна быть плодотворной для других. Он назвал ту Церковь трусливой и бесстыдной, которая не выдвинула такого требования без уважения к людям”.

- Значит, как Толстой?

“ Нет, они были очень разными. Толстой - славянин по происхождению, Иван Грозный и Толстой оба; ибо эти противоречия предполагают друг друга. Один все делал силой, другой ничему не сопротивлялся. Одному пришлось подавить все желания под своей собственной, чтобы освободить место для себя, другой охотно уступит, зная, что желание, однажды удовлетворенное, умирает. Славянский порыв к тирании, славянский порыв к мученичеству, одинаковый избыток страсти в обоих. Рождены одним и тем же народом и в одних и тех же условиях.

“Всей свободы, которой мы пользуемся в Западной Европе, мы достигли, соблюдая границы не только для себя, но и для других. А также сопротивляясь. Это слабость, которая не знает границ: сила устанавливает границы и соблюдает их”.

- Но все же Библия учит...

“Да, да, но Библия тоже с Востока; вестерны действуют вопреки Библии. То, что я говорю, исходит от твоего отца.

- Он был знаком с Толстым?

“Нет, но то, что я говорил, старше Библии или Толстого”.

- Значит, он был великим оратором?

- Вряд ли я осмелился бы назвать его так; его можно причислить не к пророкам, а к провидцам.

“ А теперь не перебивай меня. Он верил, что еще через сто лет большинство людей будут смотреть на жизнь в праздности и избытке так же, как сейчас мы смотрим на жизнь, полную мошенничества и преступлений”.

“О, мама, что ты чувствовала по этому поводу?”

Его голос, казалось, вздымался и вибрировал в моих ушах днем и ночью. Казалось, меня окружает грозовая туча. Не то чтобы он гремел или приказывал. Нет, дело было в его характере и что-то в самом голосе. Он был глубоким и сдержанным, как будто доносился из пещеры; он доносился прерывисто, но без перерыва. Я думаю, он говорил больше двух часов. На кого бы он ни смотрел, он смотрел на него, и если он отводил взгляд, другой продолжал смотреть - он ничего не мог с этим поделать, вы понимаете. Его глаза горели внутренним огнем, он стоял, наклонившись вперед, как дерево на склоне холма. Образ леса возник в моем сознании. Позже, когда я была ближе к нему, казалось, что его окутывает дыхание леса. И его кожа была такой чистой! Например, та часть его горла, которая не была обожжена солнцем, потому что он сутулился. Когда он поднял голову, вы не можете себе представить, какой чистой и светлой она была.

“Ах, как меня угораздило прийти к такому ходу мыслей? Но не бери в голову, я втянулся в это — и я последую за этим — это снова приведет меня к твоему отцу! О Магне, как я любил его! как я всегда буду любить его!” Она разрыдалась — сердце девушки билось рядом с ее сердцем. Смягченные цвета дерева и равнины в неверном освещении, мощный рев реки, казалось, отделяли их друг от друга; окружающая обстановка противоречила их настроению; но тем теснее они прижимались друг к другу, поддерживая друг друга.

“Магне, ты не должен просить меня излагать то, что я должен тебе сказать, в каком-либо порядке. Я знаю только то, к чему стремлюсь.

“Да, он был подобен природе, которая его окружала, созданной в щедром масштабе и богатой скрытыми сокровищами: так много я смутно понимал. Все, что я видел, было для меня новым, как природа, так и все остальное. Я путешествовал, но не по Норвегии.

“О нас, женщинах, говорят, что мы не способны анализировать тех, кого любим, а лишь абстрактно поклоняемся им. Но у него был друг, его лучший друг; он мог проанализировать его; поэт. Он присутствовал на последней встрече Карла Мандера и вернулся с нее ко мне, когда твой отец был мертв. Мы говорили вместе обо всем так много, как я тогда мог. Он написал о нем самые прекрасные вещи, которые когда-либо были написаны. Я знаю их наизусть; я знаю наизусть все, что было достойно написано о твоем отце”.

- Вы знаете, что именно он написал?

“Если бы пейзаж, который я вижу вокруг, мог говорить по-человечески; если бы темный высокий хребет мог найти слова, чтобы ответить реке, и эти двое начали разговаривать через подлесок, тогда вы бы знали, какое впечатление произвело то, что Карл Мандер говорил так долго, что вибрация его глубокого голоса и мысли, которые он высказывал, слились воедино.

“Запинаясь и с трудом, как будто из внутренних глубин неуклюже подыскивая слова, он всегда приходил к одной и той же цели. Мысль наконец стала такой же ясной, как березовый лист, подставленный солнечному свету”.

- Это было тогда...

“ Нет, не перебивай меня! ‘Карл Мандер часто казался мне таким непохожим на всех остальных людей, как будто принадлежал к иному порядку вещей. Он не был индивидуумом, он представлял расу. Он проносился мимо, как могучая река: возможно, во власти случая и естественных препятствий, но всегда катился вперед. Таким же он был и в жизни, и в речи. Его голос не был просто индивидуальным, в нем слышались отзвуки бурного потока — меланхоличная, пленительная гармония, но монотонная, непрекращающаяся”.

- Так, наверное, звучит море, мама?

Мать была настолько же увлечена своими воспоминаниями, насколько оживлена в своих движениях, настолько же нетерпелива во взгляде, как юная девушка. Теперь она остановилась.

“ Как море, говоришь? Нет, нет, нет, не как море. Море - это всего лишь глаз. Нет, дорогая, не так, как море; в его натуре были теплые глубины и укромные уголки, каких нет в море. Рядом с ним возникало чувство интимной безопасности и комфорта. Он был способен на самую самозабвенную преданность. Слушайте дальше. ”Карл Мандер был избран, — писал он, - избран в качестве предшественника до того, как наступит собственное время народа, - избран потому, что он был добрым и безупречным; его послание будущему не было запятнано в его душе".

- Это прекрасно.

“Дитя мое, ты можешь себе представить, как я был увлечен? У меня было смутное ощущение, что окружение моей жизни нереально; здесь было что-то реальное.

“И он сам! Мы, женщины, любим то, что возвышенно, не только потому, что это возвышенно; нет, должна быть и определенная слабость — что-то, что взывает к нашей помощи; мы должны чувствовать свою миссию. И ты не можешь себе представить, насколько могущественным и в то же время бессильным он был”.

- Насколько бессильна, мама?

— Ну, когда он пришел... в таком состоянии...

-Да, конечно.

И его способ самовыражения. Он никогда не находил нужных слов, он останавливался и менял их, даже когда они лились рекой. И в то же время, если он что-то брал в руку, то стоял с этим на месте. Если это был стакан — а обычно так оно и было, — он крепко сжимал его и из-за этого держал руку неподвижно в течение четверти часа кряду. Его личность была такой трогательно простой, или как бы это выразить? Он был провидцем, а не пророком — да, я говорил вам об этом раньше. Но видящие совсем другие, они не так хорошо знают самих себя, у них абсолютно нет тщеславия. Боже, как мне хотелось пойти и снять с него наручники! Было видно, что он не привык их носить: должно быть, кто-то сказал ему, что не годится произносить речь с трибуны без наручников. Он скомкал их; они оказались расстегнутыми, а может быть, и вовсе не были застегнуты; они мешались и скользили по его рукам. Он боролся с ними. С жилетом тоже было что-то не так; по-моему, он был неправильно застегнут и смялся с одной стороны, так что была видна одна из его подтяжек — по крайней мере, мне, когда я сидел и смотрел на него искоса, освещенный ярким светом. Ах, это могучее существо с опущенной головой! Слезы навернулись мне на глаза. Кто бы не захотел последовать за ним?

“Я чувствовал так глубоко, как только возможно, что ему нужно помочь. Я не знал, что должен был помочь ему; я только знал, что ему нужно помочь и поддержать”.

Нахлынувшие воспоминания настолько захлестнули ее, что она не смогла продолжать и отвернулась.

ЧАСТЬ III

Дочь увидела свою мать в новом свете. Конечно, это не она распоряжалась в ее доме, не она посылала ей мудрые письма с серьезными, взвешенными словами! Как преобразила и украсила ее страсть!

- Но что ты чувствовала, дорогая мама?

Я не отдавал себе отчета в том, что чувствовал. Мы ушли оттуда на следующий день, и наш следующий привал был недалеко от двух его ферм. Однако я настолько хорошо соображал, что, когда кого-то из нас нужно было расквартировать, я выбрал дом, который был ближе всего к его дому. И когда буре внутри меня больше нельзя было сопротивляться, я написала ему, не подписавшись своим именем. Я попросила его об интервью. Он должен был встретиться со мной на дороге, которая проходила через его лес, между его домом и нашим. Я опустил письмо в его почтовый ящик по дороге. Вы можете себе представить, в каком я был состоянии, когда сказал вам, что назначил десять часов вечера, так как думал, что тогда будет темно! Я не заметил, что в то время было еще светло, так далеко мы забрались на север. В результате я не осмеливался выходить на улицу до одиннадцати, а потом был уверен, что там никого не встречу. Но вот и он! Могучий и сутулый, зажав шляпу в руке, он вышел вперед, нерешительно, застенчиво и неловко, довольный. ”Я знал, что это ты", - сказал он.

“ О, мама! что ты наделала?

“Внезапно я начал задаваться вопросом, откуда у меня взялась смелость! Я даже не знал, чего я от него хотел! Когда я увидел его, я мог развернуться и убежать. Но его чудесная походка, эти широкие твердые шаги, его шляпа в руке, его лохматая голова.... Я чувствовал, что должен увидеть все это. И вот что он сказал: "Я знал, что это ты’. Откуда он мог это знать? Я не помню, спросил ли я его, или он заметил мое удивление, но он объяснил, что видел меня, когда мы возвращались с лекции; он слышал, кто я такой. Было чудесно слышать глубокий голос, который для меня означал нечто совершенно исключительное, как будто доносившийся из далекого будущего, смущенно оправдывающийся за то, что сказал что-то, что могло меня ранить. Прежде чем ему удалось выдавить "ранил вас", он, заикаясь, пробормотал: "Ранил королеву... ранил королеву и ее фрейлин... ранил вас!’ У него было так много других тем, которых он мог бы затронуть, и так много других тем, которые он мог бы выбрать. Он мог бы сказать так много хорошего о королеве, так много того, что, как он знал, было правдой; но он забыл об этом. Итак, он продолжал, его глаза смотрели в мои — доверчивые, но властные глаза, притягательность которых я чувствовала. Казалось, в безмолвном лесу было эхо его непостижимой честности. И его глаза продолжали повторять: ‘Ты тоже в это не веришь?’ Никто не может представить, насколько он не осознавал произведенного ими эффекта. Он говорил, а я слушал, и мы становились все ближе и ближе друг к другу. Но радость, которую я испытывал и которой не мог подобрать слов, — что я должен был сказать? Наконец это стало неконтролируемым — это перешло все границы. Я вдруг услышала свой смех! И вы бы видели, как он внезапно рассмеялся вместе со мной! Смеялись так, что в лесу отозвалось эхо! Рыбаки как раз проплывали мимо, чтобы быть на своем посту к восходу солнца. Они налегли на весла и прислушались. Все они знали звук его смеха. Я узнал его с того момента, как увидел, как он идет между двумя своими спутниками. В нем был фавн — северный фавн, конечно, лесной дикарь, необузданный, но невинный, ведущий двух медведей, по одному под каждой мышкой! Да, что-то в этом роде. Не тролль, как вы понимаете, потому что они глупы и злобны.

“ Ты сказала ‘невиновен’, мама? Что ты имеешь в виду, говоря, что он был невиновен, если он был таким необузданным?

Потому что ничто не причиняло ему вреда. Что бы он ни знал и ни испытывал, он все равно оставался замечательным ребенком. Да, говорю вам, утонченным и таким же далеким от зла. В нем самом была такая утонченность, что все, что не нравилось его натуре, было уничтожено ею. Для него этого больше не существовало”.

“О, мама, как все это было? О, почему тебе был дан этот опыт, а не мне!” Едва она произнесла эти слова, как повернулась и быстро убежала прочь. Мать оставила ее в покое; она села на камень и стала ждать ее возвращения. Хорошо было отдохнуть со своими мыслями. Она долго сидела одна и охотно посидела бы еще; но начали сгущаться тучи. Затем Магне вернулся с букетом самых красивых полевых цветов и нежных трав, разложенных вокруг еловой ветки, усыпанной шишками, серо-зелеными молодыми шишками.

“ Мама, он был похож на этот букет, правда? Что, дорогая мама, ты плачешь?

“Я плачу от радости, дитя мое; и от радости, и от сожаления одновременно. Однажды ты поймешь, что это самые утешительные слезы в мире”.

Но Магне бросилась на землю рядом с ней. - Мама, ты не представляешь, какой счастливой ты сделала меня сегодня!

- Вижу, что да, дорогое дитя; я был прав, что подождал; это было нелегко, но я поступил правильно.

“Мама, дорогая мама, давай вернемся в лес, домой, на дорогу через наш лес! Расскажи мне больше! Значит, именно там это и произошло! Мама, расскажи мне! Что было дальше, милейшая мама! Ах, как ты прекрасна! В тебе всегда можно открыть что-то новое”.

Мать молча, успокаивающе погладила ее по волосам.

“ Мама, я знаю эту лесную дорогу летними ночами. Лора гуляла там со мной, когда была помолвлена, и рассказала мне, как все это произошло, и фишеры тоже проезжали мимо в тот раз, как раз когда мы подъехали к открытию. Мы спрятались за большим валуном, и запел дрозд и многие другие птицы, но больше всего на меня подействовал ароматный воздух”.

“ Да, не так ли? И именно поэтому с тех пор я всегда думала, что вокруг Карла витает лесной аромат. Ах, я должен сказать вам, каким странным образом он был без сознания — какое еще слово я могу подобрать? Мы стояли неподвижно и смотрели на озеро. ”О, какое это вызывает желание", - сказал я. "Да, страстное желание искупаться, не так ли?" - сказал он.

Магне разразился искренним смехом; мать улыбнулась. “Теперь это уже не кажется мне таким странным. Вода значила для него больше, чем для нас — он имел обыкновение нырять в ванну в самое неожиданное время: когда его нельзя было застать на его фермах или в офисе, он всегда находился там. Это была его самая сильная природная тяга; по его словам, он любил холодные объятия стихии.

“И как же он рассмеялся про себя, когда увидел, как я смеюсь! Мы рассмеялись в унисон”.

“ Тогда, мама, что случилось? Я действительно не могу больше ждать.

“Я вернулся домой как раз в тот момент, когда другие люди вставали. И следующая ночь была такой же, как эта, и следующая после этой, и еще одна после этой. Однажды ночью шел дождь, и мы оба гуляли под одним зонтиком, и это привело к кульминации ”.

“К кульминации?— как?”

“После того, как однажды нам пришлось идти рука об руку, мы всегда ходили рука об руку после этого”.

“ Но другие люди, мама? Ты не боялась того, что они скажут?

“Нет, другие люди для меня не существовали. Я не могу вспомнить, как все это происходило — это случилось в тот вечер, когда мы сели за стол”.

“ А! вот мы и подходим к этому!

Я попросил разрешения сесть; я чувствовал, что больше не могу идти. Ночь была великолепной — тишина и мы вдвоем! Он продолжал говорить, глядя мне в глаза; он сам не знал, как они сияли от счастья. Я не могла говорить — я едва могла дышать — мне нужно было отдохнуть. И через несколько минут после того, как я села к нему на колени.

- Это был он, который...

“ Я не совсем помню. Я помню только тот первый раз, когда мои руки обвились вокруг его шеи, а лицо прижалось к его волосам и бороде. Это был восторг, что—то абсолютно новое - это было блаженство. Ощущение этих гигантских рук, обнимающих меня, унесло меня далеко-далеко. Но мы все равно были там, на валуне.

- Вы были как будто вне себя?..

“Да, именно так! так это называется, но на самом деле это означает владеть собой, подняться до более высоких вещей. Рядом с ним я была самой собой дважды. Это любовь; ничто другое не заслуживает такого названия”.

“ Мама, мама! значит, это ты бросилась в его объятия! Это была ты!

“ Да, боюсь, это был я. Я полагаю, он был слишком скромен, слишком застенчив, чтобы начинать что-то подобное. Да, в глубине души я знаю, что это был я. Ибо жизнь должна быть сохранена. Речь шла ни о чем другом. Иметь возможность помогать ему, следовать за ним, поклоняться ему и отдавать себя ему, это или ничего. Я тоже верю, что именно это я ему и сказал, если вообще сказал хоть одно слово.

- О, ты знаешь, что ты это сказал!

“Я думаю, что да; но, оглядываясь назад на такие моменты, как те, не знаешь, чувствовала ли ты это или говорила”. Она посмотрела на длинную долину. Она стояла, как человек, который собирается запеть, с поднятой головой и открытым ртом, прислушиваясь к музыке до того, как она зазвучит. Но это было не так: она услышала звуки ушедшей музыки.

Через некоторое время она сказала совсем тихо — дочери пришлось придвинуться к ней поближе, потому что шум реки поглотил некоторые слова:

- Сейчас ты кое-что услышишь, Магне; ты никогда не слышал этого от меня, и другие вряд ли рассказали бы тебе.

“ В чем дело, мама? Ты меня почти пугаешь.

- Когда я познакомилась с твоим отцом, я уже была помолвлена.

“ Что ты на это скажешь? Ты, мама?

“ Да, я был помолвлен и собирался жениться; и это был мой последний месяц с королевой. Помолвка состоялась и должна была состояться с высочайшей санкции”.

-Но кому? - спросил я.

“ Ах, вот оно что! Разве я не говорил тебе раньше, что в то время, когда я встретил твоего отца, я был в полном отчаянии?

“ Ты, мама? Нет.

“Я не верил, что жизнь может что-то предложить или что мне есть чего ждать. Большинство девушек, которые доживают до двадцати восьми лет, и с ними ничего не случилось, ничего такого, ради чего стоило бы волноваться, считают, что ни о чем не стоит беспокоиться. Возраст, или примерно такой возраст, наиболее опасен”.

- Что ты имеешь в виду?

- Именно в этот момент большинство девушек приходят в отчаяние.

Она взяла дочь за руку, которую та пожала, и так они пошли дальше вместе.

— Я должна тебе во всем признаться... - Но тут она замолчала.

“ Кто это был, мама? Она сказала это так тихо, что мать не расслышала, но она знала, что это было.

“ Это был тот, к кому ты испытываешь лишь небольшое уважение, дитя мое. И ты права.

-Мой дядя?

- Как это пришло тебе в голову?

“ Я не знаю. Но это был он?

“ Да, так оно и было. Да, я вижу, ты этого не понимаешь. Я тоже никогда этого не понимал. Подумай о своем отце и о нем самом! И примерно в то же время. Что ты думаешь обо мне? Но, о! береги себя, дитя мое.

-Мама?-спросиля.

— Ну, что ж, утебя есть мать, а у меня ее не было. А я был при Дворе, и, как я уже говорил вам, в том опасном возрасте, когда кажется, что уже ни о чем не стоит беспокоиться. Конечно, я тоже играл в ту же игру, за которой наблюдал сегодня, но не с твоими способностями. Да, ты можешь отвернуться. Я начал испытывать определенное отвращение к жизни — в том числе и к себе, — и поэтому продолжал отказывать людям, пока не стало слишком поздно ”.

“ Но — с моим дядей! Магне снова вспылил.

В то время мы смотрели на него по-другому. Но я не хочу сейчас снова вдаваться во все это. Я только признаю, что это было ужасно. Так что ты можешь думать об этом, что тебе заблагорассудится — я имею в виду, как это произошло”.

Дочь убрала руку и посмотрела на мать.

“Да, Магне, мы не всегда поступаем так, как хотим, и я уже говорил тебе, что был в опасном возрасте. И поэтому ты можешь понять, что я почувствовал, когда увидел твоего отца — в конце концов, во мне было нечто большее, чем мелочность и легкомыслие.

“ Но остальные, мама! Как ты могла бы представить это в надлежащем свете остальным, Двору, нашим родственникам, моему дяде и всем его окружению? Наверняка там должна была быть шумиха и скандал, от которых вам пришлось бы держать голову востро?

“ Подожди, Магне, оставим все это на потом. Никаких "других" вообще не было! Несколько рыбаков видели нас и приняли меры, чтобы выяснить, кто я такая. Прежде чем об этом стало известно, я уехала, и в течение месяца я была его женой. Я попал в руки человека, который все делал тщательно и сразу. Он был слишком прост, чтобы придумать какой-то другой путь, кроме как идти прямо вперед. Так что это произошло без каких-либо препятствий”.

“ И что говорили люди? Было ли хорошо для моего отца — я имею в виду, по мнению людей, — что он женился на тебе?

“ Ты хочешь сказать, что он должен жениться на подружке невесты? ” улыбнулась она. “ Знаешь, что люди говорили об этом? Карл Мандер публично оклеветал королеву — одна из ее фрейлин услышала это, и через месяц после этого она сбежала с ним. Примерно так. Она выбрала самого грубого мужчину в стране. Так говорили люди”.

-Естественно.

Год спустя турист написал в газете, что видел сбежавшую подружку невесты, стоявшую у корыта для стирки. Ha, ha! Если уж на то пошло, это было правдой. Значит, ты пришел, было время сбора урожая, и я был вынужден помочь. Мы оба помогли.

“Мама, мама, каким он был дома? Я имею в виду, когда вы были вместе? Разве это не было прекрасно? Должно быть, это было величайшее и лучшее, что мог дать мир? Мама, мама, всю свою жизнь я должен быть благодарен тебе за то, что ты до сих пор хранила это для меня, потому что раньше я бы этого не понял”.

“Да, не так ли? О таких вещах нельзя рассказывать ни ребенку, ни девочке-подростку. Но я говорю тебе это не сейчас, только ради того, чтобы рассказать. Ты спрашиваешь, как все было, когда мы были вместе. Сначала представь его себе. Бескорыстная, преданная натура, которая была очень мало понята, возможно, некоторыми немногими, в некотором смысле, но даже ими недостаточно. В результате, когда он поверил, что нашел сочувствие, он излил себя так безудержно, что люди смеялись над ним. Если он был в компании, он пил, или, скорее, его заставляли пить, пока он не опьянел, и поэтому позволял своей неукротимой натуре взять себя в руки. Знаете ли вы — да, я должен вам это сказать. На вечеринке дама (сейчас она замужем за здешним капитаном) взялась за дело, чтобы выманить его на потеху остальным. Она была очень яркой и остроумной; казалось, она была полностью увлечена им, так что не могла достаточно слушать его, не могла задавать ему достаточно вопросов и все это время подливала все больше и больше вина в его бокал. Она пила с ним; она заставляла всех остальных пить с ним”.

- Боже мой, мама! - воскликнула я.

“ Ты знаешь, чем все это закончилось? В коровнике. Они заперли его там одного. Приступ ярости привел к нервному припадку. Именно ее он увидел из окна, когда стоял в тот день на платформе. Именно тогда он протрезвел”.

Мать и дочь шли дальше молча.

— Ты ничего не знала обо всем этом в то время, не так ли, мама? - только позже?

“Нет; если бы я знал это, я думаю, я бы подошел прямо к нему, взял его за руку и поприветствовал от всего сердца”.

- Я тоже должен был бы, мама!

“С тех пор, как я прожила с ним жизнь, я много думала. Знаете, я считаю, что гениям присуща такая черта, как доверчивая импульсивность, и поэтому люди и условия, которые их окружают, имеют тем большее значение. Но важнее всего то, что им нужна женская помощь. И, в соответствии с характером этой помощи, у них все идет своим чередом. У Карла Мандера вошло в привычку произносить монологи. Он лучше всего ладил с крестьянами. Они беспокоили его меньше всего. Книги, медитации, ведение хозяйства, купание, а время от времени оргии, речи или, для предпочтения, одно поверх другого — такова была его жизнь до тех пор”.

“ Но он не пил, мама? Ему не было никакой необходимости пить, не так ли?

“ Нуждаюсь не больше, чем в тебе или во мне. Это была просто вспышка простого приподнятого настроения или подавляемого стремления к счастью. Так что в последний раз...

“ Да, в тот раз! О, почему тебя там не было?

“ Тогда ты пришла к нам, дитя мое, а я не могла; я кормила тебя грудью. Все прошло бы благополучно, если бы кто-то на банкете после собрания не был настолько неосторожен, чтобы предложить выпить за мое здоровье! Затем он позволил себе уйти! Это была тема из тем, и он никогда никому об этом не рассказывал! Тост поднес спичку к его внутреннему огню; его ликующая радость вспыхнула. Он произнес речь, восхваляющую по меньшей мере двадцать моих качеств, брак, отцовство. Он...

Она не могла продолжать. Она села, дочь рядом с ней; они обе были в слезах. Рев реки безжалостно проносился мимо них, и все же это, казалось, приносило им некое утешение. Все слезы, которые мы можем пролить, ни к чему не приведут. Он продолжает свой путь, и ничто не останавливает его решительного движения к морю.

Голос природы, шепот воспоминаний напомнил о его трагическом конце. Им обоим снова пришло в голову, что после банкета ему захотелось освежиться в ванне. Как все пытались отговорить его, но это было бесполезно. Как он прыгал с большой высоты, делал все более и более продолжительные гребки, как будто каждый из них уносил его домой, как его охватили судороги, и он утонул.

“Мама, я все еще так много хочу услышать о вашей совместной жизни”. Затем, спустя мгновение: “Мама, ты должна рассказать мне и об этом! Да, ты рассказала мне так много, так много всего об этом. Но не только то, что я хочу знать сейчас! Любовь, мама, преданность между вами обоими! Мама, это, должно быть, было что-то слишком чудесное, чтобы это осознать”.

“Выше всякого понимания, дитя мое! Выше всякого понимания! И, знаете ли, клевета, которую распространяли о нас, особенно жалкие анонимные письма, всевозможные подлости, все это помогало. Каждый раз мы находили друг в друге идеальное убежище. Он не был таким тонкокожим в таких вопросах, как я. Именно благодаря мне он впервые пришел к пониманию того— как справляться с мелкими происшествиями общественной жизни. Лидеры общества в этой маленькой стране принадлежат не к чистокровной норвежской расе, а к иностранному происхождению. Такой человек, как он, никогда не смог бы научиться идти в ногу с ними. Но я был одним из них, и благодаря тому, как это повлияло на меня, он понял! Когда он однажды начал размышлять, вы не можете себе представить, как быстро он продвинулся. Он был первооткрывателем, исследователем по натуре. Но когда он впервые правильно понял, чему я подвергла себя, выбрав его, ах! как мысль об этом подстегнула его! Если кто-либо и был вознагражден здесь, на земле, то это он вознаградил меня. Днем и ночью, все лето, всю осень, всю зиму, всю весну мы никогда не расставались. Наша жизнь была непрерывным бегством от внешнего мира, но это было бегство в Рай. Он отказывался от всех приглашений; у него едва хватало времени поговорить с людьми, которые приходили к нему; он не хотел видеть их в доме. Он и я, и я и он, в больших комнатах, и в комнатах поменьше, он в моей или я в его. И на проселочных дорогах, в полях, на горных пастбищах, на озере, на льду, работая, надзирая вместе, всегда вместе, или если мы были далеко друг от друга, то лишь для того, чтобы встретиться снова в самый первый момент. Но чем больше мы были вместе, тем больше я понимал богатство его натуры. Что меня больше всего впечатлило в нем, так это не поток идей, а сам человек. Осознание его совершенной прямоты, ясности до самой глубины души подарило мне самые восхитительные моменты, которые я когда-либо знал. Вся его преданность мне — или как мне это назвать? — была сведена в один образ — его могучая голова у меня на коленях! Там он часто оставлял его и всегда говорил: ”Как хорошо быть здесь!"

И дочь положила голову матери на колени и зарыдала.

Начался дождь. Они встали и снова пошли домой. Маленький дом собраний у станции вырисовывался сквозь дождь более расплывчато, но более привлекательно. И пейзаж приобрел большую гармонию красок и большее дружелюбие; аромат берез, казалось, утроился.

“ Да, дитя мое. Полагаю, я поделилась с тобой некоторыми из его устремлений. Не так ли? Она наклонилась к ее лицу.

Вместо ответа дочь теснее прижалась к ней.

Они немного подождали, прежде чем продолжить.

“ У тебя страстная натура; ты унаследовал ее, и я пробудил ее в тебе тем, чему научился у него. Я поставил перед вами великие цели, благородных мужчин и женщин. Он сделал то же самое; я погрузил вас в возвышенные мысли, как он погрузился в природу, чтобы освежить свои собственные. Когда я отсылал тебя от себя, я знал, что действую в соответствии с его духом. Но я лучше всех знал, какими доспехами ты был экипирован: они пришли к тебе от него. И все же.... Магне!”

Дочь инстинктивно высвободила руку из материнской и замерла. Ей, так сказать, нужно было полагаться на собственные силы.

“ Да, я вижу это; это уже третий раз за день. Вы чувствуете, что я завладеваю вами; и я буду завладевать вами. Это было на вечеринке у твоего дяди, когда ты сказала мне, когда я шла ужинать: ‘Мама, ты могла бы с таким же успехом не снимать перчатки’. Ты стыдился моих огрубевших от работы рук.

“ Мама, мама! Дочь закрыла лицо руками и отвернулась.

Вот что я тебе скажу, дитя мое, без этих огрубевших от работы рук ты не была бы такой, какая ты сейчас; если ты жила в обществе, где для женщины считается позорным иметь такие руки, ты жила в обществе зла. И сегодня ты наслаждался этим обществом, наслаждался им так, как будто верил, что сам достиг в нем определенного величия”.

- Нет, мама, нет, нет!

“Да, это так! Возможно, вы почувствовали укол совести или страха; возможно, потому, что я был там. Но теперь настал момент, когда ты должна сделать выбор; я хотел, чтобы твой выбор был сделан до того, как ты переступишь порог дома своего отца, дитя мое. Работа — или что-нибудь другое”.

“ О, мама, ты обижаешь меня! Если бы ты только знала!

“Если я смогу заставить тебя полюбить своего отца — а я сделаю все, что в моих силах, и у тебя есть на это возможности, — если я смогу заставить тебя по-настоящему, по праву полюбить его, тогда я знаю все, на что ты будешь способна. Мы, женщины, должны любить, чтобы иметь веру”.

OceanofPDF.com

СЧАСТЛИВЫЙ МАЛЬЧИК

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

ПРЕДИСЛОВИЕ.

“Счастливый мальчик” был написан в 1859 и 1860 годах. По моей оценке, это лучший рассказ Бьернсона о крестьянской жизни. В нем автору удалось изобразить персонажей с замечательной отчетливостью, в то время как его глубокая психологическая проницательность, совершенно безыскусственная простота стиля и его глубокая симпатия к герою и его окружению нигде так не очевидны. Это мнение подтверждается большой популярностью “Счастливого мальчика” по всей Скандинавии.

Уместно добавить, что в настоящем издании рассказов Бьорнсона были использованы предыдущие переводы, и что таким образом были найдены и приняты несколько удачных слов и фраз.

За этим томом последует “Девушка-рыбак”, в которой Бьорнсон совершает новый поворот и демонстрирует свои способности в несколько ином ключе повествования.

Расмус Б. Андерсон.

Асгард, Мэдисон, Висконсин,

Ноябрь 1881 года.

ГЛАВА I

Его звали Ойвинд, и он плакал, когда родился. Но как только он сел на колени матери, он засмеялся, и когда вечером зажгли свечу, комната зазвенела от его смеха, но он заплакал, когда ему не позволили дотянуться до нее.

“Из этого мальчика выйдет что-нибудь замечательное!” - сказала мать.

Голый утес, правда, не очень высокий, нависал над домом, где он родился; ели и березы смотрели сверху на крышу, черемуха усыпала ее цветами. А на крыше была маленькая коза, принадлежащая Ойвинду; ее держали там, чтобы она не могла убежать, и Ойвинд приносил ей листья и траву. В один прекрасный день козел спрыгнул вниз и направился к утесу; он поднялся прямо вверх и вскоре оказался там, где его никогда раньше не было. Ойвинд не увидел козла, когда вышел днем, и сразу подумал о лисе. Ему стало жарко, и, оглядевшись вокруг, он закричал: —

“Килли-килли-килли-килли-козел!”

- Ба-а-а-а! - отозвался козел с вершины холма, склонив голову набок и глядя вниз.

Рядом с козой стояла на коленях маленькая девочка.

- Эта коза твоя? - спросила она.

Ойвинд широко раскрыл рот и глаза, засунул обе руки в карманы штанов и сказал: —

- Кто вы? - спросил я.

“Я Марит, мамина малышка, отцовская скрипачка, хозяйка дома, внучка Олы Нордистуэна из Хайдегардов, осенью мне исполнилось четыре года, через два дня после морозных ночей — это я!”

- Так вот ты кто? - воскликнул он, глубоко вздохнув, потому что не осмеливался сделать ни одного вдоха, пока она говорила.

“ Эта коза твоя? - спросила она снова.

- Да-а! - ответил он, поднимая глаза.

“Мне так понравилась коза; вы не отдадите ее мне?”

- Нет, конечно, не буду.

Она лежала, поджав пятки и глядя на него сверху вниз, и наконец спросила: “Но если я дам тебе скрученную булочку для козлятины, можно мне ее тогда взять?”

Ойвинд был сыном бедняков; он пробовал крученую булочку только один раз в жизни, когда к нему в дом приходил дедушка, и он никогда не ел ничего подобного ни до, ни после. Он пристально посмотрел на девушку.

- Позвольте мне сначала взглянуть на булочку? - спросил он.

Она не замедлила достать большую скрученную булочку, которую держала в руке.

- Вот оно! - воскликнула она и бросила его ему.

“О! он разлетелся на куски!” - воскликнул мальчик, собирая каждый осколок с величайшей осторожностью. Он не мог удержаться от того, чтобы не попробовать самый маленький кусочек, и это было так вкусно, что ему пришлось попробовать еще кусочек, и, прежде чем он сам осознал это, он съел всю булочку целиком.

“Теперь коза принадлежит мне”, - сказала девушка.

Мальчик замер с последним кусочком во рту; девочка лежала и смеялась, а рядом с ней стояла коза с белой грудкой и блестящей каштановой шерстью, искоса поглядывая вниз.

“ Не могли бы вы немного подождать? — взмолился мальчик, и его сердце начало учащенно биться. Тут девушка рассмеялась пуще прежнего и поспешно встала на колени.

“Нет, козел мой”, - сказала она и обняла его, затем, ослабив одну из своих подвязок, застегнула ее у него на шее. Ойвинд наблюдал за ней. Она поднялась на ноги и начала тянуть козу; та не захотела идти с ней и вытянула шею над краем утеса в сторону Ойвинда.

- Ба-а-а-а! - воскликнул козел.

Тогда маленькая девочка одной рукой взялась за его волосы, другой потянула за подвязку и мило сказала: “Ну-ка, козочка, пойди в гостиную и поешь с маминой тарелки и из моего фартука”.

А потом она запела:

“Ну же, хорошенькая козочка мальчика,

Иди сюда, теленок, радость моя,

Иди сюда, мяукающая киска,

В туфлях белоснежных,

Желтые утки, из вашего убежища,

Выходи, суматошник.

Придите, голубки, вечно сияющие,

С мягкими блестящими перьями!

Трава все еще влажная,

Но солнце скоро встанет;

А теперь звони, хоть и рано еще летом,

И осень придет вновь”.6

Там стоял мальчик.

Он заботился о козочке с самой зимы, когда она родилась, и ему никогда не приходило в голову, что он может ее потерять; но теперь она исчезла в одно мгновение, и он никогда больше ее не увидит.

Мать вернулась с пляжа с деревянными ведрами, которые она мыла; она увидела мальчика, который сидел на траве, поджав под себя ноги, и плакал, и подошла к нему.

“Что заставляет тебя плакать?”

“О, моя коза, моя коза!”

“А где же коза?” - спросила мать, взглянув на крышу.

“Это больше никогда не вернется”, - сказал мальчик.

“ Боже мой! как такое может быть?

Ойвинд не стал бы признаваться сразу.

- Лиса унесла его? - спросил я.

“О, если бы это была лиса!”

“Ты, должно быть, сошел с ума!” - воскликнула мать. “Что стало с козой?”

“О—о—о-о! Мне так не повезло. Я продала его за скрученную булочку!”

В тот момент, когда он произнес эти слова, он понял, что значит продать козу за булочку; раньше он об этом не думал. Мать сказала: "

- Как ты думаешь, что теперь думает о тебе козленок, раз ты был готов продать его за скрученную булочку?

Мальчик сам размышлял об этом и был совершенно уверен, что большего счастья ему не познать ни в этом мире, ни, как он думал впоследствии, на небесах.

Его так охватила печаль, что он пообещал себе, что больше никогда не сделает ничего плохого — не перережет шнур прялки, не выпустит овец на волю, не спустится к морю один. Он заснул, лежа там, и ему приснилось, что козел достиг небес. Там сидел Господь с длинной бородой, как в Катехизисе, а козел стоял и жевал листья сияющего дерева; но Ойвинд сидел один на крыше и не мог подняться выше. Затем что-то мокрое ткнулось ему прямо в ухо, и он вскочил. “Ба-а-а-а!” - услышал он, и это была коза, которая вернулась к нему.

“ Что? ты снова вернулся? С этими словами он вскочил, схватил его за две передние лапы и заплясал с ним, как с братом. Он потянул его за бороду и уже собирался пойти с ней к матери, когда услышал чей-то голос позади себя и увидел маленькую девочку, сидящую рядом с ним на лужайке. Теперь он все понял и отпустил козу.

- Это ты привел козу? - спросил я.

Она сидела, рвала траву руками и говорила: “Мне не разрешили оставить ее; дедушка там, наверху, ждет”.

Пока мальчик стоял, уставившись на нее, резкий голос с дороги наверху позвал: “Ну!”

Затем она вспомнила, что должна была сделать: она встала, подошла к Ойвинду, вложила свою перепачканную грязью руку в его и, отвернувшись, сказала: “Прошу прощения”.

Но тут мужество покинуло ее, и, бросившись на козлы, она разрыдалась.

- Думаю, тебе лучше оставить козу, - запинаясь, пробормотал Ойвинд, отводя взгляд.

- А теперь поторопись! - сказал ее дедушка с холма, и Мейрит встала и неуверенными шагами пошла вверх.

“ Ты забыла свою подвязку! ” крикнул ей вслед Ойвинд. Она обернулась и бросила взгляд сначала на подвязку, потом на него. Наконец она приняла великое решение и ответила сдавленным голосом: “Ты можешь оставить это себе”.

Он подошел к ней, взял за руку и сказал: “Я благодарю вас!”

- О, вам не за что меня благодарить, - ответила она и, жалобно вздохнув, пошла дальше.

Ойвинд снова сел на траву, козел бродил рядом с ним, но ему это уже не нравилось так, как раньше.

ГЛАВА II.

Коза была привязана возле дома, но Ойвинд побрел прочь, не сводя глаз с утеса. Мать подошла и села рядом с ним; он попросил ее рассказать ему истории о вещах, которые были далеко, потому что теперь козла было уже недостаточно, чтобы удовлетворить его. И его мать рассказала ему, что когда-то все могло говорить: гора разговаривала с ручьем, а ручей - с рекой, река - с морем, а море - с небом; он спросил, не разговаривает ли небо ни с кем, и ему ответили, что оно разговаривает с облаками, облака - с деревьями, деревья - с травой, трава - с мухами, мухи - с животными, звери - с детьми, а дети - со взрослыми людьми; и так продолжалось до тех пор, пока все не закружилось по кругу, и никто не знал, где это началось. Ойвинд смотрел на утес, деревья, море и небо, и ему казалось, что он никогда по-настоящему не видел их раньше. В этот момент кот вышел и растянулся на пороге, греясь на солнышке.

- Что говорит кот? - спросил Ойвинд и указал пальцем.

Мать запела:

“Вечернее солнце мягко гаснет,

На пороге лежит ленивый кот.

- Две маленькие мышки,

Крем такой густой и приятный;

Четыре маленьких кусочка рыбы

Украл я с блюда;

Я наполненный и холеный,

Я очень вялый и кроткий",

Говорит киска”.7

Затем появился петух, расхаживающий со всеми курами.

- Что говорит петух? - спросил Ойвинд, хлопая в ладоши.

Мать запела:

“У наседки-наседки сейчас опускаются крылья,

Шантеклер стоит на одной ноге и думает:

- Действительно, Высоко,

Ты, серый гусь, умеешь ускоряться;

Хотя, конечно, она никогда не

Умен, насколько это вообще возможно.

Молю вас, куры, ищите своего убежища,

Солнце ушло отдыхать на сегодняшний день", -

Говорит петух”.8

Две маленькие птички сидели и пели на фронтоне.

- О чем говорят птицы? - спросил Ойвинд и рассмеялся.

“Господи, как прекрасна жизнь,

Для тех, у кого нет ни тяжелого труда, ни раздоров", —

Говорят птицы”.9

— был ответ.

Так он узнал, о чем говорили все, даже муравей, ползающий по мху, и червяк, копошащийся в коре.

Тем же летом мать взялась учить его читать. У него уже давно были книги, и он задавался вопросом, что будет, когда они тоже начнут разговаривать. Теперь буквы превратились в зверей, птиц и всех живых существ; и вскоре они начали двигаться вместе, по двое; а отдыхал под деревом под названием б, с подошел и присоединился к нему; но когда трое или четверо собирались вместе, они, казалось, злились друг на друга, и тогда все шло не так, как надо. Чем дальше он продвигался, тем полнее забывал, что это за буквы; дольше всего он помнил а, которая ему больше всего нравилась; это был маленький черный ягненок, и он был в дружеских отношениях со всеми остальными; но вскоре атоже было забыто, в книгах больше не было историй, только уроки.

И вот однажды вошла его мать и сказала ему:

- Завтра снова начинаются занятия в школе, и ты пойдешь со мной в сад.

Ойвинд слышал, что школа - это место, где многие мальчики играют вместе, и он ничего не имел против этого. Он был очень доволен; он часто бывал в гарде, но не тогда, когда там была школа, и он поднимался по склону холма быстрее своей матери, настолько нетерпеливым он был. Когда они подошли к дому стариков, которые жили на свою ренту, их встретил громкий гул, похожий на шум домашней мельницы, и он спросил свою мать, что это такое.

“Это дети читают”, - ответила она, и он обрадовался, потому что именно так он читал до того, как выучил буквы.

Войдя, он увидел за столом столько детей, что в церкви их не могло быть больше; другие сидели на своих обеденных ведрах вдоль стены, некоторые стояли кучками вокруг арифметической таблицы; школьный учитель, старый седовласый мужчина, сидел на табурете у очага и набивал трубку. Все они подняли головы, когда вошли Ойвинд и его мать, и грохот прекратился, как будто мельничный поток перекрыли. Все взгляды были прикованы к новоприбывшим; мать поприветствовала школьного учителя, который ответил на ее приветствие.

“Я пришла сюда, чтобы привести маленького мальчика, который хочет научиться читать”, - сказала мать.

- Как зовут этого парня? - спросил школьный учитель, роясь в кожаном кисете в поисках табака.

“Ойвинд, - ответила мать, - он знает буквы и умеет писать”.

“Ты так не говоришь!” - воскликнул школьный учитель. “Иди сюда, ты, белоголовый!”

Ойвинд подошел к нему, школьный учитель посадил его на колено и снял шапку.

“ Какой славный малыш! ” сказал он, гладя ребенка по волосам. Ойвинд посмотрел ему в глаза и рассмеялся.

“ Вы смеетесь надо мной? Старик нахмурил брови, говоря это.

“Да, это я”, - ответил Ойвинд с веселым раскатом смеха.

Тогда школьный учитель тоже засмеялся; мать засмеялась; дети знали теперь, что им разрешено смеяться, и поэтому засмеялись все вместе.

С этим Ойвинд был посвящен в школу.

Когда он должен был занять свое место, все ученики хотели освободить ему место; он, со своей стороны, долго оглядывался по сторонам; пока другие дети перешептывались и показывали на него пальцами, он поворачивался во все стороны, держа кепку в руке и книгу подмышкой.

- Ну, и что теперь? - спросил школьный учитель, который снова занялся своей трубкой.

Как раз в тот момент, когда мальчик собирался повернуться к школьному учителю, он заметил возле очага, совсем рядом с ним, на маленьком ящичке, выкрашенном красной краской, Марит со множеством имен; она закрыла лицо обеими руками и сидела, выглядывая из-за него.

“ Я сяду здесь! ” тут же воскликнул Ойвинд и, схватив коробку с завтраком, уселся рядом с ней. Теперь она немного приподняла ближайшую к нему руку и посмотрела на него из-под локтя; тут же он тоже закрыл лицо обеими руками и посмотрел на нее из-под локтя. Так они сидели, нарезая каперсы, пока она не засмеялась, и тогда он тоже засмеялся; другие малыши заметили это и присоединились к общему смеху; внезапно голос, который был ужасно сильным, но становился все тише по мере того, как он говорил, вмешался:

“Замолчите, дети-тролли, негодяи, болтуны!—тише и будьте добры ко мне, сахарные поросята!”

Это был школьный учитель, у которого была привычка вспыхивать, но снова становиться добродушным, прежде чем он закончил. В школе сразу же воцарилась тишина, пока снова не зазвенели перечницы; они читали вслух, каждый из своей книги; зазвучали самые нежные дисканты, более грубые голоса барабанили все громче и громче, чтобы завоевать господство, и то тут, то там один подпевал громче других. За всю свою жизнь Ойвинду никогда не было так весело.

“ Здесь всегда так? - прошептал он Мейрит.

- Да, всегда, - ответила она.

Позже им пришлось идти к школьному учителю и читать; впоследствии был назначен маленький мальчик, который учил их читать, а затем им снова разрешили пойти и спокойно посидеть.

- У меня самой теперь есть коза, - сказала Мейрит.

- А ты слышал?

- Да, но она не такая красивая, как твоя.

- Почему ты больше никогда не поднимаешься на утес?

- Дедушка боится, что я могу упасть.

- Ну, это не так уж и высоко.

- Тем не менее дедушка мне не позволит.

- Мама знает очень много песен, - сказал Ойвинд.

- Дедушка тоже так думает, могу тебе сказать.

- Да, но он не знает маминых песен.

“ Дедушка знает кое-что о танце. Хочешь послушать?

-Да, очень хочу.

- Ну, тогда подойдите сюда поближе, чтобы школьный учитель нас не увидел.

Он придвинулся к ней поближе, и тогда она продекламировала небольшой отрывок песни, четыре или пять раз, пока мальчик не выучил ее, и это было первое, чему он научился в школе.

“Танцуй!” - кричала скрипка.

Все его струны дрожали,

Сын ленсмана, делающий

Вскакивай и скажи “Хо!”

- Стой! - крикнул Ола,

И слегка подставил ему подножку;

Девушки громко рассмеялись,

Ленсманд залег на дно.

-Хоп! - крикнул тогда Эрик,

Взмах Его пятки вверх;

Балки упали со звоном,

Стены заскрипели.

- Стойте! - крикнул Эллинг,

Затем схватил его за воротник,

И поднял его, задыхаясь:

“Да ведь ты слишком слаб!”

- Эй! - окликнул Расмус,

Затем захватывает прекрасную Рэнди;

“Давай, отдавай, не дразнясь

Этот поцелуй. О! ты знаешь!”

- Нет! - ответила Рэнди,

И ловко боксирую с ним,

Умчался, язвительно крича:

“Забирай это сейчас же и уходи!”10

- Вставайте, дети! - крикнул школьный учитель. - Это первый день, поэтому вас отпустят пораньше, но сначала мы должны прочитать молитву и спеть.

Теперь вся школа ожила; малыши спрыгнули со скамеек, забегали по полу и заговорили все разом.

“ Замолчите, маленькие цыгане, юные негодяи, однолетки!— успокойтесь и красиво ступайте по полу, деточки! ” сказал школьный учитель, и они тихо заняли свои места, после чего школьный учитель встал перед ними и произнес короткую молитву. Затем они запели; школьный учитель начал мелодию глубоким басом; все дети, сложив руки, присоединились к ним. Ойвинд стоял внизу, у двери, вместе с Мейрит, наблюдая за происходящим; они тоже взялись за руки, но петь не могли.

Это был первый день в школе.

ГЛАВА III.

Ойвинд вырос и стал умным мальчиком; он был одним из первых учеников в школе, а дома добросовестно выполнял все свои задания. Это было потому, что дома он любил свою мать, а в школе - школьного учителя; он почти не видел своего отца, который всегда был либо на рыбалке, либо на мельнице, где молола зерно половина прихода.

Что больше всего повлияло на его сознание в те дни, так это история школьного учителя, которую мать рассказала ему однажды вечером, когда они сидели у очага. Она проникала в его книги, она пронизывала каждое слово, произносимое школьным учителем, она таилась в классной комнате, когда все было тихо. Это заставило его быть послушным и благоговейным и, так сказать, легче воспринимать все, чему его учили.

История выглядела так:—

Школьного учителя звали Баард, и когда-то у него был брат по имени Андерс. Они были высокого мнения друг о друге; они оба записались в армию; они вместе жили в городе и участвовали в войне, оба были произведены в капралы и служили в одной роте. Когда они вернулись домой после войны, все считали их замечательными парнями. Теперь их отец умер; у него было много личного имущества, которое было нелегко разделить, но братья решили, чтобы это не стало причиной разногласий между ними, выставить вещи на аукцион, чтобы каждый мог купить то, что хотел, а выручку разделить между ними. Сказано - сделано. У их отца были большие золотые часы, имевшие широкую известность, потому что это были единственные золотые часы, которые видели люди в этой части страны, и когда они были выставлены на торги, многие богатые люди пытались заполучить их, пока два брата не начали принимать участие в торгах; тогда остальные прекратили. Теперь Баард ожидал, что Андерс отдаст ему часы, и Андерс ожидал того же от Баарда; каждый, в свою очередь, предлагал испытать другого, и они пристально смотрели друг на друга во время торгов. Когда цена часов поднялась до двадцати долларов, Баарду показалось, что его брат поступает неправильно, и он продолжал предлагать цену, пока не довел ее почти до тридцати; пока Андерс продолжал, Баарда поразило, что его брат не мог вспомнить, насколько добрым он всегда был к нему, и что он был старшим из них двоих, и часы подорожали более чем на тридцать долларов. Андерс все еще продолжал. Затем Баард внезапно предложил сорок долларов и перестал смотреть на своего брата. В аукционном зале стало очень тихо, был слышен голос ленсманда, спокойно называющего цену. Андерс, стоя там, подумал, что если Баард может позволить себе заплатить сорок долларов, то и он может, и если Баард жалеет ему часы, он может с таким же успехом взять их. Он предложил более высокую цену. Этот Баард считал, что это величайший позор, который когда-либо выпадал на его долю; он очень тихо предложил пятьдесят долларов. Вокруг стояло много людей, и Андерс не понимал, как его брат может так насмехаться над ним на виду у всех; он предложил более высокую цену. Наконец Баард рассмеялся.

“ Сто долларов и моя братская привязанность в придачу, ” сказал он и, повернувшись, вышел из комнаты. Немного позже кто-то вышел к нему, как раз когда он был занят седланием лошади, которую купил незадолго до этого.

“Часы ваши”, - сказал мужчина. - “Андерс ушел”.

В тот момент, когда Баард услышал это, его охватило чувство раскаяния; он подумал о своем брате, а не о часах. Лошадь была оседлана, но Баард остановился, положив руку ей на спину, не зная, ускакать или нет. Теперь вышло много людей, среди них Андерс, который, когда увидел своего брата, стоящего рядом с оседланной лошадью, не зная, о чем размышляет Баард, крикнул ему: —

“ Спасибо тебе за часы, Баард! Ты не увидишь, как они заработают в тот день, когда твой брат наступит тебе на пятки.

- И не в тот день, когда я снова поеду в гард, - ответил Баард с очень белым лицом, вскакивая в седло.

Ни один из них больше никогда не переступал порога дома, где они жили со своим отцом.

Вскоре после этого Андерс женился в семье слуги, но Баарда не пригласили на свадьбу, и он даже не был в церкви. В первый год брака Андерса единственная корова, которая у него была, была найдена мертвой за северной частью дома, где она была привязана, и никто не мог выяснить, что ее убило. Последовало несколько несчастий, и он продолжал катиться под гору; но хуже всего было, когда его сарай со всем, что в нем было, сгорел дотла в середине зимы; никто не знал, как возник пожар.

“Это сделал тот, кто желает мне зла”, — сказал Андерс и заплакал в ту ночь. Теперь он был бедным человеком и потерял всякое стремление к работе.

Следующим вечером Баард появился в своей комнате. Когда он вошел, Андерс был в постели, но сразу вскочил.

“ Что тебе здесь нужно? - воскликнул он и замолчал, пристально глядя на брата.

Баард немного подождал, прежде чем ответить:

- Я хочу предложить тебе помощь, Андерс; дела у тебя идут плохо.

“ Я веду себя так, как ты предполагал, Баард! Иди, я не уверен, что смогу себя контролировать.

“Ты ошибаешься, Андерс; я раскаиваюсь”—

- Уходи, Баард, или Бог будет милостив к нам обоим!

Баард отступил на несколько шагов и дрожащим голосом пробормотал: —

- Если тебе нужны часы, ты их получишь.

- Уходи, Баард! - крикнул другой, и Баард ушел, не смея дольше задерживаться.

Теперь с Баардом было так: как только он услышал о несчастьях своего брата, его сердце растаяло; но гордость удержала его. Он чувствовал побуждение пойти в церковь, и там он принял благие решения, но не смог их осуществить. Часто он заходил достаточно далеко, чтобы увидеть дом Андерса; но теперь кто-то выходил из двери; теперь там был незнакомец; снова Андерс был снаружи и рубил дрова, так что всегда что-то мешало. Но однажды в воскресенье, поздней зимой, он снова пошел в церковь, и Андерс тоже был там. Баард увидел его; он побледнел и исхудал; на нем была та же одежда, что и в прежние дни, когда братья были постоянными спутниками, но теперь она была старой и залатанной. Во время проповеди Андерс не сводил глаз со священника, и Баард подумал, что тот выглядит хорошо и доброжелательно; он вспомнил их детство и то, каким хорошим мальчиком был Андерс. В тот день Баард пошел к причастию и торжественно поклялся своему Богу, что помирится со своим братом, что бы ни случилось. Эта решимость пронеслась в его душе, пока он пил вино, и когда он встал, ему захотелось подойти прямо к нему и сесть рядом; но кто-то преградил ему путь, и Андерс не поднял глаз. После службы тоже что-то мешало; было слишком много людей; жена Андерса шла рядом с ним, и Баард не был с ней знаком; он пришел к выводу, что лучше всего пойти в дом своего брата и серьезно поговорить с ним. Когда наступил вечер, он отправился в путь. Он направился прямо к двери гостиной и прислушался, затем услышал, как произнесли его имя; это была жена.

- Он сегодня причастился, - сказала она. - он, конечно, думал о тебе.

“Нет, он не думал обо мне”, - сказал Андерс. “Я знаю его; он думает только о себе”.

Долгое время стояла тишина; с Баарда градом лил пот, пока он стоял там, хотя вечер был холодный. Жена, находившаяся внутри, возилась с чайником, который потрескивал и шипел на очаге; время от времени плакал маленький младенец, и Андерс укачивал его. Наконец жена произнесла эти несколько слов: —

- Я верю, что вы оба думаете друг о друге, не желая в этом признаваться.

“Давайте поговорим о чем-нибудь другом”, - ответил Андерс.

Через некоторое время он встал и направился к двери. Баард был вынужден спрятаться в дровяном сарае, но именно туда Андерс пришел за охапкой дров. Баард стоял в углу и отчетливо видел его; он снял свою поношенную воскресную одежду и надел форму, которую привез домой с войны, такую же, как у Баарда, и которую он пообещал своему брату никогда не трогать, а оставить как семейную реликвию, Баард дал ему аналогичное обещание. Форма Андерса теперь была залатанной и поношенной; его сильное, хорошо сложенное тело было как бы завернуто в кучу тряпья; и в то же время Баард услышал, как в его собственном кармане тикают золотые часы. Андерс подошел к тому месту, где лежали хворост; вместо того чтобы сразу нагнуться, чтобы поднять его, он остановился, прислонился спиной к поленнице и посмотрел на небо, на котором ярко сверкали звезды. Затем он вздохнул и пробормотал: —

“Да—да—да, о Господи! О Господи!”

Пока Баард был жив, он слышал эти слова. Он хотел шагнуть вперед, но как раз в этот момент его брат закашлялся, и это казалось таким трудным, что больше не требовалось сдерживать его. Андерс подхватил свою охапку дров и протиснулся мимо Баарда, подойдя к нему так близко, что ветки ударили его по лицу, отчего оно покраснело.

Целых десять минут он стоял, словно прикованный к месту, и вряд ли когда бы он ушел, если бы после сильного волнения его не охватила дрожь, которая сотрясала его насквозь. Затем он отошел; он откровенно признался себе, что был слишком труслив, чтобы войти, и поэтому теперь у него созрел новый план. Из ящика для золы, стоявшего в углу, который он только что покинул, он взял несколько кусочков угля, нашел смолистую сосновую щепку, поднялся в сарай, закрыл дверь и зажег свет. Зажег сосновую шину и поднял ее, чтобы найти деревянный колышек, на который Андерс вешал свой фонарь, когда рано утром приходил молотить. Баард взял свои золотые часы, повесил их на крючок, задул лампу и ушел; и тут он почувствовал такое облегчение, что запрыгал по снегу, как мальчишка.

* * * *

На следующий день он услышал, что ночью сарай сгорел дотла. Без сомнения, искры посыпались от факела, который зажег его, когда он вешал часы.

Это так ошеломило его, что он весь день не выходил из своей комнаты, как больной, достал свой сборник гимнов и пел до тех пор, пока люди в доме не подумали, что он сошел с ума. Но вечером он вышел; был яркий лунный свет. Он пошел к дому своего брата, раскопал землю там, где был костер, и нашел, как и ожидал, маленький расплавленный комочек золота. Это были часы.

Именно с этим в крепко сжатой руке он вошел к своему брату, умоляя о мире, и собирался все объяснить.

Маленькая девочка видела, как он копался в золе, несколько мальчиков, направлявшихся на танцы, заметили, как он направлялся к этому месту в предыдущее воскресенье вечером; люди в доме, где он жил, засвидетельствовали, как странно он вел себя в понедельник, и поскольку все знали, что он и его брат были заклятыми врагами, была получена информация и возбуждено судебное дело.

Никто не мог ничего доказать против Баарда, но подозрение пало на него. Сейчас он меньше, чем когда-либо, чувствовал себя способным приблизиться к своему брату.

Андерс подумал о Баарде, когда сгорел сарай, но никому об этом не говорил. Когда на следующий вечер он увидел, как тот входит в свою комнату, бледный и взволнованный, он сразу подумал: “Теперь его терзают угрызения совести, но за такое ужасное преступление против своего брата ему не будет прощения”. Впоследствии он услышал, что люди видели, как Баард спускался в сарай в вечер пожара, и, хотя на суде ничего не было обнаружено, Андерс твердо верил, что его брат виновен.

Они встретились на суде: Баард в своей хорошей одежде, Андерс в заплатанной. Баард посмотрел на своего брата, когда тот вошел, и в его глазах было такое жалобное выражение мольбы, что Андерс почувствовал это в самой глубине своего сердца. “Он не хочет, чтобы я что-нибудь говорил”, - подумал Андерс, и когда его спросили, подозревает ли он в этом своего брата, он громко и решительно ответил: “Нет!”

С того дня Андерс начал сильно пить и вскоре был на пути к разорению. Еще хуже обстояло дело с Баардом; хотя он и не пил, те, кто знал его раньше, с трудом узнавали его.

Однажды поздно вечером в маленькую комнату, которую снимал Баард, вошла бедная женщина и попросила его пройти с ней небольшое расстояние. Он узнал ее: это была жена его брата. Баард сразу понял, в чем заключалось ее поручение; он смертельно побледнел, оделся и, не сказав ни слова, последовал за ней. Из окна Андерса пробивался свет, он мигнул и исчез, и они ориентировались по этому свету, потому что тропинки по снегу не было. Когда Баард снова оказался в коридоре, его встретил странный запах, от которого ему стало дурно. Они вошли. Маленький ребенок стоял у камина и ел уголь; все его лицо было черным, но когда он поднял голову и засмеялся, у него показались белые зубы — это был ребенок брата.

Там, на кровати, поверх груды одежды, лежал Андерс, истощенный, с гладким высоким лбом и ввалившимися глазами, устремленными на брата. Колени Баарда задрожали; он сел в ногах кровати и разразился бурными рыданиями. Больной пристально посмотрел на него и ничего не сказал. Наконец он попросил свою жену выйти, но Баард сделал ей знак остаться, и теперь эти два брата начали разговаривать друг с другом. Они отчитались обо всем, начиная с того дня, как сделали ставку на часы, и заканчивая настоящим моментом. В заключение Баард достал кусок золота, который всегда носил с собой, и теперь братьям стало ясно, что за все эти годы ни у кого из них не было ни одного счастливого дня.

Андерс почти ничего не говорил, потому что не мог этого сделать, но Баард дежурил у его постели, пока он был болен.

“Теперь я совершенно здоров”, - сказал Андерс однажды утром, проснувшись. - Теперь, брат мой, мы будем долго жить вместе и никогда не расстанемся, как в старые добрые времена.

Но в тот день он умер.

Баард взял на себя заботу о жене и ребенке, и с тех пор у них все шло хорошо. То, о чем братья говорили вместе у кровати, прорвалось сквозь стены и ночь и вскоре стало известно всем людям в приходе, и Баард стал самым уважаемым человеком среди них. Его чтили как человека, познавшего великое горе и снова обретшего счастье, или как человека, который отсутствовал очень долгое время. Баард стал внутренне сильным благодаря всему этому дружелюбию, окружавшему его; он стал по-настоящему набожным человеком и, по его словам, хотел быть полезным, и поэтому старый капрал пошел преподавать в школу. То, что он внушал детям, в первую и последнюю очередь, было любовью, и он практиковал ее сам, так что дети цеплялись за него как за товарища по играм и отца в одном лице.

Такова была история школьного учителя, и она так глубоко укоренилась в сознании Ойвинда, что стала для него и религией, и образованием. Школьный учитель вырос в его глазах почти сверхъестественным существом, хотя и сидел там такой общительный, ворча на учеников. Не выучить каждый урок для него было невозможно, и если Ойвинду улыбались или гладили по голове после того, как он читал, он чувствовал тепло и счастье на целый день.

Самое глубокое впечатление на детей всегда производило, когда старый школьный учитель иногда перед пением обращался к ним с небольшой речью и, по крайней мере, раз в неделю читал вслух стихи о любви к ближнему. Когда он читал первое из этих стихотворений, его голос всегда дрожал, хотя он читал его уже лет двадцать или тридцать. Оно звучало так: —

“Возлюби ближнего своего с христианским рвением!

Не сокрушай его железной пятой,

Хоть он в пыли будет повержен ниц!

Всемогущая, оживляющая рука любви

Путеводители, навсегда, с помощью волшебной палочки

Все, что оно создало”.

Но когда он декламировал все стихотворение и делал небольшую паузу, он плакал, и глаза его блестели:

“Вставайте, маленькие тролли! и идите спокойно домой, без всякого шума, — идите тихо, чтобы я мог слышать о вас только хорошее, малыши!”

Но когда они принялись изо всех сил шуметь, разыскивая свои книги и обеденные ведра, он крикнул, перекрывая все это:

“ Приходи завтра, как только рассветет, или я задам тебе трепку. Приходите снова в хорошее время года, маленькие девочки и мальчики, и тогда мы будем трудолюбивы”.

ГЛАВА IV.

О дальнейшем прогрессе Oyvind за год до подтверждения сообщить особо нечего. Утром он учился, днем работал, а вечером играл.

Поскольку он обладал необычайно веселым нравом, вскоре у соседских детей вошло в привычку прибегать во время игр туда, где его можно было найти. Перед этим местом к заливу спускался большой холм, окаймленный утесом с одной стороны и лесом с другой, как описано выше; и всю зиму, приятными вечерами и по воскресеньям, он служил местом отдыха приходской молодежи. Ойвинд был хозяином холма, и у него было две упряжки, “Быстроногий” и “Бездельник”; вторые он одалживал большим отрядам, с первыми управлялся сам, держа Мейрит на коленях.

Первое, что Ойвинд делал в те дни, просыпаясь, было выглянуть наружу и посмотреть, не тает ли, и не сереет ли небо над кустами за заливом, или он слышит, как капает с крыши, он долго одевался, как будто в этот день ничего не предстояло сделать. Но если он проснулся, особенно в воскресенье, в свежую, морозную, ясную погоду, в своей лучшей одежде и без работы, только с катехизисом или в церкви утром, когда весь день и вечер свободны — хей! затем мальчик одним прыжком вскочил с кровати, в спешке натянул на себя одежду, как на пожар, и едва смог проглотить ни кусочка. Как только наступил полдень и первый мальчик на лыжах показался на обочине дороги, размахивая над головой своим путеводным шестом и крича так, что эхо разносилось по горным хребтам вокруг озера; а затем еще один на дороге на санях, и еще один, и еще один, - Ойвинд пустился вскачь с холма и остановился среди последних с долгим, звонким криком, который прокатился от хребта к хребту по всему заливу и затих вдали.

Затем он оглядывался в поисках Мейрит, но когда она появлялась, больше не обращал на нее внимания.

Наконец наступило Рождество, когда Ойвинду и Мейрит исполнилось по шестнадцать-семнадцать, и весной оба должны были пройти конфирмацию. На четвертый день после Рождества была вечеринка в верхнем Хайдегарде, у бабушки с дедушкой Марит, у которых она выросла и которые три года обещали ей эту вечеринку и теперь, наконец, должны были устроить ее во время каникул. На него был приглашен Ойвинд.

Вечер был несколько пасмурный, но не холодный; звезд не было видно; следующий день наверняка принесет дождь. Сонный ветер дул над снегом, который тут и там был сметен на белых Хейдфилдах; в других местах его занесло снегом. Вдоль той части дороги, где снега было совсем немного, тянулись гладкие пласты льда иссиня-черного оттенка, лежавшие между снегом и голым полем и блестевшие пятнами, насколько хватало глаз. По склонам гор сошли лавины; их следы были темными и голыми, но с обеих сторон светлыми и покрытыми снегом, за исключением тех мест, где лесные березы сближали свои макушки и отбрасывали темные тени. Воды не было видно, но под унылыми горами, покрытыми глубокими трещинами, простирались полуголые вересковые пустоши и болота. Сады были разбиты густыми группами в центре равнины; во мраке зимнего вечера они напоминали черные глыбы, от которых на поля падал свет, то из одного окна, то из другого; по этим огням можно было судить, что внутри кто-то занят.

Молодые люди, взрослые и полувзрослые, стекались с разных сторон; лишь немногие из них шли по дороге, остальные, по крайней мере, свернули с нее, когда приблизились к садам, и крались дальше, один за конюшней, пара возле склада, некоторые долго оставались за сараем, визжа, как лисы, другие отвечали издалека, как кошки; один стоял за коптильней, лая, как сердитый старый пес, у которого надтреснутые верхние ноты; и наконец все присоединились к общей погоне. Девочки прогуливались большими группами, сопровождаемые несколькими мальчиками, в основном маленькими, которые собрались вокруг них на дороге, чтобы выглядеть как молодые люди. Когда такая стайка девушек появлялась в саду и один или двое взрослых юношей видели их, девушки расступались, вылетали в коридоры или в сад, и их приходилось тащить оттуда в дом одну за другой. Некоторые были настолько чрезмерно застенчивы, что пришлось послать за Мейрит, и тогда она вышла и настояла на том, чтобы они вошли. Иногда также появлялась девушка, у которой не было приглашения и которая ни в коем случае не собиралась заходить, приходя только посмотреть, пока, возможно, у нее не появится шанс просто потанцевать один-единственный раз. Тех, кто нравился Марит, она приглашала в маленькую комнату, где ее дедушка сидел и курил трубку, а ее бабушка расхаживала по комнате. Старики предлагали им что-нибудь выпить и ласково разговаривали с ними. Ойвинда не было среди приглашенных, и это показалось ему довольно странным.

Лучший скрипач прихода смог приехать только позже, так что пока им пришлось довольствоваться стариком, домработником по имени Грей-Кнут. Он знал четыре танца; а именно: два весенних танца, халлинг и старинный танец, называемый вальсом Наполеона; но постепенно он был вынужден преобразовать халлинг в шоттиш, изменив ударение, и точно так же весенний танец должен был превратиться в польку-мазурку. Теперь он заиграл, и начались танцы. Ойвинд не осмелился присоединиться сразу, потому что здесь было слишком много взрослых людей; но вскоре полувзрослые объединились, подтолкнули друг друга вперед, выпили немного крепкого эля, чтобы подкрепить свою храбрость, а затем Ойвинд вышел вперед вместе с ними. В комнате стало теплее; веселье и эль ударили им в голову. Мейрит в тот вечер большую часть времени провела на танцполе, без сомнения, потому, что вечеринка была у ее бабушки с дедушкой; и это заставляло Ойвинда часто поглядывать на нее; но она всегда танцевала с другими. Ему очень хотелось потанцевать с ней самому, и поэтому он просидел один танец, чтобы иметь возможность поспешить к ней, как только танец закончится; и он сделал это, но высокий смуглый парень с густыми волосами преградил ему путь.

- Назад, юноша! - крикнул он и толкнул Ойвинда так, что тот едва не упал навзничь на Мейрит.

Никогда прежде Ойвинду такое не приходило в голову; никогда никто не был к нему иначе, как добр; никогда его не называли “юнцом”, когда он хотел принять участие; он густо покраснел, но ничего не сказал и отошел к тому месту, где новый скрипач, который только что прибыл, занял свое место и настраивал свой инструмент. В толпе воцарилась тишина, все ждали первых энергичных звуков "главного скрипача”. Он попробовал свой инструмент и продолжал настраивать; это длилось долго; но наконец он начал с весеннего танца, мальчики кричали и прыгали, пара за парой выходили в круг. Ойвинд наблюдал, как Мейрит танцует с густоволосым мужчиной; она смеялась через плечо мужчины, и ее белые зубы сверкнули. Впервые в жизни Ойвинд почувствовал странную, острую боль в сердце.

Он смотрел на нее все дольше и дольше, но, как бы то ни было, ему казалось, что теперь Мейрит превратилась в юную девушку. “Но этого не может быть, ” подумал он, “ потому что она все еще принимает участие вместе с остальными в нашем плавании”. Но, тем не менее, она была взрослой, и после окончания танца темноволосый мужчина усадил ее к себе на колени; она вырвалась, но все же села рядом с ним.

Взгляд Ойвинда обратился к мужчине, одетому в прекрасный синий костюм из тонкого сукна, голубую клетчатую рубашку и мягкий шелковый шейный платок; у него было маленькое лицо, живые голубые глаза, смеющийся дерзкий рот. Он был красив. Ойвинд всматривался все пристальнее, наконец оглядел и себя; на Рождество у него были новые брюки, которые ему очень понравились, но теперь он увидел, что они были всего лишь серыми ватными; его куртка была из того же материала, но старая и темная; его жилет из клетчатой домотканой ткани тоже был старым, и на нем были две яркие пуговицы и одна черная. Он огляделся, и ему показалось, что очень немногие были так бедно одеты, как он. На Мейрит было черное облегающее платье из тонкого материала, в шейном платке красовалась серебряная брошь, а в руке она держала сложенный шелковый носовой платок. На затылке у нее была сдвинута маленькая черная шелковая шапочка, завязанная под подбородком широкой полосатой шелковой лентой. Она была белокурой, с румяными щеками, и она смеялась; мужчина разговаривал с ней и тоже смеялся. Скрипач заиграл другую мелодию, и танцы вот-вот должны были начаться снова. Подошел товарищ и сел рядом с Ойвиндом.

“ Почему ты не танцуешь, Ойвинд? - вежливо спросил он.

- Боже мой! - воскликнул Ойвинд. - Я выгляжу неважно.

— Выглядишь неважно? - воскликнул его товарищ; но прежде чем он успел сказать что-то еще, Ойвинд спросил:

- Кто это там в синем костюме из тонкого сукна танцует с Мейрит?

- Это Джон Хатлен, тот, кто так долго учился в сельскохозяйственной школе, а теперь собирается сдавать ЕГЭ.

В этот момент Мейрит и Джон сели.

“Кто этот светловолосый мальчик, который сидит вон там возле скрипача и смотрит на меня?” - спросил Джон.

Тогда Мейрит рассмеялась и сказала:

- Он сын слуги из Пладсена.

Ойвинд всегда знал, что он сын слуги, но до сих пор он этого не осознавал. Это заставляло его чувствовать себя таким маленьким, ничтожнее всех остальных; чтобы не отставать, он должен был стараться думать обо всем, что до сих пор делало его счастливым и гордым, от прибрежного холма до каждого доброго слова. Он подумал также о своих матери и отце, которые сейчас сидели дома и думали, что он хорошо проводит время, и едва смог сдержать слезы. Вокруг него все смеялись и шутили, скрипка звенела прямо у него в ухе, в этот момент ему показалось, что перед ним встало что-то черное, но потом он вспомнил школу со всеми своими товарищами, и школьного учителя, который похлопал его, и священника, который на последнем экзамене дал ему книгу и сказал, что он умный мальчик. Его отец сам сидел рядом, слушал и улыбался ему.

“Теперь веди себя хорошо, дорогой Ойвинд”, - ему показалось, что он услышал, как школьный учитель сказал, сажая его к себе на колени, как когда он был ребенком. “Боже мой! все это так мало значит, а на самом деле все люди добры; просто кажется, что это не так. Мы оба будем умны, Ойвинд, не менее умны, чем Джон Хатлен; у нас все еще будет хорошая одежда, и мы будем танцевать с Мейрит в светлом зале, где будет сотня человек; мы будем улыбаться и разговаривать друг с другом; там будут жених и невеста, священник, и я буду в хоре, улыбаясь тебе, и мама будет дома, и там будет большой сад с двадцатью коровами, тремя лошадьми, и Мейрит будет такой же хорошей и доброжелательной, как в школе ”.

Танцы прекратились. Ойвинд увидел Мейрит на скамейке перед собой и Джона рядом с ней, его лицо было близко к ее лицу; снова в его груди возникла та сильная жгучая боль, и он, казалось, говорил себе: “Это правда, я страдаю”.

В этот момент Мейрит встала и направилась прямо к нему. Она склонилась над ним.

“ Вы не должны сидеть здесь и так пристально смотреть на меня, - сказала она. - вы могли бы знать, что люди это замечают. Возьми сейчас кого-нибудь и присоединяйся к танцующим.

Он ничего не ответил, но не смог сдержать слез, которые навернулись ему на глаза, когда он посмотрел на нее. Мейрит уже встала, чтобы уйти, когда увидела это, и остановилась; внезапно она покраснела как огонь, повернулась и пошла обратно на свое место, но, придя туда, снова повернулась и села на другое место. Джон немедленно последовал за ней.

Ойвинд встал со скамейки, прошел сквозь толпу, вышел на территорию, сел на крыльцо, а затем, не зная, чего ему там нужно, поднялся, но снова сел, решив, что с таким же успехом может сидеть здесь, как и в любом другом месте. Он не заботился о том, чтобы вернуться домой, и у него не было желания заходить туда снова, для него это было все равно. Он был не в состоянии обдумать то, что произошло; он не хотел думать об этом; не хотел он думать и о будущем, потому что не было ничего, на что он рассчитывал.

“ Но о чем же тогда я думаю? - спросил я. - Ты все еще можешь говорить, можешь ли ты смеяться? - спросил он вполголоса, а когда услышал свой собственный голос, подумал: “Ты все еще можешь говорить, можешь ли ты смеяться?” И тогда он попробовал; да, он умел смеяться, и поэтому он рассмеялся громко, еще громче, а потом ему пришло в голову, что это очень забавно - сидеть здесь и смеяться в полном одиночестве, и он снова рассмеялся. Но Ганс, товарищ, сидевший рядом с ним, вышел вслед за ним.

“ Боже милостивый, над чем ты смеешься? ” спросил он, останавливаясь перед крыльцом. На это Ойвинд замолчал.

Ганс остался стоять, словно ожидая, что произойдет дальше. Ойвинд встал, осторожно огляделся по сторонам и тихо сказал:

“Теперь, Ганс, я скажу тебе, почему я был так счастлив раньше: это было потому, что я никого по-настоящему не любил; с того дня, как мы кого-то полюбили, мы перестаем быть счастливыми”, - и он разрыдался.

“Ойвинд!” чей-то голос прошептал во дворе: “Ойвинд!” Он остановился и прислушался. “Ойвинд”, - повторили еще раз, чуть громче. “Должно быть, это она”, - подумал он.

- Да, - ответил он тоже шепотом и, поспешно вытирая глаза, вышел вперед.

Какая-то женщина тихо прокралась через сад.

[Примечание переписчика: приведенное выше предложение должно гласить: “Женщина тихо кралась через двор”. В других ранних переводах здесь используются слова “двор” и “court-yard". “Гард" в данном случае, по-видимому, опечатка. Использование слова “гард” на протяжении всей остальной части этой истории относится к "ферме”.]

- Ты здесь? - спросила она.

- Да, - ответил он, не двигаясь с места.

- Кто с тобой? - спросил я.

“Ганс”.

Но Ганс хотел пойти.

- Нет, нет! - взмолился Ойвинд.

Она медленно приблизилась к ним, и это была Мейрит.

- Ты так быстро ушел, - сказала она Ойвинду.

Он не знал, что ответить; тут Мейрит тоже смутилась, и все трое замолчали. Но постепенно Гансу удалось улизнуть. Они остались вдвоем, не глядя друг на друга и не шевелясь. Наконец Мейрит прошептала: —

- Я весь вечер держал в кармане рождественские подарки для тебя, Ойвинд, но у меня не было возможности подарить их тебе раньше.

Она достала несколько яблок, кусок городского пирога и маленькую полупинтовую бутылочку, которые сунула ему в руку и сказала, что он может оставить себе. Ойвинд забрал их.

- Спасибо! - сказал он, протягивая руку; ее рука была теплой, и он сразу же отпустил ее, как будто она обожгла его.

- Ты много танцевала этим вечером, - пробормотал он.

“Да, танцевала”, - ответила она, - “но ты мало танцевал”, - добавила она.

- Я этого не делал, - возразил он.

- Почему ты не танцевала? - спросил я.

“О”—

“Ойвинд!”

-Да.

- Почему ты сидел и так смотрел на меня?

“О,Марит!”

-Что?! -воскликнуля.

- Почему тебе не понравилось, что я смотрю на тебя?

- Там было так много людей.

- Этим вечером ты много танцевала с Джоном Хатленом.

- Я так и сделал.

- Он хорошо танцует.

- Ты так думаешь?

“ О да. Не знаю, почему, но этим вечером я не смог вынести, что ты танцуешь с ним, Мейрит.

Он отвернулся — ему стоило немалых усилий сказать это.

- Я тебя не понимаю, Ойвинд.

“ Я и сам себя не понимаю; это очень глупо с моей стороны. Прощай, Мейрит, я ухожу.

Он сделал шаг вперед, не оглядываясь. Затем она позвала его вслед.

- Ты ошибаешься в том, что видел.

Он остановился.

- То, что ты уже стала девушкой, - это не ошибка.

Он сказал не то, чего она ожидала, поэтому она промолчала; но в этот момент она увидела прямо перед собой огонек от трубки. Это был ее дедушка, который только что завернул за угол и направлялся в ту сторону. Он остановился.

- Это ты здесь, Мейрит? - спросил я.

-Да.

- С кем ты разговариваешь? - спросил я.

“С Ойвиндом”.

- Кто, ты сказал? - спросил я.

“Ойвинд Пладсен”.

“ О! сын слуги из Пладсена. Приезжайте немедленно и идите со мной.

ГЛАВА V.

На следующее утро, когда Ойвинд открыл глаза, это было после долгого, освежающего сна и счастливых сновидений. Мейрит лежала на утесе и бросала на него листья; он ловил их и бросал обратно, так что они поднимались и опускались тысячью цветов и форм; светило солнце, и весь утес сверкал под его лучами. Проснувшись, Ойвинд огляделся и обнаружил, что все они ушли; затем он вспомнил вчерашний день, и жгучая, жестокая боль сразу же пронзила его сердце. “От этого я никогда больше не избавлюсь”, - подумал он, и им овладело чувство безразличия, как будто все его будущее ушло от него.

“ Ну, ты же долго спал, ” сказала его мать, которая сидела рядом с ним за прялкой. - А теперь вставай и ешь свой завтрак; твой отец уже в лесу рубит дрова.

Ее голос, казалось, помог ему; он поднялся, набравшись немного больше смелости. Его мать, без сомнения, вспоминала свои собственные танцевальные дни, потому что сидела и пела под стук прялки, пока он одевался и завтракал. Ее мурлыканье наконец заставило его встать из-за стола и подойти к окну; теперь им овладели те же уныние и подавленность, которые он испытывал раньше, и он был вынужден встать и подумать о работе. Погода изменилась, в воздухе повеяло небольшим морозцем, так что то, что вчера грозило перерасти в дождь, сегодня обрушилось в виде мокрого снега. Ойвинд надел зимние носки, меховую шапку, матросскую куртку и рукавицы, попрощался и отправился в путь с топором на плече.

Снег падал медленно, большими мокрыми хлопьями; он с трудом перевалил через холм, чтобы свернуть в лес слева. Никогда прежде, ни зимой, ни летом, он не взбирался на этот холм без того, чтобы не вспомнить что-нибудь, что делало его счастливым или чего он с нетерпением ждал. Теперь это была скучная, утомительная прогулка. Он поскользнулся на мокром снегу, колени у него затекли - то ли из-за вчерашней вечеринки, то ли из-за плохого настроения; он чувствовал, что с каботажным холмом на этот год все кончено, а вместе с ним и навсегда. Пробираясь между стволами деревьев, где мягко падал снег, он мечтал о чем-то другом. Испуганная куропатка закричала и затрепетала в нескольких ярдах от них, но все остальные замерли, словно ожидая слова, которое так и не было произнесено. Но каковы были его стремления, он отчетливо не знал, только они не касались ничего ни дома, ни за границей, ни удовольствий, ни работы; скорее, чего-то гораздо более высокого, взмывающего ввысь, как песня. Вскоре все сосредоточилось на одном определенном желании, и это должно было быть подтверждено весной, и в этом случае оно должно было стать номером один. Его сердце бешено забилось, когда он подумал об этом, и еще до того, как он услышал стук отцовского топора в дрожащих деревцах, это желание забилось в нем сильнее, чем что-либо, что он знал за всю свою жизнь.

Отцу, как обычно, было нечего ему сказать; они вместе рубили дрова и вдвоем складывали их в кучи. Время от времени они случайно встречались, и в один из таких случаев Ойвинд меланхолично заметил: “Слуга должен очень много работать”.

“Он такой же, как и другие”, - сказал отец, плюнул на ладонь и снова взялся за топор.

Когда дерево было срублено и отец оттащил его к куче, Ойвинд сказал:

- Если бы ты был садовником, тебе не пришлось бы так много работать.

“ О! тогда, несомненно, нашлись бы и другие причины для беспокойства. - И он схватился за топор обеими руками.

Мать принесла им ужин; они сели. Мать была в приподнятом настроении, она сидела, напевая и отбивая такт ногами.

“ Кем ты собираешься стать, когда вырастешь, Ойвинд? внезапно спросила она.

“Для сына домработника не так уж много вакансий”, - ответил он.

- Школьный учитель говорит, что ты должен поступить в семинарию, - сказала она.

- Люди могут ходить туда бесплатно? - спросил Ойвинд.

- Школьный фонд платит, - ответил отец, который ел.

“Ты хотел бы пойти?” - спросила мать.

“Я хотел бы чему-нибудь научиться, но не становиться школьным учителем”.

Некоторое время все молчали. Мать снова замурлыкала и уставилась перед собой; но Ойвинд отошел и сел один.

“На самом деле нам не нужно брать взаймы из школьного фонда”, - сказала мать, когда мальчик ушел.

Муж посмотрел на нее.

-Такие бедные люди, как мы?

- Мне не нравится, Тор, что ты всегда выдаешь себя за бедняка, хотя на самом деле ты таковым не являешься.

Они оба украдкой посмотрели вслед мальчику, чтобы узнать, слышит ли он. Отец пристально посмотрел на жену.

- Ты говоришь так, словно ты очень мудрый человек.

Она рассмеялась.

- Это все равно что не благодарить Бога за то, что у нас все хорошо, - сказала она, становясь серьезной.

“Мы, конечно, можем поблагодарить Его, не надевая серебряных пуговиц”, - заметил отец.

- Да, но позволить Ойвинду пойти на танцы в том виде, в каком он был вчера, - это тоже не благодарность.

- Ойвинд - сын слуги.

“Это не причина, по которой он не должен носить подходящую одежду, когда мы можем себе это позволить”.

“Расскажи об этом так, чтобы он сам это услышал!”

“Он этого не слышит, но я бы хотела, чтобы он это сделал”, - сказала она и храбро посмотрела на своего мужа, который был мрачен и отложил ложку, чтобы взять трубку.

“Какое у нас бедное жилище!” - сказал он.

“Я смеюсь над тобой, ты всегда говоришь об этом месте, такой, какой ты есть. Почему ты никогда не говоришь о заводах?”

“ О! ты и Миллс. Я думаю, тебе невыносимо слышать, как они уходят.

“ Да, я могу, слава Богу! пусть они работают день и ночь!

- Сейчас они стоят на месте еще до Рождества.

“Люди здесь не болтают о Рождестве”.

- Они мелют, когда есть вода; но с тех пор, как в Нью-Стриме появилась мельница, нам здесь приходится плохо.

- Сегодня школьный учитель этого не говорил.

- Я найду более благоразумного человека, чем школьный учитель, который будет распоряжаться нашими деньгами.

- Да, меньше всего ему следовало бы разговаривать с твоей собственной женой.

Тор ничего не ответил на это; он только что раскурил трубку и теперь, прислонившись к вязанке хвороста, перевел взгляд сначала с жены, потом с сына и остановил его на старом вороньем гнезде, которое, наполовину перевернувшись, свисало с еловой ветки наверху.

Ойвинд сидел в одиночестве, а будущее простиралось перед ним, как длинная гладкая полоса льда, по которой он впервые обнаружил, что движется вперед от берега к берегу. Он чувствовал, что бедность окружает его со всех сторон, но по этой причине весь его разум был сосредоточен на том, чтобы прорваться сквозь нее. Несомненно, это навсегда разлучило его с Мейрит; он считал ее наполовину помолвленной с Джоном Хатленом; но он твердо решил соперничать с ним и с ней на протяжении всей жизни. Никогда больше не получать такого отпора, как вчера, и ввиду этого держаться в стороне, пока он не добьется чего—то из себя, а затем, с помощью Всемогущего Бога, продолжать кем-то быть, - вот что занимало все его мысли, и в его душе не возникало ни малейшего сомнения в его успехе. У него было смутное представление о том, что благодаря учебе он добьется наилучших результатов; к какой цели это приведет, он должен подумать позже.

Вечером была прогулка по берегу; дети пришли на холм, но Ойвинда с ними не было. Он сидел и читал у камина, чувствуя, что нельзя терять ни минуты. Дети ждали долго; наконец то один, то другой потеряли терпение, подошли к дому и, прижавшись лицами к оконному стеклу, закричали внутрь; но Ойвинд притворился, что не слышит их. Приходили другие, и вечер за вечером они задерживались снаружи в великом удивлении; но Ойвинд поворачивался к ним спиной и продолжал читать, добросовестно стараясь уловить смысл слов. Позже он узнал, что Марит там тоже не было. Он читал с усердием, которое, по мнению даже его отца, зашло слишком далеко. Он стал серьезным; его лицо, которое раньше было таким круглым и мягким, похудело и заострилось, взгляд стал более суровым; он редко пел и никогда не играл; казалось, подходящее время так и не наступило. Когда искушение сделать это одолевало его, ему казалось, что кто-то шепчет: “Позже, позже!” и всегда “позже!” Дети скользили, кричали и смеялись некоторое время, как в старые добрые времена, но когда им не удалось выманить его ни из-за его собственной любви к катанию на каботаже, ни из-за того, что они кричали ему, прижавшись лицами к оконному стеклу, они постепенно отошли, нашли другие игровые площадки, и вскоре холм опустел.

Но школьный учитель вскоре заметил, что это был не старый Ойвинд, который читал, потому что была его очередь, и играл, потому что это было необходимо. Он часто разговаривал с ним, уговаривал и увещевал его, но ему уже не удавалось так легко найти путь к сердцу мальчика, как в былые времена. Он поговорил также с родителями, и результатом конференции стало то, что однажды воскресным вечером, поздно зимой, он спустился вниз и, посидев немного, сказал:

- Пойдем, Ойвинд, выйдем; я хочу с тобой поговорить.

Ойвинд надел свои вещи и пошел с ним. Они направились к Хайдегардам; продолжался оживленный разговор, но ни о чем конкретном; когда они приблизились к садам, школьный учитель повернул в сторону того, что находился в центре, и когда они прошли немного дальше, их встретили крики и веселье.

- Что здесь происходит? - спросил Ойвинд.

- Здесь будут танцы, - сказал школьный учитель. - Не пойти ли нам внутрь?

“Нет”.

- Мальчик, ты не примешь участие в танцах?

- Нет, пока нет.

“ Еще нет? Тогда когда?

Ойвинд не ответил.

- Что ты подразумеваешь под пока?

Поскольку юноша не ответил, школьный учитель сказал:

- Ну же, хватит нести чушь.

- Нет, я не пойду.

Он был очень решителен и в то же время взволнован.

- Мысль о том, что твой собственный школьный учитель стоит здесь и умоляет тебя пойти на танцы.

Последовала долгая пауза.

- Там есть кто-нибудь, кого ты боишься увидеть?

- Я уверен, что не могу сказать, кто там может быть.

- Но есть ли вероятность, что кто-нибудь найдется?

Ойвинд молчал. Тогда школьный учитель подошел прямо к нему и, положив руку ему на плечо, сказал: -

- Ты боишься встретиться с Мейрит?

Ойвинд посмотрел вниз; его дыхание стало тяжелым и учащенным.

- Скажи мне, Ойвинд, мальчик мой?

Ойвинд ничего не ответил.

- Возможно, тебе стыдно признаться в этом, поскольку ты еще не конфирмован; но все же скажи мне, мой дорогой Ойвинд, и ты не пожалеешь об этом.

Ойвинд поднял глаза, но не смог произнести ни слова и отвел взгляд в сторону.

- В последнее время ты тоже несчастлив. Заботится ли она о ком-нибудь еще больше, чем о тебе?

Ойвинд по-прежнему молчал, и школьный учитель, почувствовав себя слегка задетым, отвернулся от него. Они пошли обратно.

После того, как они прошли большое расстояние, школьный учитель остановился достаточно надолго, чтобы Ойвинд подошел к нему.

- Полагаю, вам не терпится получить конфирмацию, - сказал он.

-Да.

-Что ты думаешь делать потом?

- Я бы хотел поступить в семинарию.

- А потом стать школьным учителем?

“Нет”.

- Тебе не кажется, что этого достаточно?

Ойвинд ничего не ответил. Они снова прошли некоторое расстояние.

“Что ты будешь делать, когда закончишь семинарию?”

-Я еще не совсем обдумал это.

- Если бы у вас были деньги, я полагаю, вы хотели бы купить себе гард?

- Да, но оставь себе мельницы.

- Тогда тебе лучше поступить в сельскохозяйственную школу.

“Учатся ли там ученики так же много, как в семинарии?”

- О нет, но они узнают то, что смогут использовать позже.

- А там у них тоже есть номера?

- Почему ты спрашиваешь?

“Я хотел бы быть хорошим ученым”.

- Что у тебя наверняка может не быть номера.

Они снова шли молча, пока не увидели Пладсен; из дома лился свет, нависающий над ним утес зимним вечером казался черным; озеро внизу было покрыто гладким сверкающим льдом, но на лесу, окаймлявшем тихий залив, снега не было; луна плыла над головой, отражая во льду лесные деревья.

“Здесь, в Пладсене, красиво”, - сказал школьный учитель.

Бывали времена, когда Ойвинд мог видеть все это теми же глазами, которыми он смотрел, когда мать рассказывала ему детские сказки, или видением, которое у него было, когда он катался по склону холма, и это был один из таких случаев, - все лежало перед ним возвышенное и очищенное.

“Да, это прекрасно”, - сказал он, но вздохнул.

- Твой отец нашел в этом доме все, что хотел; ты тоже могла бы быть здесь довольна.

Радостный вид этого места внезапно исчез. Школьный учитель стоял, словно ожидая ответа; не получив его, он покачал головой и вошел в дом вместе с Ойвиндом. Некоторое время он посидел с семьей, но был скорее молчалив, чем разговорчив, после чего остальные тоже замолчали. Когда он ушел, муж и жена последовали за ним к двери; казалось, оба ожидали, что он что-то скажет. Тем временем они стояли, вглядываясь в ночь.

“Здесь стало так необычно тихо, - наконец сказала мать, - с тех пор как дети ушли заниматься своими играми”.

- И у вас в доме тоже больше нет ребенка, - сказал школьный учитель.

Мать поняла, что он имел в виду.

- В последнее время Ойвинд не был счастлив, - сказала она.

“Ах, нет! тот, кто честолюбив, никогда не бывает счастлив”, — и он со спокойствием старика устремил взгляд в мирные небеса Бога над головой.

ГЛАВА VI.

Полгода спустя — это было осенью (конфирмация была отложена до тех пор) — кандидаты на конфирмацию главного прихода сидели в комнате для прислуги при приходе, ожидая экзамена, среди них были Ойвинд Пладсен и Марит Хайдегардс. Мейрит только что спустилась от священника, от которого получила красивую книгу и много похвал; она смеялась и болтала со всеми своими подружками и поглядывала на мальчиков. Мейрит была взрослой девушкой, непринужденной и откровенной во всем своем обращении, и мальчики, так же как и девочки, знали, что Джон Хатлен, лучшая пара в приходе, ухаживал за ней, — что ж, пусть она будет счастлива, сидя здесь. Внизу, у двери, стояли несколько девочек и мальчиков, которые не прошли мимо; они плакали, в то время как Мейрит и ее друзья смеялись; среди них был маленький мальчик в отцовских сапогах и мамином воскресном платке.

“ О боже! о боже! - всхлипывал он. - Я не смею снова вернуться домой.

И это подействовало на тех, кто еще не был на ногах, силой сочувствия; воцарилось всеобщее молчание. Тревога наполнила их горло и глаза; они не могли ни видеть отчетливо, ни глотать; и они чувствовали постоянное желание сделать это.

Человек сидел, прикидывая, как много он знает; и хотя всего несколько часов назад он обнаружил, что знает все, теперь он с такой же уверенностью обнаружил, что ничего не знает, даже как читать в книге.

Другой подытожил список своих грехов с того времени, как он был достаточно большим, чтобы помнить, до сегодняшнего дня, и решил, что не было бы ничего удивительного, если бы Господь постановил, что он должен быть отвергнут.

Третий сидел, отмечая все вокруг: если часы, которые вот-вот должны были пробить, не нанесут своего первого удара прежде, чем он успеет досчитать до двадцати, он пройдет; если человек, которого он услышал в коридоре, окажется мальчиком-садовником Ларсом, он пройдет; если большая дождевая капля, стекая по стеклу, доберется до оконной рамы, он пройдет. Последним и решающим доказательством должно было стать то, удастся ли ему подвернуть правую ногу вокруг левой, а это было для него совершенно невозможно.

Четвертый был убежден в своем собственном уме, что если бы его спрашивали только об Иосифе в библейской истории и о крещении в Катехизисе, или о Савле, или о домашних обязанностях, или об Иисусе, или о Заповедях, или ... он все еще сидел и репетировал, когда его позвали.

Пятому особенно понравилась Нагорная проповедь; ему снилась Нагорная проповедь; он был уверен, что его спросят о Нагорной проповеди; он постоянно повторял Нагорную проповедь про себя; ему пришлось выйти на улицу и перечитать Нагорную проповедь — когда его вызвали на экзамен по великим и малым пророкам.

Шестой подумал о священнике, который был прекрасным человеком и так хорошо знал своего отца; он подумал также о школьном учителе, у которого было такое доброе лицо, и о Боге, который был сама доброта и милосердие и который помогал стольким людям до Иакова и Иосифа; и затем он вспомнил, что его мать, братья и сестры дома молятся за него, что, несомненно, должно помочь.

Седьмой отрекся от всего, чем он хотел стать в этом мире. Когда-то он думал, что хотел бы продвинуться настолько, чтобы стать королем, когда-то - генералом или священником; теперь это время прошло. Но даже до момента своего приезда сюда он думал о том, чтобы уйти в море и стать капитаном; возможно, пиратом и сколотить огромные богатства; теперь же он отказался сначала от богатства, затем от пирата, затем от капитана, затем от помощника; он остановился на матросе, в крайнем случае на боцмане; более того, вполне возможно, что он вообще не пойдет в море, а займет место слуги в саду своего отца.

Восьмой был более оптимистичен в своем случае, но не уверен, потому что даже самый искусный ученый не был уверен. Он подумал об одежде, в которой ему предстояло пройти конфирмацию, гадая, для чего она будет использована, если он не сдаст экзамен. Но если он сдаст экзамен, то отправится в город за костюмом из тонкого сукна и, вернувшись домой, снова будет танцевать на Рождество, к зависти всех мальчиков и удивлению всех девочек.

Девятый считал иначе: он подготовил небольшую бухгалтерскую книжку для Господа, в которой записал с одной стороны, так сказать, “Дебет”: он должен меня пропустить, а с другой - “Кредит”: "тогда я никогда больше не буду лгать, никогда не буду сплетничать, всегда ходить в церковь, оставлять девочек в покое и воздерживаться от клятв.

Десятый, однако, считал, что если Оле Хансен сдал экзамен в прошлом году, то было бы более чем несправедливо, если бы он, который всегда лучше учился в школе и, более того, происходил из лучшей семьи, не сдал этот год.

Рядом с ним сидел одиннадцатый, который обдумывал самые тревожные планы мести на случай, если его не пропустят: либо сжечь дотла здание школы, либо сбежать из прихода и вернуться снова в качестве осуждающего судьи священника и всей школьной комиссии, но великодушно позволить милосердию занять место правосудия. Для начала он ходил на службу в дом священника соседнего прихода, а на следующий год стоял там первым номером и отвечал так, что вся церковь дивилась.

Но двенадцатый сидел в одиночестве под часами, засунув обе руки в карманы, и печально оглядывал собравшихся. Никто здесь не знал, какое бремя он взвалил на себя, какую ответственность взял на себя. Дома был тот, кто знал, — потому что он был обручен. Большой длинноногий паук ползал по полу и подобрался к его ноге; у него была привычка наступать на это отвратительное насекомое, но сегодня он осторожно поднял ногу, чтобы оно могло спокойно идти, куда ему заблагорассудится. Его голос был нежен, как у коллекционера, его глаза непрестанно говорили о том, что все мужчины хороши, его руки смиренно вынимались из карманов и поднимались к волосам, чтобы пригладить их более гладко. Если бы он только мог мягко проскользнуть сквозь это опасное игольное ушко, то, несомненно, снова вырос бы по другую сторону, пожевал табак и объявил о своей помолвке.

А на низеньком табурете, подобрав под себя ноги, сидел встревоженный тринадцатый; его маленькие сверкающие глазки обегали комнату по три раза в секунду, и в страстной, упрямой голове в пестром беспорядке проносились объединенные мысли остальных двенадцати: от самой могущественной надежды до самого сокрушительного сомнения, от самых скромных решений до самых разрушительных планов мести; а тем временем он обгрыз всю дряблую плоть на большом пальце правой руки и теперь был занят ногтями, разбрасывая большие куски по полу.

Ойвинд сидел у окна, он был наверху и ответил на все, что у него спросили; но священник ничего не сказал, как и школьный учитель. Больше полугода он обдумывал, что они оба скажут, когда узнают, как тяжело он трудился, и теперь чувствовал себя глубоко разочарованным и уязвленным. Там сидела Мейрит, которая за гораздо меньшие усилия и знания получила и поощрение, и награду; он боролся только для того, чтобы высоко подняться в ее глазах, и теперь она с улыбкой выиграла то, ради чего он трудился с таким самоотречением. Ее смех и шутки запали ему в душу, свобода, с которой она двигалась, причинила ему боль. С того вечера он старательно избегал разговоров с ней, думал он, на это уйдут годы; но вид ее, сидящей здесь такой счастливой и высокомерной, придавил его к земле, и все его гордые намерения поникли, как листья после дождя.

Он старался постепенно избавиться от своей депрессии. Все зависело от того, станет ли он сегодня номером один, и этого он ждал. У школьного учителя было обыкновение немного задержаться после отдыха со священником, чтобы договориться о порядке следования молодых людей, а затем спуститься вниз и доложить о результате; это было, конечно, не окончательное решение, просто то, о чем они со священником пока договорились. Беседа стала оживленнее после того, как значительное число слушателей было допрошено и пройдено; но теперь честолюбивые явно отличались от счастливых; последние уходили, как только находили компанию, чтобы сообщить о своей удаче родителям, или они ждали ради других, которые еще не были готовы; первые, напротив, становились все более и более молчаливыми, и их взгляды в напряжении были прикованы к двери.

Наконец все дети закончили, спустился последний, и теперь школьный учитель, должно быть, разговаривал со священником. Ойвинд взглянул на Мейрит; она была так же счастлива, как и раньше, но оставалась на своем месте, ожидая то ли собственного удовольствия, то ли кого-то еще, он не знал. Какой хорошенькой стала Мейрит! Он никогда не видел столь ослепительно красивого лица; ее носик был слегка вздернут, а на губах играла изящная улыбка. Она держала глаза полузакрытыми, когда ни на кого не смотрела прямо, но по этой причине ее взгляд всегда обладал неожиданной силой, когда он появлялся; и, словно желая про себя добавить, что она ничего этого не имела в виду, она в тот же момент слегка улыбнулась. Ее волосы были скорее темными, чем светлыми, но они были волнистыми и спадали далеко на лоб с обеих сторон, так что вместе с полузакрытыми глазами придавали лицу скрытое выражение, которое никогда не надоедало изучать. Никогда не было полной уверенности, кого именно она искала, когда сидела одна или среди других, и что она на самом деле имела в виду, когда поворачивалась, чтобы заговорить с кем-либо, потому что она сразу же забирала обратно то, что давала. “Наверное, под всем этим скрывается Джон Хатлен”, - подумал Ойвинд, но по-прежнему не сводил с нее глаз.

Тут появился школьный учитель. Все покинули свои места и столпились вокруг него.

“Какой у меня номер?” — ”А я?” — ”А я—я?”

“ Тише! вы, молодые переростки! Не шумите здесь! Ведите себя тихо, и вы услышите об этом, дети. Он медленно огляделся. “Ты номер два”, - сказал он мальчику с голубыми глазами, который умоляюще смотрел на него снизу вверх; и мальчик, пританцовывая, вышел из круга. “Ты номер три”, - он похлопал по плечу рыжеволосого, подвижного паренька, который стоял, теребя свой пиджак. “Ты номер пять; ты номер восемь”, и так далее. Тут он заметил Марит. “Ты номер один среди девушек”, — она залилась пунцовым румянцем на лице и шее, но попыталась улыбнуться. “Ты номер двенадцать; ты был ленив, ты негодяй и полон озорства; ты номер одиннадцать, лучшего и ожидать не приходится, мой мальчик; ты, номер тринадцать, должен усердно учиться и прийти на следующий экзамен, иначе у тебя ничего не выйдет!”

Ойвинд больше не мог этого выносить; номер один, конечно, не упоминался, но он все время стоял так, чтобы школьный учитель мог его видеть.

“ Школьный учитель! Он не расслышал. “ Школьный учитель! Ойвинду пришлось повторить это три раза, прежде чем его услышали. Наконец школьный учитель посмотрел на него.

- Номер девять или десять, не помню какой, - сказал он и повернулся к другому.

“Тогда кто же номер один?” - спросил Ханс, который был лучшим другом Ойвинда.

“Это не ты, кудряшка!” - сказал школьный учитель, похлопав его по руке бумажным свертком.

“Тогда кто же это?” - спросили другие. “Кто это? Да, кто это?”

“Это выяснит тот, у кого есть номер”, - сурово ответил школьный учитель. У него больше не было вопросов. “А теперь, дети, ступайте по домам. Поблагодари своего Бога и порадуй своих родителей. Поблагодари также своего старого школьного учителя; ты был бы в довольно затруднительном положении, если бы не он.”

Они поблагодарили его, рассмеялись и радостно пошли своей дорогой, потому что в этот момент, когда они собирались возвращаться домой к своим родителям, все они чувствовали себя счастливыми. Остался только один, который не смог сразу найти свои книги, а когда нашел их, сел так, словно должен был перечитать их снова.

Школьный учитель подошел к нему.

- Ну что, Ойвинд, ты не пойдешь с остальными?

Ответа не последовало.

“Зачем ты открываешь свои книги?”

- Я хочу выяснить, что я сегодня ответил неправильно.

- Ты ответил правильно.

Тогда Ойвинд посмотрел на него; слезы наполнили его глаза, но он пристально смотрел на школьного учителя, в то время как одна за другой струйки стекали по его щекам, и он не произнес ни слова. Школьный учитель сел перед ним.

- Разве ты не рад, что сдал экзамен?

Губы дрогнули, но ответа не последовало.

- Твои мама и папа будут очень рады, - сказал школьный учитель и посмотрел на Ойвинда.

Мальчик изо всех сил старался обрести дар речи, наконец он спросил тихим, прерывающимся голосом: —

— Это из—за того, что я сын слуги, я занимаю только девятый или десятый номер?

“Без сомнения, так оно и было”, - ответил школьный учитель.

“Тогда мне нет смысла работать”, - уныло сказал Ойвинд, и все его светлые мечты испарились. Внезапно он поднял голову, поднял правую руку и, изо всех сил ударив ею по столу, бросился ниц и разразился страстными слезами.

Школьный учитель позволил ему лежать и плакать, плакать столько, сколько он хотел. Это продолжалось долго, но школьный учитель подождал, пока плач не стал более детским. Затем, взяв голову Ойвинда обеими руками, он поднял ее и заглянул в заплаканное лицо.

- Ты веришь, что это Бог был с тобой сейчас? - спросил он, нежно привлекая мальчика к себе.

Ойвинд все еще всхлипывал, но уже не так сильно, как раньше; его слезы текли спокойнее, но он не осмеливался ни взглянуть на того, кто спрашивал, ни ответить.

“Это, Ойвинд, было заслуженной наградой. Ты учился не из любви к своей религии или своим родителям; ты учился из тщеславия”.

После каждой фразы, произносимой школьным учителем, в комнате воцарялась тишина. Ойвинд почувствовал на себе его пристальный взгляд, и он растаял и смирился под ним.

“С таким гневом в твоем сердце ты не смог бы выйти вперед, чтобы заключить завет со своим Богом. Как ты думаешь, ты смог бы, Ойвинд?

- Нет, - пробормотал мальчик, запинаясь, насколько это было возможно.

- А если бы ты стоял там с напрасной радостью из-за того, что стал номером один, разве ты не признался бы в грехе?

- Да, я должен, - прошептал Ойвинд, и губы его задрожали.

- Ты все еще любишь меня, Ойвинд?

- Да, - тут он впервые поднял глаза.

- Тогда я скажу тебе, что это я приказал тебя усыпить, потому что я очень люблю тебя, Ойвинд.

Тот посмотрел на него, несколько раз моргнул, и слезы покатились одна за другой.

- Ты не сердишься на меня за это?

- Нет. - он посмотрел прямо в лицо школьному учителю, хотя голос у него был сдавленный.

“Мое дорогое дитя, я буду рядом с тобой, пока жив”.

Школьный учитель подождал Ойвинда, пока тот соберет свои книги, затем сказал, что проводит его домой. Они медленно пошли дальше. Сначала Ойвинд молчал, и его борьба продолжалась, но постепенно он обрел самообладание. Он был убежден, что произошедшее - лучшее, что могло с ним случиться; и прежде чем он добрался до дома, его вера в это стала настолько сильной, что он возблагодарил своего Бога и сказал об этом школьному учителю.

“Да, теперь мы можем подумать о том, чтобы чего-то добиться в жизни, - сказал школьный учитель, - вместо того чтобы играть в жмурки и гоняться за цифрами. Что вы скажете о семинарии?”

- Ну, мне бы очень хотелось побывать там.

- Вы думаете о сельскохозяйственной школе? - спросил я.

-Да.

“Это, без сомнения, лучшее; оно открывает другие возможности, помимо должности школьного учителя”.

“ Но как я могу туда попасть? Я искренне желаю этого, но у меня нет средств.

“Будьте трудолюбивы и добропорядочны, и я осмелюсь сказать, что средства будут найдены”.

Ойвинд почувствовал, что его переполняет благодарность. Его глаза блестели, дыхание было легким, он светился той бесконечной любовью, которая поддерживает нас, когда мы испытываем неожиданную доброту со стороны ближнего. В такой момент нам кажется, что все наше будущее будет похоже на прогулку по свежему горному воздуху; нас больше несет, чем мы идем.

Когда они вернулись домой, оба родителя были внутри и сидели там в тихом ожидании, хотя это было в рабочее время и в очень напряженное время. Учитель вошел первым, Ойвинд последовал за ним; оба улыбались.

- Ну? - спросил отец, откладывая в сторону сборник псалмов, в котором он только что читал “Молитву за кандидата на конфирмацию”.

Его мать стояла у очага, не смея ничего сказать; она улыбалась, но руки у нее дрожали. Очевидно, она ожидала хороших новостей, но не хотела выдавать себя.

- Я просто должен был прийти, чтобы обрадовать тебя новостью, что он ответил на все заданные ему вопросы; и что священник сказал, когда Ойвинд ушел от него, что у него никогда не было более способного ученика.

- Возможно ли это? - растроганно воскликнула мать.

“Что ж, это хорошо”, - сказал его отец, неуверенно прочищая горло.

После того, как на некоторое время воцарилась тишина, мать тихо спросила:

- Какой у него будет номер?

- Номер девять или десять, - спокойно сказал школьный учитель.

Мать посмотрела на отца; он сначала на нее, потом на Ойвинда и сказала:

“Сын слуги не может ожидать большего”.

Ойвинд ответил ему пристальным взглядом. Что-то снова подступило к его горлу, но он поспешно заставил себя думать о вещах, которые он любил, одну за другой, пока это снова не подавилось.

- А теперь мне лучше уйти, - сказал школьный учитель и, кивнув, отвернулся.

Оба родителя, как обычно, вышли за ним на крыльцо; тут школьный учитель взял щепотку табаку и, улыбаясь, сказал:

“В конце концов, он будет номером один; но не стоит, чтобы он что-либо знал об этом, пока не наступит день”.

“Нет, нет”, - сказал отец и кивнул.

“Нет, нет”, - сказала мать и тоже кивнула; после чего она пожала руку школьного учителя и добавила: “Мы благодарим вас за все, что вы для него делаете”.

“Да, мы благодарим вас”, - сказал отец, и школьный учитель отошел.

Они долго стояли, глядя ему вслед.

ГЛАВА VII.

Школьный учитель правильно оценил мальчика, когда попросил священника проверить, выдержит ли Ойвинд стоять первым. В течение трех недель, прошедших до конфирмации, он был с мальчиком каждый день. Одно дело, когда юная, нежная душа поддается впечатлению; другое дело, чего она достигнет через веру. Много мрачных часов выпало на долю Ойвинда, прежде чем он научился выбирать цель своего будущего из чего-то лучшего, чем амбиции и неповиновение. Часто в разгар своей работы он терял интерес и останавливался: зачем все это, что он от этого выиграет? — и тогда вскоре он вспоминал школьного учителя, его слова и его доброту; и этот человеческий посредник заставлял его снова подниматься каждый раз, когда он терял понимание своего высшего долга.

В те дни, когда в Пладсене готовились к конфирмации, они также готовились к отъезду Ойвинда в сельскохозяйственную школу, поскольку это должно было состояться на следующий день. Портной и сапожник сидели в гостиной; мать пекла на кухне, отец работал у сундука. Было много сказано о том, чего Ойвинд будет стоить его родителям в ближайшие два года; о том, что он не сможет приехать домой в первое Рождество, возможно, и во второе тоже, и о том, как тяжело будет так надолго разлучиться. Они также говорили о любви, которую Ойвинд должен питать к своим родителям, которые были готовы пожертвовать собой ради своего ребенка. Ойвинд сидел как человек, который пытался выплыть в мир под свою ответственность, но потерпел крушение и теперь был подобран добрыми людьми.

Таково чувство, которое дает смирение, а вместе с ним приходит и многое другое. По мере приближения великого дня он осмеливался называть себя подготовленным, а также смотреть вперед с доверчивой покорностью. Всякий раз, когда перед ним возникал образ Марит, он осторожно отодвигал его в сторону, хотя и испытывал при этом острую боль. Он пытался попрактиковаться в этом, но так и не добился никакого прогресса в силе; напротив, боль только усиливалась. Поэтому он был утомлен в последний вечер, когда после долгого самоанализа молился, чтобы Господь не подвергал его испытанию в этом вопросе.

Школьный учитель пришел, когда день подходил к концу. Они все вместе сели в гостиной, умывшись и одевшись опрятно, как это было принято вечером перед причастием или утренней службой. Мать была взволнована, отец молчалив; прощание должно было состояться после завтрашней церемонии, и было неясно, когда они снова смогут сесть все вместе. Школьный учитель достал сборники гимнов, прочитал службу, спел вместе с семьей, а затем произнес короткую молитву, как только слова пришли ему на ум.

Теперь эти четверо людей просидели вместе до позднего вечера, сосредоточив мысли каждого внутри себя; затем они расстались с наилучшими пожеланиями наступающего дня и того, чему его предстояло посвятить. Укладываясь, Ойвинд был вынужден признать, что никогда прежде не ложился спать таким счастливым; он дал этому свое собственное толкование — он понял это так: "Я никогда прежде не ложился спать с чувством такой покорности Божьей воле и такого счастья от этого". Лицо Мейрит тут же снова возникло перед ним, и последнее, что он осознал, было то, что он лежал и осматривал себя: не совсем счастлив, не совсем, — и что он ответил: да, вполне; но снова: не совсем; да, вполне; нет, не совсем.

Проснувшись, он сразу вспомнил прошедший день, помолился и почувствовал себя сильным, как бывает утром. С лета он спал один на чердаке; теперь он встал и очень осторожно надел свою красивую новую одежду, потому что у него никогда раньше такой не было. Особенно выделялся круглый суконный пиджак, который ему приходилось разглядывать снова и снова, прежде чем он к нему привык. Поправив воротник, он повесил маленькое зеркальце и в четвертый раз надел пиджак. При виде своего собственного довольного лица, обрамленного необычно светлыми волосами, отражающегося и улыбающегося в зеркале, ему пришло в голову, что это, несомненно, снова тщеславие. “Да, но люди должны быть хорошо одеты и опрятны”, - рассуждал он, отводя лицо от зеркала, как будто смотреть в него было грехом. “Безусловно, но не настолько довольны собой, ради всего святого”. “Нет, конечно, нет, но Господу, должно быть, тоже нравится, когда кто-то заботится о том, чтобы хорошо выглядеть”. “Возможно; но ему, конечно, больше хотелось бы, чтобы ты делала это, не обращая на это особого внимания”. “Это правда; но это происходит сейчас, потому что все так ново”. “Да, но ты должен постепенно отказаться от этой привычки”. Он поймал себя на том, что ведет такой самоанализирующий разговор, то на одну тему, то на другую, чтобы ни один грех не пал на этот день и не запятнал его; но в то же время он знал, что ему предстоит столкнуться и с другими трудностями.

Когда он спустился вниз, его родители сидели одетые и ждали его к завтраку. Он подошел к ним и, взяв их за руки, поблагодарил за одежду и получил взамен “носить-ее-с-добрым-здоровьем”.11 Они сели за стол, молча помолились и поели. Мать убрала со стола и принесла коробку с завтраком для поездки в церковь. Отец надел куртку, мать повязала косынку; они взяли свои сборники гимнов, заперли дом и отправились в путь. Как только они добрались до верхней дороги, они встретили идущих в церковь людей, среди них были кандидаты на конфирмацию, а в одной группе и в другой - седовласые бабушки и дедушки, которые были тронуты тем, что пришли по этому великому случаю.

Это был осенний день без солнечного сияния, как в те времена, когда погода вот-вот изменится. Облака собирались вместе и снова рассеивались; иногда из одной огромной массы образовывались двадцать облаков поменьше, которые мчались по небу с приказами о грозе; но внизу, на земле, было по-прежнему тихо, листва висела безжизненно, ни один лист не шевелился; воздух был немного душным; люди носили с собой верхнюю одежду, но не пользовались ею. Необычайно большая толпа собралась вокруг церкви, стоявшей на открытом пространстве; но дети конфирмации сразу же вошли в церковь, чтобы занять свои места до начала службы. И тут школьный учитель в синем суконном костюме, сюртуке и бриджах до колен, высоких ботинках, тугом галстуке и с трубкой, торчащей из заднего кармана пальто, спустился к ним, кивнул и улыбнулся, похлопал одного по плечу, сказал несколько слов другому, чтобы тот отвечал громко и внятно, а сам тем временем направился к ложе для бедных, где Ойвинд отвечал на все вопросы своего друга Ганса о его путешествии.

“ Добрый день, Ойвинд. Как прекрасно ты сегодня выглядишь! Он взял его за воротник куртки, словно хотел заговорить с ним. “ Послушай. Я верю всему хорошему, что есть в тебе. Я разговаривал со священником; тебе будет позволено сохранить свое место; подойди к номеру один и отвечай внятно!”

Ойвинд поднял на него изумленный взгляд; школьный учитель кивнул; мальчик сделал несколько шагов, остановился, еще несколько шагов, снова остановился: “Да, это, несомненно, так; он говорил со священником за меня”, - и мальчик быстро направился к своему месту.

“В конце концов, ты будешь номером один”, - прошептал ему кто-то.

“Да”, - тихо ответил Ойвинд, но еще не был уверен, осмелится ли он так думать.

Распределение мест закончилось, пришел священник, зазвонили колокола, и люди хлынули в церковь. Затем Ойвинд увидел прямо перед собой Марит Хайдегардс; она тоже увидела его; но они оба были настолько поражены святостью этого места, что не осмелились поприветствовать друг друга. Он только заметил, что она была ослепительно красива и что ее волосы были непокрыты; больше он ничего не видел. Ойвинд, который больше полугода строил такие грандиозные планы насчет того, чтобы оказаться напротив нее, теперь, когда дело дошло до сути, забыл и о месте, и о ней, и о том, что он вообще думал о них.

Когда все закончилось, родственники и знакомые подошли поздравить его; следующими пришли товарищи Ойвинда, чтобы попрощаться с ним, поскольку они слышали, что он уезжает на следующий день; затем пришло много малышей, с которыми он катался по склонам холмов и которым помогал в школе, и которые теперь не могли удержаться от легкого хныканья при расставании. Последним пришел школьный учитель, молча взял Ойвинда и его родителей за руки и сделал знак отправляться домой; он хотел сопровождать их. Все четверо снова были вместе, и это должен был быть последний вечер. По дороге домой они встретили много других людей, которые прощались с Ойвиндом и желали ему удачи; но больше они ни о чем не разговаривали, пока не сели вместе в гостиной.

Школьный учитель старался поддерживать в них хорошее настроение; дело в том, что теперь, когда пришло время, все они вздрогнули от двух долгих лет разлуки, потому что до сих пор они не расставались ни на день; но никто из них не хотел этого признавать. Чем позже становилось тем более подавленным становился Ойвинд; он был вынужден выйти, чтобы немного восстановить самообладание.

Уже сгущались сумерки, и в воздухе раздавались странные звуки. Ойвинд остался стоять на пороге, глядя вверх. Затем с вершины утеса он услышал, как его окликнули по имени, довольно тихо; это не было обманом, потому что оно повторилось дважды. Он поднял голову и смутно различил женскую фигуру, скорчившуюся между деревьями и смотрящую вниз.

- Кто там? - спросил он.

“Я слышал, ты уезжаешь, - произнес тихий голос, - поэтому мне пришлось подойти к тебе и попрощаться, поскольку ты не захотел подойти ко мне”.

“ Боже мой! Это ты, Мейрит? Я подойду к тебе.

“Нет, прошу вас, не делайте этого. Я так долго ждал, и если ты придешь, мне придется ждать еще дольше; никто не знает, где я, и я должен спешить домой”.

- С вашей стороны было очень любезно прийти, - сказал он.

- Я бы не вынесла, если бы ты так ушел, Ойвинд; мы знаем друг друга с детства.

-Да, у нас есть.

- А теперь мы не разговаривали друг с другом полгода.

-Нет, мы этого не делали.

- В тот раз мы тоже расстались так странно.

“ Мы так и сделали. Думаю, я должен подойти к тебе!

“ О нет! не приходи! Но скажи мне: ты не сердишься на меня?

“ Боже мой! как ты мог так подумать?

- Тогда прощай, Ойвинд, и моя благодарность за все счастливые времена, которые мы провели вместе!

“Подожди, Мейрит!”

- Действительно, я должен идти; они будут скучать по мне.

“ Мэрит! Мэрит!

“ Нет, я не смею больше отсутствовать, Ойвинд. Прощай.

“Досвидания!”

После этого он передвигался как во сне и очень рассеянно отвечал, когда к нему обращались. Это было приписано его путешествию, что было вполне естественно; и действительно, это занимало все его мысли в тот момент, когда школьный учитель прощался с ним вечером и вложил что-то ему в руку, что, как он впоследствии обнаружил, было пятидолларовой банкнотой. Но позже, ложась спать, он думал не о путешествии, а о словах, которые слетели с обрыва, и о тех, что были посланы снова наверх. В детстве Марит не разрешали подниматься на утес, потому что ее дедушка боялся, что она может упасть. Возможно, она все равно когда-нибудь спустится.

ГЛАВА VIII.

ДОРОГИЕ РОДИТЕЛИ, сейчас нам приходится учиться гораздо больше, чем вначале, но поскольку я меньше отстаю от других, чем раньше, это не так уж и сложно. Я многое изменю в доме отца, когда вернусь домой; потому что там многое не так, и замечательно, что он процветает так хорошо, как есть. Но я все исправлю, потому что я многому научился. Я хочу уехать в какое-нибудь место, где я смогу применить на практике все, что я сейчас знаю, и поэтому я должен искать высокую должность, когда закончу здесь. Никто здесь не считает Джона Хатлена таким умным, каким его считают у нас дома; но поскольку у него есть свой собственный сад, это не касается никого, кроме него самого. Многие, кто уезжает отсюда, получают очень высокую зарплату, но им платят так хорошо, потому что у нас лучшая сельскохозяйственная школа в стране. Некоторые говорят, что в соседнем округе лучше, но это ни в коем случае не так. Здесь есть два слова: одно называется Теорией, другое Практикой. Хорошо иметь их оба, ибо одно ничто без другого; но все же последнее лучше. Первое означает понимать причину и принцип работы; второе - быть способным выполнять ее: как, например, в отношении трясины; ибо есть много людей, которые знают, что следует делать с трясиной, и все же делают это неправильно, потому что они не способны применить свои знания на практике. Многие, с другой стороны, искусны в делах, но не знают, что должно быть сделано; и таким образом, они тоже могут плохо справиться с этим, ибо существует много видов трясин. Но мы в сельскохозяйственной школе учим оба слова. Суперинтендант настолько искусен, что ему нет равных. На последнем сельскохозяйственном совещании для всей страны он провел две дискуссии, в то время как у других суперинтендантов было только по одной, и после тщательного рассмотрения его заявления всегда подтверждались. На позапрошлом собрании, где он не присутствовал, не было ничего, кроме пустой болтовни. Лейтенант, преподающий геодезию, был выбран суперинтендантом только из-за его способностей, поскольку в других школах лейтенантов нет. Он настолько умен, что был лучшим учеником в военной академии. Школьный учитель спрашивает, хожу ли я в церковь. Да, конечно, я хожу в церковь, потому что теперь у священника есть помощник, и его проповеди повергают в ужас всех прихожан, и слушать его одно удовольствие. Он принадлежит к новой религии, которая существует в Христиании, и люди считают его слишком строгим, но для них хорошо, что он такой. Как раз сейчас мы много изучаем историю, чего раньше не делали, и любопытно наблюдать за всем, что происходило в мире, но особенно в нашей стране, потому что мы всегда побеждали, за исключением случаев, когда проигрывали, и тогда у нас всегда было меньшее количество. Теперь у нас есть свобода; и ни у одной другой нации ее нет так много, как у нас, за исключением Америки; но там они несчастливы. Мы должны любить нашу свободу превыше всего. Теперь я закончу на этот раз, потому что написал очень длинное письмо. Я полагаю, школьный учитель прочтет это, и когда он ответит за вас, попросите его рассказать мне какие-нибудь новости о том или ином предмете, потому что он никогда не делает этого сам. А теперь примите сердечный привет от вашего любящего сына О. ТОРЕСЕНА.

ДОРОГИЕ РОДИТЕЛИ,—

Теперь я должен сказать вам, что у нас были экзамены, и что я сдал их на "отлично" по многим предметам, и ‘очень хорошо’ по письму и геодезии, но ‘хорошо’ по норвежскому сочинению. Суперинтендант говорит, что это происходит из-за того, что я недостаточно начитался, и он подарил мне несколько книг Оле Вига, которые бесподобны, потому что я все в них понимаю. Суперинтендант очень добр ко мне, и он многое нам рассказывает. Здесь все очень низкого качества по сравнению с тем, что есть за границей; мы почти ничего не понимаем, но всему учимся у шотландцев и швейцарцев, хотя садоводству учимся у голландцев. Многие посещают эти страны. В Швеции тоже гораздо умнее нас, и там побывал сам суперинтендант. Я пробыл здесь уже почти год и думал, что многому научился; но когда я услышал, что знают те, кто сдал экзамен, и решил, что они тоже ничего не добьются, когда вступят в контакт с иностранцами, я пришел в сильное уныние. И потом, почва здесь, в Норвегии, такая бедная по сравнению с тем, что есть за границей; она совершенно не вознаграждает нас за то, что мы с ней делаем. Более того, люди не будут учиться на опыте других; и даже если бы они захотели, и если бы почва была намного лучше, у них действительно нет денег, чтобы возделывать ее. Замечательно, что дела идут так хорошо, как шли. Сейчас я принадлежу к высшему классу, и мне предстоит оставаться там еще год, прежде чем я закончу. Но большинство моих товарищей уехали, и я тоскую по дому. Я чувствую себя одинокой, хотя я ни в коем случае таковой не являюсь, но такое странное чувство возникает, когда тебя долго не было. Когда-то я думал, что стану здесь большим ученым; но я не добиваюсь того прогресса, которого ожидал. Что я буду делать с собой, когда уеду отсюда? Сначала, конечно, я вернусь домой; потом, я полагаю, мне придется поискать какое-нибудь занятие, но оно должно быть недалеко. А теперь прощайте, дорогие родители! Передавайте привет всем, кто спрашивает обо мне, и скажите им, что у меня здесь есть все, что нужно, но что теперь я мечтаю снова оказаться дома.

Твой любящий сын,

ОЙВИНД ТОРЕСЕН ПЛАДСЕН.

ДОРОГОЙ ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ,-

В связи с этим я прошу вас доставить прилагаемое письмо и никому о нем не говорить. А если ты этого не сделаешь, то должен сжечь его.

ОЙВИНД ТОРЕСЕН ПЛАДСЕН.

САМОЙ ПОЧТЕННОЙ ДЕВУШКЕ,

МАРИТ КНУДСДАТТЕР НОРДИСТУЭН

У ВЕРХНИХ ХАЙДЕГГЕРОВ:—

Вы, без сомнения, будете очень удивлены, получив от меня письмо; но вам не нужно этого делать, потому что я только хочу спросить, как у вас дела. Вы должны как можно скорее написать мне несколько слов со всеми подробностями. Что касается меня, я должен сказать, что закончу здесь через год.

С глубочайшим уважением,

ОЙВИНД ПЛАДСЕН.

ОЙВИНДУ ПЛАДСЕНУ,

В СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ШКОЛЕ:—

Ваше письмо было должным образом получено мной от школьного учителя, и я отвечу, раз вы об этом просите. Но я боюсь делать это теперь, когда вы так образованны; и у меня есть письмописец, но это мне не помогает. Поэтому мне придется попробовать то, что я могу сделать, а ты должен проявить волю к поступку; но не показывай этого, потому что, если ты это сделаешь, ты не тот, за кого я тебя принимаю. Ты также не должен хранить его, потому что тогда кто-нибудь может его увидеть, но ты должен сжечь его, и это ты должен пообещать мне сделать. Было так много вещей, о которых я хотел написать, но не решаюсь. У нас был хороший урожай; картофель стоит дорого, и здесь, у Хайдегардов, его в изобилии. Но этим летом медведь натворил много бед среди скота: он убил двух коров Оле Недрегарда и так сильно ранил одну, принадлежащую нашему хозяину, что ее пришлось зарезать на мясо. Я плету большой кусок ткани, что-то вроде шотландского пледа, и это сложно. А теперь я скажу вам, что я все еще дома, и что есть те, кто хотел бы, чтобы все было иначе. Теперь мне больше не о чем писать на этот раз, и поэтому я должен попрощаться с вами.

МАРИТ КНУДСДАТТЕР

P.S.— Обязательно сожги это письмо.

ЗЕМЛЕДЕЛЬЦУ,

ОЙВИНД ТОРЕСЕН ПЛАДСЕН:—

Как я уже говорил тебе раньше, Ойвинд, тот, кто ходит с Богом, получает доброе наследие. Но теперь вы должны прислушаться к моему совету, и он заключается не в том, чтобы воспринимать мир с тоской и скорбью, а в том, чтобы доверять Богу и не позволять своему сердцу поглощать вас, ибо, если вы это сделаете, у вас будет другой бог, кроме Него. Далее я должен сообщить вам, что ваши отец и мать здоровы, но меня беспокоит одно из моих бедер; ибо сейчас война разгорается с новой силой со всеми, кто в ней пострадал. Что сеет молодость, то и пожнет старость; и это верно как в отношении ума, так и в отношении тела, которое сейчас пульсирует и болит, и искушает человека сколько угодно причитать. Но старость не должна жаловаться; ибо мудрость проистекает из ран, а боль учит терпению, чтобы человек мог стать достаточно сильным для последнего путешествия. Сегодня я взялся за перо по многим причинам, и в первую очередь ради Марит, которая стала богобоязненной девушкой, но у которой ноги легкие, как у северного оленя, и довольно непостоянный нрав. Она была бы рада придерживаться чего-то одного, но ее природа мешает ей это сделать; но я часто раньше видел, что к таким слабым сердцам Господь снисходителен и долготерпелив и не позволяет им подвергаться искушениям сверх их сил, чтобы они не разбились вдребезги, ибо она очень хрупка. Я должным образом передал ей ваше письмо, и она спрятала его от всех, кроме своего собственного сердца. Если Бог окажет Свою помощь в этом вопросе, я ничего не имею против, потому что Марит, как ясно видно, наиболее очаровательна для молодых людей, и у нее в изобилии есть земные блага, и небесные у нее тоже есть, при всем ее непостоянстве. Ибо страх Божий в ее уме подобен воде в неглубоком пруду: он есть, когда идет дождь, но уходит, когда светит солнце. Сейчас мои глаза больше не могут выносить, потому что они хорошо видят на расстоянии, но причиняют мне боль и наполняются слезами, когда я смотрю на маленькие предметы. В заключение я посоветую тебе, Ойвинд, иметь твоего Бога с собой во всех твоих желаниях и начинаниях, ибо написано: “Лучше пригоршня покоя, чем обе руки, полные труда и томления духа”. Экклезиаст, iv. 6.

Твой старый школьный учитель,

BAARD ANDERSEN OPDAL.

САМОЙ ПОЧТЕННОЙ ДЕВУШКЕ,

МАРИТ КНУДСДАТТЕР ХАЙДЕГАРДС:—

Прими мою благодарность за твое письмо, которое я прочитал и сжег, как ты просил. Ты пишешь о многом, но совсем не о том, о чем я хотел, чтобы ты написал. Также я не осмелюсь написать ничего определенного, пока не узнаю, как у вас дела во всех отношениях. В письме школьного учителя не говорится ничего такого, на что можно было бы положиться, но он хвалит вас и говорит, что вы непостоянны. Таким, собственно, вы и были раньше. Теперь я не знаю, что и думать, и поэтому ты должен написать, потому что мне будет плохо, пока ты этого не сделаешь. Именно сейчас я лучше всего помню, как ты пришел на утес в тот последний вечер и что ты тогда сказал. На этот раз я больше ничего не скажу, а потому прощай.

С глубочайшим уважением,

ОЙВИНД ПЛАДСЕН.

ОЙВИНДУ ТОРЕСЕНУ ПЛАДСЕНУ:—

Школьный учитель дал мне еще одно письмо от вас, и я только что прочитал его, но я ни в малейшей степени не понял его, и это, осмелюсь сказать, потому, что я неученый. Вы хотите знать, как у меня обстоят дела во всех отношениях; и я здоров, и со мной все в порядке. Я ем с удовольствием, особенно когда мне подают молочную кашу. Я сплю ночью, а иногда и днем. Я много танцевала этой зимой, потому что здесь было много вечеринок, и это было очень приятно. Я хожу в церковь, когда снег не слишком глубокий, но этой зимой у нас выпало много снега. Теперь, я полагаю, вы все знаете, а если нет, я не могу придумать ничего лучшего, как попросить вас написать мне еще раз.

МАРИТ КНУДСДАТТЕР.

САМОЙ ПОЧТЕННОЙ ДЕВУШКЕ,

МАРИТ КНУДСДАТТЕР ХАЙДЕГАРДС:—

Я получил твое письмо, но ты, кажется, склонен оставить меня не более мудрым, чем я был раньше. Возможно, это предназначено для ответа. Я не знаю. Я не осмеливаюсь написать ничего из того, что хотел бы написать, потому что я вас не знаю. Но, возможно, вы меня тоже не знаете. Ты не должна думать, что я больше не мягкий сыр, из которого ты выжала воду, когда я сидел и смотрел, как ты танцуешь. С тех пор я разложил сушиться на многих полках. Я также не похож на тех длинношерстных собак, которые опускают уши при малейшей провокации и убегают от людей, как в прежние времена. Теперь я могу выносить огонь. Ваше письмо было очень игривым, но в нем была шутка там, где ей вообще не следовало шутить, потому что вы очень хорошо поняли меня и могли видеть, что я спрашивал не из спортивного интереса, но в последнее время я не могу думать ни о чем другом, кроме темы, о которой я вас спрашивал. Я ждал в глубокой тревоге, а в ответ услышал только дурачество и смех. Прощай, Марит Хайдегардс, я не буду смотреть на тебя слишком долго, как на том танце. Желаю вам обоим хорошо питаться, и хорошо спать, и закончить вашу новую паутину, и, прежде всего, пусть вы сможете разгрести снег, который лежит перед церковной дверью.

С глубочайшим уважением,

ОЙВИНД ТОРЕСЕН ПЛАДСЕН.

ЗЕМЛЕДЕЛЬЦУ,

ОЙВИНД ТОРЕСЕН,

В СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ШКОЛЕ:—

Несмотря на мои преклонные годы, слабость глаз и боль в правом бедре, я должен уступить настойчивости молодежи, ибо мы, старики, нужны им, когда они попадают в какую-нибудь ловушку. Они соблазняют нас и плачут, пока их не освободят, но потом сразу же снова убегают от нас и больше не слушают советов. Теперь это Марит; она уговаривает меня множеством ласковых слов писать одновременно с ней, потому что находит утешение в том, что пишет не одна. Я прочитал ваше письмо; она думала, что ей придется иметь дело с Джоном Хатленом или каким-нибудь другим дураком, а не с тем, кого обучал школьный учитель Баард; но теперь она оказалась перед дилеммой. Однако вы были слишком суровы, потому что есть некоторые женщины, которые любят шутить, чтобы не заплакать, и которые не делают разницы между тем и другим. Но мне приятно, что вы серьезно относитесь к серьезным вещам, потому что иначе вы не могли бы смеяться над ерундой. Что касается чувств обоих, то теперь по многим признакам видно, что вы стремитесь быть друг у друга. Насчет Мейрит я часто сомневался, потому что она подобна ветру; но теперь я узнал, что, несмотря на это, она сопротивлялась домогательствам Джона Хатлена, чем сильно разожгла гнев ее дедушки. Она была счастлива, когда поступило ваше предложение, и если она шутила, то от радости, а не от какой-либо обиды. Она многое перенесла, и сделала это для того, чтобы дождаться того, на ком были сосредоточены ее мысли. И теперь ты не получишь ее, а бросишь, как непослушного ребенка. Вот что я хотел тебе сказать. И к этому совету я должен добавить, что вам следует прийти к взаимопониманию с ней, поскольку вы можете найти достаточно других поводов для разногласий. Я подобен старику, который пережил три поколения; я видел безумие и его течение. Твои мать и отец передают тебе любовь от меня. Они ждут тебя дома; но я не стал бы писать об этом раньше, чтобы ты не затосковал по дому. Ты не знаешь своего отца; он подобен дереву, которое не стонет, пока его не срубят. Но если когда-нибудь с вами случится какое-нибудь несчастье, тогда вы научитесь узнавать его и будете удивляться богатству его натуры. Ему пришлось нести тяжелое бремя, и в мирских делах он молчалив; но твоя мать освободила его разум от земных тревог, и теперь дневной свет начинает пробиваться сквозь мрак. Теперь мои глаза тускнеют, моя рука отказывается делать больше. Поэтому я вверяю тебя Тому, чей глаз всегда бдителен, и чья рука никогда не устает.

BAARD ANDERSEN OPDAL.

ОБРАЩАЯСЬ К ОЙВИНДУ ПЛАДСЕНУ:—

Вы, кажется, недовольны мной, и это меня очень огорчает. Я не хотел вас сердить. Я хотел как лучше. Я знаю, что часто поступал с вами несправедливо, и именно поэтому пишу вам сейчас; но вы не должны никому показывать это письмо. Когда-то у меня было все именно так, как я желал, и тогда я не был добрым; но теперь нет никого, кто заботился бы обо мне, и я очень несчастен. Джон Хатлен написал обо мне пасквиль, и все мальчики поют его, и я больше не осмеливаюсь ходить на танцы. И старики знают об этом, и мне приходится выслушивать много грубых слов. Теперь я сижу один и пишу, и ты не должен показывать мое письмо. Ты многому научился и можешь дать мне совет, но сейчас ты далеко. Я часто навещал твоих родителей и разговаривал с твоей матерью, и мы стали хорошими друзьями; но мне не хотелось ничего говорить об этом, потому что ты так странно писал. Школьный учитель только смеется надо мной, и он ничего не знает о пасквиле, потому что никто в приходе не осмелился бы спеть ему такую вещь. Теперь я стою один, и мне не с кем поговорить. Я помню, когда мы были детьми, и ты был так добр ко мне; и я всегда сидела на твоих санках, и мне хотелось снова стать ребенком. Я не могу просить тебя ответить мне, потому что не смею этого сделать. Но если ты ответишь еще раз, я никогда не забуду этого в тебе, Ойвинд.

МАРИТ КНУДСДАТТЕР.

Пожалуйста, сожги это письмо; я не знаю, осмелюсь ли отправить его.

ДОРОГАЯ МАРИТ,—

Спасибо вам за ваше письмо; вы написали его в удачный час. Я скажу тебе сейчас, Мейрит, что я люблю тебя так сильно, что не могу больше ждать здесь; и если ты так же искренне полюбишь меня в ответ, все пасквили Джона и резкие слова других будут подобны листьям, которые слишком обильно растут на дереве. С тех пор как я получил твое письмо, я чувствую себя новым существом, ибо ко мне пришла вдвое большая сила, и я никого не боюсь в целом мире. После того, как я отправил свое последнее письмо, я пожалел об этом так, что чуть не заболел. И сейчас вы услышите, к чему это привело. Суперинтендант отвел меня в сторону и спросил, что со мной не так; ему показалось, что я слишком усердно учусь. Затем он сказал мне, что по окончании моего учебного года я могу остаться здесь еще на один, без каких-либо затрат. Я мог бы помогать ему во многих вещах, и он научил бы меня большему. Тогда я подумала, что работа - это единственное, на что я могу положиться, и я очень поблагодарила его; и я до сих пор не раскаиваюсь в этом, хотя сейчас я тоскую по тебе, потому что чем дольше я останусь здесь, тем больше у меня будет права однажды попросить тебя. Как я счастлива сейчас! Я работаю втроем и никогда не буду отставать ни в одной работе! Но у вас должна быть книга, которую я читаю, потому что в ней много о любви. Я читал в нем вечером, когда остальные спали, а потом перечитал твое письмо еще раз. Ты думал о нашей встрече? Я так часто думаю об этом, и вы тоже должны попытаться понять, насколько это будет восхитительно. Я действительно счастлив, что так много трудился и учился, хотя раньше это было трудно; потому что теперь я могу говорить вам все, что мне заблагорассудится, и улыбаться этому в своем сердце. Я дам вам почитать много книг, чтобы вы могли увидеть, сколько горя перенесли те, кто по-настоящему любил друг друга, и что они скорее умрут от горя, чем оставят друг друга. И это то, что мы бы сделали, и сделали бы это с величайшей радостью. Правда, пройдет почти два года, прежде чем мы увидимся, и еще больше времени, прежде чем мы поймем друг друга; но с каждым проходящим днем ждать остается на один день меньше; мы должны думать об этом во время работы. Мое следующее письмо будет о многом; но сегодня вечером у меня больше нет бумаги, а остальные спят. Теперь я лягу в постель и буду думать о тебе, и буду делать это до тех пор, пока не засну.

Твой друг,

ОЙВИНД ПЛАДСЕН.

ГЛАВА IX.

Однажды в субботу, в середине лета, Торе Пладсен переплыл на лодке озеро, чтобы встретиться со своим сыном, который должен был прибыть во второй половине дня из сельскохозяйственной школы, где он закончил свой курс. Мать наняла прислугу за несколько дней до этого, и все было вымыто и чисто. Некоторое время назад в спальне был наведен порядок, установлена плита, и там должен был находиться Ойвинд. Сегодня мать принесла свежую зелень, разложила чистое белье, застелила постель и все это время смотрела в окно, не плывет ли по озеру какая-нибудь лодка. В доме был накрыт обильный стол, и всегда чего-нибудь недоставало или нужно было отгонять мух, и в спальне было пыльно, постоянно пыльно. Лодка по-прежнему не приходила. Мать прислонилась к окну и посмотрела на воду; потом она услышала шаги на дороге и повернула голову. Это был школьный учитель, который медленно спускался с холма, опираясь на посох, потому что у него болело бедро. Его умные глаза смотрели спокойно. Он остановился, чтобы передохнуть, и кивнул ей: —

-Еще не пришли?

- Нет, я ожидаю их каждую минуту.

- Сегодня прекрасная погода для сенокоса.

- Зато тепло для гуляющих стариков.

Школьный учитель посмотрел на нее, улыбаясь:

- Кто-нибудь из молодых людей гулял сегодня?

- Да, но они снова ушли.

- Да, да, конечно; скорее всего, сегодня вечером где-нибудь состоится собрание.

“ Полагаю, что так и будет. Тор говорит, что они не должны встречаться в его доме, пока не получат согласия старика.

- Верно, совершенно верно.

Вскоре мать закричала:

“ Вон там! Я думаю, они приближаются.

Школьный учитель долго смотрел вдаль.

“ Да, действительно! это они.

Мать отошла от окна, и он вошел в дом. После того как он немного отдохнул и выпил чего-нибудь, они спустились к берегу, в то время как лодка неслась к ним, быстро набирая ход, потому что и отец, и сын гребли. Гребцы сбросили свои куртки, вода побелела под их ударами, и вскоре лодка приблизилась к тем, кто ждал. Ойвинд повернул голову и посмотрел вверх; он увидел этих двоих на пристани и, опустив весла, крикнул: -

“ Добрый день, мама! Добрый день, школьный учитель!

“Какой у него мужественный голос”, - сказала мать, и лицо ее просияло. “О боже, о боже! он такой же красивый, как всегда, - добавила она.

Школьный учитель втянул лодку. Отец отложил весла, Ойвинд проскочил мимо него и, выйдя из лодки, пожал руку сначала матери, затем школьному учителю. Он засмеялся и снова засмеялся; и, совершенно вопреки обычаю крестьян, немедленно начал изливать поток слов об экзамене, путешествии, свидетельстве управляющего и хороших предложениях; он расспрашивал об урожае и своих знакомых, обо всех, кроме одного. Отец задержался, чтобы унести вещи с лодки, но, желая тоже послушать, решил, что они могут пока остаться там, и присоединился к остальным. И так они направились к дому, Ойвинд смеялся и разговаривал, мать тоже смеялась, потому что она была совершенно растеряна, не зная, что сказать. Школьный учитель медленно шел рядом с Ойвиндом, внимательно наблюдая за своим старым учеником; отец шел на почтительном расстоянии. Так они добрались до дома. Ойвинд был в восторге от всего, что видел: сначала оттого, что дом покрасили, потом оттого, что мельницу увеличили, потом оттого, что в гостиной и спальне убрали свинцовые окна и заменили их зелеными стеклами, а оконные рамы сделали больше. Когда он вошел, все показалось ему удивительно маленьким и совсем не таким, каким он его помнил, но очень веселым. Часы кудахтали, как жирная курица, резные стулья, казалось, вот-вот заговорят; он знал каждое блюдо, стоявшее перед ним на столе, свежевыбеленный очаг приветливо улыбался; зелень, украшавшая стены, распространяла по ним свой аромат, можжевельник, рассыпанный по полу, свидетельствовал о празднике.

Все сели за трапезу, но съедено было немного, потому что Ойвинд тараторил не переставая. Остальные смотрели на него теперь более спокойно и замечали, в чем он изменился, в чем остался неизменным; смотрели на то, что было в нем совершенно новым, даже на синий суконный костюм, который он носил. Однажды, когда он рассказывал длинную историю об одном из своих товарищей и, наконец, закончил, так как наступила небольшая пауза, отец сказал:

- Я почти не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, мальчик; ты говоришь так быстро.

Все они от души рассмеялись, и Ойвинд не в последнюю очередь. Он прекрасно знал, что это правда, но говорить медленнее было невозможно. Все новое, что он увидел и узнал за время своего долгого отсутствия дома, так повлияло на его воображение и понимание и так выбило его из привычного образа жизни, что способности, которые долгое время дремали, как бы пробудились, и его мозг находился в состоянии постоянной активности. Более того, они заметили, что у него была привычка произвольно брать два-три слова то тут, то там и повторять их снова и снова из чистой поспешности. Казалось, он спотыкается о самого себя. Иногда это казалось абсурдным, но потом он смеялся, и все забывалось. Школьный учитель и отец сидели и смотрели, не ушло ли что-нибудь от прежней задумчивости; но, похоже, это было не так. Ойвинд помнил все и даже был тем, кто напомнил остальным, что лодку следует разгрузить. Он сразу же распаковал и развесил свою одежду, разложил книги, часы - все новое, и, по словам его матери, за всем был хороший уход. Он был чрезвычайно доволен своей маленькой комнатой. Он сказал, что пока останется дома, поможет заготовить сено и будет учиться. Куда он пойдет позже, он не знал, но для него это не имело ни малейшего значения. Он приобрел живость и энергичность мышления, на которые было приятно смотреть, и одушевление в выражении своих чувств, которое так освежает человека, который весь год пытается подавить свои собственные. Школьный учитель помолодел на десять лет.

“Теперь мы так далеко продвинулись с ним”, - сказал он, сияя от удовлетворения, когда поднялся, чтобы уйти.

Когда мать вернулась, как обычно, прислуживая ему, на крыльцо, она позвала Ойвинда в спальню.

- Кто-нибудь будет ждать тебя в девять часов, - прошептала она.

-Где? -спросиля.

“На утесе”.

Ойвинд взглянул на часы; было почти девять. Он не мог ждать в доме, но вышел, вскарабкался по склону утеса, остановился на вершине и огляделся. Дом находился прямо под ним; кусты на крыше разрослись, все молодые деревца вокруг него тоже выросли, и он узнал каждое из них. Его взгляд скользнул по дороге, которая тянулась вдоль обрыва и с другой стороны была окаймлена лесом. Там лежала дорога, серая и торжественная, но лес был оживлен разнообразной листвой; деревья были высокими и хорошо разросшимися. В маленькой бухте стояла лодка с распущенными парусами; она была нагружена досками и ждала попутного ветра. Ойвинд посмотрел на воду, которая унесла его прочь и снова вернула домой. Там она простиралась перед ним, спокойная и гладкая; несколько морских птиц пролетали над ней, но не производили шума, потому что было уже поздно. Его отец возвращался с мельницы, остановился на пороге, осмотрел все вокруг, как это делал его сын, затем спустился к воде, чтобы поставить лодку на ночь. Мать появилась сбоку от дома, потому что она была на кухне. Она подняла глаза к утесу, когда пересекала двор фермы с чем-то для кур, снова посмотрела вверх и начала напевать. Ойвинд сел ждать. Подлесок был таким густым, что он не мог видеть далеко вглубь леса, но прислушивался к малейшему звуку. Долгое время он не слышал ничего, кроме птиц, которые подлетали и обманывали его, а через некоторое время - белки, перепрыгивавшей с дерева на дерево. Но наконец вдалеке послышался шорох; на мгновение он прекратился, а затем начался снова. Он встает, сердце его колотится, кровь приливает к голове; затем что-то прорывается сквозь кусты рядом с ним; но это большая лохматая собака, которая, увидев его, останавливается на трех лапах, не шевелясь. Это собака из Верхних Хайдегардов, и совсем рядом с ней слышится другой шорох. Собака поворачивает голову и виляет хвостом; теперь появляется Марит.

Куст зацепился за ее платье; она повернулась, чтобы высвободить его, и так она и стояла, когда Ойвинд увидел ее первым. Голова у нее была непокрыта, волосы закручены наверх, как девушки обычно носят их в повседневной одежде; на ней было плотное клетчатое платье без рукавов, а на шее не было ничего, кроме отложного льняного воротничка. Она только что сбежала с работы в поле и не рискнула переодеться. Теперь она искоса взглянула на него и улыбнулась; ее белые зубы сверкнули, глаза заблестели из-под полуопущенных век. Так она постояла мгновение, работая пальцами, а затем двинулась вперед, с каждым шагом становясь все румянее и румянее. Он шагнул ей навстречу и взял ее руку в свои ладони. Ее глаза были устремлены в землю, и так они и стояли.

“Спасибо вам за все ваши письма”, - было первое, что он сказал; и когда она слегка подняла глаза и рассмеялась, он почувствовал, что она самый плутоватый тролль, которого он мог встретить в лесу; но он был пойман, и она, очевидно, тоже была поймана.

- Какой ты стал высокий, - сказала она, имея в виду совсем другое.

Она смотрела на него все чаще и чаще, смеялась все чаще и чаще, и он тоже смеялся; но они ничего не сказали. Пес уселся на склоне и осматривал сад. Тор наблюдал за собачьей головой из воды, но ни за что в жизни не смог бы понять, что это могло быть такое, что показалось на утесе наверху.

Но теперь эти двое отпустили руки друг друга и начали немного разговаривать. И когда Ойвинд наконец тронулся в путь, он разразился таким бурным потоком слов, что Мейрит невольно рассмеялась над ним.

“Да, видите ли, так оно и бывает, когда я счастлива — по—настоящему счастлива, понимаете; и как только между нами все наладилось, мне показалось, что внутри меня открылся замок - настежь, понимаете”.

Она рассмеялась. Через некоторое время она сказала: —

“Я знаю почти наизусть все письма, которые ты мне присылал”.

“А я твой! Но ты всегда писал такие короткие письма”.

- Потому что ты всегда хотел, чтобы они были такими длинными.

- А когда я захотел, чтобы мы написали о чем-нибудь побольше, ты сменил тему.

“Я показываюсь с наилучшей стороны, когда вы видите мой хвост”, -12 сказал халдер".

“ А! это так. Вы так и не рассказали мне, как избавились от Джона Хатлена.

- Я рассмеялся.

-Какимобразом?

“ Рассмеялся. Разве ты не знаешь, что такое смеяться?

- Да, я умею смеяться.

- Дай-ка мне посмотреть!

“ Кто бы ни подумал о подобном! Наверняка мне есть над чем посмеяться.

“Мне это не нужно, когда я счастлив”.

- Теперь ты счастлива, Мейрит?

- Скажите на милость, я сейчас смеюсь?

- Да, это действительно так.

Он взял обе ее руки в свои и снова и снова хлопал ими друг о друга, пристально глядя ей в лицо. Тут пес начал рычать, затем его шерсть ощетинилась, и он принялся лаять на что-то внизу, становясь все более и более свирепым и, наконец, совсем разъяренным. Мейрит в тревоге отскочила назад, но Ойвинд вышел вперед и посмотрел вниз. Собака лаяла на его отца. Он стоял у подножия утеса, засунув обе руки в карманы, и пристально смотрел на собаку.

“ Вы там, вы двое? Что это за бешеный пес у вас там, наверху?

“Это собака из Хайдеггеров”, - ответил Ойвинд, несколько смущенный.

- Как, черт возьми, оно туда попало?

Тут мать высунула голову из кухонной двери, потому что услышала ужасный шум и сразу поняла, что это значит, и, смеясь, сказала:

- Эта собака бродит там каждый день, так что в этом нет ничего примечательного.

- Ну, я должен сказать, что это свирепый пес.

“Он будет вести себя лучше, если я его поглажу”, - подумал Ойвинд и так и сделал.

Собака перестала лаять, но зарычала. Отец ушел, как будто ничего не знал, и двое на утесе были спасены от разоблачения.

- На этот раз все обошлось, - сказала Мейрит, когда они снова приблизились друг к другу.

- Ты ожидаешь, что дальше будет хуже?

— Я знаю того, кто будет внимательно следить за нами - это я знаю.

- Твой дедушка?

- Да, действительно.

- Но он не причинит нам вреда.

- Ни в малейшей степени.

- И ты обещаешь это?

- Да, я обещаю это, Ойвинд.

- Как ты прекрасна, Мейрит!

“Так сказала лиса ворону и получила сыр”.

- Сыр я тоже собираюсь съесть, могу вас заверить.

- Ты этого не получишь.

- Но я возьму это.

Она повернула голову, но он не взял ее.

“ Но я могу сказать тебе одну вещь, Ойвинд. Говоря это, она искоса посмотрела на меня.

-Ну?-спросиля

“Какой ты стал невзрачный!”

“ А! ты все равно собираешься отдать мне сыр, не так ли?

- Нет, это не так, - и она снова отвернулась.

- Теперь я должен идти, Ойвинд.

- Я пойду с тобой.

- Но не за лесом; дедушка может тебя увидеть.

“ Нет, не за лесом. Боже мой! ты убегаешь?

- Ну, мы же не можем идти здесь бок о бок.

- Но это не сработает вместе?

- Тогда поймай меня!

Она побежала, он за ней; и вскоре она быстро скрылась в кустах, так что он догнал ее.

“ Я поймал тебя навсегда, Мерит? Его рука была на ее талии.

“Думаю, да”, - сказала она и рассмеялась; но она была одновременно раскрасневшейся и серьезной.

“Ну, теперь самое время”, - подумал он и сделал движение, чтобы поцеловать ее, но она опустила голову под его руку, засмеялась и убежала. Однако у последних деревьев она остановилась.

“ А когда мы встретимся снова? - прошептала она.

- Завтра, завтра! - прошептал он в ответ.

- Да, завтра.

- До свидания, - и она побежала дальше.

“ Мейрит! Она остановилась. - Скажи, разве не странно, что мы впервые встретились на утесе?

“ Да, так оно и было. Она снова побежала.

Ойвинд долго смотрела ей вслед. Пес с лаем побежал впереди нее; Мейрит последовала за ним, успокаивая его. Ойвинд повернулся, снял кепку и подбросил ее в воздух, поймал и снова подбросил.

“Теперь я действительно думаю, что начинаю чувствовать себя счастливым”, - сказал мальчик и пошел, напевая, домой.

ГЛАВА X.

Однажды поздним летним днем, когда его мать и девочка сгребали сено, а Ойвинд и его отец носили его в дом, к Ойвинду вприпрыжку спустился со склона холма и через луга маленький босоногий мальчик с непокрытой головой и передал ему записку.

- Ты хорошо бегаешь, мой мальчик, - сказал Ойвинд.

“Мне за это платят”, - ответил мальчик.

Когда его спросили, должен ли он получить ответ, ответ был Отрицательным; и мальчик направился домой по обрыву, потому что, по его словам, кто-то шел за ним по дороге. Ойвинд с некоторым трудом развернул записку, потому что она была свернута в полоску, затем завязана узлом, затем запечатана и проштампована; и записка гласила так:

“ Сейчас он на марше, но движется медленно. Беги в лес и спрячься! ТОТ, КОГО ТЫ ЗНАЕШЬ.

“Я этого не сделаю”, - подумал Ойвинд и с вызовом посмотрел на холмы. Недолго пришлось ему ждать, прежде чем на вершине холма появился старик, остановился передохнуть, прошел немного дальше, снова отдохнул. И Тор, и его жена остановились посмотреть. Однако вскоре Тор улыбнулся; его жена, напротив, изменилась в лице.

- Вы его знаете? - спросил я.

- Да, здесь не так-то просто ошибиться.

Отец и сын снова начали таскать сено; но последний заботился о том, чтобы они всегда были вместе. Старик на холме медленно приближался, подобно сильной западной буре. Он был очень высоким и довольно тучным; он хромал и ходил нетвердой походкой, опираясь на посох. Вскоре он подошел так близко, что они могли отчетливо видеть его; он остановился, снял кепку и вытер пот носовым платком. Он был совершенно лыс на затылке; у него было круглое морщинистое лицо, маленькие блестящие мигающие глазки, кустистые брови, и он не потерял ни одного зуба. Когда он заговорил, это был резкий, пронзительный голос, который, казалось, подпрыгивал по гравию и камням; но он с большим удовольствием задерживался на “р” то тут, то там, перекатываясь на несколько ярдов и в то же время совершая огромный скачок высоты звука. В молодости он был известен как живой, но вспыльчивый человек; в старости, пережив много невзгод, он стал раздражительным и подозрительным.

Тор и его сын приходили и уходили много раз, прежде чем Оле смог пробиться к ним; они оба знали, что он пришел не с какой-то благой целью, поэтому было тем более комично, что он так и не добрался туда. Обоим приходилось ходить очень серьезными и разговаривать шепотом; но так как это не заканчивалось, то становилось нелепо. Только полслова, относящиеся к делу, могут вызвать смех при таких обстоятельствах, особенно когда смеяться опасно. Когда наконец Оле оказался всего в нескольких прутьях от меня, но расстояние, казалось, никогда не уменьшалось, Ойвинд сказал сухо, низким голосом:

“Он, должно быть, несет тяжелую ношу, этот человек”, — и большего не требовалось.

“Я думаю, ты не очень мудр”, - прошептал отец, хотя сам смеялся.

- Хем, хем! - сказал Оле, кашляя на холме.

- Он готовит себе глотку, - прошептал Тор.

Ойвинд упал на колени перед стогом сена, зарылся головой в сено и засмеялся. Его отец тоже поклонился.

- А что, если нам пойти в сарай? ” прошептал он и, взяв охапку сена, потрусил прочь. Ойвинд подобрал маленький пучок, бросился за ним, согнулся от смеха и спрыгнул, как только оказался внутри сарая. Его отец был серьезным человеком, но если он однажды начинал смеяться, то сначала внутри него начиналось тихое хихиканье, время от времени сопровождаемое ха-ха-ха, постепенно становившееся все продолжительнее и продолжительнее, пока все не сливалось в единый громкий раскат, после чего накатывала волна за волной с более продолжительным вздохом между каждой. Теперь он был в пути. Сын лежал на полу, отец стоял рядом с ним, оба хохотали изо всех сил. Иногда у них бывали такие приступы смеха.

“Но это неудобно”, - сказал отец.

В конце концов они растерялись, не зная, чем все это кончится, потому что старик, несомненно, добрался до гарда.

“Я никуда не пойду, - сказал отец. - У меня нет с ним никаких дел”.

“Ну, тогда я тоже никуда не пойду”, - ответил Ойвинд.

“Хем, хем!” - послышалось сразу за стеной сарая.

Отец угрожающе поднял палец к своему сыну.

“Пойдем, я выйду с тобой!”

- Да, ты иди первым!

-Нет, ты сейчас же уходи.

“Что ж, иди первым”.

И они отряхнули друг от друга пыль и двинулись вперед очень серьезно. Когда они спустились под навесной мост, то увидели Оле, стоявшего лицом к кухонной двери, словно о чем-то размышляя. Он держал свою фуражку в той же руке, что и посох, и носовым платком вытирал пот с лысой головы, одновременно дергая за пушистые пряди за ушами и на шее, пока они не торчали, как шипы. Ойвинд висел позади отца, так что последнему пришлось стоять неподвижно, и, чтобы положить этому конец, он сказал с преувеличенной серьезностью: —

- Старый джентльмен вышел прогуляться?

Оле повернулся, пристально посмотрел на него и надел кепку, прежде чем ответить: —

- Да, похоже на то.

- Может быть, вы устали; не хотите ли войти?

“ О! Я могу прекрасно отдохнуть здесь; мое поручение не займет много времени.

Кто-то приоткрыл кухонную дверь и выглянул наружу; между ней и Тором стоял старый Оле, надвинув козырек кепки на глаза, потому что теперь, когда он облысел, кепка была ему слишком велика. Чтобы иметь возможность видеть, он довольно далеко запрокидывал голову; он держал свой посох в правой руке, в то время как левая была крепко прижата к боку, когда он не жестикулировал; и никогда он не делал этого более энергично, чем вытягивая руку наполовину и некоторое время держа ее пассивно, чтобы сохранить свое достоинство.

- Это ваш сын стоит у вас за спиной? - резко начал он.

- Так они говорят.

- Его зовут Ойвинд, не так ли?

- Да, они называют его Ойвинд.

- Он, кажется, учился в одной из сельскохозяйственных школ на юге?

- Да, что-то в этом роде было.

— Ну, моя девочка... она... моя внучка... Марит, ты знаешь... в последнее время она сошла с ума.

- Это очень плохо.

- Она отказывается выходить замуж.

- Ну, в самом деле?

- Она не примет никого из парней из гард, которые предлагают себя.

- Ах, в самом деле.

“Но люди говорят, что виноват он, тот, кто там стоит”.

- Это правда? - спросил я

— Говорят, он вскружил ей голову - да, вот он, твой сын Ойвинд.

- Черт возьми, что у него есть!

“Видите ли, мне не нравится, когда кто-то забирает моих лошадей, когда я отпускаю их на волю в горах, и я также не хочу, чтобы кто-то забирал моих дочерей, когда я разрешаю им пойти на танцы. Я этого не потерплю”.

-Нет, конечно, нет.

“Я не могу пойти с ними; я стар, я не могу вечно быть начеку”.

-Нет, нет, нет!

“Да, видите ли, я хочу, чтобы у меня были порядок и пристойность; там должна стоять плаха, и там должен лежать топор, и там нож, и там они должны подметать, и там выбрасывать мусор, — не за дверь, а вон туда, в угол, именно туда - да; и больше нигде. Поэтому, когда я говорю ей: ‘Не этот, а тот!’ Я ожидаю, что это будет тот, а не этот!”

-Разумеется.

Но это не так. В течение трех лет она упорно препятствовала мне, и в течение трех лет мы не были счастливы вместе. Это плохо; и если он стоит за всем этим, я скажу ему так, чтобы вы могли это услышать, вы, его отец, что это не принесет ему никакой пользы. С таким же успехом он может отказаться от этого.

- Да, да.

Оле мгновение смотрел на Тора, потом сказал: —

“Ваши ответы кратки”.

“Сосиски больше нет”.

Тут Ойвинду пришлось рассмеяться, хотя он был не в настроении делать это. Но у смелых людей страх всегда граничит со смехом, и сейчас он склонялся к последнему.

- Над чем ты смеешься? - коротко и резко спросил Оле.

“Я”?

- Ты смеешься надо мной?

- Боже упаси! - но собственный ответ усилил его желание рассмеяться.

Оле увидел это и пришел в полную ярость. И Тор, и Ойвинд пытались загладить свою вину серьезными лицами и мольбами войти; но это был сдерживаемый три года гнев, который теперь искал выхода, и остановить его было невозможно.

“Вы не должны думать, что сможете сделать из меня дурака, - начал он. - Я выполняю законное поручение: я защищаю счастье моего внука, насколько я его понимаю, и щенячий смех мне не помешает. Никто не воспитывает девочек для того, чтобы отдать их в первый попавшийся дом, который откроет свои двери, и никто не управляет поместьем в течение сорока лет только для того, чтобы передать все первому, кто выставит девушку дурой. Моя дочь выставляла себя на посмешище, пока ей не разрешили выйти замуж за бродягу. Он споил их обоих до смерти, и мне пришлось забрать ребенка и заплатить за веселье; но, клянусь честью! с моей внучкой все будет по-другому, и теперь ты знаешь это! Говорю тебе, так же верно, как то, что меня зовут Оле Нордистуэн из хайдегардов, священник скорее опубликует запреты халдеров в Нордальском лесу, чем будет произносить с кафедры такие имена, как Марит и твои, рождественский клоун! Неужели ты думаешь, что тебе удастся прогнать респектабельных женихов из гарда? Что ж, ты только попробуй прийти туда, и у тебя будет такое путешествие вниз по холмам, что твои ботинки будут следовать за тобой, как дым. Ты, хихикающий лис! Я полагаю, у вас сложилось впечатление, что я не знаю, о чем вы думаете, и вы, и она. Да, ты думаешь, что старый Оле Нордистуэн задерет нос к небу там, на церковном дворе, и тогда ты споткнешься о алтарь. Нет, я прожил уже шестьдесят шесть лет, и я докажу тебе, мальчик, что я буду жить до тех пор, пока вы оба не зачахнете из-за этого! Я могу сказать вам также вот что: вы можете прилипнуть к дому, как свежевыпавший снег, но при этом даже не видеть подошв ее ног, потому что я собираюсь выслать ее из прихода. Я собираюсь отправить ее туда, где она будет в безопасности, так что ты можешь порхать здесь, как болтающая сойка, сколько тебе заблагорассудится, и выйти замуж за дождь и северный ветер. Это все, что я должен вам сказать; но теперь вы, его отец, знаете мои чувства, и если вы желаете благополучия тому, кого это касается, вам лучше посоветовать ему направить поток туда, где он может найти свое русло; через мои владения это запрещено ”.

Он повернулся и пошел прочь короткими, торопливыми шагами, поднимая правую ногу чуть выше левой и ворча себе под нос.

Те, кто остался позади, совершенно протрезвели; к их шуткам и смеху примешалось дурное предчувствие, и на какое-то время дом казался таким пустым, как после сильного испуга. Мать, которая все слышала из-за кухонной двери, с тревогой посмотрела Ойвинду в глаза, едва сдерживая слезы, но она не стала бы усложнять ему жизнь, сказав ни единого слова. После того как все они молча вошли в дом, отец сел у окна и стал смотреть вслед Оле с большой серьезностью на лице; глаза Ойвинда цеплялись за малейшую перемену в выражении его лица, ибо от первых слов отца почти зависело будущее двух молодых людей. Если бы Тор объединил свой отказ с отказом Оле, его вряд ли можно было бы преодолеть. Мысли Ойвинда в ужасе метались от препятствия к препятствию; какое-то время он видел только бедность, противодействие, непонимание и чувство оскорбленной чести, и каждая опора, за которую он пытался ухватиться, казалось, ускользала от него. Его беспокойство усилилось оттого, что мать стояла, взявшись за щеколду кухонной двери, неуверенная, хватит ли у нее мужества остаться внутри и дождаться развязки, и что в конце концов она совсем пала духом и тихонько вышла. Ойвинд пристально смотрел на своего отца, который не отрывал глаз от окна; сын не осмеливался заговорить, потому что у другого должно было быть время все хорошенько обдумать. Но в тот же миг его душа полностью преодолела свою тревогу и снова обрела душевное равновесие. “Никто, кроме Бога, не сможет разлучить нас в конце концов”, - подумал он про себя, глядя на нахмуренный лоб своего отца. Вскоре после этого кое-что произошло. Тор глубоко вздохнул, встал, оглядел комнату и встретился взглядом с сыном. Он помолчал и долго смотрел на него.

“ Это была моя воля, чтобы ты отказался от нее, потому что не следует сомневаться в успехе с помощью мольб или угроз. Но если вы полны решимости не отдавать ее, вы можете дать мне знать, когда представится возможность, и, возможно, я смогу вам помочь.

Он отправился на свою работу, и сын последовал за ним.

Но в тот вечер у Ойвинда созрел план: он попытается стать агрономом в округе и попросит инспектора и школьного учителя помочь ему. “Если она только останется твердой, с Божьей помощью я завоюю ее своей работой”.

В тот вечер он напрасно ждал Марит, но, прогуливаясь, напевал свою любимую песню:

- Выше голову, нетерпеливый мальчик!

Время, когда одна-две надежды могут рухнуть,

Скоро, однако, в твоих глазах засияет сияние,

Свет, что сияет над тобою!

- Подними голову и оглянись вокруг!

Что-нибудь такое, что ты найдешь, что действительно кричит “Приди!”;

Это затронуло тысячи языков

Весть о мире своим пением.

“Держи голову выше; внутри тебя тоже,

Возвышается могучий голубой свод,

В котором звучат звуки арфы,

Раскачиваюсь, ликую, отскакиваю.

“Подними голову выше и громко пой!

Не сдерживай то, что прорастет весной;

Силы бродящие, светящиеся,

Нужно находить время для роста.

“Подними голову, прими крещение,

От надежды, что на высоте все-таки сломается,

Арки света, которые ты бросаешь на нас,

И в каждом сияющая искра жизни”.13

ГЛАВА XI.

Это было во время полуденного отдыха; люди в большом Хайдеггерде спали, сено было разбросано по лугам, грабли воткнуты в землю. Под навесом стояли сани с сеном, рядом с ними лежала снятая сбруя, а лошади были привязаны чуть поодаль. За исключением последнего и нескольких кур, разбредшихся по полям, на всей равнине не было видно ни одного живого существа.

В горах над гардами была выемка, и через нее дорога вела к Хайдегард сэйтерс — большим плодородным горным равнинам. В этой выемке стоял человек, осматривая равнину внизу, как будто он кого-то высматривал. Позади него лежало небольшое горное озеро, из которого вытекал ручей, проложивший этот горный перевал; по обе стороны этого озера пролегали тропы для скота, ведущие к сэйтерсу, который виднелся вдалеке. Навстречу ему доносились крики и лай, среди горных хребтов звенели колокольчики для скота; коровы разбрелись в разные стороны в поисках воды, а собаки и пастухи тщетно пытались согнать их вместе. Коровы неслись галопом, совершая самые нелепые ужимки и непроизвольные прыжки, и с коротким, безумным мычанием, задрав хвосты, они бросались в воду, где замирали; каждый раз, когда они поворачивали головы, звон их колокольчиков был слышен по всему озеру. Собаки немного попили, но остались на твердой земле; пастухи последовали за ними и уселись на теплом, гладком склоне холма. Здесь они достали свои коробки с обедом, обменялись друг с другом, похвастались своими собаками, быками и семьей, с которой жили, затем разделись и прыгнули в воду вместе с коровами. Собаки упорно не желали заходить внутрь, но лениво слонялись вокруг, свесив головы, с горящими глазами и высунутыми языками. Вокруг, на склонах, не было видно ни одной птицы, не доносилось ни звука, кроме детского лепета и звона колокольчиков; вереск был пожухлый и сухой, солнце палило склоны холмов, так что все вокруг было опалено его жаром.

Это был Ойвинд, который сидел там, наверху, под полуденным солнцем, и ждал. Он сидел без пиджака, недалеко от ручья, вытекавшего из озера. На равнине Хайдегард еще никто не появлялся, и он постепенно начинал беспокоиться, когда внезапно из дверей Нордистуэна тяжелыми шагами вышла большая собака, за ней следовала девушка в белых халатах. Она побежала через луг к утесу; он почувствовал сильное желание крикнуть ей вниз, но не осмелился. Он внимательно осмотрел сад, чтобы посмотреть, не выйдет ли кто-нибудь и не заметит ее, но, казалось, опасности быть обнаруженным не было, и несколько раз он вставал от нетерпения.

Наконец она добралась до места, следуя по тропинке вдоль ручья, собака немного опережала ее, нюхая воздух, она цеплялась за низкие кусты и шла все более усталой походкой. Ойвинд спрыгнул вниз; собака зарычала и умолкла; но как только Мейрит увидела приближающегося Ойвинда, она села на большой камень, красная, как кровь, усталая и измученная жарой. Он бросился на камень рядом с ней.

- Спасибо, что пришли.

“Какая жара и какое расстояние! Ты давно здесь?”

“ Нет. Поскольку за нами следят вечером, мы должны использовать полдень. Но после этого, я думаю, мы не будем действовать так тайно и не будем брать на себя столько хлопот; как раз об этом я и хотел с вами поговорить”.

- Не настолько тайно?

“Я очень хорошо знаю, что все, что делается втайне, доставляет тебе наибольшее удовольствие; но тебе также доставляет удовольствие проявлять мужество. Сегодня я пришел, чтобы долго говорить с вами, и теперь вы должны меня выслушать”.

“Это правда, что вы пытаетесь стать агрономом в округе?”

“Да, и я рассчитываю на успех. В этом у меня двойная цель: во-первых, завоевать себе положение; но, во-вторых, и это главное, совершить нечто такое, что твой дедушка сможет увидеть и понять. К счастью, есть вероятность, что большинство фригольдеров Хайдегарда - молодые люди, которые стремятся к улучшениям и нуждаются в помощи; у них тоже есть деньги. Итак, я начну с них. Я буду регулировать все, от их конюшен до водопроводных труб; я буду читать лекции и работать; я буду честно осаждать старика добрыми делами”.

“ Это смелые слова. Что еще, Ойвинд?

“ Ну, остальное касается только нас двоих. Ты не должен уходить.

- Нет, если он прикажет?

- И не держи в секрете ничего, что касается нас двоих.

- Даже если он будет мучить меня?

“Мы получаем больше и лучше защищаемся, позволяя всему быть открытым. Мы должны умудриться так постоянно быть на виду у людей, чтобы они постоянно были вынуждены говорить о том, как мы любим друг друга; тем скорее они пожелают, чтобы у нас все было хорошо. Вы не должны покидать дом. Существует опасность распространения сплетен между теми, с кем расстались. В первый год мы не обращаем внимания ни на какие пустые разговоры, но на второй начинаем постепенно верить в это. Мы вдвоем будем встречаться раз в неделю и смеяться над теми пакостями, которые люди хотели бы устроить между нами; мы сможем время от времени встречаться на танцах и идти в ногу друг с другом, пока все не запоет о нас, в то время как те, кто злословит о нас, будут сидеть вокруг. Мы встретимся в церкви и поприветствуем друг друга, чтобы это привлекло внимание всех тех, кто желает видеть нас на расстоянии ста миль друг от друга. Если кто-нибудь споет о нас песню, мы сядем вместе и попытаемся сочинить ее в ответ на нее; мы должны добиться успеха, если будем помогать друг другу. Никто не сможет причинить нам вреда, если мы будем держаться вместе и таким образом покажем людям, что мы держимся вместе. Вся несчастная любовь принадлежит либо робким людям, либо слабым людям, либо больным людям, либо расчетливым людям, которые продолжают ждать какой-то особой возможности, либо хитрым людям, которые, в конце концов, становятся умными благодаря собственной хитрости; или чувственным людям, которые недостаточно заботятся друг о друге, чтобы забыть о рангах и отличиях; они уходят и прячутся с глаз долой, они шлют письма, они дрожат от одного слова и, наконец, принимают страх, это постоянное беспокойство и раздражение в крови за любовь, становятся жалкими и растворяются, как сахар. О боже! если бы они действительно любили друг друга, они бы ничего не боялись; они бы смеялись и открыто шли к дверям церкви, невзирая на каждую улыбку и каждое слово. Я читал об этом в книгах и видел сам. Это жалкая любовь, которая выбирает тайный путь. Любовь естественным образом начинается с секретности, потому что она начинается с застенчивости; но она должна жить открыто, потому что она живет в радости. Это подобно тому, как меняются листья; то, что должно вырасти, не может скрыть себя, и в каждом случае вы видите, что все сухое опадает с дерева в тот момент, когда начинают прорастать новые листья. Тот, кто обретает любовь, отбрасывает весь старый, мертвый хлам, за который он раньше цеплялся, сок поднимается и устремляется вперед; и разве тогда никто не должен этого замечать? Эй, моя девочка! они будут счастливы, видя нас счастливыми; двое, которые помолвлены и остаются верны друг другу, приносят пользу людям, потому что они дарят им стихотворение, которое их дети заучивают наизусть к стыду своих неверующих родителей. Я читал о многих подобных случаях; и некоторые до сих пор живут в памяти жителей этого прихода, и те, кто рассказывает эти истории и тронут ими, являются детьми тех самых людей, которые когда-то причинили все это зло. Да, Мейрит, сейчас мы возьмемся за руки, вот так; да, и мы пообещаем друг другу держаться вместе, вот так; да, и теперь все будет хорошо. Ура!”

Он собирался взять ее за голову, но она отвернулась и соскользнула с камня.

Он остался на своем месте; она вернулась и, положив руки ему на колено, заговорила с ним, глядя ему в лицо.

- Послушай, Ойвинд, а что, если он решит, что я уйду из дома, как тогда?

- Тогда ты должен прямо сказать “Нет”.

“ О боже! как это возможно?

- Он не может донести вас до экипажа.

“Если он не совсем сделает это, он может заставить меня многими другими способами”.

- В это я не верю; ты, конечно, обязана повиноваться, пока это не грех; но также твой долг - дать ему полностью понять, как трудно тебе быть послушной на этот раз. Я уверен, что он изменит свое мнение, когда увидит это; сейчас он, как и большинство людей, думает, что это всего лишь детская чепуха. Докажи ему, что это нечто большее”.

“ С ним шутки плохи, уверяю вас. Он следит за мной, как привязанный козел.

- Но ты же дергаешь за веревку несколько раз в день.

- Это неправда.

- Да, это так; каждый раз, когда ты втайне думаешь обо мне, ты дергаешь себя за это.

“ Да, в этом смысле. Но ты так уверен, что я часто думаю о тебе?

- Ты бы не сидел здесь, если бы не знал.

“ Боже мой! разве ты не предупредил меня, чтобы я приехала?

- Но ты пришел, потому что твои мысли привели тебя сюда.

- Скорее потому, что погода была такая хорошая.

- Некоторое время назад ты сказал, что было слишком тепло.

- Чтобы подняться на холм, да; но сноваспуститься?, - спросил я. - Но почему?

- Тогда зачем ты поднялся сюда?

- Чтобы я снова сбежал вниз.

-Почему ты не сбежал вниз раньше?

- Потому что мне нужно было отдохнуть.

- И поговоришь со мной о любви?

- Доставить вам удовольствие послушать было несложно.

“Пока пели птицы”.

- А остальные спали.

“И зазвонили колокола”.

“В тенистой роще”.

Тут они оба увидели, как дедушка Мейрит неторопливо вышел во двор и направился к веревке звонка, чтобы позвать людей с фермы. Люди медленно выходили из амбаров, сараев и домов, сонно направлялись к своим лошадям и граблям, разбредались по лугу, и вскоре все снова ожило и заработало. Только дедушка входил и выходил из домов и, наконец, забрался на самый высокий амбарный мост и выглянул наружу. К нему подбежал маленький мальчик, которого он, должно быть, позвал. Мальчик, конечно же, направился в сторону Пладсена. Дедушка тем временем расхаживал по саду, часто поглядывая вверх и подозревая, по крайней мере, что черное пятно на “гигантской скале” - это Марит и Ойвинд. Теперь уже во второй раз большая собака Марит стала причиной неприятностей. Он увидел, как к Хайдегардам подъехала незнакомая лошадь, и, полагая, что всего лишь выполняет свой долг, начал лаять изо всех сил. Они утихомирили пса, но он разозлился и не желал успокаиваться; дедушка стоял внизу, уставившись вверх. Но дело стало еще хуже, потому что все собаки пастуха с удивлением услышали странный голос и подбежали. Когда они увидели, что это был большой, похожий на волка великан, все жесткошерстные болонки собрались вокруг него. Мейрит пришла в такой ужас, что убежала, не попрощавшись. Ойвинд бросился в гущу драки, лягался и дрался; но собаки просто сменили поле боя, а затем снова набросились друг на друга с отвратительным воем и пинками; Ойвинд снова погнался за ними, и так продолжалось до тех пор, пока они не откатились к краю ручья, когда он снова подбежал. Результатом этого было то, что они все вместе упали в воду, как раз в том месте, где было довольно глубоко, и там они расстались со стыдом на лицах. Так закончилась эта лесная битва. Ойвинд шел через лес, пока не добрался до приходской дороги; но Мейрит встретила своего дедушку у забора. Во всем виновата собака.

- Откуда ты родом? - спросил я

“Из дерева”.

- Что ты там делал? - спросил я.

“Срываю ягоды”.

- Это неправда.

-Нет, и это тоже.

- Тогда что же ты делал? - спросил я.

- Я тут кое с кем разговаривал.

- Это было с мальчиком Пладсеном?

-Да.

- Послушай меня сейчас, Мейрит; завтра ты уезжаешь из дома.

“Нет”.

- Послушай меня, Мейрит; я хочу сказать тебе только одно, только одно: ты должна уйти.

- Вы не можете поднять меня в экипаж.

“ В самом деле? Разве я не могу?

- Нет, потому что ты этого не сделаешь.

- А разве нет? Послушай, Мейрит, просто ради интереса, понимаешь, просто ради интереса. Я собираюсь сказать тебе, что я сломаю хребет этому твоему никчемному парню”.

- Нет, ты не посмеешь этого сделать.

“ Я бы не посмел? Ты говоришь, я бы не посмел? Кто должен вмешиваться? Кто?

“Школьный учитель”.

“ Школа—школа-школа-учитель. Как ты думаешь, он беспокоится об этом парне?

- Да, это он оставил его в сельскохозяйственной школе.

-Школьный учитель?

“Школьный учитель”.

“ Послушай теперь, Мейрит; я больше не потерплю этой чепухи; ты покинешь приход. Ты причиняешь мне только горе и неприятности; так было и с твоей матерью, только горе и неприятности. Я старый человек. Я хочу видеть тебя хорошо обеспеченной. Я не собираюсь оставаться в людских разговорах дураком только из-за этого. Я всего лишь желаю тебе добра; ты должна это понять, Мейрит. Скоро я уйду, и тогда ты останешься одна. Что стало бы с твоей матерью, если бы не я? Послушай, Мейрит; будь благоразумна, прислушайся к тому, что я хочу сказать. Я желаю только твоего же блага.

- Нет, ты не понимаешь.

“ В самом деле? Тогда чего я хочу?

“Исполнять свою собственную волю - вот чего ты хочешь; но ты не спрашиваешь о моей”.

“ А есть ли у тебя воля, юная морская чайка, ты? Ты думаешь, что знаешь, что для твоего блага, глупец? Я дам тебе попробовать розги, обязательно дам, несмотря на то, что ты такая большая и рослая. Послушай теперь, Мейрит; позволь мне поговорить с тобой по-доброму. В душе ты не так уж плох, но ты лишился рассудка. Ты должен выслушать меня. Я старый и разумный человек. Мы немного побеседуем по-доброму; Я не так уж преуспел в жизни, как думают люди; бедная птица на крыльях легко могла бы улететь с тем немногим, что у меня есть; твой отец обошелся с этим грубо, на самом деле он так и поступил. Давайте заботиться о себе в этом мире, это лучшее, что мы можем сделать. Школьному учителю хорошо говорить, потому что у него самого есть деньги; у священника тоже; пусть они проповедуют. Но с нами, которые должны трудиться ради хлеба насущного, все совсем по-другому. Я стар. Я многое знаю. Я многое повидал; о любви, видите ли, может быть очень полезно говорить; да, но она многого не стоит. Это может быть оправданием для священников и им подобных, крестьяне должны смотреть на это в другом свете. Видите ли, сначала пища, затем Слово Божье, затем немного письма и арифметики, а затем немного любви, если это случайно встретится на пути; но, клянусь Вечными! нет смысла начинать с любви, а заканчивать едой. Что ты теперь можешь сказать, Мейрит?”

- Я не знаю.

- Вы не знаете, что вам следует ответить?

- Да, действительно, я это знаю.

- Ну ичто дальше?

- Можно мне это сказать?

- Да, конечно, ты можешь так говорить.

“Мне очень дорога эта моя любовь”.

Он на мгновение застыл в ужасе, вспоминая сотни похожих бесед с похожими результатами, затем покачал головой, повернулся спиной и ушел.

Он затеял ссору с прислугой, оскорбил девочек, избил большую собаку и чуть не до смерти напугал маленькую курицу, забредшую в поле; но Мейрит он ничего не сказал.

В тот вечер Марит была так счастлива, когда поднялась наверх, чтобы лечь спать, что открыла окно, легла на подоконник, выглянула наружу и запела. Она нашла прелестную песенку о любви, и именно ее она и спела.

“Любишь ли ты кого-нибудь, кроме меня,

Я всегда буду любить тебя,

Все мои дни на земле, с такой любовью;

Короткими были летние дни,

Теперь цветок увядает,—

Так любезно, что весна снова приходит вместе с нами.

“То, что ты сказал в прошлом году

У меня до сих пор звенит в ушах,

Когда я сижу совсем один,

И твои мысли пытаются

В моем сердце летать,—

Представь себе порхающую жизнь в солнечном свете.

—Малышка—малышка,

Ну, я слышу мальчика,

Вздохи за вздымающимися березами.

Я в смятении,

Ты должен указать путь,

На ночь ее саван ткется.

“Фломма, ломма, хис,

Пел я о поцелуе,

Нет, ты, конечно, ошибаешься.

Скажи, ты это слышал?

Отбрось эту мысль прочь;

Смотри на меня как на покинутого.

“ О, спокойной ночи! спокойной ночи!

Мечтает о таких ярких глазах,

Обними меня сейчас в нежных объятиях,

Но это коварное слово,

Которое ты считал неслыханным,

Любовь не оставляет во мне никаких следов.

“Я закрываю окно,

Но в сладком покое

Я слышу, как возвращаются песни от тебя;

Называя меня, они улыбаются,

И мои мысли обманчивы,—

Должен ли я всегда тосковать по тебе?”

ГЛАВА XII

С момента последней сцены прошло несколько лет.

Он хорошо смотрится осенью. Школьный учитель подходит к Нордистуэну, открывает наружную дверь, никого не находит дома, открывает другую, никого не находит дома; и так он идет до тех пор, пока не достигает самой внутренней комнаты в длинном здании. Там Оле Нордистуэн сидит в одиночестве на краю своей кровати, не сводя глаз со своих рук.

Школьный учитель приветствует его и получает ответное приветствие; он находит табурет и садится напротив Оле.

“Вы посылали за мной”, - говорит он.

- У меня есть.

Школьный учитель берет новую щепотку табаку, оглядывает комнату, берет книгу, лежащую на скамье, и перелистывает страницы.

- Чего ты от меня хотел? - спросил я.

- Я просто сидел здесь и обдумывал это.

Учитель уделяет себе достаточно времени, ищет очки, чтобы прочитать название книги, протирает их и надевает.

- Ты уже стареешь, Оле.

“Да, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Я опускаюсь все ниже и ниже; скоро я упокоюсь в могиле”.

- Ты должен позаботиться о том, чтобы тебе там было хорошо, Оле.

Он закрывает книгу и сидит, разглядывая переплет.

- Ты держишь в руках хорошую книгу.

“Это неплохо. Как часто ты выходил за рамки приличий, Оле?”

“Почему в последнее время я”...

Школьный учитель откладывает книгу и снимает очки.

- Дела идут не так, как тебе хотелось бы, Оле?

- Насколько я помню, они этого не делали.

“Ах, так было и со мной долгое время. Я жил в ссоре со своим хорошим другом и хотел, чтобы он пришел к мне, и все это время я был несчастлив. Наконец мне пришло в голову пойти к нему, и с тех пор у меня все было хорошо”.

Оле поднимает голову и ничего не говорит.

Школьный учитель: “Как, по-твоему, дела в гарде, Оле?”

“Терпит неудачу, как и я сам”.

- Кому это достанется, когда тебя не станет?

- Вот этого я не знаю, и это тоже меня беспокоит.

- У твоих соседей сейчас все хорошо, Оле.

- Да, у них есть этот агроном, который им помогает.

Школьный учитель беззаботно отвернулся к окну: “Тебе тоже нужна помощь, Оле. Ты не можешь много ходить и очень мало знаешь о новых способах управления”.

Оле: “Я не думаю, что здесь есть кто-то, кто мог бы мне помочь”.

- Ты сам об этом просил?

Оле молчит.

Школьный учитель: “Я сам долгое время точно так же обращался с Господом. ‘Ты не добр ко мне", - сказал я Ему. ‘Ты молила меня быть таким?" - спросил Он. Нет, я этого не делал. Тогда я помолился, и с тех пор со мной действительно все хорошо”.

Оле молчит; но теперь молчит и школьный учитель.

Наконец Оле говорит:—

“У меня есть внучка; она знает, чем бы порадовать меня до того, как меня заберут, но она этого не делает”.

Школьный учитель улыбается.

- Возможно, это ей не понравилось бы?

Оле ничего не отвечает.

Школьный учитель: “Есть много вещей, которые вас беспокоят; но, насколько я могу понять, все они касаются гарда”.

Оле тихо говорит:

“Это место передавалось из поколения в поколение, и почва здесь хорошая. Все, ради чего трудились отец за отцом, лежит в нем; но теперь оно не процветает. Я также не знаю, кто будет въезжать, когда меня выгонят. Это не будет кто-то из семьи”.

- Ваша внучка сохранит семью.

“ Но как тот, кто заберет ее, может забрать гард? Это то, что я хочу знать перед смертью. Ты не должен терять времени, Баард, ни ради меня, ни ради гард.

Они оба помолчали; наконец школьный учитель говорит:

- Не прогуляться ли нам и не взглянуть ли на сад в такую прекрасную погоду?

“ Да, давайте так и сделаем. У меня есть рабочие на склоне; они собирают листья, но они работают только тогда, когда я наблюдаю за ними”.

Он, пошатываясь, уходит за своей большой шапкой и посохом, а тем временем говорит:

“Похоже, им не нравится работать на меня; я не могу этого понять”.

Когда они вышли на улицу и завернули за угол дома, он остановился.

“ Ты только посмотри сюда. Никакого порядка: дрова разбросаны, топор даже не застрял в чурбаке.

Он с трудом наклонился, подобрал топор и быстро вонзил его в землю.

“Здесь вы видите кожу, которая упала; но кто-нибудь повесил ее снова?”

Он сделал это сам.

- А склад; как вы думаете, лестницу унесли?

Он отложил ее в сторону. Он помолчал и, взглянув на школьного учителя, сказал: -

“Так происходит каждый божий день”.

Поднимаясь вверх, они услышали веселую песню, доносившуюся со склонов.

“Да ведь они поют над своей работой”, - сказал школьный учитель.

“Это поет маленький Кнут Остистуэн; он помогает своему отцу собирать листья. Вон там работают мои люди; вы не найдете их поющими”.

- Это ведь не одна из приходских песен, не так ли?

- Нет, это не так.

“Ойвинд Пладсен много бывал в Остистуэне; возможно, это одна из песен, которые он привнес в приход, потому что там, где он находится, всегда поют”.

Ответа на это не последовало.

Поле, которое они пересекали, было в плохом состоянии; оно требовало внимания. Школьный учитель прокомментировал это, и тогда Оле остановился.

“Не в моих силах сделать больше”, - сказал он довольно патетично. “Наемная работа - люди, лишенные внимания, стоят слишком дорого. Но уверяю вас, по такому полю трудно ходить”.

Поскольку теперь их разговор зашел о размерах сада и о том, какая его часть больше всего нуждается в возделывании, они решили подняться на склон, чтобы осмотреть его целиком. Когда они, наконец, достигли большого возвышения и смогли разглядеть все это, старик был тронут.

“ В самом деле, мне бы не хотелось оставлять это так. Мы усердно трудились там, внизу, и я, и те, кто был до меня, но показать этого нечем ”.

Прямо над их головами раздалась песня, но с особенной пронзительностью мальчишеского голоса, когда он разливается изо всех сил. Они были недалеко от дерева, на вершине которого сидел маленький Кнут Остистуэн, собирая листья для своего отца, и им пришлось выслушать мальчика:

“Когда ты поднимаешься на горные вершины,

"Срединные зеленые склоны, чтобы задержаться,

Молись, чтобы в твоей сумке больше не было галстука,

Чем ты вполне можешь воспользоваться.

Не берите с собой никаких препятствий

К хрустальным фонтанам;

Утопи их в веселой песне,

Отправь их с гор.

“Птицы приветствуют тебя с деревьев,

Сплетни разносятся по долине;

Ветерок становится чище, слаще,

Пока ты совершаешь вылазку наверх.

Наполни свои легкие и двигайся вперед,

Всегда весело поющий,

Воспоминания детства, вересковая пустошь и роща,

Розовые, приносят пользу.

“Остановись среди тенистых рощ,

Услышь свой могучий рев,

Величественная песня Одиночества

Вверх далеко взмывает.

Приходит всеобщее смятение

Когда туда катится камешек;

Каждый забытый долг напевает

В журчании ручья.

“Молись, находясь наверху, дорогое сердце,

Витают тревожные воспоминания;

Тогда продолжай: лучшая часть

Вы еще узнаете.

Который избрал Христа своим проводником,

Даниил и Моисей,

Находит удовлетворение повсюду,

И с миром почивает”.14

Оле сел и закрыл лицо руками.

“Здесь я буду говорить с тобой”, - сказал школьный учитель и сел рядом с ним.

Внизу, в Пладсене, Ойвинд только что вернулся домой из довольно долгого путешествия, посыльный все еще стоял у дверей, так как лошадь отдыхала. Хотя Ойвинд теперь имел хороший доход как сельский житель округа, он по-прежнему жил в своей маленькой комнатке в Пладсене и помогал родителям каждую свободную минуту. Пладсен был возделан от края до края, но он был таким маленьким, что Ойвинд назвал его “маминой игрушечной фермой”, потому что именно она следила за хозяйством.

Он переоделся, его отец вернулся с мельницы, белый от муки, и тоже оделся. Они просто стояли и разговаривали о том, чтобы немного прогуляться перед ужином, когда вошла мать, очень бледная.

“К дому приближаются странные незнакомцы; о боже! берегись!”

Оба мужчины повернулись к окну, и Ойвинд первым воскликнул:

- Это школьный учитель, и — да, я почти верю — ну конечно же, это он!

- Да, это старый Оле Нордистуэн, - сказал Тор, отходя от окна, чтобы его не было видно, потому что они уже стояли у двери.

Как раз в тот момент, когда Ойвинд отходил от окна, он поймал взгляд школьного учителя, Баард улыбнулся и оглянулся на старого Оле, который работал вместе со своим посохом маленькими-пребольшими шажками, постоянно поднимая одну ногу выше другой. Было слышно, как на улице школьный учитель сказал: “Я полагаю, он недавно вернулся домой”, а Оле дважды воскликнул: “Так, так!”

Они долго молчали в коридоре. Мать подкралась к углу, где стояла полка с молоком; Ойвинд принял свою любимую позу, то есть прислонился спиной к большому столу лицом к двери; его отец сидел рядом с ним. Наконец раздался стук в дверь, и вошел школьный учитель, который снял шляпу, затем Оле, который снял кепку, а затем повернулся, чтобы закрыть дверь. Ему потребовалось много времени, чтобы сделать это; он был явно смущен. Тор встал, попросил их сесть; они сели бок о бок на скамью перед окном. Тор снова занял свое место.

И ухаживание продолжалось так, как сейчас будет рассказано.

Школьный учитель: “В конце концов, этой осенью у нас прекрасная погода”.

Тор: “В последнее время все идет на поправку”.

- Теперь, когда ветер в этой части стих, погода, вероятно, останется приятной.

- Вы закончили там, наверху, собирать урожай?

- Пока нет; Оле Нордистуэн, которого ты, возможно, знаешь, очень хотел бы получить от тебя помощь, Ойвинд, если больше ничего не помешает.

Ойвинд: “Если потребуется помощь, я сделаю все, что смогу”.

“ Что ж, особой спешки нет. Дела в саду идут неважно, думает он, и он считает, что не хватает правильной обработки почвы и надзора ”.

Ойвинд: “Я так мало бываю дома”.

Школьный учитель смотрит на Оле. Последний чувствует, что теперь он должен броситься в огонь; он пару раз прочищает горло и начинает торопливо и коротко:

“Это было—таки есть—да. Я имел в виду, что ты должен быть определенным образом устроен, что ты должен — да — быть таким же, как там, дома, с нами, — быть там, когда тебя не было вдали ”.

- Большое спасибо за предложение, но я предпочел бы остаться там, где живу сейчас.

Оле смотрит на школьного учителя, который говорит:

“У Оле, кажется, сегодня в голове полный кавардак. Дело в том, что он уже бывал здесь однажды, и воспоминание об этом заставляет его слова совсем запутаться.

Оле, быстро: “Да, это так; я бежал наперегонки, как сумасшедший. Я боролся с девушкой, пока дерево не раскололось. Но пусть прошлое останется в прошлом; ветер, а не снег, сбивает зерно; дождевой ручей не разбивает большие камни; снег недолго лежит на земле в мае; людей убивает не гром”.

Все четверо смеются; школьный учитель говорит:

- Оле имеет в виду, что он не хочет, чтобы ты больше помнил то время; и ты тоже, Торе.

Оле смотрит на них, не зная, осмелится ли начать снова.

Затем Тор говорит:—

“Шиповник цепляется множеством зубов, но не причиняет ран. Во мне, конечно, не осталось шипов”.

Оле: “Тогда я не знал этого мальчика. Теперь я вижу, что то, что он сеет, процветает; урожай соответствует обещанию весны; деньги у него на кончиках пальцев, и я хотел бы заполучить его”.

Ойвинд смотрит на отца, он на мать, она переводит взгляд с них на школьного учителя, а затем все трое на последнего.

“Оле думает, что у него большой сад”—

Вмешивается Оле: “Большой сад, но с ним плохо управляются. Я больше ничего не могу сделать. Я стар, и мои ноги отказываются выполнять поручения моей головы. Но за то, чтобы закрепиться там, придется заплатить”.

- Самый большой сад в приходе, и это очень много, - перебивает школьный учитель.

- Самый большой сад в приходе; в этом-то и беда; слишком большие ботинки спадают; иметь хорошее ружье - прекрасно, но нужно уметь его поднимать. - Затем, быстро повернувшись к Ойвинду, спросил: - Не могли бы вы протянуть к нему руку?

- Ты хочешь сказать, что я буду смотрителем сада?

— Совершенно верно, да; у тебя должен быть гард.

- У меня должен быть гард?

“Просто так — да: тогда тебе это удалось бы”.

“Но”—

- Ты не сделаешь этого?

- Ну, конечно, я так и сделаю.

“Да, да, да, да; тогда решено, как сказала курица, когда она полетела в воду”.

“Но”—

Оле озадаченно смотрит на учителя.

- Я полагаю, Ойвинд спрашивает, возьмет ли он Мейрит, чтобы.

Оле, резко: “Марит в придачу, Марит в придачу!”

Тут Ойвинд расхохотался и тут же подпрыгнул; все трое засмеялись вместе с ним. Ойвинд потер руки, прошелся по комнате и снова и снова повторял: “Мейрит в придачу! Мейрит в придачу!” Тор издал глубокий смешок, мать в углу не сводила глаз с сына, пока они не наполнились слезами.

Оле, в большом волнении: “Что ты думаешь о гарде?”

“Великолепная земля!”

“Великолепная земля, не правда ли?”

“Нет пастбища, равного этому!”

“Ни одно пастбище не сравнится с этим! Что с этим можно сделать?”

“Это станет лучшим садом в округе!”

“Он станет лучшим садом в округе! Ты так думаешь? Ты серьезно?”

- Так же верно, как то, что я стою здесь!

- Ну вот, разве не то же самое я только что сказал?

Они оба говорили одинаково быстро и подходили друг другу, как винтики двух колес.

“ Но деньги, понимаете, деньги? У меня нет денег.

“Без денег мы будем жить медленно, но будем жить!”

“Мы справимся! Конечно, справимся! Но если бы у нас были деньги, дело пошло бы быстрее, вы говорите?”

“Во много раз быстрее”.

“ Много раз? У нас должны быть деньги! Да, да; человек может жевать, у которого не все зубы; тот, кто ездит на волах, тоже преуспеет”.

Мать стояла, моргая, и смотрела на Тора, который бросал на нее множество быстрых косых взглядов, пока сидел, раскачиваясь взад-вперед и поглаживая руками колени. Школьный учитель тоже подмигнул ему. Губы Тора приоткрылись, он слегка откашлялся и попытался заговорить; но Оле и Ойвинд продолжали говорить непрерывным потоком, смеялись и поднимали такой грохот, что больше никого не было слышно.

“Вы должны немного помолчать, Тор хочет что-то сказать”, - вмешивается школьный учитель.

Они делают паузу и смотрят на Тора, который наконец начинает тихим голосом: —

“Так получилось, что у нас на участке появилась мельница. В последнее время оказалось, что у нас их две. Эти фабрики всегда приносили несколько шиллингов в год, но ни мой отец, ни я не тратили ни одного из этих шиллингов, за исключением тех случаев, когда Ойвинд был в отъезде. Школьный учитель руководил ими, и он говорит, что они хорошо преуспели там, где находятся; но теперь будет лучше, если Ойвинд заберет их в Нордистуэн.

Мать стояла в углу, съежившись почти в ничто, и смотрела сверкающими глазами на Тора, который выглядел очень серьезным, с почти глупым выражением лица. Оле Нордистуэн сидел почти напротив него, широко разинув рот. Ойвинд первым пришел в себя от изумления и выпалил:

“Разве не кажется, что удача сопутствовала мне?”

С этими словами он подошел к отцу и хлопнул его по плечу, звук которого разнесся по комнате. - Ты, отец! - воскликнул он и, потирая руки, продолжил свою прогулку.

“Сколько это может быть денег?” - наконец тихо спросил Оле школьного учителя.

- Это не так уж и мало.

-Несколько сотен?

-Гораздо больше.

“ Хочешь еще? Ойвинд, скорее еще! Помоги нам Господь, какой это будет сад!

Он встал, громко рассмеявшись.

“Я должен пойти с тобой в Мейрит”, - говорит Ойвинд. “Мы можем воспользоваться транспортом, который стоит снаружи, тогда это не займет много времени”.

“ Да, немедленно! немедленно! Вы тоже хотите, чтобы все было сделано быстро?

- Да, поспешно и неправильно.

“ Поспешно и неправильно! Точно так же, как это было со мной, когда я был молод.

- Вот твоя шапка и посох; теперь я собираюсь прогнать тебя.

“ Ты собираешься прогнать меня, ха-ха—ха! Но ты пойдешь со мной, не так ли? Ты пойдешь со мной? Все остальные тоже пойдут с нами; мы должны посидеть вместе этим вечером, пока тлеют угли. Пойдемте!”

Они пообещали, что приедут. Ойвинд помог Оле сесть в экипаж, и они поехали в Нордистуэн. Большой пес был не единственным, кто был удивлен, когда Оле Нордистуэн въехал в сад вместе с Ойвиндом Пладсеном. Пока Ойвинд помогал Оле выбраться из повозки, а слуги и рабочие глазели на них, разинув рты, Мейрит вышла в коридор, чтобы посмотреть, на что продолжает лаять собака; но остановилась, словно внезапно околдованная, покраснела и вбежала внутрь. Старый Оле, тем временем, так громко звал ее, когда вошел в дом, что ей пришлось снова выйти вперед.

- Иди и приведи себя в порядок, девочка; вот тот, у кого будет гард!

- Это правда? - невольно восклицает она так громко, что слова разносятся по комнате.

“Да, это правда!” - отвечает Ойвинд, хлопая в ладоши.

При этих словах она поворачивается на носках, швыряет то, что держит в руке, и выбегает; но Ойвинд следует за ней.

Вскоре пришли школьный учитель, Тор и его жена. Старик приказал поставить свечи на стол, который он застелил белой скатертью. Предлагали вино и пиво, и Оле продолжал ходить по кругу, поднимая ноги еще выше, чем обычно; но правая нога всегда была выше левой.

Прежде чем закончить этот маленький рассказ, можно рассказать, что пять недель спустя Ойвинд и Марит объединились в приходской церкви. По этому случаю пением руководил сам школьный учитель, так как помощник хориста был болен. Голос его теперь прерывался, потому что он был стар; но Ойвинду показалось, что слышать его было приятно его сердцу. Когда молодой человек подал Мейрит руку и повел ее к алтарю, школьный учитель кивнул ему с алтаря, точно так же, как Ойвинд видел это в воображении, когда давным-давно печально наблюдал за танцами. Ойвинд кивнул в ответ, и слезы навернулись у него на глаза.

Эти слезы во время танца были предшественниками слез на свадьбе. Между ними стояли вера Ойвинда и его работа.

Здесь заканчивается история СЧАСТЛИВОГО МАЛЬЧИКА.

6 Перевод Обера Форестье.

7 Перевод Обера Форестье

8 Перевод Обера Форестье

9 Переведено Х.Р.Г.

10 Перевод Обера Форестье.

11 Распространенное выражение среди норвежских крестьян, означающее: “Добро пожаловать”.

12 Халдер в норвежском фольклоре выглядит как красивая женщина и обычно носит синюю нижнюю юбку и белый меч; но, к сожалению, у нее длинный, как у коровы, хвост, который она изо всех сил старается скрыть, когда находится среди людей. Она любит крупный рогатый скот, особенно пестрый, которого у нее прекрасное и процветающее стадо. Они без рогов. Однажды она была на веселье, где всем хотелось потанцевать с красивой, незнакомой девушкой; но в разгар веселья молодой человек, который только что начал танцевать с ней, случайно обратил внимание на ее хвост. Сразу догадавшись, кого он заполучил в партнерши, он пришел в немалый ужас; но, взяв себя в руки и не желая предавать ее, он просто сказал ей, когда танец закончился: “Прекрасная девушка, вы потеряете свою подвязку”. Она мгновенно исчезла, но впоследствии вознаградила молчаливого и внимательного юношу прекрасными подарками и хорошей породой скота. ТрадицииФэй.Примечание переводчика.

13 Перевод Обера Форестье.

14 Перевод Обера Форестье

OceanofPDF.com

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 1)

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Переехав в Париж в 1882 году, Бьернсон возобновил интерес к художественной прозе, от которой он столько лет отказывался в пользу драмы. Не может быть никаких сомнений в том, что на него повлияли успехи Александра Килланда и Кристиана Эльстера, которые начали рассматривать проблемы норвежской жизни в форме коротких романов, вызвавших огромное общественное любопытство. После написания “Пыли” (1882), очень короткого эпизода, Бьернсон приступил к сочинению своего самого раннего длинного романа, который он закончил и опубликовал в 1884 году под названием "Det flager i Byen og paa Havnen" ("Флаги развеваются в городе и гавани"), название, которое мы рискнули заменить, для более прямого описания, "Наследие Куртов". Следует отметить, что, за исключением "Ливсславена" Йонаса Ли (который еще не был опубликован, когда Бьернсон начал работу над книгой), "Наследие Куртов" был самым ранним романом, описывающим скандинавское общество в широком масштабе, который когда-либо пытался создать норвежский писатель. Это может объяснить некоторую громоздкость в развертывании сюжета, которая была отмечена как недостаток в этом очень тонком и продуманном романе.

Дидактический характер большей части романа, особенно более поздних частей, был неожиданностью для современных читателей, которые привыкли к гораздо более легкой пище тогдашних романистов. Не кто иной, как великий датский писатель Дж. П. Якобсен, присоединился к протесту против “всей этой педагогики и всех этих проблем”. Физиологическое обучение в школах для девочек — эта тема казалась странной и почти неподобающей для романа, адресованного праздным читателям Копенгагена и Христиании. Но серьезное намерение Бьернсона вскоре было осознано и оправдано, и популярность Наследия Куртов была обеспечена среди лучших ценителей его гения. Однако она всегда будет обладать недостатками, присущими пробным попыткам в области литературы, еще не знакомой художнику-ветерану.

Переводчик, редактор и издатель английской версии в равной степени желают выразить свой долг мистеру К. Ф. Кири, чьи знания норвежских вопросов столь широко признаны, за помощь, которую он оказал при доработке всего перевода, и, в частности, за его советы относительно дикции первой части романа, которая в оригинале представляет собой чрезвычайно искусную стилизацию датского языка начала восемнадцатого века.

—Например ,

Я

ИЗ СТАРОЙ РУКОПИСИ

ГЛАВА I

“ПОМЕСТЬЕ” И ТЕ, КТО ТАМ ЖИЛ

“Поместье”, вероятно, было приобретено сильной рукой, как, впрочем, и большинство владений во всех странах и во все времена; но какое отношение имели принудительные браки и честные сделки к действительному коварству, мошенничеству и подобным низменным средствам, мы больше не можем определить.

Двести лет назад это было огромное владение, домашняя ферма стояла тогда, как и сейчас, на лесистых горных склонах, возвышающихся над городом, оттуда виден весь город; и старый город по эту сторону гавани, и новый у мыса. Этот мыс укрывает гавань от моря, но сам по себе не является полностью открытым для него, поскольку за ним лежат острова и шхеры, а между ними два входа - Северный и Западный проливы. Все это видно из “Поместья”, а также далеко в море.

Дальше направо протекает река, между глинистыми берегами которой пенящаяся масса низвергается в гавань. Когда-то эта река и все сооружения в ее устье принадлежали "Поместью”, так же как и территория города, острова и побережье по обе стороны; а дальше - низменности и леса вплоть до русла реки. Таким было “Поместье” двести лет назад.

Его главное здание - большой кирпичный дом, над которым возвышается приземистая неуклюжая башня; с правой стороны у него есть длинное крыло, а с левой, как ни странно, его нет; позади находится ряд старых каменных построек, служащих конюшнями, коровниками и тому подобным, помимо помещений для прислуги.

Огромная лестница, ведущая в дом, представляет собой идеальную гору каменных плит, поскольку она огромных размеров, имеет полукруглую форму, со ступенями по всему периметру. От него благородная аллея спускается к городской рыночной площади, и по обе стороны от нее тянется каменная парковая стена, которая доходит почти до рынка; по другую сторону обеих стен раскинулся сад, который аллея делит надвое. Открытые поля простираются с обеих сторон, а также между садами и городом.

Над домами, по направлению к горе, раскинулся лес лиственных деревьев; хотя ели снова начали свое безмолвное наступление на них, потому что когда-то холм был в их полном распоряжении.

Кто заложил эти увеселительные площадки, кто построил этот огромный особняк? вы спрашиваете себя, впервые увидев дом и сады “Поместья”.

Более двухсот лет назад, около 1660 года, немецкий шкипер, называвший себя Куртом (в то время писалось Курт), впервые привел свое судно в гавань, чтобы его переоборудовали и покрасили, скорее всего, для того, чтобы его нельзя было узнать. Теперь мы знаем, что к тому времени он уже давно был изгнан из своей родной страны из-за какого-то совершенного им акта насилия. Он происходил из княжеской немецкой семьи, которая до сих пор носит почетное имя, которое не требует упоминания здесь — он был известен только под своим христианским именем Курт.

Он пробыл там недолго, прежде чем начал ухаживать за дочерью и наследницей Клауса Матиассена, владельца “Поместья”, не обращая внимания на то, что думают об этом соседи.

“ Это была благородная дева Ингеборг Клаусдоттер. ... С этого момента я дословно следую рукописному описанию, относящемуся к городу, и особенно к “Поместью”, которое было написано в начале прошлого века старым приходским писарем и регентом церкви Святой Марии в том месте ....

Она пряталась на Чердаке, в подвале, в Хлеву или конюшне; она уносила вас в лес или в поле всякий раз, когда чванливый иностранец, шкипер Курт, начинал Ухаживать, потому что тогда он обычно был в подпитии.

Досточтимый мастер Клаус Матиассон мог принести ему эля из своего погреба и поставить перед ним все, что тот пожелает; в следующий момент Курт чуть не убил его, потому что мастер Клаус не мог привести свою прекрасную дочь поговорить с ним; и более того, он выгнал из усадьбы всех живых людей. Он поклялся также зарубить любого мужчину, который осмелится пожелать взять ее в жены: он свернет себе шею, сказал он, и все свое имущество, и ее тоже, если она когда-нибудь будет принадлежать другому.

А на Рыночной площади, прямо у церкви Святой Марии, был Ганс Фюрст. Когда стало известно, что он тоже Сватается, в Страстную пятницу утром, когда Ганс все еще лежал в постели, она резко подошла к нему и так сильно избила его толстой дубинкой, что долгое время после этого у него были только переломаны кости. Ганс Фауст боялся оставаться в городе всякий раз, когда приходил шкипер Курт со своими Кораблями, что с тех пор случалось довольно часто; точно так же поступал и судебный пристав, мастер Байнхард фон Клювер, который очень хотел образумить его. Курт бросил ему вызов и подтащил свои корабли к дому судебного пристава; тогда у него было два корабля, а также Кэннон и его Компания, и Судебный пристав больше не осмеливался выходить в море один и не осмеливался исполнять свои обязанности, но ушел и не вернулся. Так что прошел целый год, прежде чем его должность снова заняли; когда это произошло, ее получил немец, который во всем был согласен с Кертом; а старый судебный пристав получил должность в другом месте.

О Керте обычно говорили, что он украл свой первый корабль в Северном море; позже у него было два корабля, и люди были уверены, что второй тоже был украден, но его люди хранили молчание по этому поводу, и ничего не было предпринято в этом вопросе. Итак, он заполучил горничную следующим образом. Пришел клерк от его Превосходительства штатгальтера Ульриха Фредерика Гюльденлеве с Приказом от Высокого и Могущественного принца, короля Фредерика 3-го, ныне блаженной памяти, достопочтенному Клаусу Матиассону из “Поместья”, а также добрым людям и истине города, советникам и горожанам, чтобы они заключили сделку со шкипером Куртом, который происходил из знатной немецкой семьи, чтобы он взял в жены высокородную девицу Ингеборг Клаусдоттер, обещая им свою королевскую милость и особое внимание. милость, на которую шкипер Курт без колебаний согласился; итак, Воля короля была исполнена. Писарь прибыл на шлюпе Серена Расмуссена из Осло; он тоже был немцем и говорил по-датски, но плохо; он требовал большого обслуживания, и его обслуживали, потому что его поселили в Доме муниципалитета, и ему было приказано, когда свадьба закончится, снизойти до того, чтобы терпеть то же самое в домах разных горожан.

Свадьба была отпразднована с размахом, но много слез пролила госпожа Ингеборг, как и Клаус Матиассон, который знал, что теперь его счастливые дни прошли.

Но случилось так, что на свадьбе мастер Курт, будучи в подпитии, набросился на клерка с толчками и ударами и выгнал его из-за стола, ибо он поклялся, что недостоин сидеть за столом со знатью и их женщинами, потому что он был не клерком штатгальтера, а проклятым бродячим цирюльником, который был резчиком по дереву у своего шурин в Померании. Итак, цирюльник бежал к мысу, а оттуда к Северному Холму, оттуда он окликнул проходящий корабль и был взят на борт.

На этом свадебный пир закончился, но для Курта это мало что значило, потому что он завоевал свою невесту.

Итак, вот как это вышло; шкипер Курт был в Осло и там встретил голштинца Георга фон Брегентведта; тот же был капитаном и помог штатгальтеру в военном предприятии, но Георг фон Брегентведт и Курт были знакомы друг с другом в Германии, и этот Георг был редкостным плутом, полным веселого тщеславия, и он помог Курту с этим трюком, но они заставили цирюльника осуществить его.

Старый Клаус Матиассон сразу же отправился в Копенгаген, чтобы подать жалобу королю, и трижды получал у него аудиенцию, и каждый раз король приходил в ярость, но, вполне возможно, снова забывал об этом из-за других дел, поскольку при дворе у Курта были соотечественники. Тем временем были потрачены деньги, которыми Клаус Матиассон снабдил себя, и Курт конфисковал “Поместье" и отказался посылать ему больше, точно так же он угрожал всем тем, кто был бы ему верен; и поскольку Клаус Матиассон в то же время получил письмо от своей дочери, тайно отправленное шкипером шлюпа, в котором говорилось, что она сейчас беременна, но что Курт ухаживает за другими женщинами в “Поместье" и в городе; так думал Клаус Матиассон, что ничего хорошего не выйдет из его возвращения домой. И с тех пор никто не спрашивал о нем. Клаус Матиассон был датчанином по крови, и он был хорошим человеком.

Итак, "Поместье” в то время было обширным местом большого великолепия и с большим имуществом; а именно, владение земельными участками в нескольких лигах вверх по обоим берегам реки, поскольку леса и все фермы тогда принадлежали "Поместью”. И на берегу реки были построены большие черепичные мастерские, которые привлекли туда много голландцев; также позже он занялся кораблестроением, что принесло Городу большую прибыль; он также построил чудесную пилораму, подобной которой никогда раньше не видели, также он отправился в путешествие, чтобы увидеть короля, могущественнейшего принца и очень доброго господина, короля Кристиана пятого, ныне блаженной памяти, ибо с помощью своих могущественных и благородных соотечественников он надеялся снискать королевскую милость, и он неоднократно получал аудиенции, и порадовал короля своей милостью. его великая сила и его Привлекательная внешность. Затем он со всем смирением сказал королю, что по давнему Обычаю, когда Его светлость король приезжает в эти края, он должен остановиться в "Поместье”. Два короля лежали там, и король Кристиан ЧЕТВЕРТЫЙ, Блаженной памяти, даже дважды; и теперь со всем смирением он молился о той же Милости. И добрые не отказали ему в ней. Но целью Курта там было снова получить все те привилегии, которых он лишился в своем Отечестве.

И он вернулся домой и, следуя своим придворным обычаям, обнаружил, что старый дом в “Поместье”, хотя это был прекрасный дом во всех отношениях, большой и дорогой, должен быть снесен и построен Замок в честь короля, когда тот приедет вместе с ним; поэтому он немедленно принялся за работу. Но потом ему приглянулся дом Ганса Фюрста в качестве жилого помещения, а именно рядом с церковью Святой Марии на Рыночной площади, пока строился новый замок; поэтому он выгнал вышеупомянутого Ганса оттуда до тех пор, пока Замок не будет Покрыт Крышей.

Это было сделано следующим образом: Курт запретил морякам, ремесленникам и рыбакам покупать хотя бы меру эля, глоток крепких напитков или локоть ткани. Ибо распутные моряки и их родственники не похожи на сухопутных жителей, они боготворят тех, кто ими правит, ибо они и их предки позволяли обращаться с собой, как с собаками на море и суше; им не по себе, если ими не командуют туда-сюда, не ругают и не бьют, и они приобщаются к распутной жизни своего шкипера. Но также Курт предоставил им свободную землю на горе со всех сторон, столько, сколько хватило места, и, кроме того, дал им за небольшую плату древесину для их построек, так что теперь на горе почти целый город, который можно увидеть издалека, о чем известно каждому заходящему кораблю. Вдобавок ко всему, Пилоты соорудили себе Наблюдательный пункт.

Можно с уверенностью сказать, что без поддержки этих людей Курт и его потомки никогда бы не правили так, как они правят по сей день; более того, чем более властными были их методы, тем больше они возвышались в глазах этих Людей, ибо такова их манера.

За свои тогдашние беззакония Керт за всю свою жизнь так и не возместил ущерба. Люди до сих пор повторяют слова, которые он обычно произносил, когда какой-нибудь мужчина просил его об этом. “Ты получишь свою плату от ... проклятого крестьянина”, - говорил он в своей немецкой манере, потому что никогда не говорил правильно на нашем языке, и “Крестьянином” он называл любого человека, на которого злился; ибо в его Стране к крестьянину относятся с презрением, более того, почти как к дикому зверю; он не может владеть ни домом, ни землей, но должен работать на своего господина, как на себя, так и на своих близких. Только смерть может освободить его. Нет, то же самое происходит и в Дании.

Но что касается вышеупомянутого Ганса Фюрста, то, поскольку у него не было ничего, кроме своего ремесла, ему нужно было перейти на другую сторону Рыночной площади, к старому дому Зигфрида Бранденбургского слева; у него их было два, и там он жил, пока Курт не вернулся в свой Замок.

Курт не строил все это в том виде, в каком оно стоит сейчас: ни длинное крыло справа, ни большие хозяйственные постройки; он также не строил садовую стену с обеих сторон, потому что это сделал его сын. Но большой дом с лестницей и Башней, который был построен им; и дорога между двумя стенами, которую проложил мастер Курт, потому что раньше там была только тропинка, и она шла не в ту сторону, а за пределы сада справа, как можно видеть и по сей день; также деревья по обе стороны дороги были посажены самим Куртом, каждое из них, потому что у него была удачливая рука на этом пути, который он хорошо знал, ибо большая часть сада, которая сейчас находится по обе стороны, была посажена им; и он принес сюда много новых и неповторимых деревьев. дорогие деревья, Растения и цветы из Голландии, которые очень радовали его полусумасшедшую жену всякий раз, когда ей позволяли немного свободы, потому что она очень любила цветы.

Внутри замок по большей части не такой, каким его оставил Курт, поскольку то, что он сделал, было отменено его Сыном мастером Адлером, поскольку таким образом он был назван в честь великого Морского Героя Корта Адлера. Ибо со стороны Керта было шуткой назвать своего сына Адлером, поскольку он сам называл себя Кертом, ибо таким образом имя адмирала превратилось из конца в конец.

Королевская кровать и другая мебель в королевских покоях, которые сейчас можно увидеть, также не принадлежат Курту. Те, что он купил, теперь стоят в другой комнате по левому коридору. На этой кровати спал сам мастер Адлер. Это осталось, как и мебель. Но для королевских покоев мастер Адлер привез все новое из Голландии, когда сам отправлялся туда из Копенгагена на своих кораблях. Именно в то время он также купил драпировки, которые сейчас находятся в Покоях короля рядом с его спальней, а также он купил большой Каросс, о чем позже. Но, с другой стороны, все картины в позолоченных рамах относятся ко времени Курта. Те, что находятся в Рыцарском зале, скопированы с картин, висевших в замке его отца, и изображают его предков.

Я чуть не забыл рассказать о башне, которая так и не была достроена, и о причине этого. Человек, который первым руководил строительством, был мастером-строителем из Любека. Но он устал там, не получив своего жалованья, и поэтому отправился домой. Мастер Курт отправился за ним на быстроходном паруснике, принадлежавшем датчанину, который как раз тогда стоял в гавани, но не приблизился к нему. Второй строитель был из Гольштейна или прилегающих к нему частей. В то время с Куртом была девушка редкой красоты. Она была женой фламандского шкипера, которого Курт заманил к себе, и поскольку он не хотел ее отдавать, шкипер был вынужден уехать. Теперь мастер-строитель влюбился в нее, а она в него, и мастер Курт жестоко обошелся с ними, приказал раздеть их догола и прогнать по Рыночной площади. Наконец они уплыли на лодке; строитель потерпел плачевное поражение; я не знаю, что с ними стало дальше.

После этого Курт отказался от Башни, которую действительно было очень трудно построить; и поскольку ходили слухи, что король собирается приехать тем летом, он велел установить над ней широкую крышу и покрыл ее черепицей, как это обычно делается, и так оно и стоит, потому что с тех пор к ней никто не прикасался. Теперь Курт дорого заплатил за честь видеть короля под своей Крышей. В то время “Поместье” все еще было единым целым, и высокие берега по обе стороны реки и вся долина вокруг, насколько хватало взгляда, были покрыты еловым лесом, и то же самое было на островах. Все изменилось с тех пор, как торговцы брали еловый лес в залог, но эта передача в залог началась во времена Курта.

А теперь я должен рассказать вам об остальной части жизни Курта, во-первых, о том, что его жена долгое время была наполовину глупой. На нее было приятно смотреть, но она никогда не выносила его, поэтому оставалась замкнутой. В комнате слева все еще видны следы, оставленные ее ногами у двери, откуда она тщетно пыталась выбраться, а также видны следы от железной решетки на окне, которую Курт поставил туда после того, как она выпрыгнула в сад, сильно поранив себя при этом. В то время, когда замок был открыт, после смерти Курта, а его сыновья уехали за границу, мы могли видеть, что она написала по всем стенам. Об этой надписи никогда не знал ни сам Курт, ни те, кто заботился о поместье, пока его сыновья были еще маленькими, ни во время их отсутствия, но сыновья ее смыли. Именно таким я увидел его, когда впервые приехал в Город студентом. По большей части это были стихи из Псалтири, но также и причитания и другие причудливые измышления, которые тронули меня своей простотой. Например, о замороженной морошке. "Это самое нежное зрелище в Природе", - писала она, и, поистине, с тех пор я так часто думала об этом, потому что, особенно на обочине дороги в мороз и оттепель, насколько это верно.

Но теперь я должен рассказать о том, что однажды произошло, когда она была здорова и сидела за ужином с сиером ван Гилмюйденом, близким другом мастера Курта и веселым человеком. Внезапно, когда она сидела за столом, безумие снова овладело ею, и, швырнув нож в Курта, она закричала, что в тот самый день ей сказали, что у Курта в городе около сотни Детей. Тогда Ван Гилмюйден лаконично заметил: “Благородная Ингеборг Курт, никто не должен верить больше чем половине того, что говорят злонамеренные люди”. Тогда Курт и все его гости безмерно расхохотались над этим, и, ради справедливости поговорки, мастер Курт подарил Ван Гилмюйдену, которому, более того, он с тех пор оказывал большое доверие, дом в Боммене; такой же можно увидеть и сейчас, это тот, где второй этаж отстоит почти на два локтя от первого и находится совсем рядом. то, что было получено судебным приставом.

На Доме до сих пор сохранилась пикантная поговорка под названием a bon-mot, это слово люди превратили в Bommen, название которого по сей день носит вся улица.

Никогда весной в “Поместье” не убирали навоз и не опорожняли Помойную яму, но там находили тела детей, поскольку мастер Курт вел распутную жизнь как со своими служанками, так и с другими, кого он заставлял туда подниматься. Когда ныне покойный епископ Кристиансанда, достопочтенный магистр Джерсин, должен был посетить Город незадолго до смерти Курта, и Курт услышал об этом, он попросил оказать ему честь приютить его и угостить, пока он здесь пребывает, в чем епископ никоим образом не отказал. Итак, Курт вышел ему навстречу на одном из своих кораблей, который случайно оказался в порту, и взял с собой священника, городской совет, верных слуг короля и приличную компанию горожан, и приготовил на борту корабля знатный пир для епископа, которого они привезли из дома священника в тех краях, и он сам, и остальные остались из компании. И все они вышли на берег в таком состоянии, что было на что посмотреть; Курт взял епископа на свою долю, и когда они подошли к ступенькам, ведущим к дому, и собирались подняться по ним, епископ обернулся и сказал, чтобы все могли слышать, что это были самые прекрасные ступени, которые он когда-либо видел во всей Сельской местности. Тогда Курт ответил: “Эти ступеньки, ваша светлость, необычны еще и тем, что по ним поднялось больше служанок, чем когда-либо спускалось”. Он сказал это на своем немецком языке, но таков был смысл сказанного. Я узнал об этом от одного человека, который в то время был парнем и стоял там, на ступеньках, с Приветственной чашей для мастера Курта, из которой епископ выпил и протянул ее ему, но тот, кто стоял на ступеньках, был советником in after days Нильсом Ингебрехтсоном, который в то время был клерком Курта. Именно он рассказал об этом.

А теперь я должен вспомнить о смерти Курта, потому что именно так все и вышло. В город приехал крестьянин с женой и дочерью, и хотя в то время было большое скопление крестьян, никто не видел никого из них в таком прекрасном присутствии, и об этом говорили на банкете, который устраивали в Замке, и особенно хвалили дочь, и так случилось, что на следующий день Курт приказал крестьянину с женой и дочерью явиться в замок. Там с ними обращались как с самыми знатными людьми, и им показали все комнаты в Доме, но концом всего этого было то, что к ним вошли несколько человек Курта, и служанку разлучили с ее отцом и увели силой; она была полна гнева и умоляла своего отца потребовать большого вознаграждения. Он так и сделал, но Курт не захотел иметь к этому никакого отношения. И тогда отец обратился со своей жалобой к королевскому приставу, который посоветовал ему принимать все так, как он считает нужным, ибо ни один человек еще не получал вознаграждения от Керта, ибо все власть имущие были на его стороне, и церковь, и армия, и достойные люди, и Покровители при дворе, ко всему этому можно было бы добавить, что здесь, в Городе, Курт мог без опаски полагаться на людей низшего сорта. Но крестьянин сам отправился в Курт, и во дворе за конюшней, между ней и Хлевом, он нашел его и там снова потребовал компенсацию. “Получи компенсацию от ..., проклятый крестьянин”, - ответил Курт, потому что он всегда так отвечал. Затем крестьянин схватил мастера Курта и держал его там, где хотел. Но он получил компенсацию ударом ножа. Во Дворе не было никого, кроме нескольких женщин и старого конюха, который стоял рядом и видел это. Курта бросили на навозную кучу, и там жизнь покинула его, там, где до него лежали тела его детей.

Вряд ли люди могли поверить в эту новость, но пришли посмотреть. Никогда прежде Курт не отступал ни перед кем, а теперь его убили, как беспомощного ребенка. Наконец поднялся шум о том, что там побывал Злой Дух и принял наказание Курта на себя, и что действительно отчасти подтверждало это, так это то, что с того дня крестьянина так и не смогли найти, и даже его имя было неизвестно, и он сам казался неизвестным другим крестьянам, которые были в городе, но эти клоуны умеют молчать, так что в этом вопросе нет ничего определенного.

Но кто бы это ни был, несомненно, что это было от руки Всемогущего Бога, ибо без его Воли ни один воробей не падает на землю. Его пути были проложены другими руками для того, чтобы этот великий грешник закончил свои дни на навозной куче. Да будет вечно прославлено имя Бога. Аминь.

ГЛАВА II

ЧТО ПРОИЗОШЛО ДАЛЬШЕ

Сыновья Курта в это время находились в Копенгагене под присмотром магистра Должника Гуде, с ним они также путешествовали позже и особенно долго гостили у знатных родственников Курта. В конце концов Адлер вернулся домой, чтобы вступить во владение своими землями, но Макс остался за границей и готовился к священничеству, поскольку обладал удивительным даром речи.

Мастера Адлера редко видели в Городе, и он никогда не ездил туда иначе, как в карете, которую носили слуги в роскошных ливреях. То же самое было и в Замке, там один слуга стоял на пути другого, и все были одеты так, словно готовились к пиршеству в каком-нибудь княжеском Чертоге. Мастер Адлер жил один и не поддерживал никаких сношений с достойными горожанами Города, чего никогда не было до него. Теперь постепенно мастер Адлер сильно растолстел и приобрел множество сварливых манер и уловок; таким образом, он ни с кем не разговаривал, но слушал все подряд.

Пробыв здесь несколько лет и приведя в порядок все свои дела под руководством Торбьерна Кристофферсена, мастер Адлер отправился в Копенгаген, ибо теперь уже не было блаженной памяти Кристиана V. Но был наш добрый Господин и принц, могущественнейший и милостивый король Фредерик IV. (которого Бог да поддержит и украсит всеми добродетелями) теперь стал нашим Королем. И мастер Адлер с большим трудом опустился перед ним на колени и стал молить короля исполнить милостивое обещание, данное его Отцом, блаженной Памяти, ныне покойному Старшему Курту, и чтобы он снизошел до того, чтобы приехать в Город и побыть под его скромным кровом, когда он впервые приедет в Норвегию, где все люди надеялись на его приезд. Теперь король хорошо понимал, какой замысел скрывался за этой просьбой, а именно, чтобы мастер Адлер получил те дворянские титулы, которых его отец лишился в юности. Королю было благосклонно приятно выслушать это.

После этого мастер Адлер отправился в Голландию, так как счел, что ни одно из приготовлений, сделанных его отцом, недостаточно для него. Оттуда он вернулся с великим Кароссом, которого тогда здесь увидели впервые. Военный комиссар, мастер Синнестведт, счел, что мастеру Адлеру не подобает водить Каросс, поскольку он не был Человеком высокого ранга, и по этому поводу была подана жалоба. Таким образом, из Копенгагена впервые стало известно, что Курт был благородного происхождения; с тех пор его никогда не видели без посторонних всадников и слуг, не считая кучера и двух слуг позади. Поэтому у него должно было быть также пять лошадей из-за Холмов. Но горожане считали за честь, что их господин обладает такими великими привилегиями.

Но пока он был в Копенгагене, мастеру Адлеру стало известно, что во Дворце, где в то время проживал король, под одной крышей с Ним не находились ни королевские слуги, ни сопровождающие, как можно было ожидать, а только король и его семья. Напротив, королевские слуги, а также мужчины и женщины-слуги жили сами по себе во флигеле, и именно по этой причине мастер Адлер приказал пристроить к Новому дому длинное правое крыло, которое все еще можно увидеть, и им должны пользоваться королевские слуги, а также сам мастер Адлер и его слуги, когда приедет король. Но Торбьерн Кристофферсен, его верный управляющий, наотрез отказался пристраивать крыло с левой стороны и пригрозил, что уйдет, и по этой причине правое крыло стоит отдельно; мастер Адлер также не пытался достроить Башню, потому что уже было выдано много закладных на “Поместье” из-за всей его показухи, и Торбьерн Кристофферсен никак не мог свести концы с концами; так что некоторые из самых крупных закладных были проданы с большими потерями, и точно так же участок земли, сданный в аренду определенным мужчины в городе продавались любому, кто мог освободиться. Именно таким образом началось разделение “Поместья”.

Младший брат мастера Адлера, пастор Макс, был сведущим человеком во всех вопросах бизнеса и поддерживал Торбьерна Кристофферсена. И теперь, когда я берусь нарисовать портрет пастора Макса, Боже упаси меня затаить злобу на покойного человека, который причинил мне много вреда, ибо именно в тот же год я стал недостойным приходским писарем и регентом церкви Святой Марии в этом Городе. Я не буду заполнять эту дорогостоящую статью рассказом о распре, которая была между нами по поводу сосуда, купленного на публичной распродаже после смерти мастера Курта и перешедшего ко мне по наследству; или о споре, который возник, когда я должен был читать проповедь из Книги доктора Мартина вместо пастора Макса, поскольку в тот день он был не в состоянии пить. На кафедру поднимается мастер Макс и швыряет меня на землю. Все это я сохраню в тайне теперь, когда он под землей; так что не для того я записал Правду о нем; но для того, чтобы те, кто придет после, могли увидеть, какими чудесными были пути Господа в обращении с этой Семьей, а также чтобы было ясно, что этот Город больше, чем другие, должен находиться под защитой Бога, который так необычайно заботился о нем, вплоть до свержения его Мучителей.

С того момента, как появился пастор Макс, он играл роль Хозяина и хулигана, сначала по отношению к своему брату и "Поместью”, а затем и ко всему заведению. Он был хуже своего отца Керта, поскольку был образован и мог с большим благоразумием и мастерством крутить и переворачивать как людей, так и вещи. Он также был человеком с мощным выпадом за Кафедрой. Время, когда случилось ужасное несчастье, а именно, что церковь Святой Марии сгорела дотла, пораженная молнией с Небес, — предостережение для всех нас, о чем рассказывается в другом месте моего Рукописи- в то время, говорю я, пастор Макс проповедовал каждое воскресенье в течение лета с холма, и оттуда было слышно по всему городу; многие люди, лежавшие в своих лодках в гавани, слышали его точно так же из окон далеко на Мысе, но не слова; более того, один шкипер сам рассказал мне, как, сидя в своих лодках, он слушал его. когда его корабль буксировали вверх по Северному каналу, все они слышали крик, похожий на крик роженицы, и не могли сказать, что бы это могло быть. Потому что на большом расстоянии мужской голос звучит как женский. Настолько верно это можно сказать в похвалу пастору Максу, что он наводил очень трогательный Страх на всех, кто ходил в Церковь в его время, и он ни в коем случае не позволил бы кому-либо оставаться в стороне, ибо он спрашивал о них с кафедры или искал их дома. Поэтому Церковь никогда не посещалась так часто, как тогда. Низшие люди относились к нему так же, как прежде к его отцу; ибо он часто снисходил до того, чтобы приходить на их свадьбы и Похороны, и пробовал их эль, и далее давал им полезные советы по поводу всего этого, ибо он был человеком большого понимания и, кроме того, знал их всех по имени, мужчин и женщин. Постепенно он подчинил себе весь Город, так что в те дни ничего не делалось ни в доме, ни за его пределами, но пастор должен был иметь отчет об этом, и никто не мог печь или варить, если пастор от этого не выигрывал. Если бедняку больше нечего было дать, всегда оставалась Рыба. Никто, ни высокий, ни низкий, не осмелится выдать свою дочь замуж или каким-либо другим образом изменить свое положение, не выслушав совета мастера Макса по этому вопросу. И если бы помогали богатые подарки и другие частные пожертвования, мужчины могли бы получить от пастора Макса то, что иначе было невозможно. Я хорошо это знаю, ибо я рассказываю то, что знаю, и никоим образом не то, чего не знаю. Если бы кто-нибудь пошел против его воли, его он преследовал бы и причинял вред днем и ночью, как ему, так и своим. Это он делал с помощью тех, кто обладал властью, как высокопоставленных лиц, так и военнослужащих, с помощью своих друзей и друзей своих друзей, и его рука могла дотянуться даже до Копенгагена.15 Но временами все это приносило Городу пользу, ибо никто в то время не обращался в суд, но каждый должен был обратиться со своим делом к Священнику, который разрешал его за него. Точно так же, когда должна была быть построена новая церковь Святой Марии, та, которую люди обычно называли Крестовой церковью, все находилось в его руках, так что на самом деле он был ее Главным Строителем; благодаря чему эта благородная работа является честью для города и вечным Памятником ему. Это было ужасно, каких денег это стоило, и все это досталось его брату, ибо “Поместье” было обставлено и камнем, и деревом, и всем остальным в порядке торговли. Но пастор Макс собрал деньги, и сделал это таким образом, как если бы это место было захвачено Врагом и сожжено дотла. Что касается меня одного, то, когда я начинаю подсчитывать, сколько мне пришлось заплатить, я не могу понять, как я от этого отказался. Он был ужасным человеком. Он подстерегал каждый корабль; таким образом, его первой утренней прогулкой был Феталджен, наблюдательный пункт, и он снова бывал там много раз в течение дня, и каждый должен был выполнять свой долг. Каждый путешественник, мужчина или женщина, которых он просил, должен был пожертвовать Церкви. Однажды на Феталджене, у вдовы Сары Андерсен, которая дает приют морякам, с ним чуть не приключилась большая беда, потому что она предупредила своих гостей, когда увидела, что он приближается, чтобы они прокрались на чердак или спустились в погреб, чтобы спрятаться, ибо никто не мог противостоять его уговорам или угрозам. Так случилось с богатым Генрихом Арендтом из Любека. Он оказался здесь из-за корабля, который пираты отобрали у него и продали здесь, хотя и с убытком. Он очень хорошо знал старого мастера Макса и прокрался на чердак. Мастер Макс был хорошо знаком с этим движением и крался за ним. Однако, поскольку он был чрезвычайно тяжелым, ступенька рухнула вместе с ним, и он поскользнулся и крепко застрял. За это Саре пришлось жестоко расплачиваться, ей пришлось заплатить огромную сумму за новую церковь вместо Генриха Арендта, и он никогда не возвращал ей деньги, но отговаривал разговорами, так что она так и не получила стивера, о чем она часто говорила мне даже со слезами.

Вышеупомянутая Сара Андерсен, вдова, умерла в тот же день, нет, даже в тот же час, что и мастер Макс. Я много размышлял над этим вопросом, чтобы понять, какой глубокий смысл Бог, возможно, вкладывал в это, и многие сделали то же самое. Но, по правде говоря, было бы нехорошо, если бы о нас, бедных, слабых смертных, было известно все.

Именно таким образом произошла смерть пастора Макса. Когда он впервые попал сюда, он мог унести все, что выпил, но не так быстро, и когда он был изрядно выпит, то наводил ужас на Женщин, которые старались быть с ним поосторожнее; и вот однажды в Замке случилось так, что он заставил своего брата устроить большой пир, как он обычно заставлял его делать дважды в год, на Новый год и день Святого Иоанна. Это случилось в день Святого Иоанна; но прежде чем я расскажу, что там произошло, я должен сказать, что в коридоре, ведущем от лестницы, становится ужасно темно, когда двойные двери закрыты, а в тот день они были закрыты из-за сильного дождя, который часто бывает здесь, на побережье. Мастер Макс принял Ане Трулсдоттер, дочь Трула Карстена из Боммена, за Нилле, дочь Раадманда Паавельсена, потому что на них обеих были одинаковые красные хлопчатобумажные юбки. Это произошло в "проходе в сумерках", и тем, кто знает и то, и другое, это легко понять. Но дочь Раадманда Паавельсена не позволила шутить с собой, более того, у нее даже хватило смелости громко возразить ему, и поднялось много шума и суматохи. Советник позвал Хозяина дома, который в сильном гневе обратился к своему брату и сказал, что в Замке этого слишком много и что Макс никогда не успокоится, пока не опозорит их всех. Никогда еще мастер Адлер не говорил так много, но его слова были хорошо обдуманы и пристойны; но мастер Макс не позволил обвинять себя в этом, потому что он был в сутане, дело было сразу после обеда, и поэтому он бросился на своего брата, и, поскольку мастер Адлер был очень тяжелым, он не смог удержать Баллансена, но тот сначала ударился о стену, а потом об пол, и оба раза сильно ударился головой. С этого времени мастер Адлер потерял рассудок и вскоре после этого умер.

Итак, мастер Макс передал "Поместье” во владение себе и своим наследникам, но с того самого часа, как он попал туда, он впал в яростное безумие, ибо считал себя одержимым Духами; по его словам, это были Духи его Брата, и Отца, и Матери, и других людей в придачу. Из-за них он не мог уснуть, но ходил из комнаты в комнату, обходя весь Дом, и взывал, и проповедовал против них с могучей силой; он также не позволял закрывать окна, ибо надеялся, что через них Духи уйдут. Но нужно было следить, чтобы он не бросился вон оттуда. Внизу, в Городе, люди слышали, как он проповедовал в такой манере, как будто он действительно враждовал с ними. Итак, поговаривали, что Дьявол унесет Мастера Макса, и что все Духи были посланы им, более того, поговаривали даже, что у мастера Макса был Дьявол, который служил ему во всех его удачных начинаниях, и теперь Дьявол вернет его обратно, ибо пришло его Время, но что Мастер Макс надеялся обмануть его своей силой в использовании Этого Слова и своим Призрачным Знанием. И вот они вместе сражались за свою жизнь, днем и ночью, потому что мастер Макс мог выстоять, если бы его не перехитрили. Весь город собрался на Рыночной площади и на проспекте, чтобы послушать. Всех охватил ужас, но никто не говорил об этом, и далее не удавалось найти ни одного священника, хотя день за днем повсюду рассылались гонцы; но все были за границей. Так что некому было помочь Мастеру Максу Силой Слова против Дьявола.

И вот однажды вечером во всех окнах Замка и по всему Дому засиял чудесный яркий свет, как будто он был объят пламенем. Теперь Андерс из Дома советов, также известный как Андерс Красноносый, шел пешком из Города, откуда он приехал, чтобы вручить повестку. На аллее, совсем рядом с Домом, он услышал, как бедняга кричит своим хриплым голосом, потому что так было всегда, и Андерс увидел пылающий свет по всему зданию, а посреди него Дьявола, лежащего поперек дома, прямо у окна мастера Макса, и говорящего: “Теперь ты должен прийти, Макс”. Андерс не пошел дальше, а повернул обратно в Город. Когда он пришел на Рыночную площадь, крича, он рассказал нам все, что видел и слышал. И он пришел в такое же неистовство, как сам мастер Макс, и его тоже нужно было заткнуть и связать. И теперь это было видно всем людям, которые победили в борьбе, и все ждали конца, и, соответственно, мастер Макс умер на следующий день, но тихо и в мирном расположении духа, чему многие удивлялись. Более того, он знаками дал понять, что его отведут в Покои Матери, чтобы там умереть, и едва он успел туда прийти, как совершенно неожиданно явился пастор Томазиус, и он помолился за мастера Макса, и даровал Ему Дорогое Таинство Алтаря, там же, в этой самой комнате, и он пел ему, и молился от всего сердца, и мастер Макс теперь мог молиться, хотя и не своим голосом, и там он умер в той же постели, что и его мать до него.

Те, кто был там, заметили, что в этот самый момент в церкви, которую он сам построил, зазвонили колокола. Так что, в конце концов, сомнительно, кто победил, он или Дьявол.

Я хотел бы обладать даром великого писателя, чтобы иметь возможность во всех отношениях описать, каким был этот Человек; ибо кем он был при жизни, не может знать никто, кто не был под его началом, как это было со мной много лет. Даже сейчас он часто снится мне по ночам, так что моя жена просыпается от моего сильного Страха и криков, и она будит меня, уверяя, что он мертв. Но обычно я весь в поту с головы до ног. Он был трижды женат и взял бы жену в четвертый раз, если бы не умер. Я разговаривал с ними всеми тремя. Потому что мне часто приходилось бывать в доме по своим делам. Тогда они рассказывали мне обо всех своих неприятностях, одну за другой. Потому что он хотел, чтобы все было сделано, и все это сразу. Я использую не свои собственные слова, а слова Адель Натсдоттер, его второй жены. Она умерла на Сретение, но незадолго до этого, сидя в зеленой гостиной, позвала меня, потому что услышала, как я шел на кухню. Она была очень слаба, и у нее дрожали руки. Я спросил, что ее беспокоит? “Вот что меня беспокоит, ” ответила она, “ что мой муж измотал меня рождением детей и тяжелым трудом, как одежду, которую он носит на себе, так что теперь со мной все кончено. Бог знает, кто будет следующим, хотя, возможно, он знает и себя ”. Именно это она и сказала, а вскоре после этого умерла. Но следующей была Биргитте Могенсдоттер, дочь аптекаря, и свадьба состоялась всего через три месяца после похорон Аделя. Хотя Бергитте была крупной сильной женщиной, она так испугалась, когда услышала, что он собирается взять ее в жены, что наливалась крепкими напитками всякий раз, когда ей удавалось достать что-нибудь из того, чем торговал ее отец-аптекарь. Она сама часто рассказывала мне, почему пристрастилась к выпивке, и это было причиной этого. Но она поссорилась с ним, когда была в подпитии, и в конце концов отравилась. Врач, Могенс Маврикий, впоследствии сказал это; она умерла не от пьянства, как обычно говорили. Она была замужем три года и родила от него двух сыновей. Всего у него было тринадцать детей, хотя он и не был стариком, когда умер. Одним ударом он лишил старшего сына, Адлера, обоих ушей, так что тот стал идиотом.

Даже если бы, с моими скромными способностями, я мог описать его так, как он обычно вел себя, когда злился на жен, слуг, детей и других, я бы все равно этого не сделал. Ибо при его уходе мы увидели, что сам Бог в своей неисследимой милости (ибо, воистину, она велика) простил его. Почему же тогда нам, бедным созданиям, по отношению к которым он согрешил гораздо меньше, не поступить подобным образом. Что, собственно, и сказал епископ в своей редкой речи, произнесенной над ним. Ибо его похороны были очень грандиозными. Никогда я не видел ничего подобного; я мог бы заполнить несколько страниц, если бы стал перечислять благородных людей, которые там были, и рассказывать, что за три дня было съедено, выпито и сказано. При жизни пастор Макс был могущественнее любого, кто когда-либо бывал в этом месте, кроме короля, никто не мог сказать ни слова, пока он был в расцвете сил. Он был искусен также в Искусстве, а именно в том, что помогал людям во всех трудностях, особенно со счетами и в Строительстве. Я рассказал о Черче, но забыл сказать, что он также был великим кораблестроителем. Маленьким мальчиком он набирался мастерства в доках, а позже в “Холмене” в Копенгагене, куда он часто ходил, а также за границей, он тщательно изучал это. Я слышал это от него самого. Все корабли, построенные здесь, в доке его брата, под берегами реки, были построены им самим, и несколько из них были проданы за границу, принеся нам великую славу и прибыль. Но теперь мы оставим разговор о нем.

Из этой истории мы можем ясно видеть, как все было направлено Богом, а именно, что отец Курт довел их Мать и себя до гибели, и мастер Макс, и его Брат, и он сам, и в значительной степени его Старший сын, так что очень мало Благословений пришло с тем, что они украли у Клауса Матиассена и у многих других. Точно так же одна только их сила была для них причиной преткновения. Далее, мы должны помнить, что Высокое и Священное имя короля было произнесено всуе, чтобы ввести в заблуждение, но в наказание за то, что тем же могущественным именем было растрачено “Поместье".

Есть больше недостойных, чем я, которые заметили это. Ибо, поскольку вышеупомянутый советник Нильс Ингебрехтсен находился в Копенгагене, чтобы попытаться получить должность сборщика пошлин, он сказал то же самое известному ему королевскому духовнику. И когда Нильс попросил Аудиенции у короля, Исповедник последовал за ним и в присутствии короля откровенно попросил мастера Нильса рассказать все, что он ему рассказал. И когда король правильно понял, как это случилось, что “Поместье” перешло во владение Курта, и что стало причиной его разорения, а именно, что самое благородное имя короля, при всей своей невинности, было отцом обоих этих событий, король милостиво соизволил прислушаться и после долгих раздумий сказать: “Господь хитрее всех негодяев, вместе взятых”. И эти слова короля я со всем смирением принимаю за свои собственные, поскольку оставляю позади эту историю и отправляюсь в другие Страны.

Примерно в 1830 году следующее было всем, что осталось от “Поместья”. Гора с лесом, в котором снова начали преобладать ели, большой полуразрушенный дом, причудливые сады с каменными стенами по обе стороны аллеи, несколько голых полей между садами и городом и еще несколько по обе стороны. Рядом с этим несколько полян вокруг все еще принадлежали “Поместью”.

Тогдашний владелец, высокий, смуглый, грязный парень в зеленом фартуке до пят, работал в собственном саду; это, если не считать нескольких коров, было его единственным средством к существованию.

Он был единственным выжившим из всей семьи в этой части страны и не был женат.

II

ДЖОН КУРТ

ГЛАВА I

ОДИНОЧЕСТВО

В пятнадцать лет Конрад Курт ушел из дома; он больше не мог выносить жестокости, с которой обращались с его матерью, ибо домашняя тирания была семейной реликвией в семье Куртов. Он переехал в Халл и на некоторое время поселился у дяди, но в конце концов был отправлен за его счет жить в деревню. Врач определил, что нервная система мальчика далеко не крепкая, и если из него хотят что-то сделать, он должен как можно больше жить на открытом воздухе; поэтому было высказано предположение, что он мог бы вырасти садовником. Так получилось, что садоводство стало в семье Курта настоящим гурманом, так что парень в конце концов сделал это своей профессией.

Когда после смерти отца он вернулся домой, чтобы позаботиться о своих собственных интересах и о своей бедной матери, ему почти не о чем было больше заботиться: его достойный отец продал все права на вырубку своего последнего леса, оставшиеся доли в нескольких судах и, наконец, черепичный завод, вложив всю выручку в виде ренты. Одним словом, у него были дома, сады и одно-два поля; все остальное Курт, как говорится, “съел наголо” вокруг себя. Он считал, что его сын должен последовать его примеру. Он мог бы легко начать с продажи ближайшего к городу участка; вместе с нижним садом это было прекрасное место для застройки. Конрад Курт, с другой стороны, придерживался мнения, что уже продано достаточно "Поместья“. Поэтому вместо этого он взял ссуду, осушил сады и поля, отремонтировал дома до такой степени, чтобы они на самом деле не пришли в упадок, и расширил лесопилку, пристроив к ней еще одну позже. Короче говоря, он показал, что можно жить на свое наследство и управлять садом таким образом, чтобы это приносило доход, - идея, которая тогда была новой в той части мира.

Сначала он тратил почти все, что зарабатывал, но постепенно дела пошли на лад. Единственная комната служила ему для сна, еды и письма; первая комната по левую сторону холла, которую занимал первый Курт и все остальные владельцы ”Поместья". Комната в нем, которая раньше использовалась как спальня, была отдана Куртом своей матери, которая, бедняжка, сейчас была счастливее, чем когда-либо в жизни. Вся домашняя работа выполнялась на кухне, по другую сторону широкого холла, который, проходя через весь дом, делил его надвое. Остальная часть главного здания оставалась пустой. Осенью Курт покрыл полы в разных комнатах такими порциями своих продуктов, какие требовали сушки.

Он был порывистым человеком, временами молчаливым, а временами вспыльчивым, но в глубине души хорошим человеком. Его слуги и рабочие стояли рядом с ним, и он стоял рядом с ними. Моряки и рыбаки, жившие на горе, также получили от него много доброты; он дал им семена и научил их возделывать свои сады и использовать полученные продукты. В течение многих лет мусор из их домов вызвал такое большое скопление вокруг них, что образовалось достаточно почвы, чтобы позволить любому человеку иметь полосу сада, который решит отдать ему труд, кроме того, они могли унести с “Поместья” столько плесени, сколько пожелают, и смешать с ней. Никогда люди на холме не представляли себе, что им придется таскать землю снизу, что у них когда-нибудь найдется время для такого занятия или они найдут в нем хоть какое-то удовольствие. Каждое воскресенье в течение весны и лета Курт поднимался на гору и помогал им - обычай, которого он придерживался всю свою жизнь, но это были почти единственные случаи, когда его видели за пределами его садов, дома и подвалов.

Он вставал каждое утро весной и летом к четырем часам, а в осенние и зимние месяцы - как только начинало светать. Его летний костюм состоял из пары широких брюк, бело-серого льняного пальто, зеленого фартука до пят и кепки с широким козырьком. Зимой носили те же брюки и длинный фартук, к ним добавлялась наглухо застегнутая матросская бушлатная куртка и меховая шапка с широкими полями, всегда загнутыми книзу таким образом, что свободные клапаны постоянно задевали лицо. Его никогда не видели одетым иначе, за исключением воскресенья, когда он брился, надевал накрахмаленную рубашку и снимал фартук. Он не унаследовал широкого дерзкого лба куртов. Он был довольно высоким и бросался в глаза своей чрезмерной белизной; возможно, тем более, что остальная часть его лица была сильно обветрена. У него были жадные, дикие глаза его предков; лицо было несколько удлиненным, худым и с довольно широким носом.

Домохозяйки и дети вскоре поняли, что лучше отправиться в “Поместье” и иметь дело с самим Куртом, каким бы суровым и даже страстным он ни был, чем идти в лавку на рыночной площади, потому что на самом деле им было очень легко управлять, и он чрезмерно любил детей; однако им приходилось быть осторожными, не затягивать с выбором и никогда не пытаться торговаться.

Когда он стоял там, часто казалось, что он рассеянно размышляет о чем-то серьезном, а затем, собравшись с мыслями, произносит торопливое “Та-та-та-та”, заканчивающееся долгим глубоким “Та-а-а!”

У него все процветало, его коровы и огород приносили ему все больше и больше денег. Но через несколько лет поползли слухи, что после смерти его матери он проводил каждый вечер в одиночестве, напиваясь пуншем из виски. Поскольку он обычно ложился спать в половине десятого, любой, кто хотел убедиться, так ли это, должен был подняться туда до этого времени. Один или два человека сделали это и обнаружили, что это было чистой правдой: к половине девятого он был совершенно пьян, плакал и не мог внятно говорить.

Наконец это дошло до ушей “старого" пастора Грина. В молодости его всегда называли “стариком”, поскольку по ужасной случайности его волосы полностью обесцветились.

Пастор Грин был одним из первых людей в Норвегии, кто выступил против невоздержанности и посвятил свою жизнь этой работе. Его аксиомой было то, что бесполезно проповедовать против пьянства иначе, чем фактами и действиями, и что совершенно безнадежно ожидать обращения отдельного пьяницы, не зная, какая причина толкнула его к пьянству. Оно всегда есть, и если употребление алкоголя не передается по наследству или не стало давней привычкой, именно в устранении причины вы должны искать его излечение.

Грин нанес визит Конраду Курту и поболтал с ним, пока не вытянул из него информацию о том, что, когда он жил в Англии, у него была интрижка с женой садовника, у которого он был подмастерьем, и что она родила от него ребенка. Она умерла как раз в то же время, что и его мать.

Он был безумно влюблен в нее, сказал он; да, это было ужасно - обманывать ее мужа. “Но — с этим действительно ничего нельзя было поделать” — и он заплакал. Потом их мальчик: “Ах! никогда еще не рождался такой веселый ребенок”. И в своей тоске по нему подвыпивший мужчина заплакал и осыпал себя дикими ругательствами.

Грин пытался убедить его попросить прощения у садовника и вернуть мальчика домой, но у Курта не хватило смелости на это, так что Грину ничего не оставалось, как использовать все доступные ему средства.

Соответственно, однажды летним вечером он подошел к “Поместью” в сопровождении высокого темноволосого мальчика лет двенадцати и спросил Курта, который все еще работал в саду. Было удивительно видеть, как Курт, вставая с теплицы, где он копал, отряхивая землю с рук, внезапно остановился и уставился на Грина из-под широкого козырька своей кепки; затем перевел взгляд на темноволосого мальчика и снова на Грина.

Наконец он узнал нетерпеливые, дикие глаза, кстати, больше, чем у него, длинный, довольно широкий нос и худое лицо, так похожее на его собственное. Бессознательно он воскликнул по—английски: “Прошу прощения, но этот парень...” Он не смог продолжить, и Грину пришлось закончить за него: “Да, это действительно был его сын”.

В тот вечер Курт забыл достать бутылку виски, и когда он в следующий раз достал ее, мальчик схватил ее и швырнул в окно о камень — действительно отличный выстрел. Стакан, сахарница и ложка отправились тем же путем; брошены они, несомненно, были капитально. Пастор Грин умолял мальчика посмотреть, когда его отец достанет бутылку, и попытаться отобрать ее у него, и именно таким образом мальчик выполнил его указания. Отец несколько минут стоял, уставившись на него, пока, наконец, не разразился неудержимым раскатом смеха.

ГЛАВА II

ГЕНИЙ

Никогда еще никто не был так уверен в том, что у него гениальный сын, как Конрад Курт. Мало того, что юноша был доскональным ботаником и знал все секреты садоводства, но на всей ферме, от коровника до кухни, не было ни одной работы, о которой он вскоре не узнал бы все. Было легко понять, что он вырос в каком-то подсобном помещении, среди садовников, поваров и молочников, и вдобавок получил хорошее образование.

Ничто не могло помочь ему, кроме как подняться на борт кораблей и шлюпок и научиться управлять ими, потому что он никогда раньше не жил в портовом городе.

А потом, как он выучил норвежский всего за неделю или две! Прежде всего искусство ругани. Его отец сотрясался от смеха над всеми ругательствами, которые мальчик начинал произносить с самым забавным акцентом. Какие истории он потом рассказывал! Еще до того, как он должным образом выучил язык, он мог заинтересовать рабочих действительно необычным способом, и поэтому ему разрешалось выкидывать любые трюки, какие ему нравились; на все это смотрели как на забаву.

Когда он легко говорил по-норвежски, как он бросал их в окорок! Его отцу доставляло удовольствие прятаться за одной из высоких изгородей и слушать его. Мальчик рассказывал им, на что был похож английский двор, где он был пажом; именно он вместе с несколькими своими спутниками обычно шел впереди прекрасной молодой королевы, в то время как позади шли все шишки. Вероятно, он видел что-то подобное в театре или на какой-нибудь картине. Затем огромные военные достижения, которые он видел в Индии, когда был там, или небольшое турне с королевой Англии. Отец стоял, спрятавшись, и восхищался яркими красками, которыми мальчик все это нарисовал, хотя он все еще так мало знал норвежский. Отец соблазнил сына продолжать рассказывать ему о приключениях. Он больше не пил пунш с виски; мальчик сам опоил его. Какой гений! ах! какой гений!

Кошек постоянно прогоняли из сада; они приходили из города за птицами; и Джон, как звали этого последнего мастера Курта, однажды поймав одного из самых решительных грабителей, постановил, что убийца должен быть распят. Поскольку никто, даже самый молодой из рабочих, не захотел помочь ему в этом, он временно привязал кошку, дав ей вволю поесть, а сам отправился за несколькими грубыми мальчишками из гавани.

Вскоре до слуха отца донеслись такие необычайные звуки ликования, что он поспешил посмотреть, что это может предвещать, тем более что к крикам восторга примешались еще какие-то сомнительные нотки. Он застал палачей исполняющими индийский танец перед жертвой, бедной истекающей кровью кошкой, привязанной к двери склада. Чрезмерный восторг мальчика помешал ему увидеться с отцом, первой мыслью которого по этому поводу было не то, что его сын Джон был гением; хотя, когда он хорошенько все обдумал, он должен был признать, что это было очень замечательное изобретение и к тому же определенно хорошо сделанное. Распять кошку - дело нелегкое.

Однако наступил другой случай, когда он подумал иначе.

Поскольку погода была на редкость плохой, его отец запретил Джону спускаться в сад, и мальчик отомстил, напав на самую красивую яблоню своего отца, молодую, которая впервые начала плодоносить. Он принялся распиливать его до самых корней и снова засыпал землей. На этот раз его отец был отнюдь не так поражен и почти ничего не говорил об изобретении. Он совершенно забыл думать о своем сыне как о гении, до такой степени, что разговаривал с ним в его комнате, держа в руке новую, хорошо скрученную березовую розгу. Мальчик никогда не догадывался, не мог понять, что отец собирается выпороть его, и когда это совершенно невероятное, невозможное событие действительно произошло, он бросился к двери с выражением безумного ужаса на лице. Его отец был таким же гибким и активным, как и он, и набросился на него, как тигр, повалил мальчика на пол и начал избивать его с совершенно диким удовольствием. Джон кричал, молился, обещал, молил о пощаде. Он встал на колени, вскочил и снова бросился на пол, его глаза, казалось, вылезли из орбит, и его крики превратились не более чем в непрерывный, бессмысленный звук, его лицо стало почти черным. Служанки, слуги и рабочие вбежали из коридора и распахнули двери. Это вмешательство привело Курта в бешенство. Он бросился сначала к одной двери, потом к другой, захлопывая их перед лицами тех, кто там стоял. Он сошел с ума почти так же, как и его сын, который тем временем ухитрился сбежать.

Всего через час мальчик был среди садовников, и нигде не могло быть более добродушного, более покорного, яркого, жизнерадостного мальчика, чем Джон Курт.

Он протянул руку сначала одному, потом другому, произнося льстивые уговоры. Затем он начал рассказывать им истории об обезьянах в Гибралтаре — да ведь он кишит обезьянами! они стоят там и смотрят на Африку.

А затем он подражал им, рыча и делая себя таким же любознательным, резвым, робким, диким и противным, как они. Вполне вероятно, что он где-то видел обезьян, хотя и не совсем в Гибралтаре. Когда его отец проходил мимо, он услышал веселье и, как обычно, спрятался, наклонившись и подглядывая.

В тот вечер они с сыном поговорили в той же самой комнате, старой “комнате Курта”. Там двое последних Куртов разрыдались в объятиях друг друга; сын пообещал быть всегда, всегда, всегда хорошим, а отец никогда больше не бить его — никогда!

Вскоре после этого парню, который раньше выполнял поручения Конрада Курта, подарили новую воскресную куртку. Его брат, который был помощником капитана, купил его в английском морском порту почти за бесценок у женщины на улице, и все согласились с мнением мальчика, что такого прекрасного украшения в городе еще не видели. Увы! когда он приготовился выложить его в следующее воскресенье, то обнаружил, что оно разрезано на куски. Порезы были небольшими, но выполненными так тщательно, что, хотя пока она висела, она казалась целой, на самом деле это была всего лишь бесполезная тряпка. Конечно, все мысли сразу обратились к Джону, который в тот момент занимался греблей. Из-за жестокости, с которой отец наказал его за последнюю провинность, и из-за привязанности, которую они питали к нему, все не решались заговорить. Но у мальчика садовника, Андреаса Берга, как его звали, была только эта куртка, и это радовало его сердце: он не мог сдержать слез; и старый Курт, наконец заметив, что что-то не так, должен был выложить всю правду.

Действительно казалось невозможным, чтобы Джон не знал, что должно было произойти, и не понимал, что после его проделок с котом и фруктовым деревом подозрение неизбежно должно было пасть на него. Возможно, он воображал, что дело никогда не зайдет дальше, чем между ним и малышом, или что он может положиться на обещание своего отца никогда больше не бить его. Как бы то ни было, он спокойно вынырнул из воды, еще до того, как скрылся за садовой калиткой, хвастаясь всеми подвигами, которые совершил за день. Отец позвал его из открытого окна своей комнаты. Мальчик ответил звонким “Да” и через мгновение был уже на лестнице.

В тот момент, когда он увидел куртку, лежащую на столе, и хорошо скрученный хлыст рядом с ней, он побелел как полотно и, казалось, полностью потерял контроль над своими чувствами. Он все вертелся и вертелся по кругу, пока стоял там, и торопливо воскликнул хриплым от сдерживания дыхания голосом: “Это был не я. Это был не я. Это был не я. Это был не я.” Затем, увидев, что его отец поднял кнут, он мгновенно перешел на свой собственный голос, закричав: “Да, это был я, это был я, это был я.” “Ты попросишь прощения?” “Да, да”. Через мгновение он уже стоял на коленях и, скрестив руки над головой, кричал: “Пардон, пардон, пардон, пардон!” “И ты попросишь у мальчика прощения?” “О! да, где мальчик? Пойдем к нему.” Через мгновение он уже был у двери, бросая испуганные взгляды на своего отца, который последовал за ним с кнутом в руке, хотя и не зашел так далеко, чтобы ударить его.

Джон снова упал на колени перед маленьким мальчиком, срывая с себя куртку и жилет, чтобы отдать ему, хотя никто не предлагал ему этого делать. Английская золотая монета и две норвежские серебряные, которые были в жилетном кармане, выпали, и он сразу же отдал их мальчику, и этот поступок так тронул отца, что тот был вынужден отвернуться. Но вскоре после этого, когда рабочие сидели за обедом, появился Джон и посмотрел представление гибралтарских обезьян в их пользу. Затем, вернувшись к отцу, он конфиденциально спросил его, можно ли отдать часть того, что было собрано в саду в тот день, мужчинам, чтобы они отнесли домой, и, получив разрешение, он пошел с ними, чтобы помочь унести вещи. Его отец стоял и наблюдал за ним из окна.

Следующий подвиг Джона был на море. Вероятно, он обнаружил, что подобные действия опасны на суше, и оставалось выяснить, будет ли больше свободы на воде. Однажды он отплыл на лодке с маленьким мальчиком в качестве спутника, составив план выбросить ребенка за борт, чтобы спасти его. Возможно, эта идея возникла из чего-то, что он прочитал, или он просто хотел увидеть ужас мальчика; во всяком случае, он получил это удовлетворение. Малыш не умел плавать ни на гребок и думал, что если бы ему удалось заставить своего товарища понять это, он отказался бы от своего плана; но тщетно. Ужас мальчика возрастал с каждым мгновением, он кричал изо всех своих маленьких сил, и Джон, возможно, узнал бы страх, так похожий на его собственный. Но нет. Ребенок вцепился в одежду Джона всеми своими маленькими пальчиками. Его снова стряхнули. Он ухватился за борт, а затем, совершенно сбитый с толку, попытался ухватиться за пустой воздух; но упал за борт. Джон бросился за ним, поймал мальчика как раз в тот момент, когда он тонул, и поднял его, но лишь с величайшим трудом ему удалось затащить его обратно в лодку, так как ребенка свела судорога. Несколько человек сбежались со всех сторон, полагая, что было совершено убийство.

Джон не вернулся домой в тот вечер, и в течение трех дней его искали. Сначала всеми обитателями “Поместья”, позже полицией и несколькими горожанами, которые сочувствовали горю его отца. Наконец его обнаружили на глубине. Он тут же бросился на землю и закричал во весь голос, категорически отказываясь возвращаться домой, пока не получит обещание, что никто не будет его бить.

Это последнее приключение сделало его известным всему городу. Хорошо это было для него или нет, но все пришли к выводу, что он не такой, как другие дети, не совсем правильный, факт остается фактом: даже в школе учителя были чересчур снисходительны, конечно, не его школьные товарищи — они ничего не оправдывают.

Он совершал самые ужасные вещи; например, когда он становился взрослым, он совершил поступок такой ужасной непристойности, что это невозможно описать, но в этот раз его отец пришел в школу просить о прощении, и, поскольку все учителя жалели отца, который так честно работал, на это время обратили внимание.

ГЛАВА III

МУЖСКАЯ ГРУДЬ ПОДОБНА ОКЕАНУ

Джон сдал экзамены на отлично, после чего ему захотелось стать кадетом, на что его отец сразу же дал согласие, считая, что в Военной академии он научится порядку и дисциплине, хотя, на самом деле, если под дисциплиной понимается повиновение приказам, ему не нужно было этому учиться, и он никогда не был беспорядочен в своих привычках. Однако у него были и другие недостатки, и его дважды чуть не исключили из Академии. Единственное, что его спасло, - это его поведение по отношению к преподавателям, которое всегда было заискивающим. После окончания Академии он снова сдал экзамен с похвалой и с огромным энтузиазмом отнесся к своей профессии. Особенно хорошо он проявил себя в строевой подготовке. Там, где он был, все было жизнью, движением и рассказыванием историй, да еще и ругательствами в придачу, ибо постепенно он превратил ругань в изящное искусство. Все офицеры бригады, вместе взятые, за год не ругались так сильно, как он за неделю. Он мог начать произносить ряд клятв на одном фланге роты, когда они стояли на параде, и продолжать это до тех пор, пока не доберется до другого. Если бы он использовал всю силу воображения, которую растратил на ругань, в живописи, он мог бы наполнить музей; или если бы он был поэтом или композитором, его полки были бы полны. Но, к сожалению, его клятвы не выдерживают повторения, поскольку обычно они использовались в присутствии только мужчин.

Для обычного повседневного использования он довольствовался обычными клятвами, хотя даже тогда он использовал их как мастер. В качестве указания на первое поименованное описание — то есть на его собственное изобретение — я приведу один пример, немного смягченный. Однажды, когда все собрались на молитву, капеллан утомил их чрезмерно длинной проповедью, которую, по словам Джона Курта, он когда-то читал в старом сборнике проповедей. Поэтому он попросил благословения у капеллана в следующих выражениях: “Пусть сатана внутренне осветит все его нутро горящими книгами с проповедями”.

У него был неисчерпаемый запас историй, которые подавались под бурлящим соусом из образов и ругательств. Преимущество его историй заключалось в том, что им никто не верил.

Джон Курт был высоким, худым, костлявым и гибким, как ива. Он носил бороду и усы, но они росли плохо. Волосы были растрепаны, и были участки там, где ничего не росло. Это придавало его лицу вид разорванного надвое. Когда его дикие глаза вспыхивали, он был действительно уродлив. Но лоб у него был ясный, а светлая кожа передавалась по наследству в его семье; и иногда, когда он был в лучшей форме, по нему пробегал блеск, который вполне искупал его некрасивость. Его чувства были чрезвычайно сильны, и он мог заставить других чувствовать себя вместе с ним.

Самое прекрасное в мире для взрослого мужчины, считал он, это, без сомнения, быть солдатом и офицером. Он громко заверил весь мир, что никто не может быть человеком, не прошедшим через его муштру. “Муштра и дисциплина, - восклицал он, предпочитая употреблять самые расхожие выражения, поскольку книжный язык был недостаточно силен, “ муштра и дисциплина. Это была величайшая потеря женщин- то, что у них никогда не было дисциплины или такта в их обычной жизни — свиньи!” Вся страна должна быть организована как один огромный “Тренировочный зал”. Тогда больше не было бы раздраженных тел: “Нет, был бы — дьявол меня забери — порядок и здравый смысл; весь Стортинг— черт бы их побрал — должен был выйти на плац и пройти муштру”. Пока этот день не настанет, во всей команде не будет ни капли здравого смысла. “ Король—дьявол уставился на меня — его следовало бы продырявить, иначе все это место было бы похоже на свинарник, где самая сильная морда выталкивает другую из корыта. Кто-то должен стоять над ними с кнутом”.

Как же тогда можно описать изумление его товарищей, его друзей и, прежде всего, его отца, когда в один прекрасный день было объявлено, что первый лейтенант Джон Курт подал прошение об увольнении, которое ему было предоставлено? Он снова ворвался домой, и всякий раз, когда его спрашивали, почему он ушел, он отвечал, что вся военная система была — ”черт бы его побрал — самым жалким шутовством. Ни один порядочный человек не должен поддаваться на это. Офицеры были всего лишь разодетыми, хорошо дрессированными обезьянами, которые учили сильных, крепких парней тоже быть обезьянами. Генералы были большими обезьянами с перьями на шляпах, а король был главной обезьяной из всех”.

Что он собирался делать? “Ну, копать землю, как его отец. Земля — это была единственная твердая вещь, которая была в творении, и поэтому это была единственная вещь, ради которой стоило спешить или которая производила что-то стоящее. Извлекать из всего этого все, что было лучше на вкус и пахло лучше всего, это было — да помилует его дьявол — лучшим, к чему мог прикоснуться независимый парень. ” Он одевался самым неряшливым образом и зарабатывал себе на жизнь вместе с другими чернорабочими.

Все это было очень хорошо летом, но едва закончился сбор урожая, как он обнаружил, что — да улетит с ним дьявол — садоводство - это просто гадость. Оно состояло в употреблении такого-то навоза, а затем такого-то количества навоза и еще навоза таким-то образом. Наконец ему показалось, что “весь мир - это не что иное, как огромная куча навоза. Счастливее всех были те, у кого было самое большое. Что, черт бы его побрал, было войной, кроме того, что каждый убивал другого из-за своей навозной кучи? Поэты и поэзия были мухами весной, когда начинала действовать грязь”.

Он отплыл на корабле, направлявшемся в Южные моря, и отсутствовал несколько лет, и когда в один прекрасный весенний день он вернулся домой, никто не мог получить ни малейшего представления о том, где он был. Если ему верить, он объехал весь земной шар, ибо с того времени нельзя было упомянуть ни одну страну или нацию, ни что-либо примечательное в естественной истории, ни океан, ни известное здание, которых он не видел, ни одного знаменитого человека, с которым он не был бы в самых близких отношениях или, по крайней мере, хорошо знаком. Было очевидно, что не все они были изобретениями. У него было много информации, которую можно было получить только на месте. У него, несомненно, были какие-то известные знакомства, о чем свидетельствовала его переписка. Позже, летом, английский дворянин и его друзья разыскали его, чтобы он сопровождал их в горной охотничьей экспедиции.

Зачем он вернулся домой? “Повидать своего отца перед смертью”, - сказал он; хотя, по правде говоря, его отец был в добром здравии и рад приветствовать сына дома не больше, чем видеть его отъезд.

Джон, однако, все равно заявил, что, со своей стороны, да помогут ему Небеса, он больше не может выносить мысли о том, что его отец, возможно, умирает, а его нет рядом с ним.

С того момента, как он вернулся, он был воплощением заботы и привязанности к своему отцу. Теперь он был стариком и позволял сыну делать с собой все, что тот пожелает, и временами у него появлялись странные фантазии. Например, когда он внезапно решил, что его отцу не следует ничего есть. Или когда ему вдруг приходит в голову план опустить его в теплую ванну, а сам облить холодным душем. Другая идея состояла в том, чтобы уложить его под несколько больших одеял из гагачьего пуха, чтобы он вспотел, хотя у его отца не было ни малейшей необходимости в таком обращении. Он искоса поглядывал на своего сына, и это был очень красноречивый взгляд; в нем не было ни уверенности, ни страха, ни тем более добродушия, но какое-то холодное любопытство, как будто он просто хотел знать, что будет дальше; и иногда казалось, что он спрашивает: “Это Джон или не Джон?”

ГЛАВА IV

ПАРУСА В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ

Осенью того же года домой вернулась девушка, которая стала предметом разговоров во всем городе, и по двум причинам.

Ее звали Томасин Рендален, и она была дочерью директора школы Рендалена. Его имя произошло от горного района Рендален, откуда родом был его отец.

Рендален был крупным, сильным мужчиной, который спокойно, хотя и довольно грузно, выполнял свои школьные обязанности в городе и после смерти жены не интересовался ничем, кроме своей школы и городского общества чтения.

Управление своим домом он полностью передал в руки старой Марианны и его детей. Томасин, которая была его старшей дочерью, обладала незаурядным талантом к языкам, а также целеустремленностью своей матери. Когда ей было всего шестнадцать, она заняла немного денег, поступила в школу в Англии и, находясь там, основательно овладела английским языком. Оттуда она отправилась в школу во Франции, где обучала учеников английскому языку и овладела французским; и, наконец, в школу в Германии, где она преподавала как английский, так и французский языки и выучила немецкий. Ее не было почти пять лет, и она стала опытной и необычайно умной учительницей. Едва вернувшись домой, она начала давать уроки как мужчинам, так и женщинам и таким образом расплачиваться со своими долгами. Это вызвало большое восхищение в городе и обеспечило ей очень широкий круг друзей. Ее фигура вызывала столь же единодушное восхищение, и следует признать, что для того, чтобы это произошло, в фигуре девушки требуется что-то особенное. Красивым лицом всегда восхищаются, ибо на его счет не может быть никаких иллюзий. Напротив, прекрасной фигуры само по себе едва ли достаточно, чтобы привлекать к себе внимание. Она была молода, хорошо сложена и всегда одевалась по последней моде. Как и другие энергичные и здоровые девочки, она с детства стремилась тренировать свою силу и пользовалась для этого любой возможностью. В Англии она начала заниматься гимнастикой и с тех пор продолжала ее. Это превратилось у нее в страсть; в результате в городе не осталось ни одной девушки, которая держалась бы так, как Томасин.

Восхищение ее фигурой нисколько не уменьшило то, что у нее был несколько приплюснутый нос и что ее очень светлые волосы издали придавали ей вид лысой; что же касается ее бровей, то о них действительно не стоило упоминать. Глаза у нее были серые, и, когда она была без очков, она щурила их. Рот у нее был слишком большой, но зубы в нем были такими крепкими и правильными, как будто ее семья осталась в Рендалене и питалась черствым хлебом. Когда кто-нибудь впервые видел ее сзади, а затем она внезапно оборачивалась, это вызывало определенное разочарование. Люди даже подумывали назвать ее “Разочарованием”, но это имя не прижилось. Ее фигура превзошла все критические замечания. Будучи близорукой, она носила очки, единственная девушка в городе, которая так носила. В те дни еще не вошло в моду носить пенсне, так что это придавало ее внешности нечто довольно необычное. Она буквально излучала силу и интеллект.

Всю ту зиму она была самой популярной партнершей на всех балах. Ее радость от того, что она снова дома, свободная от всяких ограничений, среди множества веселых молодых людей обоего пола, ее счастье от сознания того, что все были добры к ней и любили ее, были ясно видны. Она часто выражала свои чувства в простых и естественных выражениях; она не вызывала ревности, хотя, возможно, это чувство немного усиливалось тем фактом, что она прекрасно осознавала, что некрасива. Та зима была замечательной танцевальной зимой, и на каждом танце она присутствовала, потому что танцы были самым восхитительным занятием, которое она знала. В ту зиму Джон Курт впервые стал танцором, и сделал он это исключительно ради нее. Вскоре она услышала, как он сказал это, но знала, что его нельзя оценивать по правилам обычной жизни, потому что ему всегда позволялось говорить все, что ему заблагорассудится. Она смотрела на него как на нечто совершенно новое и очень необычное, но вела себя так же, как и все остальные, и не убегала от него и не падала в обморок, потому что он сказал, что был бы проклят, замаринован, сварен и зажарен, если бы во время танца она не была похожа на молодую, резвую, ржущую арабскую кобылу или на стаю птиц в лесу весной; ее руки и шея были точь-в-точь как у изящного, теплого турецкого поросенка, у одного из которых розовая кожа. Она двигалась в танце, да помогут ему Небеса, как великий военный корабль по воде. Когда он танцевал с ней — клянусь своей честью, жизнью и спасением, — это было похоже на то, как если бы он был в горах ясным осенним днем, с ружьем в руке, и тайки с громкими криками карабкались по склону холма. Эти слова, которые трубным голосом выкрикивались ей в ухо во время каждого танца, только добавляли ей веселья. Остальные смеялись, и она смеялась вместе с ними. Она не обладала ни малейшим знанием человеческой природы. Этому нельзя научиться, переходя из одной школы в другую, даже если они находятся в других странах.

Курт очень скоро начал навещать ее дома; он знал, в какие часы она будет свободна, и быстро выучил время ее прогулок, повсюду следуя за ней. Она старалась, насколько это было возможно, не оставаться с ним наедине; в остальном она была достаточно довольна его приходом. Он рассказывал ей и ее друзьям забавные истории, иногда трогательные. Такова, например, история брошенного выводка куропаток, которых он однажды вытащил одного за другим из вереска, где они бегали, все пушистые и без крыльев; он принес их всех домой, по его словам, в своей шапке. Эта история, казалось, принесла с собой такой свежий глоток горного воздуха, напоенный ароматом вереска, и он рассказал ее с таким неподдельным чувством, что у них на глазах выступили слезы. Подобные вещи, казалось, вдохновляли его; даже в разгар самых безумных историй он часто добавлял какой-нибудь деликатный, красноречивый штрих. То, как он неизменно говорил о своем отце, привлекло к нему девушку. В нем была смесь забавности и нежности, что-то среднее между смехом и слезами. Они привыкли к его грубым описаниям, к его грубому языку; без этого нельзя было обойтись; это придавало особый колорит, который очаровывал и в то же время поражал их. Томасин и ее друзья не пытались сделать иначе, так что в конце концов не осталось никого, кто, как им казалось, мог бы рассказывать истории, кроме него самого. Томасин больше, чем кто-либо другой. Она чувствовала, что все это было сделано для ее развлечения.

Однажды, когда они случайно остались одни, он начал рассказывать ей о вдове летчика, для которой он как раз тогда усердно собирал коллекцию. Он видел, что это ей понравилось, и без дальнейших предисловий заявил, что фрекен Томасин Хольм Рендален была для него тем же, чем город для каравана в пустыне; более того, если она и смеялась, то только потому, что не знала, каково это - тащиться по бесконечным пескам под палящим солнцем, измученная, голодная и измученная жаждой. “Тогда, скажу я вам, это что-то особенное - увидеть город”. Ну, она была башней-минаретом, платанами и источниками воды, вином, которое ждало их, и белыми палатками, и танцами, звуками гитар и запахом жареного мяса. Предположим, они поженятся! Если бы это было возможно, он продал бы весь сад, и они побывали бы во всех самых восхитительных местах на земле. Они лежали на спине под навесами, пока приходили слуги и клали им в рот еду и питье. Или почему бы не остаться здесь и не разбить сады "Поместья” прямо в горах? Что только не вырастет под таким укрытием, на таких солнечных склонах холмов, овеваемых такими теплыми морскими бризами. Там они зарывались в склон холма, как пара барсуков, и становились богатыми людьми. Но он видел, в какой ужас поверг ее; поэтому, не останавливаясь, он превратил разговор в дикий панегирик своему отцу. Дело в том, что все это было выдумкой его отца. Он был полон решимости женить своего сына. Его отец был человеком, который вставал зимней ночью, когда внезапно становилось холодно, и выходил на улицу, чтобы обернуть лубяные циновки и шерстяные тряпки вокруг замерзших фруктовых деревьев, как будто они были голыми детьми. Если он хотел срубить куст, он сначала срывал птичьи гнезда, уносил их куда-нибудь поближе или к какому-нибудь другому кусту и крепко привязывал их там. Что же тогда удивительного, если его отец тоже подумал о нем; но что касается его самого, он мог подождать, он и так был вполне счастлив. И он начал с рассказа о нескольких коровах, которые не хотели есть траву, потому что она казалась черной, но он надел на них большие зеленые очки, так что трава выглядела довольно аппетитной и свежей — ”потом они ее съели, я могу вам обещать”.

Тем временем она поняла, что Джон Курт был разочарован. Она сама была поражена, сама не знала почему, и все же, поразмыслив, поняла, потому что в тот самый день услышала несколько историй об ужасно распутной жизни, которую он вел.

Как ни странно, случилось так, что к ней зашел друг ее покойной матери и после короткой преамбулы горячо поддержал дело Курта. Всего через час прибыл еще один, за ним еще один, все с тем же поручением. Он, конечно, не был похож на других людей, в этом надо признаться, но в том, что из него получится знаменитый муж, каждый был уверен так же, как и другой. Что касается его аморального поведения, то это было плохо, надо признать; но, скорее всего, не хуже, чем у других людей. Да ведь в городе жили женатые мужчины, которые ни в коем случае не были такими, какими должны были быть. Большая разница заключалась в том, что он все делал открыто. Каждая из трех дам высказалась по этому поводу так же решительно, как и остальные, и Томасин начала в какой-то степени придерживаться того же мнения.

Сам Джон Курт некоторое время держался в стороне, за исключением того, что, куда бы он ни направлялся пешком в город или из города, а их было немало, он всегда ухитрялся пройти мимо дома Рендаленов, несмотря на то, что они жили совсем рядом, слева от рыночной площади, ближе к полю. Каждый раз, проходя взад и вперед, он снимал шляпу, если в окне можно было увидеть только кошку. Кроме того, он каждое утро посылал туда букет. Рассвет наступит не более уверенно, чем это было на самом деле. Старая Марианна, получавшая его, всегда находила, что сказать о Томазине, а он, со своей стороны, обычно отпускал какое-нибудь особенное замечание, например: “Да благословит Господь ваши глотки”.

Вскоре после того, как близкие друзья ее матери обратились к Томасин с просьбой поддержать дело Джона, ее собственные последовали их примеру. Некоторые из них в последние дни придерживались совершенно противоположного мнения о нем. Они говорили о нем почти с ужасом. Они не могли выносить его лживых историй или мириться с его грубым языком; да и вообще с ним самим. Он был “отвратителен”. Теперь, однако, они начали признавать, что все же в нем было нечто интересное: некая демоническая подавляющая сила.

Дело в том, что он призвал их всех, выбрав сначала того, кто, как он знал, был больше всего настроен против него. Он сказал ей, что прекрасно осознает этот факт и что уважает ее за это. Совершенно верно, что он был жалким, презренным человеком. Но именно по этой причине он и пришел к ней, потому что она действительно была самой честной и трезвомыслящей совестью в городе; на этот счет существовало только одно мнение. Она действительно должна помочь ему. Она не знала всей истории его жизни, это был факт. Она не знала, как получилось, что с самого детства его неправильно понимали, и он действительно продолжал оставаться таким до сих пор. И именно по этой причине навсегда останется странностью. Но на самом деле ему вряд ли было нужно что-то говорить. Она видела каждого насквозь.

Другому он сказал, что у нее такие пухлые, изящные, круглые и мягкие руки, что хочется покусывать их, запивая кофе.

Он раскачивал и кружил их своим потоком речи, он обливал их холодным душем, он дул на них теплым, он пугал их и прикасался к ним. Они не совсем потеряли голову. Они прекрасно знали, что не все это было честной правдой, спонтанностью, но даже сам этот факт служил ему извинением; он не думал о том, чтобы укрыться, а большинство людей льстят, когда хотят чего-то добиться.

Некоторое время спустя весь город от края до края сотрясался от смеха, потому что, когда весной маленькая портниха объявила Курта отцом своего ребенка, он признал это при всех и с большой помпой отнес его в церковь для крещения, дав ему имя Томасин.

Веселье возобновилось, когда он заявил, когда его спросили, как он мог совершить такой экстраординарный поступок, что, если бы у него было хоть какое-то право голоса в этом вопросе, да поможет ему Господь, каждого ребенка в городе звали бы либо Томас, либо Томазин. Это было очень трогательно.

Как раз в это время его отец умер при несколько странных обстоятельствах. Старик отправил сообщение Томазин, прося ее в следующий раз, когда она отправится на вечернюю прогулку, быть столь любезной и навестить его, поскольку он был далеко не здоров. Эти двое были старыми друзьями. Много раз, когда она была маленькой, он набивал ее карман вишнями. Она всегда выглядела такой свежей и здоровой, а у старого садовника наметанный глаз на такие вещи.

Когда она поднялась туда, то обнаружила его сидящим в своей комнате слева. Она была там впервые. Стены были завешаны каким-то жестким и довольно темным материалом, по-видимому, кожей, которая когда-то была раскрашена и позолочена. В углу у окна стоял большой пресс, великолепный предмет мебели, которому было по меньшей мере двести лет, и украшенный искуснейшей резьбой. Прямо перед окном стоял неуклюжий некрашеный стол, заваленный бумагами, образцами семян, газетами и объедками. Старик сидел в старинном кресле с короткой широкой кожаной спинкой. Он встал и настоял, чтобы она села. Он был одет в свой серый льняной сюртук, длинный фартук и шлепанцы на низком каблуке. На голове у него была широкополая кепка, а вокруг шеи намотан толстый шейный платок. Он был довольно хриплым и к тому же казался больным. “Весна в этом году выдалась такой резкой”, - сказал он. Высокий, худощавый мужчина начал расхаживать взад-вперед между столом у окна и кроватью у стены рядом с широким холлом, разделяющим дом надвое. Он ходил взад и вперед вдоль стены, мимо огромной печи, на которой были изображены двое “Ольденборгов", оба в огромных париках, и его шаги соответствовали тиканью старых восьмидневных часов, которые висели на стене рядом с плитой. Как раз в этот момент с громким перезвоном пробило семь.

Кровать старика была из свежеотшлифованной березы, контрастируя со старыми ветхими стульями, стоявшими вдоль стены, с одной-двумя новыми ножками или половиной спинки, вставленной заново. Сама стена была увешана картинами, на которых были видны красновато-желтые руки или коричневато-красное платье, но в остальном они были абсолютно черными.

Бурная речь Конрада Курта, когда он расхаживал взад-вперед, чем-то напоминала комнату, поскольку в ней сочеталось старое и новое, в основном первое; и не без оттенка хвастовства своей семьей. О современных днях ему было что сказать, и это было больше в более скромном стиле, соответствующем его нынешним обстоятельствам. Он говорил без клятв и образов своего сына, но с немалым мастерством. В один момент он был увлечен романом, а в следующий - насмехался, как это часто делал его сын. Итог заключался в том, что гонка была исчерпана, акции больше не могли распространяться. Если мы хотим спасти его, то оно, последнее из наследства, должно получить прививку; должно быть найдено новое сильное дерево.

Томасин сидела там почти два часа и слушала его. Она пропустила время ужина и вечерних занятий. Он не позволил ей уйти. Служанка открыла дверь из внутреннего коридора, чтобы спросить, не следует ли ей накрыть на стол, но ее отослали.

Когда Томасин возвращалась по аллее, где дорога была разбита дождем, а буря свистела в ветвях старых деревьев, у нее было такое чувство, словно она только что вышла из мавзолея. В нем она встретила единственного живого человека, который бродил вокруг и смотрел на своих мертвецов. У нее не было ни малейшего желания присоединяться к нему там. Она обернулась и посмотрела на огромное, грязное, оштукатуренное здание с маленькими окнами. - Нет, - сказала она вслух.

На следующее утро, когда она вошла в гостиную, букета от Джона Курта не было. Это вызвало у нее острую боль, она сама не знала почему, потому что, в конце концов, это было именно то, чего она хотела. Но было ли это так? Она пыталась прояснить это для себя, когда ее отец вернулся со своей утренней прогулки. Он был очень бледен — он сказал ей, что старый Курт умер ночью. Они нашли его утром, бездыханного, в кресле перед столом.

Джон Курт вошел через несколько минут; он ничего не сказал, но бросился на землю и заплакал. Он плакал так неистово, что и она, и ее отец испугались. Затем — последовавшее самообвинение!

Он приходил снова каждый день и с трогательной горячностью изливал свое сердце. Он больше никуда не ходил, ни с кем не разговаривал, кроме них. Только с ними и со своим народом. С их помощью он работал день и ночь, чтобы построить храм из цветов на огромной лестнице перед домом, по которой должны были снести старика. Это цветочное сооружение было удивительно красивым; о нем говорили повсюду, и вечером накануне похорон многие пришли посмотреть на него, в том числе Томасин и ее отец. Друг покойного, Дин Грин, был одним из первых, кто поднялся по аллее, а за ним и половина жителей горы, как взрослые, так и дети, чтобы посмотреть, выразить свою благодарность и сказать “До свидания”. Сначала они навестили священника. Старина Грин стоял на ступеньках и рассказывал о том, кто так нежно любил цветы, кто ушел от нашей весны к вечной. Все были тронуты, и сыну пришлось уйти.

* * * *

На следующий день Джон прямо с похорон отправился к Рендаленам. Но Томасин он дома не застал. Он был так разочарован этим, так искренне огорчен, что долгое время стоял молча и, наконец, признался, что теперь у него никого нет — нет, ни единого живого существа. Он только всем сердцем желал, чтобы его тоже положили в могилу. Он был всего лишь проблемой даже для тех, кто был ему дорог больше всего. Теперь он это понял. И он отвернулся. Это очень тронуло старую Марианну, которой все это было сказано, и когда наконец вошла Томазин, она рассказала об этом с таким чувством, что ее хозяйка тоже была тронута. Дело было в том, что Томасин не хотела оставаться дома. Она боялась его. У нее не хватило мужества встретиться лицом к лицу с его эмоциями, которые, возможно, могли бы направить его в особом направлении.

Теперь она раскаивалась в этом. Она поспешно сняла очки, протерла их, снова надела и посмотрела на себя в зеркало. Разве она не была достаточно большой и сильной, чтобы рискнуть? Она стояла и взвешивала вопрос.

Модой того времени было носить лиф, стянутый в талии поясом, и кринолин.

Она расстегнула пояс обеими сильными руками; свободные белые рукава она сняла, как только вошла. Те, что принадлежали к ее платью, были широкими и открытыми, так что ее запястье и нижняя часть руки очень красиво контрастировали с ее черным платьем. Она восхищалась их силой, как восхищаются те, кто увлекается гимнастическими упражнениями. Но ее взгляд невольно обратился к ее лицу, к ее слабому месту. Оно было невероятно уродливым. Этот плоский нос, эти толстые губы, и эти волосы под цвет ее лба — их почти не было видно, — и эти брови, светлая, короткая щетина, такая тонкая, что их было совершенно не видно. Ах! Нет, так не годится, чтобы она стала важной персоной. Джон Курт так искренне любил ее и был несчастен!.... абсолютно одинок и так несчастен!.... И его отец заставил ее сесть в его собственное кресло!

Вскоре после этого старая Марианна шла по аллее так быстро, как только могла. Один раз она все же остановилась и достала из газеты изящное, ах! такое изящное письмо. Она должна взглянуть на него.

Когда письмо было вложено в руку Джона Курта, он поспешно разорвал его и достал лист плотной английской бумаги для заметок с голубем на нем — бумага была очень хорошей, а голубь хорошо нарисован. Он прочел следующие слова, торопливо написанные опытным почерком:

“Я сделаю это.

“Томасин”.

Джон повернулся к Мариане. “Итак, каким человеком был отец, - сказал он, - если бы он только что не умер, у меня было бы мало шансов заполучить ее”.

Он должен был жениться на следующий день. К его огромному удивлению, Томазин и слышать об этом не хотела. И даже о том, что свадьба должна состояться на следующей неделе. Теперь она бросила своих учеников, чтобы начать готовиться к своему новому положению. Она была совершенно несведуща в домашних делах, за исключением того, что могла содержать в порядке свои собственные вещи. С детства ее заботила только книга. Джон Курт был в восторге, когда услышал о ее недостатках; он мог делать все. Кто-нибудь сомневался в этом? Он умел мыть посуду и наводить порядок, будь то гостиная или кухня, лучше, чем любая горничная или повар в Норвегии. Он внезапно отодвинул старую Марианну в сторону и показал им, шаг за шагом. Он делал все быстро, красиво и аккуратно, как самая умелая девушка, — это был факт. Кроме того, он умел готовить всевозможные блюда, названия которых они не знали. Он умел жарить и отваривать, вязать, шить и штопать: он умел стирать одежду, крахмалить и гладить. Он, и никто другой, будет учить Томасин. Почему бы им не начать сразу? И так все было решено. Он сам делал покупки и приглашал друзей к Рендаленам. Последующие дни были самыми веселыми в жизни семьи. Весь город был полон слухов. Друзья и приятельницы друзей пришли посмотреть. И послушать! Какой шум и веселье! Какие рассказы о том, где он всему этому научился! Иногда среди золотоискателей в Австралии, в постоянной опасности для своей жизни. Затем на лодке по Нилу с группой англичан, где кок руководил всей экспедицией. Иногда в Бразилии, в отеле среди негров; или на рудниках в Южной Америке. И вдруг он оказался в Хайти на борту большого парохода! Затем дезертировал с нее. Он не щадил местного колорита, да и вообще никакого колорита; грубость и брань сыпались, как огонь с небес, на разные места и людей.

Но работа продолжалась. Томасин была помощницей повара, судомойкой, глажщицей и штопальщицей. Даже в последнем он был ее начальником. Он работал так же быстро, как говорил, и с таким же рвением. Он прерывал себя с самым безупречным добродушием всякий раз, когда она совершала ошибку, потому что она действительно была очень неуклюжей. Теперь он пленил их всех без исключения. Но, несомненно, это обучение и веселье могли бы продолжаться так же хорошо или даже лучше в “Поместье”. Постепенно все согласились с этим, и Томасин сдалась.

ГЛАВА V

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Однажды днем они поженились дома. Присутствовала только семья, и, встав из-за стола, они рука об руку направились в “Поместье”. Нельзя было скрыть, что присутствующие были в большом лихорадочном возбуждении. На самом деле, это было тем более очевидно, что они хотели, чтобы все шли дальше, как будто пешком ничего не было.

В доме почти ничего не было сделано. Все должно было быть расставлено постепенно. Первая комната слева по-прежнему служила гостиной и столовой. Следующая - спальня. Здесь была собрана лучшая мебель всех видов, какая только была в доме, в том числе старинная и ценная. Кожаные драпировки на стенах были выстираны, но от этого не стали намного лучше. Напротив, тяжелый резной потолок значительно улучшился после чистки. Также была предпринята попытка почистить картины, но не совсем успешно; поскольку рамы в то же время были заново обработаны, они имели в целом ужасающий вид. Это было почти все, что было сделано. Вскоре после возвращения Джона Курта домой рядом со спальней была оборудована ванная. Теперь она была разделена, чтобы также образовать гардеробную. Кухня, расположенная по другую сторону холла, разделявшего дом вдоль, была похожа на огромный танцевальный зал; там установили новый английский кухонный гарнитур, и молодожены намеревались проводить за ним большую часть своего времени.

Несколько дней они были совершенно одни и больше никуда не выходили. Но приглашались по одной-две дамы за раз. И вскоре все они были так же веселы там, наверху, как и раньше, у Рендален. Незадолго до своей свадьбы и некоторое время после нее Томасин была по уши влюблена в Джона Курта; полностью поглощена им, абсолютно счастлива и пребывала в буйном расположении духа.

Но это изобилие противоречило ее натуре и не шло ей. Она выглядела возбужденной и почти вульгарной. Она чувствовала это, когда на нее смотрели друзья. Действительно, ее стакан уже сказал ей то же самое. Это произвело на нее впечатление, но она отложила его в сторону. Время от времени оно возвращалось, как тайный страх. Она, естественно, попыталась перекричать это, но сделала только хуже. Ее друзья шептались, что она стала неприятной; она, которая раньше нравилась своим бессознательным поведением, теперь была либо странно рассеянной, либо шумной.

Одна мелочь возбудила всеобщее внимание. Никого из ее друзей не впускали дальше гостиной и кухни; все было тщательно заперто. Она определенно следила, не наблюдают ли за ней. Однако очень скоро кто-то стал шпионить за ними всеми. Никто не мог остаться наедине с Томазин без того, чтобы Джон Курт не открыл дверь и не просунул голову внутрь, но до его появления не было слышно ни звука. Все замки были проверены и смазаны, и двери открывались бесшумно. Когда они прогуливались по широким дорожкам в саду, он неожиданно появлялся из-за живой изгороди. Если они шептались в его присутствии, он становился беспокойным и извращенным, не совсем с ними, но таким образом, чтобы не оставалось сомнений в его значении. Обычно он изливал свой гнев на неопрятные привычки Томазин. Ее друзья думали, что либо они мешают, либо происходит что-то такое, от чего они предпочли бы быть подальше. Они появлялись все реже и реже.

Томасин последней поняла беспокойство своего мужа. Сначала ей показалось, что он пришел к ним таким образом только для того, чтобы напугать их. Его жалобы на ее неопрятность были заслуженны. Нужно научиться поддерживать порядок во всем, что касается тебя. Позже, когда ошибки быть не могло, она спросила себя, не ревновал ли он ее к друзьям. В таком случае он должен был ревновать и раньше; тогда они приходили чаще, чем сейчас. Значит, он боялся? Боялся чего? Что они должны говорить о нем? Что они могли сказать? Она поняла это, когда спросила об этом. В данный момент его не было, так что у нее было время немного остыть. Не в ее характере было принимать поспешные решения, и ей не было ясно, как она должна к этому относиться и какие права она имеет или не имеет в своей супружеской жизни. Она никогда ни с кем не говорила на эту тему, никогда не читала об этом. По мере того, как она размышляла, боль понемногу утихала. Она снова взялась за свою работу и попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Курт, однако, сразу заметил, что ее поведение изменилось. С тех пор он иногда замечал, что она плакала. Каждый раз, когда он входил, он спрашивал, был ли там кто-нибудь. “Нет”. Однажды она услышала, как он, некоторое время спустя, спросил садовника, был ли кто-нибудь с “Хозяйкой”, пока его не было.

Он был застенчив с ней и насторожен, на самом деле ему было неловко. Но он не мог продолжать так долго и без предупреждения стал нетерпеливым и грубым; затем раскаялся в своей жестокости и попросил у нее прощения двадцать раз, и так снова и снова.

Томазин не нервничала, так что первое ее не испугало, а второе не заставило ее изменить свое поведение. Она была дружелюбной, но всегда сдержанной. Итак, ситуация приближалась к шторму. Они оба знали это. Переходы от холода к жаре становились все более внезапными, предшествовавшие им шквалы усиливались, тишина и духота, которые следовали за ними, - все более опасными. И все же посреди всего этого он мог быть таким удивительно добрым, таким естественно светлым и внимательным, что иногда она забывала обо всех предчувствиях и отдавалась надежде, что под ее тихой опекой, которую он вполне понимал, их жизнь наконец станет такой, какой она представляла себе обычную, достойную супружескую жизнь.

Однажды днем он вернулся из сада, где проработал весь день. Он хотел переодеться, потому что был приглашен на мужской ужин в город. Он пошел в свою спальню, снял сюртук и жилет, вернулся и заговорил о том, чтобы принять ванну, ходил взад и вперед, как будто что-то обдумывая. Томасин чувствовала, что положение небезопасно. Она сама была одета, чтобы навестить подругу в городе, и он внимательно посмотрел на нее. Она подумала, что было бы разумнее ускользнуть, но когда он увидел, что она собирается тронуться в путь, он предложил ей подождать его, и они могли бы спуститься вниз вместе. Она извинилась, сославшись на то, что ее ждут. “У нее будет достаточно времени для сплетен, она могла бы сначала немного помочь ему”. Она поинтересовалась, как. На это он не согласился. Она не имела права задавать вопросы. Кроме того, она не была послушной. Она еще не научилась этому. Она должна понять, что теперь у нее есть учитель и что она должна повиноваться ему “во всем”. Так сказано в самой Библии. Вместо ответа она надела шляпку, которая лежала на столе, и взяла накидку и зонтик. Тут он пришел в ярость и спросил, не думает ли она, что он ее не заметил. Она считала себя намного лучше, чем он, и поэтому постоянно шпионила за ним. Конечно, это правда, что у нее не было возможности вести ту жизнь, которая была у него, но на самом деле это была единственная разница между ними. В глубине души она была точно такой же, как и он, совершенно точно, так что ей действительно не нужно больше продолжать этот фарс. Это было так неожиданно для Томазин, что она воскликнула “Бум”, собрала свои вещи и повернулась, чтобы выйти из комнаты. Дверь, ведущая в холл, была позади нее, он подскочил к ней, повернул ключ и вынул его. Затем, подойдя к другим дверям, он запер их, оставив ключи себе, и, кроме того, закрыл все окна.

“ О чем вы думаете? ” спросила она, смертельно побледнев и снимая очки. Она забыла свою шляпку.

“Ты хоть раз узнаешь, кто ты на самом деле”, - ответил он и, к ее ужасу, назвал ее самым ужасным именем, которое только можно дать женщине. Говоря это, он подошел к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице. Он говорил вещи, которые обжигали ее, как обжигающая вода. Такому негодяю она отдалась. Ее близость и запах ее лучшей одежды вдохновили его. Подобно молнии, его осенило, что пришло время смирить ее. Она слишком много думала о себе, когда стояла там со своей сильной фигурой. Она осмелилась пожелать быть независимой. Она была его — его вещью. Он мог делать с ней все, что ему заблагорассудится. Но она заняла оборонительную позицию. Он предупредил ее первым. Он спросил, о чем она думает — о принуждении его? Она! Внезапно он закричал: “Я не боюсь твоих кошачьих глаз”.

Теперь в старом доме Курта началась драка — между Куртом и его женой, со всей силой, которой обладают два человеческих существа, — и на его стороне было безрассудство, которое может дать разочарованная любовь к власти и подавленная воля: совершенно один, с закрытыми окнами и дверями, и без единого произнесенного слова. Стол был опрокинут, и все, что на нем находилось, разлито или сломано, стулья опрокинуты, новый диван далеко выдвинут на пол. Они упали сами, но тут же снова поднялись. Они перешли на другой конец комнаты, стукнувшись о тяжелые часы; они покачнулись и упали, ударив его по плечу и голове, так что он был вынужден остановиться и прийти в себя. У нее было время попробовать открыть дверь или, по крайней мере, изменить позу, но она не сделала ни того, ни другого; она оглядела себя, потому что на ней почти не было целой одежды. Ее волосы растрепались, и она почувствовала боль в голове. Единственное, что она сделала, это освободилась от остатков своего кринолина, который она сбросила с себя и который зацепился за ножки стола. Она почувствовала, что истекает кровью. Он ударил ее по губам и носу, и царапины болели. Они возобновились. На этот раз он сразу сбил ее с ног, но мало что от этого добился. Ибо он был не настолько сильнее ее, чтобы позволить себе тратить свои силы без того, чтобы вскоре не потерять все, что приобрел. Едва одна из ее рук освободилась, как она снова оказалась рядом с ним. Она была проворна, как кошка; он двигался медленно. Он задыхался и был смертельно бледен, как будто собирался упасть в обморок. Она увидела это, когда стояла перед ним в своих лохмотьях. Она тоже тяжело дышала, но все еще могла продолжать. Теперь он впервые услышал, как она говорит. Это было все, что она смогла произнести между судорожными вдохами: “Может—ты— попробуешь—еще-раз?” Он попятился к стулу, единственному, который остался стоять, и опустился на него. Он не смотрел на нее, а сидел, тяжело дыша. Прошло некоторое время, прежде чем один или два глубоких вдоха показали, что он начинает приходить в себя. Она встала у плиты, завернувшись в лохмотья, и попросила его открыть дверь спальни; она хотела взять какую-нибудь одежду. Он не ответил. Она насмехалась над его крайней слабостью и несчастьем. Он слушал, не говоря ни слова; он показывал на нее, и его лицо выражало, насколько она отвратительна. Его злоба, наконец, дала ему слова. По его словам, она выглядела, когда стояла там в своих лохмотьях и с растрепанными волосами, как самая грубая и отвратительная из пьяных женщин. Но он не придал значения своим словам и ни разу не выругался. “Ты можешь поклясться сейчас?” - спросила она. Он воспринял это спокойно; просто встал и медленно прошел в спальню; достал ключ из кармана и открыл дверь. Войдя, он посмотрел на нее, затем застегнул за собой дверь, оставив ее стоять там. Она услышала, как он пошел в ванную и принял душ, а затем оделся. Она села и стала ждать. Спустя долгое время он снова вышел, готовый к ужину, запер за собой дверь, вынул ключ, засунул руки в карманы и начал насвистывать. Он прошел мимо нее, перешагивая через опрокинутую мебель и прочий хлам на полу, не пытаясь ничего поднять, и наконец перешагнул через футляр от часов, чтобы добраться до входной двери. “Здесь ты найдешь много развлечений”, - сказал он. Он отпер дверь и снова запер ее снаружи. Она услышала, как он вынимает ключ.

Все окружающие думали, что они оба ушли, потому что все было заперто — даже двери гостиной, чего, как правило, не делалось. К девяти часам над усадьбой воцарилась совершенная тишина, как внутри, так и снаружи. Был конец августа, и луны не было.

В десять часов по аллее торопливо шел человек. Он не увидел света ни в одной части огромного здания. Он поднялся по ступенькам и вошел в холл, где в темноте ему пришлось ощупью пробираться к двери в комнату. Очевидно, это место было ему незнакомо. Он постучал, но ответа не получил. Он попробовал открыть дверь, она открылась быстро. Он постучал снова, загремел, подождал, но никто не пришел. Он снова постучал, громче, чем раньше, и позвал “Томасин”.

- Да, - тут же последовал ответ изнутри.

Мгновение спустя, совсем рядом, у двери: “Это ты, отец?”

- Ты не можешь открыть дверь? - спросил я.

По ее голосу он понял, что она плачет.

- Тогда где же ключ? - спросил я.

- Джон взял его с собой, когда уходил.

Минутное молчание, а затем вопрос: “Значит, он тебя запер?”

- Да, - был ответ среди ее рыданий.

Она услышала, как он снова повернулся, спустился по ступенькам и, к ее удивлению, ушел, не сказав ни единого слова.

Ей так нужен был кто-нибудь. Это было невыносимо. Она начала бояться, потому что в этом должен был быть какой-то смысл. Почему он ушел? Куда он направлялся? Встретиться с Куртом! Что произойдет? Кровь снова начала циркулировать в ее полуодетом теле, потому что она все еще оставалась такой, какой ее оставил Курт. Она поспешила к окну, но ничего не увидела, и в тот же момент снова услышала чьи-то шаги. Она подбежала к двери, но по звуку шагов не могла определить, кто идет, настолько осторожно они приближались.

- Это ты, отец? - спросила она.

“Да, это я, с ключами”, - ответил он.

Он вошел, и она, рыдая, упала ему на грудь. Она начала что-то говорить, но он перебил ее.

“ Да, да, тебе больше нечего бояться. Затем он коротко сообщил ей, что Джон Курт мертв. “Они сейчас на ступеньках, рядом с телом”.

Частично от своего отца, частично позже от других людей она узнала, что Джон Курт много ел и пил за ужином, становясь все более и более возбужденным. Вставая из-за стола, он поклялся жизнью и смертью, что отправится в заведение с дурной репутацией. Для Томасин это было бы чертовски весело. Они пытались удержать его, но он совершенно вышел из себя, пошатнулся и упал замертво.

На ступенях не было построено цветочного храма для захоронения Джона Курта.

ГЛАВА VI

ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ И ТЕ, ЧТО ПОСЛЕДОВАЛИ За НИМИ

В последующие дни несколько друзей, как Томазин, так и ее матери, пришли выразить свое сочувствие и предложить помощь, но она отказалась кого-либо видеть.

Весь тот день, когда она сидела, запершись в своей комнате, лишенная одежды, молодости, самоуважения, дрожа за свою жизнь, она вспоминала, что в этот момент Джон Курт сидел за столом в лучшем обществе города. Если бы общество не одобрило Джона Курта, она, неопытная девушка, которой она была, никогда бы не сидела здесь. Общество отдало ее ему. Да, сдаться - вот подходящее слово; и все же, если она не ошибалась, все любили ее и уважали. Она никогда больше их не увидит. Если бы она была свободна, она бы уехала из страны. По своей вине? Она видела это, видела. Она никогда больше не покажет своего лица.

Теперь она была свободна! Но что-то новое связывало ее. Ужасная неопределенность. Была ли она заключенной, или нет? Возможно, она произведет на свет еще одно безумное существо? Теперь, когда Джона не стало, ей хотелось думать, что он был сумасшедшим, как и некоторые члены его семьи. Родит ли она ребенка, природа которого могла бы сочетать в себе любые возможности, а потом будет привязана к этому на всю оставшуюся жизнь, потому что те люди в городе отказались от нее, а она сама себя не понимала?

В течение нескольких недель она превратилась в тень своей прежней сущности.

Это было чудесно, почти сразу же, как неуверенность сменилась уверенностью в том, что она станет матерью, вместе с принятым решением пришло чувство торжественности; она не понимала, как могло случиться, что она раньше не обнаружила такой ясной, такой естественной вещи. Существо, находящееся у нее на груди, должно было решить этот вопрос; если бы это было жалкое маленькое негодяйство, всему был бы конец, она бы не дожила до того, чтобы вскормить такое отродье; но если бы ребенок сочетал качества ее собственной благородной расы с тем, что было лучшего в его, было бы великим, великим благом, что она осталась с этим наедине. В любом случае, она должна подождать, чтобы увидеть.

Томасин пробудилась, и с этого времени в ней начало проявляться природное величие. Она одна переносила как реальную, так и ментальную борьбу, в одиночку она управляла своим характером. Это требовало времени, поскольку ее мысли не двигались быстро. Она поела, отдохнула и восстановила всю свою энергию. Итак, наконец, все было подготовлено. Сначала она пригласила главного садовника, красивого, справедливого мужчину с решительными манерами и большой уверенностью в себе. Это был не кто иной, как Андреас Берг, чью воскресную куртку Джон Курт разрезал на куски. С тех пор он оставался в “Поместье". Андреас Берг вынес все вместе со вспыльчивым старым Куртом, который, несомненно, сделал бы его своим наследником, если бы его сын не вернулся. Позже он смирился со всеми причудами и вспышками страсти Джона.

Томазин попросила его сесть. Она поинтересовалась, нет ли у него других намерений, кроме как остаться с ней.

- Нет, он хотел остаться, если фру Курт позволит ему.

Значит, она может на него положиться?

- Да, она могла бы.

Первое, о чем она должна была попросить его, - это больше не называть ее фру Курт, а фру Рендален, и попросить остальных делать то же самое. Их взгляды встретились. Ее глаза неуверенно блеснули за стеклами очков; его - в нескрываемом изумлении. Но когда он увидел, что ее очки постепенно затуманиваются от слез, которые не могли найти выхода, и что ее приплюснутый нос шевелился до тех пор, пока очки не сползли на щеку, он поспешил сказать: “Очень хорошо. Это будет сделано”.

Она сняла очки, вытерла сначала глаза, а потом и их, и после паузы начала задавать следующий вопрос.

“ Дорогой Берг, ” сказала она, надевая очки, “ не могли бы вы совершенно незаметно, чтобы никто не заметил, уничтожить все эти портреты — точнее, все фотографии, потому что я не всегда могу их различить? Сожгите их все или утилизируйте каким-нибудь образом, чтобы они не оставались здесь, и как можно скорее. Вы понимаете меня?”

- Да, Фру, но...

- Что вы имеете в виду?

- Было бы довольно трудно, если бы никто не видел.

Она ненадолго задумалась.

- Даже если это заметят, это все равно можно сделать, Берг.

“ Очень хорошо. Тогда, конечно, это будет сделано.

И дело было сделано, с адским запахом горелого холста и кожи, а также общим запахом гари. Однажды днем легкий ветерок разнес его по всему городу, и дым докатился почти до завода на берегу реки. Затем она пригласила своего отца со всей его семьей подняться к ней. Это было сделано немедленно. Она передала все домашнее хозяйство старой Мариане и позволяла ей получать любую помощь, какую та хотела. Остальные члены семьи жили в комнатах позади ее собственной.

Вскоре после этого в местной газете появилось объявление:

ФРУ ТОМАСИН РЕНДАЛЕН

Возобновит свои Инструкции на английском, французском и немецком языках.

Информацию можно получить на сайте “Поместье”.

Она сменила имя с соблюдением всех юридических формальностей. Помимо занятий, которых у нее было сколько угодно, она изучала бухгалтерию и вскоре сама начала вести бухгалтерию по дому, саду и молочной. В то же время она начала немного узнавать о работе бизнеса, счета которого она вела. Она хотела получить квалификацию, чтобы заняться этим. Возможно, ей никогда не придется этого делать, но это дало ей нынешнее занятие. Это не оставляло времени на размышления; это было главное. Каждый вечер она так уставала, что засыпала, как только ее голова оказывалась на подушке, и, как все абсолютно здоровые люди, сразу же просыпалась, как только открывала глаза, и в следующее мгновение оказывалась в ванне.

Несмотря на это, с течением времени тайные мысли, которые постоянно посещали ее, становились все более гнетущими. Она стерла все следы семьи Курт, она окружила себя своими собственными. Каждый раз, когда мысль о первом приходила ей в голову, она встречала ее мыслью о втором. Она ничего не знала о семье своей матери, но ребенком она бывала в Рендалене, и там видела родственников своего отца, и слушала их саги. В них не было ничего примечательного. Семейный характер, ровный и довольно тяжелый, время от времени, после слишком долгого периода всеобщего уважения или при крайнем давлении, проявлялся во что-то необычное, но в остальном они были упорядоченной расой, трудившейся со спокойным упорством. Но все, что она знала о них, как внешность, так и нрав, она противопоставляла всему, что могло исходить со стороны куртов. Курты были смуглыми, рендалены, по сути, светловолосыми; светлые волосы и цвет лица, светлые и открытые по характеру. У нее была такая практика в перемещении картинок в своем сознании и из него, что в тот самый момент, когда воспоминание о Курте вторгалось в ее сознание, оно отгонялось властным светлым Рендаленом без бровей. Результатом было то, что темнота или свет стали для нее своего рода завершенностью. Внешний вид был признаком внутреннего расположения; следовательно, первый взгляд на ее ребенка вполне мог определить ее жизнь. Вся ее тревога сосредоточилась на этом первом моменте.

Чем ближе подходил великий момент, тем больше возрастал ее страх. Ее обычных занятий больше не было достаточно, чтобы заглушить его. Она отпустила своих учеников и приняла участие в работе, как дома, так и на улице. Весна в том году выдалась поздней, и в своем пылу она позволила себе простудиться; она боролась с этим так долго, как могла, но в конце концов ей пришлось остаться дома и лечь в постель. И теперь тревога настолько полностью овладела ею, что ей раньше времени показалось, что у нее начались родовые схватки, и у нее совершенно закружилась голова.

Она снова начала борьбу с Джоном Куртом, и даже когда, совершенно измученная, ее разум прояснился, ее тревога отнюдь не утихла. Первого взгляда на ребенка было бы достаточно, и в своем горе и отчаянии она пришла к выводу, что темные или светлые волосы будут иметь решающее значение. “Если будет темно, ” подумала она, “ я обречена — я не смогу согнуть ребенка. И будет темно, раса Куртов такая сильная. Его свирепая сила уже произвела на меня слишком сильное впечатление, его фантазии затмевают меня. Я не могу даже думать так, как хочу”.

Она попыталась утешиться ответной мыслью о том, что старый Конрад Курт был достоин этого. “В семье Куртов есть хорошие качества; семена добра, которые, возможно, снова прорастут в ребенке, который родится. Даже если добро не будет смешанным — я не прошу так много, — но если оно будет сильнее ”. Она молилась об этом — ах! как она молилась! — пока не вспомнила, что было слишком поздно!— это было решено давным-давно. Она постоянно видела чей-то затылок, склонившийся над ней, — шею на фотографии первого Курта. Она использовала свою старую силу, чтобы вызвать образы своего собственного народа против него, но прекрасная раса не блистала. Шея осталась. Он не имел права там находиться, он больше не принадлежал семье Куртов; ни у Конрада Курта, ни у Джона его не было.

“Уберите эту шею”, - крикнула она тем, кто был рядом с ней. И со звуком “Прочь, уберите это” вокруг нее возникли новые фантазии. Появился Джон Курт, чтобы сказать ей, что он никогда не уйдет. Она никогда, черт возьми, не избавится от него. Его белый лоб заблестел, и он ругался до тех пор, пока ничего, кроме р-р-р-р, не затрепетало и не забарабанило совсем рядом с ее щекой.

До такой степени она была измучена этой внутренней борьбой, что почувствовала облегчение, когда родовые схватки начались наяву, властно приказав всему остальному отойти в сторону.

Лихорадка оставила ее, и она храбро собралась с силами, но их было меньше, чем кто-либо предполагал. Поэтому прошло много времени, прежде чем она услышала слабый крик и “Сын, Фру, у тебя есть сын”, а затем, мягко и ласково: “Томасин, у тебя есть сын”.

Нежный покой наполнил ее. Вскоре он был нарушен. При слове “сын” она собралась с мыслями — у нее был сын. Волна умиротворения разбилась о волну страха. “ Его волосы? ” ей удалось прошептать. Больше она ничего не могла сказать. “ Красные, брат. У нее было смутное представление, что это может быть либо темнота, либо свет, возможно, более вероятно, что тьма. Это было неясно — это было - И все ушло от нее.

Некоторое время те, кто был рядом, не замечали ее. Никто и представить себе не мог, что эта могущественная женщина может быть в обмороке, и поэтому прошло некоторое время, прежде чем ее привели в чувство, и возникла некоторая тревога. Только постепенно она поняла, что произошло — что это за хныканье она где—то слышала, почему у нее осталось воспоминание о боли. Теперь ребенок был одет, и они поднесли его к ней, но все еще недостаточно близко. Она не могла разглядеть его как следует. Она хотела подать им знак, чтобы они поднесли его поближе, но это было трудно; она не могла сделать этого ни голосом, ни движением головы, и она не думала о своей руке, или, возможно, она не могла пошевелить ею. Но там был кто-то, кто понял и поднес ребенка к ней так, что он коснулся ее щеки, как раз там, где она чувствовала дыхание его отца. Она почувствовала что-то мягкое, что-то теплое, что-то нежное, самую мягкую вещь, к которой она когда-либо прикасалась. Она услышала кудахтанье, хныканье, и теперь увидела — брови, они были ее собственными, светлая редкая щетина ее семьи.

В этом было слишком много радости, слишком много счастья. Кровь заструилась быстрее, и вскоре к щекам прилило тепло, а на глазах выступили слезы. Она лежала и тихо плакала, в то время как ее малышка крепко прижималась к материнской груди.

С Божьей помощью она попытается выполнить остальное.

III

ЛЕКЦИЯ

ГЛАВА I

СВЕРГНУТ С ПРЕСТОЛА

Фру Томасин Рендален сама отнесла ребенка к купели и дала ему свое собственное имя.

Колыбель маленького Томаша стояла рядом с кроватью, на которой она спала. Эта комната служила ей одновременно и комнатой для чтения, и рабочей. Другая оставалась пустой, как будто только для вида. Через своих друзей в Англии, Франции и Германии она раздобыла книги на трех языках о воспитании детей. Но вскоре отложила их в сторону: все они были либо слишком расплывчатыми, либо слишком догматичными. Она начала расширять свои познания в других отношениях. Она хотела быть его учителем во всем. Но с тех пор, как ему исполнилось шесть месяцев, ее работа часто прерывалась, потому что он был очень беспокойным ребенком. Врач заверил ее, что, насколько он мог видеть, мальчик ничем не болен. Он не кричал от боли. Если, например, в тот момент, когда он открывал глаза, человека, которого он хотел, рядом не было - то есть того, кто мог дать ему поесть, — он не только кричал, пока она не приходила, чего и следовало ожидать, но и после того, как она приходила и заставляла его пить, он кричал, пока молоко не вытекало у него изо рта, и продолжал наносить удары, шлепки и злобные выкрики. Он не мог забыть. Если ему что-то не нравилось, он кричал себе в лицо и заставлял себя напрячься. Иногда Томасин казалось, что у нее на коленях лежит бревно, а не человеческое существо. Когда ему было девять месяцев, она была вынуждена перестать кормить его грудью, потому что он держал ее в состоянии такого раздражения и ужаса, что из-за нее пострадало его здоровье. Борьба, которая последовала за этим, была ужасной. В общей сложности это продолжалось три дня и ночи, в течение которых его можно было заставить прикоснуться к капле странной пищи только с помощью хитрости.

Пока Томасин слонялась по соседней комнате или коридору, прислушиваясь к хриплым крикам, потому что у него не осталось голоса, — ей не разрешалось ни видеть его, ни идти к нему на помощь, — она не раз со стыдом вспоминала, что думала и приняла решение до того, как он родился. Мальчик плакал внутри, мать - снаружи, и никто не мог ее увести. И эта его первая великая битва в мире за обладание материнской грудью не оказала на него счастливого влияния, потому что с тех пор он больше, чем когда-либо, пытался добиться всего криком.

Томасин была сильной, многострадальной женщиной, но она похудела и занервничала. Она надеялась, что все наладится, когда он подрастет, и ждала, пока ему не исполнится год; но все равно приходилось ждать, потому что чем сильнее он становился, тем настойчивее кричал. Нужно было применить какой-нибудь новый метод. Специалисты не касались этого, или же она их не поняла. Она проконсультировалась с опытными людьми, и ей посоветовали постоянно развлекать его. На какое-то время это дало ответ. Он замолкал, когда видел что-то новое, но со стороны не смотрел на одно и то же больше двух раз. Если она забывала об этом, он приходил в такую ярость, что даже самая новая вещь в мире не могла его успокоить. Кто-то другой посоветовал ей позволить ребенку кричать столько, сколько ему заблагорассудится. Вечные Силы, как он кричал! Если бы его выбрали олицетворением всего горя и неприятностей в городе, он не смог бы выступить лучше. “Нет, - подумала Томазин, - это будет пыткой до смерти и для него, и для меня”. Поэтому она пошла прямо противоположным курсом и попыталась угадать его мысли до того, как они сформировались, и потакала ему во всем. Это помогало, но если она ошибалась в догадках, не было смысла гадать сразу после этого.

Наконец его слуга и рабыня по материнской линии, как и многие до нее, была доведена до такого состояния отчаяния, что решила взбунтоваться. Маленький деспот должен быть свергнут с престола. Революция разразилась шестью пощечинами по его маленькой персоне. Все ужасы гражданской войны сразу проявили себя. Но последовало шесть, семь, от восьми до двенадцати пощечин. Отказаться от своей власти раньше, чем от собственной жизни, тяжело даже для тирана, которому не исполнилось и двух лет, поэтому битва длилась несколько часов, пока... он не сдался? Нет, этого он не сделал бы, но он заснул.

Томасин была настолько измотана месяцами тревог и бессонных ночей и, наконец, самой борьбой, что дрожала и покрылась испариной. Она стояла над ним, пока он спал, как, по преданию, Давид стоял над Саулом. Она скорбела о его павшем величии. Она слышала, как он рыдал, лежа в своей беспомощности. Она видела, как высыхает последняя слеза на его щеке, видела судорожные движения его пухлых рук и подергивание тонкой кожи на голове. Кто должен быть добр к нему, если не она? Как она жаждала, чтобы он проснулся, чтобы она могла позволить ему увидеть свое лицо с самым нежным выражением, приласкать его и попрактиковаться во всех тех маленьких искусствах, которые доставляют удовольствие каждой матери! Больше всего на свете ей хотелось заставить его приоткрыть рот для поцелуя. Когда он это делал, то был неотразим.

Наконец он зашевелился и потер рукой нос. В своем нетерпении она просунула руки под него и прижалась лицом к его голове, вдыхая исходящий от нее теплый аромат.

Он скривил рот в гримасе; отчаяние становилось все темнее и темнее в его глазах, и, наконец, он издал вопль, ужасающий вопль, оттолкнувшись от нее руками, головой и всем телом.

Ей пришлось поспешно отпустить его и позвать сестру. К ней сразу же потянулись маленькие ручки, и он тесно прижался к ней, чтобы быть в полной безопасности.

Покинутая мать стояла и смотрела. У нее было такое чувство, словно ее обошли по всему компасу и теперь она находилась в той же точке, с которой стартовала несколько месяцев назад. Ее первым чувством была жалкая беспомощность, затем пришло сильное чувство стыда, и внезапно она выхватила мальчика из рук сестры и сама одела его, хотел он того или нет.

Он все время кричал, а когда оделся и отказался брать у нее еду, последовал настоящий град пощечин и град брани, и она не прекращала до тех пор, пока он по-настоящему не попытался успокоиться; звук прекратился так внезапно, что он задохнулся, как будто задыхался. Постепенно бунт свелся к приглушенным звукам, которые сильно сдерживались; всякий раз, когда они вспыхивали снова, их оттесняли. Наконец он показал, что полностью покорен, приоткрыв рот для поцелуя, чтобы доказать ей, что это действительно было против его воли, если время от времени у него вырывались крики. Это было комично трогательно. В конце концов его заставили поесть, и, теперь уже полностью овладев собой, он рыдал, пока не заснул.

Томасин вышла прогуляться, а вернувшись, снова села, с тревогой ожидая его пробуждения. Едва он открыл глаза и увидел ее, как послышался угрожающий протяжный вой, но он сдержался из страха; более того, он даже протянул к ней руки, когда она стояла, улыбаясь, над ним. Было много более удачливых завоевателей, как до, так и после того, как фру Томасин Рендален свергла своего сына и воссела на его трон. Кроме того, удовольствие омрачалось осознанием того, что ей следовало сделать это с самого начала, давным-давно; но все равно она была так же довольна своей запоздалой победой, как любой генерал мог бы радоваться более своевременной, и, ложась спать той ночью, она была такой же усталой и уверенной в себе, как завоеватель города. В то время Томашу было год и девять месяцев. Она прекрасно понимала, что эта борьба не будет последней, но вместе с этим знанием пришло убеждение, что в том неопределенном путешествии, через которое привели его капризы, он нашел свою мать. С этого времени она станет его материком. Вскоре она получила доказательство этого. То ли в упоении победой она начала носить кепку, то ли это был давно вынашиваемый план скрыть волосы, которые всегда ее раздражали, и поставить на их место что-нибудь заметное, факт остается фактом: кепка впервые появилась именно в это время. Мальчик должен был это снять. Ради него она временно пожертвовала своими очками, против которых он также вел войну. Но она не пожертвовала бы своей кепкой. Сейчас многие люди довольствуются потерей реальности власти, но не могут смириться с лишением ее символов; и возможность властвовать над волосами и головой своей матери была великим, убедительным доказательством власти, от которой он не отказался бы.

И вот завязалась драка, но он сдался прежде, чем все достигло кульминации. Его маленькие ручки отталкивались раз за разом, и каждый раз с большей силой, несмотря на его крики, пока он внезапно не бросился ей на шею, и маленькая война закончилась очаровательно.

Она была счастливой матерью и с нетерпением ждала его второго дня рождения. Друг-англичанин, с которым она время от времени обменивалась письмами, поскольку больше не бывала в городе, прислал ей к этому великому дню “Дэвида Копперфилда” Чарльза Диккенса, в то время самого популярного романа в Англии. Книга вышла на день раньше положенного. Она прочла большую часть книги сразу, и все живые существа собрались вокруг маленького Томаса в ожидании его собственного дня, когда его должны были одеть в новую одежду с головы до пят. Ей снились маленькая Эмли и маленький Томас. Утром в день его рождения она проснулась немного раньше него. Он лежал совершенно неподвижно. Он не беспокоил ее всю ночь, чего не случалось ни разу за два месяца. Гордая и счастливая, она поздравила его с днем рождения. Первые часы прошли в непрерывном восторге. В девять часов он сидел на полу в гостиной, одетый в свою новую одежду и окруженный игрушками, которые подарили ему она и ее семья. Сама она сидела у окна, одетая в свое лучшее платье, и читала “Дэвида Копперфильда”. Она попыталась открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, но весенний день был довольно холодным.

Через некоторое время ее позвали на кухню. Ему никогда не нравилось, когда она покидала его, но в тот момент он был так занят, что она подумала, что может рискнуть, хотя и приняла меры предосторожности, пройдя через спальню и через холл на кухню. Она оставила кухонную дверь открытой, опасаясь, что он подумает, что ее слишком долго не было, и начнет звать ее.

В гостиной все оставалось тихо, подозрительно тихо. На самом деле он внимательно наблюдал за книгой, которую читала его мать, потому что, по английской моде, у нее был яркий переплет с картинкой.

Он заметил, что она положила книгу на стол, и почувствовал, что ему тоже хотелось бы немного почитать, если бы он мог сделать это без помех. Он бросил свои игрушки, как только остался один, встал и заковылял прочь, пододвинул табуретку, когда обнаружил, что не может дотянуться, стащил книгу на пол и сел рядом с ней.

Прошло некоторое время, прежде чем он снова узнал, как делал это раньше, но забыл, что нелегко прочитать несколько страниц сразу, а, наоборот, нужно брать их по одной или по две за раз; это очень хорошо получалось. Затем он вырвал их из книги, так их было намного легче читать.

После первых одного или двух он брал их по нескольку за раз, всего двадцать, пока не вернулась его мать. Вскоре они разошлись во мнениях по поводу этого стиля чтения. Она вышла из себя и поспешно отобрала у него книгу, резко сказав ему, что он прекрасно знает, что ему не следует прикасаться к ее книгам. Сначала он испугался, но через некоторое время протянул обе руки и сказал: “Моя книга, мама, моя книга”.

Она, естественно, не обратила на него никакого внимания, поэтому он подошел к ней и повторил очень ласково: “Моя книга, мама, моя книга”. “Нет”, - резко ответила она, потому что, к несчастью, с книгой позорно обошлись как раз в том месте, где она читала. Он немного подождал, но начал снова: “Моя книга, мама, моя книга”. Она вспомнила, что сегодня его день рождения, и ответила ему более мягко, показывая ему, какой вред он причинил. Он выслушал и ответил: “Моя книга, мама, моя книга”.

Там лежали какие-то сладости; она дала ему немного, и он съел, приговаривая при этом: “Моя книжка, мама, моя книжка”. Она отложила книжку в сторону, взяла его на руки и потанцевала с ним, затем посадила его среди игрушек и вернулась разглаживать смятые листочки. Вскоре он снова был рядом с ней, одной рукой дотягиваясь до стола, а другой удерживая равновесие: “Моя книга, мама, моя книга”. Она снова оставила свое занятие и принесла его уличные вещи, чтобы выйти с ним на улицу.

Этого он не потерпел бы ни при каких условиях. Он стал жестким, как кочерга, но она была полна решимости, чтобы он ушел. Они оставались в саду около часа, и все это время он развлекался.

Пока она снова разбирала его вещи в гостиной, он протянул свободную руку к столу: “Моя книга, мама, моя книга”, - сказав это самым умоляющим тоном и взглядом, на какие только был способен. Она подумала, что это лучший способ казаться глухой к происходящему, и принялась резать кусочки бумаги, чтобы приклеить их поверх разорванных листьев. Это была медленная работа, и все это время он стоял и просил, и молился, раздавая маленькие марки и потягиваясь: “Моя книга, мама, моя книга”.

“Когда-нибудь он остановится”, - подумала она, но он все еще был настойчив, когда она выполнила свою задачу.

Ей очень хотелось покинуть его общество ради общества персонажей книги, которые, безусловно, были гораздо забавнее, но она не хотела сердиться и поэтому начала играть на флейте, то есть двигала пальцами, как будто играла на пикколо, одновременно насвистывая; в этом у нее была большая практика.

Он все тянул и тянул ее за платье, а она отвечала ему игрой на флейте. Она очень развеселилась из-за этого, и ее веселье усилилось, когда он рассердился и крикнул “Нет, нет” на ее игру, и заплакал, и ударил ее. Игра на флейте стала намного быстрее; ни он, ни она не останавливались; духи куртов были в каждой щели и уголке. Затем ребенок бросился навзничь на пол, барабаня пятками и истошно вопя. Она продолжала играть, но уже более мягко, потому что чувствовала, что на самом деле это он выиграл, пока она дразнила его.

Она не могла сразу же возобновить старую борьбу. В какой-то момент игра на флейте сменилась плачем — беспомощным, безутешным плачем. Мальчик, который в разгар своего гнева внимательно следил за ней, был так поражен, что забыл закричать. Внезапно ее охватил прежний страх, и она ничего не видела и не слышала, пока не почувствовала что-то теплое у себя на руке. Она оставила его висеть, когда откинулась назад в своем отчаянии, поднеся другой к лицу. Она подняла голову и посмотрела в удивленное лицо, заплаканное лицо ее собственного рыжеволосого мальчика.

Как только он увидел, что она смотрит на него, он подставил губы для поцелуя, протягивая к ней руки. Итак, маленький плоский носик был задран к большому, и она что-то бормотала, и лепетала, и ласкала его по всему лицу и голове, пока он обнимал ее за шею. Она больше не брала книгу. Вместо этого она держала его, и он ни разу не взглянул в сторону стола, где она лежала. Это была их последняя великая битва. Конечно, были тысячи более мелких эпизодов, но ни один из них не длился больше нескольких минут.

ГЛАВА II

НА ГОРЕ

Томасин всегда держала своего мальчика под присмотром; живой, умный ребенок нуждался в пристальном присмотре; но все равно она с большим мужеством ждала его четвертого дня рождения, и в этот день произошло нечто, что заставило ее принять решение.

У Томаша было несколько товарищей по играм; поскольку он привык быть один, то всегда хотел, чтобы все было по-своему, поэтому был не очень добродушен.

На свой четвертый день рождения он получил, среди прочих подарков, книгу о братьях и сестрах, в которой рассказывалось, какими хорошими были братья по отношению к своим сестрам, такими снисходительными и услужливыми; это было проиллюстрировано набросками, на которых младший брат всегда вел свою младшую сестру за руку. Тем временем Томаш почерпнул из книги еще одну идею; он спросил: “Почему у него тоже не было сестры? Неужели он не мог ее завести?”

Томасин Рендален, конечно, часто вспоминала о том, что у него есть сестра, но не как о деле, которое касалось ее самой; ей казалось, что это не имеет никакого дальнейшего значения, но он так настойчиво умолял, что она начала думать об этом немного серьезнее. Предположим, его сестра будет нуждаться? Поместье принадлежало Джону Курту, и оно очень процветало благодаря его собственному плану расширить сады еще выше по холму, сделав их таким образом почти вдвое больше. Ребенок Джона Курта должен быть должным образом обеспечен, в этом не должно быть никаких сомнений.

Она навела справки о ребенке и узнала, что ее маленькая тезка жила со своей бабушкой, Марит Стеен, “матерью Стеа”, как они ее называли, вдовой лоцмана, который приобрел большую репутацию на этом побережье. Марит Стен жила на горе, следовательно, слева от “Поместья”: Томасин решила повидаться с ребенком.

Поскольку спешить было некуда, она решила сделать это в первое же погожее воскресенье. Так получилось, что погода в течение нескольких воскресений была плохой, так что прошло целое лето, прежде чем наступило то, которое побудило ее поехать. Ее сопровождал Андреас Берг.

Дорога на гору вела влево от рыночной площади, мимо нового церковного двора и дальше в глубь страны. Но после этого, когда они повернули к горе, путь был больше похож на трясину, чем на дорогу.

До этого времени беднейшим жителям города разрешалось строить, как им заблагорассудится, и жить, как они могли, а обычная дорога только строилась. Внизу, у моря, лодки стояли бок о бок, как можно ближе друг к другу, потому что их укрывал левый склон горы. Вокруг лодок и в них самих было много детей, в основном самых маленьких, и шума было столько, как будто их была тысяча.

Томасине стало интересно, был ли там и тот, кого она искала. Она вглядывалась в каждое дикое личико, пытаясь найти что-нибудь знакомое. Занятие это было не из приятных. Грубые ребятишки столпились вокруг нее стаей, когда она спросила о Марке Стен, и по меньшей мере человек двадцать указали на холм. Но она не могла разобрать, что они сказали ей все вместе. Она также не хотела оставаться, но вместе с Андреасом Бергом начала преодолевать все извилистые повороты дороги.

Крики снизу преследовали ее, но никто из детей не кричал, из чего она сделала вывод, что никто из них не имел никакого отношения к Марит Стен.

Это была неровная дорога, по большей части по твердому камню, хотя кое-где были сделаны ступеньки, а иногда и небольшие углубления.

Он поворачивал слева направо и справа налево; не было и четырех домов, стоящих на одном уровне. И как удивительно много их было! Некоторые - не более чем корабельный кают-компания с широким навесом над ним. В нескольких из них лестница, ведущая на верхний этаж, была построена снаружи, и в одной или двух она вела прямо через крышу, в чердачное помещение, которое было пристроено позже. Многие из них были построены так, что нижний этаж имел выход на запад, а дорога находилась на одном уровне с дверью, но верхний этаж имел выход на восток, поскольку там дорога и дверь все еще находились на одном уровне.

Почти во всех домах были странные пристройки, в основном стоящие лодки с отрезанным концом, хотя в некоторых случаях лодки использовались в качестве крыш, переворачиваясь вверх дном и опираясь на стены из досок или камня. Маленькие полоски огорода вились повсюду, часто в самых неожиданных местах, где они были такими узкими, что две репы едва могли расти бок о бок. Отвратительные запахи всех видов, иногда приятно смягченные запахом смолы, висели над всей горой, поднимаясь и распространяясь в субботнее небо, как богатое подношение, — все в соответствии с обычаями этой части света.

Детский гомон внизу, у моря, разносился по склону холма, как постоянный перезвон, время от времени прерываемый криком. Пропел петух; собака на борту одного из кораблей в гавани залаяла на проплывающую лодку, и ей ответил какой-то косматый товарищ с горы. В остальном все было тихо; они слышали только хруст собственных шагов по гравию и, когда поднялись выше, что-то похожее на отчаянный крик ребенка.

Томасин посмотрела на острова и пролив, на открытое море — сверкающее, тихое и чистое под небом. По улицам города прогуливалось несколько человек, а кое-где и небольшие группы детей. Но это было слишком далеко, чтобы какой-либо звук смешался с криками тех, кто был внизу.

Справа лежало “Поместье”, первый столб дыма только что поднимался из кухонной трубы; повсюду трубы дымили уже давно, и над городом кое-где висели небольшие клубы дыма.

День был теплым. Они, обливаясь потом, карабкались по склону горы, и она подумала о тех, кому после целого дня тяжелой работы приходилось каждый вечер преодолевать эти двадцать, тридцать или даже пятьдесят ступеней, чтобы поужинать, нарубить дров и лечь спать.

Она не встретила ни одного человека, хотя увидела нескольких, в основном стариков, сидящих перед дверями со своими трубками. По воскресеньям рабочие мужчины обычно спали до обеда, а женщины все сидели у кухонных очагов. То тут, то там можно было увидеть праздную девушку, сидящую на ступеньках и болтающую с подружкой, которая, скорее всего, пришла присоединиться к вечерним развлечениям. Или, может быть, молодой моряк, который с трубкой во рту и засунув руки в карманы, перегнувшись через стену, разговаривал с девушкой, застенчиво стоявшей перед ним.

Пройдя чуть больше половины пути, они наткнулись на группу парней и девушек, которые лежали или сидели вокруг большого плоского камня. Не было слышно ни шума, ни разговоров; Томасин не знала, что они здесь, пока не подошла к ним вплотную. От них исходил самый ужасный запах, но это, казалось, на них не действовало. Чем они могли быть заняты? Не было ничего, что могло бы это показать. Она спросила дорогу, и один или двое привстали, в то время как тот, что был постарше, ответил ей, указывая на красный дом с выкрашенными в белый цвет оконными рамами.

Томасин только что протерла очки и смогла разглядеть дом, но по их поведению она также отчетливо поняла, что все они знали ее, и каждый догадался, что ей нужно у матушки Стоа. Никто ничего не сказал, но она услышала тихое хихиканье и шепот, когда проходила мимо.

Она спросила Берга, что они могли делать, раз все так притихли; и он ответил, что, по его мнению, мальчики играли в карты, а девочки смотрели, но, как это было во время воскресной проповеди, они прятали карты, если мимо проходил незнакомец. Она начала размышлять о разнице между работающими людьми в маленьком норвежском городке и жителями большого иностранного города, вызвав тем самым множество старых воспоминаний. Но что-то занимало ее мысли, что-то неприятное, что не давало ей покоя. Что это было? Да, это был тот же самый неистовый крик, доносившийся с вершины холма. Теперь, когда она подошла ближе, она узнала его, и это вызвало болезненное чувство. Это был старый злобный крик ее сына. В этом не было никаких сомнений — то же самое до такой степени по тону голоса, описанию и силе, что это мучило и кололо ее. Может быть, это его сестра насмехалась над ней там, наверху? Ей и раньше было жарко, а теперь она вся пылала; что-то от старого страха овладело ею, сбивающие с толку мысли из прежних дней о борьбе с сыном. Но “Фру, ты едешь слишком быстро”, - крикнул Андреас Берг с подножия холма; она едва могла разглядеть его, ее очки были затемнены; она сняла их и протерла их, а заодно и глаза, глубоко вздохнула и начала смеяться. Берг медленно подошел. Детский плач продолжался, но теперь, когда она пришла в себя, она заметила, что он доносится справа, в то время как она могла видеть дом Марит Стен, красный с белыми оконными рамами, почти прямо перед собой на склоне слева; это был самый большой дом наверху, и, несомненно, тот, который она видела, она не могла ошибиться; она чувствовала себя совершенно беззаботной, когда шла к нему.

Они не могли пойти прямо к нему, но были вынуждены сделать крюк и вернуться вдоль садовой ограды Марит Стен, которая тоже была покрашена, хотя, очевидно, не так давно.

Два окна дома выходили в сад, и из них открывался обширный вид, но дверь находилась в торцевой стене слева, к которой было пристроено крыльцо с несколькими ступенями, ведущими к нему. Здесь все было тихо, внутри и снаружи, но ликующие голоса малышей внизу и крики рассерженного ребенка с другой стороны, еще дальше, сливались в воздухе.

Сад, по которому они проходили, был самым большим из всех, что они видели в горах, хотя, конечно, ни его, ни дом нельзя было назвать ухоженными. Но там было утешение, или как бы это ни называлось: Томасин колебалась, подбирая подходящее слово. Теперь она увидела девочку с темными волосами и яркими, удивленными глазами, которая поднялась со ступенек, уронив что-то с колен, и быстро побежала в дом. Сразу же после этого появилась высокая пожилая женщина с темными растрепанными волосами и красивым и умным, хотя и довольно грязным лицом. Женщина сразу узнала Томазин, которая поднялась по ступенькам и вошла на крыльцо.

- Ты пришел навестить нас, брат? - спросила она, улыбаясь.

Томасин снова была занята своими вечными очками, а когда она снова их надела, женщина уже прибралась, как могла, и маленькая девочка обеими руками цеплялась за ее юбку, так что, как бы женщина ни поворачивалась, ребенка не было видно странной леди. Андреас Берг остался снаружи. Марит Стен извинилась за свой неопрятный номер приятным голосом и простым мастерством. Приближалось время ужина, сказала она, и все, конечно, должно было быть совсем по-другому. Но накануне вечером там были танцы. Видите ли, они любят, чтобы это продолжалось долго. Еще меньше ей хотелось бы просить леди пройти в гостиную, потому что там было бы еще хуже, сказала она, смеясь. Это была отнюдь не маленькая сумма, которую она заработала, сдавая комнату и продавая кофе. Ее комната была самой большой на той стороне, потому что гора была как бы разделена надвое. “Люди здесь не будут иметь ничего общего с теми, кто на другой стороне”. И она снова рассмеялась.

Томасин Рендален села, но когда она начала оглядывать комнату, то обнаружила, что очки придется снова снять. Ей было теплее, чем она предполагала. Снимая их, она спросила о матери ребенка. Женщина ответила, что Петреа женат.

“Женат!”

“ Да, за подругу по имени Аслаксен. Он был умным парнем, и он хотел заполучить ее. Они здесь больше не жили”, - сказала она и продолжила подробно объяснять их обстоятельства. “Аслаксен скоро получит корабль”.

Девочка время от времени выглядывала из-за бабушкиной юбки, и каждый раз Томазин поглядывала в ее сторону. У нее была копна темных волос, как у ее бабушки, а в остальном она представляла собой смесь Джона Курта и женщины, стоявшей перед ней, — смесь, которая, она не могла этого отрицать, вызывала у нее чувство отвращения. И все же малышка была хорошенькой. У нее, несомненно, были дикие глаза Курта, но в них был и смех, и дикость.

- Значит, ребенок остается у вас? - спросила Томасин, указывая зонтиком туда, где она пряталась.

“С ребенком, да, с ней все в порядке”, - ответила бабушка, поглаживая внука по голове. “ Джон Курт, он заплатил за Петри, как только с ней случилось несчастье. И у него были крестины, такие грандиозные, что вы едва ли поверите, и заодно он подарил ей сберегательную книжку с сотней далеров в ней, а его отец подарил ей поверх нее еще одну, с такой же суммой в ней ”. И Марит Стен расплакалась от чистой благодарности, потому что Джон Курт дал двести далеров своему собственному ребенку.

До этого момента Томазин понятия не имела об этом. “У тебя остались какие-нибудь деньги?” - спросила она.

“ Я бы подумала, что у нас кое-что осталось, - засмеялась Мейрит. - Вполне вероятно, что малышу могло понадобиться все это. Она засмеялась и снова взяла кудрявую головку ребенка и притянула ее к себе. Но малышка тут же выскользнула обратно.

- Она тебе не очень мешает, раз ты остался один и должен работать?

“ О! что касается этого, то нет. Мы не настолько разборчивы, как все, к чему это приводит. Она сидит себе где-нибудь в стороне. - и она, смеясь, повернулась вполоборота к ребенку, стоявшему у нее за спиной.

— Ею легко управлять - она не страстная?

“ О! не так уж и плохо, ” засмеялась Мейрит. “ и к тому же она такая смешная, бедняжка. И теперь она с силой потянула ее вперед, ребенок все еще сопротивлялся. “Ну, ну, не будь такой глупой”.

Однако Томасине не хотелось близко подходить к ребенку. Поэтому она встала и оглядела дом. Очаг находился в углу внутренней комнаты; у окна стоял стол с остатками завтрака; на нем стояли кофейная чашка и миска с остатками молока.

На противоположной стене, а также на стене между камином и дверью, висело несколько дагерротипов, и две или три картины тоже были прибиты гвоздями. На дагерротипах, конечно, были изображены Аслаксен и Петреа. Фру Рендален прошла мимо них, не взглянув. На одной был изображен большой корабль под всеми парусами, на других - новый император и императрица Франции. Поскольку Томазин никогда не видела никакого сходства с последней, она подошла к ним. Императору, у которого был большой нос, на вид было около двадцати четырех; императрица была легко одета, хотя все равно выглядела очень невинной маленькой девочкой, которой едва исполнилось шестнадцать.

“Это всего лишь те вещи, которые носят с собой на продажу”, - объяснила Мейрит. “Я подумала, что было бы забавно заполучить ее. Она не была рождена для этого, как, впрочем, и он.

Теперь Томасин стояла напротив открытой двери. “Боже милостивый! - воскликнула она. - что это за ребенок, который все время кричит?”

Мейрит рассмеялась. “ О! это сын Ларса Тобиассена, то есть.

“Он только и делает, что кричит”, - внезапно послышалось от маленькой девочки, спрятавшейся за бабушкиным платьем. Взволнованная, она вышла вперед. Затем, испугавшись звука собственного голоса, она снова спрятала голову.

- Может быть, эта дама знает Ларса Тобиассена? - спросила Мейрит.

Томасин заметила что-то в ее голосе. - Нет, кто он?

“Это довольно трудная работа - говорить об этом”, - ответила Мейрит. “В нем так много всего. Он сильно пьет, он такой. В последнее время он стал мясником, потому что, как говорят, в этом бизнесе выпивка не повредит. Ты никогда его не видел?

“Нет, почему ты спрашиваешь меня?”

- Ах, мне совсем не хочется об этом говорить, - и она довольно лукаво рассмеялась.

- Но почему бы и нет?

“Ну, я говорю только то, что другие говорят мне. Это было не так, как выяснялось”, - и она снова рассмеялась.

- Тогда о чем же идет речь?

“Ну, люди говорят, что он тоже Курт. Не какой-нибудь из последних, а немного более давний”.

Она увидела, что это произвело некоторое впечатление на Томазин, и поспешно добавила: “Похоже, что это всего лишь разговоры. Он не похож ни на одного Курта, которого я когда-либо видела. Он редкий боец, так и есть”.

- Некоторые курты тоже были такими, - ответила Томазин, чтобы что-то сказать, и, повернувшись к окну, выглянула наружу.

“ Да, я это слышала, ” ответила Мейрит. “ Они бывают двух видов. Одни толстые и темноволосые, другие такие же худые; но они всегда были добродушными, большинство из них. Люди могут говорить что угодно, но беднякам... Ее рука потянулась к ребенку.

В этот момент Томазин обернулась и поманила Мейрит. В окно они увидели несколько человек за садовой оградой. Андреас Берг тоже был там, разговаривал с некоторыми из них, возможно, чтобы удержать их там и не дать им подойти к двери. В основном это были молодые люди. Теперь она увидела, что это были те же самые люди, мимо которых она прошла внизу, они сидели вокруг плоского камня; возможно, к ним присоединились еще несколько человек. Все они стояли, уставившись в окно.

- Боже, как их много! - воскликнула Мейрит.

- Видишь того оборванного мальчика со светлыми вьющимися волосами? - спросила Томасин.

“ Да, его достаточно легко увидеть, ” и по голосу Мейрит было видно, что она поняла то, что хотела знать Томасин. “Он сын молодого консула Фюрста и достаточно похож на своего отца”. Это была правда. Эти вьющиеся волосы, эти голубые глаза напоминали партнера по многим танцам. Томазин густо покраснела. “ Почему, любезный, а ты раньше не знал, брат? Что ж, теперь моя очередь спросить тебя кое о чем, - продолжила она. “Ты знаешь вон ту девушку, которая придерживает рукой нижнюю юбку? У нее развязался шнурок, бедняжка. На ней почти ничего нет, кроме сорочки. Та, с волосами, которые не являются ни желтыми, ни рыжими, и с нелепо белой кожей. Боже мой, вон та. Неужели ты не видишь” кто она на самом деле? Да, Томасин сделала это давным-давно; у нее было много практики в зарубежных школах узнавать родителей по их детям, а детей - по их родителям. “Да, она настоящая Фрекен Энгель, если кому-то вздумалось ее так называть”, - засмеялась Мейрит, - “хотя она и не одета в шелка”. Томасин отошла от окна.

Мейрит снова рассмеялась, хотя на этот раз не совсем без злобы. - Здесь, на горе, мир видится не с той стороны. Томазин поспешила сказать, что она подумывала о том, чтобы давать ребенку шестьдесят далеров в год. Вот первые тридцать за последние шесть месяцев. Если Марит понадобится еще какая-нибудь помощь, она должна прийти и сказать ей. Когда ребенок подрастет, они обсудят, что с ней делать дальше. Мейрит стояла с деньгами в руке: “Это действительно было нечто, гораздо большее, чем кто-либо мог ожидать; если бы все вели себя подобным образом, когда с кем-то случалось несчастье ...” И она снова заплакала.

Тем временем девочка выпустила платье из рук и проснулась, услышав, что в саду есть люди. Она бочком пробралась прямо на крыльцо. Теперь она снова ворвалась в дом, в то время как громкий смех снаружи разнесся по всему дому. Маленькая девочка только сказала “Ларс Тобиассен”, схватила обеими руками бабушкино платье и закуталась в него. Томазин, испугавшись, что он войдет, поспешно направилась к двери, даже не попрощавшись, на ходу завязывая завязки шляпки, которые она ослабила. При этом она чуть не упала, и ей едва удалось спуститься по ступенькам быстрее, чем она намеревалась. Но Ларс Тобиассен только что прошел мимо. Смех, казалось, вырвался наружу, когда он поднимался по ступенькам направо. Он был чертовски пьян.

Томасин вышла как раз в тот момент, когда он, стоя к ней спиной, преодолел первое препятствие. Она обратила внимание на его коротко остриженную шею. Где она раньше видела эту бронзовую бычью шею и кончик волоса посередине? О! Небеса, эта страшная шея, которая нависла над ней в ту ночь, когда родился ее ребенок. Шея старшего Курта: вот и все. И теперь мужчина с бычьей шеей крикнул: “Теперь просто подожди - дьявол тебя забери! Я дам тебе повод для крика, я дам”. Томазин спускалась по ступенькам, выходила из сада, пробиралась сквозь толпу; она больше не услышит ни этой ругани, ни звуков ударов, ни, о! ни этого полубезумного крика. Она скорее летела, чем шла сквозь людей, которые расступались перед ней. Но этого было едва достаточно, так что она столкнулась с несколькими из них, и когда начался спуск, она перепрыгивала со ступеньки на ступеньку, воображая, что слышит смех позади себя, но только бежала все быстрее. Она была готова упасть, но не сдавалась. Несмотря на все свои усилия, она слышала позади себя непрекращающиеся испуганные крики ребенка, пьяный голос и страстный женский вопль. Собаки проснулись и залаяли, но не настолько близко, чтобы заглушить визг, этот ужасный визг, пока, слава Богу, колокола двух церквей в городе не начали звонить в один и тот же момент, наполняя весь воздух своим звоном. Она подошла к плоскому камню, где были молодые люди. Теперь он был пуст; она опустилась на него и разрыдалась. Наконец Андреас Берг последовал за ней. Его величественная походка заставила ее почувствовать, что она вела себя несколько странно. Она не осмелилась ждать, пока он встанет вместе с ней, но, не оглядываясь, пошла дальше. Ее колени дрожали, но она больше не позволяла призракам преследовать себя. Благословенные церковные колокола спасли ее от того, чтобы слышать что-либо еще, и звон продолжался до тех пор, пока она не оказалась на самом дне. Детей там уже не было. Наступило время обеда.

Четверть часа спустя она уже сидела со своим маленьким мальчиком на коленях. Он был очень озадачен ее волнением и слезами, горячо заверяя ее, что все это время был “нарисован”. Она благодарила его за это снова и снова, ласками, объятиями и поцелуями, но плакала все сильнее. Теперь она начала понимать, как плохо было с ее стороны никогда не класть руку на голову его младшей сестры, хотя она тоже была “дудочкой”.

Игрушки мальчика были разбросаны вокруг него. Она вспомнила полено, обернутое фартуком, которое уронила его младшая сестра, когда испуганно убежала с порога. Томазин заметила это, потому что чуть не упала, когда спешила прочь. Но ничто ее не растрогало. И все же у ребенка не могло не быть одного и того же отца! Нет, это была Томасин, которая не была “нарисована” в то утро.

ГЛАВА III

РЕБЕНОК

Первым результатом этого визита было то, что Томасин почувствовала, что ей необходимо с кем-то поговорить, потому что в мире были и другие плохие наследства, помимо наследства Куртов. Она должна получить дополнительные знания. Без колебаний она выбрала мужчину, к которому испытывала величайшее уважение, “Олд Грина”.

Теперь, как только наступил полдень, олд Грин прошел мимо. Путь, по которому он шел, лежал вдоль сада, справа, там, где раньше проходила дорога и где тропинка все еще вела в лес. Эта прогулка среди холмов и зарослей была любимой у Дина Грина. Томасин начала присматривать за ним, но в последнее время он почти никогда не оставался один. Обычно с ним был сапожник Нильс Хансен, самая известная личность в городе, женатый на даме, которую Томазин знала за границей и которая была одной из ее подруг.

Однажды, когда Томасин стояла у ворот, чтобы посмотреть, один ли декан, она услышала, как они с Хансеном спускаются далеко по склону. В это время мормонизм начал распространяться на Севере благодаря своим первым эмиссарам. В газетах постоянно появлялось что-нибудь об этом новом учении. Громко говорил Нильс Хансен. “Мормонизм, ” сказал он, - мы здесь такие же хорошие мормоны, как и в Америке. Сколько жен было у мужчины до того, как он женился в церкви, и после этого? Торговцы - худшие из них, но рядом есть и другие.

Они подошли ближе, прежде чем декан ответил. “ Послушай, Хансен. Я считаю само собой разумеющимся, что расы, достигшие моногамии, настоящей моногамии...”

-И что же это может быть за штука?

Декан застыл на месте. “ Это значит иметь одну жену. Полигамия - это иметь несколько жен.

“ О! вот и все, вот и все.

“Расы, которые действительно стали моногамными, - продолжал декан, - очень немногочисленны. Большая часть по-прежнему полигамны”. Они снова пошли дальше.

Нильс Хансен согласился. “Да, это — черт возьми! — и мое мнение”.

Декан: “Прогресс заключается в том, что позор...” Продолжения она не услышала.

“В мире есть плохие наследники, кроме Куртов”, - снова подумала Томазин. “Как иначе его можно было терпеть, нет, даже любить?" Без сомнения, он взывал к какому-то тайному чувству в большинстве из них.

Поскольку у нее не хватило смелости пойти прямо к Дину Грину, она сначала отправилась к Нильсу Хансену. О Нильсе Хансене обычно говорили, что он процветал, и притом в величайшем преуспевании, благодаря ненависти всего города. Его преступление состояло в том, что несколько лет назад он собрал мелких горожан для борьбы с более важными, или, скорее, в том факте, что он одержал победу. Он отнял у них пост городского советника, отобрал скамьи в церкви, так что теперь у всех там был равный ранг и место. Он держал все под контролем и проверял финансовые расчеты таким образом, что ведущие люди сочли это крайне неправильным. Его худшее злодейство, по общему признанию, заключалось в том, что с помощью некоторой денежной помощи от нерезидентов он основал банк для бедных под названием penny bank, который помог ряду представителей низших слоев общества, даже в некоторых случаях приведя их к полной независимости; при всех корыстных интересах его острые и забавные ответы были подобны проволочнику у корня дерева.

Это вызвало невероятное веселье, когда школьная учительница в городе, хорошенькая, светловолосая женщина, с большими, чем обычно, способностями и даже с надеждой на состояние, отказалась от нескольких заманчивых предложений наняться к грубому сапожнику Хансену. Вдобавок она была отчаянно влюблена в него. Она улыбалась и краснела, если его хотя бы называли по имени, и можно себе представить, что это было, когда он сам появился в поле зрения — кстати, одно плечо немного выше другого — со своим странным лицом, мигающими глазами, широкими плечами и огромными руками. За их спинами отпускались бесконечные шуточки, потому что и во время их помолвки, и позже, когда они поженились, она учила Хансена, и он хвастался этим. Но впоследствии они почувствовали результат этого обучения и тоже заплатили за него. Она была старше Томазин и однажды провела с ней несколько месяцев в Англии. Когда Томасин вернулась, фру Хансен уже год была замужем и поэтому находилась несколько вне круга, в котором вращалась первая, хотя часто навещала ее, поскольку очень любила эту здоровую, рассудительную маленькую домохозяйку.

Именно поэтому Томасин особенно разозлилась на нее, когда выяснилось, что за человек был Джон Курт. Почему она ни единым словом не отговорила ее брать его с собой? После его смерти Лаура Хансен пыталась поговорить с Томазин, но тщетно. Но теперь последний подумал: “Возможно, большинству жен есть на что жаловаться, и все же это не мешает девушкам выходить замуж; так почему я должен был ожидать, что они посоветуют мне действовать иначе, чем они поступили бы сами?” Поэтому она отправилась к Лауре Хансен.

Они жили в маленьком старом доме на рыночной площади, по соседству с домом Фюрста. Странное здание с узким переулком с одной стороны и большой дверью, ведущей в извилистый двор с другой, было наследством, на которое рассчитывала Лора и которым теперь обладала. Она была стройной, но взрослой женщиной с открытым лицом. Некоторые люди считали ее угрюмой, другие - застенчивой: это во многом зависело от того, что происходило. Одни называли ее разговорчивой, другие - скупой на слова. Она принимала во внимание как людей, так и обстоятельства. Друзья не встречались пять лет. Лаура сидела за шитьем в комнате за магазином, той, что выходила окном в переулок. Она встала, удивленная, раскрасневшаяся и несколько взволнованная. Томасин действительно снова была в своем доме. Сначала они обе были немного скованны. Маленькая темноволосая, коренастая девочка сидела на табурете и училась шить. Она серьезно посмотрела на них снизу вверх, но вскоре ее выпроводили из комнаты. Ее мать сразу поняла, что они двое, друзья старых дней, должны побыть наедине и помириться. И они так и сделали.

После нескольких вступительных замечаний Томасин осторожно, но все же четко изложила свою жалобу на Лауру и других ее друзей.

Лора ответила: “Когда девушка не позволяет тому образу жизни, который вел Джон Курт, препятствовать себе, нет смысла кому-либо другому говорить с ней об этом”. Лора, со своей стороны, отказала нескольким мужчинам только потому, что их поведение в данном конкретном случае было сомнительным, или более чем сомнительным. Но Хансен, она знала, был честен в этом отношении, как и в других.

Высокая Томасин чувствовала себя очень маленькой под пристальным взглядом маленькой Лауры и ее тихими словами. Она перешла с позиции обвинителя на позицию обвиняемой, и ее падение не было пустяковым. Она чувствовала себя там, наверху, очень уверенно в течение нескольких лет, и несколько слов, сказанных в течение минуты или двух, повергли ее в уныние. Она не испытывала особого уважения к своим собственным способностям; более того, на мгновение ей стало грустно при мысли о том, какой близорукой она была. На самом деле ей не терпелось выяснить, была ли она такой же глупой и в других вещах, но вскоре она настолько восстановила равновесие, что поняла, что смотреть только на одну сторону вещей может быть отчасти виной обстоятельств.

Она сидела молча, не слушая; она погрузилась в задумчивость. Лора воспользовалась возможностью выйти из комнаты, чтобы приготовить немного шоколада и попросить мужа заменить ее, пока ее не будет. На это, однако, у него сейчас не было времени, но все равно он был так рад, что Томасин пришла снова, что почувствовал, что должен просто просунуть голову в дверь, чтобы сказать об этом. На нем был кожаный фартук, а в левой руке он держал сапожное стремя. Томазин поднялась, чтобы взять его за другую руку, но он, смеясь, отмахнулся от нее. К нему нельзя было прикасаться. “ Я только хотел пожелать много-много "хороших дней’ старому другу, ” сказал он в своей манере, отступая. Но в этот момент из магазина снова вошла маленькая Августа. Она услышала своего отца. Он снова просунул голову. “Ты только посмотри на нее. Я всегда говорю, что темноволосый человек должен жениться на светловолосой. Именно такими и являются наши двое малышей. - И он закрыл дверь.

Августа была необычайно высокой и сильной для своего возраста. Она была на целый год старше Томаса. Когда Томасин позвала ее и заговорила с ней, ребенок удивил ее.

В ее глазах и нахмуренных бровях была безмятежность, а в манере говорить - спокойствие, больше похожее на взрослого человека, чем на ребенка. Она представляла собой контраст с маленькой нервничающей “Рыжеволосой” Томазин, которая никогда не задавала трех вопросов об одном и том же — самый приятный контраст как внешне, так и внутренне. Маленькая Августа продолжала задавать вопросы до тех пор, пока тема не прояснялась для нее самой, а затем переходила к следующей теме, которая всплывала.

Ее руки были пухлыми, но твердыми; его - тонкими, веснушчатыми, беспокойными по самой форме. Ее волосы были темными и необычайно пышными, несмотря на то, что из них были заплетены самые гладкие косички; его волосы стояли дыбом и торчали рыжей щетиной, которая, казалось, росла слоями; они никогда не были опрятными, если не были коротко подстрижены. Он был костлявым и худым; она такой пухленькой, хотя и совершенно здоровой. Томазин вспомнила, какой она сама была в детстве. Почему ее ребенок не был таким же? Она почувствовала что-то похожее на зависть при мысли о том, что на маленькой бархатной курточке, которую носила Августа, не было ни единого пятнышка, хотя она явно была далеко не новой. Томасин искала одну из них, пока ей не показалось, что вся маленькая фигурка сделана из цельного мягкого бархата.

Вошла ее мать с шоколадом, и, когда лед был сломан, у них появилось множество тем для разговоров, особенно после того, как Августу снова отослали.

Томасин спросила, как девочка стала такой милой, нежной и разумной, и получила ответ, что она никогда не была своевольной. “ Даже поначалу? “Никогда, но с ясной головой и уравновешенностью крошечного ребенка”.

Меньше всего Томасин хотелось говорить что-либо против своего маленького Томаса, но контраст был настолько велик, что каким-то образом стало известно все, через что ей пришлось пройти, и о том, какую постоянную заботу ей еще предстояло проявлять.

Во время отношений с Томазин Лаура прониклась твердым убеждением, что такое положение вещей в долгосрочной перспективе окажется для нее непосильным и, следовательно, опасным для ее здоровья.

Соответственно, они оба отправились в Дин-Грин, и с того дня величественный пожилой джентльмен в своем длиннополом пальто и широкополой шляпе, отправляясь на дневную прогулку, часто шел по аллее, а не вокруг сада. Кроме того, Томасин мало-помалу начала снова собирать вокруг себя своих старых друзей. Они снова прогуливались по широким дорожкам сада "Поместья“, многие из них с детьми на руках. Так постепенно в ее жизнь снова вошли счастье и уверенность, а также покой.

Сейчас, когда должно было начаться образование Томаша, все происходило совсем не так, как она себе представляла. Он ходил в школу, которую она сама содержала для него и для нескольких маленьких девочек, детей ее подруг.

Сначала он подумал, что это невероятно великолепно. Он был совершенно счастлив, готов, даже предан; но через некоторое время, когда он услышал от других мальчиков, что даже ходить с маленькими девочками - позор, он захотел знать, почему его обрекли на это. Разве его мать не могла снова отправить их всех домой и вместо них родить мальчиков? Он умолял об этом — он кипел от злости, он плакал; но девочки остались. Если бы только он мог понять, какая от всего этого польза! Чего только ему не приходилось терпеть от парней, которые посещали государственную школу для мальчиков, у которых учителями были мужчины. Стоило ему хотя бы высунуть голову из-за садовой ограды, как он слышал: “Мальчик в юбке!” “Мамин любимец!” “Принц женщин!” “Мисс Веснушки!” Особенно последний, потому что он был ужасно веснушчатый, с регулярными красными пятнами по всему лицу и рукам, вдобавок к которым у него были самые безнадежно рыжие волосы. Только подумайте о мальчике, которого называли “Веснушкой”, "мисс Веснушка", хотя среди девчонок он был всего лишь веснушкой. Одному Богу известно, как он их презирал! Однако, если бы он был настолько смел, чтобы сказать им об этом, а мальчика с сердцем на правильном месте часто побуждают сделать это, он не всегда мог скрыть свое презрение; что ж, если бы он так поступил, он получил бы взбучку — настоящую, серьезную взбучку. От его матери? Это было бы ерундой; нет, от тех же самых несчастных маленьких девочек. Некоторые держали его и почти душили, а еще несколько били. И это не шутка. Было ужасно больно. А его мать стояла рядом и смеялась. Она смеялась до слез. Ей пришлось снять очки и вытереть их. Среди них не будет ни властного маленького тирана - этих девочек, ни высокомерного молодого хозяина; хотя они всегда были готовы, по их словам, приветствовать хорошо воспитанного маленького джентльмена и приятную спутницу. Стоило ему скорчить им гримасу, как они снова набрасывались на него, снова унижали его; это было одно бесконечное избиение. Закончив, они сделали ему реверанс, один за другим. Их было так много, что для них это было просто забавой. Однако о самом худшем еще не рассказывали. Он был отчаянно влюблен в одну из маленьких девочек. Она знала это, неблагодарная маленькая обезьянка, и его мать тоже это знала. Он был уверен в этом. Главным образом из-за этого она так ужасно смеялась. Это была худшая из них, Августа Хансен, дочь Лауры - Августа, с которой он ел вишни. Иными словами, они вынули их изо ртов друг друга; сначала она из его рта, когда он держал плодоножку во рту вплотную к плоду, а затем он таким же образом из ее. Августа, которая подарила ему свой пояс, чтобы он носил его как значок на турнирах, которые он проводил ... кстати, совершенно один. Августа, которой он взамен подарил всю свою коллекцию выдутых яиц; каждое из них он нашел сам. Ему пришлось попросить разрешения у матери, чтобы раздать их, потому что без этого было бы не очень-то легко обойтись. Он подошел к ней сзади, чтобы прошептать что-то ей на ухо, он не хотел, чтобы она смотрела на него, пока он это делал. Мать спросила его, любит ли он Августу, и он признался ей, что особенно это касается ее волос, но что она самая добродушная из девочек и к тому же самая умная. То, что говорила Августа, всегда было правильно. Его мать была согласна с ним в этом. Тогда она не смеялась, но теперь стояла и смотрела, как Августа колотит его, потому что сильнее всего била рука Августы.

После такого предательства — и, к сожалению, это случилось не только однажды; это случалось очень часто — он не разговаривал с Августой несколько дней; однажды он продержался три. Он пытался проделать то же самое со своей матерью, но у него никогда не получалось сохранять серьезность, когда она смотрела на него. Она всегда дурачила его, заставляя смеяться.

Теперь он пытался действовать более серьезным и регулярным образом, чтобы добиться иного урегулирования ситуации на будущее. Эта борьба на самом деле означала не что иное, как правильные отношения между полами. Он был действительно далек от того, чтобы постигать ее глубины, но его мужские инстинкты подсказывали ему, что там, в саду, все перевернуто с ног на голову. Все должно быть изменено. Но, как говорится, “Руки прочь” никогда не было. Он подозревал, что причиной всего этого был Дин Грин. Во всяком случае, в одном он был уверен. Это была идея Дина Грина, что он, как и девочки, должен научиться играть на пианино. Ни одному другому мальчику не приходилось так бренчать. Томаш ненавидел священника в длиннополом сюртуке, с его орлиным носом и кустистыми бровями, который всегда был поблизости и улыбался, когда видел его. Он ненавидел его до такой степени, что, стреляя в цель, всегда пытался нарисовать изображение Декана, в которого нужно стрелять, а затем попасть в его пальто, нос или глаз. Но, как бы сильно он ни бил его, никаких изменений не произошло; игра на пианино продолжалась, девочки оставались, и даже если в какой-нибудь день он приводил в сад мальчиков, они никогда не могли побыть наедине — о нет! Отвратительные маленькие девочки всегда ошивались поблизости, а потом все эти истории; любая мелочь, которую мальчик мог сказать или сделать, использовалась против него; с ним было покончено, он больше никогда не приходил.

И еще они говорили, что Томаш пытался покрасоваться перед своими товарищами и разыграть взрослого мужчину. После этого он всегда получал взбучку. Иногда они делили его проступки на несколько частей, и его били сначала за одно, а потом за другое. Августа постоянно колотила его с величайшей сердечностью, не вспоминая ни о вишнях, ни о яйцах, ни о каких-либо других его маленьких знаках внимания. Невозможно сказать, сколько раз он отказывался от своей верности ей, но поскольку Августа не придавала этому особого значения, она все равно оставалась такой же, с этими своими толстыми косами и крепкими ногами.... Ну, а потом он начал унижаться. Он должен был дать ей понять, что не совсем презирает ее, что, возможно, удастся обрести благодать. Казалось, она никогда не замечала его, и все закончилось тем, что он решил, что об этом больше не стоит вспоминать.

Одна особенность Августы заключалась в том, что она всегда по-настоящему влияла на других, даже не пытаясь сделать это; она позволяла другим руководить, сколько им заблагорассудится, она действовала точно так же, кто бы ни руководил и какой бы план они ни придумали; но всякий раз, когда они попадали в затруднительное положение, именно она находила выход.

Ах! как Томаш восхищался ею, как часто говорил ей об этом! и был раздосадован тем, что не мог оставить это в покое. Именно с ней он начал брать уроки музыки, и с тех пор игра стала его любимым занятием.

За этими первыми бурными годами последовали другие, и, наконец, он достиг такого превосходства, что осмелился признать свою дружбу с девушками. Наконец он успокоился и принял их помощь в борьбе с другими мальчиками, когда они бросили ему вызов извне. Нет — кто бы мог подумать? — пришло время, когда он сражался за своих доблестных подружек, рвался в бой; особенно если кто-нибудь из мальчиков называл Августу “Девчонкой сапожника” или даже “Сосиской”. Он с радостью пошел бы ради нее на смерть; и это было не хвастовство, потому что в свои девять лет он был жестоко избит, потому что из-за этого ему приходилось драться сразу с десятью или двенадцатью, из которых по крайней мере трое были старше его. Это был самый гордый момент в его жизни, когда он лежал со свежим уксусным пластырем на голове, и Августа должна была прийти и поменять его вместо его матери.

Теперь, когда действительно было о чем поговорить, — ни слова.

15 Как у Карла Бранденбурга на Рыночной площади. У него была дочь Кристина, гордая, но очень справедливая. Когда умерла первая жена мастера Макса, он сразу же попросил руки Кристины, но она отказалась, и ее отец потакал ей, хотя и боялся. И сразу же Карла обвинили в торговле контрабандными товарами, затем в указании ложных мер веса и, наконец, в том, что он насмехался над Богом. От этого последнего его освободила смерть. Потом его сын вернулся домой из Франции, и его отправили служить солдатом, и никто больше о нем ничего не слышал. В то время, когда Власть Имущие впервые выдвинули обвинение против Карла Бранденбурга, он был самым богатым человеком в городе, но когда он умер, у его дочери было только то, что позволяло ей жить в доме крестьянина, и там она живет до сих пор. Много таких вещей случалось, так что никто не осмеливался пойти против его воли.

OceanofPDF.com

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 2)

ГЛАВА IV

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ В САДУ

В это время во внешней жизни Томаша произошли большие перемены. Впервые у него появился компаньон.

Несколько лет назад в городе умер священник по имени Ванген, который женился на очень восторженной датчанке. Они вели вместе совершенно аркадскую жизнь — буквально не думая о завтрашнем дне.

Люди всегда очень добры во время тяжелой утраты; ей удавалось содержать своих детей и себя в течение первых нескольких лет, в последующие в этом не было необходимости — она умерла.

Через Дина Грина ее сын Карл попал к фру Рендален “на испытательный срок”. Ему тогда было одиннадцать. Карл Ванген был высоким, худощавым и темноволосым, с большой головой, самой заметной чертой которой был лоб. У него были мягкие серо-голубые глаза в больших впадинах, широкий прямой рот, который медленно растягивался в улыбке. Он был тихим, очень скромным и довольно неловким в своем новом окружении. Когда ночью он пошел с Томашем в комнату, которую тот теперь занимал, по другую сторону ванной, он опустился на колени рядом с новой кроватью, которую поставили для него там, и долго молча молился, закрыв лицо руками. Поднявшись с колен, он улыбнулся своему спутнику со слезами на глазах, но ничего не сказал.

Впоследствии Томаш слышал, как он всхлипывал под одеялом. Это продолжалось долго. Томаш наконец почувствовал, что ему тоже нужно заплакать, но позаботился о том, чтобы собеседник его не услышал.

Каждый был сама доброта к новоприбывшему, но никто не проявлял такой доброты, как Томас. Если бы он мог обхватить себя руками, как поясом, он бы так и сделал.

Карл ходил в латинскую школу, где его принимали бесплатно, поэтому мальчики почти весь день были разлучены, и они даже не занимались вместе, когда он приходил домой.

Карл позволял себе очень мало свободного времени. Он медленно учился, но все еще был лидером своего класса и хотел продолжать в том же духе, так что Томаш, естественно, не мог видеться с ним так часто, как ему хотелось, или быть к нему так добр, как ему хотелось.

Когда Карл наконец вышел, он был усталым и не очень охотно пошел с Томасом.

Возможно, он не оценил всего, что Томаш сделал для него, и не понимал, как мальчик ждал его, как рад был видеть. Он был первым компаньоном, который когда-либо был у Томаса, но у него самого их было предостаточно.

Дело в том, что Карл был слишком медлительным и мягким, всегда заботился о своей одежде, полностью подчинялся всему, что ему говорили, и в этом, как и в других вещах, сильно отличался от Томаша.

Наконец Томаш обнаружил, что Карл - всего лишь девочка, еще одна девочка там, наверху, и далеко не такая забавная, как остальные.

Вскоре он стал называть его Каролин. Он насмехался над ним, когда тот дрожал или боялся за свою одежду. А когда он добродушно улыбался, вместо того чтобы сердиться, Томаш широко раскрывал рот, растягивая его двумя указательными пальцами.

Это было так забавно, что девочки начали принимать в этом участие. Они хвалили Томаша за его рыцарское поведение по отношению к ним, и он сам гордился этим. Но и он, и они могли вести себя очень не по-рыцарски по отношению к Карлу, и это их не поражало. Как, например, когда Томашу пришла в голову идея, что каждый раз, когда Карл показывается, они должны бросаться на него один за другим и стирать пыль с его одежды руками, потому что он так боялся за них — их у него было так мало. Так что его расчесывали и расчесывали, пока он не начал плакать, и тогда его сразу же назвали “Мальчиком-помолись” и “Плаксой". И это стало еще хуже, когда они увидели, что Карл, хотя и старше и крупнее Томаша, тем не менее слабее. Чтобы Томаш мог показать себя, и в конце концов они действительно плохо с ним обращались.

В сущности, Карлу было не так уж неприятно быть мучеником. Ему это казалось чем-то великим. Но остальные вскоре обнаружили это и ни за что на свете не стали бы этого терпеть. С того момента с ним обращались хуже, чем когда-либо.

Но где была Августа, пока все это развивалось?

Августа была добра к Карлу; действительно, чем больше другие дразнили его, тем добродушнее она становилась. Но она не вмешивалась в то, чем они занимались. И, кроме того, в последнее время она все больше и больше избегала всего грубого. Всякий раз, когда Карл искал у нее убежища, он до поры до времени был в безопасности, так что случалось, что он делал это все чаще и чаще и, наконец, постоянно. Он не смеет войти в сад без нее.

Томаш был слишком горд, чтобы делать вид, что ничего не замечает, но он заставил Карла заплатить за это.

Однажды Томаш поворчал по этому поводу на уроке музыки, и она ответила, что так будет продолжаться до тех пор, пока он не станет таким же хорошим мальчиком, как Карл, до чего ему сейчас далеко. Тогда он поклялся отомстить.

По субботам днем Карл всегда ходил на церковный двор, чтобы возложить свежие цветы на могилы своих родителей. В следующую субботу, когда он спускался вниз со своей корзинкой, Томаш встретил его на аллее и спросил, может ли он пообещать больше не разговаривать с Августой. Но Карл, такой покладистый в других вещах, не стал бы обещать этого, даже когда Томаш ударил его. Он бил его снова и снова, со всей силой, на которую был способен, но Карл не обещал отдать ее. Совершенно вне себя, Томаш опасно пнул его ногой; он громко вскрикнул и упал. Томаш приказал отнести его домой и помчался за доктором. Когда со лбом, покрытым потом от волнения и скорости, с которой он бежал, он миновал место, где упал Карл, не сводя с него глаз, перед ним возник другой образ его товарища — беспомощного, молчаливого мальчика, который преклонил колени и молился у его постели в первый вечер в его новом доме.

Томаш сохранил это воскрешение прежнего Карла в своей душе.

Он снова поспешил домой раньше доктора, чтобы, проходя мимо того места, где упал Карл, незаметно для всех опуститься на колени и заплакать и помолиться.

В тот вечер они с матерью, Андреасом Бергом, сидели вдвоем в гостиной. Андреас Берг пришел по просьбе фру Рендален, чтобы рассказать Томасу историю детства его отца (Джона Курта) - рассказать ее в ее присутствии без всяких утайек. Берг был серьезным человеком, не лишенным суровости. Его не раз выводили из себя выходки Томаша с Карлом. И теперь он рассказал о различных обстоятельствах жизни Джона Курта, когда тот был мальчиком, рассказал о них без единого слова упрека, но от этого стало только тяжелее. Это было частью натуры Берга.

Мать не сочла нужным добавить ни единого слова.

Поздно вечером того же дня она услышала, как Томас всхлипывает у кровати Карла, а на следующий день увидела, как он разговаривает с Августой в коридоре.

В течение дня он обнимал мать за шею и плакал. Но он ничего не сказал, хотя эта мысль долго крутилась у него в голове.

Тем временем было решено, что испытательный срок Карла должен закончиться, и с этого времени он должен рассматриваться как сын дома. Доктор заявил, что он всю свою жизнь будет ощущать последствия удара, которым наградили его ревность и властолюбие. И это решило вопрос.

Вскоре после этого произошла еще одна великая революция. Девочки, которым вместе с Томасом с самого начала нравилось преподавать у фру Рендален, были настолько более продвинутыми в языках, не только чем их сверстницы из школы для девочек, но и чем мальчики из латинской школы, что многие люди хотели, чтобы она расширила свои занятия и открыла школу для девочек в городе, в “Поместье”.

Это желание, ставшее единодушным, сильно повлияло на нее. Декан Грин была самой нетерпеливой из всех. Как она могла лучше использовать свои знания и административные способности? Все развитие ее характера, весь жизненный опыт привели ее к этой цели. Подумайте о доме Куртов, наполненном доверчивым детским смехом; подумайте, что там подрастающее поколение женщин научилось бы добиваться независимости либо в супружеской жизни, либо вне ее. Таким образом, предмет символизировал сам себя.

Возможно, очень немногие из нас замечали, что определенные ожидания и знаки, стойкие предчувствия, случайные воспоминания гораздо больше влияют на наши планы, чем простые обстоятельства настоящего времени.

Томасин Рендален не была исключением из этого правила. Однако она была достаточно благоразумна, чтобы иногда спрашивать себя, подходит ли она для всего, что Декан предлагал в школьной работе. Она подозревала, что он, как и все реформаторы, был чересчур оптимистичен, требуя от одного человека работы трех поколений и ожидая, что один человек даст результат работы тысячи. У нее также было достаточно здравого смысла, чтобы сомневаться в том, что чуть большее знание языков, чуть лучшее преподавание истории и подобные приобретения серьезно помогут продвижению морали и независимости. Но символ перевесил все эти возражения здравого смысла. И действительно, казалось, что особое поручение было дано особому человеку. И вот она в наследстве Курта, хорошо подготовленная для школьной работы: в этом не было сомнений. Представляю, каково это - заменять дурной пример хорошим. У нее была большая практика в этом. Во всяком случае, это придало ей сил. Однажды приняв решение, она приложила все усилия, чтобы добиться успеха, и заставила других делать то же самое.

Она взяла новый кредит под залог своей собственности и отремонтировала дом сверху донизу. Все окна были сняты и увеличены. Комнаты на первом этаже, справа, если спускаться по большой лестнице, остались такими, какими были. Но те, что слева, в крыле и наверху, были по большей части изменены, вплоть до того, что двери между ними были замурованы, так что они вели только в длинный внутренний коридор.

Большой Рыцарский зал по левую руку, как раз когда входишь по ступенькам, был превращен в спортивный зал. Там должны были собраться ученики, и в нем также должны были быть прочитаны утренние молитвы. Двойная лестница в коридоре, ведущая на второй этаж, была отделена от прихожей стеной, в которой были две двери, по одной с каждой стороны. Таким образом, фру Рендален сохранила зал за собой. Знаменитые ступени вели только к нему и в Рыцарский зал по торжественным случаям.

У учителей был отдельный вход со двора, в то время как нижняя часть огромной, пустой, бесполезной башни была превращена в приемную. Снаружи со стен сняли штукатурку, и красный цвет кирпичей стал более свежим. Все это выглядело как новое. Когда все это было закончено, туда было совершено великое паломничество, и в адрес новой школы было высказано много добрых пожеланий.

У Томасин были значительные долги — ей пришлось заплатить крупную сумму за школу, которую она возглавила. Но с самого начала приток был беспрецедентным. Были приглашены маленькие девочки из деревни, нет, даже из ближайших городов. Их поселили у разных людей, которых она рекомендовала. Сначала она не хотела никого принимать в доме. Она должна управлять школой.

Иногда ей казалось, что она никогда не достигнет такого простого положения вещей, как хорошо организованная школа. У нее возникли трудности, в первую очередь, с преподавательским составом. Они не соответствовали стандарту, который она предложила. Она прошла испытание и снова выписалась, терпя весь дискомфорт и нерегулярность, все перенапряжения, которые являются естественными последствиями такого положения, в надежде на лучшие дни.

Постоянный износ, бесконечные волнения, тревожная потребность в деньгах подстегивали ее изо дня в день. Цель, которую она изначально поставила перед собой, великая цель, теперь казалась почти смехотворной. Одно казалось несомненным: она теряла своего сына; не его привязанность и тем более не его послушание, взятые в целом, и не его образование; но ее влияние на его характер, их взаимное доверие, ее счастье в нем. Что-то стремительное, фантастическое, экстравагантное прокралось в его игры, его планы, выражение его лица, которое, как она видела, усилилось в манере, о которой она глубоко сожалела. Поправляя его, она увидела мрачное нетерпение в нервном взгляде его глаз. Она почувствовала, что осуждена его видом превосходства.

Компания Карла только усугубляла этот недостаток, потому что он сам был энтузиастом. Поэтому она умоляла Августу обуздать горячечное настроение мальчика и попытаться успокоить его, обратив его разум к суровой реальности. Но Августа никогда не вступала с ним ни в какие споры на эту тему. Итак, фру Рендален увидела, что эта тенденция усиливается. Это испортило ей удовольствие от учебы в школе, когда, наконец, внешне, по крайней мере, все стало получаться хорошо. Она спросила себя, что в целом она приобрела от этой затравленной жизни, помимо возросших долгов и значительно возросшего беспокойства. Но теперь она была вовлечена в это; она боролась изо дня в день; минутная пауза превратила бы все вокруг в руины.

Обо всех тревогах своей матери Томаш не имел ни малейшего представления. Он жил счастливой жизнью, быстро развивался. Большое количество информации, полученной Карлом, помогло ему. Вместе они плели свои мечты наяву; вместе они любили. Им пришла в голову странная идея посвятить себя служению и счастью “дам”, им и их товарищам, ибо постепенно в круг были втянуты еще несколько человек. И во всем, что им нравилось, было больше красоты, больше разнообразия, поскольку мальчики и девочки постоянно были вместе.

Сила Томаша возросла, но, в отличие от своих родителей, он не обещал быть высоким. Он был удивительно хорошо сложен, с очень прямой походкой. Его точеные ступни были такими маленькими, что он мог носить женские туфли. Кроме того, он был почти таким же тонким в талии, как девушка, но широкоплечим. В двенадцать лет он занял первое место среди мальчиков на соревнованиях по гимнастике, которые были открыты в этой части страны. У него была голова мощной формы, четко очерченные скулы. Его нос стал намного больше, чем у матери, что давало ему повод для большого веселья, она всегда отвечала, что на конце он по крайней мере такой же широкий, как у нее. У него были маленькие, тонко очерченные губы, глаза не были большими и казались еще меньше, потому что он хмурился и моргал. Они были серого цвета, с беспокойным, но резким выражением. Лоб у него был светлый, как у отца, но лицо, шея и руки были так усыпаны веснушками, что были такими же рыжими, как его волосы, которые стояли дыбом и вообще были неопрятны.

Рядом с высоким смуглым Карлом, с его тяжелым лбом, ввалившимися глазами, широким прямым ртом, мягким выражением лица и неторопливым характером, он, казалось, сиял. Он доставлял своей матери, возможно, больше беспокойства, чем в том была необходимость. Он стал Карлу настоящим другом. Он искренне любил его. Обычно он либо любил, либо ненавидел; в нем не было никакой умеренности. Томашу шел четырнадцатый год, когда осенью было решено, что он отправится в путешествие со своим дядей, который был капитаном судна, в Гамбург, а оттуда в Англию и обратно.

Об этой поездке говорили с начала лета, но ее отложили. Томас, который занимался частным образом, мог начать в любое время, и было бы более мужественно отправиться туда во время осенних штормов. Его приготовления были завершены; оставалось только дождаться попутного ветра.

Однажды субботним днем они с Августой сидели на яблоне — он на ветке справа, а Августа на ветке слева. Они пришли собрать фрукты, но полотняные мешки, которые они разложили вокруг себя, все еще безвольно висели. Она ухватилась за ветку на уровне своей головы и положила голову на руку. Она сидела и слушала Томаша. Они видели, как новый врач, Кнут Хольмсен, зашел к фру Рендален, и этот замечательный новый врач был одним из тех, кого Томаш любил. Недавно он читал с ним о Гракхах в "Римской истории" Моммзена, и именно о них он говорил. В их собственной истории не было ничего равного Гракхам; они были его идеалами. Но в разгар пылкого расследования ему пришло в голову, что если он должен быть Гракхами, то Августа должна быть их матерью. Для женщины не было ничего величественнее, чем быть дочерью Сципиона и матерью Гракхов.

Но Августа не желала этого. Она не могла желать, чтобы мать Гракхов жила после того, как были убиты ее сыновья. Августа всегда так боялась смерти, в этом было что-то уродливое. Она сидела, подперев голову рукой, и говорила это тихо, как бы про себя. Она выглядела очень мило.

Или она устала? - Спросил он. Нет, она не устала, но ей так хотелось побыть в тишине. Что ж, они вполне могли бы посидеть еще немного. Она переменила позу, и они продолжили разговор.

Предположим, мать Гракхов встретила своих сыновей на небесах? Но попадут ли они с Гракхами на небеса? Они не верили в Иисуса. После некоторого обсуждения дети согласились, что теперь их можно учить об Иисусе, и поэтому, естественно, они попали на небеса.

Но что они будут делать там после этого? Августа содрогнулась, Вечность была такой страшной. Она закрыла лицо руками, а когда подняла его снова, она плакала. Он долго сидел и смотрел на нее.

“ Послушай, Августа, ” сказал он, - никто из нас не умрет, пока не состаримся ужасно, настолько, что не сможем даже ходить. Тогда это не может быть одно и то же, не так ли?”

Августа улыбнулась. - Знаешь, в тот раз, когда ты подарил мне вечность, ты сказал, что я должен думать о тебе, когда ты умрешь.

“ Да, я была ужасно несчастна в тот день, а потом у меня появилась фотография сыновей короля Эдуарда. Августа!”

-Ну?-спросиля

“В море, во время осенних штормов — они часто очень опасны, осенние штормы, вы знаете, — я заставлю себя крепко привязаться и напишу вам именно то, что думаю. А потом ты должен записать, что ты думаешь, когда читаешь это”.

“ Это может оказаться опасным, ” засмеялась Августа. Она была старше.

Ему стало неловко, и воцарилось молчание. Но он все время смотрел на ее пухлую фигуру, добродушное лицо, тяжелые косы и длинные ресницы. Она сидела, опустив глаза — да, теперь она выросла, у нее была неплохая фигура. И эти запястья, эти характерные твердые руки. Он долго сидел и смотрел на нее, а потом сказал: “Августа”.

-Ну?-спросиля

“Карл будет писать мне каждый день. Мама пообещала ему деньги. Не могли бы вы тоже написать несколько строк?”

“ Каждый день, Томас! Это было бы очень часто.

“Но все равно...”

- Видишь ли, Томаш, со мной не каждый день будут происходить интересные вещи; это было бы просто глупо.

Она просто посмотрела на него. “Но, - ответил он, - люди, которые заботятся друг о друге, всегда пишут”.

Он покраснел и отвернулся. Она наверняка рассмеялась бы. Но она не рассмеялась. Через несколько минут он услышал, как она сказала (он не обернулся): “Да, да, тогда я так и сделаю”, - и она занялась сбором яблок.

В это время фру Рендален и доктор стояли у окна гостиной.

Она смотрела то на него, то на детей на яблоне. Врач только что сказал ей, что Ларс Тобиассен сошел с ума, и что его сын был напуган и тоже сошел с ума. Он был близок к этому долгое время. “Наследство Курта", люди на горе говорят, что там было так много безумных куртов, мужчин и женщин”. Фру Рендален ответила, что она знала об этом и что как до рождения Томаша, так и некоторое время после него она чувствовала страх. Теперь она была в безопасности, хотя... ”Хотя, — и она рассмеялась, - в Томасе есть что-то неоправданно преувеличенное и фантастическое”.

Она вопросительно посмотрела на врача, который ответил: “Да, его нервы ни на что не годны”.

Доктор Кнут Хольмсен был одним из тех мужчин, которым суждено быть холостяками, хотя какой-то шанс может привести их к браку; которые никогда не утруждают себя мыслями или чувствами вместе с кем-либо другим, но всегда смотрят на вещи со своей собственной точки зрения. И теперь он выпалил этот ответ как нечто само собой разумеющееся. Однако это ужасно напугало ее.

“Мог ли Томас сойти с ума?” - спросила она.

Он не собирался этого говорить, поэтому ответил: “Не он, а его дети”.

Она подошла и уставилась на него, ее лицо было белым как полотно, а от него - в сад.

“ Ты понимаешь, что говоришь? - спросила она.

Холмсен покраснел, потому что этот грубый человек был особенно малодушен. И, чтобы развеять свое смущение, он заговорил о книге, которую только что прочитал, о книге, которую должен прочитать каждый...

“Проспер Лукас о наследственности” ("Естественная наследственность").

Вскоре после этого двое молодых людей под яблоней увидели, как доктор Кнут Хольмсен отправился в город в сопровождении фру Рендален, а чуть позже она вернулась с двумя большими томами под мышкой.

Следующим вечером Томаш отплыл и отсутствовал два месяца. В обоих портах, которые он посетил, он нашел письма, которые верный Карл писал каждый день с тех пор, как он отплыл, а также несколько строк, вложенных его матерью, но ни строчки от Августы. Она была больна, у нее были проблемы с сердцем — как говорили, увеличенное сердце. И Томаш вспомнил, что в последнее время ей всегда хотелось побыть на свежем воздухе. У нее болело сердце, но такая отважная девушка, как Августа, естественно, никогда бы не сдалась. Она снова поправится.

Однажды поздно вечером корабль вернулся в порт. Никто в “Поместье” понятия не имел об этом до того, как Томас бросился на шею матери в гостиной, когда она сидела над своими счетами.

“ Томас? ” воскликнула она так, словно была всерьез напугана, и это еще больше обезумело от восторга. Он изо всех сил прижался к ее дородному телу ... затем ... он заметил, что она плачет. Пораженный, он ослабил хватку, посмотрел на нее и, упав головой на стол, громко зарыдал.

Августа умерла два дня назад. На следующее утро они с матерью отправились в дом сапожника за цветами, охваченные благоговейным страхом, с покрасневшими от слез глазами. Фру Рендален предпочла войти через боковую дверь дома: она хотела войти с черного хода. И вот Нильс Хансен увидел ее из мастерской и сразу же вышел.

Томаш шел немного позади. На него так подействовало то, что он вошел старым, хорошо известным путем, что он не мог подойти прямо. Когда Нильс Хансен увидел его, товарища по играм и лучшего друга Августы, он разразился бурными рыданиями и ушел от них. Точно так же было и с фру Хансен. Она находилась в большой комнате, занятой мертвецами. Ее вторая дочь, на два года младше Августы, сидела на полу рядом с матерью, когда фру Рендален открыла дверь и вошла.

Лаура подошла к ней и поблагодарила за то, что она снова спустилась. Она казалась спокойной, но когда убитый горем Томас вышел вперед со своими цветами, она опустилась на стул и разрыдалась, ребенок плакал вместе с ней. Томас не мог этого вынести. Он положил цветы, сам не зная куда, и снова побежал домой. Он увидел тяжелые косы под белой повязкой, спящее лицо и вечную нежность между сложенными руками. Он снова узнал их по ленте.

Какую привязанность чувствовала фру Рендален к школе в это время, ибо маленькое наболевшее сердечко постоянно тянулось к ней. Она так беспокоилась о Томасе, чтобы его склонность к расточительности чувств не получила новой подпитки в его горе, и не могла понять, как могла бы предотвратить это, не лишая его единственного утешения. Она была поражена, когда увидела, что смерть Августы произвела прямо противоположный эффект.

Августа боялась смерти, возможно, бессмертия еще больше; он был убежден в этом и поэтому не пытался думать о ней там. Это казалось ей пыткой. Большинство детей содрогаются при мысли о том, что они бессмертны.

Особенно Карлу хотелось остановиться на этой теме, но ему пришлось промолчать, Томаш этого не позволил. Он был уверен, что пытаться думать о ней как о пребывающей в Вечности было против ее желания. Карл сдался; его друг сомневался не в самом бессмертии, поэтому он потакал ему.

Неужели Томаш никогда не пытался вспомнить Августу? Да, всякий раз, когда он пробегал пальцами по клавишам пианино, он был в ее обществе — они сидели там бок о бок.

Он думал о прошлом. Его мать была поражена, когда однажды, дав ей довольно быстрый ответ, он сразу же вернулся и бросился ей на шею; она так привыкла к его поспешности, что, когда он на самом деле не был груб, она часто не обращала внимания; она смотрела на него: “В чем дело?” Он покраснел и положил голову ей на плечо, как делал всегда, когда не хотел, чтобы она смотрела на него, пока он говорил. — Да, однажды, когда я резко ответила тебе, Августа вышла вслед за мной на крыльцо и сказала: “Томас, ты никогда не должен так отвечать своей матери”. Тогда я ничего не подумала об этом, но теперь— сейчас - я вспомнила это, когда вышла на крыльцо.

В течение этого времени они наугад читали отрывки из работ Лукаса. Замечательные доказательства наследственности талантов и характера, появившиеся даже через очень большие промежутки времени, произвели сильное впечатление на Томаса. У него была целая куча вопросов, с которыми он обратился к врачу.

Мало-помалу он занялся собой по-прежнему, но стал тише.

ГЛАВА V

ЛЕКЦИЯ

Однаждыранним днем в начале мая, четырнадцать лет спустя, огромное количество людей направилось по аллее к "Поместью”. Реальный кандидат Томас Рендален должен был выступить с лекцией на открытии нового спортивного зала, который был построен во внутреннем дворе; пользуясь случаем, он объяснил план, по которому он намеревался вести занятия в школе; он предложил принять его в августе следующего года. Было известно, что это было его намерением еще до того, как он стал студентом в Христиании; что у него не было другой цели в жизни ни тогда, ни позже; что после сдачи экзаменов он преподавал в разных школах для мальчиков и девочек и в течение нескольких лет познакомился с обеими школами в Германии, Швейцарии, Франции, Англии и, наконец, в Америке; он сказал, что именно в последней названной стране он особенно нашел то, что искал.

Он заявил, что развитие всей его жизни можно найти в лекции, которую он прочтет сегодня, и это всем показалось странным; всем стало любопытно.

За те четыре или пять месяцев, что он провел дома, он построил спортивный зал, превратив Рыцарский зал в место, где можно было изучать химию и физику; люди не совсем понимали, что это такое, но надеялись когда-нибудь узнать. Башня была превращена в небольшую обсерваторию.

В течение некоторого времени постоянно доставлялось и распаковывалось то, что Рендален называл школьным оборудованием; детям показывали самые замечательные экземпляры. Эти покупки и его бесконечные путешествия обошлись в немалую сумму. Как были получены деньги? Совершенно случайно фру Рендален обнаружила, что леса были проданы из "Поместья” на разных условиях; некоторые до, а некоторые после того, как фермы, которым они принадлежали, были проданы. Некоторые из этих лесов были просто проданы для вырубки, и сама земля, таким образом, все еще принадлежала "Поместью”. Но поскольку он долгое время не использовался, этот факт был забыт, и лес постепенно впитался в окружающую местность. Фру Рендален проиграла несколько судебных процессов по этому поводу, но выиграла другие, и, следовательно, за учебу Карла и Томаса заплатили хорошей норвежской древесиной.

Томаш занялся наукой, Карл теологией; они оба уехали за границу. Карл снова вернулся домой после двухлетнего отсутствия. Томаш путешествовал. В течение тех нескольких месяцев, что он провел дома, он читал лекции девочкам из старших классов, особенно по естествознанию. Например, он объяснил им самые новейшие открытия в отношении деятельности мозга, показав им большие диаграммы. Когда дети рассказали своим родителям, как были сделаны эти открытия, они тоже захотели услышать о них. И нередко можно было увидеть старших сестер, матерей, а иногда даже отцов, сидящих втиснутыми между детьми в классной комнате и слушающих его. Таким образом, легко понять, почему собрание по нынешнему случаю было таким многочисленным.

Томаш был некрасивый, рыжеволосый, веснушчатый парень, с несколько широким носом и серыми прищуренными глазами, без бровей, или, по крайней мере, их не было видно, и с тонкогубым ртом, как у его отца. И все же говорили, что вся школа была от него без ума! Люди хотели увидеть и услышать, что, черт возьми, все это значит; три леди на одного джентльмена собрались в “Поместье”.

От больших ступеней была проложена дорожка направо, мимо фасада дома, и дальше, вокруг крыла, к заднему двору, который был обычной школьной дорогой. Новый спортивный зал тоже находился во дворе. Сегодня у его входа дежурил человек, а перед ним стояла толпа людей, которым было отказано во входе и которые громко протестовали против такого обращения.

Именно Андреас Берг дежурил, когда приходили только “родители”.

Об этом было ясно сказано в приглашении, но это было упущено из виду или неправильно понято, или же люди подумали, что все равно могут попробовать, и теперь они поднимают шум из-за этого.

Конечно, в основном они были молоды.

Было очень весело, когда какому-то пожилому человеку, который не был признан родителем, было отказано в приеме. Антон Десен, которого называли также “французским Десеном”, потому что он прожил несколько лет во Франции и у которого теперь был магазин французских галантерейных товаров, почти прямо напротив магазина "Фрекенер Йенсенс" в Бомме, представился ”отцом" и пожелал войти — он никогда не был женат, этот самый француз Десен. Огромное развлечение!

Серьезный, невозмутимый Андреас Берг развернул его обратно, и француз Десен спросил, что, черт возьми, ему нужно, прежде чем он смог войти! Должен ли он пойти в город и получить свидетельство священника о том, что он был отцом?

Француз Десен всегда имел честь трубить о своих грешках. Людям было забавно слышать о них. В его лавке было много посетителей, несмотря на его легкомысленные манеры и разговоры. Его соперничество с двумя жуликоватыми фрекенерами Йенсенами в том, что касалось модистки, не было опасным. Но смотрите, там на самом деле есть Фрекен Йенсен, и они вошли! Огромная радость от собравшейся компании. Ибо не могло быть никаких сомнений в том, что ни у одной из фрекен Йенсен не было ребенка. Боже сохрани!

Андреас Берг объяснил, что это потому, что у них в школе учится племянница. Причина, по которой у них нет детей? Нет! что их приняли. Они стояли на месте родителей.

“Но, ” заметил Десен, “ должно быть, быть отцом - это нечто большее, чем стоять на месте отца”. Бурные аплодисменты! Кроме того, разве он не заменял отца всем тем, кому давал пищу и жалованье? Разве не так было сейчас? Андреас Берг ни в чем не признался бы.

В этот момент прибыли городской пристав и его жена. Берг не позволил бы им пройти мимо, так же как и остальным, потому что они не были родителями, и у них не было приемных детей в школе. Десен крикнул “Браво” и захлопал в ладоши, а за ним и несколько других.

Раздался взрыв смеха, поскольку городского пристава хорошо знали, но мало любили. Так что они предвкушали развлечение.

В тот момент он был так взбешен, что не мог говорить, только заикался и жестикулировал. Это был высокий худощавый парень в очках и с улыбкой — не добродушной или что-то в этом роде — нет, в ней была какая-то кислинка, которая отразилась на всем его лице.

Наконец он обрел дар речи и спросил Андреаса Берга, не сошел ли он с ума. А его жена, которая очень любила в таких случаях выпячивать себя, заметила, что ни одно собрание в городе не может быть закрыто для городского судебного пристава.

На Андреаса Берга это не произвело ни малейшего впечатления. Он занялся тем, что открыл дверь еще нескольким пришедшим, которые на самом деле были родителями, и снова закрыл ее.

Десен теперь взялся за дело городского судебного пристава. Андреас Берг должен понимать, что если у городского пристава не было детей, то это была не его вина, как и не вина его жены. Оглушительные аплодисменты! “Родительский рай не мог быть закрыт для судебного пристава по этой причине, пока ...”; он не мог идти дальше. Потому что судебный пристав спросил, не сошел ли он с ума. “Да, в вашем деле, сэр”, - ответил Десен. Какие взрывы смеха!

В тот же момент подошел сапожник Нильс Хансен со своей маленькой женой. Сотни раз в своей жизни пристав спрашивал его, не сошел ли он с ума, поэтому Нильс Хансен рассмеялся, как только услышал эти слова.

“Кто сейчас сошел с ума?” - спросил он.

- Андреас Берг, - ответил городской пристав.

“Нет, я”, - крикнул Десен.

- Это сам городской пристав! - закричали несколько человек в толпе.

“Представьте себе, — сказал судебный пристав Нильсу Хансену, — Андреас Берг имел наглость помешать мне и моей жене войти...”

Было видно, что Нильсу Хансену это показалось забавным, но Лаура, с другой стороны, была поражена и спросила Берга: “Боже мой, как же так?”

Но если она думала, что заставит Берга ответить, то сильно ошибалась. Он открыл им дверь. “Верс'го”, - сказал он, и они почувствовали себя обязанными войти, но услышали, как Десен крикнул им вслед: “Судебный пристав и его жена не могут войти, потому что у них нет детей”.

Это было слышно и в холле; оттуда донесся смех сотни голосов; и еще одна волна неистового веселья докатилась до двери, когда она закрылась за Нильсом Хансеном. Пока в холле продолжался разговор, снаружи поднялось новое оживление. Приехал шериф. Его жена привела с собой незнакомую даму, которую Берг не впустил; приглашены были только “родители”, твердо повторил он. Он знал, что эту даму зовут “Фрекен16 лет Кригер”; она купила у него несколько цветов.

Шериф, которого часто прозвали “дамским угодником”, светловолосый мужчина с острым насмешливым лицом, поднял глаза на двух встревоженных леди; они обе стояли наверху лестницы, сильно покраснев. Его жена всегда предполагала, что любой даме, которую она привела, конечно же, не откажут в приеме, и все же это произошло; они были буквально “застигнуты врасплох”, и она, и ее подруга — предмет для смеха Десена и его спутников, и на них с жалостью смотрели многие люди, которых она не знала, потому что она только недавно приехала в город. Это была красивая женщина с интеллигентным лицом, высокая и стройная, но сейчас она выглядела совершенно перепуганной; ее глаза беспомощно перебегали с одного на другого и наконец умоляюще уставились на ее мужа, который стоял внизу вместе с остальными и смеялся над ними. “Фрекен Кригер так опасно заходить?” - спросила она. Взрыв Смеха. Очевидно, это разозлило Берга, он подошел без предупреждения и легонько отодвинул даму в сторону, чтобы открыть дверь еще нескольким людям. Несколько дам, все замужние и с детьми в школе, теперь поднялись и прошли внутрь; незадачливая жена шерифа споткнулась на ступеньках, ее подруга последовала за ней, выглядя довольно смущенной; последовал короткий обмен репликами, который закончился уходом подруги; она хотела пойти одна и убежала, когда галантный шериф предложил сопровождать ее; самого шерифа чуть не переехала карета, запряженная парой крупных датских лошадей, управляемая кучером в серой ливрее.

Это подъезжали консул Энгель с женой. Они въехали прямо во двор, потому что фру Энгель была хрупкой. Ничто не могло быть более осторожным, более нежным, более очаровательным, чем то, как консул помог своей жене выйти из фаэтона; он почти внес ее внутрь. Это был красивый мужчина с благородным лицом; его хорошо знакомая улыбка была более дружелюбной, чем когда-либо, когда он проходил сквозь толпу со своей легкой ношей. Она тоже была красива, выражение ее глаз было мудрым и болезненным, или, скорее, болезненно мудрым; такое же выражение было в линиях рта и на худых щеках. На протяжении всего ее медленного перехода от экипажа к ступенькам и трудного подъема к двери за ней следили испуганные, птичьи глаза жены шерифа. Они вились над больной, пока, казалось, не наполнили воздух вопросами. От нее они перешли к консулу, от его глаз снова к глазам его жены.

Чего, черт возьми, они хотели? Они наполнились слезами, она поспешно вытерла их, застенчиво оглядываясь по сторонам. В тот же момент подошел шериф, чтобы забрать ее. Она вздрогнула, покраснела, улыбнулась — нет, рассмеялась. Бог знает чему.

В этот момент мимо проходила фру Эмми Вингаард, молодая и цветущая. Шериф прошептал ей что-то, что заставило ее рассмеяться. Он спросил, не следует ли им всем сесть вместе. Девичья фамилия фру Эмми Вингаард была Фюрст; у нее были вьющиеся светлые волосы и живые глаза; она несколько раз бросала взгляды на Десена, близкого друга ее брата, лейтенанта военно-морского флота. Десен скорчил гримасу отчаяния и опустил голову. Она поняла, что он не может войти, и, насмешливо скрестив перед ним пальцы в добротных перчатках, прошла дальше. Какой хорошенькой и веселой она была; она была так похожа на своего брата Нильса Фюрста, льва этого и всех соседних прибрежных городков. Если кто-то сомневался в том, что Нильс Фюрст был львом по соседству, пусть спросят даму, которая следовала за фру Эмми; пусть спросят Кайю Грендаль, жену инженера, которого никогда не бывает дома. Спросите ее, не является ли Нильс Фюрст, который очень часто бывает дома, любимым кавалером во всех окрестных городах, и энергичная дама посмотрит на вас, не краснея, и снова спросит, сомневался ли кто-нибудь в этом? Галантный шериф пропустил всех дам вперед, сказав несколько дружеских слов Андреасу Бергу, который ничего не ответил. В тот же момент Берг увидел фру Рендален в сопровождении ее сына, а за ними - городского пристава и его жену; все четверо вышли из ученического входа в главном здании — того, что через башню. Значит, городской пристав, должно быть, вломился к фру Рендален, чтобы пожаловаться! Возможно, Берг был бы поставлен в неловкое положение перед всеми этими невоспитанными молодыми людьми из-за того, что он строго выполнял приказы?

Они направились прямо к главному входу, вместо того чтобы направиться к другой двери, которая вела в прихожую, где висели гимнастические костюмы учениц. Они пришли сюда только для того, чтобы получить допуск у городского судебного пристава.

Те, кто был ближе всех, поприветствовали фру Рендален и ее сына; Берг открыл дверь, она поднялась по ступенькам, но затем отступила назад и действительно пропустила городского пристава и его жену, а ее сын последовал за ними. Она осталась стоять. Теперь она была крупной женщиной, волосы под шапочкой отливали сталью, лицо смуглое и строгое, глаза за стеклами очков придавали ему выразительность. Она проделала хорошую работу и была убеждена, что к ней следует относиться с уважением.

- Все вы, кому здесь не место, будьте так добры, уходите; сейчас у нас здесь должна быть полная тишина.

Едва она успела заговорить, как один или двое начали двигаться; когда самый дальний исчез за углом, остальные последовали их примеру; послышалось легкое хихиканье, несколько острот, произнесенных шепотом, но они ушли. Андреас Берг был единственным, кто был склонен ворчать; ему пришлось нелегко из-за городского судебного пристава. “Больше ничего не будет, ты тоже можешь идти, Берг; большое спасибо!” и все было улажено.

Она вошла сама, те, кто был ближе всех, встали и поклонились, потому что по большей части это были ее бывшие ученицы, и таков был старый обычай. Но когда они это сделали, все присутствующие тоже постепенно поднялись. Она поклонилась направо и налево, а затем заняла свое место рядом с трибуной, стоявшей на помосте. Она посмотрела на аудиторию. Все места были заняты; несколько мужчин стояли в проходе; для них теперь были расставлены стулья; их внесла пожилая женщина.

Томас Рендален стоял у окна и разговаривал с доктором Холмсеном. Этот джентльмен был несколько тучен и багров. В его больших выпуклых глазах было смешанное выражение сарказма и лукавства; он стоял, наполовину улыбаясь, наполовину смущенный, одной рукой играя со своей каштановой, слегка тронутой сединой бородой, и слушал Рендалена.

Томас Рендален был его полной противоположностью — решительный, пламенный, красноречивый. Школьники охотно рассказывали, что он пользовался духами, и действительно — они исходили от него, как от какой-нибудь прекрасной дамы. Было также что-то аккуратное в его одежде и в том, как сидел на нем серый сюртук самого завидно нового покроя. Он был хорошо сложен и очень гибок во всех движениях. Пока он шептался с доктором, у него были нервные, внушительные манеры, как будто каждое мгновение имело величайшую важность.

Внезапно он замолчал и поспешил через комнату, потому что дверь снова открылась, и вошли те, кого он, по—видимому, ждал, - старина Грин во главе с Карлом Вангеном.

Да, теперь он был старым Зеленым; сгорбленный старик, который осторожно шел вперед, ведомый высоким пастором Вангеном. Лицо Карла было одним из тех, которые нелегко изменить; большой лоб, честные глаза, глубокие глазницы и широкий рот с легкой улыбкой, над которым в свое время так потешался Томаш, - все это было точно таким же, как и раньше, только на более высоком теле. Томас вышел вперед, чтобы поприветствовать старика, и почтительно прошел рядом с ним туда, где для него на помосте, рядом с фру Рендален, было поставлено кресло. Карл Ванген сел рядом с ним, а Томас Рендален взобрался на трибуну.

Он нервно провел веснушчатыми руками по рыжим волосам, отчего они встали дыбом еще выше; нащупал носовой платок, взял бутылку с водой, потом переставил кое-что со стола; он был ужасно беспокойным парнем.

Он смотрел своими полузакрытыми серыми глазами то сюда, то туда, наконец, на свою мать и старину Грина, улыбнулся Карлу и начал. У него был тенор, полный, сочный и отточенный, так что звучал он приятно.

К крайнему изумлению собравшейся компании, он сказал, что хотел бы выступить главным образом на тему морали; этот зал был построен главным образом ради моральной цели.

Целью всего курса школьного образования в еще большей степени, чем раньше, была бы нравственность.

Чтобы он мог свободно говорить на эту тему, было необходимо полностью ограничить аудиторию родителями или теми, кто их заменяет, и от кого по этой причине можно было ожидать серьезного отношения к серьезному вопросу.

В нем была серьезность, которая сочеталась лишь с небольшой остротой: он почти угрожал им. Он ни в малейшей степени не осознавал, в какой ужас сразу пришло это собрание провинциальных горожан; он принимал их смущение за своего рода благоговейный трепет, за нечто вроде торжественного чувства собрания в церкви. Он продолжил:

“К этому вопросу следует серьезно подходить не только ради женщины, но и ради мужчины. Все заботятся о себе, как мужчины, так и женщины, но у женщины был стимул следить за своими собственными интересами, поэтому она стояла выше как компаньонка и в обществе.

Именно в этом школа должна была лучше, чем раньше, помогать ей.

“Почтенный человек, сидевший справа от него, однажды сказал ему, что пьянству поддались только те семьи, нервы которых сначала были основательно ослаблены беспутной жизнью. В таких семьях привычка к пьянству очень легко становится наследственной; я думаю, что в большей степени это можно объяснить той же причиной. Пристрастие к удовольствиям - это, несомненно, часто произрастает на здоровой почве; но человек может казаться достаточно энергичным и все же быть чрезмерно обессиленным. Эта бесхарактерность, неспособная преодолеть сопротивление, является, как правило, результатом чувственности предков с добавлением его собственной; всякого рода моральная и интеллектуальная распущенность и тупость, когда они распространяются в семье, которая когда-то занимала видное место, по большей части могут быть прослежены до этой причины. Во всяком случае, это самый сильный из нескольких вариантов. Наша страстность, наша торопливость, наше нетерпение, наше преувеличение, наша раздражительность — если, конечно, их нельзя отнести к какому—то несчастному случаю в нашем воспитании, какому-то чисто случайному состоянию здоровья - находят здесь свою самую сильную причину.

- Все это слабости, приобретенные в течение нескольких поколений; возможно, усилившиеся в более поздних.

“Исследования по этому вопросу настолько свежи, что мы еще не можем представить таких убедительных доказательств, которые, как мы считаем, существуют; только недавно работа серьезно настроенных мужчин и женщин была сосредоточена на этом объекте, как наиболее важном из возможных. Но тех, кто понимает, что это так, все еще мало. Поэтому школы никоим образом не способны справиться с этим предметом; особенно школы для девочек, которые абсолютно плохи.

“Школа для девочек, в которой мы сейчас учимся, как учебное заведение ничем не хуже любого другого в стране. Я убедился в этом, но директор школы на протяжении всей своей работы больше всего сожалела о том, что цель, которую она первоначально поставила перед собой, - уделять больше внимания нравственному воспитанию, чем общему, - не была достигнута. Именно по этому вопросу моя мать советовалась со мной больше, чем по какому-либо другому, так что в конце концов это стало моей повседневной мыслью.

“Мое происхождение, мое образование, моя карьера во многих отношениях подготовили для меня эту работу”.

(Его голос немного дрожал, и он был вынужден сделать паузу, его мать была тронута: всеобщее изумление.)

“Моральное воспитание женщины’? большинство из вас возразит: ‘Разве в этом есть что-то неправильное? Среди низших слоев общества - возможно, но в утонченных слоях общества города - разве это не превосходно? Защищенный религией, в чистой атмосфере дома, в регулярной школьной работе, в спокойной жизни, проводимой среди людей того же возраста и пола. "Да, и что из всего этого получается?

Позвольте мне лишь мимоходом коснуться чистой атмосферы дома. В портовом городе — все это признают — самое сильное течение ни в коем случае не является моральным. Торговцы и моряки, как это неизбежно при их образе жизни, относятся к числу худших с точки зрения морали. Никто не смеет этого отрицать. Ранняя бродячая жизнь ставит мораль на очень скользкую почву, а бизнес торговца, где процент прибыли колеблется в зависимости от того, честно она получена или нечестным путем, не укрепляет нравственную жизнь. Его образование, как правило, очень невелико, его чтение ограничивается несколькими газетами или, возможно, романами; его общение вне его собственного занятия и семьи практически ничем, так что здесь у него мало противовеса. Жизнь моряка, как правило, проходит без уз, в любой стране, во всех частях света; в девяти случаях из десяти капитан - человек некультурный, возможно, грубый, часто тиранствующий над своими ‘владельцами’ и почти всегда тиранствующий сам, когда предоставляется возможность. При нынешнем положении дел у нас, когда шкипер научился стягивать процент с фрахта, а также со всего, что он покупает для использования судна, даже до самой воды — я знаю такие случаи! — можно сказать, систематический грабеж, — мы можем понять, что при такой жизни высокие принципы культивироваться не будут. А вот грубый пример подается, как правило, своим подчиненным.

“Возвращение таких людей, как эти, никоим образом не укрепляет стремление города к нравственности и не закаляет его характер. Что касается семей, особенно шкиперов, мы можем предположить, что воспитание детей, должно быть, было сильно предвзятым; или, если никто не может себе этого представить, я изложу это перед вами ”.

[Я хотел бы, чтобы мои читатели могли видеть ужас, замешательство, стыд собравшихся, ярость некоторых, например, трех загорелых шкиперов! Другие с беспокойством смотрели на свои шляпы или на спины тех, кто стоял перед ними. Однако были и такие, кто наслаждался скандалом! Только они осмелились поднять глаза, их взгляды жадно обратились к улыбающемуся Энгелу, шкиперам, торговцам, шерифу и их женам - ко всем, кто по той или иной причине должен был сесть на скамью раскаяния. Были женщины, готовые заплакать от стыда, гнева и досады из-за того, что оказались там; они были готовы сбежать в любой момент, но на самом деле не осмеливались этого сделать. Были люди, которые думали: “Если это зайдет еще на полдюйма дальше — клянусь всеми дьяволами, я уйду”. Но они не двинулись с места. Когда доктор высморкался, все они были так поражены, как будто ему стало легче.]

“Многие люди твердо убеждены, что если ребенок не видит дома ничего неприличного и не слышит сомнительных историй, то сделано все, что только можно, особенно если они следят за тем, чтобы сам ребенок не делал ничего неприличного. Я утверждаю, что если не делать ничего большего, чем это, ребенок подвергается всевозможному злу. Здесь люди бредят невинностью невежества; есть кое—что, касающееся этой темы, о чем я не могу сейчас говорить - я воспользуюсь возможностью сделать это позже; сейчас я ограничиваюсь тем, что говорю, что та невинность, которая знает, в чем заключается опасность, и боролась с ней с юности, одна эта невинность сильна. Всякое воспитание, направленное на достижение этой цели, должно иметь в качестве абсолютного условия полное доверие между ребенком и его родителями— во всяком случае, между ребенком и его матерью; или, чтобы осуществить всю мою идею, между ребенком и тем родителем, который наиболее приспособлен для завоевания его доверия; ибо это само по себе особый дар, и если ни у кого из родителей его нет, что легко может случиться, то найдите того, у кого оно есть. Используйте все средства для достижения этой цели.

“Если отцом ребенка является человек, который не вел борьбу с честью (рано или поздно это должно прийти к нему), то он становится не только пятым колесом в карете, которая все равно поехала бы, но, как правило, реальной помехой. Ибо часто в его манерах, его речи, его манерах есть что-то такое, что ранит или искушает; те темы, к которым следовало бы относиться серьезно и твердо, становятся для него почти забавными; к ним относятся как к вещам, которых можно касаться легкомысленно.

“В этом городе, таком, каким я его знаю, и даже таком, каким его знаете вы, выросшие в этом месте и ставшие зоркими в отношении него, — в этом городе, я думаю, большинство домов слабы в этом отношении. Отцы не оказывают никакой помощи, попытки матерей сохранить полное доверие, как между товарищами, безусловно, велики, но им редко это удается, они не понимают, как это сделать. Пока это не будет изменено, работа в школе во имя нравственности будет оставаться обманчивой, поскольку она легко может поставить ребенка между благородным обучением и порочной практикой; знание о зле, не подкрепленное бдительной уверенностью, само по себе легко может стать искушением. Святой Павел указывал на это.

“Я предупреждаю вас по этой причине: наша работа поначалу часто будет свидетельствовать против нас, но, несмотря на все это, перед нами не открыт другой путь — нет, никакой другой. Разве мы не знаем, что есть одна особая эпоха жизни, для которой больше, чем для любого другого времени, необходимо обеспечить средства оказания помощи? Вопрос в том, как это сделать. Спросите любого врача, спросите любого опытного учителя, если это не так.

“Моя мать, которую я с полным правом могу назвать опытной учительницей, может засвидетельствовать, что в этот период перемен большинство девочек портятся в том смысле, что они теряют свою открытость и большую часть или все свое трудолюбие и чувство порядка; кажется, что в их состав входит что—то странное и смешанного характера - очень разное, однако, у разных людей. Помните, говорит она, ”что так обстоит дело с большинством; есть исключения, но это правило".

[Глядя на аудиторию, можно было подумать, что эти замечания относятся только к женщинам, а не к мужчинам. Ибо мужчины открыто и не краснея смотрели на женщин, что только усугубляло момент для последних, особенно для тех, кто был известен всему миру как ученица фру Рендален.]

Следовательно, именно в этом направлении должна быть развернута наша работа, она должна быть полностью подготовлена к этим физическим изменениям, и все должно быть направлено на достижение этой цели.

“Ибо бесполезно отрицать, что это существует, или закрывать на это глаза. Это самое важное, чем может заниматься учитель. Что по сравнению с этим, что действительно означает сохранение тела и души, является, скажем, знанием языков, обучением игре на фортепиано или женской аккуратности, но не более чем роскошью. История, география, арифметика, письменность представляют гораздо большую ценность, но даже они имеют второстепенное или даже третьесортное значение.

“Ну, но религия, скажете вы, разве это часто не помогает? Ах! что вы понимаете под этим словом? Знание о Боге и моральных законах - это, конечно, самое необходимое знание, но только тогда, когда такое знание влияет на поведение, оно становится эффективным. Это происходит очень редко. Не слишком полагайтесь на веру, которая может быть утрачена. Лишь на меньшинство религиозная вера оказывает длительное влияние. Мы этого не осознаем, потому что у нас религия — это почти единственное, что имеет самостоятельность, то есть за пределами наших больших городов. Религия кажется нам могущественной, потому что мы еще не приобрели привычки смотреть по сторонам и потому что большинство из нас склонны обманывать самих себя.

“Дети в вопросах такого рода на самом деле не отличаются от взрослых; не воображайте, что они это делают. Ими, правда, можно очень легко руководить, но их можно заставить с еще большей легкостью и более полно забыть об одном и взяться за другое. Требуется совсем немного, чтобы заставить их поверить, но еще меньше требуется, чтобы заставить их сомневаться, так что соотношение между верой и неверием остается прежним. Тех, чья религиозная вера надолго ограничивает их моральный облик, среди детей, как и среди взрослых, немного.

“Здесь присутствуют четыре священнослужителя. Я спрашиваю их, могут ли они встать и возразить мне? Я не верю, что они испытывают к этому какое-либо желание”.

[Короткая пауза. Все взгляды были прикованы к тем священнослужителям, которых они могли видеть. Четверо преподобных джентльменов сидели неподвижно, как изваяния.]

“Значит ли это, - спрашиваете вы, - что религия не имеет значения в школе? Скорее наоборот?" Но не должно быть такого класса религиозного обучения, который не был бы проникнут глубокой серьезностью религиозной лекции. Пусть это как можно чаще делает человек, который будет готовить ребенка к конфирмации, то есть, как правило, священнослужитель. Я бы сказал, полностью им, если бы это было возможно организовать. Таким образом, отношение священнослужителя к учителю было бы отношением опоры к последнему.

“Я не могу вдаваться в подробности этого вопроса: я только добавлю, что таков порядок, принятый в нашей школе. Друг моей юности, мой брат, пастор Карл Ванген, каждое утро будет водить детей в возрасте от шести до шестнадцати лет на религиозные занятия и назидание, и намерение состоит в том, чтобы он проводил все их религиозное обучение до конфирмации. Но из того, что я сказал, следует, что он может надеяться сделать отношения глубокими и долговременными только для очень немногих. Будет только правильно, если этот факт будет осознан в школах”.

“В последнее время, ” продолжил оратор после еще одной очень короткой паузы, “ была предпринята попытка организовать изучение истории и общей литературы как отраслей знания, оказывающих влияние на формирование характера. Когда эти исследования будут более полно адаптированы в качестве учебных предметов, чем это было до сих пор, они будут иметь большее значение в этом отношении.

“Конечно, - продолжал он, - эти исследования всегда оказывали несомненную помощь. Ребенок научился разбираться в добрых, великих и благородных мыслях и получил представление, пусть лишь небольшое, о ходе человеческой истории, а также об истории отдельных народов или великих людей. Но слышать о других никогда не может быть делом первостепенной важности ”.

[Теперь аудитории стало любопытно. Куда он, наконец, денется? Они чувствовали, что грядет что-то важное.]

Он наклонился вперед через трибуну и медленно произнес:

“Самая важная форма знания, которую может приобрести человек, - это знание того, как регулировать свою собственную жизнь; следующее - как регулировать жизни тех, кто придет после него".

“Эти слова Герберта Спенсера можно принять за жизненное правило для всего мира. До тех пор, пока это также не станет самым важным в школах, другие предметы не займут своего места во всей схеме обучения или вспомогательных к ней мероприятиях. Но задача научиться самоограничению, научиться направлять наших отпрысков - вот нравственная цель и единственная устойчивая основа всего обучения.

Если в раннем возрасте вы получаете адекватные знания о том, как устроено ваше тело и как оно работает, и если вы также научитесь понимать, как вы можете принести пользу или навредить ему, а через вас самих - тем, кто родится у вас или кто может зависеть от вас, это знание не только станет вашей величайшей защитой, если вы будете им пользоваться, но, как правило, оно вызывает у вас желание сделать это.

“Знание вызывает чувство самоуважения сильнее, чем каким-либо другим способом, но чтобы это могло быть результатом, знание не должно быть передано слишком поздно. Мне нет нужды говорить, что в обычных школах дается слишком мало уроков такого рода, и это немного не так, как следовало бы. Ученики должны понимать, зачем это дается; учитель должен быть открытым, обстоятельным, без каких-либо утаиваний, поскольку именно то, что обычно скрывается от глаз, является самым важным.

Я говорю о том периоде жизни, о котором я упоминал ранее. Ребенку когда-нибудь говорили, что это такое, что начинается? Я имею в виду, есть ли у него полное, абсолютное знание? знает ли он, какие искушения придут или почему они придут? Узнал ли он, как с ними нужно бороться? или как в это время он может создать условия для здоровья, а через свое здоровье - для своего характера, добродушия, счастья? — что от этого времени зависит его будущая жизнь, нет, жизнь его потомства? Преподается ли это таким образом, чтобы закрепиться, так сказать, в воле ребенка? Были ли темы, о которых я говорил, подняты до уровня, который здесь и сейчас мог бы направлять воображение ученого благородным стимулом, сильной целью, энтузиазмом? для детей, особенно для маленьких девочек, это может вызвать энтузиазм.

Или, если говорить о том, о чем каждый способен составить суждение, знают ли родители дома, что в этом возрасте определенные виды пищи, определенные приправы губительны для некоторых натур? Что для некоторых необходима специальная диета? Какой это должна быть диета? Известно ли в школах, что специальный курс гимнастики может оказать большую помощь? Не все дети одинаковы в том, что касается степени бдительности и управления, которые им требуются; некоторые из них не требуют особого внимания. Но то, что большинство действительно нуждается в этом, - это факт, на основании которого я уверенно апеллирую к опыту этого собрания, все участники которого когда-то были молоды и у них были молодые товарищи ”.

(Он сделал паузу и оглядел комнату; вдалеке было слышно щебетание маленькой птички.)

Еще один вопрос: разве не в этот период жизни те, кто не научился этому раньше, теперь учатся обманывать? Действовать тайно, с застенчивостью, которая ранит чувство чести и, таким образом, вредит характеру? Если можно допустить одно, то нельзя другое — к разрушению характера. Незаметно и, как правило, совершенно незаметно, в этом возрасте силы саморазрушения начинают действовать в теле и характере; никто не посмеет мне перечить”.

[Ужасные паузы, которые он делал, были едва ли не хуже всего, что он говорил; здесь он снова сделал одну. Но теперь он перешел к чему-то другому.]

“Но неужели в мире нет такого места, - спросил он,- где школы были бы организованы так, как того требует этот опыт?”

[Он ответил на этот вопрос, полностью описав несколько школ в Америке и Англии: некоторые только для девочек, некоторые для девочек и мальчиков вместе. Он также описал несколько колледжей только для молодых женщин и несколько для молодых мужчин и женщин; он не считал, что какой-либо из них по отдельности предлагал все, что он желал, но в каждом из них было что-то, очень многое. Он довольно подробно рассказал о медицинском колледже в Бостоне, где незамужняя женщина была профессором анатомии для студентов обоих полов; он упомянул, что она также пыталась добиться назначения своих учениц учительницами в школах для девочек в городе. Эта дама-профессор придерживалась мнения, что в каждой школе должен быть врач в качестве учителя, и что он или какой-либо другой человек, хорошо разбирающийся в естественных науках, должен не обращать внимания на все занятия детей по этому предмету; уроки всегда должны проводиться так, чтобы произвести глубокое впечатление.]

“Дети уже могут изучать с помощью микроскопов, как растения, например, состоят из клеток, как различные части развиваются из одного общего источника; они могут наблюдать, как они дышат, видеть их деление на клетки, рост верхних частей, плодоношение; их воображение может быть захвачено, более того, даже регулироваться работой и гармонией Природы. Ребенок должен рано привить святое восхищение всем здоровым, свежим, естественным, а также сострадание ко всему травмированному или болезненному, ужас перед всем неестественным, хотя это также должно сочетаться с состраданием.

“Необходимо использовать микроскопы, анализы и такое разнообразие диаграмм и аппаратов, чтобы не было возможности произвести ложное впечатление ни на один из основных предметов, и при этом обучение не должно превращаться просто в утомительный урок или лекцию, над которой они засыпали бы; это должна быть настоящая личная работа, развивающая способности под руководством учителей.

“Школы, естественно, стали бы намного дороже, чем в настоящее время; обеспечение оборудованием, если бы это было сделано должным образом, составило бы особенно серьезные расходы”. Он сказал им, какова будет цена одного микроскопа, и в каждой школе должно быть их большое количество; кроме того, у учителей должна быть большая зарплата. “Но военные расчеты оплачены, - весело сказал он. - Раса, сильная как морально, так и физически, была бы достаточной компенсацией”.

“Чтобы получить больше времени, необходимо использовать не только весь аппарат, который сам по себе чрезвычайно облегчает курс обучения, но и другие предметы, которые должны преподаваться по методике, совершенно отличной от используемой в настоящее время, и все уроки должны проводиться в школе под руководством учителя. Поэтому занятия в школе, конечно, должны проводиться как утром, так и днем, а ужин из достаточного количества питательных продуктов должен быть обеспечен на месте. Когда ребенок покидает школу, он должен быть полностью свободен, у него не должно быть никаких забот на следующий день.

“Обо всем этом и о приготовлениях к обучению новому плану он выступит в ту же субботу в то же время и в том же месте; он пригласил всех родителей присутствовать.

“Он не скрывал своей веры в то, что в скором времени преподавание во всем мире будет организовано так, как он указал; и все это за счет государства, Общества. Это было самым важным делом общества.

Но, не подверженная влиянию того, что могло произойти, или того, что существует сейчас, его школа развития женских сил и характеров будет следовать тем направлениям, которые он считал правильными. Нет более сильного наставления, чем пример.

“Он искренне просил помощи у родителей; Он надеялся оказать честь этому городу, взяв на себя ведущую роль в этом деле, но это было бы дорогостоящим предприятием. Какие расходы не потребовались бы только для того, чтобы женщина-врач, которая приезжала из Америки, занялась преподаванием, которое он считал наиболее важным для школы?”

(Движение, ропот, волнение среди аудитории впервые за время лекции.)

“Да, в Бостоне я познакомился с норвежкой, которая приехала туда еще совсем юной и несколько лет назад сдала экзамен в медицинском колледже. Ее зовут мисс Корнелия Холл; эта леди уже является опытной учительницей в школах для девочек, а также имеет практику; приезжая сюда, она жертвует собой ради своей родной земли, но мы не можем полностью принять это, мы не можем позволить ей отказаться от зарплаты в три тысячи долларов в год, чтобы получать обычную зарплату норвежской учительницы. Она не смогла бы практиковать здесь иначе, как на условиях закона о шарлатанах, закона, столь же недостойного врача, как и людей, которые его создали.

Кроме того, хотя коллекция школьного инвентаря, без сомнения, очень значительна, вряд ли ее может быть слишком много. Трудозатраты на преподавание сокращаются точно пропорционально тому, как расширяется этот аппарат.

“Мне не стыдно заявить, что моя мать, которая потратила на это целое состояние, не в состоянии идти дальше. Возможно, я уже перерасходовал ее ресурсы. Поэтому я уверенно обращаюсь ко всем присутствующим на этом собрании, особенно к женщинам, и говорю им: Если вы по опыту знаете ценность высококультурной женщины, которая научилась контролировать себя и полагаться на себя, тогда приходите ко мне на помощь! Делайте это ради своих детей, делайте это ради хорошего примера! Что касается меня, я буду жить и умру за правое дело в нашем родном городе”.

Он произнес эти последние слова с внезапно нарастающим волнением, оно захлестнуло его с такой ошеломляющей силой, что он забыл об открытии спортзала. Ему пришлось покинуть трибуну, даже не поклонившись; он исчез за дверью маленькой прихожей, а оттуда побежал через двор в дом. Зрители остались сидеть, как будто он еще не закончил, конец наступил для них так внезапно, был таким ошеломляющим, а его возбуждение имело такую электрическую силу, что тронуло их. У них должно быть время поразмыслить. Некоторые из более грубых натур внизу, у двери, тем временем поднялись, остальные последовали их примеру. И вот для фру Рендален наступил момент, полный величайшего удивления.

Она плохо видела, не очень далеко даже в очках, и, кроме того, все это время она не смотрела ни на кого, кроме своего сына. Мышцы правой стороны ее шеи болели из-за того, что она сидела, повернув голову в его сторону; поэтому, когда лекция была наполовину закончена, она подвинула свой стул и села полностью повернувшись к нему.

Сама тема была ей известна пункт за пунктом, но его энергичное изложение, его личная сила, его смелость были для нее совершенно новыми; они не вызывали у нее никаких опасений, скорее наоборот; она была от природы смелой и знала, что если открытость и необходима по какому-либо вопросу, то именно по этому. Она знала действительное положение вещей и демонстрируемое безразличие. Она хотела, чтобы их хоть раз в жизни заставили прислушаться for once in their livesИ он сделал это так благородно, как ей показалось. Она последовала за ним и почувствовала все его внутреннее волнение; она знала, что если он не будет следить за собой, то потерпит поражение.

Поэтому, когда три или четыре слова, произнесенные на собрании, внезапно воспламенили ее, она была расстроена не меньше, чем он. От этих заключительных слов стекла ее очков потускнели, она была вынуждена их вытереть и при этом ничего не видела и не думала ни о чем, кроме себя. Но она встрепенулась и поспешно приготовилась встать, когда это сделают остальные; она хотела быть готовой принять любого, кто мог пожелать поздравить ее и, возможно, отправить послание ее сыну.

И в конце концов никто не пришел. Ах да, пришли две фрекенер Йенсен, две маленькие жуликоватые модистки — тихие, сердечные и улыбчивые, какими они были всегда; они выразили свою благодарность и отправили так много сообщений “Директору школы”; если бы им разрешили, они бы сами зашли поблагодарить его. Но Фрекенеры Йенсены были единственными. Не пришли ни Нильс Хансен, ни Лаура, ни кто-либо из ее бывших учениц, даже Эмили Энгель, бедная дорогая Эмили, о которой она думала все это время; никто не пришел. Если бы кто-нибудь подошел к фру Рендален и от имени собрания отвесил ей затрещину, достойная дама не была бы так поражена. Силы Небесные! Что это значило? Для нее его лекция отражала их совместную жизнь, мысль за мыслью, то, что они узнали и пережили, и подтвердили на примере жизней друг друга. Но это было нечто большее, это была вся ее работа с ним, первая и последняя, от его рождения до сегодняшнего дня, когда он стоял перед ней сияющий, образованный, нетерпеливый, полный одной великой цели; лекция была выражением этой работы, этого развития в полном расцвете сил, которое теперь вот-вот должно было принести плоды.

Как она любила его, как восхищалась им; она знала, через что он боролся и чего добился за эти двадцать восемь лет. Она знала, что было вложено в каждую мысль, которую он сейчас высказывал.

У нее были видения всего этого, но неясные; именно он принес это; она никогда не смогла бы выразить это ясно, но он это сделал. Разве это не было похоже на сказку, несмотря на всю их работу?

Смутная идея, которая была у нее поначалу о том, чтобы вытеснить наследство Куртов своей собственной, и которую она впоследствии смело начала, отремонтировав мрачный родовой дом и сделав его чистым и светлым, посвятив себя тому, чтобы привнести в него “доверчивый детский смех”, теперь была завершена. Она начала это сбивчиво, глупо, но с мужеством; и теперь это довершил он, ребенок: разве это не сказка?

Как же она была более чем счастлива! Она могла бы преклонить колени перед всем собранием, чтобы возблагодарить Бога — да, радостно, песней, хотя у нее не было ни одной настоящей ноты.

Она чувствовала, что если все эти люди подойдут поблагодарить ее, она не сможет сдержаться, но какое это имело бы значение, ведь он сделал все это так хорошо. И ни один человек не пришел! Да, кстати, пришли Фрекенеры Йенсены, но больше никто; они все уходили. Но старый декан? Да, он все еще сидел там, размышляя; решительное желание поговорить с ней могло бы заставить его встать — да, чтобы сказать что-нибудь от имени остальных. Только теперь, когда почти все ушли, он начал двигаться; он поднял глаза, несколько мгновений вопросительно смотрел на нее, тяжело поднялся и наконец подошел к ней.

- Да, дорогой Фру, это было умно сделано.

- Да, не так ли?

“Действительно, очень умно сделано, но я бы многое отдал, чтобы этого не было сделано”.

“Но, Дин?”

— Нет, я не могу говорить об этом; здесь слишком шумно, и я устала - в другой раз; передай ему мои слова; до свидания, брат. Он взял Карла за руку и повернулся, чтобы спуститься вниз.

Был только один человек, который был так же тронут, нет, подавлен, как фру Рендален, и это был Карл Ванген. Как и она, поначалу он был сосредоточен только на лекции и лекторе. В своей наивности он никогда не предполагал, что кто-то может чувствовать иначе, чем то, что это было правильно, сказанное правильным человеком; но позже, случайно заметив аудиторию в тот момент, когда к ним был обращен какой-то вопрос, он начал сомневаться; это сомнение росло, пока, наконец, он не сел с бьющимся сердцем. Но чтобы никто не приходил к фру Рендален, даже ни одна из ее бывших учениц! Он знал ее лицо, он видел, как ей больно. А теперь еще и декан! Он отпустил свою руку и схватил ее обеими руками, ему хотелось обнять ее, но в комнате все еще было слишком много людей. Он смотрел на нее до тех пор, пока слезы не выступили у него на глазах, и, несмотря на это, он обнял и поцеловал ее — любой мог бы посмотреть, кому понравилось. Затем он немного неловко подал руку декану и помог ему спуститься.

Это вернуло достопочтенной фру Рендален самообладание; она поспешила более легким шагом, чем можно было предположить, из двери в маленькую прихожую, а оттуда через двор к дому. Она поискала там своего сына, он только что снял сюртук и жилет и собирался принять ванну; но она не могла дождаться, пока он закончит, она бросилась к нему, прижимая к груди и плача, восклицая: “Томаш, дорогой Томаш, мой родной Томаш!”

Он тоже наконец понял, что что-то не так, и теперь ее взгляд, ее манеры подтверждали это; кроме того, она ничего не сказала, не передала ему никакого сообщения, хотя и осталась.

Теперь, когда напряжение спало, он почувствовал мрачную тревогу, укол в сердце; но он не хотел говорить об этом, как и она, поэтому она оставила его принимать ванну.

Андреас Берг остался в спортзале, и после того, как ушел последний посетитель, он запер дверь и с достоинством прошел в угол рядом с главным входом. Различные гимнастические снаряды были сложены там и накрыты большим парусом. Он ухватился за парус и с шумом стащил его на пол. При этом показались две головы, четыре руки, которые поспешно сплелись вместе, две юбки и четыре зашнурованных ботинка; два огненно-красных лица, залитых потом, были прижаты друг к другу; спутанная масса светлых волос смешивалась с темными в таком же состоянии. Берг стоял с суровым видом.

“Я несколько раз видел, как двигался парус, - сказал он. - Я и подумать не мог, что бы это могло быть; наконец, думаю я, ведь это были две маленькие девочки, а это две взрослые молодые женщины; вам не стыдно?” Одна из девушек заплакала, другая рассмеялась. “ И дети достойных людей; дочь шерифа, ” продолжал он, обращаясь к той, которая смеялась, “ взрослая девушка, конфирмованная и учится в выпускном классе, и ты тоже там; думаешь, я тебя не знаю? Дочь Нильса Хансена; твоя мать была здесь, она должна была видеть тебя под парусом, и твой отец тоже; между тобой и твоей сестрой Августой огромная разница; она всегда хорошо себя вела. Убирайтесь отсюда. Сейчас я пойду доложу хозяйке.

Не успел он выйти за дверь, как они подскочили. Святые небеса! как они выглядели? их одежда, их волосы, их лица — особенно их физиономии — точь-в-точь как у маленького ребенка, который плакал и размазывал слезы по лицу грязными руками; их руки были испачканы всеми предметами, среди которых они лежали, и они использовали их, чтобы смахнуть пот, заливавший им глаза; и какими же окоченевшими и несчастными они были; хотя у них было много возможностей приготовить для себя удобное место, они так долго оставались в одном и том же положении. По меньшей мере за час до начала лекции они были под парусом, все это время не чувствуя себя в безопасности. Один плакал и ругал другого, который смеялся; но когда они оба хорошенько разглядели друг друга и рассказали друг другу, как они выглядят, они разразились хохотом и бросились в маленькую комнатку в другом конце здания, где, как они знали, был туалет. После этого они должны были переправиться на ту сторону и все рассказать жильцам.

Ведь они прятались под парусом два часа не только ради себя; нет, их выбрали для этого старшеклассники; они все пришли и натянули на себя парус. У девочек было с собой немного еды и немного пива, но они покончили с этим задолго до начала лекции. Через дорогу, в гостиной пансионеров, собрался выпускной класс. Что-то, о чем должны были услышать только родители, должно быть, было таким экстраординарным; и эти двое теперь знали об этом все.

Две девочки дали себе время только на то, чтобы смыть самую большую грязь и пригладить волосы так, чтобы им не было стыдно бегать через двор. Но как бы они ни спешили, нетерпение остальных заставило их промаршировать. Весь класс бросился через двор в спортзал. Они ждали, что Андреас Берг заткнется и исчезнет; он не торопился с этим, но наконец ушел на кухню. Эти двое были выбраны из-за их хорошей памяти, и, каким бы невероятным это ни казалось, они запомнили почти всю лекцию, во всяком случае, все наиболее выразительные, лучше всего прочитанные и самые новые фрагменты.

И если Томас Рендален читал лекцию неблагодарной аудитории, то эта была достаточно отзывчивой; молодые девушки любят смелость; когда им самим не приходится быть впереди, они светятся восхищением.

Высокая, белокурая, стройная девушка с большими глазами — дочь шерифа - посмотрите на нее; у нее птичье лицо ее матери, но вместо прежнего выражения ее лицо было высоко поднято, словно для смелого полета. Его обрамляла копна растрепанных светлых волос, которые теперь, когда ее глаза, все ее лицо сияли, казалось, светились вместе с ними. Она не помнила разные главы лекции в точном порядке, сначала шло самое важное, самое интересное; благодаря их школьной жизни и общению с Томасом, фру Рендален и учителями все они были лучше подготовлены к тому, чтобы уловить смысл сказанного, чем аудитория в целом. Но когда Нора разразилась речью, она остановилась, покраснела, потом побелела: фру Рендален стояла на ступеньках!

Андреас Берг сдержал свое слово, и они забыли о нем.

Когда Андреас пришел к ней, фру Рендален была так расстроена, что ей доставило огромное удовольствие найти повод для выражения своего неудовольствия; она спустилась по широким ступеням; ей хотелось застать девочек на месте преступления, и поэтому она обошла все крыло и прошла по гимнастическому залу, чтобы войти вслед за ними.

Но как раз у двери в прихожую, которую остальные, конечно, забыли закрыть, она услышала, как Нора, которой помогала ее подруга, читает лекцию — лекцию Томаша — с интонацией Томаша, его подачей, его жаром, с поистине благородным красноречием. Да, нашелся тот, кто послушал! Величественная фру Рендален по чистому самозабвению сдержалась бы только ради того, чтобы послушать их и побыть с ними, но это было истолковано не так; Ужас Норы, крик остальных, когда они обернулись и увидели эту всемогущую леди, стоили того, чтобы их запомнить. Фру Рендален была в достаточной степени школьной учительницей, чтобы ожидать этого знака уважения; она повысила голос и сказала: “Я должна была бы чрезмерно рассердиться, и это с какой-то целью! Я вижу, ты понимаешь это! Но ничего более чудесного, чем ”Память Норы", я никогда не слышал".

“Никогда не слышал ничего более чудесного” — хорошо, что сейчас было не школьное время. Но когда Нора услышала, что это не будет стоить ей жизни, и увидела, что фру Рендален действительно довольна, она бросилась ей на шею со всей порывистостью шестнадцатилетних и разрыдалась.

Это понравилось фру Рендален. “ Ты необузданная, милая девушка, - сказала она. “Послушай, дитя; когда ты закончишь здесь, подойди ко мне, и мы как следует повеселимся”.

IV

ПОСОХ

Это, думает умный читатель, будет рассказ о школе, и я вполне согласен, что так и должно быть. Но логика жизни не всегда наша, и мы собираемся придерживаться ее.

ГЛАВА I

ОТЛИЧНАЯ ЛЕКЦИЯ И МАЛЕНЬКИЙ ГОРОДОК

В тот же вечер Томаш узнал, что дин Грин думает о лекции. Карл был носителем этой информации. Томас вышел к нему, когда увидел на аллее, и они отправились на долгую прогулку за город слева от “Поместья”.

Декан Грин предположил, что, когда Томаш предложил объяснить свой проект школы, он действительно имел в виду именно этот проект, а не что-то совсем другое; он ни на секунду не представлял себе, что это может быть схема большого масштаба, в которой план школы был просто намеком. Такая лекция на подобную тему могла бы быть прочитана в этой стране, но это должно быть в одном из больших городов; в маленьком это можно было бы сделать безнаказанно через десять лет, и в любом случае ее должен читать человек с независимым положением; но человек, который хотел бы основать школу по этому предмету ... более необдуманной лекции старый джентльмен и представить себе не мог. Карл был обязан рассказать это Томашу слово в слово, поскольку у него не должно было быть иллюзий относительно того, что за этим последует. Если школа продолжит свое существование после этого, то исключительно благодаря уважению, которое внушала ему мать. После такого испытания это наверняка было осуждено. Не тем, чему там учили — нет, но если какая-нибудь девочка, бросившая школу даже в этом году, сделает неверный шаг, вина ляжет на школу. Декан понял из лекции, что сам Томас этого боялся. Почему же тогда, ради всего святого, он не придержал язык? Теперь один-единственный шанс мог разрушить школу. Невозможно описать, как это подействовало на Томаша; он чувствовал, что, повторяя это, Карл соглашался с деканом; он чувствовал, что его мать тоже подошла бы к ним, что каждый сделал бы то же самое. Он был виновен в вопиющей глупости. Они вернулись не раньше полуночи. В тот вечер им не удалось поговорить с его матерью, когда они вошли в свои комнаты, все было тихо.

УТомаша была его старая комната рядом с ванной, но все это было переделано к его возвращению домой. У Карла была соседняя комната, угловая; как и все комнаты в доме, она была такой длинной, что занавески, отделявшие кровать от остальной части комнаты, были едва заметны. Для них был накрыт ужин, но они были подавлены до такой степени, что не притронулись к нему. После того как Карл лег спать, Томаш сел рядом с ним, и не только в эту ночь.

Рано утром следующего дня — было воскресенье — фру Рендален была у Нильса Хансена; она хотела действовать по своему обыкновению. Она снова подошла как раз в то время, когда люди собирались в церковь. Карл увидел ее из окна, выходившего на проспект, и сказал Томашу; он сам собирался в церковь. Томас пошел с ним к матери; она выглядела встревоженной.

- Значит, даже Нильс Хансен?

- Нет, Нильс Хансен сам сказал, что ему не нравится, когда его обзывают в церкви.

- Что он имел в виду под этим?

“Что он пошел на публичную лекцию, чтобы чему-то научиться или услышать что-то приятное, а не для того, чтобы подвергнуться насилию самому или услышать, как оскорбляют других”.

Фру Рендален ответила, что лекция должна указывать на недостатки людей.

“Нет, вы не должны приглашать людей слушать об их недостатках”.

-Но фру Хансен?

Лаура не сочла его лекцию разумной. “Дети не должны знать всего”.

Напротив, сапожник возразил, что его крестьянский опыт научил его прямо противоположному; в деревне дети знают все с самого раннего детства, и хотя в деревне было много безнравственности, это было не по этой причине, а потому, что там вообще пренебрегали этим предметом. Сам он вырос в густонаселенном районе, где оба пола ходили в одну школу и играли в одни и те же игры, пока не выросли; они знали все, но он с уверенностью оглядывался назад, на то время.

Нильс Хансен так часто повторял это раньше, что Томаш недоумевал, почему его мать должна повторять это сейчас. Она сделала это просто для того, чтобы выиграть время.

Дело в том, что фру Эмилия Энгель была больна; ее отнесли в постель прямо из кареты, доктор был там вчера, снова ночью, и только сейчас ушел: фру Рендален встретила его; она заплакала.

Если бы Эмилия поддалась этому, это была бы ее вина, она могла бы понять, что Эмилия не могла вынести, когда говорили о мужской неверности, когда ее муж был рядом с ней; поэтому, какой бы слабой и деликатной ни была Эмилия, фру Рендален должна была любой ценой помешать Томашу совершить такой поступок.

Вместо этого она радовалась тому, что он сделал. Это было потому, что и она, и другие всегда соглашались с Томасом, когда были в его компании, хотели они того или нет. Потому что, конечно, он зашел слишком далеко. Доктор тоже так сказал. Что он сказал? “Он сказал, что все дело в этих проклятых нервах — избытке Курта — в другой форме”. Она снова заплакала.

И, как будто Томаш хотел тут же показать ей, что доктор и она были правы, он пришел в неистовую ярость. “Это было действительно ужасно - вернуться домой в такое жалкое положение, быть вынужденным работать среди равнодушных и малодушных людей, которые разбегались направо и налево, как только начиналась реформа”.

— Дело было не в самой реформе, а в способе...

Каким образом? Реформа не может быть проведена исподтишка, она должна показать себя такой, какая она есть. Вчера вечером, когда он устал, он тоже почувствовал этот ледяной холод, от которого его бросило в дрожь; но теперь все это действительно было слишком безумно; если бы все бросили его, он бы стоял на своем; он, конечно, думал, что с его матерью было бы лучше; на самом деле вчера он рассказал в основном о ее переживаниях.

Это произошло в саду в воскресенье утром. В четверг в полдень местная газета — Spectator — была доставлена своим подписчикам. Под заголовком "Большая заметка о допросе" корреспондент пожелал узнать, действительно ли в большой школе города большее число учеников впали в безнравственность? Хотя сам директор школы сказал это нескольким сотням человек, все же нужно позволить себе усомниться в этом. О том, что его не поняли превратно, свидетельствует следующая цитата: “Это (а именно, безнравственность), по его словам, было правилом; противоположное было исключением”.

Этот вклад не был подписан. Он раздул тлеющее чувство до открытого пламени. Больше никто ни о чем не говорил. На следующий день всех школьниц охватил неподдельный ужас; они пришли на утреннюю молитву, как ученицы, так и учительницы, как будто их собирались наказать, а Карл Ванген был так взволнован, что едва мог молиться. Дневная работа была скучной и унылой. Рендален не показывался.

Он ответил от своего имени в следующем номере (четверговом). Он сказал, что если это недоразумение было преднамеренным, то оно было ничтожным; если непреднамеренным, то объяснение следовало, по крайней мере, искать в частном порядке. Не было сказано ничего, что хотя бы отдаленно напоминало это; все, что было сказано, это то, что переход от детства к зрелости был настолько трудным временем для большинства, что становился опасным и поэтому требовал бдительности.

Директор школы заметил, что характеры детей того возраста изменились, что они утратили трудолюбие, чувство порядка; “что это было правилом, а противоположное - исключением”. Мог ли кто-нибудь обнаружить в этом какие-либо столь же ужасные предположения, какие были сделаны?

Ответ был хорошим, но он не помог, волнение было настолько велико, что никакие слова не могли прояснить ситуацию. “Почему этот переход был опасен?” - хотели они знать, если не по той причине, от которой он сейчас пытался уклониться?

Чуть ниже ответа Рендалена в том же номере появился другой вопрос, подписанный “Матерью”: “Почему было так важно, чтобы маленькие дети узнали, как размножается раса?” Это расследование выразило вторую сторону скандала, охватившего город. Под этим вопросом было еще одно обращение к господину Реальному кандидату, директору школы Рендален; в нем “со всем уважением” просили спросить, не разрешит ли он напечатать лекцию, которую он прочитал в прошлую субботу в новом спортзале школы для девочек. Те, кто слышал ее, могут, таким образом, насладиться ею снова, а те, кому не повезло так сильно, не должны упускать возможность получить некоторую информацию по столь замечательному предмету, подписанному “Друг здравого и безопасного просвещения”.

В следующем номере (субботнем) ответ от Рендален: “Дети уже изучили естественную историю и, следовательно, конечно, условия размножения вида. Почему они должны этому учиться, любой директор школы мог бы ответить не хуже него; это не входило в новую сторону его предложения и касалось небольших школ лишь постольку, поскольку касалось объема и метода преподавания предмета ”. На другой вопрос он ответил, что лекция, на которую были допущены только родители, очевидно, не предназначена для широкого распространения.

Мало кого удовлетворил этот ответ; он просто уклонился от ответа; лекцию прослушали по меньшей мере триста человек, так что ее вполне можно было обсудить в прессе.

Еще три вклада в том же количестве. Первый выразил удовлетворение оперативностью ответа; не мог бы герр Рендален теперь подробнее объяснить, как греховные наклонности молодых людей можно проверить с помощью микроскопов? В этой остроте Десена сразу же узнали его. Второе было подписано “Арифметикус” и подсчитывало, во что обойдется стране, если в будущем в каждой школе будет работать врач в качестве учителя; он подсчитал, что только на это потребуется сумма в миллион крон в год; если бы в каждой школе был еще и капеллан, на это потребовалась бы равная сумма; приблизительная оценка стоимости оборудования, требуемая планом Рендалена, в пересчете на доход составила бы едва ли меньше ста тысяч крон в год. Следовательно, школьный бюджет страны будет увеличен примерно на два миллиона сто тысяч крон в год. Он спрашивает, разумно ли это?

После этого пришло сообщение, адресованное герру Томасу Курту, иначе Рендалену. В нем говорилось, что "дитя города" осквернило свое собственное гнездо. Если этот город был хуже других, в чем автор просил не сомневаться, то предки лектора, безусловно, были больше всего виноваты в этом, и что как в древние, так и в современные времена он, безусловно, был последним, кому следовало говорить? Этот автор подписал себя “Suum cuique”.

В тот же день, когда они появились, Рендален прочитал свою вторую лекцию, и на ней, которая была объявлена исключительно технической, присутствовали двадцать человек, включая преподавателей; помимо них, десять пришли во время лекции.

Было видно, что эти восемь дней почти не сказались на Томасе, фру Рендален и Карле. На сегодняшнем открытии Томаш был совсем другим человеком — ручным, вялым, нерешительным; его нервозность возросла на двадцать процентов, носовой платок то доставался из кармана, то снова доставался, бутылка с водой была опорожнена, волосы взъерошены; он нервничал руками, а ноги переступали с ноги на ногу, как будто он дул в мехи органа. Но когда он начал рассказывать о школьном плане, демонстрируя и объясняя приборы и аппаратуру, он загорелся и вскоре снова стал самим собой, к нему вернулась его превосходная способность разъяснять вещи и пробуждать к ним интерес. Пока он говорил, по кругу передавали микроскоп с листом под ним; он показывал им череду новых вещей, либо целые коллекции, либо большие цветные фотографии, либо законченные модели, которые можно было разобрать на части и изучить в мельчайших деталях; например, грудь, живот, шею, голову человека, причем некоторые из более мелких частей были выполнены в увеличенном масштабе. Такая коллекция приборов, по его словам, никогда не могла быть произведена в их собственной стране. “Мы в долгу перед интересами всего мира за то, что мы, какими бы отдаленными и малочисленными мы ни были, смогли увидеть такое; и, более того, что я смог бы его раздобыть”. Однако, по его словам, кое-что из этого было ему передано.

Те немногие, кто присутствовал на лекции, были чрезвычайно довольны; они думали, что школа все равно могла бы преуспеть, даже если бы он прочитал неудачную лекцию.

Но эти благоприятные взгляды были увлечены слишком немногими, чтобы создать встречное течение. В четверговом номере один из авторов спросил человека, подписавшегося “Suum cuique”, означает ли это “Для каждой свиньи”. Если этот вопрос был задан от имени Рендалена, то это было абсолютно худшее, что когда-либо выдвигалось против него. Автор статьи начал с того, что сказал, как дерзко, что молодой человек, к тому же почти не бывавший дома с тех пор, как вырос, с хвастливым превосходством обрушивается на нравы этого города. Более того, он говорил так, как будто знал каждого шкипера в стране, как будто он следовал за ними по всему миру и наводил о них справки; и чтобы восполнить меру бесстыдства, он говорил так, как будто знал все торговое сообщество мира. Человек с такой большой наглостью и такой бесцеремонной манерой выражения не должен быть учителем в учебном заведении, тем более его директором. В этих обстоятельствах следует немедленно внести предложения о создании другой школы. Уже было известно, что благонамеренное обращение к бывшей директрисе с просьбой продолжить ее прежнюю работу без помощи герра Рендалена оказалось безрезультатным. Что ж, тогда автор призвал бы людей с положением выступить на фронт с целью формирования новой школы. Такой призыв получил бы всеобщий отклик. Каждый в городе задавался вопросом, кто бы мог быть этим вкладчиком; в тот же вечер это предположение обсуждалось в клубе, но ни тогда, ни потом он не дал о себе знать. Все согласились подождать ради консула Энгела; они ни в малейшей степени не сомневались, что он будет на их стороне; все слишком хорошо знали, к чему привела лекция Рендалена в доме Энгела, но сейчас не стоило говорить с ним о планах. Фру Энгель была опасно больна.

Хотя обсуждение длилось всего несколько минут, все сразу согласились с этим. Когда все закончилось, было не больше девяти часов, поэтому доктор Холмсен, который был пассивным слушателем, направился прямо из клуба, который находился на рыночной площади, вверх по аллее к “Поместью” и повторил все Томасу Рендалену; “Чем скорее он это усвоит, тем лучше”, - решил Холмсен.

“Оставь эту проклятую дыру дьяволу”, - таков был его совет. Томаш отвел доктора к своей матери и повторил ей то, что ему сказали, сразу добавив, что ему непременно следует уехать.

В этот момент Карл вернулся домой; ему все рассказали, и он согласился, что продолжать после того, что он услышал в тот день в городе, бесполезно. Но фру Рендален ни в коем случае не согласилась бы, чтобы они уступили; лучше изложите весь школьный план и его территорию в книге и апеллируйте от города ко всей стране. Несомненно, во всей Норвегии должно быть достаточно разумных родителей, чтобы позволить им иметь полноценную школу. По ее словам, это был не ее план, а Томаса, и поэтому он должен довести его до конца.

Она понимала Томаша; нужно было только преодолеть первое болезненное впечатление, и он снова стал бы самим собой. В ту ночь они не расставались до двенадцати часов, а затем все согласились в решимости продолжать выполнение плана.

Именно школьная работа придала Томашу сил для этого; он был непревзойденным школьным учителем и находил в этом свое величайшее счастье, и теперь он вложил в эту задачу все свои силы. Он показывал ученикам самые забавные эксперименты, которые ему были известны, описывал, объяснял и читал лекции. Он по-прежнему собирал старшеклассников, как делал это с тех пор, как вернулся, раз в неделю вечером в комнате фру Рендален на особое собрание. Он дал им некоторое представление о важном вопросе положения женщин, поскольку он затронул умы всего цивилизованного мира; он читал им, он играл с ними; в то время, конечно, эти встречи имели для него особое значение.

Он никогда ни единым словом не касался нынешней борьбы, но в выборе тем для чтения и бесед, более того, даже музыки, он невольно создавал впечатление о своей вере в великое дело, о своих страданиях, когда его восприимчивый ум получил удар.

Старшеклассники непоколебимо верили в него, и это оказало большое влияние на остальных: очень скоро он взял на себя обучение пению для всей школы; они разучивали сложные припевы и забавные пьесы; и это также способствовало дружбе.

Но, несмотря на все это, признаки восстания проявлялись, и то, что они каждый раз снова исчезали, было связано главным образом с утренними религиозными наставлениями Карла Вангена ученикам и учителям. Карл не был высокоодаренным гением, но у него было одно качество, которое перевешивало гениальность: он никогда не говорил неправды; он всегда говорил именно то, что чувствовал, ничто не могло изменить его в этом отношении; и поскольку его жизнь когда-то была глубоко наполнена печалью, которая позже превратилась в счастье, впечатление, произведенное обоими, осталось с ним, даже в тоне его голоса; это было захватывающе. Он так усердно молился Богу о мире в школе; нельзя допустить, чтобы борьба за ее пределами перешла порог. “Мы здесь, все мы, желаем друг другу только добра, не так ли?” Этого было достаточно, чтобы довести некоторых из них до слез. В одном случае он добавил, что он уполномочен сказать, что любой, у кого есть хоть малейшие сомнения по поводу школы, может уйти в любое время, обычное уведомление об уходе не будет приведено в исполнение. Они должны сказать это своим родителям — сказать им это, были ли они счастливы или нет, именно так, как это было.

Обнаружили ли враги школы, какой властью там, наверху, обладал Карл Ванген? Потому что теперь нападение было направлено против него. В "Спектейторе" был абзац, озаглавленный “Частному капеллану Карлу Вангену”. Все с уважением относились к его характеру, а также к его добрым намерениям, поэтому они были в высшей степени удивлены тем, что он мог одобрить такие взгляды, какие были высказаны. “Только человек со слишком малым интеллектом или слишком большой доверчивостью (так в оригинале) мог не увидеть, что это действительно означало отодвинуть религию в сторону и заменить ее естественной наукой”.

Это вызвало настоящую лавину писем; приведем одно из них: “Автор не может удержаться, чтобы не выразить свою скорбь по поводу того, что ему довелось увидеть, а именно: когда дерзкий голос спросил с трибуны гимназии при школе для девочек, правда ли, что религиозная жизнь постоянно затрагивает исключительно немногих, четверо священнослужителей сохранили свои места. Согласились ли они в глубине души с такой насмешливой речью?

“Разве послание Иисуса не было передано всем людям? (см. Матфея xxviii. 19, Марка xvi. 15, Луки xxiv. 47, Деяния x. 42, 43, Колоссянам i. 23). До такой степени это было дано всем, что в первую очередь это понималось как простое (см. Матфея xi. 25, Луки x. 21, 1-е Коринфянам i. 19-27; Римлянам i. 21, 22).

“Итак, если абсолютно каждый человек не может быть постоянно подвержен влиянию Божественной истины, какие ужасные выводы можно было бы сделать из этого! Более того, может ли сама Библия быть Божественной истиной?

“Человек, который так самонадеянно задал этот вопрос, живет среди учителей Церкви, более того, является одним из их друзей. Поэтому я могу рискнуть сказать, что Голос Неверия раздался среди нас (см. 1 Иоанна ii. 19, Деяния xv. 24 и xx. 30, Галатам ii. 4). Где были четыре стража Сиона? Я был готов восстать, но дождался их. Я спрашиваю снова, и с печалью, где они были? Они, конечно, не спали? (см. Матфея xxiv. 42, 43 и xxv. 5, Марка xiii. 33, Луки xxi. 36, 1-е Коринфянам xv. 33, 34, Фессалоникийцам ст. 6, Ефесянам ст. 14).

“Если бы я поставил под этим свое имя, это не дало бы пищи для размышлений; поэтому я ставлю следующие святые слова и цифры, 80-й псалом Давида, 7-й стих”.

Весь город прочитал 80-й псалом: “Ты поссорил нас с соседями нашими, и враги наши смеются между собою”.

Эта цитата выразила гнев, который все испытывали из-за того, что из-за их ссор город стал посмешищем для их соседей.

Конкурирующие газеты соседних городов устроили праздник по поводу этого скандала. Посыпались саркастические репортажи и разоблачения; город никогда не славился своим благочестием и столь же мало своей моралью и общими добродетелями, скорее богатством, экстравагантностью и предприимчивостью. В газетах “ничтожных городков” постоянно можно было прочитать самые откровенные выражения восхищения внезапной переменой, поразительной моральной серьезностью, абсолютным и абсолютнейшим чудом произошедшей в “маленьком Вавилоне".

Несколько дней спустя один из этих визгунов начал фельетон, очевидно, написанный в самом городе. Он назывался “Бухта Курта”, и в нем наиболее остроумно излагались скандальные истории города, естественно, с вымышленными именами, но все узнавали эти истории; фельетон заканчивался замечанием, что, как всем ясно, священный долг "Бухты Курта" - препятствовать реформе нравов в городе. Поскольку это было первое сообщение о новой школе Рендалена, все поверили (доказательство того, насколько предвзятыми они стали), что если Рендален и не сам написал эту историю, то, по крайней мере, помог это сделать.

Теперь было опубликовано объявление, напечатанное крупными буквами, о созыве собрания Ассоциации моряков “в связи с оскорблениями в адрес нашего благородного сообщества моряков, которые были брошены в наш адрес с определенной стороны”.

У собрания была одна примечательная особенность: на нем присутствовало едва ли три моряка. На нем председательствовал владелец пристани, который вообще никогда не бывал в море; главным оратором был начальник порта, который, конечно, когда-то командовал судном, но очень давно. Он разразился чудовищным гром. Именно он составил письменный протест, в котором выражалось “презрение” матросов ко всем подобным разговорам.

Копия протеста была немедленно отправлена Томасу Рендалену.

До сих пор все шло так, как только можно было пожелать, но когда принесли пунш и сняли первый краешек, они стали немного слишком горячими. Затем единственному присутствующему капитану Касперу Йоханнесену было угодно заявить, что “Томас Рендален был — дьявол меня забери — достаточно прав”. Какой дикий переполох поднялся! Начальник порта, наконец, решил, что этого нового клеветника следует выдворить. Каспер Йоханнес никогда бы не позволил выгнать себя человеку, который “сам забирал проценты”. Он знал множество людей, которые имели с ним дело! Служащий пристани с достоинством отложил бы этот вопрос в сторону, но Каспер Йоханнес просто сказал ему “идти к черту”. Разве все они не знали, что он разбогател на непригодных для плавания судах, разве сам агент Ллойда не сказал об этом? Да, это был своего рода способ проявить доброту к морякам и т.д. и т.п. Все закончилось дракой на улице. Закончилось? Это не заканчивалось все то лето и осень!

В течение нескольких недель в городе больше не было разговоров о школе, никто не говорил ни о чем, кроме своего бизнеса, и кто из капитанов был честным, а кто “процентным вором”; все еще о бизнесе, и кто из капитанов был отъявленным вором, а кто вором лишь в малой степени. И снова, кто из капитанов был абсолютно честен. Снова о бизнесе и о капитане Н. Н., который, как все знали, мог уйти в отставку и открыть собственное дело. Когда корабли пришли в конце осени, капитаны сами приняли в этом участие. Некоторых уволили, а затем донесли на других, которые не были. Помощники капитана и матросы не хотели выступать в качестве свидетелей, но были вынуждены это сделать. Самая жестокая ненависть была порождена или с ней боролись на месте; ’война шкиперов” спасла школу.

Город был недостаточно велик, чтобы решать два животрепещущих вопроса одновременно, и, естественно, тот, который касался выгоды, был самым важным.

Но если "война шкиперов” временно спасла школу, то самого Рендалена это не спасло; он мог ожидать, что первая же возможность будет использована для расплаты. Он никогда добровольно не ходил в город — во всяком случае, не по вечерам.

Ему напомнили о положении вещей, когда вскоре после начала “войны” однажды воскресным утром ему пришлось довольно рано ехать в экипаже на таможню, чтобы встретить мисс Холл, которая должна была прибыть на английском пароходе. В тот день хоровое общество и спортивный клуб отправлялись в экспедицию, поэтому там собралось пара сотен молодых людей, несмотря на ранний час. Рендален не чувствовал себя среди них в безопасности; ему с трудом давали спокойно пройти, сердитые взгляды и угрожающие намеки преследовали его, а когда он садился в лодку, веревка была отброшена таким образом, что сбила с него шляпу и забрызгала его — конечно, совершенно случайно.

Они понимали, зачем он пришел, должно быть, познакомиться с новой хранительницей добродетели города, американской женщиной-доктором. Были видны тяжелые носы английского парохода — они отложили отплытие до тех пор, пока не увидят молодую леди. Рендален посадил ее и ее багаж в лодку; она была единственной пассажиркой. Они должны были взглянуть на что-то настолько экстраординарное.

В конце концов, она выглядела совсем ребенком! маленькое, хрупкое, активное создание, которое отказалось от любой помощи, когда поднималось по ступенькам; через мгновение она снова была внизу, потому что люди в лодке перевернули одну из ее коробок вверх дном, и она не могла объясниться по-норвежски. Она быстро вскочила с ним, затем направилась к экипажу, мигом в него забралась — раз, два, три — деятельная и улыбающаяся; но только усевшись, она с удивлением оглядела мрачную подозрительную толпу; на них был устремлен долгий вопросительный взгляд двух больших глаз. Тем временем Рендален отдал распоряжения насчет багажа и что-то поправил с поводьями, прежде чем встать. Ее женские глаза воспользовались этим моментом. Они обладали ясной, холодной наблюдательностью; они не блуждали взглядом по всей толпе, но тут и там выхватывали несколько лиц из числа молодых людей, быстро, уверенно.

Те, на кого бросали взгляд, чувствовали это в глубине души, и не было ни одного из этих двухсот молодых людей на набережной, кто не сомневался бы, что эти глаза могут обнаружить несколько вещей.

Немного позже, в ходе “войны шкиперов”, то есть как раз в конце каникул, по городу разнеслась весть, что от милой Эмили Энгель, подруги бедных, друга каждого, отказались врачи.

Вдобавок ко всему фру Рендален все чаще испытывала угрызения совести из-за фру Энгель, и теперь эта новость стала для нее ошеломляющим ударом.

Из всех ее учениц после Августы Хансен никто не был похож на Эмили Энгель, такую хорошенькую, такую умную и такую добрую; она привязалась к фру Рендален как к матери и доверяла ей, и только ей, когда та стала несчастной, потому что любила человека, который ее обманул.

Весь мир уже давно знал то, о чем она узнала только за последние год или два. Именно страдания Эмилии больше всего на свете радовали фру Рендален, что Томас, как она выразилась, “взял все на себя”. А теперь? Ни она, ни ее сын ни на минуту не сомневались, что все будут убеждены в том, что Томас Рендален убил ее своей грубостью.

Вся горечь снова пробудилась бы с еще большей силой.

Фру Рендален не получила разрешения от врача навестить Эмилию; доктор Холмсен в своей грубой форме сказал, что она слишком близко связана с лекцией; это замечание дошло до о.

Эмили Энгел умерла однажды рано утром, и во второй половине дня ее духовный наставник олд Грин приехал в “Поместье”. Он передал от нее прощальный привет и вручил фру Рендален ее сберегательную книжку; на ней она написала крупными дрожащими буквами: “Для школы - с уважением, Э.”

Декан сообщил фру Рендален, что это было сделано с согласия ее мужа. Сумма составила пять тысяч крон.

Волнение и счастье фру Рендален, ее горе и благодарность были так велики, что она была вынуждена выйти из комнаты и больше не показывалась. Томас вернулся домой как раз в этот момент и встретил декана, когда слуга помогал ему спуститься по большим ступеням. Старик попросил его пойти к матери, он знал, что она хочет с ним поговорить. Томас был поражен, но взял себя в руки и помог декану сесть в экипаж.

Фру Рендален была у себя в спальне, ходила взад и вперед и горько плакала; увидев Томаса, она бросилась ему на шею, а он, ради Бога, умолял ее сказать ему, в чем дело.

Она могла только смотреть на книгу; он увидел ее и взял в руки. Он сразу почувствовал, что это спасение. То, что он выстрадал, теперь стало очевидным; он тоже разрыдался.

* * * *

На следующее утро фру Рендален разослала родителям учеников записку с просьбой разрешить им от имени школы почтить память фру Энгель; если да, то все они должны собраться, одетые в белое, у ворот церковного двора в день похорон и пройти перед гробом: младшие разбрасывают цветы, остальные поют гимн, за которыми следует хор у могилы.

Все, кто получил отпуск, должны были собраться в школе в тот день в двенадцать часов.

Поскольку до открытия школы оставалось всего несколько дней, почти все ученики были в городе; остальные возвращались по двое и по трое, ни один не отсутствовал.

То, чего Томас Рендален добился за семь или восемь дней, действительно было невероятно; он чувствовал, что битва должна быть выиграна.

В следующем номере "Spectator" было объявлено о кончине фру Энгель, в нескольких словах упомянув о многих добрых делах фру Энгель и добавив: “Мы понимаем, что она оставила некоторую сумму денег одному учреждению в городе”. То, чего не хватало в этом объявлении, было исправлено в газете. В тот день на школу не было совершено ни одного нападения.

В этих обстоятельствах похороны фру Энгель стали исключительным событием. Об этом свидетельствовали как проведенные приготовления, так и распространившиеся сообщения.

Школы попросили и получили каникулы; было решено закрыть все магазины, посыпать еловыми ветками улицы, по которым должна была пройти процессия, и пустить в ход ружья с флагманского корабля. Сообщалось, что группа из ближайшего гарнизонного городка была задействована и получила разрешение присутствовать. Главные торговцы этого и соседних городов должны были снять гроб с катафалка у ворот церковного двора и отнести его к могиле.

Несколько пароходов привезли людей с побережья, которые хотели все увидеть и услышать.

Когда в день похорон зазвонили церковные колокола, улицы были переполнены, и вскоре не осталось свободного места ни внутри, ни снаружи церковного двора; если бы не было предвидено давки и не было выставлено несколько мужчин для усиления полиции, дамы не осмелились бы туда сунуться. Как бы то ни было, в школе было достаточно места, равно как и для матерей и сестер учеников.

Тем не менее, когда заиграли ружейные залпы и зазвучала музыка, а еще больше, когда показалась процессия, давка стала чрезмерной; послышались крики, и многие люди встревожились; но вскоре все снова стихло, за исключением того, что возбуждение усилилось.

Оркестр подошел к воротам, встал там и продолжал играть перед ними, в то время как катафалк подъехал, и торговцы вышли вперед и подняли гроб. Бесчисленные цветы, для которых не нашлось места, были собраны и отнесены вслед за ним.

Тем временем Рендален отделился от процессии и выстроил свою паству в белых одеждах у ворот. Гроб внесли внутрь, но они хранили молчание до тех пор, пока катафалк не отъехал и процессия не сформировалась. Музыка смолкла, школьники начали петь сильно и очаровательно, и эта перемена от духовых инструментов к девичьим голосам была поразительной.

С этого торжественного момента, когда похоронный кортеж двинулся вперед, маленькие люди в белых одеждах, несущие цветы впереди, за ними певцы с гробом рядом - с этого момента характер похорон изменился. Это было праздничное шествие, скорбь превратилась в красоту, потеря - в полную демонстрацию чести. Шествие богатств приостановилось перед вратами мертвых. Все преподнесли себя в качестве подношения. Фру Эмили Энгель похоронили как принцессу.

Когда девушки впереди зазвучали гимном, и все маленькие ручки начали шарить в своих корзинах в поисках цветов, все взгляды обратились к ним; все мысли были прикованы к этой белой линии, вьющейся вверх по склону среди толпы женщин в черных одеждах, ибо они текли вместе с ними. Сразу вспомнилась война, которая недавно бушевала, эта мысль, казалось, витала в угрожающей атмосфере, над ними и над черным поездом, который следовал за ними. Бледное лицо фру Энгель всплыло у них в памяти, когда они услышали гимн. Хоронили бедную, бедняжку Эмилию, стократно обманутую Эмилию, которую все присутствующие, кто был старше ее, знали с детства и каждое воскресенье видели в церкви бледной и меланхоличной.

Не было ли так, как если бы эти маленькие девочки в белом вышли вперед, чтобы забрать ее у тех, кто пришел с ней? Своим наследием она отдала себя этим малышам. А потом, когда длинный белый шлейф заструился по подготовленному дощатому полу с перилами сбоку от могилы, ей снова показалось, что они, и только они, имеют на нее право.

Рендален подошел к ним со шляпой в руке. Маленькие разбрасывательницы цветов наполнили свои корзинки и расположились перед ним. Гроб опустили, воцарилась тишина; Рендален подал знак, заиграла приглушенная музыка, и к ним присоединился припев. Он дирижировал легким движением руки, в остальном он был совершенно спокоен, переполнен эмоциями и захвачен моментом. Все эти голоса ответили за него, они спели "Спасибо за новую школу" над могилой. Женщины были очень взволнованы. Карл Ванген с тревогой посмотрел на фру Рендален, увидел, как сильно она потрясена, и направился к ней. Но как только она взяла его под руку, ей захотелось перейти на ту сторону, где они пели; она должна была увидеть могилу. Он повел ее вперед. Но после того, как она кончила, возникло ощущение, что там было что-то, относящееся к той, другой фазе; возможно, это воспринималось лишь смутно, но стало совершенно ясно, когда пение закончилось, олд Грин помогли подняться рядом с девочками и он начал говорить. Он повторил слова, которые Эмилия произносила по разным поводам; в совокупности они складывались в картину. Все было выражено в этих словах, и все же на самом деле ничего не было сказано, все поняли без обид.

Больше всех была тронута Энгел, потому что ее глубокая преданность ему была выражена в одном или двух из этих высказываний, и против его воли эти слова заставили его разразиться бурными рыданиями, которые он не мог сдержать.

Теперь Грин замолчала, и он закончил несколькими ее словами, которые последовали за ее подарком школе. “В этом вопросе есть две стороны ... Она выбрала свое, - добавил он.

Снова заиграла музыка, а вместе с ней и припев; старику помогли спуститься, а малыши перегнулись через перила, чтобы разбросать свои последние цветы. В тот же миг на западе прогремел гром; далеко-далеко море казалось черным; надвигался ливень, сильный.

Ближе к городу было видно, как флаги поникли на фоне темного неба, все предвещало сильный дождь; снова раздался раскат грома, гораздо громче и ближе; скорбящие начали расхаживать, некоторые протиснулись вперед, чтобы заглянуть в могилу или поговорить с семьей. Вскоре по дороге прошли группы девушек в белых одеждах, выделяясь на фоне тяжелого неба и темно-зеленых деревьев; некоторые из них начали бегать, другие последовали их примеру; некоторые, к ужасу фру Рендален, начали смеяться и кричать.

Они ужинали в “Поместье”, когда фру Рендален получила два небольших анонимных пожертвования под девизом “Есть две партии”. Днем они получили еще несколько, все анонимные, но ни одно из них не было значительным. Тем не менее, это показывало, что в школе были как друзья, так и враги.

У них не было времени долго размышлять об этом, потому что в тот вечер в школе должен был состояться небольшой поминальный пир, на который были приглашены друзья фру Энгель и оба старших класса. Фру Рендален должна была рассказать им о своем общении с покойным; старый Грин тоже обещал прийти и, возможно, что-нибудь рассказать. Звучала бы музыка, повторялся бы припев и так далее.

Весь день был потрачен на подготовку места, где должен был состояться пир, но даже так они едва ли были готовы. Их снова прервало письмо, на этот раз от доктора Холмсена; его принес слуга. Имя доктора не было указано, но его почерк был так же хорошо известен, как и его слуга. И кто, кроме него, подписал бы это,

“Старая свинья”.

В письме говорилось:

“Дорогой Рендален,

“’Есть две стороны’. Это, безусловно, в высшей степени верно, хотя я считаю, что один из них поступил дьявольски глупо, и я ни в малейшей степени не чувствую себя способным присоединиться к этому. Прилагается чек на три микроскопа, поскольку вы вбили в свою нелепую башку Курта, что это можно сделать с помощью микроскопов. Я ни черта в это не верю. Сила знания поможет здесь не больше, чем сила религии; все останется там, где было. Но что-то белое, что-то вроде песни, пронеслось сегодня в воздухе; возможно, это могло бы что-то сделать. Вот деньги, в любом случае.

Выпускной класс уже собирался в гостиной пансионеров. Юные леди должны были носить траур, насколько позволяли вкус и возможности, и это было что-то настолько новое и интересное, что они наверняка пришли раньше своего времени.

Пир должен был состояться в лаборатории, то есть в Рыцарском зале; конечно, подготовить его к поминальному пиршеству стоило некоторых усилий, но к прибытию первых леди все было закончено — оставалось только подготовить портрет Эмили.

Экипаж, запряженный двумя датскими лошадьми и человеком в серой ливрее на козлах, медленно двигался по аллее. Фру Рендален и Томас встретили его у подножия лестницы. Томас открыл дверь молодой даме в глубоком трауре, которая бросилась на шею фру Рендален; это была единственная дочь фру Энгель, ее тоже звали Эмили. Ей предстояло остаться в школе еще на год.

Она была необычайно хорошенькой девушкой, траур подчеркивал ее стройную фигуру и нежный цвет лица. Поверх волос, наследственных волос Энгелов, ни рыжих, ни желтых, у нее была черная вуаль, и больше ничего. Плача, она поднялась по ступенькам, опираясь на руку фру Рендален; Томаш последовал за ней с портретом, который был накрыт тканью, потому что шел дождь.

Все встали, когда они вошли, сама девушка заплакала еще жалобнее и забилась в угол, где спрятала лицо за вуалью и носовым платком. Портрет повесили на камин в лаборатории, который был затянут черным; по обе стороны от него были развешаны норвежские флаги, а вокруг него теперь были развешаны гирлянды.

Церемония началась дуэтом, похоронным маршем, в исполнении Томаса Рендалена и девушки, которая исполнила короткое соло контральто на церковном кладбище в тот день; сестра Августы Хансен, которая спряталась под парусом в день лекции.

После этого последовало несколько речей, затем хор; все прошло превосходно; было много чувств, временами возбуждения. В заключение прозвучал гимн в качестве вступления к нескольким словам Карла Вангена. Недавно он прочитал, что жизнь - это не закрытая дорога, а открытая; он говорил об этом.

Тем временем в гостиной фру Рендален были накрыты простые закуски, какие обычно подавались на школьных вечеринках, с добавлением десерта и вина; в заключение Томаш хотел воспользоваться случаем, чтобы поздравить с праздником старших классов и поблагодарить их, а вместе с ними и всех тех, кто помог в тот день сохранить прекрасное воспоминание. Все, кто пел сегодня на церковном дворе, видя город внизу и большое количество его жителей перед собой, должно быть, чувствовали нечто похожее на завет со школой.

Чистая память о мертвых улыбнулась ему. “Этот завет будет соблюден”, - заключил он. “Не так ли?”

“Да, да”, - раздалось от всей группы; все они потянулись к нему со своими бокалами, юные глаза заблестели; но первой была дочь Эмили, остальные расступились перед ней; она покраснела от волнения и благодарности, коснувшись своим бокалом его бокала.

К десяти часам они остались одни. Томаш сказал матери, направляясь в свою комнату: “В конце концов, было не таким уж безумием читать эту лекцию в спортзале — что ты скажешь?”

“ Ах, знаешь, Томас, я действительно тоже начинаю думать, что— Нет, нет. Это было безумием. Умоляю, не дай мне снова быть одураченным”.

Вошла служанка с запиской, о которой забыли; ее доставили вечером.

“ Ты видишь? ты видишь? он рассмеялся и открыл конверт. Там было:

“Да, ты думаешь, что победил, клеветник. Я видел твое тщеславие сегодня, когда ты стояла там, среди всех этих маленьких девочек, которых ты одурачила, чтобы они оказали тебе услугу. Эгоизм выделялся на твоем веснушчатом сероглазом лице, так же как и на твоих иудиных волосах. Тьфу, как не стыдно! Но тебя ударят, когда ты меньше всего будешь этого ожидать, скотина. Веритас.

16 промахов.

OceanofPDF.com

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 3)

ГЛАВА II

ПОСОХ

Белокурая Милла и смуглая Тора,

Широкоплечая Тинка и стройная Нора.

Возник спор о том, где этот замечательный стих с его ритмом и рифмой был услышан впервые, на старшей латыни или на старшей коммерческой. Спор теперь никогда не может быть улажен, но когда эти девушки показывались, им часто кричали, пели и улюлюкали вслед — сначала по очереди с другой Десен, которая гласила: “Нора, Тора, о благородстве”; но поскольку песня была неполной, имена Тинки и Миллы не упоминались, ее сняли в пользу первой. От этого имени тоже отказались; было прекрасно известно, кто был отцом последнего названия для них; Рендален по определенному случаю назвал их “Персонал”, а вслед за ним и всю школу, после нее школу мальчиков и, наконец, всех, кто был склонен сделать им комплимент. Мы уже знакомы с тремя Сотрудниками - то есть мы знаем их от остальных, не более того. “Прекрасная Милла” - не кто иная, как Эмили Энгель; в своем трауре она была похожа на эмалевую картину. Широкая Тинка - это Катинка Хансен, сестра Августы, контральто; а стройная Нора - дочь шерифа, та, что пряталась под парусом, та, что с большими глазами и волнистыми волосами.

Браун Тора, с другой стороны, нам неизвестна, и она еще немного побудет окутанной тайной.

Год назад в эту часть страны был назначен новый шериф, секретарь в правительственном учреждении по имени Йенс Тью, иначе известный как дамский угодник.17 Вместо того, чтобы стать постоянным жителем, он уехал за границу со своей женой, у которой была довольно хрупкая грудь.

Эта леди из—за ревности и неискренности упустила свою истинную точку опоры в жизни, и как в мыслях, так и в поступках она порхала, как птичка, от одного интереса к другому; она хотела казаться такой безмерно восхищенной, такой поглощенной интеллектуальными вопросами и музыкой - пока однажды ее сил не оказалось недостаточно; она упала в обморок.

Ее муж увез ее с собой, и поскольку во время их путешествия он был самым приятным и дружелюбным человеком, ее птичья натура больше ничего не требовала. Она снова вернулась домой здоровой и счастливой.

Для Норы было бы более естественным остаться в Христиании со своими друзьями и родственниками. Конечно, говорили, что школа фру Рендален была очень хорошей, но вряд ли это могло служить исчерпывающим объяснением; все с любопытством рассматривали дочь шерифа, когда она появилась. Она была модной молодой леди, высокой и стройной, и если не совсем элегантной, то все же стильной в одежде и манерах; немного надменной; тем не менее она не давала себя в обиду — она была слишком гибкой для этого, к тому же слишком быстрой, полностью захваченной прихотью момента. Она придала импульс всему, что делала, и люди многое прощают за это.

Но никто не простил бы ей ни написания писем, ни невероятного количества писем, которые она получала еженедельно! Не учителя, потому что она пренебрегала школьной работой; не ее товарищи, потому что она пренебрегала ими; нет, она едва взглянула на них! Каждую ночь она засыпала с перепачканными чернилами пальцами и стопкой писем у своей кровати; она либо писала письма, либо читала их, либо плакала над ними. Во время каждого отдыха она бежала наверх, чтобы добавить несколько строк или еще раз перечитать письмо, которое только что получила. Поскольку она была обеспокоена преследованием остальных, она исчезала после каждого приема пищи. Где она была? За ней устроили охоту, и ее нашли на верхнем чердаке, где она, конечно же, писала, на этот раз на большой бочке; она посинела от холода. В Христиании у нее осталось по меньшей мере двадцать самых близких друзей; все двадцать писали ей, и все получали ответы, длинные ответы — один никогда не должен быть короче других. К счастью, у нее была другая страсть, и часто бывает так, что одно противодействует другому. Она была без ума от музыки. Она с большим чувством исполняла отрывки песен, но отчасти потому, что в ее возрасте она не могла петь много за раз, отчасти потому, что у нее не было достаточной подготовки для тонкой интерпретации, она никогда не могла должным образом передать что-либо в целом. Но, несмотря на это, ее товарищи восхищались ею, и никто другой, кроме Тинки Хансен. Потому что Тинка сама была музыкальна, но в другом, более непритязательном смысле. Как и ее сестра Августа, она рано развилась, особенно в умении вести беседу. Катинка была уравновешенной, яркой, надежной; все, что она играла, а это было немало, она знала наизусть. Поэтому именно она послушно аккомпанировала песням Норы. Но ее исполнение многого не стоило; Нора очень скоро взяла ее в руки и не была удовлетворена, пока не довела ее до желаемого; Тинка была чрезвычайно благодарна за все это.

Однажды Нора открыла для себя мощное контральто Тинки, и с тех пор появились новые дуэты. Их возраст предполагал благоразумие, и если Нора не хотела проявлять умеренность, то Тинка и хотела, и могла. Нора привыкла командовать, поэтому случались ссоры; но Тинка так привыкла побеждать, когда ее совесть говорила ей, что она права, что Нора была полностью побеждена. Это было основой их дружбы. Иметь подругу, которая одновременно восхищалась и сдерживала ее, было особенно безопасно и полезно для Норы. Но Нора подействовала на Тинку, как череда впечатлений от искусства на человека, который до этого времени ничего не видел. Поскольку Нора хранила абсолютную конфиденциальность, добросовестной Тинке показалось, что это письмо следует вернуть.

Все это знали, но ни одному живому существу она бы не призналась: Тинка была помолвлена. Он, этот мужчина, только что поступил в колледж; она получала от него письма раз в неделю; по многим причинам она не хотела получать их чаще. Его звали Фредерик—Фредерик Тигесен; его отец был судьей Тигесеном, получавшим стипендию, здесь, в городе. Нора была “первым человеком в мире”, которому она рассказала об этом.

Как обрадовалась Нора! По-настоящему, по-настоящему помолвлена, письма приходят каждую неделю и с молчаливого согласия ее родителей. Как это получилось? Что ж, это было самое странное во всем этом; они оба этого не знали. Однажды, когда ей было восемь лет, они услышали через открытую дверь, как фру Рендален и ее мать говорили об Августе и Томасе Рендалене, о том, что он сказал своей матери об Августе, и что она сказала своей матери о Томасе. С тех пор эти дети любили друг друга, так же как и те двое; но они никогда не говорили об этом - никогда. На этом доверии между Норой и Тинкой была основана искренняя дружба, и дружба Тинки привела с собой других. Норе пришлось вспомнить о некоторых своих увлечениях в Христиании и постепенно сформировать новый круг поклонников.

Она стала реже писать друзьям в Христианию, и письма начинались словами: “Прошло ужасно много времени с тех пор”, или “Я действительно негодяй, который...”, или “Во всем виновата прокрастинация”.

Но был предел тем, кого она могла завоевать в новом выпускном классе, и это ей не нравилось; на самом деле, она в основном жаждала дружбы тех, кто отказывал ей, но все равно не могла перейти эту границу. Дело в том, что до нее там правила королева — нет, была там до сих пор. Ее способы получения власти отличались от способов Норы; были ли они меньшими или нет, зависело от того, кто их измерял. Во-первых, она была самой богатой наследницей в городе; во-вторых, при малейших признаках дождя, снега или холодного ветра за ней заезжал слуга, и тогда возникал вопрос, кто должен отвезти ее домой.

У нее почти всегда было с собой что-нибудь вкусненькое; ее карманные деньги были такого рода, что чем больше она тратила, тем больше у нее оставалось; ресурсы ее изящного маленького кошелька в этом отношении были невероятны. Она получала деньги от своей матери, от своего отца, от двух неженатых дядей. Кроме того, она была хорошенькой, сдержанной, внимательной; никто никогда не видел, чтобы она употребила поспешное слово или была груба, даже в спортзале; она всегда была очень вежливой и немного сдержанной. В ее глазах забыться было худшим из преступлений. Она жила, так сказать, завернувшись в вату, и это чувствовалось всякий раз, когда к ней приближались. Мы уже знаем ее; это Эмили Энгель.

Она не была особо одаренной, но была трудолюбивой; она действительно усердно работала, когда приходилось что-то делать пешком. Она всем нравилась, несколько человек ухаживали за ней, один или двое были просто в восторге от нее.

Тинка Хансен не принадлежала ни к одной из этих групп; если бы она когда-нибудь и посвятила себя кому-то, то только своей противоположности; тихая, исполнительная Милла была слишком похожа на нее саму.

Когда Нора впервые привязалась к Тинке, а через Тинку и к другим, Милла была оскорблена. Когда Нора повернулась к ней, было уже слишком поздно; было много вежливости и готовности услужить, но ни слова в ответ на ее пение, ни улыбки в ответ на ее христианские остроты; даже взгляда не было, когда весь класс во время одного из ее живых описаний восхищенно ловил ее слова.

Нора не могла вынести этого равнодушия; она снизошла до того, чтобы ухаживать за ней всеми способами, которые известны только молодой девушке. Напрасно. Наконец они разделились на группы. Нора считала Миллу незначительной, эгоистичной, холодной, чопорной, женоподобной; Милла считала Нору — нет, Милла вообще не считала Нору кем-либо, она позволяла своим друзьям говорить, а сама слушала. Развязный стиль манер и речи Норы в стиле Кристиании были неподобающими, ее капризы не мог вынести ни один уважающий себя человек; все ее достижения были поверхностными, она была бесхарактерной; кроме того, считалось, что некоторые ее замечания свидетельствуют о недостатке религии, а вечеринка Миллы была религиозной.

Конфирмация Миллы состоялась на Пасху. Растущая слабость фру Энгель придала оттенок энтузиазма ее религиозным мыслям и складу ума; она находила в этом утешение и нуждалась в нем и старалась вести свою дочь в том же направлении.

На момент конфирмации Милла нашла доверенное лицо в лице племянницы Фрекенер Йенсенс, маленькой Анны Роне, которая была чрезвычайно набожна; она была на два года старше ее, но была маленькой и хрупкой; более того, не раз в ее жизни наступало отчаяние. У Анны было больше религиозных знаний, чем у большинства взрослых людей, и она приводила в восторг Карла Вангена на занятиях по конфирмации. Милла, которой она передала часть своего энтузиазма, была не прочь хотя бы в малой степени разделить его. Как только маленькая Анна заметила это отражение своих собственных мыслей, она обрадовалась от всего сердца и объявила Миллу “духовно настроенной”. Она была удивлена, что они не узнали друг друга раньше.

Затем пришло время, когда врачи отказались от матери Миллы. Энергия маленькой Анны была более чем естественной; она бодрствовала у постели больной вместе со своей подругой, она читала, она пела, она молилась; ибо жизнь фру Энгель должна быть спасена; врач не мог спасти ее, но молитва могла — какой уверенной она была, каким восхищенным! И потом, когда фру Энгель, несмотря ни на что, умерла, она буквально радовалась бы, отдав свою жизнь за Миллу; для нее было так прекрасно видеть богатую наследницу, окруженную всеми удобствами жизни, умоляющую на коленях Иисуса; и теперь, когда молитвы не возымели действия, она все еще верила — более того, в разгар своей скорби она благодарила Бога вместе с собой, полностью подчиняясь Его воле. Маленькая Анна всем сердцем чувствовала, что между ними установилась связь, которую могла разорвать только смерть.

Милла вернулась в школу на три недели позже остальных; она заняла место рядом с Анной Рон. Они почти каждый день ездили туда вместе и вместе возвращались в карете, потому что Милла все еще жила в деревне, и Анна почти всегда была с ней.

Возвращение Миллы вызвало переполох. Траур шел ей как нельзя лучше; ее бледное лицо и сдержанные манеры сочетались с ним, как тусклое серебро с бархатом. Спокойная мягкость, с которой она принимала все, даже горячее поклонение Норы, снискала ее большую внимательность и доброту.

Первые день или два, казалось, были посвящены выражению сочувствия Милле.

Но среди них было новое лицо, новая фигура на бланке перед ней, новый голос, новые манеры — и что было не менее важно для Миллы — новое платье. Особенно когда к нему добавились новые шляпа и накидка, был представлен более смелый выбор цветов, более изящный крой, более богатые детали, чем она когда-либо видела раньше. Она знала, кто эта новенькая - дочь главного таможенника Холма из Бергена, того, со смуглым лицом, большими темными глазами и вьющимися седыми волосами: удивительно застенчивый человек, который пил, пил так, что только благодаря терпению сохранил свой пост; у него было десять детей!

Тора была старшей, и с двенадцати лет она воспитывалась частично в Англии, частично во Франции у дяди, который был судовым брокером сначала в одной стране, потом в другой; он только что умер, оставив своей приемной дочери небольшую ренту. Милла все это знала. Анна также случайно заметила, что Тора Холм хорошенькая.

Но это было неподходящее слово. Где были глаза Анны? Тора была красавицей, и красота ее была необычной и “чужой”. Анна пользовалась своими ушами так же мало, как и глазами, потому что на этот счет существовало только одно мнение.

Весь первый день Мила ничего не делала, только смотрела на Тору, которая, хотя и стояла к ней спиной, не могла молчать, а извивалась и вертелась, как будто чувствовала чужой взгляд на своей шее. Чем беспокойнее становилась Тора, тем спокойнее Милла изучала ее. Дома, в гостиной, стояла мраморная голова юного Августа; она восхищала Миллу с детства. И вот теперь оно было там, на теле девушки, на скамейке перед ней, меняя яркость и цвет.

Лоб был точно таким же, вся форма головы, широкая вверху; изгиб щек и подбородка, дуги бровей были те же, все те же! Глаза были другими и более полными жизни, потому что глаза Августа производили впечатление тусклых или, по крайней мере, отяжелевших. Они непрерывно переливались сине-серыми оттенками под длинными темными ресницами. Рот был полным и изогнутым, волосы черно-каштановыми или каштаново-черными, в зависимости от того, на что падал свет. Цвет лица был бледно-оливковый. У Миллы не было слов, чтобы выразить это; такого сочетания она никогда раньше не видела. На ее щеке было большое, очень большое родимое пятно, возможно, именно это ее и беспокоило, потому что она никогда не подставляла эту щеку, когда оглядывалась на Миллу. Фигура у нее была развитая, очень сильная и статная. На вид ей было чуть больше шестнадцати. В данный момент она выглядела неважно, она раскраснелась, под глазами залегли темные круги, на лице выступил пот.

Вся ее внешность была поразительной; Милла смотрела на нее без тени зависти. Какой вкус был у этой новенькой девушки, превосходящий все, что она когда-либо видела; как много она, должно быть, знает!

Время от времени Милла поглядывала на свою соседку. Анна сидела там, худая и угловатая; ее тонкие, синие и необычайно длинные пальцы особенно занимали Миллу сегодня. Какой контраст!

Следует ли ей заговорить с новенькой, быть дружелюбной с ней? Возможно, это было бы немного опрометчиво. С того момента, как она увидела ее во время следующего “отдыха”, идущей под руку с Норой, эта идея была отброшена как нечто само собой разумеющееся.

За три недели, предшествовавшие возвращению Миллы, многое произошло; тихо началась революция, которая еще не закончилась.

Тора Холм появилась в школе довольно неподобающим образом. Она пришла поздно, никого не встретила в холле и не знала, куда идти; все собрались в “лаборатории” на утреннюю молитву. В этот момент Карл Ванген, которого задержали у постели больного, ворвался и чуть не опрокинул ее; затем растерялся так, как может растеряться только молодой священник, принял ее за новую учительницу и сбил с толку себя и ее своим смущением. Поэтому прошло некоторое время, прежде чем она в своем бергенском пении смогла объяснить, кто она такая, и когда он услышал это, и ему пришло в голову, что она попала в беду из-за смерти своего дяди и вернулась в несчастливый дом, у него вырвалось: “Мы все здесь будем так добры к вам; так что”, — он схватил ее за руку, — ”Добро пожаловать, добро пожаловать!” Прежде чем он успел сказать что-то еще, она заплакала. Она была нервной и робкой, все было новым и непривычным. Он не мог придумать ничего другого, кроме как открыть дверь и позвать “Мама”.

И тут вышла фру Рендален в сдвинутых набок очках и довольно коротко спросила (потому что фру Рендален была разборчива, а этого не должно было случиться): “В чем дело, Карл?”

- Это Фрекен Хольм, дочь офицера таможни Хольма, мама.

“ Очень хорошо, пусть она войдет, ” ответила фру Рендален, широко распахивая дверь. “Как поживаете?” - сказала она, стоя в дверях и протягивая Тору руку в полутемном холле. В ее тоне было слишком много приказа, чтобы Тора удержалась. Тут фру Рендален увидела, что она пришла в школу в слезах, как пятилетняя малышка. "Она была удивлена; она показала ей место, которое Тора застенчиво заняла, и попросила одну из учительниц помочь ей снять шляпу и плащ, которые остались на маленьком ослике", — подумала про себя фру Рендален.

Они спели гимн, и Карл рассказал о встрече — всякий раз, когда человек обнаруживает в человеке что—то хорошее, он встречается с Богом - это была его тема.

В тот момент Тора слышала только звук властного голоса, ее мучили воспоминания о своем неудачном появлении и о том впечатлении, которое оно произвело; в первую очередь на фру Рендален, но также и на остальных; она ясно видела это. Она не могла молчать; она отворачивалась, когда кто-нибудь смотрел на нее, поворачивалась то так, то этак, как будто хотела, чтобы на нее смотрели, и не хотела, чтобы на нее смотрели. Если кто-нибудь заговаривал с ней, что случалось через некоторое время, она краснела и отвечала что-то, чему тут же противоречила. Это продолжалось в течение первых трех дней. Она не знала ни норвежской географии, ни норвежской истории — на самом деле, она не знала ничего, кроме английского и французского, и покраснела, когда это обнаружилось; но когда также выяснилось, что она бегло говорит на обоих этих языках, она покраснела не меньше. Она ни за что не хотела заниматься гимнастикой — в конце концов сказала, что у нее нет платья. Она сшила себе платье, которое было шедевром кокетства; но это она отрицала и заявляла, что оно совершенно безобразно. Она не могла долго заниматься гимнастикой, несмотря на свое крепкое телосложение, но полностью сдалась и начала плакать. Мисс Холл, которая руководила гимнастикой и ввела специальные упражнения для некоторых девочек, подвела ее к окну и посмотрела на нее. Мисс Холл частично забыла свой норвежский и в данный момент не помнила, что Тора говорила по-английски; она пыталась подобрать слово, пока разглядывала ее. Тора неправильно поняла это и убежала от нее, надела свои вещи и пошла прямо домой, отказавшись возвращаться в школу. Потребовалось немало хлопот, прежде чем ее удалось вернуть не только в школу, но и в качестве пансионерки; ей требовалось питание получше, чем она получала дома, потому что у нее начинался хлороз; это было слово, которое мисс Холл не могла вспомнить. Теперь Тора делила комнату с мисс Холл; она была первой, хотя впоследствии это всегда делала одна из учениц.

Мало-помалу новоприбывшая забывалась настолько, что была в состоянии сидеть спокойно, но никогда, если кто-нибудь пристально смотрел на нее или говорил о ней. Она, должно быть, чувствует это спиной, говорили ее спутники. Они пробовали экспериментировать и смеялись, когда ей действительно постепенно становилось не по себе, и, наконец, она обернулась и посмотрела на них.

В прошлом году Нора жила в пансионе и часто бывала в школе. Она не разговаривала с Торой, разве что мимоходом, но однажды в воскресенье Тора спросила ее, не может ли она сделать ей прическу. Это вызвало такой переполох среди жильцов, как если бы она предложила Норе новую прическу. Из комнаты в комнату разнесся слух; все собрались, большие и маленькие, чтобы увидеть Нору с новой прической. Они стояли там, склонившись друг к другу, пока продолжалась великая работа.

Ибо то, что было сделано, было не чем иным, как смехом, вскоре сменившимся изумлением, восхищением, аплодисментами.

Однажды, когда волосы Норы были растрепаны, Тора вдруг заметила, что это ей идет. Оно подходило к большим, широко открытым глазам, безусловно, самой яркой части ее маленького личика. У нее почти не было лба, очень маленькие щеки, маленький рот с вишневыми губками и довольно крупный нос, настоящий фамильный нос; но это, казалось, только оттеняло глаза, так что это все равно были глаза — ничего, кроме глаз. Теперь требовался какой-то способ приподнять волосы, чтобы это помогло и глазам. Тора многое повидала, и ее часто посещало “вдохновение”, но пока еще никогда в области причесок. Теперь оно у нее было. Естественно, она начала с того, что распустила все волосы и расчесала их, затем взяла волосы спереди и скрутила их в два больших рулона, по одному с каждой стороны, слегка скрутив; само по себе это было очень мало и совсем не бросалось в глаза, но эффект в данном случае был потрясающим. Когда ее глаза становились большими, волосы выглядели так, как будто она вот—вот расправит крылья и улетит, иногда почти так, как будто они мерцали - волосы от природы были немного волнистыми.

До этого времени Нору никогда не считали хорошенькой, в ней были и другие качества, которые бросались в глаза; но теперь сам Рендален, который очень редко присматривался к кому-либо пристально, резко остановился, читая вслух, когда, случайно подняв глаза, увидел Нору; весь класс знал, что он подумал. Меньше всего, пожалуй, беспокоилась сама Нора; теперь она разобралась со своими волосами, и ей больше не нужно было думать об этом; но когда Тора Холм, по мере того как их дружба крепла, начала восторгаться ее талантами и, со своей склонностью к преувеличениям, заявила, что Нора - “вся душа”, что ее музыка “абсолютно увлекает” и что ее случайные замечания всегда “попадают в самую точку", это действительно было нечто! Она жаждала большего с ненасытной прожорливостью и культивировала эту дружбу. Тора Холм постоянно делала открытия; самым важным из них было то, что Нора всегда была права, даже если она была капризна по отношению к другим, поспешна — нет, даже когда у нее случался легкий приступ неправдивости, Нора была права, совершенно права —в глубине души.

Теперь Норе пришло в голову, что Тора Холм была первым человеком, который до конца понял ее: подумать только, незнакомец, взглянувший на нее свежим беспристрастным взглядом, должен был сразу это обнаружить! Чем больше они узнавали друг друга, тем более одаренными считали друг друга. Талант Торы рассказывать истории был “величайшим”, который Нора “когда-либо знала”; она собрала вокруг себя всю свою компанию, чтобы послушать, и рассказывание началось. Сказки и романы по очереди — чего только Тора не читала, чего она не помнила? Девочки снова и снова слушали "Тысячу и одну ночь” (не сокращенное издание, а полное), как будто они были маленькими детьми. Кроме того, им нравились картины реальной жизни, которые не выходили за рамки их понимания, хотя они предпочитали, чтобы влюбленные (а следовательно, и они сами) были благородными и несчастливыми. Эти пятнадцатилетние, шестнадцатилетние и семнадцатилетние девочки (самой Торе было почти семнадцать) по разным причинам, помимо школьных предметов, читали только украдкой, что привело к естественным результатам. Книги, которые читал им Рендален, значительно расширили их кругозор и усилили желание узнать больше, так что Тора была вдвойне желанной.

Но в промежутках между рассказами Нора хотела оставить ее одну, по-настоящему обладать ею; Нора-Тора, Тора-Нора сплелись воедино, никто другой не мог к ним приблизиться. Нора открыто заявила об этом; они вдвоем предпочитали побыть наедине.

Все знали Нору и понимали, что через несколько дней все будет кончено; они только смеялись, но был один, кто не смеялся.

Тинка Хансен терпеть не могла неверия; раз или два она отчитывала Нору и предупреждала ее. На этот раз она промолчала и позволила наказанию заключаться в неукоснительном соблюдении их желания держаться порознь. Нора так и не смогла уговорить ее пойти с ней.

Очень скоро Нора начала чувствовать себя одинокой среди всех этих восхитительных восточных дворцов; она не осознавала этого, пока не обнаружила, что без Тинки не чувствует себя свободной делать все, что ей нравится; без нее она не всегда осмеливалась слушать. Романы Торы часто были очень “французскими”. Больше года Нора привыкала к ограничениям, которые устанавливала Тинка. Она не была уверена, находится ли она сейчас внутри них или снаружи, и результатом этого было беспокойство на совести. Торе пришлось пострадать из-за этого; Нора не знала, что им следует делать; она безапелляционно оборвала начатый рассказ, заказала другой, но и его прекратила; давала обещания, но не выполняла их, и ей было скучно. И как раз в начале этого периода Милла вернулась в школу.

Однажды вечером в четверг в комнате фру Рендален Томас собирался прочесть им новую пьесу. Тора Холм, случайно оказавшаяся рядом с Миллой, посмотрела на ее новое черное платье, которое отличалось от того, которое она носила в классной комнате. Не прикасаясь к платью, она сказала, показывая пальцами, что имеет в виду: “отделка должна была быть такой, а не такой, и лучше бы она была поуже”. Она не стала дожидаться ответа, а прошла дальше и села.

На следующий день, перед началом утренней молитвы, Милла подошла к ней и поблагодарила; она попробовала это и обнаружила, что Тора была права. На большее не было времени, но во время первого “отдыха” они невольно искали друг друга. “Как ты мог это сразу заметить?” - спросила Милла.

“На днях я попробовала это на кукле”, - ответила Тора.

“ На кукле? ” спросила Милла, слегка покраснев. Тора чувствовала, что ей не следовало об этом говорить; она всегда сомневалась в том, что ей следует делать. Каким тонким чутьем должна обладать Милла Энгел, чтобы краснеть из-за нее!

“Значит, ты одеваешь кукол?” - улыбаясь, спросила Милла, проходя мимо нее на следующий день. Тора запротестовала; на самом деле было непонятно, против чего она протестовала, то ли против того, что у нее была одна или две куклы, или что они были у ее сестер, или что даже у замужних женщин часто есть куклы, так что в этом не могло быть ничего странного, или же она вполне понимала, насколько это неуместно, поскольку каждому возрасту должно соответствовать свое.... Все это и многое другое она рассказала в своей бергенской песне, и Милла улыбнулась. “Ты не зайдешь ко мне сегодня днем? Теперь мы вернулись из деревни”.

Тора не отказалась до того, как Милла попрощалась, но потом ей стало ужасно неловко из-за этого. Тем не менее в шесть часов она была там.

У Торы было огромное желание подняться в этом мире — она не была бы прикована к такому дому, как у нее, к такой судьбе, которая угрожала ей.

Дом консула Энгеля был почти единственным в городе, где дверь весь день держали закрытой. Когда кто-то звонил, дверь открывал либо слуга, либо горничная, и человек входил в дом, где в коридорах и на лестницах, а также в комнатах лежал брюссельский ковер и где для начала человек оказывался между двумя зеркалами, где он мог видеть себя с головы до ног.

Тору проводили наверх. Там была комната “Фрекен Энгель”. Ее сердечно приветствовали. Это были те самые комнаты, которые фру Энгель занимала в последние годы своей жизни; она очень редко покидала их.

Она умерла здесь, и именно по этой причине семья так поздно отправилась за город в этом году и только сейчас вернулась в дом.

Здесь были все удобства, какими только может обладать комната; кресла и кушетки были мягкими, как подушки больного, в них, казалось, можно было утонуть; они были обиты шелком цвета зеленого мха, занавески и портьеры были из того же материала и того же цвета, стены были темного неопределенного цвета. Там был старомодный шкафчик из розового дерева с инкрустацией, с множеством маленьких ячеек и емкостей внутри. Тора никогда не уставал смотреть на него. Пианино Erard с резными головками и эмблемами, книжный шкаф в том же стиле. Картины, особенно пейзажи, заставляли тосковать по вечернему солнцу, с его туманным светом и почти знойной жарой.

Тора переходила от одного к другому; она смотрела на каждую вещь так, словно это был человек, с которым она хотела бы подружиться. Оттуда она направилась в спальню и восхитилась мягким ковром, в котором утопали ее ноги, маленьким шезлонгом в углу, кроватью с богатыми пологами, разнообразием и элегантностью туалетных принадлежностей. Радость Миллы от встречи с ней выразилась в одном замечании, что она никогда раньше никого не приводила в комнаты своей матери.

Был только один предмет мебели, который не нравился Торе; в конце концов она больше не могла сдерживаться, настолько плохо он сочетался с окружающей обстановкой. “ Что там в этом прессе, дорогая? Почему он здесь? Милла с улыбкой ответила, что это очень неуместно, она знает; раньше его там не было — на самом деле, он был ее собственным; он был у нее с тех пор, как она была ребенком.

- Но разве он не может стоять в другом месте?

- Нет, не очень хорошо.

В этом ответе было что-то сдержанное, она не могла расспрашивать дальше. Когда Тора уходила, Милла попросила ее прийти снова в ближайшее время, но лучше предупредить ее заранее, чтобы они могли побыть наедине — это было бы приятнее всего. Тора понимала, что это предназначалось Анне Рон, но ее это не касалось.

Случилось так, что в следующий раз, когда она сидела в сумерках и рассказывала истории Норе и ее друзьям, которые для удобства расположились на полу на коврах и гагачьих пухах, она обронила замечание, что “Из всех людей, которых я знаю, больше всего похожа на Гульнаре - это Милла Энгель”. Для ее аудитории это было все равно что сказать королю, что он не самый мудрый человек в королевстве. Нора была поражена, ее друзья чуть не разразились открытым гневом. Тора почувствовала, что совершила глупость; она попыталась оправдаться, приписав Милле ту “пассивную” красоту, которая здесь подразумевалась. Выражения “активный” и “пассивный” были в то время боевыми кличами в старшем классе; были “активные” люди и “пассивные” люди, “активные” глаза и “пассивные” глаза, "активные" и "пассивные" цвета.

“Но, боже милостивый, - сказала одна из девушек, - у Миллы не темные волосы, она блондинка”.

“Нора тоже”, - ответил легкомысленный Тора.

“ Я, конечно, не желаю быть пассивной красавицей или восточной принцессой, ” сердито ответила Нора. - Нет, я совсем не это имела в виду, я только имела в виду... - Она резко замолчала, потому что действительно не знала, зачем сказала это.

“Это была сущая чушь”, - заявили остальные и так сильно надавили на Тору, что она со слезами на глазах заявила, что Милла была самой утонченной и красивой девочкой в школе. Она (Тора) была только рада познакомиться с кем-то, кто был так внимателен, так полон такта; это было больше, чем можно было сказать о каждом.

Это было уже слишком. Сама Джина Крог, которая всегда была сдержанной, теперь без колебаний объявила, что уже два дня знала, но не хотела говорить, что Тора ходила к Милле и что они были закадычными подругами. Воцарилась мертвая тишина. Вскоре после этого Нора ушла, а остальные разошлись. Тора пыталась объяснить, но они ее не слушали.

Никто из постояльцев не принадлежал к компании Миллы; ни одна девушка из них не переступала порога Миллы Энгел — по той причине, что их никогда не приглашали.

Сколько бы Тора ни ворочалась с боку на бок и со своей подушкой в ту ночь, она не могла уснуть; ей было досадно и больно оттого, что она не могла дружить с одним, не потеряв дружбы другого. Теперь вся школа будет смотреть на нее как на вероломную негодницу. Небеса знают, что это не так, и все же ее могут отправить в Ковентри за это, это всегда будут помнить против нее. Для нее это был вопрос будущего. Ее так швыряло из стороны в сторону, она чувствовала себя такой неуверенной; она все время протягивала руки в поисках чего-нибудь твердого, за что можно было бы уцепиться, но это так же постоянно ускользало из ее рук. Она горько плакала; они оба так сильно нравились ей, каждый по-своему, хотя они были такими разными. Почему бы и нет, если бы ей нравилось? Что она могла поделать? Она не хотела жертвовать ни тем, ни другим.

* * * *

На следующий день было воскресенье; ей нужно было идти в церковь, но она не захотела ждать остальных, которые тоже собирались идти, поэтому сразу отправилась к Милле. Милла была одета для посещения церкви; они встретились в холле, но она была удивлена, когда Тора спросила, может ли она поговорить с ней. Она отвела ее в свою комнату и заперла дверь. Тора расплакалась и рассказала ей все в точности так, как это произошло; она не скрыла, что любит их обеих и почему она так себя чувствует, ни того, как она одинока, и какое влияние это может оказать на ее будущее. Нора имела такое большое влияние как среди пансионерок, так и среди поденщиц.

В разгар рассказа, как раз в тот момент, когда Тора на мгновение остановилась, чтобы поплакать, Милла услышала, как кто-то стучит в дверь; раздался стук, она открыла ее ровно настолько, чтобы можно было войти; через некоторое время она вернулась и сказала, что они с Анной Роне договорились вместе сходить в церковь, но что она извинилась из-за головной боли; это, конечно, было второе воскресенье, когда она это делала, но ничего не поделаешь. Милле было жаль Тору; она действительно любила ее, теперь это проявилось само собой. Она пообещала не принимать во внимание ничего плохого, что может придумать Тора, чтобы сохранить хорошие отношения с Норой и ее многочисленными друзьями. Милла действительно была очень милой.

У Торы было время только обнять ее и поцеловать за это, потому что она должна была показаться в церкви. Но не могла бы она прийти снова днем? Она была очень сильно утешена, но ей хотелось большего; она была так напугана, что должна была суметь все с ней обсудить. Милла попросила ее прийти еще раз как можно раньше.

Тора снова пришла после кофе; как только она заперла дверь, Милла прошептала, обнимая Тору за шею, что сейчас она угостит ее, она была уверена, что ей это понравится. Никому, абсолютно никому, она не показывала того, что собирался увидеть Тора. Тамошняя пресса -

- Ну, пресса?..

- Когда-то в нем были мои куклы.

“Твои куклы!”

“Все знают, что сейчас этого нет”, - сказала Милла; с этими словами она распахнула ее. Большие двойные двери, как верхняя, так и нижняя, распахнулись, и девочки увидели четыре этажа дома; на нижнем этаже располагались полностью оборудованная кухня, судомойка и столовая, над гостиной - большая элегантная квартира с прекраснейшей мебелью, обитой шелком, столом из черного розового дерева, камином, зеркалом, часами. На третьем этаже располагалась спальня с милейшими маленькими кроватками — настоящими кроватями - и умывальником, где можно было найти все, вплоть до мельчайших деталей. На четвертом этаже находился гардероб, великолепный кукольный гардероб. Были представлены различные варианты шелка, бархата, старинного муараразных цветов; целая коллекция материалов, которые еще не были изготовлены; всевозможные обрезки, очевидно, собранные с усердием и заботой в течение многих лет. Все белье, даже чулки и другое нижнее белье, все в двух экземплярах, а также шляпы, накидки, украшения, пояса.

Тора вскрикнула; она опустилась на колени и привстала на цыпочки; сначала она не дотронулась до них пальцем, а пожирала глазами, не в силах охватить их целиком — это нельзя было охватить все сразу; их было слишком много, слишком велико разнообразие, они были слишком чудесно мельчайшими. Она еще даже не сосчитала кукол. “Одна, две, три, четыре—пять—шесть! семь!! восемь!!!”

Она начала тихо, но с каждой цифрой ее голос повышался, так что Милла поспешила сказать: “Двенадцать, двенадцать, всего двенадцать”.

“ Двенадцать! на самом деле двенадцать! О боже! о боже! Ты сохранила все куклы, которые у тебя когда-либо были в жизни, и ни разу ни одну не испортила?”

Ну, да, у нее был ребенок, но ни одного с тех пор, как ей исполнилось семь.

“Подожди минутку. И торжественно, как будто она боялась, что они могут исчезнуть, Тора осторожно вложила в руку и взяла очень, очень милую куклу из светло-красного шелка, в туфельках и шляпке того же цвета, с темно-красным зонтиком и маленьким веером, заткнутым за пояс; ее нижнее белье было сшито как у настоящего человека, с кружевами и вышивкой, карман на платье с носовым платком внутри и элегантные французские перчатки, которые сидели на ее руках; а также маленькая брошь в форме незабудки, браслеты и часы в том же стиле. Тора онемел от восхищения, пока она поворачивала куклу, осматривала покрой платья, нижнее белье; отодвинул ее от себя, затем прижал к себе. В этот момент раздался стук в дверь. Кто-то поднялся прямо наверх, и озабоченные девочки не услышали ни малейшего звука. Они вздрогнули. Милла подняла палец. Она покраснела и побледнела. Конечно, это была Анна. Но Анна никогда не видела кукол, она бы не поняла.

Позже она объяснила, что были еще две куклы в трауре, но Анна в последнее время проводила с ней так много времени, что не смогла одеть многие из них, иначе ее план состоял в том, чтобы все они были в трауре, это было бы очаровательно. Снова постучали, тихо и неуверенно. Они затаили дыхание; Милла была совершенно встревожена. Они слышали, как она ушла; они прислушивались так внимательно, что могли расслышать ее шаги на лестнице. Это был самый неудачный случай. Милла распорядилась, чтобы, если кто-нибудь, кроме Торы, придет, они сказали, что она вышла прогуляться из-за головной боли. Но горничная, получившая заказ, личная горничная Миллы, не могла открыть дверь, хотя для этого пришло ее время. Что должна была сделать Милла? Но от этого размышления ее унесло вихрем.

Нора лежала на кровати в комнате Тинки Хансен, маленькой, обшитой деревянными панелями, выкрашенной в голубой цвет мансарде в новом доме сапожника Хансена на рыночной площади. Помимо кровати, здесь были открытая книжная полка, выкрашенная в коричневый цвет, один или два стула, большой умывальник, рассчитанный на двоих, но для которого не нашлось другого места; высокий короткий диван, на котором сейчас сидела Тинка, глядя на кровать, положив правую руку на маленький письменный стол, стоявший перед ней.

Нора лежала и громко рыдала, а Тинка спокойно сидела рядом и смотрела на нее; Теперь Нора знала, что такое неверность, каково это - быть брошенной ради другого.

Но это было нечто большее, чем просто быть покинутой — она была брошена, низложена, из нее ничего не сделали. Тора вознес ее до небес; она была “сама разумность”, “не могла ошибиться”. И теперь этот самый Тора бросил ее — ради Миллы Энгель! Мир был сплошным враньем и иллюзиями. “О боже! Тинка, почему ты не можешь быть добра ко мне? Ты не знаешь, как я несчастна”. Но Тинка молчала. “ Я не могу без тебя, Тинка, нет, не могу. С сегодняшнего утра я обнаружил, что не совершал ничего, кроме ошибок. У меня нет стабильности — нет, ни капельки.

- Нет, это все, - успокаивающе сказала Тинка.

“ Ни капельки; о боже, что же мне делать? Ты не хочешь поговорить со мной? Теперь она ужасно плакала.

- Тебе нужно только обожание, Нора.

- Не “только”, Тинка; не говори "только".

“Нет, нет; но ты никогда не будешь счастлив, если тебя не обожают, а от этого устаешь”.

“ Что мне делать, Тинка? Видит бог, я и сам от этого устал. Ах, ты в это не веришь, но это правда, особенно теперь, когда Миллу тоже обожают. Фу! думать об этом противно”.

- Это просто потому, что это Милла, а не ты.

“ Конечно, нет, Тинка, ” и она приподнялась на локте. “Тора дала мне так много, что я устал от этого; да, устал; и подумать только, что она сейчас с Миллой”. Она снова бросилась на землю и заплакала от гнева и досады. Она внезапно снова поднялась: “Но я должна избавиться от всего этого; это отвратительно; я презираю себя; ты не знаешь, о чем я думала с сегодняшнего утра. Помоги мне, Тинка; ты единственная из них, кто говорит мне правду.

Тинку это не тронуло: Нора снова бросилась на землю, отвернулась и заплакала.

- Я не могу понять, - сказала наконец Тинка, - что ты, которая так жаждешь...

“Не употребляй это слово”, — перебила ее Нора, делая жест рукой за спиной. — ”Теперь, когда Милла тоже это делает, оно стало отвратительным. Милла ‘бредит’. Ты можешь представить что-нибудь настолько...?

- Ну-ну, я не буду говорить “буйствовать”.

-Нет,не надо.

— Очень хорошо, я скажу: “Проявите интерес к себе - вы, кто так сильно интересуется всем справедливым и великим, и кто также такой храбрый, потому что вы с радостью умрете за то, что считаете правильным ...”

“Да, я мог бы, Тинка; я верю, что смог бы это сделать; ах, как приятно снова услышать что-то хорошее, особенно от тебя; я чувствую себя совершенно сбитым с толку”.

“Да, но теперь я подхожу к тому, что хочу сказать — ты понимаешь? Разве это не позор, что такой выдающийся человек все равно должен быть таким павлином?”

- Павлин, Тинка?

“Да, павлин; ты совсем как павлин!”

“ Это я? Я думаю, что ты...

- Это не я так сказал.

- Я так и думал.

- Это Тора так сказал.

“ Тора! неблагодарный...

- Да, но Тора прав; ты ужасно похожа на павлина, Нора; у тебя такое тонкое личико, и потом, ты такая стройная.

- Пойдем, я говорю, Тинка.

“Да, это правда. Все мы, друзья, согласны с этим. Мы все должны быть глазами в твоем хвосте. Да, это оно.

Нора бросилась на землю и завыла, зарывшись головой и руками в одеяло из гагачьего пуха.

“Да, конечно, ты обидел Тору — ты оскорбляешь всех. Ты такой капризный, ты такой избалованный”.

“Да, это тот, кто я есть!” - донеслось из гагачьего пуха.

“ Вот кто ты такой. Фредерик тоже так говорит.

- А что говорит Фредерик? - спросил я.

Нора быстро подняла свое красное лицо от гагачьего пуха. Фредерик был авторитетом.

“Я прочту это вам”, - ответил тот, открывая ящик стола и доставая письмо, состоящее по меньшей мере из пяти листов.

“Он пишет”, - сказала она, открывая четвертую сторону четвертого листа, с той же спокойной неторопливостью, с какой открыла стол, поискала письмо, снова закрыла стол и теперь читала: “Вы также не должны быть слишком строги с ней, потому что, если бы такова была ее настоящая натура, она вела бы себя по-другому и понимала, как удержать своих поклонников. Как бы то ни было, она всего лишь избалованный ребенок, который никогда ничего не делал без того, чтобы его за это не похвалили, и, кроме того, стала такой капризной, что сегодня устала от тех, кто хвалил ее вчера ”.

“ О боже! как это верно, Тинка.

Но, возможно, ей тоже надоест каприз, потому что она определенно желает чего-то большего. Летом это произвело на меня впечатление. Но ты должна помочь ей, Тинка.

- Да, ты должен.

Нора поднялась и теперь сидела на краю кровати. Она сложила руки на груди и посмотрела на Тинку. “ Ты всегда должна быть со мной. Я недоволен собой, когда тебя нет со мной. О, Тинка! Я никогда, никогда, никогда больше не буду таким. Если вы заметите хоть малейший признак этого, вы должны отчитать меня за это. Вы знаете, я действительно хочу быть чем-то большим, чем это. Я хочу быть выдающимся. Ах, не смейтесь; на самом деле у меня нет никакого желания петь и высмеивать других, быть польщенным и обольщенным; но так получилось, я не могу понять почему. Я не хочу этого; я хочу иметь возможность что-то делать, заниматься чем-то с помощью объекта. Да, это то, чего я хочу. Иногда мне кажется, что я должен отправиться на войну или умереть с нигилистами в России. Да, я действительно в это верю. Или же путешествовать и читать лекции; быть осаженным и оскорбленным. Да, я мог бы. Я не знаю, почему так должно быть, но я жажду этого. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться, Тинка, я говорю это только потому, что я так чувствую. Поверьте мне, я действительно чувствую это таким образом. Если я потерплю неудачу, то только потому, что это всего лишь желание; возможно, я на это неспособен. Что ж, все равно у меня есть желание. У меня нет желания заниматься тем, чем я занимаюсь сейчас и за что меня хвалят. У меня такое непреодолимо сильное, очень, очень сильное желание ”.

Она поднялась, глаза ее блестели сквозь слезы; волосы встали дыбом, она растрепала их своими длинными руками, пока плакала. Она снова бросилась ниц. Тинка не могла устоять перед всеми приятными воспоминаниями, которые пробудила в ней Нора. Она подошла и склонила над ней свою широкую полную фигуру. И там они некоторое время сидели вместе, болтая ту милую чепуху, которая свойственна счастью примирения. Тинка не забыла всего, что хранила в своей памяти ради Норы, но боль от этого прошла. Из-за оживленных ответов Норы все это казалось глупым, и, наконец, она была готова рассмеяться над тем, что совсем недавно казалось чем-то очень серьезным, безмерно важным.

В разгар всего этого кто-то бросился вверх по лестнице, ступенька за ступенькой, вверх по первому пролету, как удары барабана. Затем вверх по второму, затем по третьему, на чердак, в том же диком неослабевающем вихре. Была только одна, кто когда-либо поднимался таким образом, но это вряд ли могла быть она. Дверь была не заперта; стука не последовало; ее распахнули. Да, это был Тора! Святые небеса!

Изумление, досада, достоинство двух девушек! При дворе это было сделано как нельзя лучше: совершенное неосознание Тинкой того, что в мире может существовать такой человек, как Тора Холм, или благородное и одухотворенное “Не беспокоь меня” Норы, не произнесенное ни слова. Это было великолепно! Никогда еще столь прекрасное представление не рушилось столь радикально. Тора сиял от восторга, победы и ликования. Она рассказала о двенадцати куклах, некоторые из которых были ростом с обычного ребенка; о — она действительно верила — о пятидесяти кукольных платьях разных сортов, старинных муаровых, шелковых и бархатных, не считая утренних платьев, вышитых юбок и панталон, шелковых чулок, перчаток и зонтиков; о кроватях и занавесках; о умывальнике со всеми его принадлежностями, вплоть до мельчайших деталей; обо всем, от кухни до гостиной и мебели для гостиной; о великолепном плане насчет кукол, которые все должны были отправиться в школу. придворный бал в день рождения короля; о Милле, которая была в сто тысяч раз лучше, чем они мечтали, которая не возражала, более того, желала, чтобы они оба поехали с ней и увидели все это сейчас, сразу, и помогли с Придворным балом - конечно, как с глубочайшей тайной. Да, это была правда; клянусь ее честью, это была правда. Она рассказала им, как все это произошло; о комнате Миллы, на что это было похоже, и о том, что она бывала там несколько раз, но ни слова не слышала о куклах. Но сегодня Милла показала их ей просто по доброте душевной, чтобы утешить ее. Теперь она хотела показать их остальным, если это удастся, и с этого момента все четверо будут друзьями.

Это предложил Тора; Милла была поражена, но потом одумалась и, наконец, решила, что это отличный план. Милла была так хороша, и они тоже должны быть такими; без колебаний — они должны. Почему должно быть две вечеринки? У Миллы были свои способы, у Норы - свои.

На самом деле они никогда не причинили друг другу никакого вреда, ни малейшего; если бы они только попытались осознать факт: “мы можем подробнее поговорить об этом по ходу дела”.

Эти двое посмотрели друг на друга, но Тора не дал им времени перевести дух. “Мы должны сказать им дома, что собираемся остаться на чай, потому что именно это и было задумано. Никогда не следует отказываться от приглашения, официального приглашения Энгельсу”.

Тора была совершенным вихрем, несущим все перед собой, и буря возбуждения зажгла огонь в ее глазах, в ее движениях — казалось, она искрилась. Она завладела ими.

Вскоре после этого они все четверо предстали перед прессой; представление, смущение от смены обстоятельств, извинения, контрприношения заняли первые несколько минут; Тора взял Миллу за руку и мягко подтолкнул ее вперед, к передним рядам прессы.

“ Открывай! открывай! — поговорим потом. - Открывай! Сама Милла почувствовала, что здесь действия лучше слов, и открыла дверь.

Крик восторга, который издали вновь прибывшие, полностью вознаградил ее.

В этой маленькой коллекции было столько трудолюбия, порядка, лояльности и чувства прекрасного, что она сама это осознавала и это делало ее дорогой ее сердцу. Это было ее сокровище, которое никогда не видели многие люди и в течение последних двух-трех лет видела только она сама; поэтому в нем было особое очарование секретности; им можно было бы насладиться, когда однажды оно откроется перед изумленными глазами других. А теперь, как это было приятно!

Каждый находил в этом особое удовольствие. Тинка смотрела на кукол как на маленьких детей, она разговаривала с ними на детском языке: “Doodnes dacious” - что значит “Боже милостивый”, и “tweet” - что значит “милый”. Она начала раздевать одного из них, чтобы получить удовольствие снова его одеть.

Тора пришел в восторг от изделий, пощупал каждое, поднес к свету, приложил одно к другому. Там был особый кусок парчи, который она сейчас увидела впервые (Милла присмотрела его для нее), который привел ее в полный восторг; он предлагал план за планом, она говорила без умолку. Нора рассматривала прессу как собрание произведений искусства. В ее глазах Милла стала новым человеком. Было очевидно, что она думает о ней сейчас, это было видно по слегка покрасневшему лицу Миллы.

Весь вечер они относились друг к другу с уважением, которое остальные считали вполне естественным.

Вскоре все они сидели вокруг стола, поделив между собой кукол; материалы и все, что могло пригодиться для этого великого предмета, Придворного Бала, были разбросаны перед ними, и восемь глаз и сорок пальцев рылись в них. Они не могли прийти к согласию; Тора хотела устроить костюмированный бал, ее бесконечная болтовня наполняла воздух фантазиями и разнообразными красками, совершенным кружением фигур девиц и дам в стилерококо, украшенных лентами, перьями и шляпками. Милла предпочитала современность, модные тарелки, особенно некоторые совсем новые.

Нора иногда была на одной стороне, иногда на другой, в зависимости от того, что ей нравилось в чем-то особенном. Тинка была против этой идеи; каждая из них могла бы одеть свою куклу по своему вкусу. Нора и Тора восстали против этого; в этом должен быть какой-то стиль. Милла отнеслась к этому предложению более взвешенно, но была против него. Норе это быстро надоело, и затем, благодаря ловкости рук, понятной только девочкам, эта дискуссия превратилась в спор о Томасе Рендалене и Карле Вангене! Не между Тинкой и остальными, а Тора против Норы и Тинки. Тора, будучи сама нервной, не могла вынести нервозности Рендалена. Дело было либо в этом, либо в том, что она была склонна быть в оппозиции; иначе невозможно объяснить, как получилось, что с первого дня она не могла поладить с Рендаленом. Спор начался из-за явного сходства между веществом в красных пятнах и руками Рендалена. Нора поспешно ответила, что у него умные, по-настоящему говорящие руки; у Вангена, напротив, “большие и глупые, такие же широкие с одной стороны, как и с другой”.

Когда в школе для девочек всего два учителя—мужчины, ученицы очень редко хвалят обоих - одного приходится порицать, когда другому аплодируют; и в школе, как правило, честного Карла Вангена использовали в качестве прикрытия всякий раз, когда кто-либо испытывал желание проявить энтузиазм по поводу интеллектуального Рендалена.

Но в этом вопросе Тора была против с того момента, как Карл Ванген тепло поприветствовал ее за руку и просиял своими добрыми глазами, а кроме того, сделал их встречу текстом своего обращения в тот день — с тех пор она полюбила его. И чем более неуклюжим и простым он был, тем больше он ей нравился — она боролась за него до тех пор, пока другие не были вынуждены уважать ее.

На этот раз все началось очень мягко; они просто дразнили ее “туповатой головой” Карла Вангена, его широким ртом, длинными пальцами, длинными ногами и крупноватыми ступнями; а она отвечала намеками на рыжие волосы Рендалена, прищуренные глаза, его женственную точность, его надушенный носовой платок; но вскоре все стало более серьезным. Сообразительный Тора привел примеры неконтролируемой импульсивности Рендалена и того, какие ошибки он допускал в результате. Примеры его вспыльчивого характера — как иногда он метался взад и вперед по классу, не говоря, не слыша, не видя; в другое время он был ничем иным, как жизнью, полностью отдаваясь веселью — даже слишком. Остальные сочли это несправедливым, потому что, если бы это упоминалось само по себе, никто не имел бы ни малейшего представления о Рендалене, который, несмотря ни на что, был лучшим и умнейшим учителем в мире. У Тинки был капризный талант к мимикрии и ни малейшей склонности к набожности, так что Карл Ванген очень легко предстал перед ней в смешном свете; теперь она начала проповедовать, или, скорее, блеять, как он, устремив глаза к небу. Нора бурно смеялась, Тора плакала, Милла не могла удержаться от смеха, но все равно теперь она встала на сторону Карла Вангена; она тихо заметила, что считает его “восхитительным”; она не упомянула Рендалена. Поскольку Милла была хозяйкой, а Нора и Тинка впервые оказались в ее доме, они больше ничего не сказали; но Тора не сдавалась; теперь она всерьез начала восхвалять Карла Вангена. Чтобы не отвечать и не признать, что в этом, возможно, есть доля правды, Нора отошла, напевая, и выглянула в окно. “Боже милостивый! а вот и Анна Роне, - сказала она.

“ Она была здесь? ” спросила Милла, побледнев; она встала и подошла к окну. Да, конечно, она видела, как Анна торопливо уходила, она, должно быть, была очень встревожена; она сама, со всей подобающей скоростью, выбежала за дверь и спустилась по лестнице. Прошло некоторое время, прежде чем она вернулась. Она была молчалива и по-настоящему расстроена; Анна была прямо наверху и, следовательно, за их дверью. Всеобщее изумление. Милла рассказала им, что произошло тем утром, и насколько она на самом деле невиновна в этом деле. Тора сразу же взяла это на себя и была ужасно несчастна.

“Нет, виновата только я”, - сказала Милла.

Что ей делать? Она заказала экипаж.

Никто не ответил, но все невольно посмотрели на Тинку.

“Да, - сказала Тинка, - мы все вместе пойдем за Анной и объясним ей, как это произошло”. Нора и Тора сразу же согласились, что это единственно правильный поступок. Милла тоже признала, что так было бы лучше всего, но она никогда ничего не говорила Анне о куклах; Анна не интересовалась подобными вещами, и теперь ей было трудно это объяснить, не обидевшись. Нора и Тора понимали это; так не пойдет.

Тинка придерживалась своего мнения; она бы с радостью занялась этим сама.

Нет; если кто-то и должен был это сделать, то это должна была быть Милла.

Это натолкнуло Миллу на мысль написать. Просто скажите Анне, что остальные были здесь, не придет ли она тоже? Она прислала экипаж. Да, остальные подумали, что этого будет достаточно.

- Иди сам! - сказала Тинка.

“Нет, я не настолько невежлива со своими гостями”, - засмеялась Милла. Она села писать.

Остальные некоторое время молчали; наконец Нора вмешалась: “Тинка, безусловно, права; иди сам, мы легко можем выйти куда-нибудь только на это время”.

“Нет, - ответила Милла, отрываясь от письма. - Анне не обязательно знать, что мы ее видели. Тогда для меня было бы самым естественным в мире отправить ей сообщение, когда ты будешь здесь ”. Остальные не могли этому возразить. Она дописала записку и поспешила с ней вниз; когда она снова поднялась наверх, они услышали, как карета выезжает из ворот сбоку от дома. Милла улыбнулась: “Я сказала, что объясню в другой раз, зачем вы пришли. Я сказал Гансу поторопиться и проехать немного в обход, чтобы не столкнуться с Анной; возможно, экипаж будет там раньше нее. ”Было очевидно, что она довольна тем, что оказалась на высоте в трудную минуту.

Они возобновили обсуждение фестиваля кукол; но до возвращения экипажа с Анной куклы и их вещи должны быть снова опубликованы в прессе.

Внезапно у Норы вырвалось: “Если мы не должны были упоминать о куклах при Анне, почему, ради всего святого, мы не могли пойти к ней все вместе?”

Какое-то мгновение они озадаченно смотрели друг на друга. Это была правда! Они расхохотались. То, что натолкнуло их на безумную идею пойти всем вместе, означало бы раскрыть секрет кукол. Они попытались вспомнить ход своего разговора, но не смогли определить его; во всяком случае, это свидетельствовало о том, что у них была неспокойная совесть. Тинка заблаговременно предложила убрать кукол, их гардероб и материалы под присмотром Миллы; но Милла обязалась привести все в порядок позже, они могли спокойно посидеть, пока она это делала. Все они возражали против этого; было бы ужасно забавно убрать их. И так все было решено.

Карета вернулась без Анны — у нее разболелась голова. Тора посмотрел на Миллу, а Милла на Тору; это было последнее прощание. Это на некоторое время выбило их всех из колеи, но когда они вспомнили, что в любом случае могут снова взять кукол, трое гостей вскоре утешились.

Как только они приступили к работе, разговор, естественно, зашел об Анне; она никому из троих не нравилась; они считали ее искусственной, prétentieuse, как выразился Тора на довольно фальшивом французском; Анна всегда пыталась придерживаться какой-то особой линии; все, что она говорила или делала, должно быть, было ужасно тщательным. Но все они согласились, что она хорошо пишет; это было правдой, потому что эти две вещи естественным образом сочетались.

Затем они начали высмеивать ее крайнюю набожность. Милла ничего не сказала о первом; что касается второго, то она ограничилась замечанием, что, возможно, немного перебрала с ним.

Нора первой встала из-за стола. Она больше не могла продолжать; она сказала, что ей нужно немного музыки. Рояль был опробован. Милла испугалась, что это было не совсем созвучно; так оно и было, но что за тон! Нора пела, пока остальные наряжали кукол; потом она попросила Тинку присоединиться к ней, но сначала Тинка не хотела расставаться со своей синей куклой; наконец Милла попросила ее сделать это. Они спели одну или две песни, когда раздался стук в дверь. Горничная Миллы сообщила, что прибыл консул; все были очень удивлены, его не ждали. Милла поспешила вниз. Все остальные сразу согласились, что они должны идти, потому что пить чай с консулом было бы скучной работой. Тора особенно боялась этого; ее манжеты были не совсем чистыми; не стоит ли попросить Миллу одолжить ей пару? Во время этого обсуждения дверь открылась, и вошла Милла, быстрее, чем кто-либо мог поверить, что она способна двигаться. “Отец идет”, - прошептала она и поспешила к столу, остальные последовали за ней. Оттуда к прессе, от прессы к столу, от стола к прессе; головы и плечи стукались друг о друга, наступали на пальцы ног, среди приглушенных криков, смеха и ругани; все было убрано со стола и заперто, когда консул постучал в дверь. Нора толкнула Тинку на диван, сама она с серьезным видом уселась на стул, Милла и Тора встали у прессы. Вошел консул, элегантный и улыбающийся, как обычно. Он увидел, как четыре девушки покраснели от сдерживаемого смеха, или что бы это ни было, смущенные, скованные. “Что, черт возьми, это такое?” - подумал он и подошел к Норе, дочери шерифа, вежливо поклонился, поприветствовал ее и спросил о ее родителях; затем к остальным, когда Милла представила их, а затем снова к Норе; он весело спросил, не может ли он иметь удовольствие проводить ее вниз. Он только что сошел с парохода и был так голоден, как только может быть голоден после морского путешествия.

Она взяла его под руку, но он хотел, чтобы остальные пошли первыми, чего они не решались сделать; казалось, один ждал другого. Тинка не могла понять, почему Тора не двигается, и когда консул снова повернулся к ней, она вышла вперед, хотя это было довольно неловко. Почему Милла не помогла ей? Она тоже стояла там, как будто пустила корни. Консул слегка подтолкнул свою дочь: “Вперед, mesdemoiselles”. Ей пришлось немного податься вперед, и стала видна нижняя часть куклы! Она лежала там, “обнаженная и лицом вниз”, как говорится в песне. Тора попытался прикрыть его, но консул заметил это и со словами “Простите меня, Фрекен” наклонился и поднял его. Тора побежал, Тинка побежала, Милла побежала, Нора отпустила его руку и побежала, а консул с куклой последовал за ними. “Что это... что, черт возьми, это такое?”

Все они вбежали в столовую и стояли там кучкой, сотрясаясь от смеха, а консул следовал за ними, размахивая куклой, как флагом. Это была голубая кукла, которую Тинка раздевала в третий раз и собиралась уложить спать как раз в тот момент, когда пришел консул, и все закрутилось в спешке. Должно быть, оно соскользнуло вниз и стыдливо спряталось под юбкой во время закрытия магазина. Милла и Тора обнаружили это в один и тот же момент и оба расположились над ним.

Консул сел, держа куклу на руках; затем завернул ее в салфетку и, взглянув на нее раз или два, поставил на стол, поставив чайную чашку ей под голову. Милла выхватила ее у него.

“Ты действительно играешь в куклы?”

Нет, конечно; они пришли посоветоваться по поводу рождественских подарков. Милла дала такой ответ.

“Зачем вам скрывать такую безобидную вещь?” - спросил консул.

“Потому что кукла была раздета, конечно”, - ответила его дочь. Вскоре к ним присоединилась Нора; она привыкла к такого рода вещам. А еще у нее был отец, который любил дразнить девочек.

Двое других принимали в этом мало участия, но консул, напротив, почти не спускал с них глаз. Тинка прекрасно понимала, что Тора может привлечь его внимание, но почему она должна? Постепенно ей становилось не по себе. Возможно, ее платье расстегнулось где-то возле руки, иногда с ней такое случалось; она осмотрелась, как могла, но ничего не смогла обнаружить; ей казалось, что на ней вообще нет платья.

Консул был очень весел; внезапно он обратил все свое внимание на Тору, они совсем недавно сидели за столом, а она уже доела! Дело в том, что злополучные тумаки беспокоили Тору до такой степени, что мешали ей соображать. Консул внезапно взглянул на нее; он смотрел не на родимое пятно, потому что она позаботилась о том, чтобы эта сторона была рядом с Миллой; это определенно было не ее лицо, его взгляд был направлен ниже. Она отложила нож и вилку и спрятала руки под стол.

“ Ты ничего не ешь, моя дорогая Фрекен Хольм; тебе нехорошо, мисси? Что с тобой? Или ты хочешь чего-нибудь особенного? Просто скажи, что это. Милла, налей Фрекен Хольм еще чашечку чая. Чая тоже нет? Бокал вина? Давай, просто бокал вина. Ваше крепкое здоровье, Фрекен! Но вы ничего не будете пить? Вы предпочитаете мадеру? Боже милостивый, вы краснеете из-за этого? Болит голова? Дорогая, дорогая! Возможно, вы хотели бы...? Милла поможет вам? И в этом тоже? Просто скажите, чего вы хотите, моя дорогая. У вас часто болит голова, Фрекен Хольм? Что, у тебя его нет? Я когда-то знал девушку, у которой начинала болеть голова, просто если что-то было не так с ее манжетами. Но, моя дорогая Милла, я не хочу дразнить Фрекен Хольм. Так вот в чем дело, фрекен Хольм?

Тору охватило чувство беспомощности, которое охватывало ее даже по меньшей причине, чем эта, и которое всегда заставляло ее плакать. Ей пришлось встать из-за стола и поспешить наверх.

Милла поднялась с достоинством, которым восхищались ее друзья, и последовала за ней. Когда остальные присоединились к ней, Торы уже не было. Милла выглядела бледной, но хранила полное молчание о том, что произошло. Нора и Тинка начали одеваться, Милла не возражала. Она поцеловала их и попросила прийти снова, повторив свое приглашение внизу, в холле. Только оказавшись наверху одна и заперев дверь, она разрыдалась. Такого бы никогда не случилось, если бы за столом была ее мать, она не смогла бы занять свое место; отец ужасно досаждал ей. Мать ушла от нее слишком рано. “О, мама, мама, мама!” Раздался стук в дверь. Она спросила, кто это. Ее отец; конечно, ей пришлось открыть, но она вернулась к дивану и с плачем забилась в самый дальний угол. Он тихо сел и через несколько мгновений сказал очень мягко, почти шепотом: “Послушай, Милла, я сожалею о том, что произошло; хотел бы я лучше знать, как это произошло. Но, конечно, это раздражает, в основном из-за тебя. Я никогда не думал, что она может принять это так близко к сердцу. Я был так рад, что твои друзья пришли навестить тебя. Особенно эти девушки. И все же, и, возможно, именно это чувство повлияло на меня, была ли ты достаточно осторожна в выборе одного из них, Милла?

- Что вы имеете в виду?

“ Ничего особенного; не будь таким пылким, моя дорогая! Ты не совсем меня понимаешь. Девушка, которая так неуверенна в себе и— ну— которую так легко сбить с толку— может наступить время, когда ты раскаешься в том, что был с ней близок.

Милла встала, буквально белая как полотно. Она чувствовала себя точно так же, как если бы он говорил о ней; очень немногие девушки ее возраста не чувствовали бы того же. Но она не сказала ни слова. Она горько плакала, уходя в свою спальню и закрывая за собой дверь.

На следующий день, как только прозвучало время отдыха, Милла взяла Тору за руку, и во время каждого отдыха происходило одно и то же. Они обе сияли добродушием; Нора и Тинка очень восхищались Миллой за это. Они и не думали, что у нее столько сердца и духа.

Это маленькое происшествие больше, чем что-либо другое, заложило фундамент их дружбы.

Штаб был сформирован.

ГЛАВА III

ОБЩЕСТВО

Это вскоре было замечено, что весь старший класс и все, кто был рядом с ним, попали под единое влияние.

Рендален был так сильно поражен этим изменением, не понимая его причины, что в конце концов навел справки, и ему все объяснили. Его это очень позабавило, он дал четырем девушкам их знаменитое имя и в то же время предложил им создать "Общество”. Это правда, что они уже устраивали светские вечера у его матери, и они продолжат их, но было бы лучше, если бы они взяли все дело в свои руки; выбирали темы для чтений и лекций или для обсуждения между собой. Особенно последнее. В головах девочек было так много “фантазий”, что им следовало бы в раннем возрасте научиться воплощать мысль в жизнь, преследовать особый интерес. Общество! Выпускники должны создать Общество. Они могут пригласить своих друзей из города или старших девочек из второго класса. Им будет разрешено выступать на собраниях на те темы, которые они выберут, приглашать кого им заблагорассудится принять участие в чтениях и прослушивании музыки, их самих и никого другого. Они должны были быть уполномочены устанавливать правила, избирать президента и секретаря, налагать штрафы! Какие фантазии это пробудило не только в старшем классе, но и во всех них, вплоть до самых маленьких, которые научились писать по буквам и петь песни о кошке. Какой переполох во время еды, какой шепот во время уроков, какая суматоха во время игр! Когда школу волнует вопрос, который нельзя открыто обсуждать на уроках, это приводит учителей в отчаяние. Никто не учится, никто не слушает, никто не следит за порядком и ничего не запоминает. Если кто-то действительно хочет позабавиться подавляемым возбуждением класса, он не должен стоять перед ними; там они сдерживают себя.

Нет, встаньте позади них и понаблюдайте за их косами; вы можете представить, что они обрели независимую жизнь — они прыгают, они танцуют, они сами завиваются и расплетаются. Изменения цвета во время этого крайнего беспокойства комичны. Все огненно-красные, песочные и буро-красные, вплоть до черных, выглядят так, как будто они влажные или блестят от масла, или приобретают мертвенный цвет, как кофейная гуща. Есть локоны черного цвета сверху и каштанового снизу, а также абсолютно черные, как вороново крыло; есть светлые локоны всех оттенков пепельного, желтого или уродливой смеси того и другого, с зеленым в качестве основы. Все они приобретают удивительные изменения цвета, соответствующие их возрасту. Косы так возбуждены, как будто они болтают друг с другом, подшучивают друг над другом, прыгают навстречу друг другу. Жизнь позади - идеальное отражение той, что впереди.

На первом, то есть предварительном, собрании Общества Нору избрали президентом; Тинка так привыкла возлагать всю работу на себя, что заранее знала, что ее выберут секретарем; она была права, ее выбрали единогласно.

Нора считала, что это имело то преимущество, что таким образом она могла скопировать протокол судебного разбирательства для Фредерика. Это правда, что их первое решение состояло в том, что разбирательство не должно быть предано огласке, но потом Тинка была помолвлена.

В остальном они начинались без письменных правил, но Фредерик написал из Христиании, требуя наиболее четко определенных. Он прислал черновик. Существовали штрафы за неявку, штрафы за несоблюдение изложенных в них правил, штрафы за любой другой вид беспорядков, штрафы за неявку на голосование. Но девочки отнеслись к этому более практично, чем он — осел, как назвала его Тинка по этому поводу. Они с Норой довольно спокойно выработали новый свод правил; они обсуждались на следующем собрании в некотором беспорядке; правила, похоже, пришлись им не по вкусу.

В городе много смеялись над "Обществом”; однако были и такие, кто считал это неприличным, некоторые считали это опасным, но когда театральная труппа посетила город и ее самое избранное представление пришлось на тот же день, что и собрание Общества, и членов, за редким исключением, с трудом убедили пожертвовать этим собранием, было признано, что было дано доказательство их рвения. Никто не счел нужным снова поднимать этот вопрос в связи с главным представлением; их оставили в покое.

Очень скоро в правилах Общества обнаружилась серьезная ошибка. Любой желающий мог анонимно предложить президенту тему для обсуждения, и путем голосования решалось, следует ли включать ее в повестку дня.

Таким образом, анонимно было предложено обсудить “Бессмертие”, но это не набрало ни единого голоса. Автор предложения, очевидно, не был членом клуба. Другое предложение гласило: “Следует ли разрешить мужчинам носить усы?” - и это было написано тем же почерком. Теперь было предложено не обращать внимания на какие-либо сообщения, которые не были положены на стол секретаря в ходе заседания. Было высказано возражение, что предложение в этом случае больше не будет оставаться анонимным, но они были достаточно уверены в собственной ловкости, поскольку оно было принято.

Хотя дискуссии носили абсолютно приватный характер, в городе поговаривали, что одна молодая леди в ходе своей лекции заявила, что самым жалким поступком мужчин является то, что они не могут соблюдать свои обеты целомудрия так же хорошо, как женщины. Именно тогда Десен сочинил свою знаменитую “Nora, Tora, ora pro nobis”.

За этим исключением не было точно известно, что обсуждали девушки, они согласились притвориться, что все, что о них говорили, было правдой, плутоватое масонство продолжало эту шутку.

Одним из тех, кто дразнил их больше всего, был консул Энгель. Вскоре он помирился с Персоналом, передав свои извинения через свою дочь. Кроме того, он подарил Торе целую коллекцию японских коробочек, в самой маленькой из которых лежала очаровательная булавка. Чтобы все снова уладить, он устроил “Ужин примирения”, на который Милла пригласила нескольких своих друзей.

От grande vitesseбыла прислана огромная кукла, которую он поставил на стол и церемонно представил четырем девочкам. Это было великолепно; Тинка надела свое самое плотное платье; Тора, пребывавшая в разгульном настроении, сидела рядом с Миллой. Она болтала, не умолкая ни на мгновение, так что Милле пришлось ущипнуть ее под столом, чтобы заставить замолчать, на что Тора рассмеялась, как сумасшедшая. Во время десерта Нора подбежала к пианино и спела песню, которую консул никогда не слышал. Впоследствии он заявил, что никогда еще не развлекался так невинно. Его единственной целью общения с ними было подразнить их, его любимой темой было Общество. Они смеялись над его шутками и поддерживали их, но не сдавались, потому что женщины привыкли, что к вещам, которые им нравятся, относятся с презрением. Общество было чем-то новым в их жизни, вскоре оно стало чем-то большим. Но чтобы показать это, мы должны вернуться к тому, кто нас ждет. Анна Рогн не пришла в школу в тот понедельник; Милла пришла на собрание с сердцем, полным самобичевания. Сразу после школы она заехала к ней, но Анна была больна; ее тети вышли, улыбаясь, и сказали, что ее нельзя беспокоить.

На следующий день Милла пришла снова. Она спросила, нельзя ли ей хотя бы повидаться с инвалидом. Анна и она начали вместе читать "Фабиолу"; нельзя ли ей почитать ей вслух? “Маленькая Анна надеялась, что она извинит ее”, - сказали они, улыбаясь, и Милла ушла. Анна отсутствовала три недели, и Милла звонила еще два или три раза, но так и не увидела ее. После этого она оставила попытки.

Анна не была больна, она открыто рассказала своим теткам, в чем дело; ее обманули и пренебрегли — более того, ее ограбили. Что она имела в виду под этим последним, она долго не могла объяснить, да и не могла. Должно быть, она совсем одна. Они слышали, как она целый день ходила по чердаку, а иногда и ночью; они были ужасно напуганы, но делали так, как она хотела. Они всегда говорили ей, когда собираются помолиться, но она никогда не присоединялась к ним; когда она заметила их растущее удивление и тревогу, она, наконец, сказала им, что это было ее самой большой потерей; всем, что она ценила больше всего, она поделилась с Миллой. Не говоря уже об их общей профессии, не было ни молитвы, ни гимна, ни любимого отрывка из Священного Писания, которым она и ее подруга не обменялись бы, как влюбленные обмениваются обручальными кольцами, дарят друг другу подарки и целуют портреты друг друга.

Она больше не могла видеть, присутствовать, слышать или думать об этом.

Она не плакала, по крайней мере, когда ее кто-нибудь видел; у маленькой Анны была сильная воля. Она смотрела на случившееся, как один враг смотрит на другого. Ее чувства приняли форму не боли, а гнева. Она ненавидела других, она жалела себя. Заблуждение, с которым она боролась до последнего часа того последнего дня, когда она стояла перед дверью Миллы и слышала, как остальные смеются внутри, — можно ли представить что-либо более абсурдное! Чем бы она ни поделилась с такой девушкой со всей серьезностью, и той внутренней силой, которой она ее наделяла; ее чувству стыда не было границ, когда она думала об этом, и все же она была вынуждена думать об этом. Она заставила себя признаться в этом своим тетушкам, она заставила себя докопаться до самых отдаленных причин; это стало занятием, которое привлекало к себе других. Она встрепенулась, начала ходить по дому, совершать долгие одинокие прогулки и, наконец, читать. По прошествии трех недель она вернулась в школу, несколько бледнее обычного и немного похудевшая, но во всем остальном, по-видимому, такая же, как и раньше. Она не заняла свое старое место, но по-прежнему была дружелюбна со всеми, даже с Миллой. Милла больше не предпринимала попыток объясниться, хотя, возможно, Тора сделала это не без ее ведома. Анна выслушала ее и попросила немного желтой ваты; она вернет ее на следующий день. Она регулярно посещала все собрания Общества; было очевидно, что это ее интересовало, но активного участия она не принимала.

Незадолго до Рождества Рендалена, по предложению Норы, пригласили рассказать им что-нибудь о “Призраках” Генрика Ибсена. Он отказался от этого, но попросил разрешения немного поговорить с ними о наследственной ответственности; он считал, что в этом, когда оно будет тщательно разработано и осознано, содержится несколько новых моральных законов — более того, это вызовет революцию во многих вещах.

Слушатели отнеслись к этому с большим энтузиазмом; они с нетерпением ждали спокойного и интересного рассказа, но получили бурную, хотя и волнующую лекцию. Личное волнение Рендалена напугало девочек не меньше, чем его слова. В конце он выкрикнул, что те, кто передал наследственную болезнь своим детям — те, например, у кого в семьях часто случались безумия, и тем не менее они вступали в брак; те, кто, хотя и ослабленный развратом, произвел на свет детей; те, кто ради денег женился на калеках или нездоровых людях и наделил своих детей этими недугами, — хуже величайших негодяев, хуже воров, фальшивомонетчиков, грабителей, убийц; это он будет поддерживать.

Должно быть, что-то случилось: несколько дней фру Рендален ходила с красными глазами, а сам он был в отъезде, вероятно, в Христиании. Анна вышла вперед и поблагодарила его за лекцию в своей собственной манереprétentieuse; после того, как он ушел, она сказала, что это лучшее, что она слышала. Только один человек согласился с ней, и это была мисс Холл; остальные ничего не сказали, воцарилось тягостное молчание. Наконец кто-то сказал, что лекция показалась ей ужасно жестокой. Маленькая Анна ответила, что людей нужно будить, все превратилось в развлечение. Этого было слишком много в самом Обществе. Это вызвало еще больший разлад; Нора была раздосадована и спросила, не сделает ли Анна в таком случае что-нибудь, чтобы помочь этому. Анна покраснела, но, ко всеобщему удивлению, ответила: “Да, она бы попыталась”.

Она исчезла из школы на несколько дней, но объявила, что прочтет лекцию на следующем собрании. Ей хотелось, чтобы это услышали Рендален, фру Рендален и Карл Ванген; ее спутники думали, что она уж точно не прячет свой свет под спудом. Конечно, пришли приглашенные гости.

Когда маленькая Анна приехала, она выглядела взвинченной, ее руки дрожали, когда тонкими пальцами она переворачивала страницы рукописи и расставляла лампочки на "трибюн". Ее голос и манера речи были размеренными, иногда почти резкими; она не часто поднимала свои большие глаза, но когда она это делала, в ее взгляде сквозила многозначительность, которая больше всего раздражала. Она прочитала свою лекцию — особенно заостренным было начало:

“Женщина не стремится улучшить себя в той степени, в какой она ожидает от мужчины. Она не отказывается от недостатков, которые приобрела, находясь в другом, худшем положении. Сегодня вечером я упомяну об одном недостатке — лжи. В своем положении более слабой женщины она привыкла лгать, но она уже не настолько беззащитна, чтобы нуждаться в этом. Таким образом, я считаю, что, заставляя себя казаться такой нежной, такой набожной, такой скромной, такой привлекательной перед незнакомцами, даже если присутствует только один человек, она лжет. Это то же самое, когда, поскольку ей не нравится прямой путь, она сразу же выбирает кривой; она приводит ложную причину, она оправдывается. Если нужно сделать что-то, что стало ей неприятным, она ссылается на головную боль; если звонит кто-то, кого она не желает видеть, ее ‘нет дома’, хотя она сидит в гостиной. Ее нисколько не беспокоит, что она заставляет свою служанку, дочь или подругу лгать ради нее, когда сама она не может этого сделать.

Некоторые дамы, возможно, значительная их часть, настолько привыкли приводить ложные доводы или скрывать настоящие, придумывать отговорки, что делают это без всякой необходимости; они наслаждаются этим как своего рода кокетством.

“Если бы это касалось только их отношений с человечеством, но то же самое относится и к Богу. Я процитирую писателя на эту тему; он говорит: ‘Трудно судить о религиозной вере женщины, пока религия остается ее единственным интеллектуальным интересом; но когда видишь сто, двести, триста дам вокруг одного модного проповедника, начинаешь подозревать недоброе. Самое простое, о чем можно подумать, - это позволить себе руководствоваться словами другого человека; это всего лишь шаг вперед к тому, чтобы испытывать энтузиазм по отношению к самому проповеднику, и проще всего симулировать энтузиазм, который испытывают другие.

“Вера, которая утратила свои идеалы на земле и поэтому переносит их на небеса, безусловно, не так обеспечена там хорошим приемом, как обещает духовенство. Как правило, остается не более чем смутная потребность.

“Кроме того, есть много женщин, которые очень осторожны; лучше всего позаботиться о безопасности для них самих. Я часто задаюсь вопросом, что говорит наш Господь, когда они начинаются”.

Она процитировала дальше, и многие цитаты вызвали смех. Особенно позабавил Карла Вангена. От этого она перешла к участию женщин в благотворительных обществах; как нужды бедных служили поводом для веселых танцев (“выручка для бедных”, как они говорят); как устраиваются забавные балы и даже театральные представления в помощь пострадавшим от кораблекрушения или пожара.

Она описала, как в таком обществе, как это, относятся легкомысленно к важным вопросам и восторгаются конкретными лекторами. Анна была сурова, как обычно бывает с молодыми людьми, когда они берут на себя смелость критиковать.

Когда она покинула трибьюн, то не поняла, что ей сказали; она отвечала невпопад или спрашивала их, что они сказали, но мало-помалу пришла в себя; когда она посмотрела на Рендалена, его уже не было.

Она была крайне поражена; она проскользнула к фру Рендален, чтобы услышать причину. Конечно, она должна была начать с вопроса, что она об этом подумала.

“Да, дитя мое, в том, что ты говоришь, много правды, но я боюсь, что вы все раздуете это так, что к вам будут относиться серьезно. Бедняжки, тогда вы научитесь лгать с какой-то целью. Немногие женщины могут отнестись к этому серьезно, дитя мое, но они могут притворяться, что делают это, и перенапрягаться — ах да, они часто становятся ужасно неестественными...”

Наконец, медленно и осторожно прозвучал вопрос Анны: “Почему герр Рендален уехал?”

“ Бог его знает! Она вздохнула, посмотрела в сторону двери, за которой он исчез, встала и вышла из комнаты.

Карл Ванген разговаривал с Торой; теперь он увидел, что Анна отошла, и подошел к ней, чтобы сказать, что он был “очень восхищен” некоторыми цитатами; он знал эту книгу. Карл Ванген был на верном пути, чтобы стать модным проповедником; к счастью, ему удалось спастись, но ужас все еще оставался с ним. Анна знала это от своих тетушек, поэтому у нее был секретный ключ к его замечаниям. Он сказал, что всецело верит в религиозные убеждения женщины, но не совсем согласен с ней.

Она спросила его мнение по другим вопросам. “Я так мало знаю о женщинах в других отношениях, - сказал он, слегка покраснев, - что не осмеливаюсь вдаваться в подробности”.

Как только старейшины ушли, энтузиазм девочек вырвался наружу. “Маленькая Анна” была старшей из них, о чем люди очень легко забывали — она была такой неразвитой внешне. Они никогда не думали, что она способна на такие усилия. “Какая замечательная точка зрения! как хорошо выражено! и это одним из нас”.

Нора и Тора были особенно очарованы. “Именно такими мы и являемся, такими же лживыми, в основном в мелочах, конечно. И как мы играем с серьезными вопросами. У нас тоже должны быть дела, а если не дела, то...

“Нюхательный табак”, - сказал кто-то, и вся компания разразилась взрывом смеха, но они начали снова: “Это правда, Бог свидетель, это правда. Это должно быть изменено; стыдно быть такими, какие мы есть”.

Для начала они все сопроводят Анну домой. Да, они это сделают! Так они и сделали, и две кривые старые тетушки вздрогнули, пробудившись ото сна, когда между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи услышали жужжание роя перед домом и крики “Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи” двадцати звонких девичьих голосов. И сама маленькая Анна! Она должна была пойти и рассказать им, в чем дело, но она просто сказала, что они вернулись домой вместе с ней. Большего она сказать не могла. Она чувствовала себя такой неуверенной. Она написала эту лекцию кровью своего сердца; она обратила свои самые горькие чувства в нападение; она была уверена, что ее будут критиковать за это, ненавидеть за это, и, о чудо, ее благодарили за это снова и снова; ничего не было слышно, кроме ликования и похвалы.

Она лежала в постели, но не могла уснуть. Было ли это от удовольствия? Было ли это от страха? Или они впервые тронули ее? В этом не было ничего неприятного.

В то же время не одна маленькая головка размышляла о том, каким курсом следует следовать. Импульс отнестись к этому серьезно, быть ужасно правдивым, должен иметь подпитку, иначе он наверняка умрет. И они нашли, чем заняться по-настоящему!

Милла была в трауре; Милла не могла ходить на балы в это Рождество. Никто из них тоже не пойдет на балы в это Рождество. Да, смейтесь, если хотите, но решение было принято единогласно. Нельзя бросать друга в горе: ни один из Сотрудников не пошел бы на танцы за всю зиму. Милла была польщена таким сочувствием, но... “Никаких ”но"!" Непоколебимая, единодушная решимость.

И это еще не все, они могли бы придумать что-нибудь еще.

Молодые люди города оплакивали потерю стольких веселых молодых партнеров в то Рождество, но все напрасно. Действительно, девочкам было приятно, что об их отсутствии пожалели.

Как уже было сказано, на этом все не должно было закончиться.

ГЛАВА IV

НА СТУПЕНЬКАХ

Этот союз лидеров среди девочек, это настоящее стремление к знаниям и независимому мышлению, даже если ему пришлось подвергнуться критике и даже небольшим насмешкам, все равно были неопровержимым доказательством того, что школа сейчас находится на пути к успеху. Даже если бы в городе прозвучали насмешки, не могло быть сомнения, что каждый был поражен решительным и, прежде всего, разумным пониманием, которое превосходство аппарата, экспериментов и метода пробудило в ученых по предметам, которые были понятны каждому и которые относились к самым особым жизненным потребностям.

Дома девочки были переполнены рассказами и жаждой информации и постоянно просили разрешения купить материалы для химических и физических экспериментов, микроскопы и исторические картины, иллюстрирующие верования и привычки всех эпох.

Когда речь шла об энергии и информации, больше не проводилось никакого сравнения между девочками и мальчиками.

Это делало часы занятий счастливыми; большие собрания за “завтраком” в двенадцать часов были праздниками, и ученики днем сбегали вниз по склону без книг, не обремененные уроками — бесплатно, бесплатно, бесплатно!

Но самые счастливые из них остались позади, фру Рендален и Карл Ванген.

Как фру Рендален суетилась в сдвинутых набок очках - привычка, которую она приобрела в более поздние годы; это было все равно что встретить стог сена на сенокосе, он так сладко пахнет на таком расстоянии, и так приятно отойти в сторону, чтобы пропустить мощный, полезный, плотно уложенный предмет. Карл Ванген постоянно улыбался; у него не было времени остановиться. Он сиял от восторга, стоило кому-нибудь хотя бы взглянуть в сторону школы, и снова и снова рассказывал обо всех маленьких происшествиях, которые там происходили: каждое из них было либо замечательным, либо забавным.

Только Томаш был не совсем согласен с ними, но в нем никогда не было особого “комфорта”, если под этим понимать доверительное общение и даже хороший характер. Он либо хотел, чтобы высокий Ванген “подставил ему спину” на прогулках в саду, или даже иногда в гостиной, когда он прыгал через него, как один мальчик перепрыгивает через другого; или он ходил взад-вперед, взад-вперед, обычно насвистывая, засунув руки в карманы, пока у кого-нибудь не начинала кружиться голова при взгляде на него; или же он мог часами играть на пианино вместе. Иногда он работал в школе без перерыва; или читал новую книгу, невзирая ни на какие перерывы; или совершал бесконечные прогулки или читал вслух и развлекался с девочками, как будто все они были товарищами; или же он терпеть не мог ни их, ни школу, ни все, что с ней связано.

В такие моменты его матери приходилось вести за него урок литературы, мисс Холл - химии и физики, Норе - пения; он не хотел, он не мог.

Затем он возвращался снова, более яркий и счастливый, чем когда-либо, и выполнял работу за двоих. Его мать объясняла это тем, что все годы он жил без постоянной работы. Если у них была компания, он вообще не появлялся, или приходил и нес все перед собой, или приходил и сидел молча. Если он к кому-нибудь обращался, это было “Да, именно так”, “Совершенно верно”. А потом он выходил из комнаты и не возвращался. При определенном рассмотрении это свидетельствовало о гениальности: в Томасе Рендалене было что-то от гения.

Перед отъездом в Америку он “открыл” для себя учителя истории: тот был очень силен в ”открытиях". Ее звали Карен Лот, и она преподавала рукоделие, письмо и рисование. Рендален обратил внимание на ее способности к различным видам рисования и обнаружил, что девушка обладает отнюдь не незначительными познаниями в истории. “Перенесите это на историю цивилизации”, - сказал он. Он никогда не уставал давать этот совет. “Здесь, дома, история цивилизации более чем скудна, и это единственная история, которая чего-то стоит в школе”.

Затем он начал собирать большую коллекцию исторических фотографий, которая теперь была в школе, и благодаря им он привлек ее интерес; он сохранил ее, пока был за границей, отправив ей несколько этих фотографий, а также книги и советы; и едва он вернулся домой, как провел уроки истории всей школы, чтобы объяснить ей, в чем заключались его идеи; он стремился показать развитие и связь с помощью четкого исторического резюме, сопровождаемого картами и рисунками; он сделал это незначительным для младших и более сложным для старших; используя детали только как характеристики. Он сделал ее односторонней, но в ее исторических изображениях были сила и колорит. Карен Лот была очарована; новизна его внешности, его мнений, его замечательный талант преподавателя, его неподражаемый способ заставить окружающих поверить, что для него в мире нет ничего, кроме того, что было перед ним в данный момент; его изысканный вкус в одежде, его ухоженная фигура, даже легкий аромат тонких духов, который всегда сопровождал его, - все это вызвало у девушки глубокий интерес к нему. Ничто за двадцать шесть лет ее жизни ни в малейшей степени не приближалось к этому. Подумать только, что он помогал ей в работе каждый день! Непонимание и преследования, через которые он прошел, и его страдания от них довели ее чувства до уровня энтузиазма. Но она никого этим не обеспокоила. Затем пришло время, когда он стал директором школы. Он приходил и слушал ее уроки всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка, охотно делился ими или уходил, не сказав ни слова; надолго отсутствовал, затем приходил снова каждый день и брал весь урок из ее рук; или же ходил взад-вперед, взад-вперед, а затем снова уходил.

Незадолго до Рождества Карен Лот пришла к фру Рендален и сказала ей, что больше ни дня не может оставаться в школе. Стоило ей просто услышать шаги Рендалена в коридоре, как она начинала дрожать; когда он был рядом, она не могла рассказать о самом простом происшествии или дать объяснение. “Но почему?” Он обращался с ней с величайшим презрением; она разрыдалась. “ Презрение? Да! либо он постоянно перебивал ее, отнимал у нее весь урок, либо не считал нужным ее поправлять, поворачивался к ней спиной, не кланялся, вообще не подходил. Ее жалобам не было конца.

Фру Рендален собрала учителей и изложила им жалобу Фрекен Лотэ, убежденная, что это, должно быть, самое невероятное недоразумение. Но учительница, сменившая Фрекен Лотэ на посту учительницы рисования, заверила ее, что, если бы у нее не было матери, которую нужно было поддерживать, она бы давно ушла; она бы не выносила его постоянных замечаний в адрес детей; он был невыносимым тираном.

Все должно делаться определенным образом, без малейших вариаций. Он заставлял ее так нервничать, что она дрожала, если даже слышала его в коридоре. И она тоже плакала.

Пораженная фру Рендален быстро повернулась к остальным. “ Что бы это могло значить? Учителя языков, ее ученики с детства, ее друзья, которые с ее помощью добились успеха за границей, они должны высказаться ”. Они были уверены, что Рендален и понятия не имел, что он “исправляет людей”, и так же мало, что он оскорблял людей своим вмешательством, так что дети замечали его безмерное превосходство, но все равно это часто очень раздражало. Он был настолько неуверен как в отношениях с учителями, так и с детьми, что никогда не принимал одно и то же дважды, это всегда соответствовало его характеру. Вывод, к которому все они пришли, заключался в том, что он совершенно не подходил для руководства школой. Сама мисс Холл, которой в остальном не на что было жаловаться, согласилась с этим.

Фру Рендален умоляла их, ради Бога, пересмотреть это решение; конечно, они не хотели разрушать школу; она была очень взволнована и сказала, что временно возобновит руководство. Но они не должны допустить, чтобы об этом стало известно. Она сломалась со всей присущей ей жестокостью. Остальные были напуганы, произошла трогательная сцена; они хвалили ее сына, один за другим; более того, любой, кто не слышал, что произошло раньше, поверил бы, что все они пылали энтузиазмом по отношению к нему. В конце концов, разработать замечательный план для школы, соответствующий всем лучшим примерам современности, и самому стать выдающимся учителем - это было нечто совсем другое и гораздо большее, чем быть способным директором. Они с его матерью вскоре согласились с этим и утешались этим, как могли.

Но эта школа была целью жизни Рендалена; если бы он потерял ее, у него ничего бы не осталось. С того момента, как умерла Августа и он узнал, что было бы лучше, если бы он не заводил семью, идея поступить в школу своей матери и сделать в ней все, о чем она мечтала, но не достигла, была для него помолвкой, браком и основанием семьи. Он гордился этим. Это придавало огромную энергию его ранней юности, его работе, его чувству справедливости. Это был объект неиссякаемого восхищения Карла Вангена, секретный текст бесед и писем фру Рендален.

Несмотря на это, искушения приходили, и его неуправляемая натура не всегда выходила из них победителем, но каждый раз его охватывало чувство стыда за свой идеал, которое доходило до страха — того ужасного страха, который испытывала его мать, когда носила его на своей груди. Она часто описывала это в ярких красках, но это было ничто по сравнению с тем, через что ему пришлось пройти; это было ужасно. Это вернуло ему уверенность матери и заставило крепко держаться за эту уверенность. Между этими двумя была трезвая серьезность, у них была общая цель в жизни. Возможно, он бросил бы ее, свою цель жизни, и этот страх на произвол судьбы, если бы его страсти сосредоточились на ком-то одном или были захвачены им, ибо в нем была дикая энергия, которая заставила бы его тесно прижаться к другому; но наследственное беспокойство в его натуре смешивало одно впечатление с другим, его страх успел встать между ними со все большей силой и, наконец, стал самым сильным из всех. Цель жизни была спасена. С того момента, как он одержал победу, в нем появилось чувство неудовлетворенности; оно всегда было там; оно напоминало о силе воображения его отца, его любви к совершенству.

Его учеба была вынужденной. Никогда не по одному предмету за раз, но одно противоречило другому. Если бы экзаменационные предметы не были ему в такой особой степени необходимы, он бы вообще никогда не сдал ни одного; с некоторыми предметами он был готов задолго до срока и так же сильно отставал с другими. Он всегда опережал предмет, которым был полон в данный момент, это было связующим звеном в видимой или идеальной целостности. Для Карла Вангена, который знал его метод обучения, было удивительно, чего он достиг. То же самое было и с его общением с ближними; он часто казался невнимательным, и все же он получал оригинальные впечатления, но все они были одинаковыми. Он видел образы и демонстрации во всем, чем занимался; не людей, а явления; не факты, а идеи. Пока Карен Лот изучала его исторический метод, она глубоко интересовала его, но впоследствии не в малейшей степени; то же самое было и с другими учителями, за исключением мисс Холл; ее преподавание было новым, и ему не терпелось увидеть результат — сначала в интеллектуальном, а затем и в моральном плане.

Но его собственная работа? Когда долгая беспокойная погоня за приборами и методами закончилась, после того как планы для школы, задуманные много лет назад и с тех пор бесконечно упорядочиваемые и разрабатываемые, были наконец приведены в действие; особенно после того, как было преодолено грубое сопротивление извне, что постепенно овладело им? Разве он не мог? Разве он не стал бы? Неужели ему этого было уже недостаточно?

Все вокруг радовались школе, особенно трогательным был восторг его матери. “Это школа, о которой я мечтал, сын мой, мой дорогой Томаш!” Он слышал это почти каждый день, он благодарил ее и целовал за это, он нуждался в этом; но все равно.... Что касается преподавания, его главного таланта, то он мог быть заинтересован в том, чтобы сделать что-то абсолютно ясным, правильно запомнить основные моменты, понять самые трудные; ему доставляло удовольствие давать новый взгляд на что-то старшим ученикам или направлять их внимание на насущный вопрос. Всякий раз, когда возникала проблема, он брался за нее с терпеливой изобретательностью; кроме этого не было ничего — нет, ничего! Он полностью осознал свои недостатки, хотя и был занят собой; они преследовали его все больше и больше. Были времена, когда он не мог выносить школу. Тогда он почувствовал себя лишенным духа, стремления, без — он почти мог бы сказать, без привязанности, — если бы рядом не было его матери и Карла тоже; он был глубоко привязан к Карлу.

Это не было стремлением к жене и семье, во всяком случае, ни в какой особой степени; более того, он ни к чему не испытывал особого влечения.

Было ли это причиной его несчастья — то, что он не мог твердо привязать себя ни к каким условиям? Он умел это делать еще в детстве.

Человек, который размышлял таким образом изо дня в день и, наконец, однажды вечером выслушивает слезы и причитания своей матери из-за того, что учителя больше не могут терпеть его в качестве директора, не встрепенется, как от чего-то неожиданного. Томаш остался у пианино, где сидел, когда она вошла; он время от времени прикасался к нему пальцем во время ее долгого и прерывистого повествования; он видел ее отчаяние и скрывал свое собственное. Он чувствовал, что теперь ему здесь больше нечего делать.

Он спокойно заметил, что, возможно, ей лучше на время возобновить руководство школой; сказав это, он продолжал бренчать, как будто это больше не имело значения. Она ответила, что уже пообещала им это сделать. Он побледнел как полотно. Она поспешила добавить, что, конечно, только он мог руководить своим собственным планом; она умоляла его немедленно поговорить с учителями; он никогда ни с кем не разговаривал, они совершенно неправильно понимали его; он оскорблял их, не выказывая к ним доверия, и он не всегда был внимателен. Неужели они ему не понравились?

Для Томаша это было слишком; он бросился на пианино и заплакал, поспешно встал, надел шляпу и пальто и вышел, не обращая внимания на мольбы матери остаться и обсудить это с ней, как они обычно делали в старые добрые времена. Он не мог этого сделать, потому что в поведении матери по отношению к нему было что-то такое, что ранило его. Когда он вернулся домой, она встретила его с величайшим восхищением, все, что он говорил и делал, было правильным; но после лекции она начала сомневаться. Это постепенно усиливалось, пока теперь она не придала нотку вопроса всему, что он говорил. При первой же жалобе учителей она отобрала у него школу; и она могла примирить это со своей гордостью за то, как он руководил школой, и тихим восторгом по поводу ее успеха.

Не то чтобы ее сомнения были больше, чем, возможно, имело право иметь такое практическое понимание, как у нее; он не винил ее за это, но он не мог этого вынести.

Эта история с учителями была ужасной. Он действительно считал их самыми замечательными, особенно Карен Лот, иначе никогда бы не беспокоился о ней.

Должно быть, в самом корне его поведения по отношению к людям кроется что-то ужасное, когда его могли так совершенно неправильно понять. Возможно, его собственное чувство пустоты и отвращения возникло по той же причине.

Эти дамы были от него в восторге. Они и старшеклассники, и.... Было ли это тоже всего лишь иллюзией, или это было в прошлом и ушло в прошлое?

“Бредил им". Что это? Он с презрением гнал это от себя, но когда-то это радовало и вводило его в заблуждение. Он верил, что это будет продолжаться всегда.

Нет, тот, кто хочет завоевать любовь других, должен проявлять к ним привязанность. И он не мог этого сделать — так, как могли другие.

В конце концов, в этом не было ничего странного. Его раса, возможно, исчерпала свою способность завоевывать человеческую привязанность.

Разве это не было естественным результатом того, что поколение за поколением нарушались общечеловеческие заповеди верности и отбрасывалось в сторону доброе мнение человека? Сама раса была уничтожена, поскольку каждый ослаблял себя и свое потомство — да, а также других и их потомство.

Он свернул за город налево — той же самой дорогой, которой шел тем весенним вечером после своей лекции. Он вспомнил, каким счастливым было его возвращение из Америки, как он мечтал подать своим соотечественникам пример, который, если они последуют ему, засиял бы во всем мире. Что было благороднее для маленькой страны, чем сосредоточить свои величайшие силы на обучении своих детей, тратить на это свои излишки; пусть великие нации тратят свои на армии!

Он вспомнил, как ему тогда нравилось думать, что таким образом могут быть искуплены грехи его предков.

Все на земле было создано таким образом.

Пробуждение пришло к сильнейшим расам. Инстинктивно они чувствовали свои недостатки и пытались бороться с ними при помощи приправы свежей крови. Следовательно, все сильное и доброе имеет своим прародителем какую-то семью, чьи страдания были основой его потребностей, его потребности - основой его работы; его работа, его самообладание, основа его открытий — все это собралось вокруг первоначального открытия. Когда школа наполнилась бы сотней юных созданий; когда сверкающие глаза смотрели бы на цель, которую он поставил; когда старшие из них, находясь под его влиянием и, в свою очередь, влияя на других, подняли бы свои знамена — все вспомнили бы, что они жили в доме одной конкретной семьи, от этой семьи они получили бы свои наставления. Это был он, который создал школу.

Но в его самых сокровенных уголках таилась врожденная слабость. Зародыши разрушения таились в том, кто его построил. Он не мог продвигать его дальше. Он не обладал необходимой для долготерпения мягкостью. Много дальновидности, энергии, амбиций, но — талантов для войны, возможно, но не для мира.

Как он шел в тот вечер после лекции, с больным сердцем, встревоженный — ах! как встревоженный! поскольку многолетняя уверенность была поколеблена, Карл Ванген молча тащился рядом с ним, как огромный длинноногий пес с честными глазами. Он и сейчас шел тем же путем, только была зима, и он был один; ему было стыдно, что с ним кто-то есть. Подозрение в ненадежности, которое потрясло его в первый раз, теперь превратилось в уверенность. Он не мог продолжать — о Боже! он не мог: он был позором в школе.

Снег на полях растаял, но вдалеке он лежал пятнами, выглядя призрачным в лунном свете. Снег все еще густо покрывал еловый лес, а кое-где на дороге, которая сильно замерзла, виднелись глубокие колеи, мелкие острые камешки и твердый конский навоз. Там, где было голо или частично голо, идти было трудно. Он возвращался таким измотанным телом и разумом, что не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал себя более уставшим. У нового церковного кладбища, где покоились его отец и дед, и где море, бурлящее и черное, прибивало к другой стороне дороги, он почувствовал, что немного может привести его к одному или за пределы другого — или, возможно, к обоим — они не были несовместимы.

Было уже за полночь, как и в ночь лекции; он не собирался уходить домой, пока не убедится, что мать перестала его ждать. При обычных обстоятельствах она ложилась спать между девятью и десятью. Но, пробираясь по аллее, он увидел, что в гостиной горит свет, а пройдя немного дальше, увидел, что в комнате Карла тоже горит свет. Если бы он не был так измотан, он бы повернул назад, но теперь все должно идти своим чередом.

Мать встретила его в холле со светильником в руке. - О, Томаш, как ты меня напугал! - прошептала она.

Что она имела в виду под этим? Он посмотрел на нее; бедняжка, она казалась по крайней мере на десять лет старше, с такими красными глазами — такая расстроенная, такая несчастная.

- Томас, просто позволь нам... - начала она.

“ Нет, мама, ” он отмахнулся от нее рукой. “ Я так ужасно, о, так ужасно устал. Он медленно прошел через ее комнату во внутренний коридор, не пожелав спокойной ночи и не оглянувшись.

Она услышала его шаги в коридоре, услышала, как он открыл дверь своей комнаты, закрыл ее и повернул ключ изнутри! Этот ужасный звук всегда будил воспоминания!

Зачем он это сделал? Казалось, он отгораживался от нее.

Зажигая свечу, он услышал, как Карл постучал в дверь между их комнатами. Томаш поставил свечу, вышел из-за занавески и увидел бледное, встревоженное лицо Карла, выглядывающего из дверного проема.

Почему они с матерью сидели на ногах, каждый в своей комнате? Очевидно, для того, чтобы мать могла поговорить со своим сыном наедине, когда он войдет.

Томаш бросился Карлу на шею и громко зарыдал. Все, что он сдерживал, когда увидел свою мать, теперь вырвалось наружу. Непоколебимая уверенность Карла в нем была его главной опорой. Эта уверенность присутствовала и сейчас, он мог видеть ее сквозь все свои страдания точно так же, как видел свет, струящийся за головой и телом Карла в дверном проеме. Между ними было темно. “Нет, дорогой Карл, не сегодня, я так устал”. Медленно, бесшумно Карл снова вытянул свои длинные ноги и закрыл за собой дверь. Дверная ручка была повернута, о, так осторожно.

Томаш сразу лег в постель и проспал всю ночь сразу и без перерыва. Когда он проснулся, приподнялся и посмотрел на часы, было уже больше восьми. Вчерашние горести, которые сразу же нахлынули на него, уступили место этому доказательству долгого крепкого сна. “Возможно, дело не так серьезно, как я думал, если мне не стало еще хуже”. Он вскочил. “Должно быть, для меня в жизни припасена какая-то другая работа, если не эта”. Он быстро оделся и при этом решил уехать на несколько дней. Он хотел подумать и при этом сохранять спокойствие.

Это была вся информация, которую получила его мать, когда вошла, когда он сидел за завтраком. Он отправил Карлу записку и ушел в десять часов. Фру Рендален это было не так уж неприятно. “С ним происходят такие внезапные перемены”, - подумала она. “Скорее всего, он вернется домой другим человеком”. Его главный недостаток - говорить и действовать в соответствии с настроением момента - заставил ее принять эту точку зрения, заставил ее подвергать сомнению все, что он говорил. Теперь он осознал это. Он ненавидел это.

Однако на этот раз она ошиблась; он вернулся точно таким же, каким ушел, только при первом разговоре с ним она заметила, что он немного озлоблен против учителей: “неблагодарные ослы”, - назвал он их. Он научил их большему, чем это было в силах сделать любого человека, который не путешествовал так, как он, и не имел его опыта и начитанности; он не хотел иметь с ними ничего общего. Он раздражал их своей элегантной учтивостью. Это забавляло его; он был действительно ужасен с ними. Он возобновил свое преподавание, за исключением пения, которое было передано Норе, которая теперь была и ученицей, и учителем. Он заявил, что она обладает даром преподавания в высшей степени.

“Возможно, он смог бы снова заинтересовать себя школой, - подумал Карл, - если бы там был новый штат учителей”. Он рассказал об этом фру Рендален. Она попыталась выяснить это и начала с разговора с Томашем о обсерватории, которую они устроили в небольшом помещении башни. Им пришлось остановиться из-за нехватки денег. Она надеялась, что к следующему лету у нее будут средства, чтобы наладить это дело.

“Бог знает, где я тогда буду”, - ответил он и поспешил прочь. “Если бы я могла прямо поговорить с учителями, - думала его неутомимая мать, - если бы я могла заставить их попросить у него прощения”. Однажды, незадолго до Рождества, она собрала их и рассказала, выдавая при этом волнение, что ее сын неоднократно отпускал грубые замечания, свидетельствующие о том, что он намерен уехать. По толпе пробежало смятение.

Фрекен Лоте, к которой были прикованы все взгляды, наконец нарушила молчание. Она не имела в виду это в таком смысле, она только имела в виду — на самом деле она ничего не имела в виду, — но она так ужасно нервничала. Она подумала, что он недоволен ею. Мастерица рисования и вышивания, ясноголовая, высокая, светловолосая женщина, густо покраснела. Метод рисования Спенсера, который ввел Рендален, по ее словам, с самого начала был непонятен, но он всегда был выше ее понимания; но, несмотря на все это, ей не следовало ничего говорить, действительно, не следовало. Она начала плакать.

Все учителя заявили, что испытывают величайшую благодарность; он, конечно, так много видел и слышал по каждому предмету, но больше всего его смущало, что он обращался с ними как с грязью у себя под ногами.

Фру Рендален сняла очки, протерла их и снова надела; снова сняла, протерла и снова надела.

Ну, тогда мисс Холл объяснила бы, в чем дело. Дело было в том, что он относился ко всему и вся так неравномерно. Это сделало учителей неуверенными и разрушило чувство справедливости у детей, и это было едва ли не самой большой потерей, которую мог понести ребенок. Она бы с таким удовольствием поговорила с Рендаленом, сказала маленькая американка, но он держался так неприступно. Сегодня она тоже нервничала.

Это разрушило план фру Рендален; она не знала, что ответить. Тем временем все дальнейшие переговоры были прерваны.

Со ступенек донесся громкий хор радостных девичьих голосов, и все они поспешили к окну. Это была Нора и ее ученицы. В эти последние несколько дней перед Рождеством у учеников оставалось совсем немного уроков, и поэтому они занялись репетицией некоторых отрывочных песен, причем репетиция всегда заканчивалась на ступеньках — одна из многочисленных фантазий Норы.

Это доставляло такое огромное удовольствие, что не только все малыши, которые не присоединились к пению, ждали там, наверху, великого момента, но и люди собирались на аллее. Как только девочки в прогулочных платьях выбежали из-за угла и поднялись по ступенькам, толпа на аллее увеличилась и придвинулась ближе; фру Рендален и учительницы надели свои вещи и теперь стояли у открытых окон. Девочки расположились сверху донизу ступенек; малыши, которые не пели, заняли места по бокам. Прямо внизу стояла Нора, ее светлые волосы были убраны назад под капюшон, который всегда был у нее на затылке.

Она переняла метод дирижирования Рендалена — единственное, что неугомонное существо делало тихо; он просто пошевелил правым запястьем и подал знак левой рукой. Нора осторожно держала правую руку на том же месте, что и он, перед грудью. Она слышала об этом достаточно часто.

Песня звучала величественно со ступеней, ноты были мощно даны. Возможно также, что открывшийся перед ними вид усиливал эффект своей красотой; возможно, “Старая рукопись”,18 которая только что быланапечатана в рождественском номере и которую каждый третий человек в городе, начиная с двенадцати лет, знал из первых, вторых или третьих рук, также могла усилить его, поскольку, возможно, эти мрачные голоса из прошлого звучали одновременно и благодаря силе контраста делали песню девочек ярче, а момент прекраснее.

Под ними лежал город с гаванью между двумя точками суши; теперь, когда наступила зима, она была полна кораблей от борта до борта. В устье залива, вдоль глинистых берегов, располагались все мастерские и большие лесозаготовительные склады. Слева - гора с скоплением домов на вершине, внизу -лодочная гавань, а за горой и городом - острова и открытое море. Погода на побережье неопределенная; как правило, когда они смотрели наружу, любуясь видом во время пения, над пейзажем были либо набегающие облака, либо отблески солнечного света, или, если внутри страны было мирно и светло, в море царила угроза. Возможно, это объясняет, почему девушки обычно выбирали меланхоличные песни.

Как для учителей, так и для учеников пение на ступенях с самого начала было славой школы. Если бы работа каждого класса в течение каждой недели в году могла сплестись в тысячу тонких нитей и упасть на них, как корона; если бы все плодотворные стимулы, маленькие решения, неуверенные начинания могли гармонично слиться в этих голосах, пение не могло бы сделать их счастливее. Что касается учителей, то, возможно, именно по той причине, что в то же самое время произошло нечто, причинившее им боль.

Старшие девочки, особенно члены Общества, рассматривали это время как возможность обменяться мыслями. Все те высшие идеи, которые у человека есть общего с другими, выходят на первый план, когда поют; все стремления к идеалу естественным образом связаны с гармоничными нотами.

Но больше всего это почувствовал тот, кто спрятался за закрытым окном, потому что его ни в коем случае нельзя было увидеть.

Он увидел Нору, отбивающую такт, стоящую там в своем легком плаще с откинутым на шею капюшоном.

Песня, разнесшаяся над городом, та самая, которую впервые услышали у могилы фру Энгель, содержала в себе, как звучали эти девичьи голоса, все, чего он желал на земле.

Каким несчастным это делало его сейчас! Он попытался, в качестве противовеса, вспомнить все, что он завоевал раньше во многих тяжелых боях. Это было что вспомнить.

Это была не обычная победа, которой он добился: должна ли она закончиться печально? Скоро ли прекратится пение или зазвучит снова после его ухода? Он подумал о своей матери. На самом деле это он был “на ступеньках”. Это должно было произойти внутри или снаружи?

Весь отряд веселыми группами двинулся дальше по аллее. Посох был последним, потому что Торе было что сказать или предложить; они шли медленно, часто останавливаясь. Да, именно от этого все и зависело: уметь делиться своими радостями и печалями с другими.

V

ОХОТА

ГЛАВА I

Ребенок или женаомана, кто она?

Трудно будет ответить на этот вопрос.

Стал бы ты тогда заманивать женщину в ловушку?

Видишь там ребенка в плену!

И когда ты попросишь ребенка остаться,

Женщина от тебя улетает.

Давно пришла весна, и великое ликование по этому поводу поднялось от всех учеников до мягких небес.

Весна была у них в крови, принося с собой чувство беспокойства, силу изобретательности, великолепные планы, приглушенный шум, приподнятое настроение; это были дни, когда весь школьный распорядок грозил быть разрушенным, а приказы казались простой шуткой. Потребовалась большая суматоха с руганью, затрещинами, повышенным вниманием и многими искусствами, прежде чем этот маленький шар смог пройти опасный весенний период без слишком серьезных столкновений и толчков.

Даже само Общество было потрясено. Было невозможно, когда на деревьях в саду распускались листья, уйти в заднее помещение и притвориться, что в композиции подруги что-то есть на дамском современном платье. Если бы собрание проходило в лесу, они могли бы позволить современной одежде валяться в вереске, пока ее не разорвали в клочья, или они могли бы повесить ее на дерево. Они могли бы позволить птицам петь над этим песни. Теперь они дали deuce современную одежду, обо всем этом можно было узнать из книги о моде; они просто не проводили собраний.

Напрасно Нора использовала всю свою силу убеждения, весь свой изобретательский гений. Однако произошло великое событие, также, возможно, порожденное весной и весенними порывами, и Общество пришло в себя.

Мисс Холл энергично стремилась заложить в выпускном классе какой-то фундамент для лекций, которые она читала им по своему специальному предмету. И ей, и старшим девочкам в классе действительно пришлось приложить немало усилий. Но еще одним результатом было то, что во время этой тяжелой работы они прониклись доверием к маленькой леди; обо всем, что касалось женского телосложения и здоровья, а также ухода за детьми, говорилось с полной открытостью. Матери как можно дольше сохраняли видимость стыда ради своих детей, которые сами не испытывали стыда. Отцы помогали в этом своим лучшим половинкам; они были до некоторой степени застенчивы. Но поскольку бесстыдные девицы продолжали приобретать знания, это не отвечало никакой цели.

Что касается Общества, то эта информация и особенно это доверие к мисс Холл привели к тому, что постепенно женский вопрос начали рассматривать в его физическом аспекте и в нем искали его реальные основы.

В нашей литературе снова появилась книга, в которой утверждается, что свобода, которую мужчина позволяет себе до брака, а иногда и после, разрушает его характер и положение женщины, неся неверие и тиранию из поколения в поколение.

Карен Лот в своих исследованиях по истории цивилизации особенно обращала внимание на историю развития рас. Теперь она знала, что компромисс, который часто предлагался, - предоставить женщине ту же свободу, которую мужчина предоставлял себе сам, - был бы шагом в неправильном направлении, неслыханным нарушением развития. Она решительно выступала за то, чтобы нерушимая моногамия была такой же священной для мужчин, как и для женщин. На следующей встрече мисс Холл затронула эту тему с ее физической стороны. Можно ли физически доказать, что мужчина испытывает более сильное искушение, чем женщина, и, следовательно, имеет большее оправдание? Напротив, она заявила, что искушение женщины может быть намного сильнее. Несмотря на это, правило состояло в том, что женщина уважала брак при целомудренной жизни, в то время как со стороны мужчины о правиле все еще можно было сказать обратное.

Это вызвало бурю чувств.

Следовательно, человек и здесь использовал право сильнейшего в своих собственных интересах, но на самом деле в результате развратил себя и общество. Женщина, напротив, в цивилизованном обществе на протяжении сотен поколений принадлежала только одному мужчине, поэтому она обладает унаследованной способностью оставаться верной. Из этого, конечно, следует, что человек тоже мог бы обрести эту силу.

Во время беседы, последовавшей за лекцией, возбуждение возросло; и в течение недели вокруг этой темы скопилось так много мыслей, что им пришлось назначить более раннюю дату следующей встречи.

Впервые с момента основания Общества выступила Тинка Хансен. Женщина, вышедшая замуж за мужчину, который вел аморальный образ жизни, разделила с ним его вину; она потворствовала жестокому обращению со своим полом и сама была за это наказана.

Убедила ли себя какая-нибудь женщина, что мужчина, привыкший к такой жизни, откажется от нее? Во всяком случае, они не могли так обманывать себя, поскольку за последние несколько лет прослушали серию лекций, из которых стало ясно, что привычка - это нервный вопрос; не более чем один из ста может побороть привычку по собственной воле; как правило, в этом также должна быть какая-то суровая необходимость.

Тинка, как обычно, обсудила эту тему с Фредериком; поэтому неудивительно, что, стоя здесь, она обладала авторитетом за двоих.

Редко со времен основания Общества раздавались такой шум и суматоха. Со всех сторон раздавались восклицания, которые ясно показывали, что они чувствовали, такие как: “Представьте, что вас целует мужчина, который...! Представьте, что вы замужем за мужчиной, который ...!”

Нора озвучила эти шепчущиеся выражения отвращения, когда подошла к "трибьюн", и сказала, что они не должны расставаться этим вечером, не пообещав друг другу, что они, по крайней мере, сделают здесь все возможное, чтобы дать женщине чувство ответственности и самоуважения.

Она еще не закончила говорить, как все они встали, чтобы выразить свое согласие.

Несколько дней спустя у них состоялась еще одна встреча: произошло нечто, заставившее их мнения разделиться.

Следует помнить, что Тора любила рассказывать фантастические сказки, а романы - едва ли меньше; ее любимой была ”Странная история" Бульвера. Ее маленькая головка Августы, забитая идеями о богатых тканях, широких одеждах, иностранной речи, домашних сплетнях и всякой земной суете, восторгалась таинственным.

С определенного дня никому из ее друзей не разрешалось больше слышать ни слова на эти темы; только один, один-единственный человек отныне должен был увидеть эту темную сторону ее разнообразной натуры.

Было ли это потому, что она хотела разделить это только с одним человеком, как это часто делают девушки; или здесь тоже было немного таинственности, что он был единственным, кому это подходило?

Всякий раз, когда после этого она встречалась с Карлом Вангеном, будь то наедине или в присутствии двадцати человек, она всегда ухитрялась, чтобы они разговаривали шепотом. Ее друзья были крайне удивлены. О чем, черт возьми, она могла шептаться со священником? Недавно он одолжил ей книгу о Джоне Уэсли, которую она проглотила, как и все книги, и у них было много разговоров о его внезапном обращении. Люди, которые попадали под чары его взглядов, его слов, его присутствия, сразу поддавались им и с этого момента принадлежали ему. Джон Уэсли происходил из древнего рода священнослужителей как по отцовской, так и по материнской линии; естественно, это в высокой степени укрепило его веру и силу проповеди. Это было подобно удару электрическим током, некоторые натуры не могли устоять перед ним.

Как это привело к появлению Куртов, которые в то время чрезвычайно интересовали Тору, остается ее секретом; но честный Карл сразу же начал оживленно рассказывать о борьбе Томаша за освобождение от наследства Куртов. В семью и раньше вливалась новая кровь и велась борьба с ее грехами; но воспитание Томаса Рендалена и борьба, через которую он прошел, были достойны его энергичного характера.

Ванген доверительно спросил ее, не заметила ли она опрятности Томаша, его тщательного туалета? Почувствовала ли она легкий, едва уловимый аромат тонких и очень дорогих духов? Он всегда преследовал его. Он всегда мылся, добавил молодой священник, краснея; большинство людей считали, что это происходит из тщеславия, а тщеславным он, безусловно, был; но могла ли она не догадаться, что это означало? Томас Рендален приобрел в ходе своей борьбы ту же потребность в чистоте, то же священное чувство чистоты, с которыми рождаются девочки. Для него все заботы о теле: одежда, благовония - были разновидностью служения в храме; точно так же, как и для молодых женщин, когда у них есть средства и время для этого.

Некоторые замечания Томаса помогли ему понять это; он был уверен, что так оно и есть. Но было любопытно, что это приняло такую конкретную форму, не так ли? Возможно, это было потому, что он вырос среди девочек. Что она об этом думала? Карл Ванген рискнул высказать это предположение с большой застенчивостью. По той или иной причине было очень важно, чтобы она сразу поняла, что мужчина может быть прекрасным членом общества, не будучи при этом настоящим денди и не пользуясь ароматом.

С этого момента у Торы Холм появился еще один человек, от которого можно было прийти в восторг, пополнивший ее богатую коллекцию!

Теперь она убедила себя, что понимает теорию Рендалена о жизни и работе среди них. Она не понимала или, скорее, не задумывалась о причинах его беспокойных настроений, недостатка стойкости; они не нарушали ее представления об этой “энергичной” натуре. Она любила его. Другого слова для этого не существовало. Не было ничего, чего бы она не сделала для него, если бы могла, и именно так она выражала себя сначала своим самым дорогим друзьям, затем своим ближайшим родственникам, затем тем, кто был рядом с ними. С неослабевающей энергией одна и та же история на одну и ту же мелодию была повторена в двадцатый раз последнему из ее друзей, прежде чем прошел следующий день. Такой энтузиазм был заразителен; те, кто раньше не восторгался Томасом Рендаленом, восторгались им сейчас. Несмотря на рыжие волосы, веснушчатую кожу, широкий нос и бледные прищуренные глаза, отсутствие бровей, беспокойное выражение лица — он был идеальным мужчиной! Он немного охладил их пыл, когда вошел в класс и прошелся мимо классов, не взглянув ни на один из них; или когда он поспешно набросился на что-то, что мешало уроку, с такой яростью, что они подпрыгнули! ибо с ним нельзя было шутить! Тем не менее, как только он уходил, он снова становился их идеалом, или, что еще лучше, если он был в настроении преподавать, оставался и принимал в этом участие в своем ясном энергичном стиле. Тогда ему не было равных.

Но только потому, что был один Томас Рендален, естественно, случилось так, что некоторые из более слабых натур начали размышлять: “Боже мой, он всего лишь один, а нас так много”. Да, вопрос был. Мы не будем говорить, кем они были, или сколько их было, тех, кто начал испытывать это сомнение. Вопрос - это наименьшая часть дела; именно ответ является серьезным вопросом. Ответ! Ибо с таким же успехом мы можем признаться, хотя и с опозданием, что некоторые девушки в тот вечер немного превзошли самих себя, когда все они сказали “да” возвышенным взглядам Тинки Хансен и предложению Норы. Впоследствии эти люди признавали, что когда человек начинает спокойно думать о том, кого он почти любит или, по крайней мере, охотно был бы любим, и даже если он знает, что он уже это сделал ... Да, старый Курт-таун был ужасным местом для скандалов.

В конце концов начинаешь сомневаться в искренности этих выражений. Разве нельзя было положиться на молодого человека, о котором идет речь, независимо от того, что он сделал, когда он что-то обещал ей? И когда она дала ему ответное обещание, конечно, он мог бы! Он был бы хорошим мальчиком, что он и сделал бы, если бы только она заполучила его. Нельзя жить, опираясь на грандиозные теории.

Однако некоторые сочли это предательством; они были очень разгневаны, и было созвано новое собрание. Тем, кто осмелился изменить свое мнение со времени последней встречи, было предложено объясниться. Долгое время никто не хотел этого делать, но наконец отважная темноволосая девушка открыто заявила, что ей показалось, что в прошлый раз они зашли слишком далеко. “Если бы все люди были такими, какими их можно было бы пожелать, что ж, тогда. Но это ни в коем случае не так. Так что же делать? Именно так мы и стоим”.

“И поэтому мы будем стоять”, - последовал ответ. Этот героический ответ, в свою очередь, вызвал другой, так что были сформированы две партии с третьей группой умеренных; никто не был уверен в этих последних, как это часто бывает с третьей партией. Тинка Хансен (и Фредерик) и все, кто соглашался с ней и с ним (“Фредерикеры”, как их называли), были за абсолютное равенство между полами. Неверность отныне должна быть одинаково сурово осуждена - независимо от того, были ли в ней виновны мужчина или женщина. Мисс Холл была единственной из учителей, кто принял участие в этой дискуссии, и она была очень увлеченной Фредерикершей. По мере того, как наши знания становятся все более точными, заявила она, наказание за распутство должно быть одинаковым для обоих полов. Этот грех также не должен больше выдвигаться в качестве особого обвинения против женщин. Те, кто сделал различие в том, что преступление женщины нанесло ущерб дому, в то время как преступление мужчины нанесло ущерб другому дому, чужой жене или дочери, должны со стыдом придержать свои языки.

Мисс Холл выдвигала этот вопрос по меньшей мере дважды, поскольку ответа на него не последовало. Противоположная сторона полностью отложила это в сторону. Они снова и снова повторяли, что мужчина может быть чрезмерно достойным, даже если при нынешнем положении вещей он совершил преступление в данном конкретном случае. Только заведомая безнравственность делала брак невозможным. Фредерикеры были шокированы этим “легкомысленным” разговором. Это должно было открыть дверь распространению безнравственности. Они использовали такие сильные выражения, что остальные рассердились. Стоял настоящий гвалт; все разговаривали, никто не хотел слушать.

Это было в четверг. Следующим вечером "Персонал” собрался в комнате Миллы. Они начали с того же предмета, но постепенно вернулись к Рендалену, который по-прежнему вызывал у них больший интерес, чем другой. Тинка подражала почерку Рендалена на большом листе бумаги. Остальные внимательно наблюдали за ее усилиями, его крупный почерк был полной противоположностью его тщательному туалету; все было составлено вместе, без каких-либо разделений, каждая буква и каждое слово абсолютно сливались с остальными. Карикатурные попытки Тинки были похожи на множество узоров для вышивания. Она написала: “Я больше не могу этого выносить; встретимся на рыночной площади в девять часов”. Она написала это как комментарий к тому, о чем они говорили, а именно, о том, как было бы восхитительно получить такое письмо. Она написала это крупным шрифтом через весь лист почтовой бумаги. Таким образом она украшала один лист за другим.

Кто был тем, кто первым предложил то, что сейчас последовало? Впоследствии они так и не смогли прийти к согласию по этому поводу. Одно несомненно, что только Милла высказала какое-либо возражение, но оно было сделано так слабо и со смехом, что его вполне можно было принять за противоположность тому, что предполагалось. В субботу утром каждый из них получил по записке; одну положили в плащ Карен Лот, другую - в карман длинной выцветшей синей накидки учителя рисования, третью и четвертую сунули вниз, одну - в мантию мисс Холл, а другую - в мантию одной из учительниц языков.

Письма не были подписаны, конверты вскрыты и без адреса; просьба была написана в таком экстравагантном стиле, что все это могло сойти за шутку, но как раз в этом и заключался соблазн. Ибо, с другой стороны, нельзя было отрицать, что поспешный почерк очень легко можно было принять за стиль Рендалена, когда он волновался и спешил закончить.

В девять часов субботнего вечера последние достойные горожане возвращались домой после своих романтических вечерних прогулок по обоим концам города, выглядя такими мирными и безобидными, что даже кошка не смогла бы заподозрить предательства. Большинство из них с серьезным видом направились через рыночную площадь в город. В это же время жильцы, отправившиеся в город на поиски развлечений, разочарованно возвращались по проспекту. Было подсчитано, что если бы Сотрудники могли присоединиться к одной из этих вечеринок, они были бы свободны от подозрений, пока наблюдали за своими ловушками. Конечно, они были там все вчетвером; немного дальше они встретили нескольких друзей с дурным настроением из числа жильцов и присоединились к ним.

Они устроили так, что они не должны были пересекать рыночную площадь до указанного времени. И поистине, милосердные силы! В этот момент на вершине рыночной площади, чуть правее проспекта, появилась Карен Лот; никто не мог ошибиться в ее прямой фигуре, сером плаще и пером на шляпе. Все четверо так не ожидали встретить ее, что, если бы жильцы не были такими угрюмыми и усталыми, они бы заметили их смущение. Неужели это действительно Карен Лот!

Она снова повернула налево; всему миру было ясно, что она пришла сюда кого-то ждать.

Они переводили взгляд с нее друг на друга; они не смеялись, они не подавали знаков — они были напуганы.

Но они почувствовали отвращение, когда увидели, как высокая учительница рисования перешла дорогу и свернула на проспект. Она быстро подошла к ним; у нее была назначена встреча там же в это же время.

Мила подкралась к Торе сзади; Тора с радостью пристроился бы за кем-нибудь; им нужно было найти какой-нибудь предлог, чтобы объяснить свой смех. Когда мимо них проходила учительница рисования, торопливая и взволнованная, они как раз ухитрились столкнуть Тинку в канаву, которая, к счастью, была сухой.

И теперь им не терпелось понаблюдать за двумя другими ловушками. Они поднялись в комнаты пансионерок, откуда открывался вид на внутренний двор; они назначили мисс Холл свидание за гимнастическим залом, но, если только она не стояла совершенно неподвижно за ним, она не пришла. Не намного лучше обстояло дело с их бегством через сад направо, где они назначили встречу учительнице языка; они, конечно, встретили ее, когда она спускалась по тропинке, но это было с несколькими другими; быстро выбегая из леса, она даже не оглянулась. Если она и читала письмо, то восприняла его как шутку. Четыре девушки выскользнули через садовую калитку и пошли тем же путем; они не хотели снова встречаться с Карен Лот.

Однако за несколько часов до этого произошло нечто такое, что, если бы это не было остановлено, все дело выплыло бы наружу, и в этом случае нога ни одного из четверых больше никогда не переступила бы порог школы.

Вернувшись с прогулки около шести, мисс Холл, очень нервная, но очень решительная, попросила разрешения поговорить с герром Рендаленом. Она отдала ему письмо, как только он вошел. Он взял его, прочитал, немного отодвинул от себя и начал смеяться; а когда она восприняла это всерьез, он засмеялся еще сильнее, наконец совершенно безудержно. Десять минут спустя он получил записку от мисс Холл, в которой она сообщала ему, что должна уехать ближайшим пароходом. С этими словами он помчался к своей матери, которую наконец нашел в коровнике. Он презрительно объяснил ей все, заявив, что мисс Холл, должно быть, сошла с ума. Фру Рендален сразу же отправилась к ней. Мисс Холл была очень разгневана; она плакала и давала сбивчивые, торопливые объяснения, в то время как фру Рендален сняла очки и все терла и терла их; она никак не могла понять, что происходит. "Возможно, если бы мы говорили по-английски", - подумала она; но все оставалось таким же неясным, как и всегда. Просто и коротко: на что она сердилась? Почему она хотела уехать? Что случилось? Какого возмещения она требовала?

Она потребовала, чтобы виновные были наказаны.

Не более того! Они оба направились в комнату пансионерок, которая теперь была пуста; они начали рыться в тетрадях, портфелях, книжных полках; они хотели выяснить, кто был настолько отвратителен, что копировал почерк Рендалена. Оттуда они прошли в классные комнаты. Комната старшего класса стояла точно так же, как и была оставлена; поскольку днем уборки в этой комнате был четверг, и вечерняя уборка еще не была произведена. Там они тщательно собрали все выброшенные клочки бумаги, расправили их и изучили; они заглядывали в тетради, тетрадки для уроков и парты. Они должны выяснить, кто был тот несчастный, который имитировал почерк Рендалена.

Они все это сделали!

Как только стало ясно, что все старшеклассницы в школе были заняты Рендален и Рендален, и снова Рендален, мисс Холл сдалась; наконец они обе вышли из классной комнаты — ни одна из них не сказала другой ни слова.

Мисс Холл больше ничего об этом не говорила. Но фру Рендален обсудила это с Карлом Вангеном. Его выступление в понедельник было посвящено тому, как неправильно поступать с другими, чего они не хотели бы, чтобы другие поступали с ними. Это часто случалось с молодыми людьми, “которые находили огромное удовольствие в том, чтобы обнаруживать слабости и уязвимые места других и играть на них”.

Все четверо не осмеливались поднять глаз, но искоса поглядывали на учительницу рисования, которая в тот день случайно сидела у лабораторного стола лицом к остальным. Она оперлась на него своими длинными руками. Ее руки играли с чем-то стоящим там, на что она пристально смотрела; но слеза за слезой катились по ее щекам, и она не делала попытки вытереть их. Она была совершенно отсутствующей.

Все четыре девочки заметили это, и когда на третьем занятии она все еще была безутешна и плакала так же сильно, как всегда. Нора больше не могла этого выносить, она увлекла ее в одну из комнат и, обняв за шею, прошептала: “Пардон, пардон, пардон”, - она не сказала за что.

Они доверительно обняли друг друга — сожаление, сочувствие, смущение смешались воедино. Бедная девушка, у которой они выманили самую драгоценную тайну, наконец-то утешилась таким безграничным раскаянием, таким глубоким пониманием, такой сердечной преданностью.

В тот же день Тора и Тинка услышали, что сделала Нора; они хотели сделать то же самое, но она запретила им; бедная девочка ни в коем случае не должна знать, что ее тайну знает не только один человек.

Карен Лот заболела; Рендален пришлось занять ее место и отдать часть своей работы мисс Холл. Все трое считали, что никто не должен приближаться к Карен Лот.

Как они могли подумать о чем-то столь отвратительном, как то, что они сделали! И это тоже в разгар серьезных дискуссий о положении женщины, о женской чести и ответственности.

Милла не разговаривала с остальными; в школе она держалась особняком, а когда кто-нибудь приходил к ней домой, ее дверь была заперта. Все они чувствовали себя так, словно надвигалась буря.

Того, что Милла должна держаться от них подальше, как будто они были виноваты, а не она, Нора не вынесла; поэтому однажды они все окружили ее и потребовали объяснений. Милла обиделась и попыталась убежать, но из этого ничего не вышло. Затем она сказала им, что они вынудили ее поступить неправильно, и она больше не будет иметь с этим ничего общего. Единственным ответом, который она получила, были огромные глаза Норы, но она покраснела под ними. Конечно, она принимала участие в том, что было сделано, она этого не отрицала, но ей не хотелось снова испытывать такой же стыд за себя, как в последние несколько дней. Остальные спросили, считает ли она, что им было меньше стыдно, чем ей?

Теперь Милла рассказала им с легким чувством превосходства, что в свой первый испуг от речи Карла Вангена она спросила отца, может ли она сопровождать его, когда он отправится в южногерманские бани. Он согласился с большим удовольствием. Сейчас она не могла отступить, они должны были начать через несколько дней.

Сначала все друзья почувствовали холодность Миллы из-за того, что она предложила им уехать, ничего им не сказав. Но теперь Милла почувствовала это сама, потому что с того момента она изменила свое поведение и попыталась избавиться от этого впечатления. Теперь она была самой любезной во всем. Когда появилась учительница рисования в очень красивом плаще и шляпке, и никто не смог узнать, кто был “добрым другом”, от которого она их получила, трем друзьям сразу стало ясно, что они от Миллы. Она, конечно, отрицала это, но это было еще лучше с ее стороны. Таким образом, недолгое негодование сменилось с обеих сторон более тесной дружбой за те несколько дней, что она все еще была с ними. Ее отец устроил “прощальный ужин”, великим событием на котором было открытие торта, на верхушке которого четыре сахарные девочки, держась друг за друга руками без пальцев, танцевали вокруг красного флага с надписью “Эмансипация"; вокруг постамента было написано “Общество”. Но насмешки были бесполезны. На следующий день это же Общество устроило прощальное представление для Миллы. Все хорошее настроение витало над этой, их последней встречей, с ее многочисленными короткими речами, музыкой и песнями — над всем ее тоном.

Одна девушка с серьезным складом ума вспоминала, что все удовольствие, которое они получали вместе в течение учебного года, началось у могилы фру Энгель; оно заканчивалось прощальным угощением Миллы. Милла была тронута, совершенно потрясена; она заявила, что была совершенно недостойна, она не заслуживала той доброты, которую они ей оказывали; она была не такой, какой они ее считали.

Тора подошел и обнял ее, и все они почувствовали, что это было искренне. Тора была благодарна за самые счастливые дни в своей жизни; она прошептала это Милле, и это произвело хороший эффект. В конце они проводили Миллу домой; она взяла Тору за руку. - Для меня начинаются плохие времена, - всхлипнул Тора.

- Но я вернусь снова, Тора.

Тинка отругала ее за экстравагантную манеру выражаться, это превращало все происходящее в карикатуру и абсурд; но Тора поступала так не в первый раз.

Когда они попрощались перед дверью Миллы, Тора побежала за ней вверх по ступенькам в холл; она никогда не была довольна. Войдя внутрь, она достала шкатулку, которую Милла сразу узнала — в ней лежало ее единственное украшение; она унаследовала его от своего дяди, который в юности привез его из Калифорнии. Это были несколько кусочков необработанного золота, из которых была сделана тяжелая цепочка, прекрасной работы; она вложила ее в руку Миллы; сама она никогда ее не носила. Но Милле и в голову не пришло бы отнимать его у нее, она не знала, как бы она могла оправдаться перед отцом, если бы ей пришлось это сделать; она решительно, наконец, холодно отказалась, так что Тора рассердилась и убежала. Но Милла снова притянула ее к себе, крепко обняла и поцеловала. Неужели она не верила, что Милла поняла, какое великое дело она хотела совершить? Но для Миллы было делом совести сказать "нет". Они не должны расставаться таким образом; Тора должна остаться с ней, она должна остаться там на ночь. И это было решено. Когда девушки по-настоящему любят друг друга, они любят спать вместе.

Остальные, оставшиеся снаружи, немного подождали. Поскольку Тора не присоединилась к ним, они прошли немного дальше; она их разозлила. Однако все они вернулись и тихо прошли через садовую калитку мимо конторы. Вскоре после этого двое друзей наверху, в спальне, услышали приглушенный хор девичьих голосов под окном, возглавляемый контральто Тинки: они пели "Спи с миром”.

Занавес был наполовину поднят; они увидели две фигуры в белом; две головы — одна темная, другая светлая - выглядывали, кивая и смеясь.

На следующий день вся школа была на таможне: фру Рендален, все учителя, мужчины и женщины, все до единого, за исключением Анны Роне, которая не была на собрании накануне.

Раздались всеобщие крики, поцелуи и восхищение дорожным платьем Миллы. Малыши решили, что должны присоединиться к ним; они не могли плакать, но могли целоваться. Сначала был предложен один маленький ротик, потом два, потом пять. Наконец все они настояли на том, чтобы Милла их поцеловала, и, хихикая, отскочили назад.

У стюардессы были все вазы в салоне, а также несколько тарелок, наполненных цветами. Она действительно трудилась над ними. Тора с красными от слез глазами пришла вместе с Миллой и консулом Энгелем и была объектом всеобщего внимания последнего, но теперь она держалась на заднем плане. Милле пришлось поискать ее взглядом, чтобы в последний раз пожать ей руку, поцеловать в последний раз. Когда пароход развернулся и отошел от причала, стройная черная фигурка помахала своим друзьям носовым платком, ее вуаль, которая ослабла, развевалась вместе с ним. В одно мгновение вся набережная побелела; малыши впереди, старшие позади них - все махали своими носовыми платками. С парохода это выглядело как пена водопада, низвергающегося в море.

ГЛАВА II

В ГОЛУБЯТНЕ

Однажды утром в гимназии, когда в старших классах занимался довольно неохотно, потому что погода была великолепная, и двумя стеклами были открыты в больших окна, что смотрели в сторону горы, позволяя воздуху поступать, напоенный ароматом деревьев и цветов;—однажды утром в гимназии, как и Мисс Холл присоединился к ним, и, как обычно, прервали обычную практику, забрав лишь несколько учеников для специальных упражнений;—однажды утром в гимназии, когда, как результат всего этого, некоторые девушки пошли к окну на минуту, чтобы взглянуть на сотни плодовых деревьев в полном цвету, густой массы в виде амфитеатра, покрытая противоположном склоне холма с единой густой кроны;—однажды утром в гимназии, когда эти же самые девушки не могли использовать момент как полностью так, как хочет, потому что ряд дерзких молодых деревьев в этом году взлетели в такой прекрасной форме, что нельзя было увидеть славу холма, за исключением тех, где этих молодых деревьев допускается ее; нет, хуже еще, деревья привлекают пчел из ульев на право, и они были еще более наглым, ибо они жужжали у открытого окна, и напугал девушек, когда они пытались разглядеть между деревьями;—однажды утром в гимназии, так же, как все эти маленькие труженики в сад, который вместо стальной лопаты, мотыги, или вилы, используйте свои собственные небольшие ножки, которые начинают свою работу на рассвете с тем, чтобы покончить с зарею, работать не заставлял договора, а также без надзора или контроля, в течение всего лета и осени, они и их жены и дети кормят на Фру Рендален счет, дружит со всеми, кроме кота;—да, однажды утром в гимназию, только когда все эти маленькие труженики—о, сотни из них—собрались со всех концов, поднявшись высоко в воздух, чтобы снова успокоиться и спрячутся в кустах в каждом направлении, девочки стояли и смотрели в изумлении.

Внезапно деревья в лесу склонили свои головы, причем низко склонили те, что слева, перед садом, в то время как песок и семена взметнулись угрожающим облаком; внезапный шквал с суши налетел из-за холма и без предупреждения пронесся справа налево. Почти прежде, чем он достиг сада, цветением завладели уже не деревья, а ветер; каждый лепесток каждого раскрывшегося цветка был поднят, раскидан повсюду и унесен прочь легче, живее, чем снежинки, потому что их притягивает земля. Миллионы и миллионы цветочных крыльев — сверкающая, кружащаяся атмосфера, как у белых бабочек, сквозь которую проступали пятна зелени, как острова в море облаков, как островки в миражах.

Девочки визжали от восторга, вопили и хлопали в ладоши, все восклицали, когда это чудо, сверкая, везли по саду.

Из леса за ним гнался более темный ливень, следуя тем же курсом; вскоре он достиг того места, где пролетели сверкающие лепестки; его след был уже, но поток был тяжелее и стремительнее.

Девочки бросились к большой двери, которая была приоткрыта; им хотелось последовать за яркой движущейся массой, беглецами с фруктовых деревьев. Они забыли, что были в спортивной форме — кроме того, в задней части дома это не имело значения; они кричали, они прыгали. В этот момент дверь снаружи распахнулась; на ступеньках стоял молодой человек в белых брюках, военно-морской форменной куртке и фуражке. Он смеялся и кланялся, он кланялся и смеялся. It was Niels Fürst.

Позади него, внизу, во внутреннем дворике, стояла Кайя Грендаль в светлой шляпе и с фиолетовым зонтиком. Она выглядела удивительно нарядно. Она тоже засмеялась.

- А Элизы здесь нет? ” спросил Фюрст. Ни в одном из старших классов никого не звали Элизой, никто во всей школе не знал никакой Элизы. “Нет, не Элиза”, - сказал он. “Олава!” Ни в одном из классов не было Олавы. “Олава?” Никто во всей школе не знал никакой Олавы. Он был уверен, что все они приняли это за шутку. Он смотрел на них в спортивной форме, переводя взгляд с одного на другого. У него были обе руки полны цветов, ему приходилось прижимать те, что он держал в правой руке, к груди и прижимать их левой рукой, когда он хотел приподнять фуражку. Фру Грендаль тоже несла цветы; очевидно, они только что купили их, и, услышав, что старшие классы в этот момент находятся в спортзале, он пожелал их увидеть. “ Простите, ” сказал он. “ возможно, ее звали Петреа, а может быть, ее здесь вообще не было. Он приподнял кепку, его светлые кудри, казалось, смеялись вместе с ним, и все девочки смеялись так, что стены спортзала отозвались эхом. Он спрыгнул вниз. Фру Грендаль повернулась и пошла за ним; когда они завернули за угол, он кивнул им в ответ.

Девичий смех все звучал и звучал по всему высокому зданию. Большинство из них были в состоянии возбуждения, они продолжали подбегать друг к другу, задавая вопросы, не дожидаясь ответа; если трое из них стояли группой, к ним присоединялись другие; если кто-то смеялся больше остальных, все они бросались в том направлении. Двое начали спорить, и спор разгорелся; к ним присоединились еще один или двое, затем еще несколько человек, наконец, все они: спор шел о нарушителе спокойствия голубятни, который был у двери.

Тинка была одной из тех, кто спорил. Она была просто шокирована его бесстыдством; она огляделась в поисках сторонников. Так она увидела Тору, которая сидела на скамейке у двери, белая как полотно. Мисс Холл ухаживала за ней. Тинка подскочила к нему, крича при этом: “В чем дело?” “Что случилось?” Тора продолжала заниматься гимнастикой самостоятельно, потому что стала увлеченной гимнасткой и придерживалась особой системы. В разгар тренировки она заметила через полуоткрытую дверь пару маленьких птичек, которые порхали взад-вперед вокруг куста. Был ли кто-нибудь под кустом? Было ли у них там гнездо? Было ли это только их обычными выходками? Затем она увидела светлое платье Кайи Грендал, оказавшееся между ней и кустом, большой букет и зонтик вместо птиц; молодого человека в военно-морской форме с полными цветов руками. Она не знала его. В этот момент Кайя заметила ее, и То ли Торе показалось, то ли она действительно сказала: “Вот она!” Офицер посмотрел на Тору и не сводил с нее глаз, его глаза одновременно смеялись и кололи. Кайя Грендаль попыталась удержать его, а затем отстала, но он продолжал продвигаться вперед, даже не остановился на ступеньках, а поднялся по ним и продолжал идти, ни на мгновение не отрывая от нее глаз. Она не могла пошевелиться. Шум за окном, шквал, который приподнял вуаль фру Грендаль и грозил вывернуть ее зонтик наизнанку, колыхание кустов, свист в деревьях; она видела, она слышала, но как будто на большом расстоянии. Она не могла как следует понять это, она не могла собрать все воедино; странная слабость охватила ее, особенно в коленях — они не поддерживали ее.

В этот момент девушки закричали, и вся компания подлетела к двери, в то время как он широко распахнул ее ногой. Ей казалось, что она вдыхает свежий воздух, как будто кто-то поддерживает ее дрожащие конечности; но пока он стоял там, она не могла уйти, хотя ей очень этого хотелось; она должна остаться.

Только после того, как он ушел, она попыталась найти скамейку, и только когда она села, ей стало плохо. Она пыталась бороться с этим чувством; мисс Холл пришла к ней, а теперь и Тинка; и когда Тинка спросила, что это такое, твердо и решительно, это помогло ей — она смогла заплакать. Подбежали остальные, но притихли при виде смертельно белого лица. Они не задали ни единого вопроса.

- Она слишком усердно занималась гимнастикой, - прошептала мисс Холл.

“Она все делает так энергично”, - добродушно добавила Нора, садясь рядом с Торой и наклоняя к ней голову.

Остальные ушли; мисс Холл попросила их об этом. В маленькой комнате, где они переодевались, слышались звуки их возвращающегося веселья — было слышно, как они уходили, группа за группой. Хотя прозвенел звонок к обеду, Тора сидела там, с Тинкой по одну сторону, с Норой по другую, а мисс Холл - напротив них. Тора несколько раз разговаривала с ними и заверила, что теперь она снова в порядке. Они все трое считали, что она слишком усердно занималась гимнастикой — она сама так считала; но она сказала: “О, какой уродливый, ужасный человек!”

Остальные переглянулись: “Вы имеете в виду Нильса Фюрста?”

Сначала она не ответила: “Так это был Нильс Фюрст?”

Через некоторое время она задрожала, как от холода, но больше ничего не стала объяснять. Она понимала, что произошло, поскольку причиной этого была гимнастика. Что, будучи ослабленным, он оказал на нее особое влияние. Она не сказала об этом ни слова.

Мисс Холл ушла. Двое других сидели неподвижно: Тора попросил их об этом. Было так приятно держать их за руки.

ГЛАВА III

ОТДЕЛЕННЫЙ ОТ ОСТАЛЬНЫХ

На следующий день Тора услышал, что Нильс Фюрст сказал, что она “самая красивая девушка, которую он когда-либо видел в Норвегии”. Сначала она не поверила этому, но в течение следующих нескольких дней слышала это со всех сторон. В следующий раз, когда она встретила Кайю Грендал, она сказала ей то же самое. Тора знал ее через Миллу и всегда разговаривал с ней. К ней настолько вернулось ее обычное легкомыслие, что она ответила: “Если бы у лейтенанта Фюрста не было такого дурного вкуса, это поставило бы в неловкое положение остальных норвежских девушек”.

Лето выдалось очень жарким; все, кто мог, отправились за город, в разные места на побережье или в дома в горах. Как только школа закрылась, они уехали; остались лишь несколько самых бедных, и Тора среди них. Нора ходила в баню со своей матерью; родственники Тинки были состоятельными людьми, у них был загородный дом. Анна Роне была в городе; с помощью Рендалена она готовилась к должности учителя истории вместо Карен Лот, которая заканчивала школу. Но к Анне было нелегко добраться, особенно к Торе, из-за ее дружбы с Миллой. Даже когда, несмотря на все это, Тора все-таки навестила ее, она нашла ее такой занятой и встревоженной (после каникул она должна была пойти в младшие классы), что Тора устала от нее. Теперь Тора снова жила внизу, в Пойнте, со своей матерью (ее отец никогда не упоминался), где она делила чердак с двумя своими сестрами. Она жила в спешке, суете и беспорядке, и у нее было чувство самобичевания и отвращения к самой себе, от которого она избавлялась всякий раз, когда ей удавалось пересечь паром и убежать в лес над "Поместьем" или по дороге направо от рыночной площади к “Рощам". Это была прогулочная площадка в лесу недалеко от дороги, большое открытое пространство с несколькими небольшими “рощицами”, то есть выровненными участками, иногда со скамейками и столами; между ними пролегала сложная сеть дорожек.

Однажды субботним днем она хотела пойти туда послушать группу, но по дороге во Fröckener Jensens, куда она собиралась попытаться найти компаньонку, она встретила Кайю Грендаль; она приехала в город, чтобы встретиться со своим мужем, но он не приехал. “ Разве Тора не вернулся бы с ней вместо меня? Пароход отправляется через час.

Тора питал большую слабость к приглашениям. Через час она вернулась с большой шляпной коробкой, в которую положила свои ночные сорочки и белое платье.

На следующее утро, в воскресенье, она стояла на террасе маленького загородного домика Грендалов. Справа от нее были все цветы из дома, которые только что вынесли на улицу, чтобы воспользоваться преимуществами дождя — пока что это был всего лишь влажный туман; за садом, справа, он плыл среди елового леса; она могла видеть ближайшие деревья и небольшой участок голого склона холма ниже, к морю, слабо поблескивающая полоска которого тоже была видна. Туман лежал очень низко, не было ни малейшего дуновения ветра. Она слышала, как пароход, который только что засвистел, показался слева, там, где был пирс; теперь она могла видеть, как он быстро проплывает — смутный контур, более густое, темное, движущееся облако — сквозь белый туман. Она больше не беспокоилась о ней, а смотрела в сторону тропинки, которая вела вверх от пристани между этим садом и следующим. Прямо напротив была низкая желтая ограда, очень красивая, из чугуна; за ней виднелись несколько старых деревьев в саду, скрытом туманом; она знала, что там стояло несколько домов, которые она отсюда не могла разглядеть. Одним из них был дом Вингаардов, где сегодня должна была состояться вечеринка.

С кем она там встретится? Она постояла и подумала. Фру Вингаард была фюрстом; будет ли там Нильс Фюрст? Она стояла и думала. Он был в резервном флоте, который стоял в Ла-Манше.

Почему бы ему не прийти? Было воскресенье; почему бы ему не привести с собой нескольких офицеров?

Если бы Тора знала об этом до того, как вчера поднялась на борт парохода, приехала бы она? Она задавала себе этот вопрос сегодня. Едва услышав это, она ощутила дрожь, временами она ощущала это снова и сегодня; но неприятное чувство, как ни странно, прошло, подумала она. Действительно ли она хотела встретиться с ним? Она не хотела, чтобы он беспокоил ее — нет, и еще не хотела, чтобы на нее смотрели так, как смотрели раньше. Но увидеть его, быть замеченной им, если это случится? Да, она действительно хотела этого — очень хотела.

Пройдя по террасе к ступенькам, которые вели наверх слева, она смогла заглянуть в гостиную, а также посмотреть в зеркало, открыта ли дверь во внутреннюю комнату, где спала фру Грендаль. Нет, она по-прежнему была закрыта; поэтому она вернулась туда, где была раньше.

Она все еще могла следить за пароходом, то есть за темным движущимся облаком среди тумана, который висел со всех сторон. Балюстрада террасы была мокрой; она вытерла руки, забыла и снова положила их на нее.

Ей не нужно было брать с собой белое платье; теперь шел мелкий дождь. Птицам нравилась сырость, они пели вокруг нее. Деревьям, цветам и траве это тоже нравилось.

Она уловила их разные запахи; один из них унес ее мысли далеко-далеко, в загородный дом недалеко от Гавра, недалеко от моря; чистый голубой воздух, корабли, пароходы, длинная полоса песка, ленивый плеск волн; недалеко от моря загородный дом, низкий и серый; там они жили. Узкая калитка в сад была открыта; она стояла там на каменной скамье в коротком платьице и с обнаженными руками; она могла видеть себя в длинных полосатых чулках, которые так понравились ей, когда она надела их в первый раз; она выглядывала из-за изгороди, и аромат цветов доносился до нее снова и снова, точно так же, как и сейчас. Близился вечер, ее дядя должен был вернуться из города. Дорожка через мрачный фруктовый сад была посыпана гравием — она услышала его шаги.

Здесь, слева, под мелким дождем, она увидела огромный зонт и белые брюки под ним. Она была приподнята недостаточно, чтобы она могла увидеть, кто идет; даже сейчас, когда нужно было открыть садовую калитку, ее не подняли, а только выдвинули вперед; но теперь она знала, что шаги по гравию приближаются не к загородному дому в Гавре, а сюда; это был не ее дядя, а...?

Зонт был поднят, его владелец стоял внутри сада. Было видно темное пальто, соломенную шляпу и очень озадаченное лицо; она почувствовала что-то вроде неловкости, от которой считала себя свободной, но когда он посмотрел на нее, это прошло; прямо противоположное тому, что было в прошлый раз.

Он, очевидно, не ожидал увидеть на террасе темноволосую леди, а возможно, и вообще никого, так рано. Но ему это ни в коей мере не было неприятно; он улыбнулся и приподнял шляпу, сегодня в его глазах не было ничего такого, что могло бы ее обидеть. Он остановился на ступеньках, зонтик лежал у него на правом плече, а левую руку он положил на балюстраду и прислонился к ней. Это была хорошо сформированная рука с печаткой на ней. Он был худощав и подвижен; его голова выделялась тремя чертами: нервным чувственным ртом, который постоянно двигался, губы подергивались взад-вперед, внутрь и наружу, как будто их дергали за ниточку — сами губы были короткими и полными; парой больших глаз, плутоватых и нежных, хотя они бросались в глаза, когда он немного откидывал голову назад и наполовину закрывал их; чрезмерно вьющимися волосами золотистого цвета и длинными рыжеватыми бакенбардами. Когда он перегнулся через балюстраду, вокруг него царил покой, полный беззаботного наслаждения. Но от этого настроения нельзя было зависеть, да и не хотелось бы этого делать, потому что в голове, теле и руках было что-то такое, что за мягкими, ленивыми, податливыми манерами напоминало кошку.

Тора и чувствовал, и видел это, но сегодня скорее с любопытством, чем со страхом.

- Какое неожиданное удовольствие встретить вас здесь; вы давно здесь?

- Я приходил сюда вчера вечером с фру Грендаль; она была в городе.

- Это действительно была она?

И эти двое завязали разговор о путешествии сюда, погоде, этом месте, не будучи представлены друг другу, — разговор без какой-либо другой цели, кроме как иметь повод посмотреть друг на друга. Разговор состоял из коротких, бессвязных предложений, без красок и расчетов, за исключением того, что последнее замечание никогда не оставалось последним.

Он стоял внизу и изучал ее с растущим удовольствием: форму ее головы, черты лица, манеры и выражение лица. Глаза действительно сияли под длинными густыми ресницами — какого они были цвета? Они казались черными, но... А ее фигура! ее шея, руки, цвет лица, ее темные волосы, ее платье; он отодвинул себя в сторону, он был полностью занят ею. Как долго это продолжалось, они оба не знали — это было значительное время; он не хотел беспокоить себя, она не хотела беспокоить его. Она увидела себя в живом зеркале, но удовольствие это не было невинным, потому что постепенно у нее закружилась голова. Она взяла себя в руки и прервала разговор; прошла через террасу к цветам и занялась их лепестками, среди которых устроила настоящий хаос. Он медленно поднимался, перекинув зонтик через плечо, держась левой рукой за балюстраду.

- Ты, конечно, собираешься сегодня днем к моей сестре?

- Фру Грендаль достанет для меня приглашение, - сказала она.

— Конечно, мы немного потанцуем - вы подарите мне первый вальс?

Она не подняла глаз. - Ты не станцуешь со мной первый вальс?

Всем своим существом она чувствовала, что не должна отвечать ему. - Прошу прощения, я забыл, что мы не были представлены, но поскольку вы знаете, кто моя сестра, вы должны иметь некоторое представление, кто я.

Он улыбнулся и подошел ближе, всегда с большим зонтиком, левой рукой скользя по балюстраде. Она поднялась, но не ответила. “ Значит, вы договорились о первом вальсе? Он произнес это немного небрежно, скорее покровительственно, как будто был оскорблен.

Он положил зонт и направился к выходу. “ Конечно, фру Грендаль дома. Он вошел в. Тора собирался добавить: “Но она еще не встала”. Но это было бы скорее похоже на просьбу его остаться здесь. Кроме того, фру Грендаль, должно быть, настолько одета, что могла бы сама предупредить его, когда услышала его в гостиной.

Он зашел туда, но больше не выходил. Заходила ли туда фру Грендаль? Нет, разговора не было. Она подошла к лестнице и посмотрелась в зеркало: дверь спальни была широко открыта.

Она слетела вниз по ступенькам, через сад, в лес, снова из него, потому что было слишком сыро; и поднялась на гору к морю, под подветренную сторону леса; там она села на большой камень. Она дрожала, грудь ее вздымалась, как будто вот-вот лопнет.

“Fröken Holm!” called Fru Gröndal; “Fröken Holm!” Значит, она действительно была одета. Этот звонок, должно быть, раздавался либо с террасы, либо из сада. Возможно, фру Грендаль не было дома, когда он вошел в гостиную, вот почему не было никаких разговоров. Тора не могла собраться с духом, чтобы ответить фру Грендаль, а поскольку она не ответила в первый раз, ей показалось, что она должна игнорировать и другие звонки. Очень скоро она больше ничего не услышала.

Который был час? Мог ли он прийти с визитом к даме в такой ранний час? И сразу с пристани направился не к сестре, а к фру Грендаль. Который был час? Но у нее не было с собой часов, она забыла их.

По склону к ней поднимались белые брюки, а также зонтик! Ее преследовали и обнаружили. “Боже мой, ты разве не слышал, как фру Грендаль звала тебя?” Тора не ответила. “И ты такой мокрый, к тому же без зонтика; пожалуйста, зайди под мой. Почему ты убежал? Ответа нет. “Фру Грендаль все утро готовила для нас яичный пирог”.

- Неужели это правда?

“ Да, действительно; ее муж должен был быть здесь сегодня утром, и он должен мне яичный желток. Но он не пришел.

- Который час? - спросил я.

“ Ради всего святого, зачем ты хочешь это знать? Сейчас только одиннадцать.

- Всего одиннадцать?

“ Да, посмотрите сами. Он протянул ей массивные американские золотые часы, открыв при этом футляр. Она промолчала и пошла дальше. Когда они приблизились к саду, она спросила его, как ему удалось так быстро найти ее. Да ведь он видел здесь ее след на песке и сделал свой собственный вывод. Никто не пошел бы в лес, когда было так сыро, так что она, должно быть, на холме.

Они очень весело ели вместе яичные хлопья; но час спустя Тора сидела одна в своей комнате на чердаке - она заперла дверь; а в шесть часов того же вечера, когда гости собирались у Вингаардов, она была на борту парохода, который возвращался в город.

Что случилось? Ничего! Абсолютно ничего! Но подобно туману над пейзажем, который все еще висел там, хотя и не так низко, как утром, что-то лежало поверх всего этого, что было для нее смутным и озадачивающим. Ей было невыносимо находиться рядом с Фюрстом и фру Грендаль. Она не могла вести себя с ними естественно; все, что она говорила или делала, казалось нелепым.

Поэтому она не рискнула пойти на вечеринку; одна мысль о том, чтобы танцевать вальс с Фюрстом, приводила ее в трепет.

Так не годилось. Ничего не оставалось, как улететь. Она выставила себя ужасно глупой, пытаясь найти причины своего бегства; на такую, как то, что она помяла свое белое платье в шляпной коробке, можно было ответить каленым утюгом; то, что мать ждала ее, предполагало отправку письма почтовым голубем.

И все же она была здесь, на борту парохода. Это было настоящее достижение. Она была в восторге. Остальные пассажиры находились на мостике или в кают-компании на палубе; окна были открыты. Она прошла вперед, где было двое или трое рабочих. Она села подальше от них. Она была в полном восторге, когда пароход пронесся мимо островков у входа; казалось, она покидает что-то гнетущее.

Вечер был погожий, несмотря на туман; было тихо, и дождь прекратился. Острова, среди которых они плыли, выделялись отчетливо, их многочисленные окрашенные холмы, зеленые участки травы, сады и дома — ибо почти все были обитаемыми — были видны с необычной отчетливостью, так же как и люди, которые сидели или стояли вокруг и смотрели на проплывающий мимо пароход. Тора подумала, что ей хотелось бы жить в таком месте; она мечтала об этом наяву; она сидела там и обустраивала свой дом по своему вкусу - на этот раз с большой простотой, которая успокаивала ее после того, что она оставила.

Внезапно дискомфорт начался снова, чувство подавленности, старое чувство незащищенности — всего лишь воспоминание, конечно, подумала она и глубоко вздохнула, но почувствовала побуждение обернуться и посмотреть назад.

Он стоял на палубе, в четырех или пяти шагах от нее. Он поклонился и улыбнулся. Смертельно побледневшая, затем побагровевшая, она сердито отвернулась.

“Ну же, ты не должна сердиться на меня; я лучше вернусь с тобой в город, чем буду танцевать до пяти часов утра. Разве это так странно? Меня ведь не так уж презирают за это, не так ли?”

Он сел позади нее; она знала это и немного отодвинулась от него.

“ Почему ты делаешь это сейчас? Конечно, я пришел с тобой только поговорить, ты же видишь.

Ее охватило чувство стыда и страха одновременно; теперь она была одна, отделенная от всех остальных. Ей казалось, что она могла бы позвать их по имени. Всякий раз, когда Тора чувствовала, как ей одиноко, она начинала плакать.

Он заметил это и совершенно другим тоном сказал: “Дорогая Фрекен Хольм, вы не должны понимать меня превратно; я не хочу вас раздражать, ничего, кроме этого. Признаюсь, мне было бы очень приятно поговорить с вами; разве мне нельзя этого сделать? Почему я не могу? Она не ответила, но плакать перестала.

Он завязал разговор на безразличные темы и успокоил ее, посетовав, что они не познакомились раньше. “Когда я увидел тебя в первый раз, я сказал себе — ну, что бы я ни говорил, но у меня было небольшое желание увидеть тебя снова; сегодня оно исполнилось совершенно неожиданно; но у нас не было никакого разговора, ты был такой странный; почему это было? Ну, может быть, ты и не был странным, но почему ты ушел? Я мог бы подумать, что я виноват в этом. Ты, конечно, не хотел уходить до того, как я пришел, а? Уверяю вас, вы возбудили во мне немалое любопытство. Если я действительно прогнал вас, я хотел бы услышать, чем я вас напугал; случайно, большим зонтиком? Ах, теперь ты смеешься! Но почему ты настаиваешь на том, чтобы путешествовать по пари, Фрекен? Просто скажи мне это. ” Он придвинулся немного ближе, а она осталась сидеть; он болтал и шутил без всякой паузы. Однажды она повернулась вполоборота, чтобы посмотреть на его плутоватую физиономию, а потом рассмеялась вместе с ним. Он был очень забавным.

Рядом с одной из многочисленных остановок находился красный дом, где несколько молодых людей собрались вокруг какого-то гимнастического снаряда. Молодой мужчина и молодая женщина держали веревку “гигантскими шагами”. Он бросился за ней изо всех сил; несколько шагов по земле, затем длинный взмах в воздухе; затем снова несколько шагов и еще один длинный взмах. Доберется ли он до нее? Никогда! Она была легче, активнее, и у нее, несомненно, были более сильные ноги — она бежала трип, трип, трип, трип; казалось, ее ноги почти не расставлены, и как она летела, раскачиваясь в воздухе! Ее волосы, ее платье струились за ней, очень Радужные! И Фюрст, и Тора следили за этой погоней, молчаливые, но нетерпеливые. Тора почувствовала его присутствие у себя за спиной, как огонь; он подошел ближе; и, резко повернувшись, она вошла в хижину и села среди остальных. Он стоял на пристани, когда она сошла на берег в Пойнте; он протянул ей руку, но она отвернулась; он хотел отнести ее коробку, но она убежала. Он снова поднялся на борт, чтобы отправиться в гавань.

ГЛАВА IV

ОХОТА

Тора вернулась домой примерно в то же время, что и ее отец, который отправился в плавание с друзьями. Ему помогли на берегу, и дома его приняли тепло. Дети сбежали, Тора заперлась на чердаке и не осмеливалась даже спуститься к ужину, хотя была голодна. Наконец ей пришлось открыть дверь своим сестрам; вскоре она начала с ними ссориться, они были в ее лучших туфлях и чуть не испортили их. Все закончилось тем, что одна из них швырнула в нее туфлями, и они подрались из-за этого. Последовали жалобы, из-за которых разгневанная мать поднялась наверх. Тора плакала, пока не уснула, как ребенок.

На следующий день она попыталась помочь матери по хозяйству, не обошлось без грубых слов и сарказмов по поводу того, что такие прекрасные элегантные леди только мешаются под ногами. Тем не менее она приложила всю свою волю к тому, чтобы помогать своей матери, особенно в починке одежды. Она отдавала все, что могла, из своей небольшой ренты, так что они были в довольно дружеских отношениях; но Торе казалось, что она имеет право побыть немного наедине с собой. Незадолго до ужина она переправлялась на пароме на другой берег и поднималась либо в лес над ”Поместьем“, либо в ”Рощи". Дома не было покоя. Отправлялась ли она в лес или “В поместье”, она всегда высаживалась в Боммене и поднималась туда, хотя это был не самый прямой путь; но она не знала в городе места красивее, чем дом в большом саду, поэтому она доставляла себе удовольствие любоваться им каждый день.

И дом, и сад принадлежали семье Вингаард, но они обменяли их на дом Фюрстов на рыночной площади, где Вингаарды вели торговлю Фюрстами. Таким образом, шурин Нильса Фюрста теперь владел домом с большим садом в Боммене.

Тора прошла мимо него с некоторой опаской, хотя человек, которого она так боялась, определенно находился не там, а на борту своего корабля. Это стало переменой в ее занятиях и стало, так сказать, эпизодом в ее прогулке.

Каждый раз, когда все заканчивалось, она все более беспечно отправлялась в лес или в “Рощи”. В таком маленьком норвежском городке, как этот, все девушки поступают так, как им нравится. Она встречала других и присоединялась к ним или шла дальше одна; обычно ей хотелось побыть одной час или два; она шла, как правило, в какое-нибудь определенное место и там доставала свою книгу, если она у нее была, или же плела грезы наяву без помощи книг. Или же, и теперь это было почти всегда, она писала длинные письма, по одному в день, о каком-нибудь любопытном опыте. У нее была с собой папка и чернильница в кармане; она лежала на траве, положив папку на камень, или сидела на камне, разложив папку на коленях и поставив чернильницу рядом. Это было великолепно: настоящие письма под открытым небом, где слова, казалось, летели по ветру, и каждая изменяющаяся мысль находила готовое выражение. И как восхитительно было в чаще, едва освещенной солнечными лучами, оживленной щебетанием птиц, немного напуганной шорохом белки в ветвях! Далекие звуки, доносившиеся из гавани, с работ на берегу реки, голоса в “Рощах" и на дороге, время от времени прерываемые музыкой, только делали тишину того места, где она сидела, еще более глубокой. Это был ее единственный отрывок из летних стихов. Как только она открыла глаза утром, она начала тосковать по нему; шум и ссоры в доме проходили мимо нее, как будто они ее не касались — именно здесь она жила. Ее великая поездка к фру Грендаль и ее замечательное возвращение домой на пароходе, конечно, были описаны здесь в письмах Милле, Норе и Тинке; на четвертый день она перечитала работы трех предыдущих; она была очень довольна, она знала, что успешно сменила тему. Однако, прочитав первое письмо, она несколько задумалась, потому что вспомнила остальные, и разница постепенно стала слишком велика. Если бы девушки случайно сравнили их, то легко могла бы получиться одна из тех утомительных сцен, когда ей пришлось бы расплачиваться. Нет, она больше этого не потерпит. В первом письме она отнеслась к этому серьезно, описала свое замешательство, свои промахи, свой испуг; никто из читавших его не мог усомниться в том, что она была с человеком, которого боялась. Во втором письме она высмеивала себя, его и всю эту историю. В третьей она описала, как темноволосая девушка бродила по чужеземному берегу, когда из моря поднялся водяной со светлыми бакенбардами и вьющимися волосами. Охваченная ужасом, темная дева бежала на борту корабля, чтобы вернуться в свою страну. Но водяной всю дорогу плыл за кораблем, приложив руку к сердцу; когда она добралась до берега, он издал горестный вопль, она до сих пор слышала его во сне по ночам.

Она порвала все письма и больше ничего не писала.

Она все еще продолжала свои прогулки. Она не имела ни малейшего представления о том, что Нильс Фюрст вернулся в город, что друг выполнил за него свой долг и что он спокойно изучает языки, чтобы подготовиться к новой карьере, более блестящей, чем его предыдущая, и что он живет в собственном доме. Еще меньше она знала, что в первый день своего возвращения в город он видел, как она в зеркале, установленном за его окном, застенчиво смотрела на дом, проходя мимо, и что он видел, как то же самое произошло на следующий день. Он знал, что это был не самый короткий путь к лесу, куда она ходила в первый день, или к “Рощам”, куда она ходила во второй; в обоих случаях он надевал шляпу и уходил, на третий день он сидел, готовый последовать за ней; теперь он думал, что понял. Он кое-что знал о девушках, которые хотят и не хотят; они вели себя именно так.

Сегодня она пришла как обычно, с опаской огляделась и пошла дальше с портфелем под мышкой. Кто-то остановил ее, и она случайно оглянулась и заметила его. Он уже быстро приближался; он преследовал, он напал на след.

Она попрощалась и, как только смогла сделать это незаметно, ускорила свой обычный шаг настолько быстро, насколько была способна. Она была напугана, необъяснимо напугана. Возможно, разумнее было бы вернуться, но сегодня она не могла вынести его взгляда, а вокруг больше никого не было. Так что она шла все дальше, и дальше, и дальше, но подозревала, что он догоняет ее — она почти знала это. Она не осмеливалась бежать по большой дороге, но верила в то, что в “Гроувз” она чувствует себя как дома больше, чем он, и что она сможет ускользнуть. Поэтому она сошла с дороги и направилась через лес; к своему ужасу, она увидела, что он тоже нырнул в него, поэтому она отважилась взбежать на холм, но в том направлении, откуда он пришел; затем она присела за большим камнем. Ей это вполне удалось, потому что почти сразу после этого она увидела, как он прошел немного ниже того места, где она скорчилась, и ее сердце забилось так, словно вот-вот разорвется платье. Здесь, где его никто не мог видеть, он бежал, он карабкался, он прыгал — ничто не мешало ему двигаться прямо вверх. Она подождала, пока он скроется из виду, а затем побежала через лес в направлении, противоположном тому, в котором ушел он; она не останавливалась, пока не оказалась далеко над ”Поместьем", на скале под елью, со всех сторон покрытой листвой, и, разгоряченная и задыхающаяся, она огляделась вокруг, думая о том, каким чудесным был вид, который она окинула быстрым взглядом, он встал перед ее мысленным взором таким, каким он выглядел, когда торопливо пробегал мимо камня. Он был ужасен! Этот человек мог сделать все, что угодно!

После этого она уже никогда не могла от него избавиться. Это всегда был он, и ничего, кроме него; или, скорее, каждое мгновение дня она убегала от него, но он всегда появлялся снова.

Ее сестры сообщили ей, что он слонялся вокруг дома и заглядывал в него; проходил мимо и заглядывал, разговаривал с ними, просил их запомнить его для нее. Это чрезвычайно взволновало их, они гордились этим; его замечание о том, что Тора была “самой красивой девушкой”, дошло и до них. Но ужас Торы усилился; ее преследовали. Она знала, что он не сдастся.

Куда она могла пойти? Никого из Рендален не было дома. Она могла поехать к ним после каникул, но оставалось еще почти три недели. Она не могла говорить ни с кем другим, ей было слишком стыдно. Она ни разу не вспомнила о сапожнике Хансене, но фру Хансен была сурова, она бы точно не поняла. О своей матери она ни разу не подумала. Но, в конце концов, это касалось исключительно ее самой; она не должна быть ни в чьей власти, если не выберет.

Нет, но когда она никак не могла выбросить его из своих мыслей?

В субботу вечером она бросилась на кровать, такая усталая, словно провела день за тяжелейшим физическим трудом. Она лежала и смотрела на реи корабля, который буксировали мимо. Она смотрела на складки на свободно свисающих парусах, которые колыхались на ветру. Судно было так близко, что она могла бы почти коснуться его. Снаружи бушевало море, шторм гнал волну в гавань: она тоже жаждала найти убежище! Был субботний вечер, завтра ей нужно было идти в церковь. Лицо Карла Вангена улыбнулось ей, когда она вспомнила об этом, и она почувствовала себя счастливой, прежде чем заснуть. Будь он девушкой, она пошла бы к нему — именно к нему— со своей бедой, которая ее угнетала.

На следующий день она заняла место в самом дальнем конце церкви. Карл Ванген встретил ее и сказал, как приятно, что она снова приходит к ним, чтобы помочь фру Рендален. Из-за этого замечания она выбрала самое отдаленное место; она не была уверена, что не расплачется.

Однако она этого не сделала; было что-то успокаивающее в церкви, тишине и людях, что совсем не походило на летний день снаружи. Но когда Карл Ванген поднялся за кафедру и его молитва была той же самой, которую он произнес в ее первый школьный день - то есть на собрании, почти слово в слово той же самой, — это встревожило ее: даже молитва Карла Вангена должна быть уроком из прошлых дней. Это маленькое совпадение заинтересовало ее, и она не последовала за ним. Она поняла, что проповедь касалась обращения и что Карл Ванген, по своему обыкновению, иллюстрировал свои слова примерами из реальной жизни. Но она слышала эти примеры в школе, все до единого.

Ее разбудило имя Джона Уэсли. Ванген считал, что его обращение было самым тщательным, самым полным во всех деталях, о которых он знал. Он рассказал об этом, а затем перешел к приведению примеров внезапного обращения, особенно некоторых, совершенных самим Уэсли; другие натуры с другим прошлым, с другими видами знаний, под влиянием других страхов. Сегодня он хотел бы поговорить об этих внезапных обращениях отдельно. Он знал молодую девушку, которая страстно желала получить искупление своих грехов, которого она никоим образом не могла получить, пока однажды она не увидела картину Рубенса с изображением Распятия и Марии Магдалины, стоящей с длинными распущенными волосами у подножия креста. Она была бы Марией Магдалиной. И вдруг ей стало радостно представить себя у подножия креста на месте Марии Магдалины; ее мысли сосредоточились на этом с такой силой, что казалось, будто там стоит она, и никто другой. Она сразу же поняла, что именно за нее был распят Иисус, что ее грехи были прощены. Ее охватила огромная радость. Проповедник знал несколько таких примеров, особенно среди женщин. Они так упорно цеплялись за какой-то отдельный случай в жизни Иисуса, за какое-то единственное Его слово, за что-то особенное в тайне благодати, и пристально вглядывались в это до тех пор, пока это не производило эффекта яркого света, особого знания. С этого времени им все стало ясно, с них были сняты грехи, с того дня и часа их воля окрепла.

Тора больше ничего не услышал, и меньше всего того, что Ванген хотел сказать против этого. Тут и там ее разум был занят попыткой следовать этим примерам. Его слишком знакомый голос продолжал бормотать; все вокруг, казалось, исчезло. Она увидела Иисуса на кресте в незнакомой стране, над Ним нависали черные тучи, каждая высота, каждая долина, каждое дерево были покрыты вуалью и скорбели. Она увидела, как закрылись его глаза, как вздымается и опускается грудь, и все это превратилось в ночь. Она почувствовала свои собственные маленькие печали, скрытые в этот ужасный момент. Сколько времени она оставалась в таком состоянии, она не знала. Проповедь еще не закончилась, поэтому она не могла уйти; но она и не могла слушать, она не хотела этого делать.

Когда, наконец, она покинула церковь, у нее было только одно желание — иметь возможность возобновить это видение как можно скорее.

Все эти дни она не выходила за дверь, но сегодня днем должна была уйти. Из страха перед Фюрстом она пошла в сторону горы, а оттуда в лес, идущий вдоль церковного двора, а потом к большой ели справа и села на камень под ней — он был гладким и ровным. Она пришла сюда не для того, чтобы мечтать или получать удовольствие, а за реальной помощью, чтобы посвятить свою жизнь. Эти утомительные дни просветили ее; теперь она знала, что в ее характере сочеталось всего понемногу; что она желала всего понемногу, даже того, что было неправильным, чтобы стать легкой добычей мошенника. С самого начала она не была достаточно осторожна; она оказалась совершенно неподготовленной — более того, в опасности было что-то привлекательное.

Теперь это должно быть изменено; она была бы готова выполнять любую работу, лишь бы это сдерживало ее. Теперь у нее больше не было амбиций, ничего, кроме страха.

Она упала на колени, и, чувствуя, как кровь застучала в ее жилах еще быстрее от поспешного подъема, она вознесла молитву в своем унижении. Это была самая смиренная, жалобная мольба. Ее отчаяние было чрезвычайным. Сила сопротивляться воле, которая победила ее! Она ни на минуту не сомневалась, что ее прошение будет немедленно и буквально удовлетворено.

Мысленно она видела себя наделенной силой, она видела себя без страха — даже с миссией; какой бы она ни была, чтобы она продолжалась. И это должно регулировать ее жизнь. Охотно! Всегда! Она не могла представить себе большей радости, почестей или богатства, чем посвятить себя какому-нибудь трудному делу; в ее натуре было стремиться к крайностям.

И теперь она начала размышлять о себе — нет, она остановилась, ее разум был встревожен, когда она думала о своих друзьях. Больше всего Милла беспокоилась в своем последнем письме о том, что погода не будет такой же хорошей, и Нора опасалась, что они могут забыть прислать ей какую-нибудь новую музыку. Почему у нее одной, прячущейся здесь, должны были возникнуть такие ужасные проблемы? Ее безутешное положение должно было вызвать у людей жалость к ней, но это только ободрило их.

Она сидела, отвернувшись от пейзажа, прислонившись к большой ели. Перед собой она увидела ольховый лес, ничего, кроме молодой пышной ольхи и густых зарослей папоротника. Ах! каким бессильным было все то, что они обсуждали вместе на собраниях Общества и в других местах. Всего несколько недель назад, а теперь она должна прятаться здесь. Если об этом станет известно, она, без сомнения, потеряет тот небольшой статус, который приобрела для себя. Вряд ли она снова поедет к Энгельсам, ей не позволят подружиться с Миллой, возможно, она даже не сможет снова подняться к фру Рендален; она заплакала, но постаралась взять себя в руки. Образ хитрого, возбужденного, проклятого лица, которое она увидела из-за камня внизу, казалось, пронзил ее насквозь; она поняла, что страх, которым она пугала себя, представлял для нее большую опасность, чем настоящий мужчина.

Ей следовало бы снова вернуться домой, но было стыдно не испытать свои силы, и поэтому она осталась там.

Незадолго до этого, когда Тора взбиралась на холм, Нильс Фюрст прогуливался взад-вперед по палубе судна, капитана которого он знал, и как только она подошла к плоскому камню под елью, он взял новую корабельную подзорную трубу, чтобы опробовать ее; он сфокусировал ее и направил в сторону берега реки, а оттуда постепенно вверх по деревянным склонам. Тора как раз села на камень, когда телескоп был направлен в ту точку, и он узнал ее.

Он срезал путь, пересек рыночную площадь и повернул направо от садов “Поместья”.

В последнее время он не думал ни о чем, кроме нее, ему нечем было себя занять, и он плохо спал. Он никогда раньше не преследовал такую красивую девушку.

Хотя день за днем она проходила мимо его дома, она постоянно ускользала от его преследования, и все его усилия по-прежнему оставались бесплодными. Все, что требовалось, - это найти ее в ее укрытии; нельзя было оказать ей большей услуги. Более того, чем чаще она пряталась, тем сильнее было бы ее удовольствие быть обнаруженной. Теперь он понял, почему она ушла от фру Грендаль в тот день, — теперь он понял, почему она плакала на борту парохода. Ах, эти маленькие девочки! Но погоня стала бы утомительной, если бы продолжалась еще долго. На карту была поставлена и его собственная репутация; никто не должен предполагать, что они смогут одурачить его. Его характер тоже будет в большей безопасности, когда все это уладится; тогда она будет молчать. Если бы только она не увидела его слишком рано, если бы он только мог подойти достаточно близко, чтобы задержать на ней взгляд!

Несмотря на сильное волнение, он умело продвигался вперед, но не по тропинке, а прямо через лес под прикрытием листвы. Он карабкался там, где не мог ходить, он карабкался там, где не мог карабкаться. Она сидела там, ища какую-нибудь определенную идею, которую можно было бы развить до тех пор, пока она полностью не завладела ее умом; но ей это не удавалось — было что-то, что всегда отвлекало ее. Как раз в этот момент внизу хрустнула ветка. Она постоянно испытывала искушение обернуться. Действительно ли за ней что-нибудь было? Она посмотрела вниз. Сначала она ничего не увидела; да, ветви зашевелились, и она услышала шелест листьев. Возможно, это лошадь или корова из "Поместья“; они пришли сюда на пастбище. И все равно ей было очень жарко; ей хотелось встать и уйти; но ее глаза по-прежнему были прикованы к ветвям внизу, под ними было что-то темное. Сквозь толпу просунулась голова мужчины —он! Как, черт возьми...? Он знал, что она...? Как он дошел до...? Она сбивала себя с толку бесполезными, испуганными вопросами. Он поднял глаза. Собрав все свои силы, она поднялась, хотя ноги у нее были тяжелые, как свинец; но она не отвернулась от него и не попыталась уйти, и постепенно у нее пропало желание делать это. Теперь между ними был только камень, волна ужаса захлестнула ее и привела в чувство; теперь она повернула голову, сделала, пошатываясь, несколько шагов — и встретилась с ним взглядом. Она наклонилась вперед, он взял ее за руку, его рука скользнула под ее руку — ей показалось, что ее обвило обжигающее кольцо. Она упала так неожиданно и так тяжело, что он чуть не упал вместе с ней.

VI

ЧТО СКАЖЕТ FIDELITY

ГЛАВА I

СЧАСТЬЕ

“Дорогая Нора,

“Я заранее знаю, что это будет не обычное письмо, у меня нет на него времени. Я почти думаю, что тебе лучше не показывать это другим, они вряд ли поймут мои чувства. И последнее, но не менее важное: есть что-то, что отделяет остальных от нас двоих; я чувствую это инстинктивно. Если бы только я мог избавиться от чего—то из того, что я чувствую, я бы чуть не написал снова. Вы должны знать, что я пережил величайший, самый прекрасный, чарующий день в своей жизни.

“ А! теперь тебе любопытно. Я не буду вас беспокоить, но все же я должен начать с того, как и почему я пришел к этому.

“Когда мы прибыли в Копенгаген, кто должен был встретить нас на вокзале, как не Нильс Фюрст! Конечно, это было условлено между ним и папой. Я сразу это поняла, но папа так искусно хранит секреты. Ты знаешь, откуда родом Нильс Фюрст? От Софьеро. Да, теперь это написано, и вы все понимаете. Я говорила вам, что давным-давно папа имел честь быть приглашенным его Величеством навестить Софьеро, когда тот в следующий раз поедет за границу. Не так уж много норвежцев, с которыми такое случалось, так что папе это было очень лестно.

“Он мне ничего не сказал; по его словам, он не хотел заставлять меня нервничать раньше времени. Фюрст приехал прямо из Софьеро - представьте себе, его, возможно, назначат ординарцем принца—моряка - его Королевского высочества принца Оскара, то есть. Фюрст сказал нам, в какое время поезд отправляется на следующий день. Боже мой! на самом деле на следующий день. Значит, нас ждали! Мне не разрешалось приводить себя в порядок, я должна была появиться только в своем дорожном платье, как это должен был делать и папа. Этот непослушный лейтенант Фюрст — ты же знаешь, что он наш родственник — называет меня кузиной, хотя я таковой не являюсь. Он сказал, что я и так достаточно хорошенькая. Вы его знаете?

“Теперь речь шла о том, чтобы немного поспать после путешествия — человек плохо выглядит, когда не выспался. Я никогда раньше так сильно не боролся за то, чтобы заснуть. Понимаете, я был ужасно поражен. Я думал о самых глупых вещах в мире. Вы помните нос главного таможенника Якобсена? Я лежал и пялился на его нос, пока по-настоящему не заснул, думая о нем и о городском приставе; и, могу вам сказать, я так устал, что, когда однажды заснул, спал как убитый. Слава богу, когда я встал, мне было не хуже. Но позже это было ужасно, по-настоящему ужасно. Вы никогда не были в таких обстоятельствах, поэтому, возможно, вам покажется странным, что чем больше я думал об этом важном моменте и о том, что у меня не было женщины, на которую можно было бы сослаться (мужчины никогда ничего не могут рассказать, поэтому они смеются), тем больше я пугался. Утро было довольно холодное, и из-за холода и испуга — Фюрст назвал это пушечной лихорадкой — мне было ужасно не по себе. Это было ужасно глупо; в конце концов я не смог полностью скрыть это. Вы понимаете. Но я утешала себя мыслью, что я была не первой девушкой, с которой это случилось, когда ее должны были представить ко двору. В конце концов, я действительно был совсем болен, и поэтому у меня почти не осталось никаких впечатлений от поездки или от того, о чем мы говорили. Несмотря на все это, я вступил в спор. Фюрст сказал, что все монархии пытались объединить вокруг себя богатые классы против низших. Мне кажется, это слишком плохо. Предназначена ли монархия для самозащиты? Я думал, что это для защиты низших классов, и я тоже так сказал. Папа начал поддразнивать меня по поводу Общества, школы и уроков истории Карен Лот; ты ведь слышишь его, не так ли? Фюрст спросил, кто в таком случае должен защищать богатые классы? Я полагаю, они должны защищать себя сами. Во всяком случае, с их стороны нечестиво предавать низшие классы, не так ли?

“О, как очарователен Оресунн! Когда мы пересекли границу (я забыл сказать, что мы приехали туда, то есть в Хельсингер, по железной дороге), вы увидели, кто я сегодня.... Нет, я полностью откажусь от этого, иначе я никогда не буду готова. Отец хочет, чтобы я пошла с ним сегодня утром, и ты скоро поймешь почему. Я начну с дворца, который можно увидеть со стороны пролива; он великолепно расположен, но не такой большой, как мы ожидали. Итак, наконец, мы прибыли в Хельсингборг. Ну вот, теперь вы будете удивлены — нас ждала королевская карета. И папа, и Фюрст восприняли это как нечто само собой разумеющееся, но я уверена, что они были по крайней мере так же удивлены, как и я.

“Экипаж был точно таким же, как и любой другой; важным моментом является ливрея. Но я был в самом смертельном ужасе от того, что все это произойдет. Погода, однако, стала восхитительной. Мне пришлось ненадолго оставить их, прежде чем мы сели в экипаж.

“Вы можете себе представить, как я был расстроен всем этим, когда я сказал вам, что вспотел сквозь перчатки. Конечно, мне нужно было надеть другую пару, когда я добрался туда. Папа довел меня до отчаяния, сказав: "Мое дорогое дитя, как несчастно ты выглядишь’. Я действительно думаю, что у меня на глазах выступили слезы, потому что Фюрст, сидевший напротив меня, начал пытаться развеселить меня, но я почти не слышала, что он говорил. Но все же, несмотря на все это, я заметил, что пласт представлял собой смесь песчаника и угольных пластов, и что в породах было много железа. Я подумал о Рендалене, его картах и коллекциях. Вы не можете себе представить, как все это промелькнуло у меня в голове в разгар моего испуга. Если бы кто-нибудь снова отвез меня домой ценой каждой красивой вещи, которая у меня есть, я бы приняла это предложение, могу вас уверить. Мы проехали небольшой лесок и выехали на большой открытый четырехугольный двор — Дворец.

“Когда я увидел четырехугольник и траву там - как такие вещи приходят человеку в голову?Я так отчетливо вспомнила школьный урок, когда узнала, что боулинг—грин по-английски означает именно такое место, как это; и что в этот момент в класс вошла фру Рендален и спросила, почему это называется боулинг-грин? и этот Тора прошептал мне это. Как ловко Тора мог проделывать такие вещи! Я больше не помню, где мы остановились. Я вышла из экипажа, когда нас встретил очень важный джентльмен и подал мне руку. Нам показали несколько комнат. Слава богу, со мной поехала дама. До этого момента я была сама не своя. Я посмотрела на себя в зеркало. Как же я была напугана! Я сразу увидела это по лицу папы, когда мы встретились в гостиной. Представьте себе, я так и не заметил, в каком направлении мы пошли и где находилась комната. Угадайте, куда мы направлялись. В сад, где мы должны были пообедать с их Величествами. Нельзя было бы проявить большей снисходительности к жителям маленького норвежского городка, не так ли? Ты помнишь, как мы наряжали наших кукол для придворного бала? Тот же самый джентльмен — Фюрст не помнит его имени, но, по-моему, это был придворный джентльмен — проводил меня и что-то сказал мне по-шведски. Я не мог понять его, в голове у меня все путалось.

“Никто не мог бы находиться в более прекрасном душевном состоянии. Когда я увидела сад и вошла в него — все закружилось вокруг меня: деревья, люди, стол, слуги, стулья, — от ужасного испуга я чуть не упала. Могу вас заверить, я использовал все свои силы. Джентльмен, чью руку я держала, должно быть, почувствовал, что моя рука дрожит, или прочитал тревогу на моем лице; он сказал мне, чтобы я не пугалась, их Величества были так очаровательны. Я это понимал.

“ О боже, и как они были удивительно хороши, особенно король. О, эта улыбка, очертания руки, эти глаза! Это был совершенный океан доброты — но больше, чем доброта. Есть что-то, особенно в глазах, что завораживает. Я буду использовать слово "небеса", а не "океан", чтобы описать эти глаза, ибо тогда вы сможете лучше понять, что шведы называют тюсанде.19 В норвежском языке для этого нет слова. Да, тьюзанде! Только у южан такие глаза. Какими холодными и эгоистичными мы становимся, я должен сказать, когда смотрим на них. Во всяком случае, я так чувствую.

“Сейчас вы услышите нечто замечательное: с того момента — я могу сказать, с той самой секунды, — когда взгляд его Величества остановился на мне, я снова почувствовал себя хорошо. Ну, что я сказал? Я почувствовал, как этот взгляд наполнил и согрел все мое существо. Я почувствовал это — странно, не так ли? но, клянусь честью, это правда — я почувствовал это коленями; да, коленями. В нашем языке есть только одно слово, которое может полностью выразить мое душевное состояние; я сейчас почти в таком же состоянии, просто рассказав вам об этом, другие бы меня не поняли. Я был в состоянии блаженства. Возможно, нечестиво или, по крайней мере, неправильно использовать это слово в таком смысле, но это правда.

“ Как ты думаешь, что сказал король? "Добро пожаловать в мой дом, Фрекен", - на самом красивом и сладком норвежском, который я когда-либо слышала.

Королева улыбнулась. Она спросила меня, из какого города я родом. Король ответил за меня.

“Как зовут священника?" - спросила королева.

“Карл Ванген", - сказал я; но это было глупо; я должен был упомянуть имя декана или одного из старших священнослужителей. В то же время король приветствовал моего отца, который стоял там вместе с Фюрстом, и сказал ему: ‘Я думаю, у лейтенанта превосходный вкус’. Это именно то, что он сказал, слово в слово; с тех пор я часто думал об этом, потому что это явно свидетельствовало о том, что Нильс Фюрст говорил обо мне в этих высоких кругах. Я не знал, что они станут беспокоиться о чем-то столь незначительном.

Затем мы подошли к столику, тот же элегантный джентльмен пригласил меня. ‘ Ну? ’ спросил он по-шведски, и я поспешила ответить, что я очарована. ‘Все такие", - заверил он меня. Мы не садились, а ходили, как хотели, и то один, то другой подходили и были представлены мне. Подумать только! один из них был графом, другой бароном, затем графиней, баронессой и Мастером Верховой езды: он, в частности, приходил, расхаживал и постоянно разговаривал.

“Это было не совсем то, что они сказали, но во всем их стиле и манере было что-то невероятно интеллектуальное и обаятельное. Но было также что-то в этом месте и окружении, что помогало, потому что я чувствовал себя так, словно нахожусь не на земле.

“Сами слуги заставляли меня чувствовать себя неловко и маленькими, они производили на меня впечатление таких осторожных, таких внимательных, так хорошо знающих, как все должно быть.

“Я не всегда все делал правильно. Мы, норвежцы, ничему не учимся. Нет, там было благородство, красота и доброта, и все это было так ярко и в то же время так величественно; хотя никого из принцев там не было. Что мы ели (я почти ни к чему не притронулась) Я могу сказать наизусть, потому что я записал это в свой дневник и перепишу для Торы; это, как и убранство замка, и тысяча других вещей, которые тебя не волнуют. Ты ничего не понимаешь в вкусных блюдах, но я готовлю их так, чтобы рассказать тебе о более интеллектуальных вещах, и ты не должен никому этого показывать. Даю слово, если поймешь! Нора, ты не знаешь, но у меня должна быть хоть одна наперсница, иначе счастье стало бы бременем. Я никогда не чувствовал себя так, как вчера и сегодня. Я очень расстроен. Я напишу Торе о своем платье. Конечно, у меня есть новое, которое, я думаю, удивило бы вас всех, хотя в черном мало что можно сделать. Тем не менее, я думаю, что оно мне идет. Я мельком увидел себя в нескольких зеркалах в замке, потому что вы должны понимать, что нам показывали через него. С той стороны, куда мы вошли первыми, слева, находятся большие покои, где проводятся королевские приемы во всем их великолепии. Ах! если бы только можно было присутствовать. Эта комната оформлена в белых тонах, с арабесками на голубом фоне, и огромными картинами, одна из которых кисти Маркуса Ларссона, полна солнечного света, но я не знаю, что это такое, это так необычно; и диваны и кресла из синего шелка, и огромная люстра из разноцветного стекла, великолепная! У стены две черные фигуры, одетые в красное с золотом, держат в руках лампы - настоящие произведения искусства. Огромный мраморный камин, форму которого мы называем "Пироги",20 но это слово такое уродливое; и богато позолоченные часы и фарфоровые вазы; особенно примечательна подставка для цветов из японского фарфора, очень любопытная. А также китайский или японский письменный стол из черного дерева с золотыми украшениями. Но он был в шкафу.

“Но нет; я вычеркну что-нибудь о шкафе. Вы прочтете все об этом в письме Торы. Я просто скажу вам, что вы смотрите с большого балкона на пролив и видите все корабли и пароходы, Хельсингборг и Кронгборг. На Севере нет такого вида. Как должно быть? Ты думаешь, мы не заходили в спальни? Не знаю, правильно ли это было, но мы заходили. Мне действительно приходится сдерживаться, чтобы не рассказать вам сразу о них и о гостиных их Величеств. Представьте себе белые шелковые портьеры на стенах и потолке со светло-красной каймой в комнате королевы. И такой письменный стол! Комнаты короля были такими благородно простыми. На подушке в спальне короля я увидел два волоска — вы знаете, какой у меня острый глаз. Я немного отстал и взял их так, что никто этого не заметил. Я кладу их в футляр своих часов. Но это напоминает мне о великом событии. Когда мы снова вошли в сад, свет очень сильно падал прямо на калитку, и я увидел, что на перилах что-то написано. Я подошел к ней; это было по-французски и, несомненно, написано дамой.... Да, вы видите, я снова это вычеркнул. Ибо, когда человек принял решение ничего не повторять, это не должно повторяться. Это было ужасно. Я протер рану пальцем; но мне нужно было действовать быстро, и я вонзил занозу в палец через перчатку, из-за чего пошла кровь. Поэтому я протер рану своей кровью. До сих пор я не сказал об этом ни слова ни одному живому существу, и вы не должны никому об этом рассказывать. Папе я сказала, что уколола палец, когда пыталась сорвать розу.

“Если бы кто—нибудь увидел меня, но они смотрели на что-то в саду; или если бы кто-нибудь увидел то, что было написано, до того, как это сделал я? Разве это не удивительно?

Королевской свиты и их свиты больше не было в саду, но джентльмен, который встречал нас, теперь присоединился к нам. Поскольку он не выказывал никакого намерения отвести нас к остальным, папа попросил его передать нашу почтительную благодарность их Величествам, и мы покинули сад. Карета подъехала снова, и мой элегантный кавалер вручил мне прекрасный букет из королевского сада. Что вы об этом думаете? Он передо мной, когда я пишу. Цветы имеют шведскую и норвежскую окраску. Конечно, Фюрст говорит, что это самые обычные цветы, но я подумала, что в этом больше смысла. Я особенно восхищаюсь лилией и розой. Я вложила в свое письмо несколько незабудок, потому что должна сказать тебе, моя дорогая Нора, что я больше не вернусь домой. Надеюсь, для тебя это будет почти таким же большим сюрпризом, как для меня, когда папа сказал мне об этом сегодня утром. Я собираюсь поехать в Париж, чтобы основательно выучить французский.

“К такому решению он пришел совсем недавно, или почему он не сказал мне раньше?’ вы, естественно, спросите.

“ Ты должен знать, что мы выезжаем завтра. Что ты об этом думаешь? У папы больше нет времени отсутствовать.

“Но почему мы не пошли прямо?’ вы спрашиваете снова. Я спросил то же самое, хотя, видит Бог, я бы ни за что на свете не пропустил вчерашний день.

Папа ответил, что вчера пришел к решению. Лейтенант Фюрст обратил его внимание на то, что все благовоспитанные шведские дамы говорят по-французски так же хорошо, как по-шведски, и что все немцы и русские знают его; кроме того, каждая хорошо образованная женщина должна говорить по-французски как на своем родном языке.

“ Путешествие не доставляет мне никакого удовольствия. Конечно, по меньшей мере на год я буду разлучен со всеми вами, но нам будет что рассказать друг другу, когда мы встретимся снова.

“Есть одна вещь, о которой я должен спросить вас. Лейтенант Фюрст говорит, что... я зашел так далеко, когда отец пришел этим утром, и мне пришлось спрятать свое письмо. Он забрал меня в спешке. Мы только сегодня вечером вернулись домой, и знаешь, зачем? Собрать вещи и отправиться в путь немедленно. Новая решимость! Лейтенант Фюрст доставит отцу удовольствие поехать с ним. Я опущу свое письмо в том виде, в каком оно есть, в почтовый ящик на станции. Я подозреваю, что если бы я перечитал это еще раз, вы бы этого не поняли. —Ваша любящая

“Милла”.

Нора и ее мать уже покинули Бани, когда туда пришло письмо. Его переправили в Христианию, где они остановились. Вернувшись, Нора обнаружила телеграмму, датированную из Гамбурга, которая гласила:

Не читай письмо, которое придет; отправь его мне, отель "Континенталь", Париж.

Но письмо уже было прочитано.

17 Pigerne Jens.

18 Некоторые его части были использованы во Введении.

19 Очаровательно.

20 Открытый очаг.

OceanofPDF.com

НАСЛЕДИЕ КУРТОВ (часть 4)

ГЛАВА II

НЕСЧАСТЬЕ

Вскоре после начала семестра мисс Холл начала цикл лекций для городских дам; стало модным слушать понемногу обо всех предосудительных вещах, о которых их дочери и сестры узнали за последний год. Лекции проводились два раза в неделю в большой лаборатории, которая, как правило, была переполнена. Большинство из тех, кто был в выпускном классе в прошлом году, а теперь ушел, посещали эти лекции. Однажды в конце октября, когда они собрались в лекционном зале, вошла Тора в сопровождении своих друзей. Всеобщее изумление и приветствия. Где она была? Почему она была такой бледной? И, боже милостивый, какая худенькая! Значит, она действительно была больна. Она останавливалась в вест-Кантри? Когда она вернулась в город? Будет ли она теперь жить здесь, наверху?

Разговор прекратился, когда вошли фру Рендален и мисс Холл, и те, кто не сидел, повернулись, чтобы найти себе места. Но вскоре стало ясно, что мест недостаточно; толпа никогда не была такой большой, потому что мисс Холл читала лекцию о некоторых нервных явлениях, которые до сих пор игнорировались или отрицались, и лекции с каждым разом становились все интереснее.

Чтобы освободить место, большая двойная дверь, ведущая в прихожую, была открыта, а наружная дверь закрыта. В холле было расставлено несколько стульев, а также два ряда перед лабораторным столом. Был слышен властный голос фру Рендален, отдававшей указания, пока не воцарилась тишина. Тора и ее друзья заняли места в самом дальнем конце одного из этих рядов стульев.

Мисс Холл продолжила разговор с того места, на котором прервалась на прошлой лекции.

“Здоровье и нравственность человечества требовали укрепления нервов женщины. Недостаточно, чтобы она чувствовала себя физически комфортно, ее воля должна быть закалена знаниями; у нее должна быть цель в жизни, которая не позволит ей с легкостью оставаться простой рабыней другого человека ”. В профессиональной манере она коротко повторила то, что говорила ранее, в интересах тех, кто не присутствовал.

“Люди со слабыми нервами, и особенно люди истерического темперамента, могут с помощью определенных механических операций быть приведены в ‘гипнотическое", "сомнамбулическое" или ‘магнетическое’ состояние. Это состояние было бессилием в сочетании с сознанием; находясь в этом состоянии, мы делали то, чего желал тот, кто привел нас в него. Мы были его добычей, и это не только пока мы спали, но и после того, как нас разбудили — мы полностью подчинялись командам, которые получали, находясь в таком состоянии ”. Мисс Холл напомнила своим слушателям один или два примера, которые она привела.

“В этом состоянии некоторые медиумы могли посещать другие места, читать мысли других людей, как близких, так и далеких. Некоторые могли даже заглядывать в будущее.

“Этот факт больше нельзя было ни отрицать, ни объяснить. Когда-то считалось, что этот результат зависит от веры; теперь известно, что вера не имеет к этому никакого отношения. Некоторые люди могли довести себя до этого ненормального состояния, одни большим усилием, другие просто желая этого. Все они достигают этого — с какой бы целью — сосредоточив свой разум на чем-то одном, либо в своих мыслях, либо во внешнем мире.

“Большинство из нас немного знают о последствиях этого действия, но только люди со слабыми нервами и в определенных условиях могут привести себя с помощью этого в состояние возбуждения и отвлеченности. С помощью этого произошло много обращений, особенно среди женщин. Таким образом, сегодня мы подходим к тому, что является наиболее опасным для женщин. Некоторые люди обладают способностью доводить других, и особенно женщин, до такого состояния без обычных механических средств, не приближаясь к ним, без какого-либо движения, просто взглядом. Они могут заставить людей смотреть на них и, глядя им в глаза, командовать их волей”.

Мисс Холл рассказала историю, которую она слышала об очень знаменитом певце. Однажды она была в железнодорожном вагоне; поезд только что остановился, и она смотрела в самое дальнее от платформы окно, когда почувствовала неловкость, почувствовала себя вынужденной обернуться; она встретила пристальный взгляд пары глаз, которые, казалось, пронзили ее насквозь и смотрели прямо в нее. Она сразу же выбежала и пересела в другое купе, но мужчина последовал за ней; вероятно, он осознавал свою власть и хотел ею воспользоваться. Дама нашла своего импресариои умоляла его освободить ее “от этих зеленых глаз”. Это было сделано, но она была уверена, что в противном случае она была бы потеряна. “Теперь примадонна осознала свою собственную слабость, но многие ли таковы? Особенно, если к силе глаз добавляется осязание, они теряются. Мужчина, который не знает, что это такое, принимает это естественно за желание большего и действует соответственно. Но так не должно быть. Осмелюсь утверждать, что многие упавшие женщины так же невинны, как потерявшие сознание дети”.

Опрокидывается стул — что-то тяжелое и мягкое падает на пол; другие стулья отодвигаются в сторону, и некоторые зрители поспешно поднимаются, раздаются восклицания.

Теперь все встали, те, кто стоял сзади, стояли на бланках. Сквозь всю эту суматоху они услышали слова: “Отойдите!” Это был голос фру Рендален. Те, кто стоял на скамейках, не могли ничего разглядеть и шепотом расспрашивали стоявших перед ними. Только те, кто был совсем рядом, увидели, что это было, и они ничего не ответили и не двинулись с места, пока фру Рендален и еще один или двое других не подняли неодушевленный предмет, который фру Рендален несла на руках, — это был Тора. - Отойдите! - снова послышалось.

Мисс Холл последовала за ней, затем Нора, Тинка и Анна Рогн, а затем еще несколько человек. Как только они оказались в холле, мисс Холл поспешила вперед и открыла дверь в гостиную фру Рендален; она быстро вошла и положила подушку на диван, в то время как фру Рендален с помощью Норы уложила свою ношу. Мисс Холл повернулась ко всем, кто стоял вокруг, и попросила их покинуть комнату; как только фру Рендален смогла подняться, она резко повторила просьбу. Все они ушли. Выйдя в коридор, они столкнулись с потоком людей, идущих из лаборатории — всем было любопытно; другие выходили из классных комнат, которые открывались одна за другой. Но смертельно побледневшая Нора решила остаться. Когда ее несчастная подруга начала подавать признаки жизни, ее охватило страшное подозрение. Она побежала вперед и заперла двери, ведущие в два коридора. Едва это было сделано, как она услышала крик Торы: “Да, да, это случилось со мной! О да”. И последовал приступ отчаянного плача. Он разнесся по коридорам. А что, если кто-нибудь снаружи услышит его? Нора влетела во внутренний коридор, навстречу потоку людей; она толком не знала, как ей помешать им приблизиться к дверям. Она так и не поняла, как ей удалось пробраться сквозь толпу взрослых людей и детей; как она набралась смелости крикнуть, что они не должны идти дальше, они все должны вернуться снова. Она взошла на трибуну и громко постучала линейкой. Люди стекались со всех сторон. Она постучала снова, и все затихли. Она сказала: “У Торы Холм нервная лихорадка. Воздух здесь был слишком спертым, и то, что было сказано, напугало ее, и— и— и — о да, мисс Холл сейчас придет.

Она сделала это последнее утверждение, потому что не знала, что еще сказать. Она бросилась прочь, чтобы не разрыдаться, находясь в комнате.

Мисс Холл, однако, прийти не смогла, и в конце концов фру Рендален пришлось войти и взобраться на трибуну.

“ Я должен просить вашего снисхождения. Мисс Холл вынуждена оставаться с больным. Я должен частично взять вину за случившееся на себя. Фрекен Хольм, которой так нездоровилось, не следовало сидеть в этой толпе. Мне также следовало заметить ее раньше, но я был полностью поглощен лекцией. Часто бывает, что мы, занятые преподаванием, позволяем себе слишком увлекаться этим.” Ее голос дрожал — она была белой, как ее собственный чепец; она ушла, не обратив внимания на тех, кто хотел с ней заговорить.

В спальне фру Рендален стояла Нора, прижимаясь к Тинке, дрожа и плача. Тинка была очень удручена. Кто-то выглянул из коридора. Поскольку никто не запрещал, она тихонько вошла; она посмотрела на них широко открытыми вопросительными глазами — это была Анна Роне.

“ Что это? ” прошептала она. Нора подняла лицо; они обе посмотрели на нее. Анна вспомнила несколько замечаний, которые Тора сделала в течение лета; теперь у нее сложилось свое мнение о них— ”Я подозреваю худшее”. Она сложила руки; у нее потекли слезы. Нора снова положила голову на плечо Тинки и горько заплакала. Все это время они слышали Тору в гостиной; они не могли разобрать ее слов, они были сломлены, вырваны у нее замешательством, опасностью, отчаянием. Вскоре наступила тишина; тишина была едва ли не хуже, там они тоже были неподвижны, как смерть. Наконец они больше не могли этого выносить, что это значило? Они переглянулись и уже собирались ворваться к ним, когда услышали тяжелые, быстрые шаги по полу; дверь резко распахнулась, и фру Рендален пронеслась мимо них, подняв руки над головой. Что это? во имя всего святого, что это?

Они вошли. Тора лежала на полу, мисс Холл стояла над ней; на столе стояла чашка с водой. Мисс Холл быстро подняла глаза. “Помогите мне снова поднять ее”. Они сделали это; они увидели, что Тора не упала в обморок, но она либо не хотела, либо не могла помочь себе. Когда она снова легла на диван, похожая на смерть — страшная, худая, растрепанная, — мисс Холл многозначительно посмотрела на остальных. Они в ужасе уставились на нее; мисс Холл ответила на их взгляды двумя подтверждающими кивками.

Все трое отступили на несколько шагов. Немного погодя они один за другим выскользнули к фру Рендален. Она неподвижно сидела в большом кресле. Нора подошла и положила руку ей на колени. Не было произнесено ни слова.

Они снова услышали изнутри голос Торы. Они слышали, как она объясняла, плакала, оплакивала себя. К ним вошла мисс Холл. - И что же теперь? - спросила фру Рендален почти неохотно, она явно переутомилась.

“ Вы знали, ” спросила мисс Холл, “ что он снова пришел за ней? Они уставились на нее. “ Она нашла убежище на острове в семье лоцмана. Он выследил ее и поджидал там, негодяй! Именно тогда она отправилась в западную часть страны, где заболела.

“ Бедное дитя! ” воскликнула фру Рендален. В ней снова проснулось сочувствие; она быстро встала и вернулась к Торе; ей не следовало оставлять ее одну.

“Мое дорогое, ненаглядное дитя”, - сказала она. Но в тот момент, когда Тора увидела ее, она повернулась и оттолкнула ее руками, крича: “Нет, нет, нет! Не подходи; ничего не говори — нет, нет, нет! Это не моя вина, это не моя вина. Да, великий Боже, это моя вина!” И она разразилась самым диким плачем.

Тем не менее фру Рендален подошла к ней; как только она смогла, она сказала: “Не воспринимай это так, дитя мое; мы никогда не бросим тебя из-за этого”. Это, казалось, успокоило ее, но когда фру Рендален добавила, что необходимо предпринять какие-то шаги, она должна поговорить об этом со своим сыном, Тора снова вспылила: “Нет, нет, нет! О Боже, нет! Она почти обезумела.

- Но, дорогой Тора, ты сам знаешь, как обстоят дела. Ничего не поделаешь, это станет известно повсюду.

“ Знаю, знаю, но ничего ему не говори. Нет, сначала я должен убраться с дороги. Ничего не говори. В этом нет необходимости. Она продолжала бредить, и ее голос был таким душераздирающим, что все они поспешили к ней. Они хотели успокоить ее, обняв, но она не смотрела на них. Каждый раз, когда она высвобождала руки или голову, плакала и умоляла: “Они должны, должны, должны замолчать”. В самый разгар всего этого появился Рендален. Он случайно открыл дверь ванной и поэтому услышал крики и стоны. Он подумал, что они доносятся из спальни, и пересек коридор, ведущий к ней. Там он и застыл; Тора с криком вскочила, а затем внезапно бросилась ниц, закрыв лицо руками. Фру Рендален подошла к сыну, взяла его за руку и пошла с ним в его комнату. Тора попытался встать, чтобы уйти. Она больше не будет жить — нет, не для всего мира. Она боролась с остальными, но ради Тинки она бы сбежала. Она была вне себя. Она умоляла и боролась. Тинка держала ее, пока силы не начали покидать ее; она позвала на помощь. Анна привела фру Рендален, и как только она пришла, Тора сдалась. Она позволила отвести себя к дивану, а когда немного успокоилась, - в спальню. Там ее раздели и уложили в кровать, стоявшую рядом с кроватью фру Рендален. Фру Рендален была вынуждена сидеть рядом с ней и держать ее за руку — даже во сне она рыдала, как ребенок, и оплакивала себя.

ГЛАВА III

УСТАНОВЛЕНИЕ МИРА ВНУТРИ, ПРЕДЛОЖЕНИЯ МИРА ВОВНЕ

Когда фру Рендален взяла своего сына за руку, когда она предложила поговорить с ним, она сделала это отнюдь не с удовольствием, а, напротив, с большой тревогой.

Отношения между матерью и сыном, как мы знаем, с некоторых пор утратили свой доверительный характер; с некоторых пор они не были хорошими, а в настоящий момент они были действительно плохими. С его стороны это было почти равносильно нарушению. Никто не мог вмешаться, даже Карл Ванген. Томаш отказался говорить на эту тему, ему было больно, если Карл поднимал эту тему. Эта последняя фаза была вызвана совершенно случайно, внешней причиной.

Согласно договоренности, Тора Хольм должна была помогать фру Рендален; но когда она заболела в вест-кантри, Нора предложила занять ее место. Подарки Норы лежали в другом направлении— чем у Торы, поэтому ее помощь оказывалась по-другому; помимо всего прочего, ей было поручено вести бухгалтерские книги. Однажды, когда Нора, от нечего делать, случайно сравнивала прошлые и нынешние расходы, переворачивая первые страницы бухгалтерских книг, Томас, элегантный, как обычно, поспешил через комнату к выходу. “ Кто такая эта Томазин, ” спросила Нора, “ у которой было так много денег? Это не твоя мать, потому что она всегда ставит ”себя" в записях, и ничего больше.

“ Томасин? Никогда не слышал ни о какой Томасин. Он подошел к ней, снял шляпу и в своей близорукой манере склонился над кассой, нахмурив светлые брови и пристально глядя своими проницательными серыми глазами. Она переворачивала страницы и показывала ему записи, месяц за месяцем, которые продолжались несколько лет. Она не могла придавать этому большого значения, но он начал это делать; для нее эта тема не представляла большого интереса, для него она казалась чрезвычайно важной. Пока он изучал книги, она наблюдала за ним и за эффектом, который производило на нее его близкое соседство; это было приятно. Она посмотрела на веснушки на его гладко выбритом лице. В покое резкие линии рта, быстрый взгляд и мощь бровей проступали более отчетливо; сильная челюсть, щетинистые рыжие волосы нравились ей. Она следила за короткими, слегка согнутыми, нервными пальцами, которые переворачивали страницы и теребили обложку книги. Сильная, веснушчатая рука, густо покрытая светлой щетиной, толстое запястье — чувствовалась сила руки, она непроизвольно провела по ней до плеча; каким сильным он, должно быть. Она услышала, как заскрипел его галстук о рубашку, когда он перевел дыхание. Она уловила легкое дуновение аромата, который теперь, когда его голова была так близко от нее, смешался с запахом его кожи. Что—то наполовину ужасное, опьянение, ощущение возросшего интеллекта охватило ее - ее мысли двигались быстрее, были более напряженными. Ей хотелось, чтобы это продолжалось — это было абсолютно приятно.

- Где мама? - спросил я.

- Я не знаю.

“ Это очень любопытно. Он взял шляпу и вышел. Не прошло и пяти минут, как из внутреннего коридора быстро вошла фру Рендален. - Ты так возбуждаешься, Томас.

“ Возбуждать себя? Как только она увидела, что Нора рядом, она быстро повернулась к нему. “ Тише, ” сказала она и направилась к своей спальне, он последовал за ней. Нора слышала, как он говорил быстро и без пауз; она слышала также, как фру Рендален парировала его слова и, наконец, со слезами на глазах оправдывалась. Наконец он ушел; много времени спустя фру Рендален вернулась, печальная и приунывшая. - Я совершила ужасную глупость, - смущенно сказала Нора.

Фру Рендален ничего не ответила; она продолжала медленно расхаживать взад и вперед. Это было больше, чем она могла вынести в одиночку, и явное сочувствие Норы соблазнило ее.

“Видит Бог, я считал, что это был один из лучших поступков в моей жизни, а теперь мне говорят, что это худший”. Слезы заблестели на стеклах ее очков, и, как обычно, она обратила на них внимание, когда садилась. Нора встала и сочувственно подошла к ней. “ Но, дорогая фру Рендален. Она опустилась рядом с ней на колени. Пожилая леди хотела этого дружелюбия, хотела кому-нибудь довериться, и так Нора узнала, что “Томасин” была сестрой Томаса. Девушка хорошо начинала, но с тех пор, как уехала в Америку, она стала дурной, и ее снова отправили домой, не в своем уме. Фру Рендален платила за нее до самой ее смерти. Она ни словом не обмолвилась об этом своему сыну — зачем ему знать об этом? Но теперь он обрушился на нее с самыми страшными обвинениями. Покойная девушка имела такое же право на состояние своего отца, как и он; закон на этот счет был подлым, ни один порядочный человек не мог его соблюдать. В самых резких выражениях он бросил несчастье своей сестры в лицо фру Рендален. Она была ответственна за это.

Нора была встревожена. Она слышала одну или две фразы с тех пор, как оказалась здесь, но это...!

Поведение Рендален в последующее время напугало ее, если это было возможно, еще больше; она страдала почти так же сильно, как фру Рендален. Он относился к своей матери отстраненно и холодно, когда был вынужден быть с ней; как правило, он избегал ее.

С тех пор, как он был мальчиком, Томаш временами считал ее грубоватой и лишенной утонченности, как будто у него с ней не было никаких отношений. Это чувство всегда уступало место благодарности и сходству их взглядов и жизненных целей; и, какими бы ни были его чувства, он питал постоянное восхищение ее силой и властолюбием. Его дурной нрав всегда проявлялся внезапно и сразу же проходил.

Позже все было совсем наоборот.

Ни его мать, ни Карл всего этого не понимали, но они понимали, что он несчастлив. Им казалось, что он находится в состоянии растущего самоистязания, и в этом они не ошиблись. Он обнаружил бы, со всей изобретательностью Кьеркегора, что если бы его никогда не существовало, его сестра жила бы счастливо. Тогда у нее была бы собственность, и наследственная склонность не переросла бы в безумие; или он представил бы свою сестру, выросшую там с ним, с Августой и другими девочками, в саду, в школе; все эти незнакомцы имели сюда доступ, только она — его сестра, дочь его отца - нет. Что его мать могла со спокойной совестью откупиться от этой настоятельной обязанности, и это за несколько жалких далеров в месяц; что она никогда не чувствовала, что от нее требуют большего! — какое преступление было совершено против несчастной девушки, а она так ни разу и не поняла этого!

В разгар всего этого произошел инцидент с Торой. Его мать настояла на том, чтобы поговорить с ним. В первый раз, как мы знаем, ее прервали; но когда Тора уснул, она вошла и все ему рассказала. Он сразу понял, как это отразилось на школе, на ее друзьях и на нем самом, и пришел в такую ярость против Нильса Фюрста, которого он раньше не любил, что лучше всего можно описать его собственным восклицанием: “Если бы он был здесь, я бы своими руками превратил его в желе”.

Хотя Томас внешне не походил на своего отца, он мог быть так похож на него, что фру Рендален бросало в дрожь.

Именно этот страх придавал ей смелости. Целый год она наблюдала, как возрастали его нетерпение, раздражительность и вспыльчивость. Когда она сама вызывала это чувство, то лишь оправдывалась или, возможно, уходила; он действительно постепенно запугивал ее.

Но теперь речь шла о другом. Отчаяние Торы заставляло ее идти дальше; к тому же оно имело пугающее сходство с тем, что она видела перед собой. Когда после очередной всепоглощающей вспышки гнева он уже собирался броситься прочь, она встала перед ним.

“Томас, ты пугаешь меня до смерти своей жестокостью. Ты уступаешь ему все больше и больше; в конце концов, он превзойдет тебя, сын мой”.

Он вздрогнул и смертельно побледнел.

“Да, избыток есть избыток, каким бы способом он ни проявлялся, и я думаю, вам следует быть настороже”.

Ее голос дрожал; их глаза встретились и смерили друг друга взглядом; в его взгляде читались несчастье и горечь, которые ранили ее.

“ Что, Томас, могу я даже не предупредить тебя — я, твоя собственная мать? Нет, не смотри на меня так. Это не моя вина. Я боролся с этим, как мог, — да, еще до твоего рождения, Томас, - и я намерен бороться с этим до сих пор. Весь последний год ты не боролся со своим темпераментом, и особенно ты вымещаешь его на мне.

Он стоял у окна, глядя на улицу. Теперь он повернулся с печальным выражением лица.

“ Что это, Томас? Скажи мне, во имя Бога, что это.

Но он снова отвернулся и опустил голову на руку.

“Я не понимаю тебя, Томаш, ты так высокомерен по отношению ко мне. Ты говоришь, что во мне есть что-то от природы слепое, и я это знаю. Да, ты часто унижаешь меня — часто, когда я одна, и это я могу вынести; но часто и перед другими, а этого тебе делать не следует. В любом случае, ты должен быть в состоянии вынести, когда я указываю тебе на твои недостатки.

Последние слова она произнесла почти смиренно; они сильно подействовали на него. Он ничего не сказал, но повернулся и начал быстро расхаживать взад-вперед в видимом волнении.

“Если бы я только мог понять, за что ты на меня сердишься. Дело не только в том, в чем ты меня упрекнул - да, Томаш, тебе невыносимо слышать это слово; но мне пришлось вынести нечто большее, чем просто слова. Дело не только в этом; за всем этим кроется нечто большее. Что именно? Почему ты сейчас никогда не разговариваешь, Томаш, ни со мной, ни с Карлом? Ты несчастлив; думаешь, мы этого не заметили? Я бы с радостью сделал для тебя все, что угодно. Даже если я ниже тебя...”

- Мне невыносимо слышать это слово! - воскликнул он.

“Нет, нет, но ты никогда не снизойдешь до того, чтобы заговорить со мной, поэтому я вынужден думать— нет, я не скажу этого, но ты видишь себя таким, какой ты есть; при тебе нельзя даже употреблять слово, и ты... Но я буду молчать, я вижу, что ты страдаешь, сын мой; если бы только ты помнил, что я тоже страдаю. Великие небеса! должен ли я спросить разрешения, прежде чем напомнить вам, что это продолжается уже год? Я не имею ни малейшего представления, в чем дело — ни малейшего, Томас, кроме того, что проистекает из моей неспособности. Если есть что-то, что я могу исправить, только скажи мне — скажи мне, что бы это ни было. Неужели ты мне не доверяешь?”

“ Неужели ты не можешь мне доверять? - взорвался он и бросился на диван, закрыв лицо руками.

А потом выяснилось, что он жаждал сочувствия.

Он был теплой, импульсивной натурой, которая должна была испытывать доверие и привязанность, если он не хотел растратить впустую всю свою жизнь. Независимость, к которой он приучил себя и которая усилилась во время его напряженной учебы, постоянных путешествий и из-за его различных планов, сменилась чувством обделенности — на смену ему пришел самый ужасный голод, когда он был здесь, посреди повседневной повторяющейся жизни, полной сердечности и преданности — преданности друг другу, в то время как он всегда был вне ее. Все его существо жаждало того, что он увидел. “Не проклятые мелочи”, как он сам выразился, “нет, только доверие как основу всего — доверие, и ничего, кроме доверия”.

Они должны просто терпеть его и принимать таким, какой он был, потому что они верили в него. В противном случае он должен погибнуть.

Фру Рендален сидела рядом, положив его голову себе на колени; она слушала и слушала, сердце ее переполнялось, и она отложила очки в сторону, потому что они ей больше не были нужны.

“Он прав, - подумала она, - о, как он прав!” В ее сознании один образ вставал за другим; прежде всего, инцидент с учителями. Она сразу поверила им и, чтобы потакать им, отобрала у него школу и с тех пор в некотором роде контролировала ее. До этого момента она жила в благословенном заблуждении, что ему это безразлично — нет, что для него это было облегчением. И так до нее начали доходить вещи, о которых она иначе никогда бы не узнала. Она не понимала эту тонкую, чувствительную натуру. Если его подавленные способности не восстановятся, вина будет на ней.

“ Ты имеешь в виду учителей, Томас? ” спросила она, едва контролируя свой голос. Он взял ее за руки и держал их, перечисляя свои обиды.

Их было, о, такая вереница, как больших, так и маленьких — некоторые были такими маленькими, что она никогда не замечала их. Ответ, мимоходом брошенный совет, замечание кому-то другому, даже молчаливый взгляд в ответ на то, что он сказал. В своем отчаянии достойная фру Рендален попросила у него прощения голосом, жестами и нежными объятиями, заявив, что отныне, если он скажет, что хочет полететь на Луну, она ему поверит. Она никогда раньше не доводила себя до такого решительного преувеличения, так что Томаш был вынужден улыбнуться. Ее память пробудилась. Она ясно помнила, как все это произошло, и как она впервые потеряла к нему доверие. Это было после его знаменитой лекции; он увлек ее за собой по “скользкому льду” гораздо дальше, чем у нее действительно хватило смелости зайти, и она поняла это только потом. Это было основой всего этого. Его сила убеждения, его дар убеждать людей и что-то неописуемое, добавленное к этому, увлекали; это, несомненно, было то, что чувствовали учителя. К сожалению, так уж устроено с человечеством: как только мы обнаруживаем, что кто-то завел нас дальше, чем нам хотелось бы, мы не только пытаемся бороться с этим — это было бы достаточно правильно, — но и с недоверием смотрим на то, что говорит этот человек. Фру Рендален знала, что иногда она так поступала, и пыталась это исправить; но она понятия не имела, как часто она так поступала, и еще меньше - как часто он это замечал. Она знала, что причиняет себе боль, когда делает это, но до сих пор ей никогда не приходило в голову, что она причинила боль ему — он казался таким высокомерным и отстраненным.

Произошло настоящее примирение. Оно прерывалось и возобновлялось в течение следующих нескольких дней, когда это было возможно.

Непосредственная судьба несчастного Торы была решена в то же время, но это было всего лишь небольшое урегулирование по сравнению с тем великим, которое было достигнуто. Теперь между ними установилось доверие, которое с его стороны изливалось ошеломляющим богатством. Долгие годичные лишения утолили себя за два дня; он был таким непосредственным, таким нежным и таким преданным в мелочах, что она не просто восхищалась им, она боготворила его. Если, когда она была погружена в свои мысли, он неожиданно натыкался на нее, она краснела; по ее лицу было видно, когда она слышала его шаги — она догадывалась обо всем, чего он хотел, и все, чего он желал, было замечательным. Если она видела, что он в хорошем настроении, она пела — худшее, что она могла сделать, потому что никто так и не узнал, что, по ее мнению, она поет.

Нора чувствовала бы себя несчастной, если бы не была вовлечена в этот великий праздник примирения, который длился с утра до вечера и снова с утра до вечера.

В разгар всей этой радости дела Торы, как уже было сказано, были улажены. Вскоре Томаш пришел к четкому пониманию того, что следует делать. Газеты объявили, что Фюрсту было приказано отправиться в Стокгольм, и он предложил немедленно отвезти Тору туда. Фюрст должен быть вынужден жениться на ней — не для того, конечно, чтобы она жила с таким негодяем, а для того, чтобы дать его имя своему ребенку и содержать себя, чтобы она могла научиться чему-то и иметь возможность заботиться о своем ребенке. Если бы Рендалену пришлось обратиться к вышестоящим офицерам Фюрста — нет, к самому королю, — он ответил бы за это, чтобы негодяй свершил над ней правосудие. Никто из посвященных в тайну, и меньше всего фру Рендален, ни на мгновение не усомнился. Их окружала атмосфера уверенности и надежды.

Несчастная Тора с самого начала испытывала глубочайшее отвращение к плану Рендалена; основанием, на котором она согласилась уступить, было уважение к школе и ее друзьям, чтобы на них пало как можно меньше позора. Они воздерживались упоминать об этом, но это навязалось им само собой.

План Рендален изменился только в одном — фру Рендален отправилась бы вместо своего сына; его присутствие могло привести к прямо противоположному результату, чего они желали.

Через два дня после того, как этот план был разработан — через три дня после насильственного прерывания лекции — фру Рендален и Тора отправились в путь.

В последний день после полудня фру Рендален внезапно впала в уныние. Было известно, что были некоторые опасения по поводу денег, но это происходило всегда; и, действительно, все было улажено, но, несмотря на это, уныние не рассеивалось. Рендален подошел к ней и попытался выяснить, в чем дело. Раз или два она оттолкнула его извинениями, но когда он крепко обнял ее, она была вынуждена выпалить, что не может рассказать ему; это была тайна другого человека — ”не Торы”, - поспешила добавить она. “Используй свои собственные глаза, и тогда тебе не нужно будет искушать меня”. Он действительно использовал их, как на людях, так и на животных, но обнаружил, что совершенно невозможно обнаружить причину подавленного настроения своей матери. Она унесла секрет с собой. Он обошел всех и спросил, но все они были одинаково тупы.

В городе поднялся шум из-за того, что фру Рендален в это время года, в разгар школьных занятий, поехала в Стокгольм; и что, если ей нужна была компаньонка, она должна была выбрать Тору Хольм, которая была больна.

Мать Торы Хольм с некоторой гордостью объявила, что, вероятно, ее дочь не вернется, потому что, если Стокгольм покажется ей лучшим местом, она продолжит учебу там. Все слышали, что таланты Торы были более чем обычными, так что это казалось вполне разумным.

Фру Рендален поднялась поговорить с шерифом Тью и его женой о Норе. По ее мнению, Нора была создана для преподавания и режиссуры. Кроме того, чем больше на нее ложилось ответственности, тем менее самоуверенной она становилась, и она перестала капризничать.

Фру Рендален спросила, не могла бы Нора переехать в “Поместье" и во время своего отсутствия присматривать за домом и школой, а также взять на себя заботу о деньгах и книгах. Впоследствии она могла бы помогать с ними и, возможно, совершенствоваться в школьных предметах. Оба родителя сразу дали на это свое безоговорочное согласие, у них было точно такое же мнение о своей дочери, как и о фру Рендален. Ее отец добавил, улыбаясь, что у нее, похоже, и в мыслях нет влюбляться. “Нет, - радостно заметила ее мать, - у нее нет склонности к замужеству”.

Дома и в школе всем казалось странным, что самую молодую учительницу, год назад поступившую ученицей, поставили над ними; но, безусловно, Нора проявила свои лучшие качества — она была трезвомыслящей, готовой и удивительно услужливой.

Она хорошо ладила с Рендаленом, казалось, он находил удовольствие в беседе с ней. “Беседовать с” — неподходящее выражение -он говорил, а она слушала, но он никогда не поступал иначе; он всегда уходил, когда к нему присоединялись другие.

Хотя ему было еще не совсем тридцать, постепенно он приобрел ряд любопытных качеств, но каждое из них было результатом чего-то в развитии его характера. Разве его манера уходить от любого обсуждения не была порождена чередой печальных переживаний?

Он вел благородную борьбу со вспышками страсти, которые всегда вызывали определенные вещи, определенные имена. Результатом было то, что всякий раз, когда он сдерживал себя, он давился, как будто проглотил что—то не так; и если это было очень сильно, он быстро сплевывал два или три раза через сомкнутые губы - не настоящий плевок, самое большее что-то вроде мелкой струи.

Тинка бесподобно передразнивала его. Из-за мелочей она гримасничала, как будто съела слишком много горчицы, из-за больших - как будто проглотила мягкое мыло; она поворачивала голову и кашляла, как кошка, а если притворялась, что сплевывает, то с видом презрительного превосходства. Очень скоро все ученики последовали ее примеру — лучше у них ничего не получалось.

В школе Томас Рендален был точно таким же, каким он был, когда впервые вернулся домой, — воплощением яркости и жизни, удивительно аккуратным в изложении всех своих объяснений и часто весьма очаровательным в своих манерах.

Следует признать, что он оказался розгой в огне для учителей, но непонимания с ним больше не возникало, хотя они часто были как на иголках, когда он начинал вмешиваться; но стоило только заговорить с ним об этом, и он сразу становился неотразимо обаятельным; это, однако, не предотвращало повторения.

Его неравномерное обращение с детьми, его манера обращаться с любым предметом в соответствии с настроением момента, к сожалению, остались прежними, но делалось это бессознательно; и этот факт, абсолютная справедливость его мышления и, более того, искренность, с которой он просил прощения, когда однажды был убежден, что виноват, по большей части снова все исправили.

Мисс Холл была вынуждена признаться, что она слишком пренебрежительно относилась к этому его неисправимому недостатку, равно как и к нескольким другим, поскольку даже его поклонникам приходилось признавать, что он несовершенен. Например, на глазах у нескольких классов, собравшихся на лекцию по физике, он начинал вырезать лицо на лабораторном столе, которое по какой-то случайности появилось именно там, и вскоре после этого бесновался, как турок, потому что маленькая девочка вырезала крошечное имя у себя на столе! “Думала ли она, что именно за этим пришла в школу? думала ли она, что ее стол был сделан для того, чтобы его разрезали на куски?”

Фру Рендален прислала сообщение из Стокгольма, что Фюрст в отъезде, но должен вернуться через несколько дней, поэтому они должны подождать. Она использовала бы это время для того, чтобы основать школу Торы в какой-нибудь респектабельной семье и собрать кое-какие принадлежности для школы. Они ехали медленно, и, несмотря на время года, это пошло им обоим на пользу, как и их пребывание в Стокгольме. Письмо было очень обнадеживающим, Торе становилось лучше с каждым днем. Рендален был очарован; любой, кто не знал его, подумал бы, что он рассматривает несчастья Торы как величайшую удачу. “Теперь вы видите”, - радостно восклицал он всякий раз, когда встречал кого-нибудь из посвященных в тайну. Понять, что он имел в виду, было не очень легко.

Но его уверенности в победе и уверенности других был нанесен серьезный удар, когда распространился слух о том, что Нильс Фюрст помолвлен! и с кем? “Твоей любящей подруге, твоей вечно благодарной Милле Энгел”.

Сообщение поступило от Антона Десена, лучшего друга Нильса Фюрста; он не назвал это чем-то большим, чем слух, но верил, что это достоверно. Семьи с обеих сторон вели себя дипломатично; они ничего об этом не знали.

На членов Общества было приятно смотреть, когда они встречались в течение этого времени! Прежде всего, Тинка Хансен, когда она торжественно открыла журнал регистрации и указала на имя Миллы! Она могла бы поклясться, что все считали Нильса Фюрста совершенно безнравственным. Никто не был более суров, чем Милла; наследие ее матери делало это вполне естественным. Нет, эта помолвка была невозможна! Никто не мог думать о ней так плохо. Такой поступок был бы предательством как по отношению к живым, так и по отношению к мертвым. Теперь другие письма Миллы к Норе из Парижа были снова прочитаны вслух.

Она и американка жили во французской семье, понесшей большие потери, но имевшей аристократические отношения и знакомых; она жила в легитимистской атмосфере, но она не была слишком суровой. У нее была и возможность, и склонность восхищаться всем “прекрасным”, независимо от религии и политики — всем модным, всем, где можно было найти талант и красоту. И она воспользовалась своей возможностью: “с моим восторженным темпераментом, вы знаете”, - написала Милла.

Она начинала как лояльный член Общества, послушная ученица школы и поэтому насмехалась над французским духом. Но почти без предупреждения она обернулась: картины, романы и театральные представления очаровывали ее; жизнь, даже если смотреть на нее издалека, стимулировала ее.

Было очевидно, что это не было настоящим изменением мнения; слышался голос американки, хотя почерк принадлежал Милле; но именно по этой причине он не получил того внимания, которого заслуживал.

Милла писала, что то, во что они верили, когда учились вместе в школе, на самом деле не сработало: ее отец был прав. В каждом письме она рассказывала то или иное, что должно было это доказать, — ни в малейшей степени не с сомнительным вкусом; напротив, с деликатностью, которая не была лишена таланта. “У человека не должно быть иллюзий, - писала она, - так он будет наименее несчастлив”. Нора ответила, высказав ей свое мнение на этот счет.

Теперь все это приобрело новое значение. Был ли способ Миллы писать чем-то большим, чем отражение окружающей ее жизни? Действительно ли это было хорошо продуманное вступление к ее помолвке с Нильсом Фюрстом? Невозможно! Нора была выше того, чтобы так плохо думать о друзьях. Она дала Торе торжественное обещание ничего не рассказывать Милле; теперь она считала себя освобожденной от этого и писала от полноты своего сердца. Тинка тоже написала; она была полна оскорблений в адрес Торы и сообщала, что именно к такому человеку нанялась лучшая подруга Торы — та, чье имя стояло в реестре!

Прошло пять дней, прежде чем они снова получили письмо от фру Рендален, и оно было коротким и сухим. Фюрст еще не вернулся. Вскоре после этого они получили длинное и трогательное письмо от Торы, а затем прошло несколько дней, ни от кого из них больше ничего не поступало. Прошло десять дней с тех пор, как Нора и Тинка написали Милле — они могли бы поклясться, что она ответила бы сразу. Ей следовало бы сделать это после такой информации и такого обвинения.

Они очень занервничали, особенно когда кто-то, не принимавший участия в этом деле, теперь заметил, что, как только она услышала, что Милла и Фюрст путешествуют вместе, она подумала, что “это была бы подходящая пара”.

Конечно, это была Анна Рон: почему она ничего не сказала? “Потому что другие не поверили бы этому, и, ” добавила она, улыбаясь, “ это было бы неправильно”. Наконец однажды днем, когда Нора вернулась с урока пения, она обнаружила на столе в гостиной запечатанный конверт. “Вот оно”, - было написано внизу крупным почерком Рендалена. Нора заподозрила плохие новости, поскольку он не сообщил их ей сразу. Она обещала остальным не читать его до их прихода, но такие обещания нельзя выполнять.

У фру Рендален состоялся важный разговор с Фюрстом. Он выслушал все, что она ему рассказала, с холодной вежливостью, как будто был готов к этому, и когда, наконец, ему пришлось ответить, он начал с того, что сказал, что это трудно, поскольку их взгляды на человека, о котором идет речь, сильно различаются. В его глазах Тора Холм была в немалой степени чувственной женщиной, которая с трудом могла сдерживаться рядом с мужчиной. На вопрос, осознает ли он силу, которой обладает, он ответил “Да”. Однако это касалось только определенного описания женщины, и Тора была именно одной из них. Он был обязан жениться на ней не больше, чем любой другой, с кем у него была интрижка. Он с удовольствием обеспечивал бы ребенка, а заодно и ее саму, то есть выплачивал бы разумное ежегодное пособие.

Фру Рендален пригрозила донести обо всем на его начальство или даже, если потребуется, на короля.

- Прошу тебя, сделай это; я могу дотянуться так же далеко, как и ты, брат.

Она сказала ему, что это будет тяжелая борьба, на что он ответил, что знает, как ее следует вести — он не собирается, чтобы его карьера была испорчена множеством интриганов. Леди, о которой идет речь, считалась в хорошем обществе привлекательной женщиной— было шокирующим желать навязать ее ему в жены.

Он понимал, что все это значит: он должен был пожертвовать собой ради школы, но не был склонен быть таким любезным. Он знал, какие лекции читались как в “Обществе” девочек, так и в других местах, какие беседы и чтения они вели; было вполне естественно, что чувственные натуры возбуждались подобными вещами. Поэтому он считал, что вина должна быть возложена на школу; в ней было бы много всего подобного.

У фру Рендален сложилось стойкое впечатление, что случилось что-то, что его рассердило, и что еще до того, как он пришел к ней, он знал, за что его будут допрашивать. Этот разговор так взволновал ее, что она заболела, что и стало причиной того, что она не написала раньше. Она не хотела упоминать о своей болезни до тех пор, пока не сможет сказать, что приступает к работе на следующий день. Теперь она могла это сделать. У нее не хватило смелости предпринять что-либо еще в этом незнакомом месте, и она не считала это разумным. Насколько она могла понять, публичность и открытая война были именно тем, чего он хотел.

Он был ужасным человеком; они все должны быть настороже. Она не сомневалась, что это подвергнет их школу опасности и станет большим горем для Торы и ее ни в чем не повинных друзей. Тора был совершенно подавлен. Они оба с ужасом ожидали завтрашнего расставания.

Письмо заканчивалось жалобой на то, что этой войне, возникшей из-за школьной работы, никогда не будет конца. “Наши враги приобрели опасного союзника; скоро мы увидим, приобрели ли мы его тоже”.

Поздно вечером того же дня — мисс Холл, Тинка и Анна Рон прочитали письмо и были в гостиной с Норой — пришла телеграмма. Они предположили, что это от фру Рендален Томасу, и Нора встала, чтобы попросить одного из слуг отнести это ему, когда Тинка крикнула, что это не для Рендален, а для самой Норы. “Для меня?” - спросила Нора и вышла вперед. Это было правдой, это было для нее, от Миллы. В нем говорилось: “Ужасно: сообщение не соответствует действительности”.

Прошло две недели с тех пор, как Нора и Тинка написали друг другу. Следовательно, Милла получала письма десять дней, а затем отправила — телеграмму! Что это значило? В то время как остальные вскоре забыли об этом в новостях фру Рендален, по сравнению с которыми это последнее событие было сравнительно безразличным, Анна Роне осталась сидеть с телеграммой в руке. Она задумалась над этим.

Остальные начали спрашивать себя, не будут ли они теперь также замешаны в скандале с Торой. “Война”, возможно, уже объявлена. Если бы Нильс Фюрст написал кому-нибудь в городе и изложил свою версию, что бы произошло? Может наступить время, когда они вряд ли осмелятся, кто-либо из них, показаться на улицах.

Анна Роне прервала их. “ Эта телеграмма; разве ее не следует отнести в Рендален? Да, конечно, и это было сделано немедленно. Все они ожидали, что Рендален сам подойдет к ним, но ждали напрасно; напротив, некоторое время спустя они услышали, как он играет на пианино.

“ Ну, поскольку Рендален, похоже, тоже не обратил никакого внимания на эту телеграмму, возможно, мне будет позволено высказать предположение, что могло произойти? ” довольно церемонно спросила Анна. Положение вещей, по ее мнению, должно было быть таково, что Фюрст и Милла действительно были помолвлены, но, получив письмо Норы, она сразу же разорвала помолвку с таким намеком, чтобы он понял причину; вот почему он был готов встретиться с фру Рендален, вот почему он хотел огласки и войны. Без этого он никогда не добьется успеха, а он должен победить; брак с самой богатой девушкой в любом из прибрежных городков - условие успеха его карьеры. Только потому, что Милла была помолвлена с ним, ей было стыдно писать. Она размышляла — возможно, тоже пыталась, — пока не нашла выход из положения с помощью телеграммы.

Анна закончила словами: “Я подозреваю, что лейтенант Фюрст в данный момент находится в Париже”.

Сразу можно сказать, что позиция Анны по отношению к Милле была судьбоносной для последней. Это повлияло сначала на тех, среди кого она постоянно находилась, позже на фру Рендален. Нильс Фюрст действительно был на пути в Париж, но если бы друзья Миллы отправили ей письмо фру Рендален, она вряд ли получила бы его; и если бы они попросили Тору написать Милле — как она позже, когда это было необходимо, написала им, — он никогда не смог бы связаться с ней ни лично, ни письмом. На самом деле, даже в таком виде он этого не сделал. Сначала ему нужно было получить помощь из дома; но он принял это во внимание, он не терял времени даром.

ГЛАВА IV

Война

За день до того, как письмо фру Рендален aи телеграмма Норы достигли "Поместья”, Антон Десен получил письмо от Фюрста. Оно было хорошо обдумано перед тем, как было написано, и, очевидно, предназначалось для чтения вслух или рассылки по городу. В своем повествовании о Торе он придавал большое значение их встрече у фру Грендаль. Он видел ее раньше всего один раз, да и то мимоходом; у него не было ни малейшего представления, что он встретит ее там. Фру Грендаль сказала, что она была занимательной и приятной, пока он не пришел, когда она сразу стала неестественной; она не могла вынести, когда он разговаривал с фру Грендаль, она спряталась и позволила себя искать, а потом ей взбрело в голову уйти. Конечно, он последовал за ней, просто чтобы посмотреть, что все это значит. Как только он подошел к ней на борту лодки, она заплакала. Она не позволила ему помочь ей на берегу; но все равно она каждый день проходила мимо его дома и заглядывала посмотреть, дома ли он, а потом шла в лес или в “Рощи” — одна. Он вспомнил некоторые чтения и лекции в школе; ему казалось, что девушка, вышедшая из столь возбуждающей чувства атмосферы, наверняка вела бы себя примерно таким образом. Он думал, что этого “магнетического воздействия” достаточно, большего не нужно.

Он не стал бы отрицать, что в конце концов поддался искушению последовать за ней в лес, где она забавлялась, играя с ним в прятки. Маленькие девочки всегда так начинают. Но он спросил, женится ли какой-нибудь уважающий себя мужчина на девушке, которая каждый день проходит мимо его окон, чтобы заманить его в лес. Фру Рендален думала иначе. Она приехала за ним в Стокгольм, чтобы устроить свадьбу на месте. Это могло оказаться похоже на ее собственное.

Со своей стороны, он имел слишком высокое представление о браке, чтобы пытаться осквернить его таким образом. Он предложил поддерживать девочку, во всяком случае, до тех пор, пока ребенок остается обузой, и он признает его своим. Честь и долг заставляли его зайти так далеко, но пойти дальше - значило бы подлатать плохое дело еще худшим.

С этим соглашались все, кому Десен читал письмо. Он читал его в магазине, на улицах, в клубе. Некоторые люди позаимствовали у него письмо, и хотя бумага была тщательно подобрана, ее так часто передавали из рук в руки, что она превратилась в неразборчивую тряпку. С него были сделаны две копии: одна для Рендалена, по его просьбе, и одна — да, Десен на мгновение заколебался по этому поводу, но после неоднократных просьб не смог отказать — для матери Торы Холм. Он получил некоторое удовольствие от этой копии. Мать Торы была жестокой, властной женщиной, озлобленной в жизненной борьбе. Она смотрела с сомнением и презрением на большинство обстоятельств. Когда она злилась, то не считалась с последствиями. Однажды утром, в середине школьных занятий, она пришла в “Поместье” в тяжелом, поношенном спортивном плаще, шляпке с яркими перьями и засунув голые руки в старую муфту, которой она жестикулировала, плача и визжа. С сильнейшим бергенским акцентом она потребовала свою дочь - они должны вернуть ей ее дочь; они разорили ее и украли. Она была хорошей девочкой, когда приехала туда, но “здесь, в проклятом старом доме Курта, она была разрушена. Теперь, да простит их Бог за это, ее опозорили, и о ней заговорил весь город. Она, ее мать, была напичкана ложью”. Но они должны заплатить за это; их следует посадить. Она пошлет за ними полицию. Ее страсть была неконтролируемой, но ее горе было настоящим.

Все разбежались кто куда, поэтому она ворвалась в один из классов, который тут же распался, учительница покинула свой пост. Таким образом, она ухитрилась прервать три занятия: она устроила ужасную суматоху. Некоторые девочки были так напуганы, что бросились прямо на верхний чердак и стояли там, дрожа, прислушиваясь и гадая, осмелятся ли они спуститься вниз. Несколько старших учениц, помнивших из рассказов, что в таких случаях нужно проявлять решительность, остались и попытались образумить ее. Но тут она вышла из себя. Очевидно, это был пример того, как они научились вести себя неприлично здесь, наверху. Ее потрясло, что "дети достойных людей” оправдывают такое поведение. Им тоже пришлось убегать, заткнув уши пальцами.

Но больше всего она позабавила малышей. Они окружили ее и с торжеством ходили за ней по пятам. Вся процессия направилась на кухню, где она начала ту же историю. Жильцам стало жаль ее, но они не осмелились произнести ни слова. Итак, весь поезд снова двинулся по коридору к двери Рендален, которая была заперта, затем к двери Карла Вангена, которая тоже была заперта, и обратно к двери фру Рендален, которая была открыта. Когда они вошли, она хотела посмотреть, не сможет ли она найти Рендалена.

Рендален был в городе и собирался вернуться только через час. Но тут вошел Карл Ванген. Он очень серьезно приказал замолчать, отослал детей и увел бедную мать в свою комнату. Там она просидела по меньшей мере час и излила ему свое сердце. Это была сбитая с толку тирада о Торе, о ее пьющем муже, об их бедности. Наконец она пошла прочь по аллее со ста кронами в кармане, тихо плача.

Школа имела вид курятника, когда кто-то вломился к его обитателям. Разве не каждый видел подобное зрелище? Сначала куры с испуганными криками разбегаются по окнам, стенам, ступенькам и местам насестов, пока не устают и не приходят в замешательство и больше не могут летать. Затем они бегают по полу с еще более дикими криками, чем когда-либо, стукаясь о тарелки, корыта, друг о друга. А когда опасность миновала, суматохи нет — они болтают, причитают, кричат все сразу, в непрерывном волнении. Это продолжается и усиливается, ибо всякий раз, когда один из них склонен остановиться, некоторые другие проявляют большую настойчивость и не останавливаются. Они вспоминают все свои страхи, и вся компания снова начинает действовать хуже, чем раньше.

Наконец, они начинают распускать перья, махать крыльями и выпрямляться, пока, наконец, все не возвращается в свое первоначальное состояние. Но в школе ситуация не успокаивалась в течение всего дня — некоторые эффекты сохранялись еще дольше и грозили стать опасными.

Какое злобное веселье царило в городе, какой победоносный смех раздавался! Ни о чем другом не говорили ни в офисах, ни на набережных, ни на улицах!

Когда день или два спустя фру Рендален вернулась, пристань была переполнена людьми, в основном молодыми мужчинами, вышедшими ее встретить. В субботу в школе стало известно, что она прибудет пароходом в воскресенье днем. Никто не мог бы найти лучшего применения своему досугу, чем наблюдать, как великий человек возвращается после поражения.

Скандал, который она пыталась скрыть во время поездки, теперь стал таким же громким, каким долгим было само путешествие. Когда Рендален спустился вниз с экипажем, он не смог протолкнуться, но должен был попросить кого-нибудь позаботиться о нем, пока он пытался прорваться мимо себя. Нора, Тинка, Анна и несколько других друзей, которые говорили о том, чтобы спуститься вниз вместе, остановились, когда увидели толпу; таким образом, они последовали примеру святого Петра в древности, естественно, с отличием, которого требуют современные дни. Маленькая мисс Холл одна бросила вызов этим опасным военным приготовлениям. Она проскользнула мимо, пока не добралась до Рендалена, как раз когда он готовился подняться на борт. Он очень нервничал.

Фру Рендален выглядела очень измученной, взгляды, которыми она поспешно обменялась с Томасом и мисс Холл, доказывали, что она понимала, почему здесь собралась толпа, и что среди них она не чувствовала себя в безопасности. Она очень крепко держала сына за руку.

Но уважение к ней — возможно, теперь, когда они оказались лицом к лицу с ней, чувство сострадания также — помешало им предпринять что-либо. Для них был проложен путь. Конечно, по словам и поведению они поняли, что это не почетный караул, там были даже некоторые из их старых знакомых, такие как городской пристав и его жена. Они едва поклонились; с суровостью высокой морали они смотрели, как эти злодеи проходят мимо.

Те, кто стоял ближе всех к набережной, теперь направились к экипажу, за ними постепенно последовали те, кого они уже миновали. Экипаж был полностью окружен, когда они сели в него. Вследствие этого им снова пришлось медленно, шаг за шагом, пробираться сквозь толпу, которая становилась все более утомительной. Едва они закончили, как вмешался Рендален. Он был очень разгневан. В этот момент он увидел Антона Десена и еще нескольких человек, спешащих к ним; они были раскрасневшимися и, очевидно, только что вернулись с обеда. Все они поклонились с огромным почтением; либо поклон Десена был невежливым, либо так показалось Рендалену в его раздражении. В одно мгновение он остановил лошадей, бросил поводья мисс Холл, выскочил из экипажа и поравнялся с Десеном, отвесив ему затрещину, от которой тот пошатнулся. Он вернулся к экипажу, вскочил и уехал так быстро, что никто не успел понять, что произошло, прежде чем экипаж загрохотал по булыжникам.

В холле дома стояли трое дезертиров - Тинка, Анна и Нора. Мисс Холл первой поднялась по ступенькам и с сияющими глазами рассказала им обо всем, что произошло, но фру Рендален не нашла в этом никакого удовольствия. Рендален тоже исчез, как только привел свою мать в дом; прошло много времени, прежде чем он вернулся, и тогда он был в подавленном настроении.

Разговор зашел исключительно о темном моменте в рассказе Торы, на который она сама почти не обращала внимания, почти никогда не упоминая о нем, — о встрече у фру Грендаль. Это сводило на нет все попытки, предпринятые в городе, возложить вину на Нильса Фюрста. Фру Грендаль поддержала утверждения Фюрста в мельчайших подробностях.

Тора Хольм была безумно влюблена в него, она вернулась в город только для того, чтобы уговорить Фюрста сопровождать ее.

Фру Рендален могла заверить их, что единственное, из-за чего Тора был “взбешен”, - это конфиденциальные условия, на которых были заключены фру Грендаль и Фюрст. Возможно, это вывело ее из себя еще больше, потому что она начала испытывать к нему интерес. Она поняла это позже. Все они согласились позволить Торе самой рассказать об обстоятельствах. Тинка написала ей в тот же вечер.

Рендален присоединился к ним во время этой дискуссии, и теперь все события путешествия были связаны с Торой. Фру Рендален читала им Тору в том виде, в каком она ее теперь знала, а остальные были глубоко погружены в чтение, когда их прервал Карл Ванген; он пришел из церкви. Встреча между ним и его приемной матерью была более чем обычно теплой, она зашла с ним в его комнату. Она не вернулась.

Тем, кого несчастье Торы поразило сильнее всего, был Карл Ванген, но никто не знал этого, кроме фру Рендален.

Он спокойно шел изо дня в день, самый счастливый человек на свете. Всякий раз, когда он встречал Тору, она была явно довольна, хотя он никогда не осмеливался истолковать это как знак того, что она любит его, — отнюдь нет; но он любил ее и думал, что, если фру Рендален когда-нибудь поможет ему, податливую Тору можно будет привлечь к участию в некоторых его интересах. Если бы она пришла, чтобы сделать это, возможно, она смогла бы ощутить его огромную привязанность к ней; возможно, тогда она почувствовала бы, что он тоже сможет что-то сделать, чтобы сделать ее счастливой. Фру Рендален достаточно часто слышала, как он разговаривал с Торой и о Торе, но ничего не подозревала до того утра, когда рассказала ему о случившемся. Она увидела, как он изменился в лице и промолчал вместо того, чтобы выразить печаль или предложить помощь; но даже тогда она не была уверена, кроме того, она была очень поглощена своими новыми отношениями с Томасом. И все же у нее было смутное подозрение насчет правды. Но когда денег, на которые она рассчитывала на путешествие, достать не удалось, и Карл отвел ее в свою комнату и предложил ей свои сбережения и небольшую сумму, доставшуюся ему в наследство, — тогда, когда он посмотрел ей в глаза, она все поняла. Он больше не мог молчать, он протянул к ней руки: “Да, так оно и есть, мама”.

* * * *

“Моя дорогая Нора,

“Я не знаю, что ты можешь подумать обо мне за то, что я не пишу, но твое последнее письмо так расстроило меня из-за нашей дорогой Торы, что я действительно не знала, что написать. Какой растерянной, какой беспомощной чувствуешь себя в такое время, дорогая Нора! И, позвольте мне сразу добавить, какой пристыженной. Подумать только, что такое могло случиться с любым человеком, с которым мы общались! Я никогда не забуду, что сказал мой отец, когда впервые увидел ее. Я тогда очень разозлился, мы были такого высокого мнения друг о друге. Ты совершенно уверена, дорогая Нора, что все было именно так, как сказал Тора? Вы знаете, что она никогда не отличалась особой точностью, и, особенно в таком случае, мне кажется, что человек почти обязан впоследствии подкрасить ее в другой цвет. Разве вы не думаете так же? Я не буду повторять то, что я слышал, это тоже может быть ошибкой; но ты сама знаешь, дорогая Нора, что она никогда не была привередливой. Вы помните, что раз или два вам приходилось останавливать ее, когда она рассказывала нам истории. Видите ли, она была во Франции; она знала намного больше, чем мы другие. Когда я вспоминаю, что она говорила мне в разное время, я чувствую, что это имело большое значение. Не могло ли что-то из этого повлиять на ее характер? Конечно, я говорю это не в качестве упрека, меньше всего я мог бы сделать это сейчас, когда она несчастна, но, возможно, это может кое-что объяснить. Мне ужасно жаль ее, и вы оказали бы мне услугу, если бы могли подсказать мне, каким образом я мог бы быть ей полезен, не оскорбляя и не ставя ее в неловкое положение. На этот раз я не отвечу дорогой Тинке, не передам ей свои наилучшие пожелания и не скажу, что выражение в ее последнем письме "Лучший друг Торы" не соответствует действительности, по крайней мере, с моей стороны. Возможно, когда-то так и казалось, я этого не отрицаю; но это была целиком и полностью вина Торы. Не то чтобы она навязывалась мне, было бы неправильно так говорить, но в ее обществе было невозможно не зайти слишком далеко. Мне пришлось сделать из этого больше, чем я хотел, и это до последнего часа последнего дня.

“ Знаешь, не прошло и трех дней, как я остался один, как у меня появилось чувство неприязни к ней. Возможно, это было плохо с моей стороны.

“Ее влияние на меня продолжалось и после того, как мы расстались. Я не сразу понял это, но передо мной лежит доказательство — письмо, которое вы любезно вернули мне; то самое, в котором я торопливо нацарапал кое-что о своих впечатлениях от Софьеро. Я сохраню это, это будет моим наказанием. Я только что перечитал это еще раз. К сожалению, вы тоже это прочли (чего я себе никогда не прощу): могли бы вы представить себе какое-нибудь мое письмо, более непохожее на меня?

“Я не знаю почему, но я вижу Тору на протяжении всего этого. Я не могу этого объяснить. С тех пор я так и не смог написать ей. Здесь, где все более официально и где нет места сентиментальной доверительности, даже напоминание о подобном оскорбляет вкус. Это было бы почти то же самое, что выйти на улицу без прически и без платья. Возможно, я слишком суров, вина за это должна падать на тон разговора дома. Некоторые здешние немцы так часто напоминают мне об этой несчастной девушке; они очень похожи на нее, хотя она была худшей из всех, кого я когда-либо встречал.

“ И все же какая она была умница! Я никогда не покупаю новое платье, не изучаю выкройку и вообще не смотрю новые модные вещи, которые меня интересуют, не вспомнив о ней. Разве она не могла бы стать модисткой? Если бы я могла чем-нибудь помочь ей в этом направлении, это было бы для меня удовольствием, иначе что бы ей оставалось делать? Мне действительно ужасно жаль ее.

“Мне есть что вам рассказать, я почти каждый день вижу что-то новое; но эта история с Торой привела меня в такое грустное настроение, что я не чувствую желания начинать что-то более веселое. Бедная Тора! Ты должен передать ей мою любовь, но ничего не говори о том, что я написал тебе конфиденциально, это ранит ее, не принося пользы никому из нас. Судьба воздвигла между нами разделительную стену, так что в этом нет необходимости. Передавай мою любовь Тинке, фру Рендален и всем, кто просит о твоей нежности и, во всех других отношениях, о счастье,

“Milla Engel.”

VII

САМА БОРЬБА

ГЛАВА I

В ОБОИХ ЛАГЕРЯХ

После письма Миллы Нора исчезла изгостиных - более того, в течение нескольких дней она не могла продолжать свою работу; она была совершенно подавлена. Сначала Тора на своем пути, теперь Милла на своем. Это было слишком для нее. Она занимала главное место в их общей жизни, она верила всему, что они говорили, и стала одним целым с ними.

В последнее время она терпела насмешки, не в последнюю очередь со стороны своего отца, с тех пор как ее президентство сделало ее открытой для насмешек; она пыталась вынести это, но после письма Миллы сдалась. Как мы знаем, до этого она время от времени чувствовала, что ее жизнь мелкая и поверхностная. Но после этого! Снова и снова она пересматривала мысли и действия своих спутников с тех пор, как оказалась здесь. Повсюду она сталкивалась с возвышенными целями, но прискорбной слабостью, когда дело доходило до поступков; не в последнюю очередь в ней самой. Все они легко поддавались энтузиазму, но при этом были невыразимо непостоянны, их головы были полны бессмыслицы, тщеславия и ревности. Во многих было злое желание, которое обманывало их под тысячью обличий. Они были изуродованы инстинктом, унаследованным за тысячу лет, подчиняться желаниям более сильного.

Она больше не будет лидером Общества. Она едва ли могла решиться оставаться его членом. Это ни к чему хорошему не привело, и у нее было более чем достаточно забот для себя, потому что она видела в себе природные дары, но никакой стабильности.

“Гений с расстройством”, как ее отец называл ее мать. Как раз в то время отношения между ее родителями не были хорошими. Нора цеплялась за школу, совершенно спряталась там.

Наступило Рождество; она была свободна и могла бы вернуться домой, но умоляла позволить ей остаться. Она была очень одинока; Тинка была поглощена Фредериком Тигесеном, который провел Рождество дома; теперь о помолвке было объявлено почти открыто. Анна Рон изучала философию у Рендален и была такой образованной и такой счастливой, что Нора ей совсем не подходила. Очень часто, когда кто-нибудь входил, Нора сидела и плакала. У нее была быстрая манера смахивать слезы; она провела рукой по глазам, как будто отгоняла муху. Тогда она радостно улыбалась любому пришедшему — неважно, кто это был; причина ее огорчения явно была не в доме.

Нора подавлена! Нора подавлена! Все они знали, что такое случается время от времени, но теперь это продолжалось так долго. Конечно, ее спросили об этом, но она сразу же стала такой высокомерной, что никто не спросил ее во второй раз.

Наконец, сразу после Рождества, пришло долгожданное письмо от Торы. Рендален пригласила всех своих школьных друзей послушать его. Начало письма сразу объяснило то, что они хотели знать; это напомнило им о чем-то, что они сразу вспомнили, но до сих пор не поняли; как Тора была взволнована, когда они с Фюрстом встретились в первый раз, тем утром в спортзале, когда она была взволнована и переутомлена; как он медленно подошел, пристально глядя ей в глаза, и пригвоздил ее к месту, пока не встал рядом с ней. Взволнованный стиль письма, постоянные вставки, переписывания, протесты создавали поразительный образ Торы. Если она не всегда была осторожна, то сейчас стала трогательно осторожной, возможно, просто потому, что знала, что не без оснований они могут сомневаться в ней именно в этом. Анна Роне прочла письмо вслух всем присутствующим; она знала его наизусть и произнесла довольно четким, но ровным тоном; прочитанное таким образом письмо тронуло их. Многие повороты и дополнения вышли странными. Протесты просвечивали, как солнечный свет сквозь облака — человек смеялся и был тронут одновременно.

Во время чтения Рендален сидел и смотрел на Нору. Он только что услышал, что она больше не будет возглавлять “Общество”, и почувствовал, что должен преодолеть ограничения, которые наложил на себя.

Пока остальные обсуждали письмо между собой, он сел рядом с Норой и долго и увлеченно разговаривал с ней, пока кое—кто из присутствующих не заметил, что она часто проводит рукой по глазам. Разговор прекратился; взгляды обратились к ним. Фру Рендален предложила послушать музыку; она попросила своего сына сыграть что-нибудь. “С удовольствием”, - сказал он, но остался сидеть в задумчивости.

Что бы вы сказали о моей первой попытке побороть депрессию, которая часто охватывает женщину, когда у нее открываются глаза на унаследованную ею хрупкость?“

Да, они все хотели бы его послушать.

Он сказал, что в тот вечер ему напомнили о том, как более года назад он в очень унылой манере говорил на заседании Общества о наследственности. На самом деле это произошло только из-за чувства депрессии. Его мнение о наследственности сводилось к тому, что одно унаследованное качество борется с другим. Не нужно так унывать. С течением времени все семьи настолько перемешались, что любое наследие зла (которое нужно стремиться свести к бессилию) почти всегда имеет рядом с собой наследие добра, которое может быть усилено использованием. Иными словами, никогда не руководствуйтесь случайностью, но пусть сначала учитель, а потом мы сами будем время от времени бдительны.

Он был настолько погружен в тему, что смог с ходу привести ряд исторических примеров. Он добавил к ним другие, почерпнутые из своего собственного и чужого опыта. Этот вопрос занимал его с детства. В его собственной семье была предрасположенность к безумию. Каждый случай, который он мог проследить, ясно показывал, что только тогда, когда слабости, приведшей к безумию, было позволено усилиться, эта немощь вырвалась наружу. Когда этой слабости противостояло приливание свежей крови, образование и самообразование, этот человек был спасен для своей работы в жизни. Наследственность была не судьбой, а условием.

Иногда говорили, что знания и окружение не помогают. Но о чем же говорилось в письме, которое только что было прочитано? Во-первых, совершенно определенно, что у Торы была наследственная слабость; во-вторых, что, если бы мисс Холл прочитала свою лекцию на четыре месяца раньше, Тора, во всяком случае, был бы спасен “, Поэтому мы вполне можем сказать: ‘Помогайте друг другу’ знанием и бесстрашным советом. Женщина была обречена на изоляцию. Мужчина искал общения и знаний. Только благодаря общению женщины научат друг друга бороться за свое дело.

“’Внутреннее развитие’ подвержено кризисам, и тогда общение становится обременительным; с этим каждая должна справляться, как может. Но нет никаких сомнений в том, что мы продвигаемся вперед в нашем внутреннем развитии, только выполняя свой долг ”.

Вот и все; но из этого разговора, который последовал за ним, с того вечера сложились крепчайшие узы единения между всеми женщинами, которые в последующее время поддерживали дело школы в городе. С этого вечера также началось влияние “Общества” на школу; все разногласия были подавлены еще до того, как они достигли ушей учителей. Еще до этого члены “Общества” имели обыкновение ходить в разные классы, чтобы помочь наиболее отстающим ученикам перед началом уроков. Это дало им влияние, которым они воспользовались. Опять же, с этого вечера начались — и в конечном счете это были лучшие из всех — лекции Рендалена в часовне на горе. Каждый субботний вечер он объяснял законы естественной истории, иллюстрируя их рисунками и экспериментами; и каждый воскресный вечер давал очерки истории цивилизации, когда также выставлялись картины. Нильс Хансен взял на себя предварительные расходы и всегда присутствовал. Рендален затеял это отчасти для того, чтобы привлечь сторонников. Он не хотел “висеть на ветру”. Но как только он приступил к работе, его заинтересовала стоявшая перед ним задача, и он убедил мисс Холл каждое воскресенье, между тремя и четырьмя часами, читать лекции тамошним женщинам. Мисс Холл предпочла говорить поочередно о болезнях детей и женщин. У нее была огромная аудитория, и это во многом объяснялось тем фактом, что сообразительная молодая леди сразу заявила, что эти болезни, как у женщин, так и у детей, имеют в немалой степени одно и то же происхождение - аморальный образ жизни мужчин.

Но вернемся к сегодняшнему вечеру. Бывают моменты, когда человеческие воли с сформированными ими проектами с готовностью объединяются, как будто никогда не было сомнений или разделения — урожай, полный обещаний для будущего посева. Таким временем в “Поместье” был тот вечер двадцать девятого декабря. Этот день запомнился и часто упоминался позже. Они расстались только за полночь, и уезжающие гости пели, спускаясь по аллее.

Раздеваясь, фру Рендален, к своему удивлению, услышала, что Томас уходит; она приоткрыла дверь.

- Мой дорогой мальчик, куда ты направляешься?

“Это такой великолепный звездный свет”.

Фру Рендален нельзя было назвать романтичной; она подошла к окну и выглянула из-за занавески; да, это был звездный свет, именно так. Учительнице приходится думать о стольких вещах, что на звезды не остается времени. И все же тон, которым он говорил о них! Давно Томаш не казался таким счастливым, как в этот вечер. Он никогда раньше не оставался с ними все время, до полуночи! Он действительно начинал пускать корни, или это было из-за воинственности? Он был ужасно похож на Куртов.

- Фру Рендален?

“Боже милостивый!”

- Это всего лишь я.

“ Почему, моя дорогая Нора, ты не в постели? Я подхожу к двери. Что? ты все еще одета?

“Это такой прекрасный звездный свет”.

- Томас вышел.

“ Да, я слышала его. О, фру Рендален!

“ В чем дело, моя дорогая? Извини, я собираюсь лечь в постель. Вот и все!

- Я так счастлива.

“ Правда? Верно; совсем недавно ты была так несчастна.

- Все, что сказал Рендален...

- Да, сегодня вечером он был великолепен.

“ Фру Рендален, как вы думаете, могу я поблагодарить его за это? Могу я рискнуть?

“ Ну конечно! Что ты имеешь в виду, моя дорогая?

“Я не мог успокоиться, пока не написал...”

“ Написано? Когда вы живете в одном доме...

- Я подумал, что отправлю это ему сегодня вечером.

“ Ты хочешь сказать, сегодня вечером; с таким же успехом ты можешь подождать до завтра, моя дорогая, и тогда ты сможешь сказать ему это. Ты же знаешь, Томас странный.

- Но сегодня вечером он в хорошем настроении, а?

- Ты хочешь отнести письмо в его комнату?

“ О нет, только не я. Представьте, если бы пришел пастор Ванген или сам Рендален!

- А ты бы этого хотел?

“Дорогая фру Рендален!”

- Принеси мне очки и дай посмотреть.

- Вот они.

Фру Рендален прочла:

“Герр Рендален,

“Я не могу лечь спать, не поблагодарив тебя. Я не хотел, чтобы ты думал, что я не хотел этого делать. Я не нашел для этого возможности. Спасибо.

“Покорнейше прошу,

“Нора Тью”.

Кровать фру Рендален заскрипела; она встала. “ Я положу это на стол к свече. У вас есть конверт? Ну вот, все в порядке. Ты срежиссировал это?”

-Да.

“ Просто дай мне мою юбку и тапочки - и все. Это было мило с твоей стороны, Нора. Да, он был очень хорош сегодня вечером, вот и все”, - и она затрусила прочь.

Снова ложась в постель, она спросила: “Но, Нора, почему ты сразу не поблагодарила его?”

Вместо ответа Нора наклонила голову к фру Рендален, поцеловала ее на ночь и легко удалилась. Она обернулась. - Может, мне потушить твою свечу?

- Нет, спокойной ночи, моя дорогая.

Прошла зима, и они начали надеяться, что война пройдет так же хорошо, как и раньше.

Но когда умы возбуждены, им требуется совсем немного помощи. Политическая борьба была теперь в самом разгаре; так называемая народная партия учредила газету; "Наблюдатель", по их мнению, достиг предела беззакония. Между этой газетой и новой, Независимой, быстро возник ожесточенный антагонизм, который стал действовать на нервы.

Весной, в день рождения Рендалена, “Обществу” пришла в голову неудачная идея установить на башне большой флагшток, с которого в этот великий день развевался огромный норвежский флаг без надписи “Союз”. Девочки никогда не вспоминали о старой ссоре из-за флага, но Рендален показал всей школе фотографии флагов всех наций и объяснил им, что с давних времен Союз использовался только государствами, которые были включены одно в другое, такими как Шотландия и Ирландия с Англией, или Соединенные Штаты Америки, и именно это мир понимал под Союзом, несмотря на различия в цветах двух флагов. “Таким образом, Объединение придало нам, меньшей стране, видимость того, что мы были включены в состав Швеции”.

Этот флаг рассматривался как демонстрация; он “вносил политику в школу”. Рендален запретил поднимать его снова; он хотел избежать новых ссор. Но это было бесполезно; поднялись злые духи; все старые обвинения снова повторились в колонках Spectator и в клубе. Городской пристав внезапно выступил с предложением пожертвовать пять тысяч крон на основание новой школы без политики, с беспристрастным обучением, без метода, противоречащего морали. Даритель, по его словам, пожелал, чтобы подарок был анонимным. В этом вопросе он был наиболее решителен.

Городской пристав и его жена добавили каждый по тысяче крон. Именно он раньше предлагал открыть новую школу; теперь он выступил на видном месте; он был шокирован. Анонимный подарок составлял точно такую же сумму, как и подарок фру Энгель. Пожертвовал ли консул Энгель? На месте было подписано несколько сумм, но они были небольшими!

Томас Рендален сразу же заявил о себе в клубе, как и несколько его друзей, в том числе Карл Ванген и Нильс Хансен. Все они были избраны на очень полном собрании, однако Нильс Хансен набрал лишь небольшое большинство голосов; клуб был частично построен на его территории, и именно благодаря этому он вообще был избран. Выборы Рендалена, напротив, были оставлены открытыми. Это правда, что правила гласят, что решение о каждом допуске должно приниматься на первом заседании, но, к счастью, присутствовало несколько юристов, и это правило было истолковано так, что было решено, что первый на самом деле означает следующий.

На следующей встрече присутствовало большое количество людей. Городской судебный пристав открыл его ошеломляющим заявлением о том, что Рендалена не следует впускать “ради мира”.

Несколько мужчин были отправлены на это собрание своими женами голосовать за Рендалена, и один из этих послушных мужей мягко заметил, что “мир” уже был нарушен предложением городского пристава. Джентльмен, названный последним, был настолько взбешен этим, что не стал продолжать, и поверенный консула Энгела, лучший оратор в городе, счел необходимым прийти ему на помощь. Его звали Бугге, и он был чрезвычайно красноречив. Несколько адвокатов последовали за ним, и все они более или менее говорили о мире, морали и христианстве — предметах, о которых они, во всяком случае, знали по слухам.

Карл Ванген спросил, какое отношение, черт возьми, имеют эти важные вопросы к рассматриваемому вопросу, должен ли Рендален быть членом общественного клуба или нет? Но едва Карл Ванген встал, как городской пристав вытащил у него из кармана длинный список. Он спросил, может ли он задать несколько вопросов пастору Вангену?

-С удовольствием.

— Первый вопрос: правда ли, что герр Рендален сказал, что историю невозможно преподавать людям, которые верят, что мир начался как Рай, а его обитатели - как совершенные существа?

Затаившая дыхание тишина. Карл Ванген начал немного нерешительно: “Да, это правда, но...”

- Прошу прощения, но у меня есть слово, - прервал его городской пристав.

“Нет, - заметил один из ”мужей“. - Слово, несомненно, принадлежит пастору Вангену. Допрашивали именно его”.

Тут поднялся большой шум; настоящие мужчины были, хвала небесам, в большинстве; у “мужей” ни в коем случае не было таких крепких глоток.

— Второй вопрос: правда ли, что Рендален сказал...

“Но, боже мой! - воскликнул Нильс Хансен. - Рендален должен вступить в клуб после подтверждения?”

Последовал взрыв смеха. Весь зал, без различия сторон, разразился безудержным весельем. Городской пристав сделал паузу. Как только мир был восстановлен, он начал снова. “Второй вопрос — это правда ...” Смех начался снова, хуже, чем раньше. Городской пристав резко остановился и вышел из комнаты; теперь заговорил Карл Ванген. Его друг Рендален придерживался мнения, что на уроках истории следует добросовестно описывать все движения такими, какими они были, а следовательно, и развитие христианства; но описывать жизнь человечества как дело Божьего промысла принадлежит истории Церкви.

“Значит, он не христианин?” - спросил Бугге.

“Мы здесь не имеем к этому никакого отношения”, - крикнул Нильс Хансен.

- Разве он не христианин? - повторил Бугге.

“Нет, он не христианин”, - ответил Ванген, покраснев, как маленький мальчик.

- Болван, - пробормотал Нильс Хансен и тоже ушел.

- Значит, он обманул нас! - крикнул Бугге.

“Ему следовало сказать это с самого начала”, - заметил другой.

- Закричали сразу несколько человек. Поднялось волнение, шум, восторг. Все “мужья” испугались и придержали языки.

Тихий, состоятельный человек встал: “Да, я почти мог догадаться, что Рендален не был христианином. Женщины должны занимать ту же позицию, что и мужчины, это противоречит христианству”.

Затем пастор Ванген снова вышел вперед, и теперь он говорил тепло. Действия Рендалена были совершенно честными. До тех пор, пока христианство поддерживает моральное сознание человечества, каждый школьный директор должен следить за тем, чтобы оно передавалось детям как можно более искренне. Именно так и поступил Рендален. Оставалось только сожалеть о том, что его инструмент был таким слабым, ибо этим инструментом был он сам. Но он мог заверить собрание, что у него была полная возможность сделать все, на что он был способен.

Это произвело хорошее впечатление, и на мгновение показалось, что на этом дискуссия закончится. Но человек, который говорил раньше, снова поднялся; было очевидно, что дело у него серьезное. “Если бы Томас Рендален сказал это, когда читал лекцию в гимназии два года назад — если бы он сказал: ”Я не христианин" — школы бы не было".

В данный момент Карл Ванген не мог придумать, что ответить на это; ему это почти казалось правдой. Голосование началось немедленно, и подавляющим большинством голосов Рендалену было отказано в допуске.

“Не потому, - как заметил Бугге, - что Рендален не верил, потому что там были терпимы, а потому, что он вел себя недостойно”.

Как только появилась возможность, Рендален собрал своих друзей и всех, кто захотел присоединиться к ним, на собрание в спортзале. Оно было очень переполненным. Это была битва, которую все понимали и в которой большинство из них проявляло интерес. Кроме того, особый женский вопрос был гораздо более открытым, чем два года назад; Рендален могла говорить совершенно свободно. Он начал с заявления, что религия использовалась как “последнее средство”. Он ожидал этого долгое время. Публике было дано забавное описание моральной и христианской ответственности клуба, окутанного облаками табачного дыма над карточными столами и чашами для пунша, и добродетели мужчин, которая заключалась в сильном требовании добродетели от женщин, что было преимуществом для них самих.

Работа по достижению равенства между мужчинами и женщинами не может быть названа “Враждой к христианству”. Следовательно, пресловутые вставки иудаизма в христианство не должны санкционироваться. Если бы это было сделано, и взгляды на положение женщины две тысячи лет назад в Иудее были одобрены — что ж, в таком случае он мог бы сказать христианам, что таким образом они разрушают не требования сегодняшнего дня, а самих себя. Не было помощи, которой он так жаждал, как помощи серьезных христиан. Он также считал, что христианин, не преследующий реакционных целей, должен встать в один ряд с великим французским пастором Прессенсе.

Как учитель истории, он сам старался достоверно указывать на деяния христианства. Напротив, как преподаватель естествознания, он не мог скрыть тот факт, что многие новые открытия противоречили еврейским традициям; честный преподаватель естествознания в большинстве христианских школ должен был оказаться в таком же положении. Но главные догмы — вера в Бога и спасение через Христа — остаются непоколебимыми.

Христианские верования школы были свободны и направлялись священнослужителем, которого все они очень уважали. Он явно был прав, когда требовал, чтобы о его личных убеждениях не могло быть и речи. Действительно, его долгом было потребовать этого там, где вопрос, как известно, был задан просто для того, чтобы внести путаницу.

На этот раз поток мнений против школы разделился оживленным встречным течением. Это был хороший знак, что публичные лекции мисс Холл в школе по-прежнему посещало много людей.

Но что бы сказал Рендален или его ярые противники, если бы они знали, что все движение с того момента, как был поднят флаг, направлялось извне? Что лучшие статьи для Spectator ни разу не были написаны в этом городе? Что городской пристав был орудием в легких, но умелых руках? Что пять тысяч крон, которые так воодушевили его способности и нравственность, а также его жену, поступили вовсе не от консула Энгеля? Что бы сказал городской пристав, что бы сказали адвокат Бугге и его коллеги, если бы они знали, что знаменитый анонимный донор, вызвавший их красноречие, был негодяем, который тщательно рассчитывал на уверенность в том, что эти люди будут вести себя так, как они поступили, если они поверят, что донором был консул Энгель? Что бы сказали все эти достойные мужчины и женщины, которые боролись за мораль и христианство, — что бы они сказали, если бы узнали, что в Стокгольме был человек, который рассчитывал на их рвение и сильные предрассудки, а также на раболепие и проницательность других, с тем же чувством превосходства, с которым мы используем широкие возможности Природы для достижения наших собственных целей. Но силу сопротивления невозможно было точно измерить на расстоянии; когда дело касается женщин, подсчитать это нелегко; несмотря на эти огромные усилия, количество подписавшихся было небольшим, очень, очень маленьким.

Следовательно, необходимо заложить мину и подорвать часть этой оппозиции. И это было сделано. Слухи о помолвке Нильса Фюрста с Миллой Энгель прекратились; теперь они возобновились, а вместе с ними и раздражение всей женской компании. Из окружения Рендалена по всему городу разлетелись гневные, презрительные замечания; они нанесли ножевые ранения обеим семьям, Фюрсту и Энгелю. Консула Энгела особенно обидели слова Рендалена: “Все любовницы консула должны присутствовать в день свадьбы в качестве подружек невесты”. Энгель дал понять Рендалену, что до сих пор держался в стороне от этого бизнеса. Теперь, если свадьба состоялась, новая школа должна запомниться и как дом, и как средства.

Человек, который передал эту информацию Рендалену, вместо ответа получил: “Да, со стороны консула было мудро поставить вопрос перед этим, поскольку в городе нет церкви, в которой Милла Энгель осмелилась бы обвенчаться с Нильсом Фюрстом”. Это действительно зашло слишком далеко; это видели и другие люди, кроме консула. Теперь он чувствовал, что вынужден действовать.

Дело в том, что Милла больше не обручалась с Нильсом Фюрстом — сообщение было неправдой, простой уловкой. До сих пор консул не вмешивался в это дело; в таких делах нужно быть осмотрительным. Он удовлетворился тем, что прислал ей вырезки из "Зрителя", небольшие репортажи, рассказы и так далее. Он также просил других писать; она больше ни с кем не переписывалась в “Поместье”. Теперь, однако, консул написал ей сам. Ему так повезло, что он смог прислать ей вырезку из лютеранского еженедельника, в которой высокоуважаемый священник анализировал положение о том, что женщины имеют такое же право требовать целомудрия от мужчин, как мужчины от женщин: решительным логическим результатом его анализа стало то, что это утверждение нехристианское.

“А теперь, ” писал ее отец, “ какие еще могут быть возражения? You love Niels Fürst? Если есть какое-то условие, которое ты хочешь выдвинуть в отношении своего брака, назови его, дитя мое. Соображения, которыми мы с вами обладаем, требуют, чтобы вы поженились в соответствии с нашим положением в вашем родном городе ”.

Милла подчинилась. Если бы любимый священник ее дорогой матери, старый декан Грин, который отнес подарок ее матери в школу, совершил церемонию, он сам, ее отец, мог бы немедленно назначить день свадьбы. Значит, старина Грин, самый уважаемый человек в городе, должен был встать на их сторону? Консул считал это в высшей степени невероятным. Он написал Нильсу Фюрсту, что теперь у него почти нет надежды.

Фюрст придерживался иного мнения. Большинство пожилых людей склонны к компромиссу. Он дал некоторые указания своему шурину, и после того, как последний нанес визит декану, Фюрст написал консулу, что, в конце концов, все может оказаться более обнадеживающим, чем он предполагал. Консул сразу же ушел. Вполне возможно, что он был поражен, когда старик решительно заявил, что нападения на школу должны быть прекращены. Странная улыбка промелькнула на лице консула, когда он посетовал, что не обладает достаточным влиянием. Старик ответил улыбкой на улыбку; он считал, что во влиянии нет необходимости. И на этом дело остановилось.

В пятницу утром друзьям консула Энгеля в этом и соседних городах были разосланы распечатанные приглашения с просьбой оказать ему честь своим присутствием на свадьбе его дочери с лейтенантом Нильсом Фюрстом.

Венчание было назначено на следующий понедельник недели, в четыре часа пополудни, в Кросс-Черч. Оно проходило в спешке.

Обращаясь к нескольким своим старейшим друзьям, консул добавил в письменном виде, что духовный наставник его семьи, друг его любимой жены, Дин Грин, окажет молодым людям честь объединить их.

В тот же день, примерно к обеду, консул прогуливался по набережным как раз в тот момент, когда все деловые люди направлялись к ним или от них. Все приветствовали его с сияющими лицами и с большой сердечностью, а те, кто был достаточно близок, со смехом пожимали ему руку.

Всех раздражало, что Рендален хотел указывать, на ком жениться, а на ком нет — точь-в-точь как Макс Курт в старые времена — он, несчастный парень, погрязший в долгах, с отличной школой, которая в любой день могла обрушиться на его уши. Весть о свадьбе и о том, что Дин Грин будет проводить церемонию, была разнесена субботними пароходами вверх и вниз по побережью; она дошла до берегов островов, была услышана на водоемах и разнеслась по лесам далеко вглубь материка. Это вызвало всеобщее волнение. Одна сторона обрадовалась, другая была безмерно шокирована. Но ни в одной из сторон не было женщины, которая не заявила бы, что ей следует поехать в город на день, чтобы увидеть все это. Дети тоже умоляли пойти с ними. Имитационные свадьбы происходили в “Рощах” и на скалах, где старый декан Грин в коротком платье и с обнаженными руками дрожащим голосом читал службу над новобрачными.

Несколько медленнее пришло известие о том, что пожертвовавший пять тысяч крон на новую школу отозвал свой дар; что консул Энгель осудил всю шумиху вокруг школы; если так пойдет и дальше, он будет вынужден поддержать получателей наследства своей жены: память о ней требовала от него не меньшего.

Был ли достигнут компромисс? Должна ли Милла вернуться домой Ангелом мира?

Некоторые люди были разгневаны; некоторые смеялись; некоторые, включая городского судебного пристава, не сдавались; но как можно было открыть новую школу без консула Энгеля? И когда хладнокровно были рассмотрены преимущества, кто, наконец, не пожелал мира? Дочь школьной благотворительницы, вышедшая замуж за Нильса Фюрста, — это само по себе было победой, и этого было достаточно. Один-два таких брака, особенно среди самых продвинутых учеников школы, и старая добрая конституция, старое доброе распределение добродетели и власти между полами остались бы непоколебимыми. Рендален, Общество и мисс Холл могли бы придерживаться своих взглядов, если бы захотели. Тора больше никогда не упоминался.

Милла должна была выйти замуж в понедельник и уехать в ту же ночь; она должна была приехать вечером предыдущей пятницы; она не пробудет в городе и трех дней! Это не означало большого мужества, считали ее прежние друзья. Ни один из них не спустился на пристань, чтобы встретить ее. Но в них не было необходимости, потому что, несмотря на проливной дождь, здесь было тесно. Свадьба, на которую она возвращалась, даже если бы до этого не произошло ничего особенного, была бы самым важным событием, которое кто-либо мог вспомнить. Жених, которому поможет необычайно большое состояние, которым он будет обладать, сможет сделать карьеру при Дворе, которая приведет к самым высоким должностям в стране. Все, кто его знал, описывали его как “прирожденного политика”; не очень лестно для политиков, но с этим я ничего не могу поделать.

Невеста была красавицей, способной стать настоящей светской женщиной. Кроме того, она должна была пробыть дома так мало времени, что каждый должен был хоть мельком увидеть ее.

Повсюду были подняты флаги, но они довольно стыдливо свисали с мачт, оставаясь лишь цветными пятнами — красивые, покрытые зеленью горы в начале залива были окутаны туманом. Дома, сады, море, казалось, лежали в гробу, покрытом серым пушистым туманом.

Крыши домов были уже не красно-коричневыми, а черными; дома были не белыми, а пепельно-серыми; не желтого, а сажистого цвета; все оттенки были приглушены несколькими оттенками, сами дома, казалось, теснились друг к другу и казались удивительно маленькими и кривоватыми девушке, только что приехавшей из Парижа, которая стояла под дождем на палубе парохода, скользившего среди островов. Только огромное здание "Поместья“ и строгие каменные стены по обочинам аллеи вырисовывались на фоне окружающих их деревьев; но красные кирпичи выглядели темными и зловещими, оконные рамы были черными как смоль, приземистая хмурая башня, казалось, стояла на страже; когда они подъехали ближе, на ней можно было разглядеть огромный белый флагшток без флага. “Поместье” лежало в окружении, широкое и угрожающее. Взгляд Миллы скользнул вниз, к Крестовой церкви с ее стройным шпилем, с которого радостная душа Макса Курта вознеслась на небеса; не то чтобы Милла думала об этом, но, несмотря на это, она бы подумала под этим шпилем ... Но, Боже мой, что это? вся эта движущаяся черная масса на лестничной площадке до самых стен домов? Зонтики? Абсолютно ничего, кроме зонтиков! Что бы это могло значить? Исходя из всей информации, которая была ей прислана, и, возможно, даже в большей степени из того, чего не было, она была совершенно убеждена, что, хотя все обстояло не так, как она могла пожелать, все же сейчас здесь царил мир и не было никакой опасности. Авторитет декана Грина защищал ее, и она сама не хотела никому причинять вреда. Но при виде всех этих людей ей вспомнилось, как встретили бедную фру Рендален, когда она вернулась из своего путешествия с Торой. Милла смертельно побледнела; ее охватил невыносимый ужас. Хотя она боролась с этим изо всех сил, она не могла унять дрожь; ее колени дрожали так, что дрожало все ее тело; ей пришлось опереться, чтобы сесть. За короткий промежуток в пять минут она пережила больше — ах! больше, чем когда умерла ее мать, потому что тогда над ней витало утешение; мрак рассеялся надеждой на будущую встречу. Теперь она чувствовала себя отделенной, отрезанной, погруженной в бездну!

Ее окружали звуки безжалостного смеха; люди пытались схватить ее за руки — куда ей было деваться?

Ее отец был на борту, но в данный момент находился внизу, забирая багаж и расплачиваясь со стюардом. Он услышал, как судно с шумом повернулось к причалу, а затем сотни голосов радостно закричали, повторяясь снова и снова. Он вышел на палубу, и его дочь бросилась к нему, схватила его, прижалась к нему, ее губы дрожали, и она дрожала всем телом. Она, обычно такая сдержанная, находилась в состоянии нервного возбуждения.

“ Почему, Милла? Они кричат ”Ура невесте!"

“ Обними меня, ” прошептала она. “Дайте мне прийти в себя, я не знала, я думала...” И она заплакала — ах, как она плакала!

К счастью, у причала возникло какое-то препятствие, и прошло немного времени, прежде чем они оказались у борта. Капитан бушевал; пока Милла слушала, напряжение спало; так что, когда она ступила на берег, опираясь на руку отца, хотя все еще бледная и слегка дрожащая, она смогла улыбнуться из-под своей кокетливой шляпки, проходя мимо в своем очаровательном дорожном платье. Слезы были ей к лицу.

Какие громкие возгласы в честь невесты, в честь консула Энгеля! Толпа почти вся состояла из мужчин, и среди них не было никого, кого она хорошо знала; но да, здесь были сестра Фюрста, фру Грендаль, Вингаард и еще несколько человек. Цветы и приветствия, друзья устремляются вперед, приветствия следуют за приветствиями, и снова приветствия — ничего, кроме почтения и восторженных приветствий. Еще больше цветов. Вагон был почти полон! Она заняла свое место в нем — в том самом экипаже, в котором тринадцать или четырнадцать месяцев назад она ехала сюда с Торой. У нее не было времени вспоминать об этом. Это было великолепно, идеально!

* * * *

В начале третьего следующего утра "скайс керре"21 медленно ехал по проспекту к школе. В нем сидела дама с плотно закрытой вуалью головой и ребенком на руках. Ее ждали, потому что Рендален сразу же спустилась, чтобы встретить ее и отвести вверх по ступенькам, на верхней ступеньке которых стояла фру Рендален. Это была трогательная встреча.

ГЛАВА II

ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ В ГОРОДЕ И ГАВАНИ

Между тремя и четырьмя часаминочи два незадачливых печатника поплелись прочь, каждый в своем ритме, вместе с Зрителем. Они разбрасывали его по коридорам, оставляли на ступеньках, засовывали под ворота. Они должны поторопиться! Церковь давным-давно была полна; к этому времени рыночная площадь была забита от одного конца до другого.

Когда почтенные бюргеры вернулись домой и нашли Зрителя, они прочли следующее: ”Когда мы отправляемся в прессу, наш город приобретает самый праздничный вид. Лейтенант военно-морских сил Нильс Фюрст и фрекен Эмилия Энгель, члены двух старейших и наиболее уважаемых семей в городе, сегодня в четыре часа в Крестовой церкви будут объединены нашим достопочтенным настоятелем. Из страны, где все семьи, у которых есть средства, сейчас наслаждаются летним отдыхом, наблюдается огромный приток людей, желающих стать свидетелями церемонии. Кроме того, наши улицы заполнены значительным количеством незнакомцев. Понятно, что консул Энгель получил добрые пожелания его Величества через верховного камергера Норвежского двора. Консул Энгель по случаю этого счастливого события в своей семье подарил Родильному дому проценты в виде завещания в размере десяти тысяч крон. Городская беднота сегодня будет развлекаться консулом в богадельне. Кроме того, мы только что получили сообщение о том, что в ответ на специальное обращение консул Энгель выделил две тысячи крон на тщательную реставрацию великолепного органа в Крестовой церкви. Праздничный день в городе и гавани!”

В полдень освежающий бриз овевал сияющие улицы; теперь только капризное дуновение шевелило флаги, и каждый раз, когда они развевались, город и вся гавань покрывались разноцветной массой; несколько кораблей были увешаны флагами от палубы до топа мачты. Барка, самая ярко украшенная из всех, вытаскивается наружу, чтобы произвести салют, который начнется в тот момент, когда пара соединится, и будет продолжаться до тех пор, пока карета невесты не остановится перед домом Энгела. Во время ужина будет произведен еще один салют.

Самая прекрасная погода над горами, морем и городом! Каким веселым выглядел город в лучах солнца! Небольшие кварталы домов с их провинциальным декором, окруженные булыжной мостовой, чисто подметенной и согретой солнцем.

Тени были очень густыми; когда любой тихий пешеход выходил из них на ослепительно белую улицу, он испытывал то же чувство, какое, должно быть, испытывал в старые времена фитиль сальной свечи, когда его снова снимали с щипцов. Кошки дремали на солнышке, но с одним открытым глазом, потому что сегодня вокруг было около сотни бездельников. Сточные канавы, обычно служащие маршрутом для многих игрушечных лодок, теперь высохли; мальчишки-разносчики газет прыгали по ним взад и вперед, переходя от одного пустого дома к другому. Все было чисто, очаровательно и тихо. Только на улицах у набережных преобладал запах гнилого дерева, соленой селедки, пароварного масла и “тому подобного”. Там тоже кипела работа: праздник на верхушке мачты, тяжкий труд на палубе и внизу. В остальной части города большая часть работ заканчивалась к трем часам.

Можно было видеть вереницу молодых людей, спускающихся с “горы” к рыночной площади, за которыми следовали группы женщин, как старых, так и молодых. Они немного знали о двух семьях, которым предстояло объединиться, об этих добрых людях на горе!

Какой чудесный день! Береговой бриз время от времени гонял по гавани “кошачьи лапы”, которые терялись в серо-голубой воде у островов. За ними расстилалось открытое море, широкое и мирное.

И как прекрасны были покрытые лесом горы и склоны холмов, в полном расцвете сосен и покрытых листвой деревьев, с травой внизу, готовой ко второму скашиванию. Зелень была более густой, чем весной, и менее разнообразной. По дороге ниже церковного двора тянулась длинная вереница пешеходов; те деревенские жители, которые жили ближе всего к городу, прибывали в самую последнюю очередь, чтобы хоть мельком взглянуть на представление — мужчины впереди, женщины за ними. Суетливый маленький пароходик выплывает из-за островов, фыркая и отдуваясь — он отстает от времени; он привозит людей из ближайшего города, и на борту у него квартет горнистов.

При солнечном свете гора казалась тем, кто приближался к ней со стороны моря, поднимающейся из воды, как муравейник, но по мере приближения сходство портилось, хотя ее маленькие домики по-прежнему напоминали белье и чулки, вывешенные для просушки. Поблизости он превратился в любопытное место размножения морских птиц-людей. Все дети из высших слоев общества города смотрели на это с величайшей завистью, особенно в такой день, как этот, потому что флаги будоражили их воображение.

Время от времени головы поворачивались в сторону "Поместья”. Каждое стекло в огромном здании из красного кирпича сияло на солнце, но ни один флаг не был поднят. Уже в половине четвертого консул Энгель, покуривая сигару, поднялся на верхний чердак, чтобы посмотреть, поднят ли флаг; Эмилия как раз спускалась по чердачной лестнице; она была полностью одета, за исключением того, что на ней все еще был ее пеньюар. Она покраснела, когда встретила своего отца.

- Что ты здесь делаешь, дитя мое? - спросила я.

“ Я искала... ” Она проскользнула мимо него, не сказав зачем. Флага на башне не было! Консул остался курить. Если бы сегодня был флаг без слова “Союз”, он был бы наиболее подходящим.

С того момента, как стало известно, что Тора Холм находится в “Поместье” со своим ребенком, сообщение о котором поступило рано утром в понедельник, на горе нависла лавина, готовая захлестнуть их. В этом была причина всей щедрости консула; если кто-нибудь просил большего, он давал это.

У него были две бессонные ночи! Правда ли, что Рендален отправил старому декану письмо, составленное в самых уважительных выражениях, но в котором он сказал, что если это и был “мир”, то это еще раз доказывало, что мир принадлежит сатане, но что борьба ведется Богом?

“Что они замышляли — скандал?” - спрашивал весь город.

Появление Торы со своим ребенком только что само по себе было приговором — у нее должна быть неустрашимая совесть; что-нибудь обязательно произойдет.

На этот факт не было ответа: Тора Хольм осмелилась прийти сюда; Рендален и фру Рендален верили в нее —все ее друзья верили в нее.

Вспоминались все эпизоды холостяцкой жизни Нила, то есть те, которые относились к этой части страны; как правило, люди говорили, каким дьявольским парнем был Нильс Фюрст, и уходили, смеясь. Смех прекратился. По соседству с Торой подобные истории приобретали другую окраску. Некоторые из них казались абсолютно отталкивающими.

И тесть! Его прошлое также было поднято снова. Ни в одной из историй не говорилось о дерзких соблазнениях, неожиданных, поразительных завоеваниях; ни о каком открытом скандале — Боже упаси! но о некоторых тайных интригах было известно, часто об одной или двух одновременно.

Были также наслышаны о дорогих подарках и небольших ежегодных выплатах. Они знали о детях, которые сошли за его детей и были его живым изображением. Теперь все это всплыло снова; вспомнились даже "неблагоразумные поступки” двадцатилетней давности и более. У таких маленьких провинциальных городков безжалостные воспоминания.

Совсем недавно все радовались, что подарку фру Энгель противопоставили аналогичный подарок, так что “непристойностям” в школе, возможно, пришел конец. Теперь, когда женщины стекались в город (что они начали делать уже в воскресенье), а младшие сразу же спешили в “Поместье” или собирались группами на улицах, воспоминание о прекрасных похоронах фру Энгель заполнило умы всех. То, что собиралась совершить дочь, на самом деле было неуважением к памяти ее матери.

Сама Эмилия была единственной, кто не знал, что Тора был там. Фюрст приехал в субботу утром и сразу узнал об этом, но он и ее отец полагали, что Тора пришла, чтобы навязаться Милле; они самым тщательным образом следили за тем, чтобы ни сама Тора, ни письмо, ни послание, ни вообще какой-либо знак от нее не могли прийти незамеченными. Друзья дома получили соответствующие инструкции, и, кроме того, они полностью состояли из членов этих двух семей. Подружки невесты прибыли в город в воскресенье — они были родственницами и, почти без исключения, издалека.

Милла ничего не знала, кроме того, что другая сторона потерпела поражение и разорена, теперь не будет ничего, кроме мира. У ее отца было твердое намерение помочь школе; она могла бы работать достаточно хорошо, если бы от некоторых идей отказались. Милла была особенно благодарна отцу за это обещание. Почему бы им всем не подружиться? “Именно такими мы и будем”, - заверил ее Фюрст. Школьная вечеринка установила мир: старый декан Грин был тому доказательством. “Да, старый Дин Грин был тому доказательством”, - повторяла Милла про себя всякий раз, когда у нее возникали какие-либо сомнения.

В воскресенье она пошла в церковь и послушала его, это пошло ей на пользу; а днем она пошла с отцом навестить его. Какой он был добрый! Он призвал ее быть терпеливой; мы не можем изменить мир, но мы можем подать хороший пример; именно так поступила ее мать. Милла была глубоко тронута. “Ах! если бы только все были хорошими!”

Ее отец никогда не относился к ней с такой любовью, как сейчас. Его растущая доброта напомнила ей о том времени, когда ее мать была больна, а затем об огромном количестве его милосердия; он не мог бы оказать ей честь более деликатным и красивым способом. Фюрст всегда был забавным, и его манера держаться была очень высокомерной. Он рассказывал истории о Дворе, и они были ужасно злонамеренными; Фюрст был таким приятным и умным, что Милла почувствовала, что ей действительно повезло — то есть, если не считать легкого чувства нужды, крошечного чувства недоверия, — настолько, что в последний момент заставила ее подняться на верхний чердак, посмотреть, нет ли флага на башне. Но там ничего не было. Возможно, никого не было дома! Это было бы лучшим выходом для обеих сторон. Они могли бы найти друг друга в другой раз.

Теперь пора надеть ее свадебное платье! Если бы Тора могла это видеть! Бедная Тора! Но такие вещи случаются, когда неосторожен. Эмилия попросила свою горничную позаботиться о том, чтобы складки должным образом прилегали к ее турнюру. В тот же момент вошла фру Вингаард с свадебным венком.

* * * *

Каждый, кто приходил с прилегающих улиц на рыночную площадь, замечал что-то красное на фоне открытой двери церкви, внешней слева. Это была красная рубашка, которую носил высокий моряк. Служители церкви пытались увести его, но тщетно; кругом были дамы, которые охотно заняли бы его место, но он ответил, что имеет такое же право стоять там, как и любой другой, что он, несомненно, и сделал. Он не принадлежал к этому городу, его никто не знал, татуировка на его руке свидетельствовала о том, что он был в море — более того, он сам так сказал. Теперь он был на лесовозе — это было большое судно.

За этим исключением на ступенях, внизу и во всех направлениях не было никого, кроме дам, старых и молодых, - всех, кому не нашлось места в церкви. Каждый раз, когда внутренняя дверь открывалась, позволяя заглянуть внутрь, по обе стороны, вплоть до самой двери, не было видно ничего, кроме дам - ничего, кроме шляпок с цветами, перьями и вуалей. Одинокая непокрытая мужская голова в одном из рядов кресел выделялась, как одинокий поздний крыжовник или черная смородина на ветке осенью. Если бы усопший герр Макс мог поднять глаза от алтаря, где он лежал, это было бы “прекрасное зрелище” для его любящих женщин глаз, тем более что все молодые были на первых местах - они больше всего стремились обеспечить их безопасность.

Почти все зонтики, которые можно было увидеть на рыночной площади, стояли либо на ступеньках, либо вокруг них, образуя разноцветную подвижную крышу, похожую на щит, под которой происходили бесконечные истории и смех. Все сочли пожертвование в Благотворительный фонд материнства слишком удачным. Этот Энгель, у которого было столько такта, мог ... Но, конечно, это потому, что фру Вингаард была покровительницей... она вытянула это из него, распутница!

По обе стороны лестницы, каждая в центре группы, стояли те две сестры с сомнительной репутацией, которые содержали клуб и отель до тех пор, пока им не пришлось отказаться от них в пользу экономки Энгела. Меньше всего у них было причин щадить на этот день Энгеля или его гостей, магнатов прибрежных городов.

Ближе всех к ним стояла еще одна группа женщин, у которых было не так много времени, чтобы найти себе места. Зонтиков здесь было немного, но зато шляпки и фартуки, а некоторые из тех, что помоложе, даже были с непокрытыми головами. Слышался шепот, хихиканье!

Никакой торжественности, никакой серьезности, никакой авторитетности, ни в малейшей степени того, что обычно бывает в провинциальном городке. Даже там, где собирались группы людей потемнее, не чувствовалось серьезности или “благопристойности”, как сказал бы городской пристав, и действительно, как он сказал, когда без четверти четыре присоединился к гостям в полной форме и под руку с женой. Гости отпускали остроты и смех, результат которых не был впечатляющим; все люди смотрели на них с удивлением, как на товарищей. Город был неузнаваем. Когда двум мальчикам удалось вскарабкаться на трубу одного из домов напротив церкви, все захлопали в ладоши и задрали носы. Это произошло как раз в тот момент, когда прибыл городской пристав. Среди гостей сразу за ним появился органист, очень пьяный. Это был молодой швабец, который три или четыре года назад приехал в город в ходе музыкального турне и там остался. Недавно умер тогдашний органист — орган был чудесный, рядом с которым можно было прекрасно искупаться в море. Он был мягким, фантастическим, основательно музыкальным человеком, который, как правило, был всеобщим любимцем, и у которого было больше дел, чем он мог успеть, но который на празднике “В Константинополе был начальник тюрьмы ишт”, как он выразился, напился. Такое случалось крайне редко, но когда это случалось, он делал все, что ему нравилось.

Это достигло кульминации, когда однажды домашний миссионер выступал со ступеней алтаря на тему греха, и органист, заметив, что все зевают, начал играть на органе до тех пор, пока он не заревел! Было сделано вид, что миссионер делал такие очень длинные паузы, что органиста ввела в заблуждение самая длинная из них.

Сегодня ему пришла в голову счастливая мысль весело пойти к консулу Энгелю и попросить у него немного денег на орган, и он тут же получил чек. Итак, в “Константинополе” снова был “эробет уорден”, и полетели пробки от шампанского! Кто хотел, мог выпить с ним. Он подошел, сияя от счастья и размахивая руками. Все смеялись, и он смеялся вместе с ними. Он прибыл сразу после городского пристава и его жены. Они выглядели такими напряженными, как будто органист запряг их в ярмо и загонял в церковь. Большой переполох был вызван попыткой проехать в экипаже сквозь толпу. До этого времени все приходили пешком. Здесь не было места для экипажей, они плакали и становились угрюмыми; пришлось вмешаться полиции. В экипаже сидела миловидная живая дама неопределенного возраста рядом с несколько полноватым джентльменом с головой замечательной формы и надменным выражением лица. Лицом к даме сидел пожилой мужчина с красным лицом, густыми усами имперского покроя и множеством орденов; он без умолку болтал, как будто все трое находились в закрытой комнате, где их никто не мог видеть. Они не принадлежали к городу; никто не знал их до тех пор, пока дверца экипажа не открылась и человек с орденами не вывел даму вперед. Затем жена владельца гостиницы сказала, что он генеральный консул из Христиании; дама была не его женой, а женой джентльмена, который шел рядом с ними, — консула Гармана, из фирмы "Гарман" и того хуже. Вскоре после них прибыли еще два незнакомца, консулы Берник и Риис. Названный первым неизменно присутствовал на похоронах с палкой в руке; другой всегда надевал свой орден Святого Олафа, когда отправлялся на бал. За ними последовали несколько важных магнатов; некоторые со своими женами, некоторые без — миллионеры, занимающиеся торговлей сельдью, лесом или льдом. Однообразие черных мундиров нарушал парадный мундир шерифа — он был без жены и в компании старого генерала, страдающего подагрой, родственника Фюрста. Кроме них, там были правительственные чиновники и торговцы, большинство из них со своими женами, которые висели на руках своих мужей, как туго набитые дорогие корзины; мужья были совершенно затмеваемы. Абсолютная тишина постепенно распространилась с нижнего конца рыночной площади, подобно маслу над мутными водами. Жених выходил из кареты в сопровождении своего шурина, консула Вингаарда. Из другого вагона вышли два морских офицера и двое гражданских, одним из которых был Антон Десен; эти четверо присоединились к остальным.

Все особые маневры, которые привели к тому, что Фюрст должен был сегодня пробраться к Крестовой церкви сквозь толпу, вызывая восхищение или зависть, сопровождаемый или избегаемый, были осуществлены им самим, и до настоящего времени он заслуживал почетного приема победителя. И все же он не продвигался вперед походкой победителя — ребенок мог увидеть это с первого взгляда. Он шел вперед в смертельном страхе. Тора так и не показалась, не прислала ни весточки, ни письма. Ни она, ни кто-либо из ее друзей ни разу не приближались к дому консула Энгела. Было очевидно, что она пришла не для того, чтобы поговорить с Эмили или напугать ее. Зачем она пришла? Что означала угроза Рендалена? Опасность существовала до тех пор, пока он не оказался внутри церкви; тогда святость здания и уважение, должное старому священнику, должны были защитить его. Но здесь ...! Его взгляд блуждал по лесистому склону над “Поместьем”. Это было непроизвольное действие. Она могла появиться не там, а здесь. Она или другие. Она была не единственной.

Его полузакрытые глаза шарили по сторонам, бронзовое лицо было неподвижно — должно быть, ниточки, шевелившие его губы, порвались! Теперь улыбки не было. Его светлые бакенбарды свисали вниз и, казалось, удлиняли лицо.

В походке этого денди чувствовалась болезненная осторожность — каждый шаг мог привести к катастрофе. Если она не обрушится на него, то может поджидать ее, которая вскоре последует за ним. Повсюду были сверкающие глаза, и много острых, но никого, кого он боялся, не было. Он был выше женщин; он мог видеть на приличное расстояние и огляделся по сторонам — ничего!

Только он поставил ногу на первую ступеньку, как вперед выступил высокий моряк:

“Ане Марья шлет вам свои наилучшие пожелания”.

Те, кто стоял ближе, услышали это; те, кто был дальше, увидели движение.

“ Он что-нибудь сказал? Что он сказал?

По всей церкви донеслись шипящие звуки; для тех, кто был дальше всех, это звучало как "эс-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с".

Фюрст остановился: его глаза сузились, как будто ему в лицо бросили мелкую пыль; рука в перчатке потянулась за носовым платком, от которого исходил аромат; он высморкался и пошел дальше, его друзья последовали за ним. Внутри казалось темно после яркого солнечного света снаружи, но в темноте были глаза, женские глаза!

Здесь сидели друзья Торы. Он знал каждого в городе в лицо и выбирал их одного за другим. Они сидели впереди, возбужденные, беспокойные, угрожающие. В конце концов, должно же что-то быть. В этот момент зазвонил большой церковный колокол, и в конце рыночной площади показалась карета невесты. Что бы сейчас произошло?

Нора, Тинка и Анна Рогн стояли слева от Фюрста, когда он подходил к алтарю. Он невольно взглянул в противоположную сторону; первое место было свободно. Все в алтаре встали при появлении жениха.

Снаружи поднялась суматоха, и не только потому, что прибыла карета невесты, за которой следовали подружки невесты и фру Вингаард, но и потому, что кучер в серой ливрее хотел подъехать к дверям церкви, что казалось невозможным. Те, кто был впереди, подались назад, освобождая место, но те, кто был сзади, не поддавались давке и напрягали все свои силы, пока несколько человек не оказались прижатыми к окнам вагона. Последовали крики, сердитые слова и приказы, в вагонах поднялась тревога. Энгель высунул голову из окна, но его никто не слушал, и он вышел из вагона. Полиция была рядом и с готовностью расчистила дорогу богатому магнату, в то время как невеста вышла из машины, как и подружки невесты; они построились и пошли вперед, а не туда, где прошли остальные; толпа расступалась перед ними во всех направлениях.

Своими рыже-золотыми волосами, увенчанными миртом, невеста напоминала самую изысканную работу английского академика. Черты ее лица были правильными, английского типа, румянец мягким, кожа очень белой; плечи довольно покатыми, красивыми — фигура мягкой, нежной молодой девушки.

Она шла вперед, склонив голову, ни на кого не глядя, ее рука слегка покоилась на руке отца; чуть ниже уровня его ордена Святого Олафа виднелось ее бриллиантовое украшение, хотя только на тех, что были непосредственно перед ними или над ними. Старомодная брошь, очень ценная, которая, по общему признанию, была любимой у ее матери, скрепляла цветы спереди ее платья. Порыв ветра приподнял ее вуаль как раз в тот момент, когда они поднимались по ступенькам; она упала на лицо моряка, но не коснулась его; нежный аромат разлился во все стороны. Какое облегчение почувствовал Энгел, стоя за дверью! Это было худшее путешествие, которое он когда-либо совершал в своей жизни. И все же он не спешил; ненавязчивый, тихий, доброжелательный, он шел вперед; он не сводил глаз с одной точки — было ли это игольное ушко, через которое нужно было пройти?

Его красивые правильные черты лица выглядели так, словно их никогда не тревожили никакие идеи, несовместимые с благородными привычками, или добрые советы старших — более того, как будто он никогда не разбирался в подобных вещах. Его дом всегда был богобоязненным; три поколения жертвовали на благотворительность. Сам аромат, который сейчас витал вокруг них, вполне мог быть родом из Палестины.

И, в конце концов, никакой опасности не было. “ Мы сейчас в церкви. Орган зазвенел под мощными прикосновениями пьяного швабца; его полные аккорды слились с мыслями Энгеля и, казалось, вернули его к самому себе.

Никакой восторг не может сравниться с восторгом уравновешенной натуры, которая, поверив в опасность, обнаруживает, что эта опасность была иллюзией. Это чувство восторга не возникает бурно, оно не пульсирует, но распространяется по всему человеку мягким совершенным чувством наслаждения. Это напоминает радость восстановления хорошего пищеварения, улыбающийся вид, восхитительный запах какого-то желанного предмета, к которому он теперь может приблизиться. Он поднял свое лицо с наилучшим выражением к кафедре, спокойно принимая все взгляды, которые были устремлены на него. Он подозревал, что ему завидуют, и это щекотало его.

Какое будущее лежало перед ними! В этот момент рука невесты дрогнула; он быстро отвел взгляд от кафедры. Милла была смертельно бледна и не могла или не хотела приближаться. Что это было?

Нора, Тинка, Анна Рогн и еще несколько человек сидели впереди, как раз там, где они должны были пройти. Могло ли в этом быть что-то ужасающее? На каждом лице было выражение смешанного возбуждения и озорного восторга, на всех, на всех, куда бы он ни посмотрел; это заразило и его. Что это было? Невольно его взгляд устремился к алтарю — если бы они были только там! Там они были бы в мире. Но все в алтаре были на ногах; они стояли пораженные, глядя вниз, вглубь церкви, но не в его сторону, а в противоположную. В тот же момент его дочь пронзительно вскрикнула и отшатнулась назад, увлекая его за собой.

На самую дальнюю от них скамью справа, через ризницу и, следовательно, с другого конца алтаря, вошел пастор Ванген; за ним Тора Холм с чем-то в руках; затем мисс Холл, затем Рендален. В таком порядке они как раз рассаживались, когда свадебная процессия вошла в дверь.

На лице Торы и на том, что она держала в руках, была двойная черная вуаль, и она была надежно закреплена, так что только после того, как мисс Холл помогла ей, она смогла повернуться с непокрытым лицом и с ребенком на руках к той, кто сейчас приближался.

Буря гнева, осуждения, угроз, казалось, поднялась до самого потолка, возбуждение смешивалось с раскатами органа. Миллу почти потащили вперед. Она вошла в алтарь чуть больше, чем в белом шелковом платье среди всех остальных платьев.

Какой-то шорох, шевеление! Головы, руки, глаза, букеты, казалось, кружились перед ней, так что она не могла ни высвободиться, ни найти свое собственное место, свой собственный букет, свой собственный носовой платок. Все столпились вокруг с предложениями помощи, с одеколоном и общим волнением. Последним пришел крупный краснолицый мужчина с пышными усами и украшениями; он попытался навязать ей ее собственный букет, аромат которого она терпеть не могла. Когда, наконец, она освободилась и смогла вздохнуть, она разразилась слезами. Она натянула вуаль. Милле было так жаль себя: какая ужасная вещь они совершили; она была в ярости, совершенно в ярости.

Консул Энгел впервые удостоился ее взгляда. Это чувство нахлынуло на него после всего, через что он уже прошел, подобно последнему глотку, который лишает человека сознания. Со странным бредовым чувством он начал задаваться вопросом, почему его брюки кажутся такими тонкими. Так ли это на самом деле?

Элегантный Фюрст сидел рядом с ним, держа шляпу сначала в одной руке, потом в другой и скрещивая и разгибая ноги. Именно из-за него все это произошло, и подающий надежды политик был еще недостаточно опытен, чтобы иметь возможность спокойно сидеть, пока с него сдирают кожу, разрезают на куски и кладут в котел.

Десен, стоявший прямо за ним, теребил кончики своих светлых усов руками в белых перчатках — то левой, то правой - сильнее, и сильнее, и сильнее. Он был удивительно трудолюбив в этом деле. Люди в церкви увидели, как эта белая рука двигается у него под носом, и подумали, что он разыгрывает какую-то шутку или делает кому-то знаки, но они не могли понять, кому именно. Знатные люди чувствовали неловкость ситуации как самую неприятную, но, тем не менее, они хотели взглянуть на женщину с ребенком — она была так дьявольски красива, так похожа на иностранку. Они вытягивали шеи, вытягивались вперед; сам консул Берник сделал свою шею длинной и искривленной, как у петуха, когда он учится кукарекать.

К остальным этим неприятностям добавилось неявка декана. Служители входили и выходили, входили и выходили со всей торжественностью глубокой глупости.

В игре органиста слышались признаки нетерпения.

Ему показалось, что прошло довольно много времени, прежде чем пришел декан Грин и он смог бы начать исполнение гимна. Он давно исчерпал помпезный стиль; теперь он обратился к сентиментальному, его прямой противоположности — от чистых нот пастушьей свирели до самого невозможного чириканья цыпленка. Его воображение, несомненно, блуждало среди всех малышей, которые должны были появиться на свет от этого брака; он гонялся за ними пальцами, приговаривая им дискантом "тише, тише".

Наконец Энгел настолько пришел в себя, что начал осознавать разницу между утонченным и грубым, между воспитанными и невоспитанными людьми; для последних, как он знал, нет ничего более восхитительного, чем скандал, но это было нечто совершенно неслыханное. Нужен был Курт, чтобы додуматься до этого, чтобы устроить такую сводящую с ума сцену. Его носовой платок уже был мокрым, а белые перчатки почти серыми. Обмахиваясь веером и вытирая пот, он с тревогой взглянул на Миллу. Она ненавидела его! Он молился Богу. Да, консул Эмиль Энгель горячо молился Богу, чтобы их грехи не пали на эту бедную невинную девушку! Они действительно обманули ее, но с самыми лучшими намерениями в мире. Одному Богу известно, насколько это было правдой. Но кто мог предвидеть, что будет предпринята столь безумная попытка осквернить священное здание.

Энгель, как правило, не ругался, он был слишком утонченным человеком для этого, но почти одновременно со своим сердечным общением с Богом он всем сердцем желал, чтобы дьявол забрал их всех.

Он снова воспользовался своим мокрым носовым платком. В то же время в голове Миллы промелькнула мысль: “Может, мне уйти?”

Энгель увидел это в ее глазах, в том, как она заерзала на стуле. Фюрст тоже это увидел. Оба почувствовали это, как миллион ударов током, но они не могли расстаться со своей последней надеждой на то, что Милла слишком хорошо воспитана, чтобы раздувать скандал. Энгель чувствовал, что, даже если бы она осталась, с этого момента он был бы сломленным, дискредитированным человеком; Фюрст чувствовал, что если бы только Милла пошла с ним к алтарю, перед ним все еще была бы открыта карьера.

Но декан все еще не приходил! Все мысли сосредоточились на этом; стало невыносимо больно. Все взгляды были прикованы к двери ризницы. Был ли он болен или притворялся больным, чтобы не прийти? Тогда где же был дьякон? Заставьте его прийти! Почему Карл Ванген не переехал? Женщинам в алтаре, которые еще не оправились от первого испуга (некоторым пришлось ухватиться за сиденья своих стульев, чтобы не дрожать), теперь стало по-настоящему плохо от этого нового напряжения; некоторые начали плакать. “Да, ” подумала Милла, “ меня нужно пожалеть, ужасно нужно пожалеть! О, если бы мама была жива!” И она горько заплакала. Все сговорились против нее, которая ничего не сделала. Неужели старина Грин позволил бы ей теперь так жалко сидеть на табурете покаяния перед всеми этими ужасными, отвратительными людьми!

Таким образом, она упустила из виду первый и важный вопрос и была так охвачена чувством опустошения, что, когда Декан наконец появился, она почувствовала в этом утешение, награду с Небес.

Но если она даже на мгновение не смогла достаточно отстраниться от самой себя, чтобы понять, почему это было сделано, то это сделали те, кто сидел под алтарем. Не только те, кто был посвящен в тайну, которых было немного, не только их сторонники, которых было много; нет, каждая женщина чувствовала, что было бы шокирующе, если бы после того, что произошло, Милла могла или захотела продолжать. Даже если ее затащили туда — почему она не встала, почему не оставила их? Они ожидали, что она сделает это с минуты на минуту, но Милла осталась сидеть. Возможно ли такое после столь сильного обращения к ее совести? Каждая порядочная женщина, не имеющая ограничений, невольно становится на сторону слабой, той, с кем поступили несправедливо. Умы собравшихся в церкви были взбудоражены, как морские волны. Волнение становилось все больше и больше. Можно ли было поверить, что она пойдет к алтарю с этим негодяем? Позор окружающим, которые могли допустить подобное. Все уставились на алтарь. Разве старина Грин не придет? Должно быть, в последний момент он передумал давать им церковное благословение. Карл Ванген никогда бы этого не сделал. Он был с ней, которую предали и обманули. Он был настолько простодушен, что верил, что место Церкви именно там. Благодарные взгляды, которые привлекло его широкое лицо в эти несколько мгновений, позолотили бы сводчатые крыши нескольких церквей или тысячи сборников гимнов и Библий. Наконец по суматохе в алтаре они поняли, что старина Грин наконец-то пришел. Действительно!

Он приближался очень медленно и немощно, действительно, выглядел очень немощным. “Полный церковный компромисс”, - говорили об этом шепотом. Как только он подошел к алтарю, зазвучал гимн. Все, кто находился в алтаре, присоединились к нему. В своем рвении, облегчении, благодарности Провидению все они пели; жених Энгель, генерал и генеральный консул, Берник, Десен, Риис, знаменитости, шериф - все пели о первой невесте, которую сам Бог привел к первому жениху. Никто из них не верил в это, но они пели так, что было грехом, что орган пересиливал их, ибо такое пение гимнов должно быть услышано.

Подхватили дисканты их жен; они были так поражены, что не могли найти гимн, но все знали его наизусть. Той, кто быстрее всех присоединилась к ним и громче всех пела хвалу браку, была фру Гарман.

Кроме них и причетника, никто во всей церкви не присоединился к пению. Переполох стал таким большим и всеобщим, что многие не могли оставаться на месте, они встали; те, кто стоял позади них, хотели посмотреть и тоже встали. Но Тора поднялся раньше всех. То, что чувствовали окружающие ее люди со всей их жестокостью, было ничто по сравнению с тем, что испытывала она, потому что, будучи глубоко тронутой, она показывала себя дочерью своей матери. Поездка сюда довела ее до состояния возбуждения, которое ее организм едва мог вынести.

Если не по какой-либо другой причине, то все же ради нее самой Милле нужно помешать выйти замуж за этого негодяя. Для этого было необходимо, чтобы Тора показала себя, она и ее ребенок; все остальное могло потерпеть неудачу, но это заставило бы Миллу остановиться — она знала ее!

Это могло быть сделано, только если бы у Торы были для этого воля и мужество. И у нее были, потому что у ее друзей были воля и мужество быть с ней. Это касалось не только ее самой, это касалось школы, Миллы, великого дела; это касалось тысяч людей!

Ни у кого, и меньше всего у нее самой, не было ни малейших сомнений в том, что встать с ребенком на руках перед невестой будет достаточно. С того момента, как Милла разрыдалась в алтаре, но все еще оставалась на своем месте, и до сих пор, когда пришел олд Грин, волнение Торы возросло до такой степени, что те, кто был ближе всего к ней, встревожились; это было видно и с места напротив. Теперь они знали, что нужно сделать нечто такое, на что ни они, ни она не рассчитывали, прежде чем их цель будет достигнута. Тора была Торой и будет верна себе.

Фюрст уже был у алтаря в сопровождении консула Вингаарда; Энгель осторожно прошел по ковру, чтобы подвести свою дочь вперед. Она встала и позволила подружкам невесты поправить ее шлейф и фату, когда Тора вскочила со своего места.

Все в алтаре смотрели на невесту, которая подала руку отцу и повернулась вместе с ним к алтарю. Они не видели, как Тора поднялся по ступеням. Позади них раздался звук, похожий на плеск волны, и в тот же момент что-то черное быстро пронеслось мимо. Дамы вскрикнули, джентльмены в ужасе застыли. Стоявшие у алтаря обернулись; Энгель отшатнулся; Тора встал между ним и его дочерью.

“ Ты хочешь, чтобы я положил ребенка перед тобой, Милла? Ты поставишь его на колени?

“ Нет! Нет! ” в ужасе воскликнула Милла. Она повернулась и, выставив руки перед собой, вылетела из алтаря, ее вуаль развевалась за ней.

Все поднялись. Тора сразу же поспешила в ризницу — она чувствовала, что силы ее на исходе, — и мисс Холл последовала за ней туда.

Но когда Милла покинула алтарь, она не знала, куда бежать; кто—то должен был прийти к ней, быть с ней - ее женский инстинкт подсказывал ей это. Она обернулась и растерянно огляделась. Дверь ризницы была открыта, из-за нее доносился резкий крик ровно столько, сколько требовалось для открывания и закрывания двери; но этого было достаточно. Милла тоже заплакала. Ее обняли за талию, вывели из церкви; это была Нора. С того момента, как Милла уступила, всякое негодование прошло, весь гнев испарился. Действительно, так было с большинством из них. Рендален быстро оказался рядом с ней, а затем прошел перед ними, освобождая дорогу.

Органист, который не видел того, что происходило раньше, но который после первого гимна ожидал услышать слова службы, встал, когда движение стало всеобщим. Что это было? Он увидел невесту в проходе, остальные все еще были в алтаре, все собрание встало. “Aber das war kurios! Wird’s nichts daraus? Хо—хо! Ich hab’ meine zwei tausend.”

И он начал играть на органе. Они пытались остановить его, но он ответил: “Что они сделали с бритвой? Музыка пойдет ей на пользу”.

Едва звонари услышали орган, как подумали: “Теперь они поженились”, - и начали звонить в колокола. Едва те, кто находился на борту салютующего судна, услышали звон колоколов, как загремели орудия. Они должны были продолжать стрелять до тех пор, пока карета невесты не подъедет к дверям дома, и поскольку они не могли видеть этого с корабля, им должен был быть подан сигнал. В общей суматохе об этом забыли, и они продолжили — бах, бах, бах! В конце концов им показалось, что они сделали очень много выстрелов, но это было делом других людей, поэтому они стреляли до тех пор, пока у них оставался порох; к тому же они изрядно выпили.

Все это вызвало большое веселье. Дело из возвышенного превратилось в смешное. Первыми из толпы вышли из церкви под звуки органа, звона колоколов, грома пушек; их смех все громче подхватывали те, кто был на рыночной площади, и оттуда он распространился по всему городу. На памяти человека никогда не было столько смеха, сколько сейчас раздавалось от берегов реки до самых отдаленных домов на горе или за ее пределами. Деревенские жители, смеясь, расходились по домам под грохот пушек, и куда бы они ни приходили, везде был смех.

Торжественный день в городе и гавани. Гром пушек и развевание флагов, флагов и пушек — и смех!

Сначала новобрачные с ужасом смотрели друг на друга; по одному и по двое они вышли из церкви, но смех снаружи был заразительным; когда они вернулись домой и прочитали "Зрителя", они тоже рассмеялись.

Сам городской пристав смеялся!

По аллее шли Нора и Рендален. Прогремела пушка, они обернулись, посмотрели на флаги, развевающиеся в городе и в гавани, и рассмеялись. Мимо них на своих длинных ногах поспешил Карл Ванген; Тора была у Нильса Хансена. Она была ужасно измучена, но спокойна; он пошел за экипажем — и уехал. Не менее пятнадцати девушек прошли мимо них сразу, направляясь к фру Рендален; еще одна большая группа следовала за ними. Они не шли, они мчались наперегонки и быстро пронеслись мимо.

Немного позже фру Рендален вышла на крыльцо, чтобы встретить своего сына и Нору: они были полной противоположностью всем остальным; они поминутно останавливались. Именно сейчас, когда она так сильно хотела их. Как они могли забыть ее?

Внезапно она сняла очки и протерла их. Затем медленно надела.

Идя по аллее, Рендален сказал, что в его первой лекции было много одностороннего и неясного, слишком много фиксированных идей, и что в его развитии также было много такого, что выполнено лишь наполовину. Тем не менее, “жизнь - это школа, и в первую очередь это касается школьных учителей”. Он не сказал этого так многословно, у него не было ни малейшей потребности в чем-то столь жестком и холодном. По правде говоря, в то время как они невольно поднимали флаги внизу ради достижения цели его жизни, он шел сюда и ухаживал — за ней с “мерцающими” волосами. Ей казалось, что она совершенно недостойна, и она смахнула с глаз рой мух. Но не желать этого было совершенно невозможно, и поэтому...

Они договорились о многих, очень многих вещах. Первый заключался в том, что если у человека есть уверенность в работе, эта уверенность помогает в ее развитии; второй заключался в том, что когда их два, это происходит в два раза быстрее, или, возможно, последнее было первым, а первое - последним. Они действительно не несли ответственности.

Но на башне было сразу пятнадцать девушек; сегодня они хотели поднять один флаг, который не будет говорить лжи, а также по причине, которая была без обмана. Они позвонили вниз, чтобы попросить разрешения; Рендален был у подножия лестницы, он смеялся над ними. Нора отпрыгнула от него — вверх по ступенькам к фру Рендален. Она тесно, о, так тесно прижалась к ней — очевидно, чтобы получше надеть очки.

- Нет, нет, — крикнул Рендален девушкам на башне. - Не сегодня - ради Миллы, но мы сделаем это очень скоро.

21 Наемный почтовый экипаж.

OceanofPDF.com

ПО-БОЖЬИ (часть 1)

Перевод с норвежского Элизабет Кармайкл

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА

Ничто так не отличает англосаксонский мир от мира Европейского континента, как его художественная литература. Английские читатели привыкли удовлетворять свое любопытство английскими романами, и действительно, мы редко отвлекаемся, чтобы узнать что-нибудь о внутренней жизни тех других стран, внешний пейзаж которых нам часто так хорошо знаком. Мы взбираемся на Альпы, но довольствуемся тем, что ничего не знаем о пасторальных романах Швейцарии. Мы плаваем по живописным фьордам Норвегии и выходим из них, но никогда не догадываемся, какие глубокие рассуждения о жизни и морали делают романисты этой малонаселенной, но богато одаренной страны. Мы прогуливаемся по дворам Альгамбры, мы вяло плывем на веслах по венецианским каналам и ломбардским озерам, мы спешим ночью по ревущим фабрикам Бельгии; но мы никогда не останавливаемся, чтобы поинтересоваться, процветает ли сейчас испанская, итальянская или фламандская школа художественной литературы. В последнее время нас научили частично знакомиться с русскими романами, но мы не задаемся вопросом, может ли в Польше не быть Достоевского, а в Португалии - Толстого.

И все же, на самом деле, нет такой европейской страны, которая за последние полвека не ощутила бы росу возрождения на гумне своих изношенных школ романтики. Повсюду молодые люди, наделенные талантом повествования, проявляли твердую решимость посвятить себя яркому и сочувственному толкованию природы и человека. Почти на каждом языке это движение также имеет тенденцию проявляться все больше и больше в направлении того, о чем сообщается, и все меньше в отношении того, что создается. Фантазия казалась этим молодым романистам более бедной вещью, чем наблюдательность; мир грез более тусклым, чем мир людей. Они были заняты главным образом не тем, что могло бы быть или что должно быть, а тем, что есть, и, несмотря на все свои недостатки, они объединились, чтобы создать серию фотографий существующего общества в каждой из своих нескольких стран, которые не могут не сформировать архив документов, бесценных для будущего.

Но для нас они должны быть еще более ценными. Путешествовать по чужой стране - значит лишь прикоснуться к ее поверхности. Под руководством гениального романиста мы проникаем в тайны нации и говорим на языке ее граждан. Мы можем ездить в Нормандию лето за летом и знать об образе жизни, протекающем под этими корявыми яблоневыми садами, меньше, чем узнаем из одного рассказа Ги де Мопассана. Настоящая серия задумана как путеводитель по внутренней географии Европы. Она представляет нашим читателям серию духовных книг Бедекера и Мюррея. Он будет стремиться идти в ногу со всеми по-настоящему характерными и энергичными проявлениями романистического искусства в каждой из ведущих европейских стран, представляя то, что является совершенно новым, если оно к тому же хорошо, бок о бок со старым, если оно до сих пор не было представлено нашей публике. Будет отобрана та книга, которая с наибольшей свежестью и разнообразием передает различные аспекты континентального чувства, при этом единственным ограничением выбора является то, что книга должна быть, с одной стороны, забавной, а с другой - полезной.

Одна из трудностей, с которой следует откровенно столкнуться, - это проблема сюжета. В настоящее время все расы, кроме нашей, с исключительной откровенностью трактуют жизнь в художественной литературе. Романисты лютеранского Севера не более свободны от предрассудков в этом отношении, чем романисты католического Юга. Повсюду в Европе на роман теперь смотрят как на безличное произведение, от которого автор, как простой наблюдатель, стоит в стороне, не обвиняя и не аплодируя. Континентальная художественная литература научилась в основном исключать из числа предметов своего внимания все, кроме тех фактов, которые являются достоянием обычного опыта, и, таким образом, романисты решили не пренебрегать ничем и не отвергать ничего общего для человечества; многое свободно обсуждается даже в романах Голландии и Дании, к которым наша раса склонна относиться с гораздо большей осторожностью. Однако мы считаем, что нетрудно — и уж точно не невозможно — отбросить все, что может справедливо оскорбить, и в то же время предложить английской публике столько шедевров европейской художественной литературы, сколько мы когда-либо сможем надеяться увидеть включенными в эту библиотеку. Редактор будет стремиться вести поиск во всех источниках и на всех языках таких книг, которые сочетают в себе величайшую литературную ценность с самыми любопытными и забавными качествами манеры изложения и содержания.

—ЭДМУНД ГОССЕ.

ПОСВЯЩЕНИЕ

МОЕМУ ЛУЧШЕМУ ДРУГУ

ЭТАЦРАДУ ФРЕДЕРИКУ ГЕГЕЛЮ

На ПАМЯТЬ

Ты никогда не был здесь, и все же я брожу

Часто ходим туда-сюда и повсюду встречаем тебя.

Здесь нет ни места, ни дороги

Но мысли о тебе не покидают меня

Ожидающий меня из давно минувших дней,

Когда ты делами верной дружбы

Принесла утешение в мой дом во всех его бедах.

И часто, когда я писал эту книгу,

Твой добрый взгляд сиял бы на мне;

Тогда мы были одни, ты и я, и

Все это беззвучно переросло в слова —

То тут, то там книга, должно быть, нужна

Будь подобен своему сердцу, своей простой вере,

И потому пусть имя твое дарует ему благословение.

Аулестад, 11 сентября 1889 года.

Введение.

Среди многих скандинавских кандидатов на известность в области художественной литературы, безусловно, самым выдающимся в наши дни является норвежец Бьернстьерне Бьернсон. Он - дитя гор; он родился 8 декабря 1832 года в отдаленном и романтическом приходе Квике, священником которого был его отец. В унылом доме священника, расположенном высоко в ущелье среди холмов, ребенок вел уединенную жизнь, которую он описал в маленьком рассказе под названием Блэккен. Когда ему было шесть лет, его отца перевели в Нессет, в Ромсдале, одном из самых красивых приходов Норвегии, где влияние природной красоты и полноценного крестьянского общества мгновенно начало формировать поэтические чувства ребенка. В гимназии Мольде Бьернсон был активным, нудным и трудолюбивым мальчиком; примерно в пятнадцатилетнем возрасте у него внезапно пробудилось чувство к литературе, когда он прочитал стихотворение Вергеланда "Английский пилот". В семнадцать лет его отправили в среднюю школу в Христиании, а в 1852 году он поступил в университет. В возрасте двадцати лет он начал писать драмы в стихах, ни одна из которых не увидела света, а чуть позже начал жить журналистикой в столице. Его ранняя карьера была полна борьбы с лишениями и разочарованиями. Только в 1857 году Бьернсон дебютировал в литературе небольшой исторической драмой под названием "Между битвами" и романом "Синневе Солбаккен", обладающим небывалым очарованием и свежестью, чрезвычайно наивным исследованием крестьянской жизни в Норвегии; из них четыре или пять отдельных переводов существуют на английском языке. Теперь он внезапно стал знаменитым, и большой успех этой книги побудил автора написать аналогичный, но, возможно, более сильный роман "Арне" в 1858 году. По этому поводу также было выдвинуто множество версий. В 1860 году последовал сборник коротких рассказов, включающий шесть повестей, одна из которых, “Счастливый мальчик”, считается самой успешной работой Бьернсона в этом направлении крестьянского романа. Он сосредоточил свое внимание на возрождении поэтической драмы и написал ряд виртуозных трагедий и хорошую комедию. Его следующий роман, "Девушка-рыбак", появился только в 1868 году.

Поглощенный драматическими произведениями различного рода, рассказ под названием "Свадебный марш" 1873 года был единственным вкладом Бьорнсона в художественную литературу за несколько лет. Когда он снова появился как романист, в его манере поведения была заметна большая перемена. В "Магнхильде", опубликованной в 1877 году, его изысканная чистота и простота стиля исчезли; эта книга, возможно, была более реальной, но гораздо более мутной и умозрительной, чем его ранние горные романы. Бьернсон был тронут "романом переживаний” и встревожен им. "Капитан Мансана", история итальянской войны, была незначительной по своему характеру. Казалось, все указывало на отказ Бьернсона от художественной прозы в пользу драмы, в которой он добился и продолжает добиваться ряда парадоксальных успехов. Однако совсем в последние годы Бьернсон вернулся к роману и создал несколько произведений исключительного достоинства. Среди них последняя книга "По-божьи", которая была первоначально опубликована в 1889 году, была повсеместно признана самой замечательной. Это книга, в которой романтический колорит и идеальный накал ранних пасторальных рассказов автора сочетаются с более глубоким пониманием жизни и более серьезным исследованием отношения импульса к долгу.

Бьернсон - радикал практически во всех областях мысли. За последние десять лет он все больше и больше втягивался в водоворот политической жизни. Со своей фермы в Аулестаде, в горах, он в 1877 году написал драму "Король", последствия которой оказались такими, каких он, вероятно, никогда не ожидал. Это произведение, которое было далеко не одним из самых художественных его творений, рассматривалось как проявление вражды к трону, и с тех пор поэт все больше и больше оказывался в оппозиции к существующему Суверену Швеции и Норвегии. Но, к счастью для литературы, ни одна революция пока не дала ему той возможности, на которую, как надеются многие передовые норвежцы, он может рассчитывать, помочь управлять своей страной на республиканской основе. Вероятно, он способен лучше послужить Норвегии, написав свои чистые и мужественные истории, которые с энтузиазмом читают тысячи молодых людей, чем если бы ему доверили ведение портфолио. Но было бы бесполезно рассуждать о том, каких триумфов, литературных, социальных или политических, будущее может не сулить тому, чье физическое и интеллектуальное здоровье превосходно и кто еще не приблизился к своему шестидесятилетию.

ЭДМУНД ГОССЕ.

ШКОЛЬНЫЕ ДНИ

ПО-БОЖЬИ

Я.

В тающем снегу на склоне холма у моря, в последних лучах вечернего солнца, стоял четырнадцатилетний мальчик, охваченный благоговейным страхом. Он посмотрел на запад, за море; он посмотрел на восток, на город, берег и широкие холмы; на заднем плане далеко в чистом небе вздымались еще более высокие вершины.

Буря длилась долго; к тому же она была ужаснее, чем все, что могли припомнить старики. Несмотря на новую дамбу, многие корабли были выброшены на берег, и многие затонули. Телеграф приносил вести о кораблекрушениях по всему побережью, и поблизости сети для ловли сельди были разорваны и смыты волной, весла и якоря исчезли; даже опасались, что худшее еще не известно.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как наступило затишье, буря утихла, порывы ветра прекратились, все было кончено — все, кроме последнего тихого ворчания бури.

Но море было непокорным; не годится поднимать волну, а потом убегать. Далеко-далеко огромные морские волны, выше домов, накатывались бесконечными рядами с белыми от пены гребнями и с грохотом падали; глухой, тяжелый удар был слышен по всему городу и берегу; это было похоже на то, как кусок земли ускользает в космос.

Каждый раз, когда волны в полный рост обрушивались на гору, брызги взметались на чудовищную высоту; издалека казалось, что огромные белые морские чудовища из старых легенд пытаются высадиться как раз на этом самом месте. Но до верха долетело лишь несколько соленых брызг; они обожгли мальчику щеку, пока он стоял неподвижно.

Как правило, только самые сильные западные штормы могли поднять брызги так высоко; но сейчас они достигли вершины, хотя воздух был таким спокойным. Никто, кроме него, никогда не видел такого зрелища.

Далеко на западе небо и море, казалось, сливались воедино в лучах заходящего солнца. Это было похоже на некое золотое царство покоя; и все глубокие морские волны с их белыми гребнями, вздымающимися, насколько хватало глаз, были похожи на изгнанных мятежников; они надвигались, протестуя миллионами ртов.

Контраст красок теперь достиг своего апогея; больше не смешивались свет и тени, даже не пробивался красный отблеск. Там было яркое, теплое сияние, здесь море и заснеженный берег были покрыты холодной иссиня-черной пеленой; все, что можно было увидеть из города со склона холма, уменьшалось вдали и, казалось, становилось все меньше и меньше каждый раз, когда мальчик поворачивался, чтобы посмотреть вглубь материка. Но каждый раз, когда он смотрел, он чувствовал, что становится все более беспокойным и неловким; конечно, это был плохой знак; могло ли случиться еще что-то? Его воображение было поражено, и, как бы он ни устал от бессонницы, у него не было сил бороться с этим страхом.

Великолепие неба исчезало, все краски постепенно тускнели. Рев снизу, где пытались взобраться морские чудовища, становился все громче и громче; или это он слышал его более отчетливо?

Предназначалось ли это для него? Что, черт возьми, он делал? Или собирался сделать что-то не так? Однажды такой же смутный страх оказался дурным предзнаменованием.

Его напугала не только буря; некоторое время назад проповедник-мирянин предсказал, что конец света близок; все библейские знамения сбылись, и пророчества Иеремии и Даниила были ясно поняты. Это произвело такую сенсацию, что газеты подхватили этот вопрос и объявили, что то же самое очень часто предсказывалось и раньше, и пророчества Иеремии и Даниила всегда соответствовали случаю. Но когда налетел ураган, более свирепый и ужасный, чем любой из тех, что можно было вспомнить; когда корабли, снятые со своих швартовов, были прижаты к пристани, сокрушая себя и сокрушая других, и особенно когда наступила ночь и все погрузилось во тьму, и даже ни один фонарь не мог поддерживать горящий свет ... было слышно, но не видно грохота волн, выкриков команд, воплей и громких причитаний; и на улицах царил такой ужас, что сразу срывало крыши, сотрясало дома, дребезжали окна, летели камни, и отдаленные крики людей были слышны, но не видны. те, кто пытался спастись, только усиливали страх ... Тогда, действительно, многие вспомнили слова проповедника: "Боже, помоги и спаси нас, несомненно, наступил последний день и звезды вот-вот упадут". Особенно были напуганы до смерти дети. У родителей не было времени побыть с ними; хотя наступил последний день мира, все еще оставались сомнения относительно того, действительно ли это был последний день, и в силу чистой привычки было сочтено, что разумнее позаботиться обо всех мирских благах, поэтому они приберегли, что могли, и установили засовы и решетки, и побежали смотреть на пожары, и были повсюду заняты. Но детям они дали молитвенники и псалтыри и велели им прочитать то, что было написано о землетрясениях и других бедствиях, а также о судном дне; они поспешно нашли нужные им места, а затем убежали и оставили их. Как будто тогда дети умели читать!

Некоторые ложились спать и натягивали одеяло на голову; некоторые брали с собой свою собаку или кошку - это была компания для них, и они умрут вместе. Но иногда случалось, что ни собака, ни кошка не желали умирать под одеялом, и тогда завязывалась драка.

Мальчик, который сейчас стоял на вершине холма, был совершенно безумен от страха. Но он был одним из тех, кого страх гнал с места на место — из дома на улицу, с улицы вниз к гавани, а потом снова домой. Не менее трех раз отец преследовал его, ловил и запирал, но ему всегда удавалось снова выбраться. Конечно, это было не то, что можно было бы сделать безнаказанно обычным способом, потому что ни один мальчик не содержался так строго и не получал такого количества побоев, как Эдвард Каллем; но единственным преимуществом бури было то, что в ту ночь не было побоев.

Ночь прошла, а звезды все еще сияли ясно, пока снова не забрезжил день, и солнце не стало таким же ярким, как всегда; буря утихла, а вместе с ней и весь страх.

Но как только человек попал под влияние чего-то столь ужасающего, он всегда будет испытывать, так сказать, ужас перед настоящим ужасом. Не только ночью в кошмарных снах, но и днем, когда мы воображаем, что находимся в безопасности, оно таится в нашем воображении, готовое овладеть нами при малейшей провокации, и, пожирая нас хитрыми глазами и затаив дыхание, иногда доводит нас до безумия.

Пока юноша стоял там, он начал бояться сгущающихся сумерек и рева моря; и вдруг ужасный страх охватил его, и все ужасы последнего дня начались заново. Как он мог быть настолько глуп, чтобы отважиться подняться туда, да еще один! Он стоял как парализованный, он не смел двинуться ни на шаг вперед, это могли заметить, и он был окружен врагами. Он прошептал молитву своей умершей матери, чтобы, если это действительно был последний день и воскресение освободило ее, она пришла к нему наверх и осталась с ним; не с его сестрой, потому что у нее был директор школы, который заботился о ней; но он был совсем один.

Но все оставалось по-прежнему. Только к западу становилось светлее, но к востоку темнело; холод становился все сильнее и царил безраздельно; но было утешительное ощущение в более равном размере и однообразии всего вокруг. Постепенно к нему вернулось мужество, и он начал дышать свободнее — сначала робко, потом несколько раз глубоко вздохнул; затем он начал трогать себя повсюду очень нежно и осторожно, отчасти опасаясь, что те невидимые силы, которые присматривали за ним, могут заподозрить что-то недоброе. Он тихо отполз от края пропасти и приблизился к тропинке, ведущей вниз. Он не собирался убегать, о боже, нет! Он даже не был уверен, что спустится вниз; он мог бы просто попробовать; конечно, он с радостью пришел бы снова. Но спуск как раз здесь был опасным, и его действительно следовало преодолеть до наступления темноты, а в это время года темнеет очень быстро. Если бы ему удалось спуститься на тропинку, которая вела через гору от рыбацкой деревушки внизу, тогда не было бы никакой опасности; но здесь, наверху, он шел бы осторожно, один маленький шажок вперед, затем еще один совсем крошечный шажок. Это было всего лишь испытание; он обязательно придет снова.

Как только он таким образом преодолел самую крутую и опасную часть спуска и встал там, где чувствовал себя защищенным от тех невидимых сил, которым он так отчаянно капитулировал, он принялся за работу, чтобы обмануть их самым тщательным образом; вниз он бежал, прыгая, как резиновый мячик, от одного куска скалы к другому, пока внезапно не увидел остроконечную шапку, торчащую так далеко внизу, что он едва мог ее различить. В одно мгновение он остановился как вкопанный! Его ужас и бегство, все, через что он только что прошел, исчезли; от них не осталось и тени. Теперь настала его очередь пугать других; и вот появился тот самый мальчик, которого он ждал все это время. Его возбуждение, его глаза, все его нетерпеливое отношение показывали, как он радовался осознанию того, что другой находится в пределах досягаемости. Как бы он ему это дал!

Другой мальчик карабкался вверх, почти не подозревая об опасности, которая его поджидала; он медленно трусил трусцой, словно наслаждаясь свободой и одиночеством: вскоре послышался стук железных каблуков его тяжелых ботинок по камням.

Он был хорошо сложенным парнем, высоким и светловолосым, примерно на год старше того, кто его ожидал. На нем была одежда из грубой ткани и шерстяной шарф вокруг шеи; руки его были затянуты в толстые вязаные перчатки; он нес одну из маленьких деревянных шкатулок, которыми обычно пользуются крестьяне; она была выкрашена в синий цвет с белыми и желтыми розами.

Теперь предстояло раскрыть великую тайну. В течение многих дней вся школа ждала, гадая, с кем, как и где состоится эта встреча, и когда наступит важный момент, когда Оле Тафту придется признаться в том, куда он ходил и что делал днем и по вечерам.

Оле Тафт был сыном и единственным ребенком зажиточного крестьянина с побережья. Его отец, умерший уже год назад, был одним из самых популярных мирских проповедников во всей Западной части страны и рано решил, что его сын должен стать священником, вот почему он пошел в городскую школу. Оле был умен, трудолюбив и с таким уважением относился к мастерам, что вскоре стал их всеобщим любимцем.

Но никто не может узнать собаку только по шерсти. Этот самый почтительный и простой мальчик начал пропадать с игровой площадки после обеда; его не было дома (он жил со своей тетей, сестрой своего отца), и его не было у Шульцев, где он обычно помогал двоим детям с уроками — он всегда делал это сразу после обеда; его не было и у директора школы, что было равносильно тому, что он был с приемной дочерью учителя, Джозефиной Каллем, сестрой Эдварда; Оле и она всегда были так много времени вместе. Иногда другие ребята видели, как он заходил туда, но больше никогда не выходил, и все же они всегда заставали Джозефину одну, когда заходили его искать; потому что они выставляли часовых, и весь поиск велся самым методичным образом. Они могли выследить его до школьного двора, но не дальше — ведь не мог же он исчезнуть под землей? Они обшарили двор от края до края, снова и снова посещали каждый уголок, каждое укромное местечко; Джозефина сама ходила с мальчиками и водила их даже на чердак, в подвал и в каждую комнату, где не было никого из семьи, уверяя их, под честное слово, что его там нет; но они могли посмотреть сами. Где, во имя всего святого, он был тогда?

Случилось так, что директор школы только что выиграл в лотерею “Троих мушкетеров” Александра Дюма старшего, великолепную книгу с иллюстрациями; но поскольку он вскоре обнаружил, что это не та книга для такого образованного человека, как он, он предложил ее в качестве награды тому из своих школьных товарищей, кто сможет узнать, куда ходит старина Тафт и что он делает днем и вечерами. Эдварду Каллему это предложение показалось очень заманчивым; примерно год назад он всегда жил в Испании; он умел читать по-французски так же хорошо, как по-норвежски, и слышал, что “Трое мушкетеров” - самый великолепный роман в мире. И теперь он стоял на страже “Троих мушкетеров”. Ура всем троим! теперь они будут его.

Он крался вниз тихо-тихо, пока не добрался до тропинки; преступник был совсем рядом.

В голове Эдварда Каллема было что-то такое, что наводило на мысль о хищной птице. Нос напоминал клюв; глаза смотрели дико, отчасти из-за их выражения, а отчасти из-за того, что они были слегка прищурены. Лоб у него был острый и короткий, светло-каштановые волосы вокруг него были коротко подстрижены. В нем была необычайная подвижность, которая заставляла чувствовать, что он очень проворен. Он стоял неподвижно, но наклонился всем телом вперед, переступил с ноги на ногу и поднял руки, как будто в следующее мгновение собирался взмыть в воздух.

“Бу-у-у!” - закричал он во всю силу своих легких. Как он напугал мальчика, который взбирался наверх — тот чуть не уронил свою коробку. “Теперь я тебя поймал! Теперь с твоим секретом покончено!”

Старый Тафт был похож на человека, превратившегося в камень.

“ Так вот ты где! Ha, ha! Что у тебя в коробке?” И он бросился на него; но тот быстро переложил коробку из правой руки в левую и держал ее за спиной; Эдвард не мог до нее дотянуться. “О чем ты думаешь, парень? Ты думаешь, что сможешь сбежать? Отдай шкатулку!”

-Нет, ты этого не получишь!

“ Что? ты не подчиняешься? Тогда я просто спущусь и спрошу.

-Нет, о нет!

- Конечно, но я все же сделаю это.

- Нет, ты не будешь?

“ Да, я так и сделаю! Он протиснулся мимо и попытался спуститься.

- Я расскажу все, если только ты не расскажешь снова.

“ Не рассказывать еще раз? Ты в своем уме?

- О, но ты не должен никому говорить!

“Что за нелепая идея! Отдай мне шкатулку, или я спущусь вниз и спрошу!” - крикнул он.

“Ну, ты же не расскажешь об этом?” И глаза Оле наполнились слезами.

- Я не буду обещать.

“Не говори, Эдвард!”

“ Говорю тебе, я ничего не обещаю. Доставай коробку, смотри в оба!

“ В самом деле, ничего страшного. Ты слышишь, Эдвард?

“ Тогда, если все в порядке, я полагаю, ты можешь отдать его мне. Давай, только побыстрее!

По-мальчишески Оле воспринял это как своего рода полуобещание; он умоляюще посмотрел на него и нерешительно начал: “Я иду туда, чтобы... чтобы ... о, ты знаешь — идти путями Божьими”. Последнее было сказано очень робко, и он разрыдался.

- Путями Божьими? - повторил Эдвард, слегка смущенный, но крайне удивленный.

Затем он вспомнил, что однажды на очень сонном уроке географии учитель спросил: “Какие дороги или пути самые лучшие?” Ответ в учебнике гласил: “Лучший способ вывоза товаров - морем”.

“Ну, ” повторил учитель, “ какие способы самые лучшие? Отвечай, ты, Пучок!”

“Пути Господни”, - ответил Тафт. В одно мгновение весь класс окончательно проснулся, об этом свидетельствовал взрыв смеха.

Но, несмотря на все это, Эдвард Каллем на самом деле не знал истинного значения слов “пути Божьи”. Он жил в рыбацкой деревне и ходил путями Божьими! Из чистого любопытства он забыл, что является сотрудником полиции нравственности, и выпалил, как любой другой школьник: “Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Оле; ты сказал, что идешь путями Божьими?”

Оле сразу заметил перемену; эти диковатые глаза снова стали дружелюбными, но в них все еще горел тот странный огонек, который действительно никогда их не покидал. Эдвард Каллем был единственным из всех своих школьных товарищей, кем Оле втайне восхищался больше всего. Крестьянский мальчик сильно страдал от превосходства городских мальчиков в сообразительности, и оба эти качества были очень заметны в Эдварде Каллеме. И кроме того, вокруг его головы был как бы нимб — он был братом своей темноволосой сестры.

У него был один невыносимый недостаток - он был ужасным занудой. Он часто получал за это взбучку от хозяина, или своего отца, или своих товарищей, но через мгновение начинал все сначала. Такого рода храбрость была за пределами понимания крестьянского мальчика. Поэтому дружеское слово или улыбка Эдварда производили больший эффект, чем они того стоили на самом деле; в них было солнечное сияние милостивой снисходительности. Этот уговаривающий, доброжелательный вопрос, исходивший от хищной птицы (хотя был виден только ее клюв), вкупе с яркими, сияющими глазами, заставил Оле сдаться. Как только Эдвард сменил тактику и невинно попросил разрешения взглянуть на коробку, он отказался от нее и почувствовал себя в такой безопасности, что вытер глаза своими большими перчатками, снял одну перчатку и высморкался, затем, вспомнив, что кто-то дал ему для этой цели клетчатый носовой платок, он поискал его в карманах, но не смог найти.

Эдвард открыл крышку коробки; прежде чем поднять ее, он поднял глаза и спросил: “Можно?”

- Да, можешь.

Эдвард откинул крышку с одной стороны и снял носовой платок, под которым лежала большая книга; это была Библия. Он почувствовал себя маленьким, почти благоговейным. Под Библией лежало несколько книг без переплетов; он взял несколько из них, перевернул и положил обратно; это были религиозные трактаты. Он снова аккуратно положил Библию в том виде, в каком нашел ее, накрыл ее носовым платком и закрыл крышку. На самом деле он был ничуть не мудрее, чем раньше, но он был более любопытен.

“Вы, конечно, не читаете Библию людям там, внизу?” - спросил он.

Старина Тафт покраснел. — Да, иногда, и тогда...

“Кому ты читаешь?”

“О, для больных, но я не часто могу зайти так далеко”.

- Вы ходите навещать больных?

“Да, я навещаю только больных”.

“ Больные? Что вы можете для них сделать?

- О, я помогаю им, как могу.

“ Ты? ” переспросил Эдвард со всем изумлением, на которое был способен. Помолчав, он продолжил. “ Но как ты им помогаешь? Ты приносишь им еду?”

“ Иногда я так и делаю. Я помогаю им, когда им это нужно; я меняю солому под ними.

-Поменять соломинку?

“ Ну да, они лежат на соломе, и потом, разве ты не видишь, они бы там лежали, какой бы грязной она ни была, потому что они больны и не могут сами себе помочь, и часто днем их оставляют совсем одних, когда все на работе, а дети в школе. Поэтому, когда я прихожу днем, я сначала иду к лодкам с соломой, стоящим у самого побережья, и там покупаю то, что мне нужно, и несу это наверх, а затем убираю старую солому ”.

- Но, дорогой мой, у тебя есть деньги, чтобы купить это? - спросил Эдвард.

- Моя тетя собирает для меня деньги, и Джозефина тоже.

- Джозефина! - воскликнул брат.

- Да, о, но, возможно, мне не следовало говорить.

- От кого Джозефина получает деньги? - спросил Эдвард со всем присущим старшему брату любопытством.

Оле на мгновение задумался, затем ответил решительно и четко: “От твоего отца”.

- От отца?

Эдвард прекрасно знал, что, хотя именно Джозефина просила у их отца денег, он никогда не отдал бы их ни на какие бесполезные цели; ему всегда нравилось знать, для чего они нужны. Следовательно, его отец должен одобрить то, что сделал Оле, и это развеяло все сомнения Эдварда. Оле почувствовал, насколько полностью он изменил свой взгляд на этот вопрос; он также мог видеть это в его глазах. Ему страстно хотелось рассказать ему обо всем этом побольше, и он так и сделал. Он объяснил, что часто, когда он приходил туда, ему приходилось выполнять тяжелую работу; он был вынужден разжигать огонь и готовить для них.

- Ты умеешь готовить?

- Конечно, я могу, и привести себя в порядок, и купить все необходимое, и отправить посыльного к аптекарю, потому что врач, может быть, и выписал рецепт, но никому и в голову не приходит его переслать.

- И у тебя есть время на все это?

“Сразу после ужина я заканчиваю работу у Шульцев, а вечером учу свои собственные уроки”.

И он продолжал говорить, рассказывая все, что можно было рассказать, пока тоже не вспомнил, что им следует спуститься с горы до наступления темноты.

Эдвард шел впереди, погруженный в свои мысли; другой следовал за ним со своим ящиком.

Там, на склоне холма, они могли слышать рев волн, словно в воздухе; это было похоже на тихий ропот далекой толпы, но высоко над их головами. Они почувствовали, что становится очень холодно; взошла луна, но звезд не было видно; да, выглядывала одна-единственная.

- И что же навело тебя на эту мысль? - спросил Эдвард, оборачиваясь.

Оле тоже стоял неподвижно. Он перекладывал свою коробку взад-вперед из одной руки в другую; стоит ли ему отважиться и рассказать все?

Эдвард сразу понял, что услышал не все, и то, что осталось рассказать, было самой важной частью всего.

- А ты не можешь мне сказать? - спросил он, как будто это было совершенно несущественно.

- Да, я думаю, что смогу. - Но он продолжал перекладывать коробку из руки в руку, не говоря ни слова.

Тогда Эдвард потерял терпение и начал уговаривать его, на что у Оле не было возражений, но он все еще колебался.

- Конечно, в этом нет ничего плохого?

“Нет, это не порочно”. И он добавил после паузы: “Скорее, это нечто грандиозное, очень грандиозное”.

“Действительно что-то замечательное?”

“На самом деле это величайшая вещь во всем мире”.

- Но что ты можешь иметь в виду?

“ Ну, тогда, если только ты не расскажешь ни одной живой душе, слышишь?— Я мог бы тебе рассказать.

- В чем дело, Оле? - спросил я.

“Я собираюсь стать миссионером”.

-Миссионер?

“ Да, миссионер среди язычников, обычных дикарей, разве ты не знаешь, тех, кто ест людей. Он увидел, что Эдвард почти потерял дар речи, поэтому поспешил рассказать ему всевозможные истории о циклонах, разъяренных диких зверях и ядовитых змеях. - Видишь ли, к таким вещам нужно быть готовым.

“ Насколько подготовленным — к разъяренным диким зверям и ядовитым змеям? Эдвард начал обдумывать все возможное.

“Хуже всего люди, - сказал Оле, которому пришлось уступить насчет диких зверей. “ Они такие ужасные язычники, вдобавок жестокие, уродливые и порочные. Так что управлять ими будет не так-то просто. Нужна практика”.

“ Но как ты можешь практиковаться в подобных вещах здесь? Они же не язычники в рыбацкой деревне?

“Нет, но они могут научить человека переносить все понемногу; там, внизу, нет смысла жаловаться, просто будь готов выполнять любую тяжелую работу. Они часто бывают такими подозрительными, когда болеют и капризничают, а некоторые из них просто скоты. Только представьте, однажды вечером один из них собирался меня ударить”.

- Ударил тебя?

“Я молился Богу, чтобы она это сделала, но она только ругалась”. Глаза Оле блестели, все его лицо сияло. “В одном из трактатов, которые есть у меня в коробке, говорится, что это ошибка наших миссионеров: они приступают к своей работе, не имея никакой практики или опыта. И там также говорится, что искусство завоевывать людей - очень трудное дело, но труднее всего - завоевывать их для царства Божьего, и что мы должны стремиться делать это с самого детства; так говорится в книге, и я намерен это делать. Ибо быть миссионером выше и величественнее всего на земле; больше, чем быть королем, больше, чем быть императором или папой римским. Все это есть в трактате, и еще вот что сказал один миссионер: ‘Если бы у меня было десять жизней, я бы отдал их все миссии’. И я намерен сделать то же самое”.

Они шли бок о бок; бессознательно Оле повернулся к звездам, когда они начали мерцать, и они оба некоторое время стояли неподвижно, глядя в пространство. Под ними простиралась гавань с ее смутно очерченными кораблями, безмолвными, пустыми причалами и рассеянными городскими огнями; за ними был берег, серый от снега, и накатывающие темные морские волны; они снова могли слышать звук, слабый на расстоянии, монотонный рев, казалось, соответствовал усыпанным звездами сумеркам. Невидимая волна симпатии прошла между парнями и, казалось, связала их вместе. Ни о ком Оле так не заботился, чтобы здесь о нем думали хорошо, как о его друге в щегольской меховой шапке; в то время как Эдвард все время думал, насколько Оле лучше его; потому что он прекрасно знал, что тот далеко не хорош, и действительно, ему говорили об этом каждый день. Он искоса взглянул на крестьянского мальчика. Остроконечная шапка была надвинута на уши, большие перчатки, толстый шарф, куртка из грубой ткани и брюки свободно болтались на нем; тяжелые, окованные железом ботинки — странная фигура, - но все это компенсировали только его глаза. А затем невинное, доверчивое выражение, хотя это было довольно старомодное лицо.… Когда-нибудь Оле определенно станет великим человеком.

Они снова поехали рысью, Эдвард впереди, Оле за ним, вниз, к “городку на холмах”, как называлась та часть, которая лежала ближе всего к склону холма и которая состояла в основном из домов рабочих, нескольких мастерских и нескольких фабрик поменьше. Улицы еще не были как следует вымощены и освещены, а теперь, с наступлением ночи, грязный снег превращался в лед. Фонари, немногочисленные и далеко друг от друга, висели посреди улиц на веревках, натянутых поперек домов напротив; их можно было поднимать и опускать. Они были плохо вычищены и тускло горели. Тут и там в одной из маленьких мастерских были свои фонари, которые вешали снаружи на ступеньках. Эдвард снова остановился под одним из них; он чувствовал, что должен задать еще несколько вопросов. Он хотел узнать поподробнее, к кому именно из фишеров ходил Оле — был ли это кто-то, кого они оба знали.

Оле смело поставил свою коробку на ступеньки и стоял, положив на нее руку; он улыбнулся. - Ты знаешь Марту из доков? - спросил я. Ее знал весь город; она была умной женщиной, но много пила, и субботними вечерами школьники всегда очень веселились с ней, когда она стояла, прислонившись к стене, и осыпала их бранью с жестами не самыми изысканными, фактически совершенно неприличными. Это, однако, было именно то, чего ждали мальчики, и неизменно встречалось криками восторга.

“ Что? Арестовать Марту? - взвизгнул Эдвард. - Ты думаешь, сможешь обратить ее?

“ Тише! тише! Ради бога, не так громко! - взмолился Оле, краснея и тревожно озираясь по сторонам.

Эдвард повторил шепотом: “Ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь сможет обратить Марту?”

“Я полагаю, что нахожусь на верном пути к этому”, - таинственно прошептал другой.

- Ну же, ты не заставишь меня в это поверить, - и он улыбнулся, прищурившись.

“ Подожди и услышишь. Ты знаешь, что этой зимой она упала на лед и сильно ушиблась?

- Да, я это знаю.

“ Ну, она все еще прикована к постели, и теперь все устали помогать ей, потому что она такая сердитая и злая. Сначала она была мне очень неприятна; я едва мог это выносить; но я не обращал на это внимания, и теперь это не что иное, как ‘мой ангелочек’, и ‘мой ягненочек", и "мой голубенок", и ‘дорогое дитя’; потому что я заботился о ней, доставал ей одежду и еду, а также постельное белье, и делал для нее многое, что было совсем не приятно; вот что я сделал. И все же именно она хотела избить меня тем вечером. Я собирался помочь ей подняться, и каким-то образом она умудрилась повредить больную ногу. Она взвизгнула от боли и подняла свою палку, но потом одумалась и начала ужасно проклинать и оскорблять меня. Теперь мы снова хорошие друзья, и на днях я отважился почитать ей Библию”.

“ Что? с Мартой?

- Да, Нагорная проповедь, и она плакала, парень.

“ Она плакала? Тогда она поняла это?

“ Нет, потому что она плакала так, что почти ничего не слышала. Но я не думаю, что она плакала из-за того, что было в Библии, потому что она начала плакать, как только я ее достал ”.

Двое мальчиков стояли, глядя друг на друга; с заднего двора донесся стук молотка, а вдалеке - паровой гудок; затем с противоположной стороны улицы донесся слабый плач ребенка.

- Она что-нибудь сказала?

Она сказала, что чувствовала себя слишком несчастной, чтобы что-либо слушать. Поэтому я объяснил, что это были просто самые несчастные, которых хотел Бог. Но она, казалось, вообще не слышала этого. Она только умоляла меня уйти и посмотреть, вернулся ли домой прачка Ларс.

- Ларс-прачка! - закричал Эдвард так громко, что Оле снова пришлось его остановить; Ларс был любимцем этой женщины.

“Да, просто представь, как ему нравится это создание. Но все они говорят, что в Ларсе много хорошего. Он ходит туда каждый вечер, чтобы посмотреть, что он может для нее сделать. Этим вечером он пришел раньше обычного, поэтому я уехала; но обычно я остаюсь там гораздо дольше”.

- Вы читали ей больше одного раза?

“Да, сегодня я так и сделал. Она сразу же заплакала, но я думаю, что сегодня она услышала меня, потому что я читал о Блудном сыне, и она сказала: ‘Наверное, я одна из его свиней’. Оба парня рассмеялись. “Тогда я поговорил с ней и сказал, что не могу в это поверить и что попробую помолиться. ‘О, - сказала она, - от этого мало толку’; но когда я начал произносить ‘Отче наш’, она совершенно обезумела, как будто испугалась, и села в постели, крича, что больше не желает слышать ни слова, ни за что на свете. Потом она снова легла и горько зарыдала.

- Значит, ты все-таки так и не помолился?

“Нет, потому что потом пришел Ларс, и она сказала мне уходить. Но, как видишь, это принесло кое-какую пользу. Тебе не кажется, что я на правильном пути?”

Эдвард не был уверен в этом. Было ясно, что его восхищению нанесен удар. Вскоре после этого они расстались.

II

Иногда в школах высшего класса царит дух, совершенно противоположный тому, который преобладает в городе, где находится школа; и даже считается правилом, что в определенных вопросах школа существует под своим собственным независимым влиянием. Один-единственный учитель часто может удержать учеников при своем образе мышления, точно так же, как от одного или нескольких мальчиков может зависеть, есть ли среди них рыцарский дух или наоборот, дух послушания или бунтарства; как правило, есть тот, кто ведет их всех. То же самое и в том, что касается морали; мальчики становятся такими, какие они есть, в соответствии с примером, который им подают, и чаще всего один или несколько из них способны подать этот пример.

Как раз в это время Андерс Хегге, преподаватель школы, взял на себя инициативу во всем. Он был самым умным и начитанным мальчиком, которого видела школа с момента своего основания; ему предстояло пробыть там на год дольше, чем было необходимо, чтобы придать школе славу некоего двойного первого. Другие мальчики безмерно гордились им; они рассказывали восхищенные истории о том, как он ловил учителей на ошибках, что он мог выбирать, какие уроки ему нравились, и мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится; он тоже делал свои уроки, в основном один. У него была библиотека, полки которой давным-давно занимали стены, а теперь стояли на полу; по обе стороны дивана было по одной длинной полке; об этом так много говорили, что младшим мальчикам разрешалось подниматься и смотреть на все это. И там, в середине, перед окном, сидел он и курил, в длинном просторном халате, подаренном замужней сестрой, бархатной шапочке с золотой кисточкой, подаренной тетей (сестрой его матери), и вышитых тапочках, подаренных другой тетей (сестрой его отца). Он был настоящим дамским угодником, жил со своей матерью, которая была вдовой, и пять пожилых родственниц платили за его книги и одежду и давали ему карманные деньги.

Он был высоким, крепким парнем с четкими правильными чертами лица, свидетельствовавшими о происхождении из хорошей старой семьи; лицо было бы достаточно красивым, но глаза были слишком выпуклыми, и в них было что-то одновременно жадное и пытливое. То же самое было и с его хорошо сложенной фигурой; эффект был бы хорошим, если бы он не так сильно сутулился, как будто его спина была слишком тяжелой для него, а походка неровной. Руки и ноги у него были аккуратные, он был изящен и разборчив, а вкусы в целом были женственными.

Он никогда не забывал ничего из того, что ему когда-то сказали, важно это или нет, не имело значения; за исключением, возможно, того, что он считал мелочи наиболее важными. Мало что ускользало от него; у него был тихий способ завоевывать доверие других, это было настоящее искусство. Он знал историю всех великих семей по всей стране, а также за рубежом; самым большим удовольствием в его жизни было повторять эти истории, особенно если они были скандальными, и сидеть, жадно вслушиваясь в новые. Если бы учителя только знали, насколько воздух школы был заражен и испорчен этим предметом всеобщего восхищения, содержимым его потайных ящиков, они вряд ли продержали бы его там еще год; вся школа была настроена критически и сомневалась, полна клеветы и подлых попыток выслужиться, и заражена клеветническими историями.

Всегда жаждущий новостей, он всегда был в своем курительном костюме, сидел среди своих книг, и в тот вечер, когда Эдвард пришел сказать ему, что теперь он знает, куда ходил Оле и чем он занимался, он тоже был там; так что теперь он ожидает награды! Андерс встал и попросил его подождать, пока он принесет пива, чтобы они могли повеселиться вместе.

Первый бокал был самым вкусным, вторые полстакана — такими же, но только после этого Эдвард рассказал свою новость - как Оле ходил ухаживать за больными в рыбацкую деревню.

Андерс почувствовал себя почти таким же маленьким, как Эдвард, когда увидел Библию Оле в своей коробке; Эдвард от души рассмеялся над ним. Но очень скоро Андерс начал высказывать сомнения; он предположил, что Оле все это выдумал, чтобы прикрыться; за всем этим должно быть что-то большее; крестьянские мальчики, по его словам, всегда были такими хитрыми, и, чтобы доказать это, он начал рассказывать несколько довольно хороших школьных историй. Эдварду совсем не нравились эти вечные сомнения, и, чтобы покончить с этим делом (поскольку он очень устал), он сообщил собеседнику, что его отец знал и одобрял это, и даже помогал Оле деньгами. Конечно, услышав это, Андерс больше не мог сомневаться; и все же за этим могло скрываться нечто большее, крестьянские мальчишки были такими хитрыми.

Но для Эдварда это было уже слишком; он вскочил со своего места и спросил, не думает ли он, что кто-нибудь из них солгал?

Андерс совершенно спокойно потягивал пиво, осторожно поводя своими выпуклыми глазами по сторонам. “Ложь” было странным словом для употребления; можно ли ему спросить, кто были больные люди, к которым ходил Оле?

Эдвард не был готов к этому; он намеревался рассказать столько, сколько оправдало бы его получение награды, но больше ни слова. Он снова поднялся со своего места. Если бы Андерс ему не поверил, он мог бы оставить это в покое, но он хотел получить награду.

Теперь в привычках Андерса Хегге было ни с кем не ссориться, и Эдвард это хорошо знал. Конечно, он отдаст Эдварду книгу, но сначала он должен просто послушать такую забавную историю о больных людях в рыбацкой деревне. Приходской врач и его жена вчера навестили его мать, и кто-то спросил о Марте из доков, которую так долго не видели, лежит ли она все еще после зимнего падения? Да, она все еще была прикована к постели, но ни в чем не нуждалась, потому что, как ни странно, люди присылали ей все, в чем она нуждалась, а Ларс каждый вечер приносил ей бренди, и они много раз веселились вместе. Вероятно, она еще какое-то время не поднимется на ноги.

Эдвард сильно покраснел, и Андерс сразу это заметил; он предположил, что, возможно, Марта была одной из тех, кого навещал Оле.

Да, была.

Его выпуклые глаза расширились от этой новости. Эдвард видел, с каким жадностью он проглотил его, и это заставило его почувствовать себя так, словно его самого проглотили. Но если есть что-то, чего школьники терпеть не могут, так это когда их считают слишком доверчивыми и невинными; он поспешил освободиться от самого оскорбительного намека на то, что он не способен раскусить Старину Тафта и его глупые замашки; только представьте, он действительно читал Марте Библию!

Он читал ей Библию? Снова эти выпуклые глаза открылись и жадно впитали все происходящее, но он тут же закрыл их, и его охватил смех; он регулярно кричал от смеха — и Эдвард вместе с ним.

Да, он читал Марте Библию, он читал ей о Блудном Сыне, а потом Эдвард повторил все, что сказала Марта. Они хором рассмеялись и допили остатки пива. Все, что было приятного и забавного в Андерсе, проявлялось, когда он смеялся, хотя в его смехе слышался скрежещущий звук где-то в горле; тем не менее, это побуждало к большему веселью, к большему озорству. Так что Эдварду пришлось рассказать все, и даже немного больше, чем все.

Позже, когда он бежал домой с большой книгой подмышкой, у него было что-то вроде чувства отвращения. Действие пива прошло, у него больше не было искушения смеяться, и его уязвленная гордость была удовлетворена; но доверчивые глаза Оле, казалось, встречали его повсюду, как только он выходил на воздух. Он пытался выбросить это из головы, он так ужасно устал; сегодня вечером он больше не будет думать об этом; но завтра - завтра он попросит Андерса не говорить об этом.

Но на следующее утро он сам проспал. Он поспешно оделся и помчался прочь, на ходу доедая хлеб с маслом и быстро вспоминая “Трех мушкетеров”, которые теперь были его драгоценной собственностью; он с нетерпением ждал дня, когда сможет прочесть их. В школе он спотыкался на уроках, одном за другим, потому что ничему не научился, а по субботам их всегда было так много. Он работал до двух часов до закрытия школы; оставались французский и естественная история, но ни к одному из этих классов он не принадлежал — поэтому сбежал вниз раньше всех.

Как раз когда он стоял за школьными воротами, он увидел Андерса, идущего с противоположной стороны; сейчас он шел на урок в старшем классе. Эдвард сразу вспомнил предыдущий день, и ему стало не по себе от мысли, что Андерсу взбредет в голову рассказать об этом; но в этот самый момент он увидел огромный пароход, затонувший корабль, медленно проплывающий между двумя пирсами, и все проходящие мимо люди говорили, что никогда раньше в гавани не было такого большого корабля. Она тащилась вперед, едва способная двигаться, ее мачты были разрушены, фальшборт поврежден, а подпертая труба до самого верха была белой от соленой воды; неужели ее буксировал другой пароход? Эдвард не мог разглядеть пирс. Все бежали в ту сторону; он бежал тоже!

Тем временем Андерс свернул к школьным воротам. Как только он открыл ее, урок закончился, и все мальчики бросились вниз по лестнице, как по длинной воронке, во двор; это была буря в животе волшебника, весь дом затрясся; сначала раздался один короткий, резкий вопль, восторженный возглас первого пришедшего; затем крик смешанных голосов, высоких и низких, некоторые надтреснутые и ломающиеся, заглушающие все; затем могучий крик всех вместе, подобный морю огня, взметнувшемуся к небу, затем наполовину погасшему с одной стороны, но снова разгорающемуся с другой, затем объединяющемуся в единое целое. широкое зарево над всем двором.

Проходя мимо, Андерс тихонько присвистнул; это было не похоже на пребывание в море огня; это было похоже на плавание сквозь опасные скалы и рифы, когда тебя швыряло с одной стороны и снова швыряло с другой; но у него была цель; он осторожно пытался добраться до поленницы дров у соседского частокола; там все было тихо, и он мог частично укрыться за деревом.

Когда он достиг этой выгодной точки и осторожно огляделся, чтобы убедиться, что это безопасно, он с восторгом посмотрел вниз на толпу; он испытывал приятное удовлетворение от сознания того, что может утихомирить этот шум всего тремя или четырьмя словами, которые он прошепчет на ухо своему ближайшему соседу. Они подействовали бы, как масло на бушующее море, и шум прекратился бы, как только эти несколько слов распространились бы повсюду.

Где был Оле? Вот он, он и большой мальчик вместе; они держали друг друга за воротник и кувыркались; тот, что покрупнее, пытался сбить с ног другого, свободно используя ноги для множества ударов. Тяжелые ботинки Оле раскачивались, железные каблуки сверкали в воздухе; он заливался смехом, когда его товарищ становился все свирепее и неистовее, но не мог сбить его с ног.

Затем Андерс наклонил голову к мальчику, который стоял ближе всех к нему:

“Теперь я знаю, чем занимается старина Тафт по вечерам!”

“О, чушь!”

- Но я-то знаю.

-Кто это обнаружил? - спросил я.

“Edward Kallem.”

“Edward Kallem? И у него есть книга? - поспешно спросил другой.

- Конечно, видел.

“ Нет, правда? Значит, Эдвард Каллем...!

“Edward Kallem? А что насчет него?” - вставил третий, и тот, кто только что услышал новости, повторил эту историю. Четвертый мальчик, пятый, шестой - все бросились прочь, крича: “Эдвард Каллем выиграл приз, ребята! Андерс Хегге знает, чем занимается старина Тафт по вечерам”. Куда бы они ни пошли, шум мгновенно стихал; все они хотели услышать новости и спешили к Андерсу Хегге.

Едва четвертая часть из них дошла до него, как оставшиеся три четверти, потеряв интерес к своим играм, последовали его примеру. Что, ради всего святого, происходило у поленницы? почему они все бежали туда? Они столпились вокруг Андерса и забрались на дерево так много, сколько смогли вместить. “В чем дело?” “Эдвард Каллем выиграл приз”. “Edward Kallem?” И шум начался снова, все спрашивали, все отвечали — все, кроме Оле Тафта, который остался стоять там, где его оставил товарищ.

Пока Андерс Хегге рассказывал эту историю, воцарилась мертвая тишина; и он имел право рассказать ее, потому что заплатил за нее. Он рассказал это хорошо, коротко и сухо, что придавало всему вид двойного значения; сначала он рассказал им, куда ходил Оле и что делал; как он менял солому в постели Марты, передвигал и поднимал ее, готовил для нее еду и приносил лекарства из аптеки. Затем он рассказал им, зачем Оле все это сделал; он хотел стать миссионером и готовился к этому у Марты; он читал ей Библию и доводил ее до слез; затем, как только Оле ушел, вошел Ларс, прачка, с бутылкой бренди, и они с Мартой устроили грандиозную пирушку, завершив чтение Библии.

Сначала мальчики стояли тихо, как мыши; они никогда раньше не слышали ничего подобного. Они смотрели на это как на своего рода игру, и, судя по тому, как это было рассказано, вряд ли это можно было понимать иначе; но никогда раньше они не слышали, чтобы кто-то играл в миссионера и читателя Библии; это было забавно, но это было что—то еще помимо этого - что-то, чего они не могли до конца понять. Поскольку никто не засмеялся, Андерс продолжил. И что заставило Оле все это сделать? Потому что он был честолюбив и хотел стать апостолом, а это было больше, чем быть королем, императором или папой римским; Оле сам сказал об этом Эдварду Каллему. Но для того, чтобы стать апостолом, он должен был узнать “пути Божьи”, и эти пути начинались у Марфы; там он намеревался научиться творить чудеса, бороться с язычниками, дикими зверями и ядовитыми змеями и утихомиривать ураган. Затем раздался рев. Но как раз в этот момент прозвенел школьный звонок, и мальчики, заливаясь смехом, едва успели пробежать мимо Оле обратно на свои уроки.

Однажды в своей юной жизни Оле Тафт заглянул в бездонную пропасть. Это было зимним днем, когда он стоял у могилы своего отца и слышал глухой звук падающей на гроб мерзлой земли; воздух был густым от наплывающего тумана, а море черным как смоль. Всякий раз, когда он попадал в беду, его мысли возвращались к тому дню; и теперь ему казалось, что он снова стоит там и слышит заунывный звон церковных колоколов. Как только смолк шум на лестнице и в коридорах, вошел последний случайный прохожий, закрылась последняя дверь — внезапно наступила полная тишина, — затем, сквозь эту пустую тишину, он услышал звон колокола, динь-дон, и в воображении увидел себя в маленькой сосновой церквушке на берегу. Как они скрипели и шелестели на ветру, эти длиннорукие, безлистые березы у стены и древняя ель у ворот; звон колоколов, резкий и пронзительный, плывущий в воздухе, и глухой стук земли о гроб, произвели на него впечатление на всю жизнь; и непрекращающийся плач матери - до сих пор она сдерживала все это, не издавала ни звука ни у постели больного, ни даже когда его уносили в гробу; но теперь, внезапно, слезы хлынули ручьем. далее - ах, так горько.… О отец, мать! Мать, отец! И он тоже разрыдался.

Это было достаточной причиной для того, чтобы он не последовал за другими мальчиками; он никогда больше не вернется в школу. После того, что случилось, он не мог встретиться ни с кем из них лицом к лицу, ему пришлось бы уехать из города; через пару часов об этом стало бы известно повсюду, все они стали бы задавать вопросы, пялиться на него и смеяться. И теперь тоже все его надежды и намерения на будущее были осквернены; какой смысл больше учиться; и он не поедет ни в какой другой город, только домой, домой, домой.

Но если он простоит там еще немного, за ним пошлют одного из них; он должен немедленно убираться. Но не домой, к своей тете, иначе ему пришлось бы все ей рассказать; и не за большие ворота и не на главную улицу, потому что там было так много людей, которые увидели бы, как он плачет. Нет, он должен пробраться в маленькое укрытие, которое соорудила для него Джозефина и через которое она помогала ему каждый день, чтобы другие мальчики его не видели.

Поленницы дров стояли рядом с изгородью соседа, но справа они были прислонены к сараю, в который зашел Оле. Он отодвинул две доски в стене, ближайшей к поленнице, пролез внутрь и закрыл их за собой. Это представление не могло бы состояться, если бы с другой стороны не было открытого пространства, образованного природным препятствием в виде большого камня, выше мальчика, но стоявшего на небольшом расстоянии от стены. Если бы камня там не было, две штабеля бревен соприкасались бы друг с другом и преграждали путь; но как бы то ни было, места было достаточно как на обоих концах камня, так и на его вершине. Дети устроили здесь себе маленькие комнатки, по одной с каждой стороны камня. Самый удобный был в задней части; там у них была доска, на которой они могли сидеть, и когда она была закреплена с обоих концов в штабелях, они могли проходить друг мимо друга, пересекая ее. Наверху они положили несколько досок, а сверху - дерево, чтобы никто ничего не заподозрил; для детей это была настоящая работа. Конечно, было не очень светло, но от этого становилось еще уютнее. Здесь она рассказывала ему истории об Испании, а он - ей о приключениях миссионеров; она рассказывала о боях быков, а он - о схватках с тиграми, львами и змеями, об ужасных циклонах и водяных фонтанах, о диких обезьянах и людоедах. И постепенно его истории затмили ее; они были более захватывающими, и к тому же в них была цель; у нее были только ее воспоминания, к которым можно было вернуться, но он вложил все свое сердце и душу во все, что могло наскрести его воображение. Он рисовал такие яркие, сияющие картины, что, наконец, она тоже была очарована! Сначала она нащупала свой путь, задав несколько осторожных вопросов относительно того, могут ли женщины тоже быть миссионерками? Но он не знал; он думал, что это работа только для мужчин, хотя, возможно, им разрешат быть женами миссионеров. Затем она спросила, женились ли когда-нибудь миссионеры. Он, рассматривая это как догматический вопрос, ответил, что однажды слышал, как его отец говорил на эту тему; это было на собрании, когда у кого-то возникли сомнения относительно вопроса миссионерского брака, потому что святой Павел был первым миссионером и величайшим, и он, конечно, не был женат и даже гордился этим фактом; но его отец ответил, что святой Павел верил, что Христос так скоро придет снова, поэтому он должен был как можно быстрее перебегать с места на место, чтобы рассказать об этом людям, чтобы они были готовы. Но в наши дни миссионеры всегда жили в одном и том же месте, и поэтому им, возможно, разрешалось вступать в брак. Он даже читал о женах миссионеров, которые содержали школы для маленьких чернокожих детей. Дальше этого они не продвинулись, но было легко понять, что она часто думала об этом по задаваемым ею вопросам: правда ли, что чернокожие дети едят улиток? Ей совсем не нравилась эта мысль.

В этом тусклом свете, склонив две головы, смуглую и светлую, друг к другу над рассказами о приключениях, они воображали, что сидят под пальмами среди стайки чернокожих детей, таких хороших, чистеньких и обращенных, а у их ног на песке играют ручные тигрята; дружелюбные, добродушные обезьяны прислуживают им, слоны бережно несут их, и на деревьях в изобилии висит вся необходимая им еда.

И вот Оле пришел в последний раз попрощаться с этим маленьким Раем.

Только он приподнялся, чтобы перелезть через камень, как вспомнил, что сегодня суббота, а ее уроки по субботам всегда заканчивались к одиннадцати часам (она брала частные уроки) и что она часто сидела за стеллажами во время свободных четверти часа для мальчиков. Предположим, она сидела там и все слышала? Он с величайшей поспешностью вскарабкался на камень, и там она села на доску и посмотрела на него! При виде нее, когда их взгляды встретились, он снова разрыдался. “ Я хочу ... пойти ... домой, ” заикаясь, пробормотал он, - и никогда... никогда больше не возвращаться, ” и он соскользнул к ней. Она приняла его с распростертыми объятиями и поспешила протянуть ему свой носовой платок, чтобы засунуть ему в рот, чтобы его плач не был слышен. Она хорошо разбиралась в школе и на игровых площадках и знала, что вскоре кого-нибудь пошлют на его поиски. Он, как всегда, поддался ее превосходному руководству в вопросах хорошего поведения и манер; он подумал, что она напоминает ему о вечном использовании носового платка, поэтому начал попеременно сморкаться и плакать. Она схватила его сзади за шею одной из своих маленьких, но грубых девичьих ручек, другой схватила его руки с носовым платком и засунула его прямо ему в рот, одновременно предостерегающе покачивая темноволосой головой перед его лицом. И тут его осенило! И это тоже было самое время, потому что он услышал, как во дворе снова и снова со всех сторон выкрикивают его имя. Все его тело сотрясалось от попыток подавить рыдания, но он мужественно сдерживал их, ожидая, пока мальчик, которого послали вниз искать его, снова прибежит обратно. Он начал заново: “Я ... хочу ... пойти ... домой”, и последовал новый взрыв слез, он ничего не мог с собой поделать. Поэтому он кивком вернул ей носовой платок и встал, чтобы убрать дрова перед дырой в соседском заборе, все время горько всхлипывая и наполовину встревоженный собственным горем. Едва он отодвинул дерево в сторону, как исчез в яме; задник его брюк, начищенный и блестящий от ежедневного соприкосновения со школьными скамьями, и железные каблуки его ботинок заползали все дальше и дальше внутрь, пока, наконец, не исчезли; он выпрямился с другой стороны, протиснулся между частоколом и сараем и, миновав какую-то старую деревянную постройку, которая лежала там, гниющая, оттуда он перебежал к задней двери, и только оказавшись снаружи, на свободном месте, на узкой дороге, он вспомнил, что забыл попрощаться с Джозефиной и ушел. даже не поблагодарил ее! Это дополнение ко всем прочим его неприятностям заставило его повернуться и бежать из города, и он никогда не останавливался, пока окольными путями не добрался до большой дороги. Это было почти так же, как если бы это была его собственность, эта хорошо знакомая дорога у берега.

Джозефина на мгновение замерла, глядя вслед удаляющимся каблукам, но долго ждать ей не пришлось. Она запрыгнула на камень и соскользнула к стене, отодвинула доски в сторону, прокралась внутрь и снова осторожно закрыла их за собой. Вскоре после этого ее видели в аптеке без шляпы; она спросила о своем брате, сначала в магазине, где, как она знала, он любил бывать, но его там не было, и он тоже не заходил, чтобы оставить свою связку книг. Поднявшись наверх, она обошла все комнаты, но его там не было; затем, выглянув в окно, она увидела большой иностранный пароход и десять или двенадцать маленьких лодочек вокруг него; конечно, он должен был быть там! Она подлетела к пирсу, отстегнула их собственную маленькую лодочку, выкрашенную в белый цвет, и оттолкнулась.

Она гребла до тех пор, пока пот не заструился по ее лицу, гребла и оглядывалась по сторонам, пока не добралась до места крушения, огромного зеленого чудовища, лежащего там и стонущего под насосами. Издалека она могла видеть Эдварда на капитанском мостике, с книгами подмышкой, разговаривающего со своим другом Мо, пилотом.

Как только она оказалась в пределах досягаемости, она выкрикнула его имя; он услышал ее, он и все остальные; они увидели девушку с каштановыми волосами, без шляпы, раскрасневшуюся и разгоряченную греблей, которая стояла в лодке, налегая на весла и глядя на капитанский мостик; впрочем, они не придали этому особого значения и быстро забыли о ней. Но Эдвард почувствовал острую боль; должно быть, произошло что-то из ряда вон выходящее, и ему не потребовалось много времени, чтобы спуститься с капитанского мостика на палубу, пересечь палубу и спуститься по борту парохода, перелезть через другие шлюпки и забраться в ее шлюпку, воскликнув, отталкиваясь: “В чем дело?” Он положил свои книги на дно лодки, взял у нее весла и сел, повторяя: “В чем дело?”

С развевающимися волосами, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она стояла и смотрела на него, пока он разворачивал лодку; затем она вернулась на дальнюю скамейку. Здесь она отстегнула вторую пару весел и села позади него. Ему не хотелось задавать ей вопросы в третий раз, поэтому он молча продолжал грести, а затем, держа весла на поверхности воды, она начала:

- Что ты сделал со стариной Тафтом?

Он побледнел, потом покраснел; он тоже перестал грести.

“Теперь с ним все кончено в школе; он ушел домой и больше никогда не вернется”.

“О, это ложь!” — но голос подвел его, он чувствовал, что она говорит правду. Он изо всех сил погрузил весла в воду и греб вовсю.

“ В самом деле, тебе лучше грести изо всех сил, - хотя она сама начала налегать на весла. - Тебе лучше поспешить за ним, даже если тебе придется идти пешком до магазина Тафт; если ты этого не сделаешь, за тобой будут плохо присматривать и в школе, и дома с отцом. Какой же ты подлый негодяй!”

“О, ты придержи свой язык!”

“Нет, я этого не сделаю! и если ты немедленно не пойдешь за ним и не приведешь его снова к себе домой, я расскажу отцу, и директору школы тоже, обязательно расскажу!

- Это ты - подлый негодяй со всеми своими сплетнями и рассказами.

“ Вы бы слышали, как Андерс Хегге продолжал, и вся школа, и как они смеялись над Уле, все до единого; а он, бедняга, плакал так, словно у него сердце вот-вот разорвется, а потом сразу убежал домой. О, тьфу! тьфу! Как тебе не стыдно! Если ты не приведешь его с собой, тебе будет плохо ”.

“ Ты глупый! Разве ты не видишь, что я гребу изо всех сил?

Ногти у него были совсем белые, по лицу текли слезы, и каждый раз он сгибался вдвое, чтобы подольше налегать на весла. Не говоря больше ни слова, она подошла к ближайшей к нему скамейке и стала грести изо всех сил.

Когда он встал, когда они приближались к причалу, и протянул руку, чтобы лодка не ударилась о него, он сказал: “Я сегодня не обедал, а теперь и ужина не получу; у тебя есть с собой деньги, чтобы я мог купить себе немного печенья?”

- Да, несколько пенсов у меня есть. - Она отложила весла и полезла в карман за деньгами.

“Вы забираете мои книги!” - крикнул он, бросаясь вверх по улице. Вскоре после этого он тоже оказался на большой дороге.

III.

День был пасмурный, воздух густой, облака несло легким южным ветром; однако было тихо, и снова начало подтаивать; дороги были в ужасном состоянии из-за снежной слякоти и грязи, особенно вблизи города, где они были затоптаны и превратились в настоящее болото.

Эдвард шел не более десяти минут, как его довольно тонкие ботинки промокли насквозь. Ну, это не имело значения, гораздо хуже было то, что он доел свое последнее печенье и отнюдь не был удовлетворен — во всяком случае, далеко не удовлетворен! Однако даже это не имело значения, так как он скоро догонит Оле, он шел намного быстрее и легче, чем раньше, и к тому же он ужасно спешил. Как только он доберется до него, то снова все исправит; он ни на мгновение не сомневался в этом. С Оле было очень легко управляться, и он, Эдвард, уладил бы все с другими мальчиками, это было наименьшее, что он мог сделать; ему бы это тоже понравилось; он бы заставил других присоединиться к нему, и они бы подрались.

Но после того, как он прошел четверть мили22 without sзаметив в грязи следов ботинок Оле, да и самого себя тоже, и особенно после того, как он тащился еще четверть пути по самым ужасным дорогам, ноги его промокли насквозь, то вспотели, то замерзли, то наполовину высохли, то снова промокли - надвигался дождь, усиливался ветер, и вся природа казалась такой неуютно одинокой среди каменистых хребтов с темными лесами между долинами, — тогда его мужество действительно значительно упало.,,

И еще казалось таким странным, что после первой четверти мили он не встретил ни души. На дороге было множество следов как лошадей, так и людей и собак; все они были направлены в том же направлении, что и он, и большинство из них были совсем свежими, но нигде не было видно ни одного живого существа, даже на фермерских дворах, он не слышал лая ни одной собаки и не видел дыма из трубы; все было пустынно. Он проезжал мимо одной пустой бухты за другой; они были разделены выступающими грядами рыхлых камней, образовавшихся в результате оползней; по обе стороны этих гряд лежало по бухте, и в каждой бухте был один или несколько фермерских дворов и ручей или речушка, но людей не было. Мальчик уже столько раз взбирался на эти каменистые холмы и заходил так далеко, что мог видеть соседнее поле, не различая Оле на большой дороге, фактически никого не видя, что привело его к мысли, что ему придется тащиться дальше, голодному и уставшему, всю дорогу до магазина Тафт. Это было почти в миле отсюда; это продлило бы его отсутствие так надолго, что отец узнал бы о его отсутствии, и тогда дело дошло бы до ругани и нотаций, а также, вероятно, до побоев и ругани, и, очень вероятно, директор школы заглянул бы в дом, и тогда все началось бы сначала.… Он ничего не мог с собой поделать, из глаз текли слезы. Черт бы побрал Андерса Хегге с его жадными рыбьими глазами и маслянистой улыбкой, его издевательским смехом и скрытым дружелюбием, рассказчика, грубияна! И вот теперь он был вынужден топтаться с покалывающими ногами по грязи, усталый и измученный. Таков был смысл его ужасного испуга накануне вечером, теперь все объяснилось.

Но, черт возьми! кто будет плакать из-за этого? Когда-нибудь путешествие заканчивается, и избиение не будет чем-то новым, тра-ля-ля! И он разразился испанской песенкой и пел куплет за куплетом, пока у него не перехватило дыхание, и он был вынужден замедлить шаг, но испугавшись, когда он больше не слышал звука собственного голоса, он начал заново и продолжал петь всю дорогу через длинную долину.

Там он тоже никого не встретил, только следы колес телег и следы старых и молодых людей, лошадей и собак с ферм; все они направлялись в одном направлении. Что могло происходить? Пожар? Аукцион? Но тогда они не взяли бы с собой тележки. Был ли где-нибудь оползень? Или это были обломки после вчерашнего шторма? Что ж, ему было все равно. Как раз когда он переваливал через следующий гребень, выступавший в залив, он впервые заметил следы Оле на холме; он увидел, что тот шел по обочине дороги; он узнал железные каблуки и ремни под каждой ногой. Следы тоже были совсем свежими, так что Оле не мог быть далеко. Это было захватывающе, и он поспешил дальше.

Здесь был густой еловый лес, очень тихий, и так как ему пришлось прекратить пение, поднимаясь в гору, это было довольно жутко. Чем дальше он углублялся в лес, тем гуще он становился; снег лежал на земле тверже, камни и небольшие пучки вереска проглядывали сквозь него, как звери; а потом раздавался треск здесь и шорох там, а иногда и крик; вспугнутый глухарь взлетал, громко хлопая крыльями, и мальчик в ужасе нагибался, чтобы поискать следы Оле, просто ради компании — вчерашний ужас снова овладел им. Если бы он только осмелился пуститься бежать, и если бы лес только кончился! В мучительно долгой тишине, последовавшей за криком глухаря, он почувствовал, что еще совсем немного, и он сойдет с ума от страха. И этот участок дороги с высокими откосами по обе стороны, через который ему предстояло проехать, — он посмотрел вперед, на крутые темные склоны, которые, казалось, вот-вот сомкнутся над ним; ужасного вида деревья нависали над вершинами, глядя на него сверху вниз. Когда, наконец, он добрался туда, он почувствовал себя крошечным муравьем в лесу; если бы только все оставалось тихо, или, по крайней мере, никто не набросился на него и не схватил за шею, или внезапно не упал перед ним, или позади него, или не начал пыхтеть и дуть на него .... Он шел с застывшими глазами, как человек, идущий во сне, узловатые и кривые корни елей тянулись вдоль берегов, они казались живыми, но он делал вид, что не замечает их. Высоко в воздухе, далеко перед ним, птица летела к городу, из которого он приехал. Ах, если бы он только мог сесть на эту птицу! Он отчетливо видел город и корабли в гавани; он слышал веселые песни "Эй-эй-эй" и бряцанье якорных цепей, перекатывание бочек по причалу, веселые взрывы смеха и выкрики команд.… Да, он даже слышал их, а также гудок парохода! а потом еще один, пронзительный! и голоса! Это были голоса! И ржание лошадей, и лай собак! И снова звук голосов, множества голосов. Он преодолел дорогу с крутыми берегами, потому что она была совсем короткой, и сквозь деревья он мог видеть море и лодки.… Но что это было? Неужели он снова вернулся в город? Неужели он ходил круг за кругом? Нет, конечно, он всю дорогу шел вдоль моря. Он перешел на бег, ему снова стало хорошо. Но действительно ли он шел прямо? Конечно, вот поляна в лесу, а вон и залив, он его хорошо знал, и маленькие острова, он их тоже помнил, это был правильный путь, и теперь было не так уж далеко хранить Тафт.… Но что там делают все эти лодки? И что означает это постоянное жужжание? Ловля сельди! Ура! ловля сельди! Он пришел прямо в разгар поедания селедки, ура! ура! И, унося прочь голод, усталость и страх, мальчик полетел вниз по склону могучими шагами.

Одна из зачистных сетей была втащена, одна была вытащена, одну как раз собирались вытащить, это был отличный снимок. Но был субботний вечер, и до вечера воскресенья нужно было выловить сельдь сетями и выпотрошить уже добытую рыбу. В мгновение ока он все понял.

Берег был запружен людьми, у дороги и на самой дороге, и на полях, толпами и скопищами. И бесконечные повозки и сани с бочонками и бадьями, некоторые с еще запряженными лошадьми, другие с выведенными, толпы собак; повсюду дети, громкий смех и шум. В бухте лодки окружали сеть, которую предстояло натянуть, люди кричали и перекликались друг с другом, а высоко в воздухе пролетела стая птиц, хлопая крыльями и крича.

Небо было затянуто тучами, дым от пароходов делал воздух более густым и угрожающим, голые, унылые острова казались подходящими для надвигающегося шторма, они выглядели так, словно только что появились на свет; маленький лесистый островок вдали одиноко и таинственно проступал сквозь дождливый туман; пароходы подходили, пыхтя и посвистывая, словно заключая пари; они принадлежали конкурирующим компаниям. Мужчины топали в рыбацких сапогах и в клеенчатых одеждах поверх обычных; другие были одеты скорее как крестьяне в пальто из грубой ткани и меховые шапки. Женщины, так же как и мужчины, были заняты чисткой рыбы, завернувшись в шали или в мужские куртки поверх своих собственных; обычный спокойный стиль беседы был нарушен.

Начали падать тяжелые капли дождя, все быстрее и быстрее; почти все лица, на которые смотрел Эдвард, были мокрыми от дождя. Они долго смотрели на него, хрупкого на вид городского мальчика посреди этой шумной толпы, тонко одетого, с мокрым лицом, запыхавшегося, в намокшей меховой шапочке, прилипшей к голове.

Кого он должен был видеть прямо перед собой, как не Ингеберта Сивертсена, высокого черноволосого мужчину, который вел дела с его отцом. Он стоял там и торговался, высокий и худой, одетый в клеенку с ног до головы; очевидно, он принимал во всем этом самое активное участие, блестящая рыбья чешуя толстым слоем покрывала его руки, а сапоги отливали серебром.

- Добрый день, Ингеберта! - радостно крикнул мальчик.

Здоровенный детина с мокрым лицом под юго-западным чубом, с большой каплей, свисающей с носа, жидкой черной бородой и отсутствием трех верхних зубов, сразу узнал его и рассмеялся; затем он сказал: “Твой отец где-то поблизости от моего мальчика, он сегодня на верховой прогулке”.

В этот момент кто-то заговорил с Ингебертом; он обернулся, разозлился и начал ругаться, на что ушло время, а когда он снова повернулся, чтобы заговорить с мальчиком, то увидел его уже далеко на дороге, за всей толпой рыбаков.

Эдвард убежал от чистого испуга — и только оказавшись на дороге, он вспомнил, что бежал как раз в том направлении, откуда шел его отец. Была ли вероятность, что он сможет добраться до магазина Тафт, не встретившись со своим отцом?

Но что ему было делать? Все эти люди видели его и пристально смотрели на него, они обязательно узнают, кто он такой, и тогда, когда его отец проедет мимо верхом, он тоже услышит об этом. Не было особого смысла пытаться убежать. Было все равно, получит ли он взбучку сейчас или еще одну позже. Ему захотелось снова запеть, потому что ничего не могло быть хуже нынешнего положения дел. Он действительно заиграл песню "Марсельеза" на французском; это было так подходяще для того, кто шел впереди, чтобы получить взбучку, каким был он! Но прежде чем он добрался до конца первого куплета, мужество покинуло его, голос стал слабее, время замедлилось, произошла общая смена окраски. И, о, идти было тяжело, и шел сильный дождь. Так что его песня постепенно затихала, пока не прекратилась совсем. Затем мысли мальчика вернулись к тому, что он недавно прочел в газетах о большой угольной шахте в Англии, которая была затоплена водой. Шахтеры пытались сбежать как можно быстрее, лошади преследовали их, внизу, в шахте, они ничего не могли с собой поделать, бедняги! Один сбежавший мальчик рассказал остальным о лошади, которая так безнадежно ржала; мальчик взобрался на вершину, но не лошадь.… Эдвард отчетливо видел, как, должно быть, выглядела лошадь, ее голову, прекрасные сияющие глаза, он слышал ее дыхание, ржание и почувствовал, что ему становится совсем плохо. Каково, должно быть, умирать среди таких ужасов! И подумать только, что все это снова оживет в судный день! И все это поднимется из шахт и самых недр земли! Почему бы и животным не выступить с жалобами на человечество? Несомненно, они выступили бы с жалобами на человечество? Великие небеса, какие были бы жалобы. И так много животных — только представьте, от сотворения мира! И где их всех можно было найти? На земле и под землей — и подумайте о тех, что лежат в море, на дне морских глубин! И тех, кто снова лежит под ним, ибо во многих местах там, где сейчас море, была суша. Так, так!

О, как он был голоден! И к тому же замерз; он больше не мог идти так быстро и очень, очень устал.

И, конечно же, там не было ничего особенного, чего можно было бы ожидать с нетерпением, о нет! Он хорошо знал новый хлыст для верховой езды; он сам изгнал старый из мира; но если бы он знал, что новый был еще хуже, он позволил бы старому прожить еще пару лет. Ouf! как у него заболели ногти, а пальцы распухли от холода. И ноги! Но никогда не следует думать о них, иначе им сразу станет хуже; послушайте, как вода намокла у него в ботинках! Он забавлялся тем, что выставлял ноги вперед крест-накрест и ходил справа налево, слева направо, пока ему это тоже не надоело. Борьба становилась все тяжелее, все утомительнее, снова приходилось взбираться в гору. Боже мой! разве это не последний холм? Разве хранилище Тафта не лежит в следующей долине? Прямо под холмом? Наверняка это и есть склад Тафт? Возможно, в конце концов, он сможет добраться туда раньше своего отца? Это всегда было бы чем-то приобретенным, злой день ненадолго откладывался. В любом случае, ради этого стоило поторопиться. К мальчику вернулась Новая жизнь, и он снова пошел вперед!

Его отец тоже не всегда был суров, иногда он мог быть добрым. Особенно, если бы Джозефина была на его стороне и попросила уволить его; а если Оле вернется снова, она наверняка сделала бы это, она должна встать на его сторону. Они могли бы также попытаться уговорить аптекаря присоединиться к ним! Он, аптекарь, всегда был таким добрым, а это хорошо, когда их много. Святые небеса! неужели не было других, кто...

Над вершиной холма показалась голова каштана! Большие соломенные башмаки, которые его отец зимой использовал вместо стремян, торчали по бокам старой повозки, как лапы дикого зверя; мальчик стоял неподвижно, окаменев.

Старая повозка уставилась на парня из-под своей тяжелой испанской сбруи; она едва могла поверить собственным умным глазам! Отец мальчика тоже не мог поверить своим ушам, потому что круглая голова в серой шерстяной шапочке все больше и больше вытягивалась вперед над шеей лошади, пока ему не пришлось опереться обеими руками о луку седла. Был ли этот промокший насквозь мальчик с клочковатой шерстью на голове, стоящий испуганный и бледный, как привидение, посреди дороги, — был ли это тот мальчик, который должен был сидеть дома и делать уроки, прежде чем ему разрешат двигаться? И это в субботу днем! В такую погоду, на таких дорогах, в такой тонкой одежде, на холме у магазина "Тафт"? И без разрешения?

- Какого дьявола ты там делаешь? - спросил я.

Лошадь резко остановилась; ее теплое дыхание, казалось, наполнило воздух вокруг мальчика и окутало его густым туманом неприятных испарений от ее разгоряченного тела. Эдвард не осмеливался ни пошевелиться, ни ответить. Он только тупо, неуклюже смотрел на отца сквозь туман, словно в полубессознательном состоянии.

Его отец спешился без промедления и с уздечкой на левой руке и кнутом в правой встал перед мальчиком.

“ В чем дело? Эй? Почему ты здесь? Какого дьявола ты не можешь ответить?

Эдвард машинально отодвигался все дальше и дальше, его отец следовал за ним; так же машинально мальчик поднял правую руку, чтобы прикрыть лицо, и вытянул левую, чтобы отразить приближающиеся удары.

- Куда ты направляешься? - спросил я.

“За старого Тафта”.

“ Что ты собираешься там делать? Привет? Старина Тафт дома? Привет?

-Да.

- Зачем ты туда идешь? - спросил я.

—Я собираюсь...собираюсь...

-Нуину!-воскликнул

-Чтобы попросить у него прощения.

“ Просить у него прощения? За что? За что? Эй? - и он поднял хлыст.

Мальчик поспешно ответил: “Он больше не придет в школу”.

“ О, в самом деле! Так ты дразнил его? Эй? Ты главный? Эй?

-Да.

“ Это была твоя вина, да? Эй? - воскликнул он.

— Я узнал... - тут он замолчал.

-Ну?-спросиля

— Что он... что он... — и мальчик заплакал.

-Ну?-спросиля

- Что он ходит навещать больных.

“ Так ты рассказал остальным? Эй? Рассказывал байки? Эй?

Эдвард не осмелился ответить, и тогда хлыст начал доставлять неудобства; обе руки парня раскачивались вверх-вниз, в такт хлысту, словно не знали, куда он упадет дальше. Он ускользал все дальше и дальше.

- Стоять смирно! - крикнул его отец.

Но вместо этого мальчик одним прыжком подскочил прямо к краю канавы. отец снова яростно занес хлыст, но лошадь позади него, сама того не желая, получила такой резкий удар, что так сильно натянула уздечку, что чуть не опрокинула своего хозяина. Эдвард не смог удержаться от комизма в этом столь желанном избавлении и разразился громким смехом. Но он был так поражен, услышав свой смех, что перепрыгнул через канаву и побежал в лес. Он никак не мог совладать с собой, когда отворачивался; он снова начал смеяться и не нашел лучшего способа скрыть это, чем разразиться громким воем.

Презрение отца к сыну не поддавалось описанию. Однако он взял себя в руки, успокоил лошадь и снова вскочил в седло. - Пойдем, - спокойно сказал он, указывая кнутом в сторону Тафт-вэлли.

“Когда мы доберемся туда, нам придется свести еще больше счетов”, - подумал мальчик про себя.

Он, конечно, подчинился зову отца и пошел дальше, но на безопасном расстоянии перед лошадью. Он все время держался на одной и той же дистанции; лошадь шла быстрым шагом, так что это требовало усилий.

Мужчина в сером на гнедом коне безжалостно гнал своего сына перед собой по снегу и слякоти, хотя по тому, как он шел, было ясно видно, что у него болят ноги, и хотя его руки были наполовину замерзшими - он постоянно засовывал их в рот, — и хотя он был насквозь мокрый; его меховая шапка прилипала к голове, как выстиранная тряпка. Человек в сером удобно восседал на своей лошади, в теплой непромокаемой одежде, с хлыстом в руке, его глаза блестели по обе стороны крючковатого носа. Никто из видевших эту маленькую процессию не смог бы догадаться, что самым заветным желанием этого сурового на вид человека было полюбить мальчика, которого он так сердито гнал перед собой.

Но для того, чтобы полюбить кого-либо, этот человек должен быть именно таким, как мы хотели бы, — разве это не так? А предположим теперь, что мальчик не захотел? И что Каллем не привык к сопротивлению? Смерть его жены была первым серьезным ударом, с которым он столкнулся; это произошло незадолго до этой истории с мальчиком. До этого времени все они жили за границей, Каллем вел тихую уединенную жизнь со своей женой, своим бизнесом, спортом и своими тихими книгами (он был большим читателем) и никогда не волновался и не раздражался. Брат его жены взял на себя управление бизнесом, который был процветающим, а его жена взяла на себя управление домом, где все тоже процветало. Все делалось без страха или беспокойства, и именно так, как полагалось, пока жена не умерла. Но потом!

Сначала ни он сам, ни кто-либо другой не могли осознать произошедшую с ним неожиданную перемену. Некоторые люди думали, что потеря жены свела его с ума; сам он считал, что воздух Испании был слишком теплым; ему не терпелось уехать, и он тосковал по дому. Глава фирмы сразу согласился. Было бы капитальной спекуляцией перенести основной бизнес в Норвегию и просто открыть филиал в Испании. И вот они уехали — около года назад.

Но именно мальчик, который, когда они еще были в Испании, был причиной того, что его отец в первый раз потерял контроль над собой, да и во второй раз тоже, и, к сожалению, также в третий, четвертый, пятый, шестой раз; это всегда был мальчик. И то же самое было, когда они переехали в Норвегию. В жарком или холодном климате мальчик доставлял одинаково много хлопот.

Вскоре на него начали поступать жалобы из школы, затем от аптекаря, который был старым другом Каллема и в доме которого они снимали квартиру; затем со двора, от соседей и с пристани. Но, возможно, другие родители тоже слышали жалобы на своих сыновей, и, возможно, люди в этой части света были более склонны жаловаться; конечно, Каллем ничего не мог знать об этом, потому что он был одиноким человеком. Но он знал, что его сын был самым умным мальчиком во всей школе; один учитель за другим приходили и уверяли его в этом; он знал, что у мальчика не было недостатка ни в чем, ни в сердце, ни в воле; но он был странным, равнодушным ко всем и все же любил вмешиваться в дела, которые его не касались. Он был одновременно храбрым и трусливым, позорным дразнилкой и вообще безнадежно непослушным. Он испытал бы терпение ангела с небес, не говоря уже о Каллеме, который был начисто лишен этой добродетели.

Этот худой, скользкий посетитель, прихрамывающий перед ним и испуганно косящийся и на лошадь, и на хлыст, нарушил спокойную жизнь его отца. Он не только заставлял его внутренне чувствовать себя таким небезопасным и неуверенным, но временами его жажда власти превращалась в совершенную беспомощность, и в таких случаях ему хотелось избить мальчика вдребезги.

Он пошлет за ним и испробует как угрозы, так и мольбы. Прошлой ночью, в ночь грозы, он охранял его и использовал всю свою силу убеждения, пытаясь отговорить мальчика от его постыдного испуга, ругал его и пытался с помощью всевозможных естественнонаучных доказательств объяснить ему, что пророчество о конце света было ложью, выдумкой. Мальчик ответил, что да, действительно, но не поверил ни единому слову своего отца! Как только разразилась буря, он был как сумасшедший, в самом ужасном состоянии страха.

И вот он здесь сегодня, на открытой большой дороге, в миле от города, под дождем, бурей и ветром, и, конечно, без разрешения. Сначала он идет и плохо обращается с лучшим учеником в школе, маленьким мальчиком, которого Каллем по-настоящему любил и время от времени помогал несколькими пенсами для его маленькой миссии, о которой он слышал от Джозефины; а потом, вдобавок ко всему...

“Посмотри на него!” - сказал он себе. “Черт бы побрал мальчишку, если он не смеется!” но он притворился, что не заметил этого.

Что это было? Да ведь лошадь позади него с надписью “Что за черт” на спине, и хлыст, и тяжелый топот, топот по снегу и слякоти. Соп-соп, соп-соп, соп-соп, соп-соп; все это росло и росло, становилось все больше и больше, пока не превратилось в огромное чудовище, искривленное и бесформенное.… Мальчик поспешно начал думать о других вещах. Он бросился в угольную шахту в Англии, которая была затоплена, и попытался вызвать в воображении лошадь, которая так жалобно ржала вслед убегающему парню-шахтеру. Но нет, он не мог заставить себя войти в шахту; там не было ничего, кроме большой дороги и “соп-соп, соп-соп”, и “Какого дьявола”, и его хлыста, и он сам впереди, хромающий на полторы ноги, он, он—е—е!

Сзади раздалось пронзительное “Эй!”. Казалось, от этого звука по спине мальчика поползли мурашки, как от острого куска льда.

Вскоре в поле зрения показался склад Тафт. Он находился прямо под холмом, с которого они спускались. Там было много надворных построек, большинство из них располагались квадратом вокруг двора фермы; по другую сторону, где находились кукурузный и лесопильный заводы, с шумом протекал ручей; острова снаружи и два рукава суши по обе стороны так плотно обрывались в залив, что вода там была тихой, как мельничный пруд, со льдом по углам; вдоль залива рядком тянулись эллинги; были также фруктовые сады, большинство из них приличных размеров.

Наконец—то из трубы дома в Стор Тафт повалил дым! Мама Оле, должно быть, готовит ему ужин! И голод, горе и тоска охватили мальчика, и мысль о теплой комнате и сухой одежде, и воспоминание о его собственной матери и об их доме в Испании чуть не заставили его снова заплакать; но потом он подумал, что его отец скажет: “Черт бы его побрал! Теперь он снова плачет!” поэтому он взял себя в руки.

Он со страхом и дрожью посмотрел в сторону фермы.

Дом выходил длинной стороной в сад; это был двухэтажный деревянный дом, выкрашенный в красный цвет, с белыми подоконниками. Они свернули на дорогу, мальчик по-прежнему шел впереди, отец - за ним.

Миновав короткий конец дома, они вошли во двор; с другой стороны от него находились коровник и конюшня под той же крышей; эти постройки были совсем новыми и располагались под прямым углом к амбару, дровяному сараю и другим постройкам посередине. Стадо коз стояло в этом углу, жуя листья, в окружении невероятного количества воробьев. Вся компания собралась прямо за сараем.

Козы заметили вновь прибывших; они одновременно подняли головы и вытянули шеи, их глаза были широко открыты, уши стояли торчком, последний кусочек застыл у них во рту, любопытные до последней степени. Козел продолжал жевать, глядя на них с ленивым удовлетворением. Стайка воробьев с жужжанием улетела.

Между стойлом для скота и ближайшим концом жилого дома отец остановился и спешился. Мальчик уже был во дворе и стоял, уставившись на крышу сарая, которая была сломана и ремонтировалась, но рабочих не было видно; вероятно, они ушли на промысел сельди; лестница все еще стояла на строительных лесах, наклоненная вверх.

- Стой! - крикнул отец, и мальчик остановился и обернулся; его отец привязывал свой старый тесак к одному из точильных камней, которые стояли у этого короткого конца жилого дома; мальчик стоял и смотрел.

“Удивительно, как он теперь спокоен”, - подумал отец, выходя вперед и указывая кнутом. Мальчик должен был пройти перед ним до широкой каменной ступени у входа в середине дома. И он так и сделал. Проходя мимо саней с огражденным сиденьем, которые стояли там; он обнаружил двух котят, игравших друг с другом через ограждение, одного внутри, другого снаружи. Окна, мимо которых они проходили, были такими низкими, что они могли видеть прямо через маленькую комнату, окна которой выходили на другую сторону, и через нее снова в другую комнату. Там сидел Оле в огромной рубашке, доходившей ему до пят, перед очагом, задрав ноги; его мать стояла рядом с ним, склонившись над какими-то кастрюлями и сковородками. У Эдварда не было времени разглядеть больше; он перешагнул через камень и оказался в проходе, где его встретил сильный запах рыбы, как старой, так и свежей; а также запах чего-то еще, что он сначала не смог разобрать. Отец указал направо; слева тоже была дверь, великолепно раскрашенная, с медной ручкой, и он не должен был туда заходить. "Нет, - подумал мальчик, - это я тоже хорошо знал: мы должны были пойти туда, где есть люди, а не в холодную комнату для гостей". Он взялся распухшими пальцами за щеколду и поднял ее.

Камин находился в левом углу, рядом с дверью, и можно себе представить, как эти двое открыли глаза! До такой степени, что голова кудрявого торчала из широкой голубой льняной рубашки его отца. Мать была высокой, с тонким лицом; на ней была черная шапочка; ее светлые волосы были распущены по щекам, из-за чего лицо казалось удлиненным. Она оторвалась от своих кастрюль и сковородок и повернулась к двум прибывшим, которых обоих знала. У нее было серьезное, но дружелюбное лицо. Она казалась испуганной и неуверенной. Просто поначалу она не спускала глаз ни с одного из них. Сапоги Оле стояли у камина, но его одежда, рубашка и чулки были развешаны сушиться наверху на одном из многочисленных шестов, протянувшихся от балки к балке. На других шестах были разложены для просушки вязанки дров и разные вещи. Тарелки и чашки стояли примерно так же, как обычно в будний день.

Комната была не покрашена, а обшита деревянными панелями; по обе стороны под окнами стояли выкрашенные в красный цвет скамейки. В углу слева, по другую сторону окна, стоял стол с книжным шкафом над ним; в конце стола, как раз у двери в комнату поменьше, висели часы. Он тикал так ровно и жизнерадостно, как будто в этой комнате никогда раньше не было ничего, кроме покоя. Снаружи он увидел котят в санках, тот, что был внутри, просунул лапу через перила, а тот, что был снаружи, просунул лапу внутрь; и тут он увидел прямо перед собой лицо Оле. Он улыбался, Оле, и это было потому, что он тоже боялся. Но эти кастрюли и сковородки! Каким бы голодным и уставшим ни был Эдвард, кастрюли казались ему лучшей частью всего этого. В том, что стоял внизу, была картошка, совсем готовая; но два горшка все еще висели над огнем; может быть, в одном из них рыба? Но в другом?

Мать колебалась, не зная, что делать, потому что они остались стоять там, мужчина и мальчик с сердитым видом. Наконец, как раз в тот момент, когда она собиралась попросить их сесть или что-то в этом роде, начал отец. Он предположил, что теперь она знает, что произошло, эй? Мальчик пришел просить прощения и понести свое наказание; это было совершенно необходимо, потому что он был плохим мальчиком, и ничто, кроме наказания, не приносило ему пользы; доброта была потрачена на него впустую.

“О, так и должно быть?” - мягко спросила мать. Она была очень напугана, а Оле стал голубовато-белым, как и рубашка, которая была на нем.

“ Да, его, должно быть, поколотили! Сначала попроси прощения. ”Резко" - подходящее слово?

Оле заплакал, не то что Эдвард. Оле не мог усидеть на месте; он встал, посмотрел на мать: “Мама, дорогая!” - сказал он. Он не мог вымолвить больше ни слова, но смысл его слов был очевиден: его мать должна была помирить их.

“Прошу прощения!” - крикнул отец, и хлыст заерзал.

- Но, мамочка, дорогая! - взвизгнул Оле.

Затем Эдварду пришлось выйти вперед. Оле отвернулся; он не мог больше смотреть, он не привык к подобным вещам. Эдвард нырял и нырнул, его отец последовал за ним, звеня шпорами. В испуге Эдвард бросился к матери Оле с протянутой рукой; она не взяла ее, но Оле начал кричать. Такого сочувствия к бедному Эдварду было слишком много; он тоже начал реветь, бросаясь круг за кругом вокруг матери. Поднялся такой гвалт и шум, что козы снова перестали жевать и уставились внутрь, прислушиваясь; вернувшиеся воробьи тоже улетели с крыши.

И что случилось? Воробьи указали мальчику дорогу. Быстро, как молния, он пролетел мимо отца и вылетел в дверь, которую тот оставил широко открытой позади себя. Они увидели, как козы разлетелись во все стороны, а мальчик забрался на строительные леса, поднялся по лестнице и оказался на крыше. Как только он добрался туда, то начал тащить за собой лестницу.

“Посмотри на него! Посмотри на него!” - закричал его отец из окна. “Эй!” - и он бросился прочь.

Как только его сын увидел, что он приближается, он уронил лестницу, которая с грохотом упала вниз. Как кошка, парень взбежал по стропилам к коньку крыши и двинулся по нему, балансируя так, словно всю свою жизнь ничем другим не занимался. Он больше не думал о своих ноющих ногах.

Его отец был в большой тревоге: “Береги себя, говорю, береги себя там, береги себя! Уходи оттуда, и немедленно! Спускайся, юный негодяй! Он выбежал во двор в своих высоких сапогах для верховой езды и пригрозил ему кнутом.

“Мне кажется, я вижу себя! Я спрыгну прямо во двор!”

“ Сумасшедший мальчишка! Дьявол его побери! Ты спустишься?

“Да, если ты не будешь бить меня!”

- Я не буду обещать.

- О, ты не обещаешь? - и мальчик пополз дальше по гребню.

“ Да, да! О ты, негодяй! О ты, трус!

- Ну что, ты обещал?

“ Черт бы побрал твои обещания. Слезай, ладно?

- И ты тоже не будешь дергать меня за волосы?

“Долой тебя! Ты упадешь только там, наверху!”

- Ты не будешь дергать меня за волосы, не будешь бить и вообще ничего не сделаешь?

“ Нет, нет, нет! Но спускайся немедленно! Смотри, сейчас ты поскользнешься! Эдвард, ты слышишь? - крикнул он.

- Ну что, ты сдержишь свое обещание?

“ О! чего ты только не заслуживаешь! ” и он пригрозил хлыстом. “ Да, да, обещаю! Но будь осторожен!”

Но мальчик продолжал: “Можно мне остаться здесь до завтра с Оле? Можно?”

- Я ничего не буду отвечать, пока ты не спустишься.

“ О, ты этого не сделаешь? хорошо!

“Ах ты негодяй, ах ты жалкий негодяй!”

- Значит, вы согласны?

“ Да, черт бы тебя побрал! Но отойди хотя бы от внешнего края! Черт бы побрал мальчишку!

- Послушай, было бы лучше, если бы ты ушел первым, отец.

“ Только не я; ты не заставишь меня сделать это. Никогда. Сначала я должен проводить тебя вниз.

Мальчик тоже так думал. Его отец поднял лестницу, и мальчик медленно спустился; но только после того, как его отец отошел немного назад во двор. И он держался на расстоянии, хотя отец хотел поговорить с ним и заверил, что не причинит ему вреда. Он также не хотел заходить в дом, пока там оставался его отец; но, промокнув насквозь, вынудил отца уйти.

Через пять или шесть минут после того, как оба парня валялись на полу, Эдвард был в такой же просторной рубашке, как у Оле, и в остальном такой же голый; они оба собирались надеть пару толстых шерстяных чулок, из тех, что носят крестьяне, которые хорошо облегают бедра. Они подумали, что проще попытаться надеть их, сидя на полу, который был посыпан песком. Там они толкали друг друга и смеялись так, как будто с тех пор, как произошло то, чему мы только что были свидетелями, прошло много дней. Все, что делал Эдвард, Оле делал вслед за ним; они смеялись, пока, наконец, тихая, кроткая мать не была вынуждена смеяться тоже; всему, на что натыкался Эдвард, не было конца. Они должны были надеть эти длинные чулки, чтобы они могли сидеть за столом и есть свой обед, не чувствуя себя слишком замерзшими; за столом не было камина для их ног. И, наконец, они были настолько готовы, что надели их. А затем было раскрыто содержимое другой кастрюли; это была овсянка со сливками. Эдвард никогда раньше ее не пробовал. Оле предстояло привести в лучшее расположение духа, чем он был, когда приехал, поэтому мама приготовила для него эту кашу. Эдвард громко зааплодировал и приветствовал угощение смехом.

Но внезапно Оле стал серьезным и тихим. Что теперь? Руки сложены, глаза опущены? Мать стояла перед ними; она тоже была серьезна, со сложенными руками и опущенными глазами. Ее лицо было опущено, казалось, оно постепенно исчезает все дальше и дальше, или, скорее, это было так, как если бы перед этим были подняты ставни и весь свет в нем погас. И затем она начала, как будто издалека, долгую-долгую молитву, низким монотонным голосом, как будто она тихо разговаривала с кем-то, но в каком-то другом месте. Эдвард почувствовал себя не в своей тарелке. Его одиночество и испуг вернулись снова, старые воспоминания и давняя тоска по матери. Затем это прошло, отодвинутое, как ставень; все исчезло за холмом.

Эдвард никогда раньше не присутствовал при чтении молитв за едой, и ее манеры были для него совершенно новыми, и он не понимал ее саму и ее бормотание. Некоторое время после этого он сидел очень тихо. Оле тоже не проронил ни слова; все время, пока они ужинали, он был очень молчалив и почти не улыбался. Пища была Божьим даром; поэтому необходима была определенная торжественность.

Но как серьезно они относились к еде! Наконец мать спросила их, не думают ли они, что лучше оставить немного до вечера? Нет, сказали они, это был обед и ужина в одном флаконе. Они должны были спать вместе в комнате для прислуги, которая использовалась как комната для гостей; там уже разожгли камин, и теперь им предстояло посидеть у камина час или около того, а потом лечь спать.

Мать увидела, что они предпочли бы побыть одни, и ушла от них.

Потом, когда они были в спальне! Сначала был самый ужасный скандал; вокруг них летало постельное белье и перины; потом после каждой атаки они успокаивались и, наконец, начали разговаривать. Оле рассказал, как с ним обращались мальчики, и Эдвард пообещал, что задаст этому мальчику такую трепку — да, даже если бы это был сам Андерс Хегге, — если он не будет придерживать язык за “путями Божьими”, и все такое, Эдвард задаст ему подобающую трепку. Андерс Хегге был трусом. Он знал, кто ему поможет; им было бы так весело!

По мере того, как они уставали, они становились сентиментальными. Оле заговорил о Джозефине, и Эдвард присоединился к нему и заверил, что в тот день она вела себя великолепно. Он описал ее, когда она приплыла на лодке в поисках его. Оле подумал, что это великолепно. Конечно, в Джозефине было что-то замечательное; они оба согласились с этим.

Эдвард не мог понять, почему Оле захотелось стать миссионером? Почему, черт возьми, так здорово отправляться в дикие приключения, когда у тебя и так достаточно дел здесь, дома? Оле следовало бы стать священником, а он - врачом, и они оба жили бы вместе в одном городе; разве это не было бы намного приятнее?

А Эдвард продолжал рисовать картины их будущей жизни. Они должны были жить по соседству и часто бывать вместе, особенно по вечерам, за бокалом пунша, как его отец и аптекарь, и играть вместе в шахматы, как эти двое. И у них был бы экипаж для светских дней и праздников, и каждый запрягал бы в него свою лошадь и выезжал бы вместе; так было бы более общительно. Иначе они жили бы на берегу моря, и между ними была бы большая лодка; все должно быть между ними.

В воображении Оле Джозефина должна была всегда быть с ними, хотя Эдвард на самом деле не говорил об этом. Но было ясно, что она должна быть с ними. И Оле подумал, что это проявление большого такта со стороны Эдварда, и был ему очень благодарен; действительно, это его вполне устроило. Джозефина должна была стать женой священника и управлять всем в доме.

Наконец он согласился на все; было решено, что один будет священником, а другой врачом, и они будут жить вместе. Последнее, о чем они говорили, были их рыбацкие экспедиции.

Они услышали топот и разговоры; это мужчины возвращались домой с ловли сельди. Но они очень устали и вскоре заснули.

МОЛОДОСТЬ

Я.

ПЕРВАЯ ПАРА ВПЕРЕД

Примерно в пяти километрах от города в загородном доме собралась группа молодых людей. Сад, в котором они сидели у бухты, был ярко раскрашен их легкой летней одеждой, особенно одеждой девочек:

“Желтый, черный, коричневый, белый,

Зеленый, фиолетовый, синий”,

одни однотонные, другие пестрые, в клетку и полоску; фетровые шляпы, соломенные, тюлевые, кепи с непокрытыми головами, зонтики. Из этого цветового месива гармонично вырывался звук пения; мужские и женские голоса в хоре плыли длинными волнистыми волнами звука. Дирижера не было; смуглая молодая девушка в коричневом клетчатом платье лежала посреди группы, опершись на локоть, и руководила пением сопрано, более сильным и четким, чем у остальных; и они следовали ее примеру. Они хорошо потренировались. В бухте под ними лежал свежевыкрашенный смак с наполовину поднятыми парусами; вода была спокойна, как зеркало.

Пение и шлепки, казалось, ярко гармонировали друг с другом в этой черной бухте, затененной и замкнутой мрачными горами с еще более высокими вдалеке. Маленькая бухточка была похожа на горное озеро, когда-то вызванное наводнением, но с тех пор забытое. Горы — о, такие тяжелые и низкорослые как по очертаниям, так и по цвету, суровые и свинцовые на вид, те, что подальше, иссиня-черные, с грязным снегом на вершинах, все они чудовища.

Шлепанец лежал на черной воде, готовый к танцу; он принадлежал более беззаботному сообществу, чем эти возвышенные атрибуты природы и человеческой жизни. Шлепки и пение протестовали против всякого самонадеянного деспотизма, всего, что было грубым, неотесанным и вульгарно — свободный раскачивающийся протест, гордо радующийся своим цветам.

Но горы не обратили внимания на этот протест, и молодые люди так и не поняли, что он был предпринят. “Высокородная” сторона рождения и воспитания в таких пейзажах, как западный край Норвегии, заключается как раз в том, что природа заставляет человека отстаивать свою позицию, если он не хочет быть совершенно раздавленным и подавленным; либо он должен быть ниже, либо выше всего! И они были выше этого, потому что жители западных стран - самые яркие и умные из всех скандинавов. В такой степени они чувствуют себя хозяевами положения в отношении своего пейзажа, что ни один из этих молодых людей не воспринимал горы как тяжелые и холодные по цвету; вся природа казалась им свежей и сильной, как нигде в мире.

Но те, кто сейчас сидел там, только поя или слушая, не были рождены и взращены одними только радостными песнями и широким морем; нет, они тоже были детьми гор; детьми их, а также песен и моря. Как раз перед началом песни они были вовлечены в дискуссию, столь же острую, как любая гора, свинцового цвета. Именно для того, чтобы покончить с этой каменной резкостью между собой, они издали свою мелодичную песню, наводя длинные мосты великолепной гармонии через горные вершины и пропасти. Летний день сам по себе был немного серым, но время от времени (как в тот момент!) солнце освещало песню, паруса и пейзаж.

Там сидели двое, на которых были потрачены впустую и солнце, и песня. Посмотрите на него там, немного правее, он лежит в траве, опершись на локоть; высокий молодой парень в легкой летней одежде и без шляпы, с круглой коротко остриженной головой, коротким широким лбом, похожим на бодающийся, лбом, по которому в его мальчишеские годы, должно быть, не раз сильно били! Ниже лба был нос, похожий на клюв, и острые глаза, которые в тот момент слегка прищуривались; либо очки скрывали его так, что он был едва заметен, либо же он действительно был очень небольшим. Во всем лице было что-то суровое, рот был сжат и тверд, а подбородок заострился. Но когда приглядываешься к нему повнимательнее, впечатление, которое он производил, полностью меняется; все, что было так резко очерчено, становится скорее энергичным, чем суровым, и дух, поселившийся в этой горной стране, несомненно, может быть как дружелюбным, так и озорным. Даже тогда, когда он сидел там в нарастающей ярости, нисколько не заботясь ни о солнечном свете, ни о песне, он предпочел бы подраться — даже тогда искорки веселья пробивались из-под сердито сдвинутых бровей. Было ясно, что он был победителем.

Если кто-то сомневался в этом, им достаточно было бросить взгляд на другую сторону группы, на того, кто сидел, прислонившись к дереву слева, немного выше по берегу. Он был похож на раненого воина, страдающего, и в чертах его лица все еще чувствовалась дрожь от пережитого сражения. Это было длинное светлое лицо, не уроженца западных стран, а скорее уроженца горных районов или хайлендс; либо он был иностранцем, либо происходил из расы иммигрантов; он был поразительно похож на популярные изображения Меланхтона, хотя, возможно, глаза были немного более мечтательными, а брови чуть более дугообразными; в целом сходство, особенно лоб, расположение глаз и рот, было настолько поразительным, что среди своих сокурсников он всегда носил имя Меланхтон.

Это был Оле Тафт, студент-богослов, его учеба почти завершена; а другой, завоеватель с орлиным клювом (который только что так остро щелкал), был другом его детства, Эдвардом Каллемом, студентом-медиком.

Несколько лет назад их жизненные пути начали расходиться, но до сих пор между ними никогда не было серьезных столкновений; но теперь то, что произошло, должно было стать решающим.

Между этими двумя, посреди сада, в окружении певцов, сидела высокая девушка в шелковом платье сливового цвета, на шее у нее были широкие желтые кружева, которые длинными свободными складками ниспадали до талии. Сама она не пела; она плела венок из целого сада полевых цветов и травы. Можно было легко увидеть, что она была сестрой завоевателя, но с более темным цветом лица и волос. Та же форма головы, хотя лоб у нее был сравнительно выше, а все лицо крупнее, несомненно, слишком большое. Острый фамильный нос имел более нежный изгиб на ее хорошо сложенном лице; его тонкие губы стали полнее, подбородок более округлым, неровные брови более ровными, глаза больше - и все же это было то же самое лицо. Выражение этих двоих было разным; ее лицо, хотя и не было холодным, было спокойным и безмолвным; никто не мог быстро прочитать выражение этих глубоких глаз; и все же эти два выражения были очень похожи. Ее голова хорошо сидела на крепкой на вид шее и плечах хорошей формы, бюст тоже был хорошо развит. Ее темные волосы были скручены в узел, характерный для нее самой. Шея у нее была обнажена, но платье с желтыми кружевами плотно облегало ее — да и весь ее наряд наводил на мысль о чем-то закрытом, так сказать, застегнутом на все пуговицы; так же было и со всеми ее манерами. Как уже было сказано, она плела венок и не смотрела ни на одного, ни на другого из тех двоих, которые дрались.

Причиной ссоры стала большая черная собака; сейчас она лежала там, притворяясь спящей, ее густая мокрая шерсть блестела на солнце. Некоторые из них бросали палки в воду и посылали за ними собаку; каждый раз, бросая палку, они кричали: “Самсон! Самсон!” — так звали собаку. Эдвард Каллем сказал двум или трем стоявшим рядом с ним: “Самсон означает бога солнца”.

“Что? - спросила одна молодая девушка. - Самсон означает бога солнца?”

“Конечно, это так; но, конечно, священнослужители стараются не говорить об этом”. Он сказал это с юношеским воодушевлением, ни в малейшей степени не намереваясь задеть чьи-либо чувства или вообще сказать что-то еще. Но случайно Оле Тафт подслушал его и сказал с видом некоторого превосходства:

“Почему священнослужители не осмеливаются сказать детям, что Самсон означает бога солнца?”

- Еще бы, ведь тогда вся легенда о нем больше не могла бы служить им прообразом мифа о Христе.

Последнее слово прозвучало как острый укол, и так оно и было задумано. С высокомерной улыбкой Оле сказал:

“Я полагаю, что Самсона можно использовать как прообраз, независимо от того, будет ли он называться богом солнца или нет”.

“Конечно, независимо от того, будет ли он называться богом солнца или нет, но предположим, что он будет богом солнца?”

- Значит, он и в самом деле был богом солнца? - со смехом воскликнул Оле.

- Название говорит нам об этом.

“Имя? Мы медведи или волки, потому что нас назвали в честь медведей или волков? Или боги, потому что нас назвали в честь богов?”

Несколько человек из компании стояли и слушали; к ним присоединились другие, в том числе Джозефина, и оба сразу повернулись к ней.

- Беда в том, - сказал Эдвард, - что только тот факт, что он бог солнца, придает какой-то смысл историям о Самсоне.

“О, в наши дни все старые записи о предках каждого человека превратились в солнечные легенды. И Оле рассказал несколько забавных пародий на это научное увлечение, которое сейчас так популярно. Все рассмеялись, Джозефина тоже; Эдвард сразу разволновался и начал объяснять, что наши боги, которые были индийскими солнечными богами, на самом деле превратились в наших предков, когда зародилась новая религия; алтари, которые тогда использовались для жертвоприношений, были превращены в могилы или места захоронений. Точно так же все старые боги солнца евреев были превращены в праотцев, когда поклонение Иегове покончило с ними как с богами”.

- Кто может это знать?

“Знаешь это? Ну, возьми Самсона! Как совершенно бессмысленно верить, что чья-то сила должна заключаться в его волосах! Но как только мы принимаем как должное, что это солнечные лучи, продолжительные летом, но обрывающиеся в разгар зимы, тогда в этом появляется какой-то смысл. И когда лучи становились все длиннее и длиннее, и приближалась весна, тогда все могли понять, что бог солнца мог снова обнять своими руками столпы мира. Никогда не было известно, чтобы пчелы откладывали свой мед в тушу животного; но когда мы слышим, что каждый раз, когда солнце проходит над одним из знаков зодиака — например, львиным, — тогда говорят, что солнце убило льва; тогда мы можем понять, что пчелы делали свой мед в туше мертвого льва, то есть в самую жаркую часть лета ”.

Вся компания обратилась в слух, и Джозефина была крайне удивлена. Она не поднимала глаз на брата, потому что чувствовала, что он смотрит на нее, но произведенное впечатление было безошибочным. То, к чему Эдвард поначалу стремился без всякой иной мысли, кроме как немного покрасоваться, теперь стало решительной целью, и это было потому, что между ними стояла Джозефина.

“У египтян, ” объяснил он, - весна начиналась, когда солнце закалывало ягненка, то есть проходило через знак агнца — в восторге от обновления всего сущего каждый египтянин заколол в тот день ягненка. Евреи переняли это от них. Совершенно неверно, если евреи позже изменили это на что-то, что отличает их от египтян. Точно так же, как и обрезание, оно у них тоже из Египта. Но священнослужители стараются никогда не говорить о подобных вещах ”.

Старина Тафт почти ничего не знал обо всех этих вещах. Его кропотливые занятия были сугубо теологическими, на большее у него не было времени, а его вера была унаследована от древнего крестьянского рода и была слишком надежна сама по себе, чтобы быть способной к научным сомнениям. Если бы он прямо заявил об этом факте, возможно, дело было бы закрыто. Но он тоже чувствовал, что Джозефина встала между ними и позволила увести себя. Поэтому он начал с большим презрением называть все расплывчатыми изобретениями, пустыми приспособлениями, которые, сияя однажды, тают на следующий день.

Тщеславие другого не выдержало бы этого. “Теологам, - воскликнул он, - не хватает простейшей честности. Они скрывают тот факт, что наиболее важные положения их веры не открыты евреям, а просто взяты откуда-то извне! Например, египетский символ веры о бессмертии. То же самое и с Заповедями. Никто не взбирается на высокую гору, чтобы во время грозы открыть ему то, что другие знали тысячи лет. Откуда дьявол? И наказания ада? Откуда последний день и суд? И ангелы? Евреи ничего не знали обо всем этом. Священнослужители — это группа, короче говоря, группа, которая не занимается честным расследованием дел, рассказывая людям такие вещи ”.

Джозефина совершенно успокоилась; вся молодежь, особенно мужчины, явно были на стороне Каллема; вольнодумство было в моде, и было забавно посмеяться над старой верой, дошедшей до нас из глубины веков.

Один молодой человек начал насмехаться над историей сотворения мира; Каллем обладал как геологическими, так и палеонтологическими знаниями, и он хорошо ими пользовался. Еще меньше на эту тему мог поспорить с ними Оле Тафт; он снова упомянул об испытании, которое было предпринято для согласования доктрин Библии с более поздними открытиями, но у него ничего не вышло. И дальше они быстро переходили от догмы к догме — теперь они купались в доктрине искупления грехов, пришедшей из столь древних и некультурных времен, что тогда не было известно такого понятия, как индивидуальная ответственность, а только ответственность всего племени или семьи. Тафт был в отчаянии; для него это действительно был важный вопрос, и, сильно взволнованный, он громким голосом начал исповедовать свою веру. Как будто от этого был какой-то толк! Оправдания! Изобретения! —покажите нам ваши доказательства! Слишком поздно Оле Тафт понял, что защищал дело слишком рьяно и поэтому потерял все. Он был охвачен горем, боролся без надежды, но все равно продолжал бороться и кричал, что, если хоть одна из всех этих истин кажется сомнительной, вина лежит на нем; у него не хватило сил защитить ее. Но Слово Божье останется невредимым до последнего часа мира! Что такое Слово Божье? Это дух и полнота Библии, сотворение мира (Нет!); всемирный потоп (Нет! Нет!); искупление смертью (Нет, нет, нет!); он кричал, они кричали; слезы навернулись на глаза Тафта, его голос дрожал; он выглядел бледным и красивым.

Молодые люди не так жестоки, как дети, но все же это тот же дух. Некоторым было жаль его, другие просто хотели загнать его в угол, в первую очередь Эдварду Каллему.

Но Джозефина быстро отошла к темноволосой девушке с сопрано. Она сразу же начала одну из их песен, остальные присоединились, джентльмены последовали за дамами. За очень немногими исключениями, вечеринка состояла из хора леди и джентльменов, которые последние три зимы репетировали вместе со всем упорством и прилежанием, которые можно встретить только в маленьком городке.

Джозефина пошла и села посреди насыпи, остальные окружили ее. Она не пела; у нее были цветы.

Компания прибыла туда на маленькой шхуне, которая сейчас стояла такая свежая и сверкающая на солнце. На борту Джозефина, Эдвард и Оле сидели вместе, тесно прижавшись друг к другу, потому что места было мало. Никто не мог догадаться, слушая их веселую беседу, которую они часто вели шепотом, что между ними было что-то, кроме дружбы и доброй воли. И теперь, всего три часа спустя, старый Тафт сидел там, как изгой! Как он страдал! Нападение на его призвание, на его веру, на глазах у всех! И со стороны Эдварда тоже! Такой жестокий, такой настойчиво презирающий! А Джозефина? Ни единого слова сочувствия, даже взгляда от Джозефины.

С самого детства они с Оле постоянно были вместе; они писали друг другу, когда он уезжал в Христианию, он - раз в две недели, она - так часто, как только ей было о чем писать. Когда он приезжал домой на каникулы, они встречались ежедневно. В течение двух лет, пока она училась во французской школе и была в Испании, их переписка была более активной, чем когда-либо, и с ее стороны тоже, и когда она снова вернулась домой— хотя и изменилась в остальном, для него она всегда была прежней. Ее отец помогал ему с учебой и позволял уделять ей все свое внимание; на Рождество он должен был сдать свой последний экзамен; все предсказывали, что это будет один из первых и лучших когда-либо сданных экзаменов по теологии. Несомненно, у него была она, и, возможно, ее брат тоже, которых он должен был благодарить за оказанную ему помощь. В прежние дни они вдвоем приводили его к своему отцу, к директору школы, к аптекарю и во многие другие семьи; и теперь благодаря ей его везде принимали. В повседневной жизни она говорила мало, и часто с ней было довольно трудно ладить; но она была твердым и верным другом. Временами она порицала его (потому что он не всегда соответствовал ее вкусу); все это было частью их общения, и он не придавал этому особого значения, да и она тоже; с самого начала она всегда была его опекуном. До сих пор он не осмеливался сказать, что любит ее; в этом не было необходимости, и, по правде говоря, это было слишком свято, чтобы упоминать об этом. Он был уверен в ней так же, как в своей собственной вере. Он был крестьянином, его главной чертой была определенная доверчивость, сплоченность коллектива. Бог позаботился о его вере; его благополучие и будущее были обеспечены — конечно, тоже Богом; но через Джозефину. В его глазах она была самой умной, красивой и здоровой девушкой не только в городе, но и во всей стране, и она была очень богата. Последнее тоже следует принять во внимание; маленьким мальчиком он был честолюбивым мечтателем, но теперь его мечты приобрели иное направление.

Его сокурсники знали об этом все; как и Меланхтона, они называли его “бишоп-тема с залива” или “епископ залива”. Он привык к этому, это было для него почти необходимостью; в его улыбчивой доверчивости было что-то детское, что ему очень шло; тогда он был таким красивым, с его светлым, открытым лицом; и когда это так, честолюбие вполне простительно.

Теперь он чувствовал, что его сбросили с его безопасной и приятной высоты! Любой, кто, побывав в безопасности, впервые терпит полное поражение и чувствует себя совершенно не в своей тарелке. Хуже всего было то, что Джозефина, казалось, не желала иметь с ним ничего общего; он несколько раз оглядывался на нее, но она продолжала расставлять цветы и траву, как будто его не существовало.

Наконец это было так, как будто все они ускользнули, и его тоже больше не было. Он сидел, не делая вид, что сидит, слушал, не слыша, видел, не видя. Ужин готовился перед домом; они все поднялись туда, как только стол был накрыт; они ели, они пили, они смеялись и веселились; но его не было с ними, он стоял там, глядя на залив - далеко—далеко. Молодой человек, служащий в каком-то предприятии, рассказал ему о маршрутах различных пароходов и о том, как плохо ими управляют; девушка с кривыми зубами, рыжими волосами, заплетенными в косички, и веснушчатым лицом (раньше он был ее мастером) заверила его, что моряки далеко не так хорошо образованы, как можно было бы ожидать от людей, которые так много путешествуют. Подошла хозяйка и спросила, почему он ничего не ест, и хозяин взял с собой вина; при этом они проявили к нему обычное уважение; но оба бросили торопливый, испытующий взгляд в его глаза, который заставил его вздрогнуть. Он чувствовал, что они сомневаются. В своей непрекращающейся и все возрастающей боли он не видел ничего, кроме сомнения и презрения со всех сторон, даже в факте всеобщего веселья. Эдвард Каллем был особенно весел, и все они собрались вокруг него. Экспедиция была организована и в его честь (он вернулся домой две недели назад). Как во сне, Оле увидел, что цветы Жозефины были расставлены на столе, и услышал, как все хвалят сочетание их цветов; сама она сидела за маленьким каменным столиком с двумя подружками — было ли это для того, чтобы помешать ему присоединиться к ней? На другой стороне было много шума и веселья. Он видел, как она разговаривала и смеялась, как все молодые люди прислуживали ей; Эдвард несколько раз присоединялся к ним; он заставлял их тоже смеяться. Оле наблюдал за всем этим со странным чувством страха. Шум раздражал его, смех заставлял чувствовать стыд, он не мог проглотить ни кусочка, а вино было неприятным на вкус; казалось, что все вокруг создано машинами, дом, залив, шхуна, горы - все казалось таким ошеломляюще близким.

Установился мертвый штиль, так что всей компании пришлось возвращаться в город пешком. Они отправились на прогулку, распевая песни, все вместе; но почти сразу же несколько многочисленных летних гостей высыпали из домов вдоль дороги, и, поскольку все они были знакомыми, они остановились поговорить. Вновь прибывшие присоединились к ним и пошли дальше вместе с ними; затем пришли другие, и каждый раз они останавливались, и каждый раз группа распадалась и становилась все более разобщенной. Таким образом, Оле удавалось держаться позади так, что никто этого не замечал. Он больше не мог выносить их компанию и их веселье.

Теперь все было, так сказать, сосредоточено в Джозефине. То, что на него напал и свергнул Эдвард, позор этого поражения, его уязвленные религиозные чувства ... Все это было из-за того, что она не поддержала его ни словом, ни взглядом; раньше избегала его, а теперь ушла и оставила! Он не мог этого вынести, потому что она стала для него чем-то большим, слишком большим, он знал это и не стыдился. То, что когда-то было его высшей целью, а именно быть миссионером, упало с него, как чешуя, когда он увидел, что ее это больше не волнует. Всякий раз, когда его мать говорила, что ему никогда не следует становиться миссионером, он отвечал, что Богу нужно повиноваться больше, чем человеку. Но когда Джозефина, в своей решительной манере, присмотрелась поближе к реальности вещей, он отказался от всех своих желаний, даже не сказав ей ни слова на эту тему. Он сказал себе, что наверняка будет наказан за то, что так сильно любил кого-то одного. Но он ничего не мог с собой поделать.

С этими и тысячами подобных мыслей в голове он отстал и свернул с дороги в лес; там он лег, ожидая, пока их летние знакомые снова пройдут мимо. Вскоре он перевернулся и лег лицом вниз, прохладные травинки покалывали обе щеки и лоб, а полувлажненная земля, которую он, казалось, вдыхал, соответствовала его настроению. Все эти крошечные травинки были ничем в тени; так было и с ним — через нее он достиг солнечной стороны жизни, без нее все было тенью.

Внутренний голос, казалось, говорил ему, что ее брат забрал ее у него.

Ее брат, который еще несколько дней назад ни капельки не заботился о ней, в то время как Оле всегда был с ней с тех пор, как они были детьми, греб с ней, читал ей, был для нее и братом, и сестрой в одном лице и добросовестно писал ей, когда они были разлучены; ее собственный брат никогда не делал ничего из всего этого. Даже свое сегодняшнее поражение он приписал ей; ибо если бы он ради нее не был так добросовестен в подготовке к экзамену, в котором ему помогал ее отец, тогда он, вероятно, знал бы больше обо всех тех вопросах, которые обсуждались сегодня, - возможно, он вообще не потерпел бы поражения; это тоже он перенес ради своей верности.

Пока Джозефина была ребенком и наполовину выросла, Эдвард редко бывал с ней вместе, не поддразнивая ее. Она была очень худой, с большими черными глазами, часто растрепанными волосами, красными руками, совершенно неухоженной; он прозвал ее “утенком”, а однажды, когда она повредила ногу и ходила, прихрамывая, “хромым утенком”.

Он никогда не мог по-настоящему разглядеть ее, она была такой дерзкой и в то же время застенчивой — всегда держалась на расстоянии. А потом, раз за разом, она становилась причиной того, что его били. Она считала “справедливым” сообщать каждый раз, когда он делал что-то не так. И если он бил ее за то, что она рассказала, то и об этом тоже было “просто” рассказать. Она ему не понравилась. Однако вскоре они расстались, когда он ушел из отцовского дома. После того несчастливого дня, когда отец и сын встретились по дороге в Стор-Тафт, аптекарь сжалился над своим старым другом и, забрав у него мальчика, полностью усыновил его как собственного сына. Теперь удалось то, в чем отец никогда не мог преуспеть. Мальчика сразу забрали из школы и позволили посвятить себя его главному увлечению - естественной истории. Химический и физический анализ или ботанические экспедиции были его высшей целью, и в течение двух лет он не изучал ничего, кроме того, что относилось к этим отраслям. После этого он прошел другие необходимые занятия у частного мастера, и очень быстро; он начал свое медицинское образование после сдачи второго экзамена. Пока он был дома, он видел свою сестру только тогда, когда она приходила к нему в аптеку, и, поскольку их интересы были совершенно противоположны, их общение сводилось почти к нулю. Позже аптекарь часто брал его с собой на каникулы за границу; Эдвард был так силен в языках, чего он, конечно же, не умел. Поэтому брат и сестра не часто встречались во время отпуска. Но с тех пор, как, будучи студентом, он впервые поехал за границу с аптекарем, и она увидела, как ее брат вернулся домой, взрослый, с новыми модами, как в идеях, так и в одежде, энергичный, полный жизни, настоящий идеал, особенно женский идеал молодости, с тех пор она всегда втайне восхищалась им. Он, со своей стороны, либо полностью игнорировал ее, либо дразнил; это стоило ей многих часов мучений, но она все это проглотила, чтобы ей позволили быть там, где был он, пусть даже тихонько в углу.

Оле понимал ее, хотя она никогда не выдавала себя. С ним она тоже редко говорила об Эдварде, не назвав его “отвратительным”, “назойливым”, ”болтуном" и так далее, и тому подобное. Но преданное внимание Оле проявлялось к ней каждый раз, когда она сидела там, забытая своим братом, и с уязвленными чувствами копила для него “сокровища” в своем сердце.

В Эдварде произошла большая перемена — его любознательность превратилась в стремление к знаниям, его неугомонность превратилась в энергию. Но в то же время его сестра тоже претерпела изменения до такой степени, о которых он ничего не знал. Прошло ровно два с половиной года с тех пор, как он видел ее в последний раз; она была во Франции и Испании два года, а на последних каникулах, когда она была дома, он путешествовал по Англии с аптекарем; в этом году они тоже отсутствовали пару месяцев. Эта сестра, с которой он теперь встретился снова, была для него как чужая. Он был очень увлечен ею после их первой встречи.

Он сказал Оле, что она некрасива, как только они встретились (к величайшему изумлению Оле). Но он никогда не уставал говорить о том новом и своеобразном впечатлении, которое она производила здесь, среди всех остальных. Их мать, несомненно, слишком много смотрела на какую-нибудь испанку еще до рождения Джозефины. Если бы не то неописуемое нечто в глазах, которое отличает одного человека от другого во всем мире, — если бы не это нечто в глазах, - она вполне могла бы жить среди испанцев и ее принимали бы за их соотечественницу. Можно себе представить, какой эффект это произвело в норвежской семье! Она говорила хорошо, быстро и по существу; но, тем не менее, была довольно молчалива — держалась на расстоянии. Она одевалась броско, любила яркие цвета и всегда была на пике моды, тем самым почти бросая вызов людям, но во всех остальных отношениях она была робкой и застенчивой.

С этого времени Эдвард действительно стал для нее братом. Их отец был в отъезде, и во время его отсутствия она жила у директора, и до нее не всегда было легко добраться; но всякий раз, когда это было возможно, они были вместе. У нее было чувство, что он хочет хорошенько изучить ее, поэтому она была настороже; но ей очень льстило, что, когда бы там ни был кто-нибудь, его глаза всегда искали ее взгляда и он обращался к ней во всем.

* * * *

В то время как Оле в глубоком отчаянии прижимался лицом к траве в маленькой рощице, где он лежал, он мысленно видел Джозефину на балу, ее брата, танцующего сначала с этой, потом с другой — иногда даже несколько танцев с одной и той же партнершей, но с ней только один маленький “поворот” из сострадания.

Но сейчас?

Теперь она стала для Эдварда драгоценной сестрой, и им с Оле предстояло расстаться.

Почему Эдвард должен врываться и портить их общение, он, который так мало знал об этом? — присваивая себе всевозможные права, которых он ни в малейшей степени не заслуживал? Всего после нескольких дней совместной жизни должен ли он был решать, с кем ей быть, а с кем нет?

Почему на глазах у всех он так напал на него, осыпая презрением его призвание в жизни? — насмехаясь не только над ним, но и над самим Богом.

Когда эта мысль промелькнула в голове Оле Тафта, странный и сильный свет, казалось, поднялся и распространился по всем горам далеко-далеко по другую сторону залива. Он почувствовал это на затылке, когда лежал, уткнувшись лицом в траву. Затем, казалось, оттуда донесся шепот, наполнивший весь воздух вокруг него: “Что ты сделал со мной?”

О! каким раздавленным он себя чувствовал, казалось, его вдавили в землю. Теперь он знал, что его страдания были подобны острой бритве, срезающей все, что было больного, с его плоти. Сегодня он проиграл свое дело просто потому, что стоял там как лжец. “Да не будет у тебя других богов, кроме меня!” Нет, нет, прости меня, пощади меня! “Ты со своими тщеславными, чувственными мечтами! Пусть ночь послужит тебе, как она служила Иакову, в борьбе со мной, извивающимся червем, которым ты являешься!”

Воздух вокруг него, казалось, был наполнен шумом тысячи крыльев.

Это был не первый случай, когда торжественность Ветхого Завета снизошла на него с высот и пустила в нем корни. Эти вопросы о великом или малом; о том, должен ли он рискнуть “величайшим” — или довольствоваться, как все остальные, посредственностью, — в этом не было для него ничего нового.

Но если бы он снова встретил Джозефину в хорошем настроении, эти вопросы перестали бы существовать, одним взмахом руки она заставила их исчезнуть. Так было и сейчас. Без всякого предупреждения, словно новый протест с ее стороны пришел и захлестнул его. Джозефина никогда бы не отвернулась от него сегодня, потому что этого хотел ее брат, никогда! И если бы она поняла это таким образом, то поступила бы как раз наоборот. Нет, она отвернулась от него, потому что он был таким жалким созданием — и ни для чего другого. Возможно, еще и потому, что она не хотела, чтобы ее втягивали в дискуссию, она была такой застенчивой. Она также не повернулась к своему брату. Она сидела в центре группы в саду, а позже, когда они ужинали, она и пара подруг сели за отдельный столик. И когда вечеринка разошлась, она не приложила никаких усилий, чтобы оказаться там, где ее брат собрал вокруг себя так много народу, — почему, ради всего святого, он не подумал об этом раньше? Она была верна ему; честное слово, она была верна! Он встал; почему, во имя фортуны, он не понял этого раньше?

Он хотел, чтобы она так или иначе помогла ему — по крайней мере, утешила и показала, как ей жаль его. Но все это было совершенно противоположно натуре Джозефины. Как он мог даже подумать об этом? Особенно после того, как поднялась вся эта суматоха и все были настороже относительно того, что она будет делать.

Он был большим глупцом. Обрадованный этим открытием, он спрыгнул через лес и, перебравшись через канаву, направился домой вслед за остальными.

Великие небеса, как же он любил ее! Он видел ее перед собой такой, какой она иногда была, когда считала его слишком похожим на ребенка; несмотря на все ее величие, он всегда мог поймать от нее хороший, добрый взгляд!

Поздний закат не оставил после себя красного неба, ночь была унылой и серой, пустынная дорога петляла под гору; у обочины стояло несколько небольших фабрик, дома стояли на холме, все они были бедными, тут и там виднелось несколько обшарпанных летних вилл, вокруг росли низкие деревья и несколько кустарников.

Он видел все это, сам того не замечая, занятый своими собственными мыслями. На дороге не было ни души — да, вдалеке виднелся одинокий человек, направлявшийся в сторону города. Он замедлил шаг, чтобы не догнать этого человека, и не заметил, что кроме этого человека, идущего перед ним, навстречу ему шел другой. Наконец он смог отличить одного от другого. Конечно — этого не могло быть — неужели он ошибся? Нет, он узнал шляпу, а затем походку, всю фигуру, такая была только одна! Джозефина возвращалась за ним! Это было так на нее похоже.

“ Но где же ты был? - спросила она. Ее лицо с крупными чертами раскраснелось, дыхание участилось, голос звучал несколько неуверенно, а зонтик, который она держала в левой руке, был не совсем устойчивым. Он не ответил; он смотрел на ее лицо, на ее платье, на перо на шляпке, на ее высокую, стройную фигуру, пока она невольно не улыбнулась; столько немого восхищения и благодарности пробило бы любую броню. “Джозефина! О, Джозефина!” Радость и восхищение отражались от тульи его плоской шляпы и до самых сапог. Она весело подошла к нему и положила правую руку на его левую руку, мягко подталкивая его вперед; он должен был идти дальше.

Его лицо было все в пятнах от травы, в которой он зарывался, ей показалось, что он плакал: “Ты глупый, Оле”, - прошептала она.

Такая серая летняя ночь, когда никто по-настоящему не спит и еще не совсем проснулся, вызывает странное, неудовлетворенное чувство. Для этих двоих это было похоже на тускло освещенную комнату для двоих, которые были тайно помолвлены. Она позволила своей руке по-прежнему лежать на его руке, и когда их глаза встретились, посмотрела на него так, словно присматривала за ребенком.

— Видите ли, я думал, - сказал он, - я думал, только представьте себе, я думал... - Слезы выступили у него на глазах.

“Ты очень глупый, Оле”, - снова прошептала она! И так закончилась буря того дня.

Ее рука все еще лежала на его руке; это выглядело так, словно она вела его в тюрьму. Он едва почувствовал очень слабое давление, но оно пронзило его до глубины души. Время от времени ее шелковое платье едва касалось его ноги, они шли в ногу, его, казалось, несло электрическим током от ее близости. Они были совершенно одни, и тишина вокруг была полной; они слышали свои собственные шаги и шорох шелкового платья. Он держал руку, на которой лежала ее ладонь, мучительно тихо, наполовину опасаясь, что рука может упасть и быть сломана. Был только один недостаток — поскольку всегда должно быть что-то не совсем совершенное, - что он испытывал все возрастающее виноватое желание взять ее руку и засунуть себе под мышку обычным способом; он мог бы пожать ее тогда. Но он не осмелился этого сделать.

Они шли все дальше и дальше. Он посмотрел вверх и обнаружил, что луны нет. “Луны нет”, - сказал он.

“ Было бы светлее, если бы они были, ” ответила она, улыбаясь. “ Намного светлее. Их голоса встретились, и звуки их смешались, паря вместе, как птицы в воздухе.

Но именно по этой причине им было трудно сказать больше. Пока Оле шел, размышляя над тем, что он мог бы сказать дальше, он был тронут и горд одновременно. Он подумал о том снежном субботнем вечере давным-давно, когда другие мальчики в школе так плохо обращались с ним, и он убежал в Стор-Тафт; он подумал обо всех своих страданиях в тот день; но его повышение как бы датировалось тем временем, он вошел в город с другой стороны, но с ней под руку — хотя, не совсем. Тогда тоже был тот же недостаток.

Должен ли он сказать ей? Не сочтет ли она это слишком откровенным.

“Теперь мы совсем одни, мы тоже”, - таким хитрым образом он попытался бы подвести к этому итог; но он не мог полагаться на свой голос, это выдало бы его. Она не ответила ему. И снова между ними повисла полная тишина. Представьте себе, затем ее рука сама по себе тихонько скользнула в его руку, как обычно бывает, когда двое помолвлены. Все его тело задрожало, и, набравшись смелости, он слегка пожал ее, но не осмелился взглянуть на нее. Они пошли дальше.

Вскоре город предстал перед ними, словно под вуалью, корабельный такелаж возвышался, как множество башен; или как заостренный такелаж, который всегда бывает у дноуглубительных судов; дома стояли плотными очертаниями, никакой окраски не было видно; все тщательно упаковано и убрано, горы охраняли все это. Один долгий, слабый, невнятный звук, тусклый отблеск в мертвенно-серой тишине. “ Ты не расскажешь мне кое-что? - сказала она быстро, как будто в данный момент у нее не было возможности сказать больше. Он почувствовал большое облегчение от этого и спросил, должен ли он рассказать ей ... о свете.

“Да, о свете”, - ответила она; была ли в этом ирония?

- Начал он, но не смог произнести это внятно. В самый первый раз, когда она попросила его дать более ясное объяснение, он почувствовал, что не может его дать, поскольку недостаточно хорошо разбирается в этом предмете. “Нет, - сказал он, - позвольте мне закончить мой рассказ о Жанне д'Арк; вы знаете, вчера нас прервали”.

- Да, возьмем Жанну д'Арк! - весело сказала она и засмеялась.

- Разве ты этого не хочешь?

“ Да, да! И она сказала это более ласково, как бы желая загладить первое. Затем он рассказал ей конец истории Жанны д'Арк, как она была изложена в недавно изданной книге, которую он позаимствовал у ее отца на каникулах. Это была тема, которая ему подходила; его акцент западного кантри с певучими взлетами и падениями голоса, его тщательно выученное употребление слов, характерное для того, кто когда-то был крестьянином, усиленное деревенским диалектом, хотя оно больше не было таким заметным, наводили на мысль, что это слова какого-то старого писателя; его мягкое меланхоличное лицо было мечтательным; она смотрела на него снизу вверх и каждый раз, казалось, заглядывала глубоко в его чистое сердце.

Таким образом они добрались до города. Эта история тоже захватила ее, и они оба так увлеклись, что не подозревали, что, возможно, встретят кого-нибудь и что теперь у них есть дома по обе стороны от них; он просто немного понизил голос, но продолжал рассказывать свою историю.

Но когда они приблизились к улице, где жила его тетя и на которую ему следовало свернуть, он остановился, не закончив своего рассказа. Будет ли ему позволено отвезти ее домой? Дом директора был немного дальше; если нет, то ему следовало оставить ее здесь. Так вот, это касалось не только сегодняшнего вечера.

Именно по этой причине она тоже подумала об этом; она никогда не одобряла подобную бессмыслицу - когда тебя подводят к собственной двери, когда путь другого человека лежит совершенно в противоположном направлении. С самого детства у нее было такое же чувство, потому что ее дразнили из-за него. Но она знала, что для него это было большим удовольствием.

Они оба прошли по оставшемуся короткому отрезку дороги и довели себя до состояния возбуждения. Будем ли мы прощаться здесь или—? То, что изначально было таким детским, теперь благодаря повторению превратилось в нечто очень важное. Она не могла этого объяснить, но, когда они стояли на перекрестке, она тихо убрала свою руку без перчатки с его плеча и протянула ему в знак прощального приветствия. Она увидела его разочарование. И чтобы компенсировать это, ее большие глаза просияли, она сердечно пожала ему руку и сказала: “Спасибо за приятный вечер!” - совсем другим тоном, чем в последние несколько лет. Слова, казалось, перелетали от сердца к сердцу, как обещание на всю жизнь, и таков был их смысл. Она благодарила его сейчас и всегда за его верную любовь. Он стоял там, совершенно бледный. Она увидела это и, казалось, о чем—то задумалась - убрала руку и ушла. На холме она снова повернулась, чтобы посмотреть на него, благодарная за то, что ни словом, ни делом он не пытался сделать ничего, кроме того, чего она хотела. Она кивнула ему, он приподнял шляпу.

Несколько минут спустя она стояла в своей комнате, слишком теплая и слишком бодрая, чтобы думать о том, чтобы лечь спать. Ей не хотелось спать; во всяком случае, она хотела сначала увидеть солнце на крышах или, по крайней мере, дневной свет. Ее комната выходила окнами во внутренний двор, на детскую площадку и спортивный зал в конце, снаружи тоже стояли какие-то гимнастические снаряды. Если смотреть со стороны улицы, ее спальня находилась на втором этаже, но со двора она находилась на первом; сотни раз в детстве она выпрыгивала из окна, вместо того чтобы выходить через дверь. Она открыла окно и даже подумала о том, чтобы выпрыгнуть сейчас и пройтись взад-вперед по двору. На самом деле она предпочла бы всю ночь гулять с Оле; но он не мог этого понять. Возможно, именно потому, что он не предлагал этого, она выставила его на улицу.

Но, подумав об этом еще раз, она так и не решилась выйти во двор. Иногда случалось, что молодым людям, возвращавшимся домой с загородной прогулки, катания на лодке или еще какой-нибудь увеселительной прогулки, приходило в голову, проходя мимо старого школьного двора, свернуть на игровую площадку своих мальчишеских дней и покататься на веревках; ей не хотелось бы встречаться с этими полупьяными молодыми людьми. Она сняла шляпу и осталась стоять у окна, наклонившись вперед, вглядываясь в то, что только что произошло, и что, казалось, невольно влекло ее наружу.

Она услышала шаги на лестнице снаружи, а затем по песку, приближающиеся к ней. Мог ли это быть Оле? Был ли он настолько сентиментален, чтобы захотеть взглянуть на ее окно? Он не должен приходить! Да поможет ему Бог, если он все-таки придет! Она напряженно прислушалась; нет, шаги были слишком быстрыми; это был — она поняла это, когда он стоял там, — ее брат.

Да, это пришел Эдвард. Он не удивился, увидев ее, а направился прямо к ней. Подойдя к открытому окну, он протянул ей правую руку, и она взяла ее. Его глаза слегка прищурились - верный признак того, что он взволнован. “ Я рад, что вы еще не спите, иначе мне пришлось бы постучать. Он испытующе посмотрел ей в глаза и не выпустил ее руки. “Ты только что вернулся?”

“Да, только сию минуту. Внезапно она почувствовала, что находится в его власти; он мог бы спросить ее о чем угодно на свете, и она бы ответила, глядя на нее вот так.

- Когда я увидел, что тебя больше нет с остальными участниками вечеринки, я понял, что ты вернулась к Оле.

-Да.

Он замолчал, его голос дрогнул: “Я плохо себя вел; полагаю, теперь вы помолвлены?”

Последовала пауза, но ответ светился прямо в ее глазах. “Думаю, да”, - сказала она.

Он смотрел на нее с любовью, но полный горя. Ей захотелось громко заплакать. Неужели она поступила неправильно? Она была ужасно встревожена. Затем он взял ее голову обеими руками и, наклонившись, поцеловал в лоб. Она разрыдалась и крепко обвила руками его шею; так они лежали щека к щеке.

“ Ну, что ж, если все улажено, тогда — Я поздравляю тебя, Жозефина, дорогая Жозефина. Они теснее прижались друг к другу, потом разошлись.

- Я уезжаю сегодня, - прошептал он, беря ее за руку; она протянула ему обе руки.

-Сегодня, Эдвард?

“ Я вел себя глупо. Прощай, Джозефина.

Она высвободила руки, чтобы взять носовой платок и прижать его к лицу. - Я приду попрощаться, - всхлипнула она.

“ Не делай этого! Нет— только не снова! И чтобы побыстрее покончить с этим, он еще раз обнял и поцеловал ее и ушел, ни разу не оглянувшись.

22 Одна норвежская миля = семи английским милям.

OceanofPDF.com

ПО-БОЖЬИ (часть 2)

II.

СЛЕДУЮЩАЯ ПАРА ВПЕРЕД.

В марте следующего года, когда Эдвард Каллем готовился пройти вторую часть своего медицинского обследования, он наткнулся на кое-что еще, что полностью заняло его мысли.

Теперь мы должны рассказать об этом всем.

В то время, когда его отрывочные исследования естественной истории все больше и больше концентрировались на физиологии, самым умным физиологом в то время был молодой студент-реалист Томас Рендален, несколько старше Эдварда Каллема. Само по себе, редко случалось, чтобы студент-немедицин отличился в этой области, так что это поражало всех, и, конечно, Эдварда Каллема тоже; но из-за этого он не стал ближе знакомиться с Рендаленом, который был не из тех, кто делает себя доступным для всех.

Только позже, действительно, только после Нового года (поскольку они случайно оказались на одном пароходе, возвращаясь после рождественских каникул), они узнали друг друга лучше. В первый вечер, когда Каллем отправился навестить Томаса Рендалена в его собственных комнатах, он остался там на ночь. И несколько вечеров спустя, когда Рендален пришел к нему, они продолжали ходить взад и вперед между двумя квартирами (которые находились недалеко друг от друга) до трех-четырех часов утра. Эдвард Каллем никогда прежде не сталкивался с таким добродушным человеком, и Рендален подошел к нему однажды рано утром, еще до того, как Каллем уехал в больницу, просто чтобы сказать ему, что из всех его друзей и знакомых Каллем нравится ему больше всего.

На самом деле у Рендалена была более сильная натура, чем у Каллема, смесь дикости и прирученности, страсти, меланхолии и музыки, с большой коммуникабельностью, но с тайниками в его характере, которые редко, если вообще когда-либо открывались. Безграничная энергия — и снова настолько полное бессилие, что он ничего не мог поделать; весь механизм был выведен из строя, как будто одно из колес было сломано. Ни единого пятнышка под прямым углом, ничего, кроме неровностей, на всем ландшафте его характера; но свет великого ума был над всем этим. Каким бы неисчислимым ни было окружение или неприятными были разочарования — его индивидуальность с ее строгим чувством справедливости была настолько подкупающей, что никто не мог поступить иначе, как полюбить его.

Его главной заботой было обо всех, кто посещал школы, и об образовании в самом его центре; обеспечить безопасность каждого отдельного ребенка в “опасном возрасте”, который наступает в разное время. Многие в то время сильно страдали, раны были нанесены, но их нелегко было залечить; те, кто жил комфортно и в лучших обстоятельствах, могли пройти это испытание невредимыми; но вряд ли они составляли большинство. Все образование и педагогика должны были быть сосредоточены на формировании хорошего и нравственного человека, это было его первой и последней мыслью.

Он был неутомим в чтении лекций о путях и средствах образования; в обсуждении всех школьных мероприятий и работы, которую предстояло выполнить по домам. Его мать владела широко известной школой для девочек в одном из городков на побережье, и ему не терпелось завладеть ею, чтобы иметь возможность осуществить свои планы! Его великой целью была система смешанных школ; но сначала преподавание всех основных дисциплин должно претерпеть изменения — стать более легким, подходящим не только для самых талантливых учеников. И он намеревался практиковать все это в школе для девочек.

У него была довольно большая коллекция школьных материалов из Америки и нескольких европейских стран, и он продолжал пополнять ее; кроме того, у него была целая библиотека школьной литературы. Он жил вместе с неким Вангеном, студентом-богословом, который закончил учебу на Рождество, но как раз собирался сдавать практический экзамен; но хотя у них было три комнаты на двоих, все они были заполнены библиотекой и коллекциями Рендалена.

Его внешность была примечательной. Рыжеволосый (но довольно светлого цвета), с торчащими прямо вверх кончиками, веснушчатый, с мигающими серыми глазами под едва заметными белыми коротко стриженными бровями; нос широкий и несколько вздернутый, рот сжат; короткие веснушчатые руки, каждый палец говорит об энергии; невысокий, но великолепно сложенный; походка на хорошо поставленных ногах была очень легкой. Куда бы он ни пошел, он был лучшим из всех гимнастов и мог лазить по канатам, как никто другой; Эдвард тоже, который всегда любил гимнастику, стал вдвойне увлечен его примером; ибо ничто не могло сравниться с умением Рендалена завоевывать других в том, что ему нравилось. В то время его величайшей страстью было ходить на руках; Каллем мог делать это к его великому восхищению; вероятно, это стало кульминацией уважения, которое Рендален испытывал к нему.

У них было много общего; они оба были специалистами и оба сильны во всем, за что бы ни брались; они мыслили современно и обладали мужеством реформаторов; оба до последней степени заботились о своей персоне; они одевались со вкусом; Рендален, однако, слишком много думал об этом. У обоих был одинаковый быстрый способ мышления, они заранее угадывали половину сказанного; таким образом, оба совершенствовали знания друг друга! Рендален был музыкален, виртуозно играл на пианино и хорошо пел. Каллем пел еще лучше, и Рендален поощрял его в этом.

Хотя Рендален мог всем сердцем и душой отдаться одному-единственному объекту или индивидууму, все же в нем была скрытность, проникнуть в которую никто не мог. Он очень любил Вангена, своего приемного брата, но всегда было видно, что между ними что-то определенно было, что разделяло их. В этом отношении Каллем был полностью удовлетворен Рендаленом; он тоже, несмотря на всю свою преданность кому бы то ни было, отличался такой же сдержанностью.

Но между ними обоими было достаточно различий, чтобы поддерживать новизну их общения, в то же время делая его довольно трудным. Почти все трудности исходили от Рендалена, поскольку Каллем был более сговорчивым. Когда Рендален был в настроении, он мог играть вместе часами, как будто в комнате никого не было; кто-то мог решить уйти сразу. Именно он всегда задавал тон всем их настроениям. Он был капризен и мог впадать в длительные приступы меланхолии; когда на него находил один из таких припадков, мало кто мог вытянуть из него хоть слово. В нем проявлялась удивительная работоспособность всякий раз, когда он был занят чем—нибудь, что занимало его ум, - и вдруг, прощай все это дело! Если бы он был настроен на общение и действительно находился в хорошем расположении духа, сам воздух вокруг него, казалось, искрился электричеством.

Для Каллема изучение медицины означало ежедневные новые открытия, и благодаря их совместным занятиям физиологией они оба добросовестно обменивались идеями, каждый со своей стороны. В январе и феврале они встречались почти каждый вечер; во всяком случае, в гимнастическом зале с шести до семи часов; после этого они часто ужинали вместе — чаще всего у Рендалена, поскольку у него было пианино.

В начале марта мать Рендалена приехала навестить его; она поселилась у домовладельца своего сына, недавно приехавшего в город. Он был уроженцем Норленда, слепым и парализованным с одной стороны, и у него была чрезмерно музыкальная жена; она была очень молода, фактически почти ребенок — самая странная пара, какую только можно себе представить. Рендален часто говорил о них. Пока мать его друга была в городе, Каллем держался в стороне; каждый раз, когда они покидали спортзал, Каллем видел, что Рендален не хочет брать его с собой. Но когда, пробыв там дней восемь или около того, мать снова вернулась домой, ситуация по-прежнему не изменилась; либо Рендален продолжал заниматься гимнастикой дольше, чем Каллем, либо он ушел после очень небольшого количества упражнений; было ясно, что он не желал общества Каллема. Последнему показалось, что он пребывает в одном из своих меланхолических настроений.

Но однажды утром, когда Каллем вернулся домой раньше обычного (как правило, его не было дома все утро), он услышал звон колокольчика, слуга открыл дверь, а затем шаги Рендалена в коридоре. Он вошел поспешно, был мрачен и неразговорчив; его дело заключалось в том, не сменить ли им жилье?

Каллем теперь знал его так хорошо и был таким добродушным, что не выказал ни малейшего удивления и даже не поинтересовался причинами, побудившими его переодеться; он только сказал, что две его маленькие комнаты, несомненно, будут недостаточно велики для коллекций Рендалена и его пианино — а для Вангена? Или они с Вангеном больше не собирались жить вместе? Да, они собирались! Но к двум комнатам Каллема примыкала большая комната, и Рендален давно положил на нее глаз. Он знал, что хозяйка была бы рада сдать его. Оно бы ему идеально подошло. Только представьте, каково было бы играть в этой большой комнате!

- Вы уже говорили об этом с хозяйкой квартиры?

“ Нет, но я как раз иду к ней, - и он бросился прочь. Они вернулись вместе, он и хозяйка; через несколько минут все было улажено! Во второй половине дня они переехали! Когда добродушный Ванген поспешил домой после обеда, Каллем сидел в халате и тапочках в первой комнате справа и объявил ему, что Рендален переехал жить на улицу Сехестед, где раньше жил он, Каллем; они сменили квартиру. Они оба рассмеялись.

“И все же ему было здесь очень комфортно”, - сказал Ванген; но это было единственное замечание, которое он сделал.

Конечно, Эдвард Каллем много размышлял о причине такого поспешного переезда и думал, что ему будет о чем поговорить со служанкой каждый раз, когда она будет приходить за плитой или приносить ему обед или ужин, и то, и другое он ел дома; у нее был такой вид, словно она что-то знала. У Мари была странная улыбка, которая, казалось, говорила: “О, я многих из вас знаю — и тебя тоже, негодяй”. Он понял это, когда она в первый раз открыла ему дверь. У нее были глаза, более чем наполовину прикрытые веками, которые нависали над ними складками. Нос был вздернут и, казалось, вытягивал рот вверх в натянутой улыбке, верхняя губа выступала, обнажая ряд зубов, для которых едва хватало места, они блестели при каждой улыбке. Все, что она говорила, казалось, имело скрытый смысл веселья и бессмыслицы, он струился из-под ее век и играл в уголках рта. Голос был мягким. В остальном уравновешенная девушка, хорошо сложенная, умная, как сам старина Ник, но благоразумная и осторожная как в речах, так и в манерах, несмотря на всю ее смеющуюся критику. Но ее смех, казалось, всегда был начеку. Когда он сказал: “Я Эдвард Каллем, я буду жить в комнате Рендалена”, она с улыбкой ответила: “О!” - так, словно знала все его секреты с тех пор, как он был мальчиком. Если он упоминал Рендалена, у нее был такой вид, словно у нее была целая комната, полная шуток о нем; и все же — он так ничего и не добился от нее.

Дом, в котором он жил сейчас, был угловым, почти напротив университета. Дверь дома выходила на ту же улицу, на которую выходили и комнаты Каллема. Они находились на втором этаже и имели тот же вход, что и у его домовладельца; то есть одна из комнат — другая, его спальня, - имела свой отдельный вход. У Рендалена была третья комната, угловая, дальше по коридору. Каллем прикрепил свою визитку к двери, ведущей в маленький холл, под большой табличкой с именем Сорена Куле; так звали хозяина гостиницы! На следующий день, в воскресенье, он отправился навестить его.

Там сидел парализованный, слепой мужчина в большом кресле на колесиках. Несчастный был еще молод, ему едва перевалило за тридцать, очень плотного телосложения, с тяжелым выражением лица и речи. Само его “Войдите!”, когда Каллем постучал, было тяжелым. Каллем представился, другой сидел неподвижно и медленно ответил: “Действительно, я слепой. И я тоже не могу много двигаться”. Это было сказано с норлендским акцентом; каждый слог вырывался рывками и тяжело трясся, как ломовая лошадь лондонского пивовара. Это было умное, но полное лицо с крупными чертами; он, вероятно, принадлежал к здоровой расе. Каллем был в достаточной степени врачом, чтобы сразу понять, почему он парализован и слеп. Множество гравюр и фотографий из Испании, развешанных по стенам, навели его на мысль, что, вероятно, там он получил в подарок то, что самые галантные люди раздают с таким гостеприимством.

“ Не присядешь ли ты? - спросил он, наконец. Его здоровый бок напрягся, когда он повернулся и посмотрел на дверь слева: “Рагни!” - позвал он. Никто не ответил, и никто не пришел. Его голос, а также кажущееся безразличие и невозмутимое спокойствие, казалось, делали тишину еще более унылой. Каллем сидел и оглядывался по сторонам. Это были детские игрушки? Ему показалось, что он наверняка слышит детские голоса? Были ли здесь дети ?

“ Рагни! ” медленно повторил он еще раз. Затем, уже более мягко: - Возможно, они на кухне заняты приготовлением ужина.

Снова та же глухая, тяжелая тишина; звон колоколов с улицы на мгновение нарушил ее, но только для того, чтобы потом сделать это еще более очевидным. Мебель была слишком тяжелой и темной для маленькой норвежской комнаты зимой, к тому же выцветшей и изношенной. Гравюры и фотографии были в больших рамках, которые, однако, не очень хорошо подходили друг другу, так что пыль и сырость попали внутрь и испортили бумагу. Детские игрушки и пианино были самыми заметными вещами; пианино казалось совершенно новым и изготовленным одним из лучших парижских мастеров, так что это, безусловно, был концертный рояль. - Ваша жена так прекрасно играет?

-Да.

Каллем знал, что она посвятила себя изучению музыки с детства, и просто чтобы найти тему для разговора, он затронул эту тему. - Она училась в берлинской консерватории?

-Да.

В комнате справа, примыкающей к угловой, послышался шум отодвигаемых стульев. Затем Каллем воспользовался этим как темой для разговора. - Я слышал, у меня будет соседка в угловой комнате?

-Да.

- Ваш родственник, я полагаю?

- Да, тетя.

Снова Сорен Куле посмотрел налево и безразлично позвал: “Рагни!” Никто не ответил и никто не подошел. “Мне показалось, я услышал, как снаружи открылась дверь”, - сказал он, словно извиняясь за свой звонок. Затем Каллем встал и попрощался.

Через несколько дней он рассказал Рендалену забавное описание своего визита. Рендален рассмеялся; он сам не часто бывал там, но много слышал о Сорене Куле. Он заявил, что этот парень может отправиться за ним к дьяволу, он предпочел бы вообще не говорить о нем; он сел за пианино и начал играть.

Несколько дней спустя, кого Каллем должен встретить у входа, кроме своего шурина из spe, мистера Оле Тафта, ныне кандидата богословия, приезжает в город, чтобы сдать свой так называемый практический экзамен.

Грандиозная встреча и признание! Первый понятия не имел о произошедшей смене жилья, а второй - о том, что в город приехал Старый Тафт. Каллем упросил его пойти с ним и тут услышал, что Тафт был там в первый раз; вчера переехала тетя домовладельца, и именно у нее гостил Оле. Эдвард Каллем сразу понял, к какому сообществу она принадлежит, и сменил тему. Далее он спросил, знаком ли он с Серен Куле? Нет, только услышав о нем от своей тети; вся семья была из Норленда. Тогда кто такой Серен Куле? Он был преуспевающим торговцем рыбой, который ослеп и частично парализовался; был вынужден продать свой бизнес и купил этот дом в Христиании, чтобы зарабатывать им на жизнь, а также другими вещами. У них было несколько родственников в городе, и они были там только с октября. Знал ли Оле Тафт, что стало причиной его паралича и слепоты? Нет. Каллем сказал ему, что в этом вопросе вряд ли могут быть сомнения. Оле Тафт был совершенно потрясен.

“ Как же он тогда посмел жениться? И дважды.

- Он был женат дважды? - спросил я.

— Да, он женился во второй раз примерно шесть месяцев или год назад - на сестре своей покойной жены.

- Значит, дети от первой жены?

“ Да. Но нынешняя жена сама еще совсем ребенок; только представьте, ей восемнадцать, и она замужем почти год!

- Он был таким же, когда женился снова?

“Нет, я думаю, что нет. У него было плохое здоровье, но не такое плохое, как сейчас. Мало кто может понять, как это произошло?”

- Ты ее видел? - спросил я.

“ Нет, но моя тетя говорит, что она хрупкое маленькое создание и очень музыкальна. Она играла на публике.

- В самом деле, на севере?

“Говорят, они там, наверху, очень критичны”. Затем он снова заговорил о браке. “Родители, вероятно, устроили это ради детей”.

Каллем чуть было не ответил: “Тогда, конечно, это духовенство”, - но вовремя опомнился. Он только сказал: “Нельзя обвинять ее в излишней разборчивости”.

Они немного поговорили на разные темы; о Жозефине не упоминалось. Вскоре после этого Оле отправился на поиски своей тети, к которой он пришел с визитом. Случилось так, что Каллем в то утро был дома и услышал, как играет жена домовладельца. Она начала с гамм, гамм и еще раз гамм; но затем последовала пьеса, исполненная так замечательно, что он приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать. Ее игра больше походила на пение. Как вообще могла такая молодая женщина, как она, полная артистизма и лирических чувств, выйти замуж за такого развращенного человека? Это была проблема, которую он хотел бы поручить Рендалену решить, но Рендален ничего не знал. Однако в тот день он был в хорошем настроении, с восторгом отзывался о ее игре; в ней было не так уж много силы, но она была полна песни и поэтического очарования красок, которым не было равных. Он мог бы сыграть ее русскую пьесу, “в некотором роде”, добавил он; он сыграл ее превосходно. Каллем хотел узнать что-нибудь о ее внешности.

“ Она выглядит — глупо! - воскликнул он. “ Боже, прости меня за то, что я это говорю— глупо! Возможно, лоб мог бы спасти ее, но она полностью скрывает его волосами. Я так и сказал ей: ‘Подними свои волосы", - сказал я. Ее глаза тоже могли бы спасти ее. Но никогда в жизни я не видел, чтобы кто-то так стеснялся своих глаз.

- У нее хорошее зрение?

“Боже мой, какие у нее многоголосые глаза! Некоторые глаза поют как бы в унисон или максимум на два голоса; но есть и такие, которые издают аккорды яркой гармонии. Если она поднимет глаза, когда будет играть, вы это почувствуете! Но обычно ее глаза находятся на одном уровне с ножками стола, или она протыкает отверстия по углам, или разжигает плиту. Иногда, однако, они взбираются высоко по стенам, как крысы, которые не могут убежать! ” Его позабавило собственное описание, и он начал изображать Холлинга.23 “Замечательно, что может быть такая музыкальная натура — ну же, мы не должны быть сентиментальными, старина!” Он намеревался пойти в театр и взял с собой Каллема.

Прошла неделя, а Каллем все еще не видел ее, хотя и делал все, что мог, чтобы добиться этого. Но однажды вечером он был на танцах — сын хозяина заведения был его сокурсником — последний подошел к нему во время "тура по объединению”, приведя с собой двух дам, и спросил Каллема, что он выберет: ”ядро ореха“ или ”шиповник"?" Это было не особенно умно, но он выбрал “шиповник”. У этого “шиповника” был музыкальный лоб и красиво изогнутые брови; в остальном она была тихой и незначительной. Довольно высокая, с покатыми плечами, красивыми руками, на самом деле не толстая, но хорошо сложенная; то же самое можно было бы сказать и обо всей ее фигуре. Она хорошо танцевала, но, казалось, хотела поскорее уйти от него; он вернул ее на место, даже не взглянув на него. Поэтому он был очень удивлен, когда она приехала и забрала его на следующую “экскурсию”. Вероятно, она знала очень немногих людей, и эти немногие, скорее всего, были помолвлены. Она застенчиво огляделась, а затем робкими шагами подошла к нему и сделала реверанс; по-прежнему она не поднимала глаз, казалось, она определенно боялась, и ему пришло в голову, что он был бы добр и сел рядом с ней. Но что бы он ни говорил ей, она никогда не отвечала ничего, кроме “да”, “нет”, “действительно”, “возможно”, что вскоре оказалось слишком хорошим тоном для такого желанного кавалера, как он; поэтому он оставил ее. Снова ему предложили на выбор “ореховое зернышко”, которое он презирал, и “бон-бон”, и на этот раз он выбрал ”ореховое зернышко". Она нравилась ему гораздо больше; она была живой, округлой, маленькой и говорила со смесью норландского и бергенского акцентов. Вскоре он узнал, что ее отец был уроженцем Бергена, но сейчас работает священником в округе Норланд. Она жила здесь, в городе, со своей сестрой, и очень часто ходила на балы; потому что у них было так много родственников — ее голос то повышался, то понижался в истинно норлендской манере; но, к сожалению, скоро ей снова нужно было возвращаться домой; они нервничали из-за нее там, на севере; да и пожилым родителям не нравилось оставаться одной. Конечно, Каллем был вежлив и притворился, что его это очень забавляет; они стали такими хорошими друзьями, что... Она многословно рассказала ему, как приехала в город, чтобы помочь своей сестре устроиться; ее сестра совсем не была практичной, в отличие от нее; она ничего не умела, кроме как играть на пианино, эта ее сестра; она привыкла к этому с детства и два года училась в Берлине. Затем Каллем стала вся внимание, и оказалось, что ее сестра была партнершей, с которой он танцевал первой и которая показалась ему такой утомительной; его квартирная хозяйка, фру Рагни Куле! Следует заметить, что “ореховое зернышко” не было ее настоящей сестрой; они были детьми от разных браков. И “ореховое зернышко” вовсе не было старшей, как он себе представлял; напротив, ее сестре было почти девятнадцать, а ей самой было чуть больше семнадцати.

Он сразу же пошел танцевать с фру Куле и с большим удивлением заметил, что она его квартирная хозяйка. Знала ли она об этом? Не поэтому ли она выбрала его для танца раньше? Она чувствовала себя так, словно ее застали на месте преступления, но не могла придумать никакого оправдания. - Но почему вы не сказали мне, кто вы? - настаивал он.

Она чувствовала себя еще более подавленной этим новым грехом молчания и не могла вымолвить ни слова. Затем он сказал довольно грубо и нетерпеливо:

- Возможно, вам трудно говорить?

Она сильно побледнела; в ее испуганном взгляде было что-то невыразимо несчастное. Его грубость была естественным следствием его презрения ко всем, кто мог унизить себя таким браком, каким был ее. Но ее бледность и беспомощность настолько пробудили в нем сочувствие, что он поспешил сказать: “Конечно, я знаю, что вы обладаете даром говорить языком, который вам дается легче, чем большинству людей —” и поэтому он продолжал легко, естественно говорить о ее музыке, усадил ее, сказал, что слышал, как она играет, и что Рендален такой компетентный судья; он перевел разговор на всех всемирно известных исполнителей, которых когда-либо слышал, и ему удалось заставить ее присоединиться; конечно, она слышала очень многих из них. Постепенно она обрела такую уверенность, что даже осмелилась спросить о Рендалене; она вообще не видела его с тех пор, как он переехал. С ним все было в порядке, а потом он описал все особенности Рендалена, пока она не рассмеялась. Она не выглядела “глупой”, когда смеялась, отнюдь. На мгновение в глазах тоже появился блеск, как от “множества лучей”.

“Почему Рендален переехал?” - спросила она, и в ее голосе тоже было что-то от певучего норландского акцента, но меньше, чем у ее сестры. Это был довольно слабый голос, но в то же время такой приятный. Он ответил ей вопросом. Но нет, она ничего не знала; и тогда она посмотрела прямо на него; это были глаза! - Это было из-за комнаты?

- Насчет комнаты? - повторил он.

“Да, я имею в виду, когда он услышал, что моя тетя хочет жить здесь — тетя моего мужа”, - добавила она, поправляясь, и внезапно снова застеснялась.

- Они предупредили его об уходе?

-Нет, конечно, нет.

- Тогда он никак не мог обидеться.

С этим она тоже была вполне согласна. Но Рендален даже не пришел попрощаться. Она так и не избавилась до конца от своей застенчивости; впрочем, это шло ей, как иногда вуаль идет к лицу.

- Вы часто виделись с его матерью?

- Да, - сказала она и улыбнулась.

“Почему ты улыбаешься?”

“ Ну, возможно, это не совсем правильно с моей стороны, но она была так похожа на мужчину. Ей стало стыдно после того, как она это сказала, и она с радостью взяла бы свои слова обратно; она всего лишь имела в виду, что была такой умной женщиной. Но Каллем начал подшучивать над ней по этому поводу; она была вынуждена снова рассмеяться и, как и прежде, сказала, что было приятно видеть и слышать ее смех. “Ты видишь, что можешь говорить!” Она взглянула на него: он что, смеется над ней? Внезапно он вспомнил, что Рендален сказал ей, что она должна убрать волосы со лба, и этим вечером они были сняты! О-хо!

Она действительно была очень хорошенькой! Подумать только, что он не понял этого сразу! И подумать только, что другие не видели этого и не говорили об этом. Это правда, что ее лицо было неразвитым и детским, а стройная фигура, пожалуй, слишком худой. У нее был красивый лоб; брови были изящно изогнуты, но они были светлыми и не сильно выраженными. Было трудно разглядеть эти глаза; но теперь он знал, что они были такими доверчивыми во всей своей серо-голубой застенчивости, и они говорили о многом. Щеки, подбородок и рот были мягкими и нерешительными; последний всегда был слегка приоткрыт; к тому же он был коротким, что делало его таким “милым”. Нос был ничего особенного, но слегка искривленный. Ее волосы были не очень густыми, но имели приятный рыжеватый оттенок. Но ее цвет лица! Оно было таким ослепительно белым, что, увидев его, невозможно было отвести от него глаз; но дело было в том, что его нельзя было заметить, если только не помогал цвет платья или не было тусклого освещения; на ней не было никаких украшений, даже браслета. Запястья были такими, какие могли бы принадлежать длинным узким рукам, на которые ему хотелось бы посмотреть. - Так ты любишь музыку больше всего на свете?

“Да, - ответила она, - это все, что я могу сделать”. Она опустила глаза. Он задавался вопросом, о чем бы он мог спросить ее, что не заставило бы ее устыдиться. Но ему лучше быть осторожным — он сидел и влюблялся так быстро, как только мог. К сожалению, он был вынужден оставить ее, чтобы пойти потанцевать и поговорить с другими. Как только он покинул ее, ему показалось, что он никогда больше не найдет ее; казалось, она стала невидимой. Он вернулся к ней, как только смог, ради соблюдения приличий. Она, очевидно, не возражала; она была немного более доверчивой, даже взглянула на него раз или два и улыбнулась прямо ему в глаза. Подумать только! Это было больше, чем мог ожидать Рендален. Его влюбленность началась с того, что она была такой застенчивой, и усилилась по мере того, как она стала более доверчивой. Он спросил, можно ли ему проводить дам домой. Несомненно, он имел на это больше прав, чем кто-либо другой, поскольку она была его квартирной хозяйкой. Она сразу приняла его предложение, не колеблясь. Она сказала, что это правда, что ее племянник, молодой человек, который первым предложил Каллему выбрать между “ядрышком ореха” и “шиповником”, тоже едет с ними, но они могут пойти оба.

“Да, конечно, можем!” - весело сказал он, втайне думая, что племянник должен взять на себя заботу о “ядрышке ореха”.

Был густой, темный вечер, слегка падал снег. Похожие на звезды снежинки медленно и поодиночке опускались вниз, как будто у каждой было свое место и она выполняла особое поручение; ни малейшее дуновение ветра не потревожило их. Обе дамы были хорошо закутаны и обуты в лапландские туфли. Музыка и танцы были еще в самом разгаре, когда они встретились, и среди всей молодежи на лестнице и в коридорах раздавалось много веселого смеха; снаружи доносился звон колокольчиков от саней, приехавших за гостями. “Племянник”, будучи хозяином вечера, не мог уйти так рано; но он нашел кого-то на его место; этот другой молодой человек подал руку своей даме, и они побежали вниз с холма; но когда Каллем хотел сделать то же самое, его молодая хозяйка испугалась и вцепилась в него, поскольку ее заставляли бежать, и просила и умоляла его не делать этого. Это было так, как будто она плохо видела. Он остановился и спросил, так ли это. Нет; но она так ужасно боялась упасть.

- Ты, кажется, совсем нервничаешь и робеешь.

“Да, я знаю, что боюсь”, - честно ответила она. Она была достаточно милой, но на самом деле немного ханжой. Потом они некоторое время шли молча; они не могли видеть двух других. Ба! подумал он, нет смысла обижаться, я полагаю, она ничего не может с этим поделать. - Еще нет часа ночи, - сказал он.

“ Нет, но младшая девочка не очень здорова; служанка сидит с ней, но завтра утром ей рано вставать. Певучий Север, звучавший в ее голосе, казалось, унес его далеко-далеко в море.

“Я так скучаю по открытому морю сейчас, зимой, - сказал он. - здесь все сковано льдом. Я полагаю, на Западе всегда так”.

Она рассказала ему, что, когда была в Берлине, и особенно после того, как играла, временами почти слышала шум моря. “Но разве это не восхитительно, что море всегда освежает, когда находишься рядом с ним, и наводит меланхолию, когда думаешь о нем?” Как раз в этот момент что-то пронеслось мимо них на огромной скорости; им пришлось уступить дорогу, и она потащила его за собой к краю дороги, в то время как три сани, одна за другой, пронеслись мимо них с ужасающей скоростью.

Они продолжили прогулку, прислушиваясь к звону колокольчиков на санях, когда тот затих вдали; снова воцарилась полная тишина, необходимая для привлечения внимания к падающим хлопьям снега.

“На самом деле никогда не следует разговаривать, пока идет снег”, - сказала она.

Затем их подождали двое других, и “ореховое зернышко” и два джентльмена некоторое время поддерживали беседу, пока они не добрались до холма, который первая пара преодолела на полной скорости. Мало-помалу они снова увидели их сквозь снежную завесу, но ничего о них не слышали. Но по мере того, как улица становилась более оживленной, а движение - более интенсивным, пары держались ближе друг к другу, и всему, что было забавного в их прогулке, пришел конец.

После того вечера его впечатление о ней казалось частью природного пейзажа; она сливалась со звездными хлопьями снега; никогда еще он не встречал и не видел ничего столь белого и чистого. Все, что она говорила о море и падающем снеге, было полно музыкального воображения; наконец вся ее фигура была окутана какой-то тусклой дымкой. Когда каждая из этих жемчужин первых впечатлений поднималась из глубин его души, все его чувства, казалось, были очарованы. Казалось, он чувствовал ее присутствие во всех комнатах; он вздрагивал каждый раз, когда открывалась дверь; и если в коридоре раздавались мягкие шаги, он думал, что это она; он чувствовал это всем своим существом. Он действительно немного боялся встретиться с ней снова, опасаясь, что картина потеряет свое очарование. И именно это и произошло. Пять или шесть дней спустя, выходя из университета, он встретил ее с сестрой и двумя маленькими детьми; на улице было многолюдно, так что он не увидел и не узнал их, пока они не подошли совсем близко. Он поклонился; “ореховое зернышко” улыбнулось и ответило на его поклон, но ее сестра сильно покраснела и забыла поклониться: в этот момент она выглядела совсем не умной. Он остановился, чтобы поблагодарить их за приятный вечер, который они провели вместе, и заговорил с одной сестрой; другая наклонилась к детям — двум милым маленьким девочкам, разодетым, как куклы, одной около трех, другой четырех лет. Он пригласил их в кондитерскую перекусить; предложение было принято после долгих колебаний, но замужняя сестра так и не подняла глаз, и он с трудом уговорил ее сесть. Из чистой застенчивости и беспокойства она так беспокоила детей, что они стали нетерпеливыми. Он предложил им пирожные и вино, но она никак не могла решить, что будет есть, и в конце концов позволила сестре самой выбирать. Ее лицо обрамляла шляпка с шелковыми отворотами; лоб совсем исчез, и лицо стало круглым и незначительным; ее фигуру скрывала одежда, которая была ей слишком велика (позже он услышал, что она принадлежала ее покойной сестре). Только когда он начал замечать детей — в этом отношении у него был замечательный дар, потому что он любил детей, — они снова по-настоящему подружились; это случилось и на полу, потому что младший ребенок устроил ужасный беспорядок, съев торт со взбитыми сливками, который мать самым опрометчивым образом выбрала для него. И вот теперь они оба вытирали ребенка своими носовыми платками, и мать снова и снова благодарила его с чувством вины, что это была ее вина. Ребенок, который с таким блаженством испекся в таком беспорядке, попросил еще такого же пирога и не захотел довольствоваться никаким другим; и Каллем (хотя и знал, что ребенку вредно есть так много) с готовностью согласился; но он взял ребенка к себе на колени, попросил салфетку и внимательно следил за ним, пока не исчез последний кусочек. Она смиренно стояла рядом, слушая урок. Затем ребенок попросил еще одно пирожное, на что Каллем тоже согласился. Затем старшая из двоих, которая терпеливо наблюдала, как ее сестра ест пирожные, теперь осмелилась попросить одно; поэтому он посадил ее к себе на другое колено и покормил их обоих. Все очень веселились, пока продолжалось это важное дело; даже фру Куле присоединилась к общему смеху. И, как уже было сказано, когда она смеялась, она была очень “милой”. Трое взрослых выпили друг за другом по бокалу вина, и когда они шли домой, Каллем нес на руках младшего ребенка. Он быстро подружился с малышкой; ее мачеха осмелела после того, как выпила вина, и сказала: “Разве она не прелесть, моя маленькая Хуанита?” Она протянула девочке руку, которая взяла ее в свою маленькую толстую перчатку и крепко держала, пока они шли.

Он отнес малышку наверх, позаботился о том, чтобы показать ей, где находится его комната, и пригласил их обоих навестить его на следующий день, то есть в воскресенье. Сразу после ужина он вышел и купил несколько апельсинов, яблок, инжира и других сухофруктов, чтобы иметь что-нибудь для них, когда они придут.

“ Разве она не прелесть, моя маленькая Хуанита? Эту фразу, в которой прозвучало немного из ее песни о северной стране, он положил на музыку и продолжал напевать ее каждый раз, когда думал о ней. Ее голос, ее глаза, устремленные на ребенка, и ее рука, протянутая к нему, были частью мелодии! “Разве она не прелесть, моя маленькая Хуанита?” это стало рефреном его жизни; он научил этому и Рендалена; они приветствовали этим словом друг друга, когда встречались по вечерам в спортзале. Но Эдвард Каллем держал при себе мнение, что она была такой застенчивой, потому что встретила его снова — возможно, потому, что было средь бела дня. Он также упомянул, что она выглядела так забавно в одежде, которая была ей слишком велика; казалось, она была сшита для молодой, растущей девушки; но он ни словом не обмолвился о том, как неловко ей стало, когда он посмотрел на нее в кондитерской.

Дети часто приходили навестить его; он угощал их апельсинами и засахаренными фруктами, ходил на руках и перепрыгивал через стулья, и все они были безмерно счастливы. Но служанка все испортила; он отчетливо прочел в ее улыбке следующее: “Ты негодяй! Ты делаешь все это ради их матери”.

Он был настолько труслив, что сказал ей, чтобы дети какое-то время не приходили к нему. Это ранило его в самое сердце, когда он сидел там следующим вечером и услышал, как старший открыл дверь в коридор, чтобы вбежать к нему, но был схвачен и с плачем унесен обратно. Он позвонил служанке и велел ей отдать детям остатки того, что он купил для них. Она взяла у него вещи, но спросила: “Не слишком ли это много?” - и посмотрела на него с хитрой улыбкой; он мог бы избить ее. Но потом он подумал про себя: “Если она подозревает меня, что бы я ни делал, тогда дети вполне могут прийти!” А на следующий вечер он сам принес их с кухни.

Однажды он встретил ее сестру, которая выходила из дома. Она радостно кивнула ему и сказала: “Спасибо за наше последнее угощение! Представь себе, - добавила она, - через несколько дней я уезжаю.

Затем он предположил, что было бы совершенно правильно, если бы они пошли и устроили небольшой прощальный пир в кондитерской. Она согласилась с ним, и они договорились, что все встретятся на следующий день, дети тоже, и все повторится, как в прошлый раз. Так они и сделали. Фру Куле была уже не такой застенчивой, как на днях, сам Каллем был в прекрасном расположении духа, а дети шумели. Он был полон самых диких, безумных любовных фантазий, когда они весело возвращались домой, он танцевал с Хуанитой на голове и учил сестер петь: “Разве она не прелесть, моя маленькая Хуанита?”

Он был на вокзале в тот день, когда сестра должна была уезжать. Несколько их родственников и друзей пришли попрощаться. Обе сестры были очень несчастны; одна, оставшаяся позади, пожалуй, была несчастнее всех; она плакала не переставая даже после того, как поезд ушел. На мгновение он подумал о том, чтобы уйти и оставить родственников наедине, но она сказала: “О нет, не уходи!” И все же у нее не было причин желать, чтобы он остался; она шла домой рядом с ним и остальными, всю дорогу плача; и когда остальные оставили их и пошли своей дорогой, а он и она стояли перед их дверью, она не нашлась, что сказать, и просто пошла наверх. На лестнице он спросил, не хочет ли она с детьми прокатиться; это могло бы немного взбодрить ее. Она только покачала головой. “ Может быть, завтра? ” почтительно спросил он, открывая перед ней дверь. Она вошла, но вернулась, чтобы сказать: “Спасибо, до завтра!” - протянула ему руку и посмотрела своими дорогими глазами, полными слез.

Ему показалось, что по ее глубокому огорчению он понял, что она, должно быть, чувствует себя одинокой. Возможно, не в повседневной жизни, потому что ее воображение занимало ее время; но когда случалось что-нибудь необычное, будившее ее и пробуждавшее от грез, тогда она оглядывалась вокруг и видела, что ее бросили.

На следующий день он взял ее и детей на прогулку в санках и сам отвез их. После поездки он зашел к Кулу, который в своей суровой манере поблагодарил его за то, что он был так добр к детям. Они показали Каллему все свои игрушки, и Кул попросил свою жену сыграть какую-нибудь пьесу, когда детей отошлют; сам он сидел и курил длинную трубку, которую обычно набивала его жена; теперь Каллем делал это вместо нее. Тогда Каллем впервые увидел дородную кухарку, пожилую женщину мужественного вида, которая пела на северном диалекте, похожем на крики птиц над морем. Она была и поваром, и помощницей Кула. Очевидно, жене была предоставлена полная свобода во всем, что касалось ее самой, то есть детей и ее музыки. В этот момент она играла то самое произведение русского композитора, которое он слышал из своей комнаты, а может быть, и лучше. Не потому, что он был особенно внимателен; он смотрел на нее. Верхняя часть лица, теперь сверкавшая над клавишами и музыкой, сильно отличалась от того, какой он ее знал; вероятно, такой ее видел Рендален. Через сколько ей придется пройти, прежде чем нижняя часть лица будет развита в равной степени? Несколько дней назад он получил письмо от двоюродного брата, который жил в Мэдисоне, штат Висконсин; он стал профессором тамошнего университета, и его жена, норвежка, училась у него. Что-то в этом роде было бы необходимо, чтобы придать жизнь и форму этим тусклым щекам и безвольному подбородку, этому неуверенному рту с потрескавшимися губами. Но как трогательно было видеть всю эту детскую зависимость. Совсем рядом он увидел огромные руки мужа, покоящиеся на подлокотниках его кресла — он откинулся на спинку кресла, как мертвый речной бог в бриджах. Пока она играла, дверь справа открылась, и вошло третье сверхъестественное существо из северной страны, пожилая дама с седыми волосами, большим круглым лицом и в роговых очках; это была тетя, она была выше Каллема и полновата пропорционально своему росту. Молодая жена перемещалась среди них, как прогулочная яхта среди атлантических пароходов, нагруженных до отказа. Теперь она смотрела на Каллема как на близкого друга, хотя, вероятно, вообще не доверяла ему; но их общая молодость стремилась сговориться против всего, что было помехой и с чем трудно было смириться. В своей любви к ней он становился нетерпеливым, страстно желая освободить ее; от мысли, что он не может этого сделать, атмосфера в комнате казалась совершенно гнетущей. Эта непостижимая связь сильно огорчала его.

Впечатления, полученные им от этого визита, помешали ему подготовиться к экзаменам, которые до этого дня проходили очень регулярно.

Он строил самые смелые планы, даже написал своим двоюродным братьям в Америку и спросил, могут ли они принять молодую леди, чтобы она жила с ними. Он доверился Рендалену, который сначала гневно протестовал, но в конце концов Каллем убедил его. Необходимо пробудить в ней чувство личной ответственности, ей следует показать опасность продолжения ее нынешней жизни; прежде всего, ее следует отослать подальше, где у нее была бы свобода мысли и свобода развиваться.… Каллем обретал все больше и больше уверенности, и его любовь становилась сильнее от всей этой самонадеянной заботы. Каждый раз, когда он встречал ее, какими бы короткими ни были встречи, даже если он всего лишь кланялся ей на улице или в коридоре, это укрепляло его в убеждении, что она его, и только его, и должна быть освобождена!

Это было до того, как он сказал ей об этом хоть слово.

Часто раньше он был влюблен и часто притворялся, не будучи настоящим; но теперь у него было страстное желание спасти, а затем преобразовать все, что было таким чистым, но таким неразвитым, таким талантливым и в то же время таким заброшенным, это было в его характере, в этом желании, и он отдался ему всей душой. Она, со своей стороны, немного утрачивала свою застенчивость каждый раз, когда они встречались; казалось, он действительно был для нее утешением после ухода сестры; на самом деле, если он не сильно ошибался, он был даже больше, чем это. Во всяком случае, был один несомненный признак: он сказал ей, что нарочно остается дома по вечерам, чтобы послушать, как она играет, и что он оставляет дверь приоткрытой, чтобы лучше слышать; теперь она играла каждый вечер, и часто подолгу.

Когда он встретил ее на улице с детьми и повел их в кондитерскую, у него возникло огромное желание высказаться, но ее манеры помешали этому. Главным препятствием была ее доверчивая невинность, и он не осмеливался напугать ее. Вся энергия в нем побуждала его к действию; но его любовь к ней соответствовала ее желанию поэтического времяпрепровождения, где любовь не упоминалась бы, хотя все было символическим. В их общении было какое-то очарование, подобного которому он никогда не испытывал.

В определенный вечер, раз в неделю, она принимала участие в частном концерте или чем-то в этом роде в доме кого-то из родственников ее мужа, фактически в том же доме, куда она ходила на те танцы. Каллем пробивался на эти вечера через своего сокурсника, ее племянника. Конечно, он ходил туда исключительно для того, чтобы иметь возможность проводить ее вечером домой. В это время снег сошел, и улицы были покрыты льдом. Когда он сказал ей, что он тоже будет там и ему разрешат проводить ее домой (чему она была очень рада), было понятно, что у него всегда есть для нее сани или экипаж.

Они собирались ехать домой после долгого вечера, когда музыки было слишком много для этих маленьких комнат; она поспешила накинуть накидку и уйти. Тут он взял ее за руку. “Какое счастье, ” сказал он, “ что луна только что взошла”. Она подумала, что они сели бы в одни из саней, которые стояли там в ожидании, или в карету, которая как раз в этот момент подъехала; она тихонько вскрикнула, так как прямо у двери был совсем гладкий лед, но храбро продолжила путь. Тем временем они проезжали мимо одних саней за другими, и кареты тоже. Казалось, ни одна из них не принадлежала им. “ Разве мы не поедем кататься? ” спросила она. Плут рассмеялся; это он спланировал эту прогулку. Она попыталась скрыть свое разочарование, но после нескольких тщетных усилий попросила разрешить ей сесть за руль. Затем он вспомнил, как она была напугана в тот первый раз; его уколола совесть, и он заявил, что они пойдут на самый первый стенд, который был не за горами. Дорога была не очень скользкой, но крутой; она вцепилась в его руку, нервно глядя перед собой и время от времени тихонько вскрикивая. Положение не улучшалось по мере того, как они продвигались вперед, потому что временами вся дорога была покрыта льдом, хотя всегда было одно или два безопасных места. Он несколько пал духом, особенно после того, как больше не слышал ее тихих вскриков. Он никогда раньше не видел никого настолько напуганным. Как само собой разумеющееся, они продвигались медленно, шаг за шагом, со многими и долгими паузами.

Некоторые сады и поля вокруг них были голыми, а некоторые покрыты снегом и льдом; именно к ним она попыталась пробраться; но он показал ей, что путь преграждает либо дом, либо сад; здесь все было не так, как за городом. Поля выглядели изрытыми, небо тоже, потому что длинные, узкие облачка плыли в темно-синей атмосфере наверху, точь-в-точь как лед внизу, с промежутками между ними. Луна, казалось, мчалась за облаками на полной скорости, пытаясь обогнать их, пройти сквозь них и устремиться еще дальше; наверху, должно быть, бушевал настоящий ураган; внизу все было тихо. Ошибка Каллема заставила его почувствовать себя неловко и несчастным. Неустойчивый свет, разливающийся по всей природе, с его рассеянными красками, только усилил это чувство; наверняка что-то пойдет не так. И никогда это чувство не охватывало его без того, чтобы не вызвать в памяти ту ужасную ночь из его детства со всеми вытекающими последствиями. Неужели это должно было преследовать его всю жизнь, это ужасающее предупреждение о его собственных неправильных поступках? Он был очень взволнован, потому что нельзя было позволить ей упасть. Если бы не ее робость, он бы спустился с холмов в веселом, скользящем танце; теперь, когда она испугалась, испугался и он. Каждое скользкое место становилось настоящей опасностью, от которой он спасался, только переходя на новое; они не смотрели друг на друга и не произносили ни слова, они были нетерпеливы и напуганы. Они потратили несколько минут на то, что в противном случае заняло бы несколько секунд; один втайне винил другого, борясь так, словно спасал свою жизнь. Время от времени раздавались вздохи: “Боже мой!” или “Осторожнее здесь!” или отчаянное “Нет, нет, это бесполезно!”, а затем “Попробуй еще раз!" Пойдем!” — наконец-то даже не это. Она могла стонать и причитать, почти плакать, он больше не отвечал ей. Она была так поглощена собственным испугом, что не заметила произошедшей перемены.

Но наконец они увидели перед собой спасение, а именно высокие дома по обе стороны, которые защищали от солнца и не давали снегу растаять. Теперь вопрос заключался в том, чтобы зайти так далеко; киоск был совсем рядом. Наконец им это удалось. Она остановилась, перевела дыхание и попыталась рассмеяться, но безуспешно. “Давайте немного подождем”, - сказала она и снова глубоко вздохнула. Они повернулись и посмотрели по сторонам; вдалеке они услышали звон колокольчиков на санях и прислушались. “ Надеюсь, последняя лошадь еще не покинула стойло, ” сказала она. - уже поздно. Она взяла его под руку, и они пошли дальше. Дорога была не совсем ровной; здесь тоже; снег был сильно утоптан, но на тротуаре был посыпан песок; они шли быстрее и мало-помалу увереннее. “Слава Богу!” - сказала она с таким облегчением, как будто выбралась из ледяного моря. Едва она успела произнести эти слова, как упала. Они подошли к обманчивому месту, где раньше была вода, которая теперь замерзла и покрылась инеем. Она поскользнулась и прижалась к одной из его ног, так что он тоже поскользнулся и упал — один на другого. Он от всего сердца выругался и снова вскочил на ноги, чтобы помочь ей, но она лежала неподвижно, с закрытыми глазами.

Он превратился в ледышку. Это было сотрясение мозга? Он посадил ее к себе на колени, зубами стянул перчатку с правой руки, а затем развязал завязки у нее под подбородком. Ее руки безвольно свисали, лицо было бледным как смерть, он распахнул ее плащ, он хотел дать ей подышать свежим воздухом. Затем она пошевелилась. “ Рагни! ” прошептал он. “ Рагни! ” и наклонился к ней еще ближе. “ Дорогая, ненаглядная Рагни! Прости меня! Она открыла глаза. “ Ты слышишь? Ты можешь простить меня? К ее щекам вернулся румянец, рука потянулась к расстегнутому плащу; тогда она, должно быть, почувствовала это, она всего лишь оцепенела от страха. Он больше не мог сдерживать свою радость, он прижал ее голову к себе и поцеловал один, два, три раза. “ О, как я люблю тебя! ” прошептал он и снова поцеловал ее. Он почувствовал, что она хочет пошевелиться, поэтому сразу же встал и помог подняться и ей. Но она была не в состоянии стоять самостоятельно и чуть не упала, поэтому он поддержал ее у садовых перил прямо перед домом; она ухватилась за них и прислонилась к ним, как будто не могла выдержать собственного веса. Он отпустил ее, чтобы посмотреть, сможет ли она встать без посторонней помощи, что она и сделала. “Я сбегаю за санками”, - сказал он и ушел. На бегу он подумал, что мог бы сделать это сразу и всего бы избежал. Но сможет ли он раздобыть сани? Если их там не будет, он побежит дальше. Если бы только она могла стоять и никто не проходил мимо.… Он бежал и он летел, и когда он увидел стоящую там лошадь и сани, он запрыгнул в них и заставил бы кучера уехать на предельной скорости, не зная, куда ему ехать. Когда это было исправлено и сани тронулись, он понял, что сказал и сделал, держа ее в своих объятиях! Он чувствовал это все время, хотя раньше это звучало как бы в мягких тонах, теперь это переросло в полную, насыщенную мелодию.

“Поезжай, быстрее! Она стоит вон там, справа. Мы упали, и она ушиблась. Вот она!” Он выскочил из машины и поспешил к ней, в то время как кучер повернулся и подогнал сани вплотную к ним. Она все еще стояла, прислонившись к перилам, наполовину повернувшись боком; она снова застегнула плащ и опустила вуаль. Когда он подошел, она протянула ему руку, чтобы поддержать; он взял ее, а другую руку положил ей на талию, чтобы вести ее впереди себя; он не хотел рисковать снова расстроиться. Больше никаких происшествий не произошло, он посадил ее в сани, тщательно завернул, заплатил кучеру и сказал ему, куда ехать. Она умоляла его не ехать с ней; она даже не попрощалась, даже не подняла глаз. Они уехали.

Он сразу почувствовал — теперь она покидает его. Ничто так не раздражает разумного мужчину, как его собственная глупость и отсутствие контроля. В ту ночь он часами бродил по улицам и прокрался домой, как побитая собака. На следующее утро он не осмелился расспросить служанку, но вечером она сказала ему, что ее хозяйке нездоровилось; она была больна и все еще находилась в постели, но ей стало немного лучше. Понимающая улыбка Мари возбудила в нем непреодолимую страсть. И к тому же у нее хватило наглости внимательно изучить его лицо. Тем не менее на следующий день ему пришлось пойти и навести справки; ее хозяйка была на ногах и снова вполне здорова. Но ни в тот день, ни на следующий он не видел ее и не слышал ни звука от кого-либо из детей. Вечером она тоже не играла, он нашел предлог остаться дома и послушать. Ни она, ни дети не проходили тем путем, когда выходили из дома; они спускались по черной лестнице. Он никогда ее не встречал. Она выбрала новые пути и дороги.

До тех пор его любовь была тайным счастьем, полным множества планов. Но теперь он применил насилие и ворвался в святилище, и его светлые дни и здоровые ночи уступили место непрерывным снам и бесполезным размышлениям. Он прошел через все, что произошло, и каждый раз с муками самоистязания. Он презирал себя, позволял втягивать себя во всевозможные распутства, а затем презирал себя еще больше. С того момента, как он прикоснулся к ее губам и оскорбил ее слух, на ее образ как бы набросилась вуаль; он больше не видел чистой, голубиной белизны, воплощенной музыкой во всем ее очаровании и беспомощности; он видел только ту, к которой стремился. Но у него была здоровая натура, и он обладал сильным чувством комической стороны вещей; он не позволил бы этому самоистязанию и глупой тоске поглотить себя; он немедленно уехал бы и сделал бы это под предлогом того, что собирается путешествовать. Таким образом, он думал преодолеть все трудности, как перепрыгнул бы через забор из расщепленных палок. Он не мог вынести, что она закрыла перед ним дверь; он не мог вынести даже дерзкой улыбки служанки.

Сейчас его поразило так много в этом его движении, которое было похоже на то время, когда двигался Рендален. Он тоже не вынес этого ни единого дня! Неужели это могло произойти по той же причине? Он громко рассмеялся; конечно, это должно быть в точности то же самое, что случилось с ним!

Мать Рендалена была в городе и жила там; в то время Рагни часто бывал с ними; Рендален и она вместе играли дуэты. Они продолжали играть эту песню после ухода его матери, и она всегда стояла на его пианино; он знал это наверняка.… Это казалось ему самым унизительным совпадением.

Каллем не знал натуры выше и благороднее, чем у Рендалена; он никогда бы не позволил себе никаких вольностей. Но что ей удалось так сильно нарушить его душевный покой, что он был вынужден переехать? Должно быть, в ней есть что-то странное, что так выбило их из колеи. Таким образом, он извинился, но хуже всего было то, что он чувствовал все возрастающее искушение. В тот же вечер он сказал Мари, что собирается уехать либо на следующий день, либо послезавтра, он не был уверен, что именно; но она должна была попросить его счет — разумеется, он оплатит весь квартал. Девушка посмотрела на него, она сразу угадала скрытый смысл; понравилось ли ей это или ей есть что рассказать? В своей обычной скромной манере она спросила, хочет ли он получить счет немедленно? Нет, он этого не сделал.

Он не уехал на следующий день, а отложил это до следующего дня. Он собирался уехать на несколько дней, но сначала хотел снять где-нибудь квартиру и перевезти все свои пожитки. Он вышел во второй половине дня и нашел комнату, но совсем в другой части города. Затем он немного поразмыслил о том, какие причины ему следует назвать для своего переезда — особенно к Рендалену; он пришел к выводу, что расскажет ему всю правду; остальным он просто скажет, что его по-разному беспокоили в его старом жилище, что было правдой. Он снова вернулся домой около пяти часов, вошел через дверь спальни, надел халат и тапочки, прошел в соседнюю комнату и лег на диван, где крепко заснул — ему нужен был отдых. В семь часов вошла служанка и незаметно для него разожгла плиту. Он проснулся немного позже, услышал потрескивание камина и увидел свет; по этому он понял, что, должно быть, уже больше семи часов. Его мысли сразу же устремились к ней, которая была так близко, в тех других комнатах. У него была тайная надежда, что, когда она узнает, что он уезжает, ему позволят еще раз послушать ее игру. Пока что он был разочарован этим, но не мог отказаться от своей веры в то, что его отъезд встревожит ее. Он лежал на диване и слушал. Может ли он пойти и попрощаться с ней, как ни в чем не бывало? Должен ли он зажечь лампу? Должен ли он снова выйти? Он приподнялся и уставился на огонь в плите. Затем он услышал, как открылась дверь в коридоре и раздались голоса — два женских голоса с сильным северным акцентом; из этого он заключил, что звонили какие-то новоприбывшие родственники, и их проводили до двери; он услышал медленный, тягучий голос тети; он услышал также мужской голос — это был Оле Тафт? Но он не мог слышать ее голоса, того голоса, к которому прислушивался. Все вокруг стали прощаться, и дверь закрылась; затем снова раздался голос тети, затем Оле Тафта, это действительно был его голос — очевидно, он пришел как раз в тот момент, когда остальные уходили; они вошли в комнату тети и закрыли за собой дверь, в то же время чуть поодаль захлопнулась дверь. Снова раздался звонок; снова открылась дверь, и вышли оба ребенка, кричащие от радости; они воспользовались случаем, чтобы попытаться забежать к Каллему, но им не разрешили, поэтому за ними погнались по коридору под громкий смех; их схватили, и за ними захлопнулась дверь; в тот же момент открылась входная дверь; одна из этих леди с севера забыла свои калоши, и теперь он мог слышать голос Рагни, предлагавшей принести свет, поскольку было совсем темно; но предложение было отклонено в обычной певучей манере. Ее галоши лежали рядом с дверью, но она с трудом смогла их надеть, они были такими новыми! Наконец-то! Теперь они были надеты! Снова послышалось “До свидания, до свидания!”, а затем ответ: “Будем рады видеть вас в пятницу?” Последнее было голосом Рагни. Обманывал ли он себя — или это был не просто голос человека, чувствующего близость опасности? Это не было похоже на ее голос. Возможно, она говорила о нем против своей воли? Он вскочил и оказался у двери прежде, чем она успела закрыть внешнюю. Должен ли он? Он прислушался в поисках какого-нибудь знака. Он не слышал, как она ушла; возможно, она все еще стояла снаружи. Сердце его билось быстро и громко, но рука мягко нащупала дверную ручку — он бесшумно открыл ее. Тому, кто смотрел на огонь в своей печке, коридор показался непроглядно темным. Он протянул руки, чтобы нащупать дверь, и взялся за щеколду; он пошел ощупью дальше, но там никого не было. Могла ли она уйти с последним посетителем? Но нет, он слышал, как она попрощалась и напомнила остальным о пятнице. Как получилось, что он не слышал, как она уходила? Он больше не слышал, как открылась внутренняя дверь. Она, должно быть, в коридоре.

Его сердце билось так, что он почти слышал его стук; но его подтолкнули вперед. Затем его рука коснулась какой-то одежды; он превратился в ледышку! но он сразу же пришел в себя, потому что одежда была холодной и пустой. Было слышно, как кто-то кашляет и плевается в одной из комнат, это была Кейт; затем было слышно, как дети разговаривают на кухне или в столовой. Он замер, как любой преступник, услышав эти привычные повседневные звуки. Ему не следовало затевать это дело. Он слышал монотонные вопросы тети и четкие ответы Оле; то есть он слышал их голоса, но не то, что они говорили. Был ли Рагни в коридоре? Возможно, она что-то искала и остановилась в испуге, увидев его. Если бы он пошел дальше, он мог бы напугать ее так, что она могла бы подбежать к любой двери и открыть ее. Там он был бы тогда виден всем!

Однако она была слишком робка для этого. Он сделал несколько шагов вперед. Он был в тапочках, поэтому его шаги были едва слышны; но он надеялся, что ее там нет. Дети разговаривали в комнате в конце коридора; чем ближе он подходил, тем отчетливее он их слышал; ему казалось, он видит, как они стоят на коленях каждая на своем стуле и строят домики за столом. Ему было стыдно за себя; какое ему было там дело? Но хотя он задавал себе этот вопрос, он все равно продолжал; он ходил из стороны в сторону, прикасаясь сначала к плащу, потом к шали, затем к дверной панели, затем к одному из цветных окон коридора, которое он едва мог различить. Мимо прогрохотала карета; вскоре после этого послышался затихающий вдали звон санных колокольчиков; в такую полуотталину использовались и кареты, и сани. Что-то упало на кухне; Кейт снова начала кашлять; каким долгим, должно быть, показалось ему время! вероятно, он никогда не включал свет? Конечно, дверь между детской и кухней была открыта, потому что они вбежали туда, чтобы узнать, что упало; он услышал, как слуга с севера ответил с ленивым добродушием: это упало деревянное блюдо, оно скатилось с полки. Он все еще продолжал. Если Рагни была там, то она, должно быть, забилась в самый дальний угол. Как она, должно быть, напугана к этому времени! Что она должна думать о нем? Если бы он сейчас повернул назад, то выглядел бы как неудачливый вор. У окна было немного светлее, но не дальше; свет не проникал ни из-под, ни из-за дверей, ни даже через замочные скважины, ни из детской. Могла ли она стоять там? Ему казалось, что он должен был бы увидеть ее, будь она там.

Может быть, она зашла из коридора к своей тете? Рядом с его собственной дверью? Или она могла оставить дверь в комнату Кейт или в детскую открытой, когда уходила, и снова закрыть ее, как только он открыл свою. Могла ли она сидеть там и мечтать? Он был уверен в этом; но это было потому, что он хотел, чтобы это было так. Но все же он шел вперед. Наконец, подойдя вплотную к двери, он услышал, как дети в своей комнате и слуга суетится на кухне слева. Он обернулся и почувствовал огромное облегчение. Он пошел обратно гораздо быстрее, держа руки перед собой; внезапно он схватился за теплую, твердую руку. Он задрожал, из его глаз, казалось, посыпались искры; он резко остановился. Но рука почти не двигалась, и он собрался с духом. Он позволил своей руке медленно скользнуть вниз по предплечью и осторожно обхватил талию. Она была мягкой и податливой; она стояла совершенно неподвижно, но слегка дрожала. Он слегка пожал ее. Другой рукой он взял ее за руку и нежно пожал; она тоже дрожала. Он снова нажал на нее — и шаг за шагом они медленно двинулись вперед — без сопротивления, но все же не совсем добровольно. Он слышал только свои шаги, но ее совсем не было; дети теперь тихо разговаривали. Ни в комнате Кула, ни в комнате тети не было слышно ни звука, но перед ними была приоткрытая щель в его двери. Они подошли к двери; он осторожно толкнул ее и хотел было ввести ее внутрь, но тут она остановилась и попыталась отдернуть руку. Он слышал ее дыхание и ощущал его, мог только разглядеть бледное лицо, когда осторожно подтолкнул ее к порогу, затем перешагнул через него и закрыл за ними дверь. Тут он отпустил ее, чтобы закрыть дверь как можно тише. Она стояла спиной к нему точно так же, как он оставил ее; но спрятав лицо в ладонях; когда он подошел к ней, она заплакала. Он обнял ее, чтобы притянуть ближе к себе; и ее плач перешел в рыдания. Она рыдала так горько и безутешно, что кровь его отрезвила и в голове зародился новый ход мыслей. Она без сопротивления позволила ему отвести себя к дивану; она рыдала так отчаянно, что он почувствовал, что должен прикурить, как это было бы, если бы кто-нибудь заболел. Поэтому он поспешил поправить лампу, однако вспомнил, что сначала нужно опустить жалюзи, поэтому сделал это, а затем зажег лампу.

Никто не мог бы так плакать, если бы не проводил дни и ночи взаперти со своим горем. Сам стол, на который она опиралась, сотрясался от ее рыданий.

Сотни раз он высмеивал тех влюбленных, которые в романах и пьесах опускаются на колени; но сейчас он слегка отодвинул край стола в сторону и позволил себе опуститься перед ней на колени, как самый смиренный грешник. Он пытался разглядеть ее лицо, но она обеими руками держала перед ним свой носовой платок. Ее голова, плечи и грудь вздымались от неистовых рыданий, он чувствовал каждое движение и просил, умолял ее простить его! Он не владел собой, когда говорил ей эти слова той ночью на льду. Он любил ее, они принадлежали друг другу. “ О, не плачь так! ” взмолился он. “ Я этого не вынесу! Он взял ее руки в свои и сел на диван рядом с ней, он положил ее голову себе на плечо и обнял ее; он поцеловал ее волосы, он прижал ее заплаканную щеку к своей; но в этой позе она плакала так же сильно, как и в предыдущей. Он хотел угостить ее вином. Нет, о нет! — Но этот плач был действительно ужасен. Может быть, это из-за того, что он привел ее в свою комнату? Он так жаждал увидеть ее, что не смог удержаться, услышав ее голос в коридоре. Конечно, она не позволила бы ему уйти, не попрощавшись? Неужели он никогда больше не увидит ее? Она покачала головой и, высвободившись из его объятий, уронила голову на стол и зарыдала в носовой платок еще жалобнее, чем когда-либо. “ Ты хочешь, чтобы я ушла? - спросил он, но она его не услышала. Он позволил ей плакать дальше; через некоторое время он наклонился к ней и сказал: “Я сделаю все, что ты от меня хочешь”. Тогда она вся в слезах поднялась из-за стола и бросилась в его объятия. Он обхватил ее обеими руками и почувствовал, заключая в эти тесные объятия, что она восприняла это выше и благороднее, чем он.

Но кто-то был у двери, и она открылась; это был слуга с ужином. В сильном испуге он убрал руки и встал, но Рагни просто снова опустилась на стол и зарыдала. Служанка осторожно поставила поднос на свободный край стола, с такой же осторожностью она немного передвинула лампу и задвинула поднос поглубже. Она покраснела и не смотрела ни на кого из них, но на ее лице была обычная улыбка, которая, казалось, говорила: "Я давно этого ждала!" И теперь Каллему показалось, что в этой улыбке было тихое плутоватое восхищение, настолько по-разному можно смотреть на одно и то же. Она вошла очень тихо и так же тихо вышла, закрыв за собой дверь так тихо, как будто это сделал он сам.

“Боже Милостивый! Рагни!” - воскликнул он. Она не ответила ни слова, это казалось ей пустяковым делом, так как она была поглощена своим собственным горем. Он снова обнял ее и притянул поближе к себе, тогда она сказала: “О, как я несчастна!” — и это было действительно единственное, что она сказала за все время, пока сидела там. Он не мог ответить ничего, кроме того, что прозвучало бы очень глупо. Он попытался что-то сказать и нашел убежище в ласках; но она встала и отодвинулась - она хотела уйти от него. Он почувствовал, что больше не в силах удерживать ее, и проводил до двери. Прежде чем открыть ее, она повернулась к нему с выражением печальной преданности, как у человека в предсмертной агонии. Он погасил лампу, и она выскользнула из комнаты.

Но как только она закрыла за собой дверь, на нее упал слабый луч света, он исходил из маленькой ниши, ведущей в комнату тети; в этот самый момент дверь открылась, и перед ней предстала ее тетя, выглядевшая в воспаленном воображении Рагни как огромный кит на двух ногах. Конечно, тетя слышала, как Рагни плакала в комнате своей квартирантки, и сразу поняла, чем объясняется странное поведение Рагни в последние несколько дней. Поэтому она стояла на страже у своей двери, и как раз в тот момент, когда Рагни выходил из комнаты Каллема, она толкнула свою дверь, тем самым заставив свет полностью упасть на нее. Ее тетя протянула руку; это было все равно что сказать: “Сюда, миледи!” И Рагни повиновалась, и ее тетя пропустила ее вперед. Она была не одна. У ближайшей к комнате стены стоял диван; из угла дивана поднялся высокий светловолосый мужчина с мягким лицом; это был Оле Тафт. Именно он первым услышал ее крик и находился за дверью. Рагни опустился на стул между диваном и дверью.

На следующий день она была в постели. Но прежде чем Каллем ушел, он получил от нее записку, в которой она сообщала ему, что ее тетя слышала, как она плачет в его комнате, и Тафт тоже; он тоже был у их двери. Больше в записке ничего не было, но внизу страницы стояли почти неразборчивые слова: “Никогда больше”.

Несмотря на весь тот испуг, который теперь охватил и его, Каллем подумал, что эти жалкие слова “никогда больше” были настолько красноречивы, что его глаза наполнились слезами, а сердце обрело новую отвагу. Нужно немедленно что-то предпринимать! Ее тетя и старина Тафт, очевидно, устраивали ей перекрестный допрос. Он ничего об этом не слышал, так что, должно быть, это было сделано очень тихо или вообще не в той комнате. Бедный, бедный Рагни!

Он был полон величайшего сострадания, яростного негодования, страха, мести, безграничной любви, разочарования, ярости!

Он оделся и поспешил на улицу. Куда? Он пойдет к старине Тафту; проклятый костоправ вмешивается в его дела! Он был одновременно шпионом и детективом! Какого дьявола ему было нужно? Какова была его цель? Это тоже было хождение “путями Божьими”? Подглядывание в замочные скважины и подслушивание у дверей? Все было “по воле Божьей”, что этот парень украл у него его красивую сестру; неужели теперь он собирается отнять у него его любовь? Почему он не пошел прямо к нему? Зачем сначала рассказывать тете?

Он испытывал сильнейшее желание пойти и жестоко с ним обойтись, почти убить его. Клянусь небесами, он это заслужил! Он повернулся, действительно намереваясь пойти туда, но тут ему показалось, что он увидел большие глаза своей сестры, пристально смотрящие на него. Это не было фантазией; как бы он ни поворачивался, со всех сторон его встречали эти ясные глаза. Ему казалось, что он даже чувствует, как ее щека прижимается к его, как в тот последний вечер, когда они были вместе. В конце концов, он прошел мимо. Но это привело его в район его старого жилья, и он подумал о Рендалене. Он пойдет к нему! Он не стал бы скрывать от него ни малейшей правды; это было бы таким счастьем - излить душу. На небольшом расстоянии от двери он увидел, что кто-то выходит. Это был—? Старый Тафт! Сам негодяй! … Кровь Каллема вскипела; но Тафт пошел другим путем и никогда не видел своего шурина.

Каллем совсем не знал Тафта таким, каким он был сейчас. Если бы он знал это, то понял бы, что для него это вопрос спасения двух душ от гибели. Он жил в состоянии лихорадочной бессонницы ради этих двух драгоценных душ и искал помощи; и не позволял себе ни мира, ни отдыха, пока не достиг своей цели. Он мог бы сам отправиться в Каллем, но это могло быть опасно и уж точно бесполезно. В этом вопросе необходимо предпринять другие шаги. Если бы Каллем имел хоть малейшее представление об этом, вместо того чтобы идти в Рендален, он последовал бы за Тафтом домой и избил бы его до тех пор, пока он не смог бы стоять.

Однако, к счастью, он ничего не заподозрил и позвонил в дверь Рендалена, полный всего, что собирался ему сказать. Рендален сразу же сам открыл дверь; он был почти готов к выходу; он стоял там в шляпе и пальто в руке, хорошо причесанный и аккуратно одетый. Как только он увидел Каллема, он поднял голову, как боевой конь, встречающий врага. “Ты здесь?” - воскликнул он. Каллем быстро вошел, крайне удивленный. Рендален захлопнул дверь, запер ее на ключ и сбросил с себя шляпу и пальто. “Я как раз собирался подойти к тебе!” - прошипел он эти слова; он был очень бледен, несмотря на все свои веснушки, его тонкие губы были плотно сжаты, маленькие серые глаза сверкали. И теперь он сжимал свои широкие, короткие руки, руки великана, пока они не побелели совсем. Его рыжие волосы стояли дыбом и, казалось, соперничали с глазами в сверкании огня; огромная физическая сила этого человека вызывала у Каллема беспокойство. “В чем, черт возьми, дело?” Другой ответил в величайшем гневе, хотя и сдержанно: “Тафт был здесь и все мне рассказал. Ах, я вижу, ты побледнел”. Он подошел к нему еще ближе: “Она была самым невинным созданием на земле — ты, негодяй!” Его голос дрожал.

“ О, перестань! ” сказал Каллем, но он стал холоден как лед. Но другой больше не мог контролировать себя и перебил: “Вы думаете, я ничего не знаю о таких вещах? Да ведь это свойственно каждому отдельному человеку! И знаете ли вы, почему я уехал оттуда? Неужели ты воображаешь, что у меня меньше власти и влияния на кого-либо, чем у тебя? Ты проклятый, трусливый негодяй!” Он изливал эти слова, как дикие вопли, из своего встревоженного духа, и все же говорил тише, чем раньше. Гнев и презрение в такой степени всегда заразительны.

“О, только не завидуй, парень!” - крикнул Каллем. Если бы на Рендалена вылили ведро, полное крови, он не смог бы покраснеть еще больше и так же внезапно снова побелеть. Напрасно он пытался заговорить, но, не имея возможности, направился прямо к Каллему, пронзая его взглядом так, что они почти обожгли его. Он только и смог вымолвить: “У меня есть величайшее желание сразиться с тобой!”

“ Давай! ” сказал Каллем и занял позицию. Едва он успел бросить ему такой насмешливый вызов, как правая рука Рендалена взметнулась в воздух. Каллем наклонился, а затем невредимо поднялся, но продолжал провоцировать его. Рендален снова бросился на него. Каллем проворно отпрыгнул в сторону. - Ты что, с ума сошла? - громко крикнул он.

Рендален стоял так, словно кто-то схватил его сзади и удерживал, и постепенно он, казалось, терял всякую силу. Он смотрел перед собой, застывший и бледный, пока, наконец, призвав на помощь всю свою силу воли, ему не удалось отвернуться, медленно подойти к окну, встать перед ним и рассеянно уставиться куда-то вдаль. Его дыхание было таким учащенным, что Каллем подумал, что с ним вот-вот случится припадок. Сам Каллем стоял совершенно неподвижно; он был слишком зол, чтобы подойти к нему. Для него Рендален была загадкой; мгновение назад она была жертвой самой неистовой страсти, а теперь наполовину парализована. Ничего не было слышно, кроме звука его дыхания; лицо его было несчастным - таким совершенно, безысходно несчастным! Что, черт возьми, все это значило? Он смотрел на своего спутника до тех пор, пока все его прежние добрые чувства к нему снова не проснулись; и без дальнейших церемоний он тоже подошел к окну и встал рядом с ним. “Вы не должны принимать это так близко к сердцу, - сказал он. - это не так плохо, как вы, возможно, думаете”. Другой не ответил; возможно, он никогда не слышал этого, он продолжал смотреть в окно, как и раньше. Или, возможно, он не поверил ему и подумал, что он издевается. Затем Каллем улыбнулся, и его улыбку ни с чем нельзя было спутать, она была доброй и искренней. Казалось, жизнь и краски снова вернулись на лицо Рендалена; он повернул голову. В радостной поспешности Каллем сказал: “Клянусь душой, я не причинил ей никакого вреда, старина”. Рендален не сразу понял, что он сказал; он не мог так быстро прокрутить это в голове; но когда Каллем наклонил к нему голову и сказал: “Клянусь честью, я этого не делал!” тогда сердце Рендалена возрадовалось, и он обнял его.

Несмотря на то, что они оба были потрясены, последовал безграничный обмен откровениями. Рендален услышал, как все это произошло, и как они полюбили друг друга. Это произвело на Рендалена большое впечатление, которое он не мог и не хотел пытаться скрыть. Итак, Каллем открыто спросил его, любит ли он ее тоже? И снова Рендален побледнел и почувствовал себя неловко, а Каллем почувствовал себя несчастным из-за собственной легкомысленности; но этого уже нельзя было исправить. Разговор зашел в тупик, и Рендален избегал его взгляда. Когда, наконец, ему удалось сформулировать свой ответ, он сказал: “Я не волен никого любить. Вот почему я переехал”.

Каллем чувствовал это до мозга костей. Рендален сидел, положив руки на стол, с книгой в руках, которую он постоянно перелистывал и заглядывал как внутрь, так и снаружи. “В нашей семье царит безумие — широко распространенное. Мой отец был сумасшедшим. Я— ну, ты знаешь, насколько я неуправляема — я на грани этого. Мой отец был точно таким же. Так что, когда ты сказал это там — о том, что я не в своем уме, ты попал в точку. Точь-в-точь слова моей матери. Я не смею сдаваться. И не влюблен тоже. И все же я не всегда мог сопротивляться. Впрочем, у меня нет желания признаваться. Музыка помогает мне забыться; но здесь она предала меня, и уже делала это раньше”. Он отложил от себя книгу, взял другую и положил ее на первую, раскручивая их на столе. Затем он услышал, как Каллем сказал, наполовину смеясь: “И поэтому ты выбрал меня своей заменой?”

“ Что, черт возьми, я мог сделать? Я думал, ты благородный человек.

Вечером Каллем изо всех сил пытался написать письмо аптекарю, он хотел, чтобы тот помог им. Чем больше он писал, тем более невозможным казалось ему объяснить старому холостяку и сварливому натуралисту, что такое любовь и в каком тяжелом положении находится та, к кому он теперь обращался за помощью; он разорвал свое письмо. Он быстро решил обратиться к своему отцу. Последний сделал все, что мог, чтобы помочь старине Тафту; возможно, теперь он поможет кому-нибудь еще? Его отец был очень своеобразным, но он был добросердечным человеком и ненавидел несправедливость. Эдвард Каллем никогда не слышал ни о чем более несправедливом, чем судьба Рагни, навязанная ему самому; он был почти уверен, что его отец чувствовал бы то же самое. Поэтому он рассказал ему об их любви — совершенно без утайки; он пообещал, что, если его отец поможет ей, этот договор будет подобен освящению. Он более чем когда-либо серьезно отнесся бы к своим занятиям; он стремился бы достичь всего самого высокого. И хотя, возможно, пройдет много времени, прежде чем они смогут пожениться, как из-за его, так и из-за ее дальнейшего образования, он будет ждать ее так же преданно, как и она его; это было его торжественное обещание. И он надеялся, что у его отца не было причин думать, что он нарушит это обещание, а скорее поймает его на слове и поможет ей.

В этом он не ошибся. Через три дня он получил ответ телеграммой, что все устроено согласно его желанию; необходимое должно быть отправлено первой почтой. С этой победоносной телеграммой в руках он приступил к осуществлению их с Рендален совместного плана: отправить ее к двоюродному брату Каллема в Мэдисон. Он сразу же написал ему и попросил телеграфировать “да” или “нет”.

Он добился первой встречи с ней через служанку, которая показала себя полностью преданной Рагни; это произошло на улице за городом и длилось недолго; служанка была с ней. Он сразу же рассказал ей, каковы его планы, как это можно устроить и кто должен приложить к этому руку. Она была так напугана, что он подумал, что продолжать будет невозможно; она ни за что не оставит детей. После этой встречи он был в отчаянии и пошел жаловаться в Рендален. Он сразу же предложил отправить детей к его матери; он напишет ей об этом. Когда Каллем на их следующем “рандеву” сказал ей об этом, Рагни, казалось, заколебалась; она смиренно признала, что сама никогда не смогла бы так хорошо обучить их. Но то, с чем она частично согласилась в один прекрасный день, на следующий она отступала; каждый раз, когда она была с детьми, все это снова казалось ей таким невозможным. И поскольку она каждый раз доводила себя до такого возбуждения, что все прохожие глазели на них, они больше не могли приходить на свои встречи на улице. Не могло быть и речи об их встрече где бы то ни было, кроме как в его или Рендалена комнатах; но Рагни снова стал таким застенчивым, что сомневался, согласится ли она. Он подготовил ее к этому письмами и попросил Мари также попытаться убедить ее в этом и сопровождать ее. Наконец, это тоже удалось. После этого они несколько раз встречались в его комнатах, а также один раз у Рендалена; но всегда была та же нерешительность и колебание относительно того, что она будет делать, и всегда было великое отчаяние. К тому же она боялась настоящего путешествия; подумать только, проделать весь путь до Америки одной! И одна из Нью-Йорка в Мэдисон; это было хуже всего! Это было невозможно, совершенно невозможно! Мари хотела бы поехать с ней; Каллем обещал ей билет; но они обе ни в коем случае не могли бросить детей; нет, было совершенно неправильно даже думать о таком. Тогда Мари подождет, пока дети не будут должным образом обеспечены.

Если бы она действительно собиралась отправиться в путь, ей пришлось бы подняться на борт так, чтобы никто ничего об этом не узнал; следовательно, необходимо было бы купить необходимые для путешествия вещи; но, как само собой разумеющееся, все должно было быть самым тщательным образом организовано. Он ожидал встретить в этом противодействие, но она была еще таким ребенком, что, прежде чем по-настоящему решить вопрос о путешествии, он убедил ее купить все ее дорожные принадлежности; это ее безмерно позабавило. Если бы только ему удалось хорошенько поговорить с ней или видеть ее каждый день хоть ненадолго - но она была до крайности осторожна. Потом он писал письма длиной в несколько ярдов; она не осмеливалась отвечать, ей казалось, что за ней наблюдают тетя и кухарка из северной деревни; но поскольку письма рассказывали ей о всей силе его любви и поскольку они, со всем коварством любви, были написаны для того, чтобы очаровать ее воображение, они произвели гораздо большее впечатление, чем встречи. Именно благодаря хитрой Мари эти письма дошли до адресата; она была слишком умна и для тети, и для девушки из северной деревни. Пока эти приготовления продолжались и поддерживали его силы на должном уровне, Каллем ни для чего другого не жил. Настойчивость увеличивает наше мужество; и когда наконец пришла телеграмма с “да”, он отважился составить смелый план. Он состоял в том, чтобы все подготовить к отходу следующего большого английского парохода и не говорить ей об этом ни слова, но позаботиться о том, чтобы у нее в этот день был предлог уйти пораньше и долго отсутствовать, а также позаботиться о том, чтобы Мари была свободна. Он договорился с Рагни встретиться с ним в его номере за два часа до отплытия парохода; и билет, и багаж были готовы.

В назначенный день и в назначенный час она и Мари появились. Багаж Рагни был отправлен на борт рано утром, экипаж заказан и оплачен. В комнатах не было видно ничего, что напоминало бы об отъезде, но то, как он принял ее, заставило ее испугаться, что что-то назревает. Раньше он был таким замкнутым — отчасти еще и потому, что Мари всегда была рядом, — теперь он обнимал Рагни со всей нежностью, на которую был способен, и, казалось, не мог ее отпустить. Его горе не имело никакого отношения к другим; он и не пытался ничего скрывать, но, держа обе ее руки в своих и пристально глядя ей в глаза, он торопливо сказал ей, что ее багаж отправлен на борт; пароход отходит через два часа; и вот билет.

Она сразу поняла, что это был выбор между ним и всем остальным — времени на размышления не было. И вот так он выиграл день. Сначала она стояла в безмолвной беспомощности; затем она подползла к нему вплотную и осталась там. Он поцеловал ее: “Добро пожаловать”; они крепко обнялись и заплакали. Слуга увидел, что кто-то подходит к окнам, и опустил жалюзи, так что в комнате был лишь тусклый свет; и они тоже услышали, как Мари плачет в соседней комнате. Их объятия постепенно превратились в разговор шепотом, сначала прерывавшийся, но затем сопровождавшийся приглушенными рыданиями, которые прекратились и начались снова, как музыка у саурдина. Ходили слухи о том дне, когда он отправится вслед за ней, чтобы никогда больше с ней не расставаться; и шепотки о том, каким настоящим другом он был бы для нее; что теперь их будущее достойно жертвы; что и его, и ее письма должны быть похожи на дневники — короткие, торопливые слова бесконечной любви, все от него; ее же письмо было плачущим, похожим на саурдин.

Хотя это был час отъезда, этот час они провели вместе сейчас, это был первый раз, когда они так полностью и без помех продемонстрировали свою преданность друг другу. Новизна этого освещала их горе до такой степени, что, казалось, их окутала солнечная дымка. Вскоре ее приглушенные рыдания перешли в шепот; когда она заговорила в первый раз, он хотел посмотреть на нее, но она не позволила этого. Если бы он сидел совершенно неподвижно и не смотрел на нее, тогда она бы ему что-нибудь сказала. Он был белым пашой! Она не сказала ему, что она имела в виду, это заняло бы слишком много времени; но она ждала белого пашу с тех пор, как была ребенком, то есть с тех пор, как умер ее отец; ей было тогда двенадцать лет. Она много страдала, больше всего, когда вернулась домой из Берлина и у нее не хватило смелости играть на публике; но и рассказывать ему об этом она тоже не стала; это заняло бы слишком много времени. Она всегда мечтала об этом белом паше; ах, если бы он только пришел! Она была совершенно уверена, что он придет. Даже когда она спустилась к “китам”, она знала, что он последует за ней; он найдет дорогу. Когда-то она думала, что Рендален - белый паша; но, как оказалось, это было не так; он отодвинулся, чтобы освободить место для прихода настоящего. В тот первый вечер, когда они встретились под тихо падающим снегом. Почему они должны были встретиться именно там? Она посмотрела на него тогда и с удивлением подумала: "Неужели это белый паша?" В следующий раз, когда они встретились, он нес маленькую Хуаниту, и тогда она была почти уверена, что никому другому это бы не пришло в голову. Но тогда, казалось, все произошло так быстро, и все это так отличалось от того, что она себе представляла. Он шепотом спросил, не расскажет ли она ему, что заставило ее отправиться к “китам” год назад; она вздрогнула, когда он спросил ее. И даже после замужества она все еще ожидала прихода белого паши? С большим нетерпением, чем когда-либо. Разве она не знала тогда, что такое брак? Она теснее прижалась к нему и замолчала.

Хотя он был уже на пороге того, чтобы узнать то, что больше всего хотел узнать, он остановился.

Он сказал ей, что было устроено так, что Рендален встретится с Рагни на борту; первая уезжает домой на несколько дней и позаботится о ней. Потом они встали.

Неужели Каллем не отвезет ее на пароход? Он обнял ее, спрятал лицо у нее на плече и сказал, что не смеет. Это был самый тяжелый удар из всех. Какое-то время она была совершенно подавлена; затем они снова сели и простились друг с другом, долгое, мучительное прощание. Мари была как на иголках. Он хотел проводить ее до экипажа, но Мари категорически запретила: их никто не должен был видеть вместе.

Он слышал, как отъехала карета, но не видел ее, и все последующие годы вспоминал этот момент как самый ужасный в своей жизни.

Он не вышел посмотреть, как вдали уплывает пароход, но после полудня спустился к тому месту, где она лежала.

Оттуда он отправился на долгую прогулку — и рассчитал ее так, чтобы его увидела ее тетя. Это было частью его плана.

На какое-то время это отвело от него все подозрения. Никто и предположить не мог, что человек, организовавший побег Рагни и ставший его причиной, так скоро выйдет на передний план.

Каждый, кто помнит это событие, помнит также, как сурово она была осуждена. Чужая, застенчивая, без родственников, она не оставила о себе никаких воспоминаний — разве что о своей поэтической игре, столь исполненной песни; а это сейчас не могло служить ей оправданием. Год назад она поклялась жить ради детей своей покойной сестры, а теперь бросила их. Слепой мужчина, за которого она вышла замуж, был ее собственным выбором; у нее не было с ним никаких трудностей.

Если она сожалела об этом, почему не сказала об этом открыто? Зачем вести себя так хитро, исподтишка?

Каллем было тяжело все это слушать; неужели он погубил ее репутацию? Все уже считали само собой разумеющимся, что у нее с кем-то была “связь”; и недалек был час, когда будет заявлено, что он виновен.

Однажды он встретил детей с Мари возле университета, и они оба бросились прямо к нему. Чего бы он только не отдал, если бы это был Рагни, который, улыбаясь, шел им вслед? Конечно, он повел детей в кондитерскую и услышал, как они рассказывают, что “мама уплыла на большом корабле", “мама вернется на Рождество с новыми платьями и новыми куклами”.

На столе лежала иллюстрированная газета; Хуанита вбила себе в голову, что все дамы на картинках - это “мама”; когда ее сестра сказала “нет”, она просто показала мизинцем на другую: "это мама!"

В тот же день Каллем присутствовал при неудачной операции; произошел несчастный случай, и пациент чуть не истек кровью. В то время его нервы были настолько расстроены, что это произвело на него большое впечатление. Но когда он оставил детей и пошел обедать, ему показалось, что он неудачливый оператор. Он хотел освободить Рагни, но сделал это плохо, и теперь ее доброе имя было обескровлено. Социальная жизнь в целом представляла собой сеть мышц, сухожилий и вен....

Несколько дней спустя он сидел в университетской библиотеке, читая и изучая несколько листов, лежащих перед ним, когда поднял глаза и увидел перед собой Оле Тафта, свежего и улыбающегося. Он не знал, где сейчас живет Каллем, и поэтому отправился искать его здесь. Каллем встал и вышел вместе с ним.

У Каллема не осталось ни капли свирепой храбрости, чтобы угрожать своему шурину; у него больше не было желания наполовину убить его, даже смотреть на него с упреком; и он был бы более чем доволен, если бы Оле не бросал на него укоризненных взглядов. Вероятно, Оле знал, как должны знать все, кто так или иначе был связан с этим событием, что Эдвард Каллем был грешником. Должно быть, он услышал это от Джозефины, которая услышит это от своего отца — или он ошибся? Не было ли в дружелюбии Оле примеси сомнения? Подозрение относительно его безупречной честности? Предупреждение о том, что такое начало никогда не приведет к победе? Или все это сердечное дружелюбие было искренним, подлинной “братской любовью”, воспитанной послушанием молодого богослова заповеди: “Любите друг друга”?

Оле пришел объявить, что закончил учебу и возвращается домой; его радость была велика. Он спросил, следует ли ему передать какое-либо сообщение; он сказал, что надеется вскоре приступить к своей “работе”; он намекнул на то, что тогда произойдет; путь перед ним был ясен, и цель была немалой. Все, кто входил в библиотеку и выходил из нее, останавливались, чтобы посмотреть на симпатичного молодого человека.

Эдвард стоял с непокрытой головой на ступеньках библиотеки, а старина Тафт, в своей грузной манере, шел, ссутулившись, через площадь. Это было правдой: ушел человек, который был уверен в себе; его начало было основательным и завершенным, как и его натура.

МУЖЕСТВЕННОСТЬ

Я

“— Оправдание берет свое начало в милосердии Божьем. Оно не может быть связано с грешником или его моральной борьбой с самим собой; ибо он несправедлив. И как таковой, он не заслуживает этого и не может претендовать на это. Только возвышенная воля Бога может оправдать его”.

Священник ходил взад и вперед, заучивая наизусть исписанные листы, которые держал в руке. Солнце ярко светило в оба окна; они выходили на юго-запад и были широко открыты; молочная белизна, казалось, проникала через самое дальнее окно и разливалась по серому лакированному полу; в окне отражались трепещущие листья осин; осины стояли, дрожа, у ограды снаружи, на дороге. Из сада струился аромат аурикулы, сирени и лабурнума; он узнавал каждый особый аромат, витающий в воздухе, потому что сам сажал и деревья, и цветы; они были его любимцами. Если бы ветерок был чуть сильнее, несмотря ни на что, он разнес бы по всему саду сильный запах распускающихся берез и свежей хвои на елях, которые стояли за пределами его владений; каждый раз за ним следовал запах всевозможных вещей с открытых полей; пахло растительностью.

Тише!

“— Что делает Бога таким милостивым к бедному несправедливому человеку, который ничего не может сделать сам? Именно Его непостижимая любовь к грешникам, Его незаслуженная любящая доброта делают его таким”.

Пароход свистнул в третий раз; нет, это было непреодолимо, он должен был смотреть, как пароход, описав длинный поворот, удаляется от пристани и пересекает озеро, разрезая зеркальную воду надвое; большая доля приходилась на острова вон там, меньшая - на берег здесь, у города. Он взял со стола подзорную трубу. Пирс внизу был заставлен разноцветными зонтиками и мужскими шляпами, в основном темного цвета, а кое-где виднелись льняные капюшоны и косынки, чаще всего по нескольку штук вместе.

Он услышал шаги справа по песку; они доносились из сада его матери и приближались к этому — шаги взрослого человека и два маленьких детских шага один за другим. “ Послушай, мама, что у пароварки в желудке? - спросил я. “Ha, ha!” Затем появилась женщина, которая производила впечатление огромной силы. Мощная шея и полная грудь, исключительно хорошо сложенные; смуглое лицо, довольно крупное, с крючковатым носом; волосы были почти черными. На ней было муслиновое платье кремового цвета, расшитое ярко-красными цветами; оно было сшито с красной шелковой кокеткой и поясом из того же материала и цвета. Это разительно контрастировало со смуглым цветом ее лица, черными волосами и ясными глазами; она демонстрировала свою признательность теплому весеннему дню своей непревзойденной яркостью красок. Но как только она увидела в окне улыбающееся лицо Меланхтон, то опустила свой красный зонтик между ними. Она вела за руку своего маленького мальчика, хорошенького паренька лет четырех, со светлыми волосами и лицом, похожим на лицо того, кто стоял в витрине. Мальчик выпустил руку матери, открыл калитку между двумя садами и пробежал мимо, чтобы открыть следующую калитку на дорогу. Когда его жена проходила мимо, священник прошептал: “Я поздравляю тебя! Вы очаровательны! Но в тоне была горькая сладость. Должна ли жена священника одеваться так, как она одевалась?

Не опуская зонтика, она подошла к открытым воротам и пошла по дороге вниз, к городу; маленький мальчик поспешил закрыть ворота и побежал за ней. “Куда ты идешь?— Вниз посмотреть!” - крикнул мальчик на бегу. Ее затылок, видневшийся из-под шляпы, ее фигура на фоне солнечного света, ее походка, яркие цвета ... Священник стоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику и беззвучно насвистывая. Его блестящие глаза продолжали следить за ней — пока он не встал, мощно оттолкнувшись от подоконника всеми пятью пальцами.

“ —Бог не наказывает, Он долготерпелив, Он желает спасти. Но не так, как предводитель армии дарует пощаду или король объявляет амнистию (возможно, они не все поймут слово "амнистия’; должен ли я сказать — забвение?… Нет, этого недостаточно; ‘милосердное забвение’; что ж—); но не так, как предводитель армии дарует пощаду или король дарует милосердное забвение; не так судит Бог; нет, это противоречило бы вечной святости Бога. Оправдание, безусловно, является актом милосердия, но это также и акт суда. Для этого нужен фундаментальный закон, то есть требования закона, который принадлежит Богу, должны быть выполнены”.

Теперь это было решительно очень законно.

Он заглянул в книгу, которая лежала открытой на письменном столе между двумя окнами; он сравнил ее с той, которую держал в руке. Все это время он прислушивался к реву парохода, пересекавшего озеро. Он почувствовал себя обязанным выглянуть в самое дальнее окно, и в результате бессознательно сел там. Солнце освещало белый тент парохода, полоса пены тянулась между берегом и островом, как канат; на небе не было ни малейшего облачка, так что дым поднимался вверх на четком фоне и отчетливо был слышен шум парохода. Священник посмотрел с борта парохода на город, на берег, на противоположный берег озера и на холмы по другую сторону озера; на большей части далеких голубых холмов все еще лежал снег. Шум парохода, казалось, заполнял все вокруг, как еще одна проповедь, следующая за его собственной. Скромный аромат, доносившийся из его собственного маленького сада, притягивал его взгляд от большего к меньшему. Маленький Эдвард и он сделали все это вместе, то есть он действительно сделал это, и маленький Эдвард был там, чтобы проказничать. Священник сначала осмотрел грядки, на которых еще ничего не взошло, затем он посмотрел на те, которые были закончены первыми, они уже нуждались в прополке. Маленький Эдвард вполне мог бы помочь с этим. Утомительно, очень; но он пообещал себе, что в этом году никто, кроме него, не должен прикасаться к саду; наклоны полезны для здоровья, они заставляют желчь свободно смешиваться с кровью. Его мысли невольно обратились к жене: когда же она придет к нему с бокалом вина и кусочком торта? В природе женщин угадывать наши слабости и быть снисходительными к ним. Он поднял глаза, она исчезла; затем он резко выпрямился:

“ — Требования закона, которые принадлежат самому Богу, должны быть выполнены. Если бы грешник мог сделать это сам, тогда в оправдании не было бы милосердия; следовательно, оно должно быть с помощью другого.

Но даже это искупление другим человеком должно произойти по спасительной милости Божьей, если оно не должно покончить с оправданием (о, каким юридическим!). Если это дело милосердия должно принести пользу всем, то искупление должно быть распространено на все грешное человечество. Если бы только Сам Всемогущий мог совершить подобное искупление, подобное примирение и оправдание.

“Основой веры всех христиан является то, что это учение о спасении мира и прощении грехов всего человечества раз и навсегда получено через Иисуса Христа и что каждый отдельный грешник может воспользоваться его благом”.

Он поднял глаза. Конечно, пароход должен быть ... Да, вот он. Он подошел к окну и остался стоять там. Корабль устремился по прямой к мысу, который простирался так далеко, что почти доходил до острова. Большой город, лежавший справа и нос которого образовывал мыс, простирался почти на всем протяжении; между ними лежало море. Ферма за фермой лежали на солнце, зеленые и плодоносящие; тут и там виднелись большие промежутки, которые показывали расстояние между фермами. Но та сторона, которая тянулась к острову, казалась ничем иным, как плоской полосой суши; пароходу предстояло пройти вон по тому узкому проливу и исчезнуть в большом заливе за ним.

Какое пыхтение и кряхтение! Как будто природа научилась говорить! То есть все окружение, а не только его часть. Предположим, что через всю страну натянули тетиву и натянули над ней лук, это было бы похоже на шум парохода —

Тише!

“ — Бог так пожелал и предопределил, чтобы грешник мог быть оправдан Его благодатью, через Христа, который исполнил закон для нас. Заслуги Христа и праведность Христа оплатили все наши долги. Каждый может в какой-то мере взять себе долю праведности, которую Христос приобрел для мира ”. Нет, остановись немного, не слишком ли далеко это заходит? И все же примерно в этом смысл всего этого.

Вскоре после этого он лежал, растянувшись у окна, опершись на локти, как будто не собирался больше никогда вставать. Поскольку Джозефина не вернулась с малышом, он посмотрел на дорогу, на море и остров, думая об островке, который лежал слева; отсюда он не мог его видеть, но он знал, что он там, и это было так забавно. Мысли его быстро перенеслись с гор на пароход; он с трудом продвигался вперед, к маленькому проливу. На том острове была садовая шляпа, а теперь казалось, что к дыму парохода добавилась еще и вуаль. Наверняка ветер дул с другой стороны? Нет, теперь и здесь, кажется, то же самое. В это время года ветер дует резче и меняется. Сейчас до него не доносилось ни малейшего запаха деревьев, садов или полей, но, вероятно, скоро мы увидим, как веер винта чертит по воде черные линии. Слева, внизу, у моря, пронзительно завыл паровозный свисток; возможно, поезд вот-вот должен был тронуться, а может быть, они просто перегоняли багажный состав.

Боже мой, как тихо все было в остальном! Он слышал детские голоса издалека, были слышны даже сами вибрации. В новом доме на углу бич-стрит и дороги, которая сворачивала в эту сторону, время от времени слышался стук молотка и пилы; звук, казалось, исходил из пустого пространства. Стаккато-пыхтение стонущего парохода все еще было слабо слышно вдалеке. Дом, в котором он находился, располагался на свободном и открытом пространстве, именно поэтому у него был такой обширный обзор и он мог слышать все так отчетливо; однако все это закончится, когда поля будут разделены для строительных целей.

Он глубоко задумался на эту тему: не разумно ли было бы с его стороны скупить землю? Ему очень хотелось это сделать, но дом, земля и все, что у них было, принадлежало его жене. Его собственное небольшое состояние было вложено в крошечный домик и сад справа, где жила его мать.

В том, чтобы иметь богатую жену, есть много преимуществ, даже несмотря на то, что брачный контракт может оставлять ей свободу распоряжаться своим состоянием по своему усмотрению; приобретается множество мелких удобств, которые делают жизнь приятнее и работу легче; кроме того, это, безусловно, повышает авторитет человека, особенно священнослужителя. Можно сделать много хорошего, в чем другим приходится отказывать себе, и это можно обратить во власть. Он чувствовал это и чувствовал утешение от этого. Это радовало его.

Но—. Все “но” исходят от человека, который распоряжается состоянием. “Точно так же, как община подчиняется Христу—” тише!— Он снова начал читать, на этот раз вслух: “Следовательно, внешним основанием для оправдания является то, что Иисус исполнил законы; внутреннее условие состоит в том, чтобы грешник поверил в это. Как бы сильно Бог ни примирился с миром, Он может даровать Свою благодать только тому грешнику, который привязан ко Христу через веру в Него как в своего Спасителя”.

Книга была опущена, служитель не осознавал, что читает. В Послании к Ефесянам был определенный отрывок, который заставил его задуматься. Если жена не будет подчиняться во всем ... так вот, сам факт того, что жена распоряжается своим состоянием, посеет семена несогласия.

Он был так твердо убежден в этом и мог привести такие убедительные доказательства, что ничего не видел и не слышал, ни близко, ни издалека, — разве что слушал рассказ другого человека об этом. Он барабанил по подоконнику и смотрел на дорогу. Две только что проснувшиеся бабочки, кружащие друг вокруг друга над и под его окном, не имели ни малейшего представления обо всех трудностях, которые могут возникнуть, когда у человека есть состояние и он не может им распорядиться. Чуть поодаль, в тени скамеечки для ног мальчика, которая стояла там забытая уже несколько дней, изящная деклитера с тонким стеблем, усыпанным маленькими красными колокольчиками, звонила в свои свадебные колокольчики, свадьба без малейшего отношения к посланию к Ефесянам, ст. 24. Поэтому священник не обратил на нее внимания. Даже пчел, принадлежащих садовнику Нергарду, — возможно, впервые в этом году оказавшихся здесь (запомнят ли они дорогу теперь, когда ветер переменился и запах цветов предупредил их), — даже пчел он не слышал, жужжащих вокруг новых цветов, затененных домом. Супружеские трудности, как говорится в Послании к Ефесянам, ст. 24, могут создать покров для головы, даже если на волосы падают солнечные лучи. Его глаза были слепы, как сам ветер, когда он позволил им блуждать над городом, вон там, на пологом склоне, с его тремя оттенками зеленого, лугами, кукурузными полями и лесами. Как раз в этот момент по воде пролегла длинная черная полоса и несколько одиночных волнистых линий; он был посреди всего этого, но ничего не видел. Корова, привязанная у дороги, мычала, требуя воды, воды! Все вокруг, казалось, пребывало в состоянии невидимого ожидания ... Пока отчаянный крик ребенка, казалось, не пронзил теплый весенний воздух ... Один-единственный крик. Казалось, он слышал каждую вибрацию, это было похоже на прикосновение режущей руки к его груди; он встрепенулся, затаив дыхание, ожидая следующей. Неужели он никогда не раздастся, этот следующий крик; ребенок, должно быть, исчез после первого ... Нет, вот он снова. Первый крик был отчаянным, следующий был самим ужасом, и следующий тоже, и следующий за ним!… Министр стоял совершенно бледный, все его чувства были напряжены. Он услышал быстрые шаги по песку справа; это его мать подошла к калитке между двумя садами; это была худая пожилая женщина в черной шапочке, прикрывавшей ее белые как мел волосы, обрамлявшие осторожное и сухое лицо.

“Нет, - воскликнул священник, - нет, хвала господу, это не Эдвард; этот крик был не его; нет, в нем нет никаких криков; он прямо ревет, он делает!”

“Кто бы это ни был, дело плохо”, - ответила она.

“Ты права, мама”, - и в глубине души он помолился за малышку, которая так жалобно плакала. Но когда он сделал это, то возблагодарил бога за то, что это был не его мальчик, что было вполне допустимо.

Пока это происходило, высокий мужчина в светлой одежде и в шляпе от Стэнли шел по дороге. Он продолжал смотреть на дом и сад; священник тоже посмотрел на него, но не узнал. Он свернул на ту сторону дороги, прямо к ступенькам — высокий мужчина с невысоким, загорелым лицом, в очках и необычно быстрой походкой; но во всем мире?… Священник отпрянул от окна как раз в тот момент, когда незнакомец поднялся по ступенькам, которые он, должно быть, преодолел одним прыжком, потому что теперь в коридоре послышались шаги. Затем раздался стук.

- Войдите! - крикнул я.

Дверь широко распахнулась, но незнакомец все еще стоял снаружи.

-Эдвард! -позваля

Тот ничего не ответил. “ Что, Эдвард? ты здесь! не поставив меня в известность? Это действительно ты? Священник вышел ему навстречу, протянул обе руки и пригласил войти. “Добро пожаловать! дорогой старина, добро пожаловать!” Его лицо раскраснелось от восторга.

Загорелые руки Эдварда в ответ пожали руки его шурина, его глаза заблестели за стеклами очков, но он еще ничего не сказал.

“ Тебе нечего сказать, старина? ” воскликнул священник, опуская руки и кладя их себе на плечи. - Разве вы не познакомились со своей сестрой?

- Да, это она сказала мне, где ты живешь.

“ И ты убежал и бросил ее? Ты хотел быстрее продолжить? Я полагаю, мальчик шел слишком медленно для вас? - спросил священник, его добрые глаза смотрели в глаза собеседника с неприкрытой радостью.

“ Это была не единственная причина. Какое у вас здесь красивое место!

“Я уверен, что ваш дом будет таким же красивым, хотя я бы предпочел северную часть города центру”.

- Но у меня не было выбора.

“ Нет, это совершенно верно. Поскольку вы собирались купить лазарет, вам пришлось купить и дом доктора, потому что они идут вместе. Все думают, что это было очень дешево. И удобно во всех отношениях, и в этом есть большая заслуга! Как долго тебя не было! Очень долго.—И почему ты не написал сейчас и не дал мне знать? Боже мой, как я мог не узнать тебя лично! Ты действительно почти не изменился.” Он посмотрел на худое лицо своего шурина, которое, казалось, приобрело более мягкое выражение. Затем он продолжил говорить. Они ходили взад и вперед рядом друг с другом, иногда останавливаясь у окна. Затем Эдвард повернулся к нему:

- Но ты, Оле, ты не изменился.

“ В самом деле! Я так и думал. На самом деле, все так говорят.

- Нет, в вас есть что-то от священнослужителя.

“ Священник? Ha, ha! ты хочешь сказать, что я располнел? Уверяю вас, я делаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить это; я работаю в саду, совершаю долгие прогулки; но все напрасно!… Видите ли, моя жена слишком хорошо заботится обо мне. И все здесь слишком добры ко мне”.

“Ты должен делать то же, что и я”.

- А чем вы занимаетесь? - спросил я.

“Я хожу на руках”.

“ Ха-ха-ха, на моих руках? Я, в моем положении?

“В твоем положении? Если бы ты прошелся по церкви на руках, это была бы отличная проповедь!”

“Ha, ha, ha! Ты действительно можешь ходить на руках?”

“ Да, я спрашиваю, можешь? В тот же момент он продолжил ходить на руках; его короткий свободный сюртук из тусорского шелка сполз ему на голову, министр пристально посмотрел на него, на спинку своего жилета, на кусок рубашки, видневшийся между ним и поясом брюк, на часть подтяжек и, наконец, на брюки до чулок и кожаные ботинки на толстой гуттаперчевой подошве. Каллем в мгновение ока обежал комнату. Оле не знал, как к этому отнестись. Каллем, тяжело дыша, снова поднялся на ноги, снял и протер очки и принялся внимательно разглядывать книжные полки в своей близорукой манере.

Священник отчетливо чувствовал, что что-то не так. Должно быть, что-то вывело из себя его шурина. Могла ли его сестра сказать что-нибудь, что могло его обидеть? Нет, боже мой, что бы это могло быть? Она, которая им так восхищалась? Он бы прямо спросил, что это было; почему бы не прояснить это на месте? Каллем надел очки и подошел к письменному столу; прямо над ним висела гравюра Микеланджело, изображающая Христа на дереве; он небрежно взглянул на нее, а затем опустил глаза на открытую брошюру, лежавшую на столе. И прежде чем священник пришел в себя настолько, чтобы задать какие-либо вопросы, Каллем сказал: “Систематическая теология Йонсена? Я сразу же купил ее в Кристиансанде”.

“ Эта книга? Ты ее купил?

“ Да, раньше такого никто не пробовал. Однако теперь оно лежало на прилавке. Это было совсем как новая карта местности”.

“Да, это больше не похоже на Норвегию”, - сказал министр. “По большей части это не что иное, как невозможная юрисдикция”.

Пораженный ответом священника, Каллем повернулся к нему. - Такой образ мышления распространен среди молодых норвежских теологов?

“ Да. Я положил это туда, чтобы завтра узнать все различные мнения, существующие по поводу доктрины умилостивления.

“А, я вижу, это отличный план”. Каллем снова выглянул в окно, в четвертый или пятый раз. Не могло быть никаких сомнений, что что-то случилось.

“ Вот они! ” сказал он. Он стоял у самого дальнего окна, а Оле Тафт напротив, у другого; из него он мог видеть зонтик своей жены над ее муслиновым платьем; она шла медленно, держа за руку своего маленького мальчика; он, очевидно, без умолку болтал, потому что его лицо было обращено к ней, пока он трусил трусцой по неровной дороге. Они держались другой стороны. Но здесь, прямо у изгороди, прогуливалась дама. Она подняла свой зеленый зонтик (какая это была красота!). Она была не так высока, как Джозефина, но стройна; она смотрела по сторонам и слегка поворачивалась; она была белокурой, с рыжеватыми волосами, на ней было дорожное платье из шотландки; у него был явно иностранный покрой; она, несомненно, была незнакомкой. В том, что Эдвард бежал впереди, не было ничего удивительного; он хотел побыть один и оставить их наедине.

“ Кто бы могла быть эта дама, гуляющая с Джозефиной? Она приехала тем же пароходом, что и вы?

- Да, она это сделала.

- Значит, вы ее знаете?

- Да, она моя жена.

“ Ваша жена? Вы женатый человек?

Он сказал это таким громким голосом, что обе дамы подняли головы. Он просунул голову в комнату, но там его не встретило ничего, кроме пустого воздуха; голова доктора все еще была снаружи. Именно оттуда пришел ответ. “Я женат уже шесть лет”.

“ На шесть лет? Снова высунулась голова министра и уставилась на Каллема с величайшим изумлением. Шесть лет, подумал он. “Сколько времени прошло с тех пор?… Мой дорогой друг, с тех пор прошло едва ли шесть лет?..”

Дамы теперь были совсем рядом; незнакомая леди шла у самой дальней изгороди, в то время как Джозефина и мальчик перешли на другую сторону. “Я спрашиваю, мама, почему маленькие мальчики падают и ударяются головой?” Нет ответа. “Я спрашиваю, мама, почему они не падают на ножки?” Нет ответа. “Потому что верхняя часть тела самая тяжелая, мой мальчик!” Это сказал Каллем. Все трое посмотрели вверх.

Он отошел от окна, чтобы пойти им навстречу, священник последовал за ним, но остановился на нижней ступеньке.

Глаза незнакомой дамы были полны слез, когда Каллем присоединился к ним; напрасно она пыталась скрыть это, оглядываясь по сторонам. Джозефина была холодной и чопорной. Маленький Эдвард подбежал к отцу и рассказал ему, как Николас Андерсен взобрался по "лестнице” (мальчик указал вниз, на новый дом) и “потом упал”. И "новая леди” повязала ему голову своим носовым платком. Это, по-видимому, заинтересовало священника не так сильно, как ожидал мальчик, поэтому он обежал дом и вошел, чтобы рассказать обо всем своей бабушке.

“ Полагаю, мне не нужно ее представлять? ” спросил Эдвард Каллем, взяв жену за руку и глядя на священника. Последний попытался найти, что сказать, но потерпел неудачу и взглянул на Джозефину, которая, похоже, не собиралась ему помогать.

Не прошло и недели с тех пор, как ревностный министр написал письмо с осуждением многочисленных разводов, за которыми последовали новые браки; это была статья в газете “Моргенблад", озаглавленная "Брак или свободная любовь?”. И он показал самыми убедительными доказательствами, что, согласно Писанию, единственным основанием для развода является неверность между мужем и женой. Любой мужчина, который мог уличить свою жену в супружеской неверности, был свободен и мог жениться снова; но если какой-либо мужчина разводился со своей женой по другим причинам и женился снова при ее жизни, то действительным считался первый брак, а не второй. Всего неделю назад он написал все это с полного согласия своей жены. И только потому, что этот случай с Каллемом и Рагни Куле был все еще так свеж в его памяти, он написал, как жена больного мужчины устала от жизненного пути, выбранного для нее Богом, и имела тайные любовные отношения с другим мужчиной; но как только это обнаружилось, она ушла от него и развелась. Предположим, писал он, что эта женщина выйдет замуж за мужчину, который помог ей обмануть мужа? кто мог бы назвать подобный брак чем-то иным, кроме продолжающегося прелюбодеяния?

Он записал это слово в слово. Его жена полностью согласилась с ним; заранее она ненавидела женщину, пленившую ее брата. И вот теперь они оба стояли перед ней, и Рагни была женой ее брата.

Это воссоединение едва ли могло быть более неудачным. Они оба были так уверены, что теперь он совершенно спокоен. Теперь он был образованным человеком, и ему предложили профессорскую должность; фактически, из всех молодых врачей он был единственным, о ком остальные думали больше всего.

Это было ужасное разочарование! И подумайте, каково было бы жить вместе с ними и представить их кругу друзей в общине как мистера и миссис Каллем? после того, как поставил свое имя в заявлении о том, что их брак недействителен!

Конечно, Каллем, должно быть, читал это, он, который так стремился идти в ногу с норвежским веянием времени, что действительно прочел догмы Йонсена.… По всей вероятности, он прежде всего прочитал бы газеты. Он, конечно, прочитал это, и это все объясняло. Она стояла, не зная, в какую сторону смотреть, но все теснее прижимаясь к нему. А он?— Его правая рука обнимала ее, как будто он хотел заявить, что она принадлежит ему. Она держала зонтик в правой руке и настойчиво пыталась прикрыться, но долго выносить этого не смогла, ей пришлось поискать свой носовой платок, и, не найдя своего, она завладела платком Каллема.

Машинально священник спросил: “Может, нам не войти?”

Они сделали, как он пожелал. Он показал им дом, пока Джозефина ходила готовить закуски. Из кабинета, который выходил в сад, они прошли в большую гостиную, выходящую окнами на дорогу, снова в гостиную за ней, а оттуда на кухню в северной части дома, куда был отдельный вход; с той же стороны находилась кладовая и свободная спальня с видом на сад, рядом с кабинетом министра, и с балконом напротив, соответствующим ступенькам на другом конце фасада. Наверху было несколько спален и т.д. Потребовалось всего пять минут, чтобы показать им дом. Ничего, кроме нескольких необходимых замечаний со стороны священника и насмешливого намека Каллема на то, что священник занимал свободную спальню, в то время как Джозефина была наверху со своим мальчиком; аналогичная речь прозвучала позже, когда он стоял перед редкой коллекцией знаменитых богословов, висевших вокруг портрета Лютера на самой большой стене комнаты. Он отказался от угощения, предложенного им Джозефиной, попрощался и ушел.

Рагни следовал за ними повсюду, как невидимое существо. Когда они уходили, ее длинная, узкая рука проскользнула сквозь руки ее брата и невестки, как горностай сквозь дыру в стене. Ее глаза робко скользнули по ним, словно тень от крыла. Священник вышел вместе с ними на крыльцо, Джозефина осталась у большого окна.

Каллем шел так быстро, что Рагни приходилось слегка подпрыгивать на каждом третьем шаге; священник стоял и смотрел им вслед. Эта быстрая ходьба усилила ее волнение, так что, когда они прошли примерно половину пути между пляжем и домом священника, она попросила его остановиться. Она заплакала.

Каллем был удивлен этим проявлением чувств, столь непохожих на его собственные; он был очень зол. Но вскоре он понял, что она, вероятно, плакала из-за его поведения. Он подвел ее к перилам и, прислонившись к ним спиной, сказал: “Разве я поступил неправильно?”

“ Ты был так жесток - о, так жесток, и не только к нему и к ней, но и ко мне; да, особенно ко мне. Ты никогда не смотрел на меня, никогда не обращал ни малейшего внимания на мое присутствие.

- Но, моя дорогая, это было только из-за тебя.

“ Ну, тогда я лучше снова уйду! Я этого не вынесу! Она бросилась в его объятия.

“ Дорогая моя! ты видела, как выглядела Джозефина?

“Конечно, знала”, - ответила Рагни, и ее голова снова поднялась, шляпа слетела, а волосы растрепались. “Когда-нибудь она убьет меня!” - и снова укрылась в его объятиях.

“Хорошо, хорошо, - сказал он, - ей не удастся причинить вам никакого вреда. Но разве я не должен сражаться в ваших битвах?”

Затем она снова выглянула: “Не в этом смысле! Я бы никогда не подумала, что ты такой! Это было так... так неискушенно, Эдвард, — и она взяла его за воротник пальто и встряхнула.

“Послушайте меня, - спокойно сказал он, - то, что этот парень написал о нас, неубедительно. А ее молчание? Я подумал, что это хуже всего, что он написал”.

На это она ничего не ответила. После паузы он услышал: “Я не подхожу для этого”.

Он склонился над ее головой; ее шляпка упала, но ни один из них этого не заметил; он тихо прошептал в ее рыжеватые волосы: "Она не должна сдаваться сразу и снова заговаривать о смерти или отъезде". “Мы должны отнестись к этому более по-мужски, тебе тоже так не кажется?”

“Да, да”. Ее взъерошенная голова снова выглянула наружу: “Но ты должен помнить, что теперь я с тобой; ты не можешь вести себя так, как будто ты один”.

Нет, он прекрасно это понимал и стоял там с нечистой совестью.

В то же самое время Джозефина снова оказалась в комнате, выходившей окнами на дорогу; там было только одно окно, но оно было больше обычного, и она стояла, прислонившись головой к оконному косяку. Священник стоял у нее за спиной. Он считал это досадной случайностью, поскольку написал об этом в "Моргенблад".

- Ваш брат сказал, что был женат шесть лет?

Джозефина тут же обернулась. Но, поразмыслив, она только сказала: “Чушь!” - и снова отвернулась к окну. Министр тоже подумал, что это, должно быть, ошибка. Они не могли быть женаты до того, как она официально развелась.

“Он всегда играл роль, - сказал он. “ он начал ходить на руках”. Она снова повернулась к нему с широко раскрытыми от удивления глазами. “Он обошел весь кабинет на руках”, - заверил ее священник. “Он посоветовал мне подойти к алтарю именно таким образом. Что ж, поскольку он даже высмеивает Лютера, я, конечно, должен быть в состоянии вынести его насмешки”.

Она, очевидно, не хотела, чтобы он говорил об этой встрече в данный момент; это причинило ей слишком много боли. Он удалился в свой кабинет и выглядел совсем не довольным, пока набивал трубку.

Джозефина так много рассчитывала на то, что встретится со своим братом и будет жить с ним. Она никогда не прислушалась бы к малейшему намеку на то, что все может обернуться не так, как она ожидала. Возможно, ее нынешние страдания были полезны для нее.

Правильно ли он сам поступил сегодня? Он, конечно, думал, что поступил. Он только надеялся, что всегда сможет относиться ко всему так же кротко; он был совершенно уверен, что это не последний случай.

Он с удовольствием выкурил трубку и снова взялся за проповедь; но мысли о Джозефине продолжали всплывать в его голове. Он никогда не мог чувствовать той уверенности в их супружеской жизни, которая была у других. Временами она бывала раздражительной, и эта последняя вспышка была серьезной. Без сомнения, потому, что ее мысли были полностью заняты ожидаемым посетителем.

Тише!

“Обращение — это спонтанный процесс, окончательный навсегда. Все наши грехи смыты; мы так же чисты и святы в очах Божьих, как Сам Христос!”

II.

Эти двое, которые только что подружились по дороге, шли рука об руку.

Каменщик Андерсен стоял на строительных лесах на углу роуд и бич-стрит; это был крупный мужчина с длинной каштановой бородой и в синих очках; он был покрыт известью с головы до ног. Он снова увидел прекрасную леди, которая помогла его маленькому сыну, и поскольку она шла под руку с мужчиной в очках, который, как он только что видел, шел вон туда, он решил, что это, должно быть, новый врач; священник был его шурин, и сейчас они выходили из его дома. Андерсен прекратил работу и снял перед ними шляпу; Рагни остановила своего мужа, и Андерсен заметил, что она что-то говорит. Он заглушил стук молотка и спросил, что говорит дама? Она хотела знать, заснул ли маленький мальчик? Да, он спал, но они были бы рады, если бы доктор осмотрел его, когда он проснется: “я полагаю, это новый доктор?”

- Вы правы, это он.

Люди, находившиеся в доме, сразу подошли к окну, также несколько человек из соседнего дома; прохожий остановился и уставился на них, затем пошел дальше и рассказывал эту историю всю дорогу по улице. Андерсен воспользовался случаем, чтобы упомянуть о своих плохих глазах; доктору тоже скоро придется их осмотреть. Пока они шли, из открытых окон и дальше по улице на них смотрели зрители; они получили множество приветствий. Они были молоды; не требовалось многого, чтобы заставить их забыть о том, что произошло совсем недавно, и они начали чувствовать, что могли бы жить здесь очень комфортно.

Среди тех, кто приветствовал их, был очень молодой человек с густыми волосами, светлыми, с выпуклыми чертами лица, худощавый, но высокий; в нем было что-то утонченное и довольно застенчивое. Когда они посмотрели на него, он покраснел.

“ Клянусь Юпитером! ты одержал здесь победу, - прошептал Каллем.

Вскоре после этого они встретили очень странного на вид парня, который шел, ссутулившись, в вязаной куртке и кожаном фартуке спереди; пыльные черные волосы, немытое лицо, действительно, было перепачкано грязью; он нес какие-то инструменты в своих тонких, узких руках, которые были прикреплены к необычно длинным рукам, которые свисали у него за спиной в виде лука; если бы они взмахнули обоими вместе, то, несомненно, столкнулись бы. Он был без шляпы, коротко подстриженные волосы подчеркивали всю форму его головы. Его лоб не был ни широким, ни высоким, но необычно правильной формы; длинная челюсть с выступающими костями. Маленькие холодные глазки и плотно сжатые губы придавали ему циничный вид. Нос у него был плоский и маленький, а подбородок заострился.

- Ты только посмотри на этого человека! - прошептал Каллем.

“Отвратительно!” - ответила она.

Теперь мужчина прошел совсем рядом с ними, внимательно разглядывая их. Каллем ответил ему тем же взглядом, и, когда они прошли мимо, они повернулись, чтобы взглянуть друг на друга. Подошла, прихрамывая, пожилая женщина.

“Кто этот мужчина?” - спросил Каллем. Она посмотрела на него, а затем на мужчину.

- Это Кристен Ларссен.

- Он слесарь? - спросил я.

- Как ты говоришь, какого рода?

“Слесарь!”

“ Да, это он. Но он также часовщик и оружейник; фактически, все, что вам нравится.

Пляжная улица была открыта морю, и перед ней не было даже каменной стены. В море, как и на суше, лежали гниющие вещи. Весь город имел незавершенный вид: большой дом рядом с маленьким, затем дом, построенный из камня, затем деревянный, и все они возводились в спешке и как можно дешевле. Дома стояли даже не в ряд, улица в целом была едва выносимой. Люди, которых они встретили, не были ни городскими, ни деревенскими, они были “настороженными, но дружелюбными”, как сказал Каллем; “среднего достатка”.

Теперь они добрались до рыночной площади, где дорога сворачивала к церкви, высокой и изящной. Именно здесь они встретили Джозефину по пути наверх, потому что справа от церкви, в парке, стоял их дом с садом перед ним; однако с того места, где они находились, они не могли его разглядеть.

Улица разделялась прямо перед церковью и продолжала тянуться по обе стороны от нее; их дом находился справа от дороги. Подойдя ближе к церкви, они смогли разглядеть парк за своим домом, а в нем фронтоны большой больницы. Наконец — они шли медленно, не произнося ни единого слова — наконец показался большой сад и их собственный дом! Это было большое деревянное здание в швейцарском стиле, пожалуй, чересчур широкое, с большими открытыми окнами.

Ступеньки вели вниз с веранды на открытое пространство, усыпанное песком. Ближе всего к этому был цветник, дальше - огород, а сбоку, по направлению к городу, раскинулся фруктовый сад, очень большой. Оба владельца одновременно посмотрели на него. Вот оно! Шесть долгих лет каждый из них работал ради этого; они мечтали об этом в различных формах и способами, но никогда не было такого, как сейчас; они устанавливали это во многих местах, но никогда только на этой остановке. Ни одной из картин их снов не было в том, что сейчас лежало перед ними! Они оба повернулись и осмотрели широту и красоту пейзажа, улыбаясь при этом друг другу. Было странно, что именно в этот момент не было видно ни единого существа, ни единого звука, напоминающего что-либо, ни далекое, ни близкое. Только эти двое и их дом! Один видел точно то же, что и другой, зрение и чувства одного становились более интенсивными от осознания того, что другой тоже разделяет их. Рагни вынула свою руку из руки Каллема, подошла к перилам, которые были сделаны из веток можжевельника, просунула руку и нарвала немного травы и листьев; она вернулась с этим в руке и засунула его в карман его пальто. Он заметил пучок коровьих стеблей чуть выше, подошел, просунул туда руку и собрал их; она взяла их и собрала еще; это выглядело очень красиво, когда их было много вместе.

Сбоку от дома и во дворе за ним разложите упаковочные ящики, мебель, солому, опилки, циновки. Рояль Рагни только что вынули из футляра и прикрутили ножки, но там никого не было видно.

Во дворе стояла большая голубятня. “Представьте, если бы голуби прилетели сюда сейчас? Мы должны держать голубей!”

“Но, представьте себе, если бы к нам сейчас прибежала собака. Мы должны завести собаку!”

С этой стороны ворот не было, но на дороге, разделявшей парк и огород. Там они остановились и еще раз обернулись, чтобы окинуть взглядом широкий пейзаж.

Здесь, в этой богатой стране, самой богатой и солнечной на всей земле, их собственный дом был для них центром света. Рагни оглянулась, чтобы посмотреть, виден ли оттуда дом священника; но ничего подобного! Каллем догадался, что она ищет, и улыбнулся. Через открытые окна они слышали, как в комнатах работают люди; они спустились по ступенькам веранды с большим шумом и смехом; они вышли туда и направились прямо к пианино, не замечая тех двоих, что стояли там. Затем они вынесли пианино на веранду и снова поднялись по ступенькам. Каллем и Рагни оглянулись на парк; там росли красивые высокие деревья, сквозь стволы которых виднелась больница, большой деревянный дом, построенный на каменной стене или фундаменте, с большими окнами со множеством стекол. Затем они прошли через калитку в сад и направились к своему собственному дому.

За исключением одного маленького флигеля на этой ближней стороне, здание было свободно со всех сторон.

Фруктовые деревья только начинали цвести, так что это, должно быть, укромное место. И сад! Рагни никогда не задумывалась о том, что этот ухоженный сад - дело рук Джозефины, она только с нетерпением ждала, когда сама возьмет на себя заботу о нем. Дом нуждался в покраске, и он должен был отличаться от этого обычного желтого цвета. Это был их дом, их дом! Каллем трижды топнул по земле, она тоже принадлежала ему. Он хотел войти туда, но она хотела обойти дом и подняться по ступенькам веранды. Тогда они обошли вокруг соломы и упаковочных ящиков и заглянули в окна. Дом был низким по сравнению с его длиной и шириной, крыша сильно выступала, тяжело ложась на дом. Но это было хорошо.

Веранда тоже была непропорциональной, но она была широкой, и подняться на нее было легко.

Рука об руку они поднялись наверх, но прежде всего их ждало разочарование: входная дверь, сделанная из стекла, находилась не посередине, а в дальнем конце южной стены комнаты. Но вскоре они увидели, что если веранда должна быть в центре, то иначе и быть не могло; справа от гостиной были еще две комнаты. Мужчины, внесшие пианино, вышли им навстречу; они сразу поняли, кто это, и когда Рагни посмотрел на них, сначала один, потом все они сняли шляпу. Каллем ответил на их приветствие, Рагни подбежала к пианино, стоявшему посреди комнаты, достала ключ и открыла его, как будто его нужно было очень внимательно осмотреть и обязательно попробовать, все ли в порядке. Не снимая перчаток, она взяла первые аккорды “Милого дома” Лонгфелло. Услышав первые ноты этого гимна дому, Каллем снял шляпу. Остальные увидели это и, предположив, что это псалом, сделали то же самое.

Рагни стояла, повернувшись спиной, и поэтому не заметила двух человек, которые подошли справа — мужчину с круглым сияющим лицом и стоявшую за ним маленькую женщину, стремившуюся видеть и в то же время оставаться невидимой. Но тут дверь прямо перед ней открылась, и в комнату тихонько заглянула крестьянская девушка, привлеченная сладкими звуками. Рагни поняла, что это, должно быть, их служанка пришла с кухни, и подошла к ней.

- Вы Сигрид? - спросил я.

Да, это была она.

- Ну, я жена доктора.

“ Я так и думала, ” сказала она, входя в комнату. Это была полная, симпатичная девушка.

“Вы впервые на службе?” - спросил Каллем.

Да, так оно и было.

“И это первый раз, когда мы ведем домашнее хозяйство”, - сказал Каллем. - “Это будет очень весело!”

Рагни вышла на кухню; там она увидела их новый обеденный сервиз, который только что распаковали и вымыли. На большее она была не способна, поэтому вышла в коридор и поднялась наверх, чтобы побыть одной. Дверь в их спальню была открыта прямо перед ней, она входила и выходила на балкон над верандой. Чем она заслужила такое огромное счастье? Что значили все ее стремления и вся ее работа по сравнению с тем, что теперь ожидало ее в доме богатого человека? Но за всем этим незаслуженным счастьем чувствовался какой-то ужас. И тут она снова посмотрела на север — виден ли отсюда дом священника? Нет, разглядеть его было невозможно.

Джозефине она не нравилась; она сразу это почувствовала. И даже если ее брат считал это позором, все равно он очень любил свою сестру; было в ней что—то такое, чем он особенно восхищался; она никогда не ошибалась в таких вопросах.

Внизу Каллем обошел комнаты. Те двое, что стояли у правой двери, снова удалились, и мужчины усердно работали. Это была большая комната, в ней были окна, выходившие одновременно и в церковь, и в сад; но он подумал, что стоит предложить закрыть первое. Стены были однотонными, светло-серыми, потолок бледно-голубым с золотыми звездочками; краска была старой и выцветшей, только пол был свежевыкрашен, тоже светло-серого цвета. Комнату слева все еще оклеивали обоями. Боже мой! неужели они еще не были готовы? И в соседней комнате тоже? За работой были двое - мужчина и женщина, появившиеся в дверях.

- Добрый день! - поздоровался Каллем.

“ Добрый день! ” послышался ответ с круглого лоснящегося лица с датским акцентом. Каллем подошел к столу, за которым резал мужчина; женщина стояла рядом, но теперь бочком встала у него за спиной.

- Это ваша жена? - спросил я.

“ Да, это так; и она тоже моя помощница; и жена, и ассистентка; но, несмотря на все это, еще и настоящая жена. Маленькая женщина позади него хихикнула, хотя и почти неслышно. У мужчины были выпуклые закатившиеся глаза с плутоватым огоньком в них.

- Мне казалось, что все уже готово.

- В работе всегда есть препятствия, доктор.

Она от души рассмеялась, но как-то приглушенно.

- Она тоже датчанка? - спросил я.

“Нет, она норвежка, но, несмотря на все это, мы очень хорошо ладим друг с другом”.

Она нырнула глубже, чем когда-либо, не переставая смеяться.

Комната, в которой они находились, была продолговатой; Каллем сразу увидел, что это столовая; вероятно, также комната ожидания для пациентов. Внутренняя комната с окнами как спереди, так и на юго-восток, была, конечно, его рабочей комнатой; он принимал там людей, когда не был в больнице. Он не вошел в нее, а вышел из столовой и снова оказался в коридоре. Справа была дверь в кухню. Его встретило множество пивных бутылок на кухонном комоде; некоторые пустые, некоторые полные.

- Чьи это бутылки? - спросил я.

- Они принадлежат шорнику.

- Ты имеешь в виду, на вешалку для бумаг?

Тут до Каллема дошло, на какие “препятствия” он намекал; и что в тот самый момент он был изрядно навеселе, а его жена еще более навеселе! Вот почему мужчины так долго не садились за пианино; с ними обращались со всех сторон.

- Не будете ли вы так любезны попросить датчанина подойти ко мне сюда?

Девушка направилась прямо, и тут же появилось круглое сияющее лицо с сотнями искорок в глазах; его жена следовала за ним, выглядывая сначала с одной стороны, потом с другой.

- Это ваши бутылки? - спросил я.

-Не совсем.

- Ты делился с остальными? - спросил я.

- Да, выпивая их.

- Но вы их купили? - спросил я.

“Да, я купил пиво, но не бутылки; их нужно вернуть”.

Было слышно, как женщина захихикала.

- Могу я спросить, как вас зовут?

- Меня зовут Серен Педерсен.

- Послушай, Серен Педерсен, ты позволишь мне купить тебе бутылки?

- Ты имеешь в виду пиво?

- Да, пиво.

- Тогда все в порядке.

“ Тогда мы что-нибудь выпьем сегодня вечером, потому что нам предстоит работать всю ночь, завтра мы должны быть готовы. Мы поможем тебе с твоей работой. Ты согласен с этим?

- Как пожелаете, доктор.

- Тогда не будете ли вы так любезны поужинать с нами сегодня вечером?

Затем Каллем в три-четыре шага поднялся наверх; Рагни была на балконе, стояла на солнце. Она повернулась к нему. Он спросил, закончила ли она свою молитву? Да, она была вполне готова.

Он тоже стоял на балконе, глядя на маленький островок, игравший рядом с материнским островом — его было видно оттуда, — и на море с его рябью, и на горы вдали в величии. Он посмотрел направо, где жил священник — она сразу это заметила.

“ Они никогда не посмеют обращаться с нами так, словно мы не женаты, а? Забавно будет посмотреть, что они сделают!

Она пригласила его войти и указала на цвет стен в их спальне; они были именно такими, как она просила, - белыми, тусклого масляного цвета. Там все должно было быть белым, за исключением длинных штор и портьер, свисавших с потолка над обеими кроватями, у балконных окон и перед дверью; они были голубыми по цвету и рисунку и соответствовали орнаментам на кроватях и другой мебели. Потом она стала очень разговорчивой, но Каллем захотел осмотреть больницу, и она подумала, что хотела бы поехать с ним.

Первое, что он пожелал изменить, когда они остановились перед ним внутри парка, было убрать несколько красивых старых деревьев, которые росли слишком близко к нему. Больница представляла собой двухэтажный дом, выкрашенный в желтый цвет, с исключительно большими окнами, но очень маленькими стеклами. Первый этаж здания был кирпичным, и в нем располагались комнаты для прислуги и кабинеты; все это выглядело очень уютно, с занавесками на окнах и множеством цветов, стоящих на них. Вход находился с левой стороны дома, и там был очень большой двор, огороженный высоким забором. Каллем обрадовался, увидев ряд тенистых деревьев у изгороди; он знал, что примерно через две недели у него там будет несколько американских палаток для размещения пациентов в летнее время.

Дверь была открыта, но носильщика (консьержки) не было видно; в витрине продавались религиозные книги и трактаты. На двери не было прикреплено никакого объявления о том, когда можно будет навестить пациентов. Вскоре они увидели привратника во внутреннем дворе; это был пожилой человек с испытующим, серьезным взглядом; на нем были очки, но он посмотрел поверх них и снял их, как только понял, кто это.

- Вы новый врач? - спросил я.

-Да.

Затем он тоже снял шляпу.

“Добропожаловать!”

Пациент, с которым он разговаривал, прокрался вперед; он был бледен, на шее у него был толстый шерстяной шарф, даже в тот теплый день; он держался на расстоянии и не кланялся. Носильщик сопровождал их.

В больнице было по несколько комнат по обе стороны светлого и просторного коридора, те, что выходили вперед, были большими, а те, что выходили во двор, - маленькими, оба этажа были построены одинаково. Привратник был не только привратником, но и управляющим и самым старым инспектором в доме; поэтому он чувствовал себя обязанным представлять остальных членов семьи одного за другим по мере знакомства с ними. Все они были респектабельного вида людьми, как мужчины, так и женщины; среди последних были две диакониссы, и они казались самыми приятными из всех.

Первое, что Каллем намеревался сделать, это покончить со старыми помещениями для борьбы с сыпным тифом и построить отдельный тифозный павильон для зимнего использования. В операционной было очень светло, но необходимо было немедленно уложить новый полированный пол. Вентиляционное устройство было неисправно. За исключением этих и нескольких незначительных недостатков, таких как маленькие оконные стекла, это был капитальный дом с высокими комнатами и просторными коридорами, и в целом воздушный; в целом он был очень доволен.

Кровати были довольно плотно заправлены, учитывая время года; туберкулез легких, предмет его специального исследования, был представлен тремя пациентами, двумя мальчиками и девочкой лет десяти, бедными, худыми, восково-бледными созданиями, которых он с нетерпением ждал увидеть в своей американской палатке. Покойный владелец лазарета, старый доктор Кул — дядя бывшего мужа Рагни - был мертв; Каллем купил его очень дешево, потому что как раз в тот момент не было никого, кому могла бы прийти в голову мысль о покупке. Здесь он мог бы организовать себя и свое время в точном соответствии со своими собственными желаниями; у него были большие планы. Приход внес свой вклад, и за этим наблюдал комитет, состоящий из районного врача и еще одного врача, но он был полностью сам себе хозяин. Они оба были в полном восторге от этого первого визита. Они вернулись к себе домой в прекрасном расположении духа, но ужасно голодные, перекусили чем-то на кухне и выпили по бокалу вина; сочли нужным выпить еще по бокалу в связи с таким важным событием, что впервые преломляли хлеб в собственном доме.

Все в гостиной было перевернуто вверх дном, но, несмотря на это, Рагни направилась к пианино. Она часто пыталась делать переводы из этой иностранной литературы — в течение пяти или шести лет она была похожа на ее собственную, — особенно переводы стихов. Слегка раскрасневшаяся от вина и немного застенчивая, она взяла несколько аккордов, умоляя его не стоять перед ней, затем еще аккорды и тихим, нежным голоском скорее продекламировала, чем пропела:

Здесь будем жить!

Пусть наши друзья и наши фантазии,

Упущенные шансы нашей жизни

Процветать и расти—

В мыслях, как и в вещах,

В деревьях, как и в тонах,

В голосах, переплетающихся

Вокруг нас.

Здесь пусть мое сердце Через тебя обнажится

Для себя и для тебя

Кто был слеп—

И радостно, грешно Радовать тебя, ранить тебя;

Хотя тоска с годами

За счастливое воссоединение

С твоим.

III

На следующее утро они были разбужены громким и непрекращающимся шумом. Когда они смогли собраться с мыслями, то поняли, что это церковные колокола зазвонили к службе; они проспали очень поздно, но потом работали до трех часов, то есть до самого рассвета.

Каллем в мгновение ока вскочил с постели и прошел в ванную, расположенную по соседству, где принял потрясающую ванну под душем; очевидно, бывший врач имел вкус к такого рода вещам! И едва он успел наполовину одеться, как выбежал на балкон, чтобы полюбоваться открывающимся видом. Он крикнул Рагни, чтобы она тоже приняла душ, оделась и вышла посмотреть на это; но вчера она почувствовала такую ужасно холодную воду, что лежала с широко открытыми глазами, раздумывая, стоит ли ей уклониться от нее или действительно рискнуть. Она решила увильнуть, поэтому быстро появилась рядом с ним в очень красивом халате, который набросила на себя. Но хотя она так мило посмотрела на него и с жаром начала расхваливать вид и чудесный день, он не забыл о душе. Вчера она торжественно пообещала, что начнет с самого первого утра; при всей своей восприимчивости к холоду, она должна смотреть на душ как на хлеб насущный, особенно здесь, наверху, где переход от жары к холоду был таким внезапным. Следовательно! Она скорчила самую жалостливую гримасу и попыталась отшутиться; но он указал на душевую кабину - неужели она действительно нарушит свое обещание? Если она нарушит его сейчас, в этот первый раз, то потом будет нарушать слишком часто. Она поцеловала его и сказала, что он жесток; он поцеловал ее и сказал, что она милая; но как насчет душа? Поэтому она бросилась в комнату и расстегнула халат, как будто собиралась принять ванну, но вместо этого нырнула в постель. Когда он вошел, она натянула одежду через голову; но без лишних слов он поднял одеяло и его содержимое и понес к двери; но она умоляла его отпустить ее и, казалось, была так напугана, что он вернулся со своей ношей. Она обняла его и притянула к себе; она целовала его и что-то шептала ему, и своими сладкими ласками полностью опровергла его логику.

Колокола все звонили и звонили, кареты отъезжали от города. Не успела проехать одна, как появилась другая. Дверь была открыта; каждый раз, когда колокола замолкали, готовясь к хорошо известным трем ударам, они слышали, как в комнате жужжат мухи, а за окном щебечут птицы. Они также слышали пыхтение маленького парохода на озере; они видели, как он плыл с другого берега, вероятно, с туристами. Должно быть, где-то происходило какое-то празднество, чтобы объяснить то, как люди стекались сюда.

Дул легкий юго-западный ветерок, каждый раз наполняя комнату сладкими ароматами; он доносился с полей и деревьев. Сквозь звон колоколов было слышно, как он шепчет и вздыхает, воздух, казалось, был полон звуков.

Вскоре после этого они снова стояли на балконе и смотрели, как люди идут в церковь; мимо церкви постоянно проезжали хорошо набитые экипажи и продолжали подниматься вверх. Пароход подошел совсем близко; теперь и поезд засвистел. Они оба заметили двух ласточек, которые, очевидно, играли со своими тенями на песке перед верандой. Они летели друг над другом и мимо, тени на песке имитировали каждый взмах; птицы опускались близко к песку, а затем немного выше; всякий раз, когда они взлетали слишком высоко и тени исчезали, они снова бросались вниз, чтобы найти их. Она прошептала ему, что в следующем году они поставят коробки для строительства.

Они закончили одеваться и спустились пообедать. Серен Педерсен и его жена приехали некоторое время назад и поужинали; теперь они усердно работали.

Затем они услышали, что все направляются в соседний приход, где священник, пастор Мик, должен был отпраздновать свой пятидесятилетний юбилей и произнести прощальную проповедь. Пешие пассажиры были в пути все утро; теперь появились те, кто ехал в экипажах; и пароход, полный людей с противоположного берега. Мик жил так же все эти пятьдесят лет — “поистине восхитительный человек”.

Каллем и Рагни обедали в большой комнате; но их обед был прерван чьим-то стуком, и вошел худощавый пожилой мужчина, улыбающийся и бесшумный, в роговых очках на носу; это был доктор Кент, временный управляющий больницей; он только что вернулся оттуда. Они оба встали. У него был мягкий, приятный голос, и понимающая улыбка сопровождала все, что он говорил. Он сел немного поодаль от них, пока они продолжали завтракать, и вкратце рассказал о пациентах в “учреждении” и о санитарном состоянии как в городе, так и за его пределами. Он сухо и кратко ответил на все вопросы о тех чиновниках, к которым Каллем должен был обратиться, о руководителях города и прихода, а также о тех членах совета местного самоуправления, которых он должен был знать. Самые простые деловые вопросы становились приятными, когда о них говорил доктор Кент. Когда его двуколка подъехала к дверям - он отправлялся в поездку по стране, — Каллем попросил разрешения прокатиться с ним; но Рагни сразу же сделал то же самое. Поэтому они наняли экипаж побольше, и вскоре все трое уже сидели в нем. Как только они начали, Рагни вспомнила, что пианино нуждается в небольшой настройке, и спросила Серена Педерсена, знает ли он кого-нибудь, кто мог бы настроить его хотя бы сейчас? Да, там была Кристен Ларссен.

Итак, поездка началась с рассказа о Кристен Ларссен. Кент сказал им, что родился в одном из самых худших и отдаленных районов и был наказан законом за какую—то пустяковую оплошность - он думал, это из-за того, что он назвал мелодию, которую играл, "прощением грехов”. Кристен Ларссен тоже была изобретателем; сейчас широко использовалась вязальная машина, которая была его изобретением, и различные инструменты. Он был холодным человеком — холодным как железо зимой. Серен Педерсен и его жена были единственными людьми, с которыми он имел какое-либо дело. И кто были эти двое? Он ничего не знал об их “прошлом”; она была из здешних мест, он - из Фюн. Они оба были искусны в своей работе; но вскоре люди узнали, что они пьют. Священник попытался исправить этот недостаток; он привязался к ним с того времени, как они работали у него в его новом доме. Как ни странно, его усилия увенчались успехом; они не только бросили пить, но и Серен стал самым ревностным сторонником трезвости и очень религиозным; наконец-то он знал Библию наизусть. Это была буквально правда, он знал ее наизусть! Он часто рассказывал им, что для него было величайшим наслаждением заставить Аасе услышать его, и на нескольких небольших собраниях он повторял наизусть целые главы из Библии, в то время как его слушатели сидели и внимательно следили. Священник записал свое имя, чтобы устроить его в библейскую школу, и у него не было большего желания, чем принадлежать к ней, но он ожидал, что Эйса тоже примут. Поскольку они не согласились с этим, он бросил занятия по Библии и снова стал неуверенным во всем.

Затем он познакомился с Мастером на все руки Кристен Ларссен, которая только что поселилась в этом городе. Кристен Ларссен слышала о способности Серена Педерсена заучивать наизусть и попыталась разгадать механизм этого. Но этого не было; все это было даром Божьей милости; для Бога было возможно все.

Это есть в Евангелии от Матфея, ответила Кристен Ларссен; но в книге Судей написано, что Господь был с Иудой, но Иуда не мог заставить врага бежать из долины, потому что у них были железные колесницы.

Достойный Серен Педерсен был сильно потрясен тем, что Бог евреев не одержал победы над железными колесницами.

В той же книге Моисея, продолжала Кристен Ларссен, написано: “Не убивай”, но также написано, что Господь постоянно отдавал приказы убивать. Таким образом, существуют противоречия.

Это было совершенно ново для Серена Педерсена, и все же он знал свою Библию наизусть. Ему не терпелось узнать, на что это похоже, и на каждом религиозном собрании он требовал объяснений. В конце концов у него возникло не менее сотни противоречивых вопросов, на которые нужно было ответить; поддерживать мир было больше невозможно. Половина из них разразилась приступами смеха, другая половина разозлилась. Все закончилось тем, что его выгнали с собраний, и его, и Аасе. “Я не знаю, - сказал доктор Кент, - могу ли я рассказать вам, как ваш шурин собственными руками выгнал Серена Педерсена и его жену из молитвенного дома!” Они сели туда раньше всех и не собирались двигаться. Ваш шурин очень силен, но Серен Педерсен держалась, пока министру не пришло в голову, что он первым нанесет удар, и тогда они оба оттолкнули ее, как будто она была поленом для костра”.

Каллем и Рагни покатились со смеху, услышав это.

“Я сам был свидетелем одной из таких встреч”, - сказал доктор Кент. “Священник проводил экзамен в школе; я являюсь членом школьного комитета. Присутствовали Серен Педерсен и его жена Аасе, и все заподозрили недоброе. ‘Бог не может лгать’, - сказал министр. Тогда Серен Педерсен поднялся и сказал: ‘Написано, что Господь наделил пророков духом лжи’. И снова Серену Педерсену пришлось уйти”.

Пейзаж, по которому они ехали, слушая все эти забавные анекдоты, представлял собой возвышенную солнечную равнину, разделенную большими и малыми грядами леса — или, наоборот, лес, разделенный возделанными полями. Все фермы были хорошо построены, поля плодородны, дорога разнообразна: сначала она вела через леса, через поля, холмы и петляла над ручьями. В самых неожиданных местах были нагромождения камней, а тропинки и дороги тянулись во всех направлениях. Любой, кто приезжает из прерий Америки или Центральной Европы, был бы в хорошем настроении от всего этого разнообразия. То же ослепительное солнце, что и вчера, тот же сильный аромат луга и леса — и такое изобилие цветов, такое пение птиц; послушайте, это была кукушка!

До дня летнего солнцестояния оставалось совсем немного времени, и после этого появилась растительность; Рагни был очарован всей этой роскошью. Ботаника была ее любимым предметом изучения, и контраст между флорой, которую она изучала, и флорой здешней местности очень заинтересовал ее. Она спросила, много ли в Норвегии мест, где барбарис и коломбина растут в диком виде? Доктор Кент подумал, что они, должно быть, были завезены в страну давным-давно; вероятно, монахами вон из того монастыря.

Когда они снова выехали с луга на узкую полосу леса, преимущественно елового, она в третий раз увидела линнею; она больше не могла сидеть спокойно в экипаже; они все вышли.

Он только начал распускать свои колокольчатые розовые цветы; его пряный аромат наполнил лес; Рагни сразу же начала что—то нашептывать ему; если бы только ей позволили сейчас побыть одной - они не виделись шесть лет, или, на самом деле, когда она начала, была весна, прошло шесть с половиной лет. Она собрала и подняла несколько из них, и ее взгляд упал на “pyrola uniflora”, низко склонившуюся в меланхолическом одиночестве; Каллем только что нашел такой же; она спросила его, как это называется по-норвежски? Он спросил Кента, не подсвечник ли это Святого Олафа — спросил как аптекарь и получил ответ из гербария.

Рагни уходила все дальше и дальше от них обоих. Аромат цветка, который она собирала, казалось, манил ее еще больше; он был послан, чтобы увлечь ее дальше. Поэтому она пошла дальше, но держалась немного позади — подальше от остальных. Она услышала их разговор; в лесу все слышно так отчетливо; она также услышала пару испуганных птиц. Но здесь поблизости не было ничего, кроме шороха ее собственных шагов по траве и мху. Она нашла одинокий лесной щавель в цвету, последнего бездельника. Он выглядел таким не в своей тарелке среди своих похожих на клевер листьев; знал ли он, что его товарищи покинули его?

Все цветы говорили ей идти дальше; действительно, и линнея, и священный подсвечник, и лесной щавель влекли ее дальше; последний так долго стоял, специально ожидая этого. И там была Рагни — на большом семейном собрании звездоцветов; все они ждали, чтобы увидеть ее; никто другой не проходил этим путем в этом году. Рагни опустилась перед ними на колени и рассказала им, как она приехала издалека, она рассказала все это в цветочной манере, без слов; между ними не было необходимости в словах. Как она открывала одну дверь за другой, чтобы найти дорогу обратно в Норвегию; каждый раз, когда она открывала одну, за ней оказывалась другая ... пока, наконец, она не оказалась со всеми ними. Как только она увидела линнею, она поняла, что достигла конца. Это было самое сокровенное из всего. Все великие опасности извне, прямо с моря, вся эта сила и жестокость, переменчивость и суетливость, все это великолепие и тревога - все это толкает нас все дальше и дальше; именно здесь мы должны прийти к пониманию, что все не разваливается на тысячу кусочков. Именно они там, внутри, могут контролировать все.

“Мы тоже ждали тебя. Здесь мы храним самую сокровенную тайну”.

“О, расскажи это мне!”

“Будьте добры к другим”.

“ Действительно, я думаю, что это единственное, к чему у меня есть талант. Но если другие не захотят...

“Пусть другие поступают, как им заблагорассудится, но ты будь добр”.

Тогда она поняла, потому что проникла так глубоко. Теперь она поняла, что обладало величайшей силой. Звездные цветы.

“Рагни”, - крикнул Каллем вдалеке, и лес огласился его чистым голосом. “Да!” Кто-то из семьи должен был пойти с ней, она собрала их и отнесла наверх.

Затем она снова поспешила назад, поближе к дороге. На опушке леса стояла “актея” — казалось, она стояла там только для того, чтобы показать дорогу внутрь, если бы она вышла там из кареты. Теперь она пожелала присоединиться к компании. А прямо у дороги, хорошо спрятанные под насыпью, росли целые букеты ландышей; где же могли быть ее глаза? Они достаточно хорошо знали, откуда она родом, потому что их тоже выставили часовыми, чтобы показывать дорогу внутрь. Они видели и понимали друг друга напрямую; но так всегда бывает среди членов одной семьи. Кто-то из них тоже должен пойти с ней.

- Рагни! - крикнул Каллем.

- Да, да! - и она вышла на дорогу и увидела, как далеко отстала.

Двое мужчин стояли у кареты и разговаривали; они были на вершине насыпи, и высокая фигура Каллема и маленькая худощавая фигура другого четко выделялись. У них обоих были заняты руки. Пока она спешила к ним, она слышала, как Каллем что-то рассказывал; это было на ветке черной ольхи, которой он размахивал, стоя там; он повторил по-немецки восхищение немецкого ботаника этим величественным ядоносцем, с которым он столкнулся в Норвегии. Доктор Кент подарил ей “polygula amara"; он знал, что этот маленький голубой цветок будет новым для нее, когда она приедет из Америки. Она тепло поблагодарила его. Они сели в карету и сразу же принялись раскладывать свои сокровища и попросили Рагни выбрать то, что ей понравится; они проезжали через небольшое болото; у Кента в кармане куртки был цветок болотной ели, и они оба собрали все, вплоть до самого лютика, “этого дикого зверя”, - сказала Рагни; она этого не потерпела; к тому же он был такой “грязный”.

“ Ты эстетичен во всем, ” сказал Каллем. Она бросила на него взгляд, сладкий, как аромат ее цветов.

“Вы заметили, что мы совершенно одни на дороге?” - заметил доктор Кент; он сказал им, что все в церкви, так как старый пастор Мик должен был произнести прощальную проповедь в день своего пятидесятилетия. Когда ему было двадцать лет, он стал викарием у своего собственного отца — это было в те времена, — и унаследовал состояние. Сейчас ему было семьдесят лет, и он собирался отправиться в путешествие за границу со своей внучкой. Он, должно быть, сильный мужчина? Да, и вел здоровый образ жизни; всегда в движении, всегда занят. Он был здесь посредником. Посредник? Да, в каждом округе должен быть представитель науки и практических вопросов. Большая часть процветания этого района исходит от него и была передана другим. Значит, он популярен? Самый популярный человек в округе. Как он чувствует себя “за кафедрой”? “Ну, он стоит там уже пятьдесят лет и рассказывает анекдоты. Сначала над этим смеялись, и были такие, кто считал это профанацией; теперь есть несколько человек, которые последовали его примеру”.

- Что это за анекдоты? - спросил я.

Последнее, что слышал доктор Кент, было о женщине, которая тридцать лет провела в тюрьме в Сент-Луисе, в Америке, и которая, хотя ей было семьдесят лет, была худшей из всех заключенных. Однажды заключенных пришлось перевести в другую тюрьму, которая находилась под управлением женщины, которая была квакершей. Старуха отказывалась двигаться; она сопротивлялась изо всех сил, и в конце концов им пришлось привязать ее к стулу и унести прочь. Когда они прибыли с ней, женщина, которая руководила тюрьмой, встала в дверях и приняла разъяренную старуху. “Освободите ее!” - сказала она. “Но это безопасно?” “Освободите ее!” И они так и сделали. Как только старую женщину развязали, ее новая надзирательница склонилась над ней, обняла за шею и приветственно поцеловала, как одна сестра другую. Тогда старуха упала на колени и спросила: “Ты действительно веришь, что во мне есть что-то хорошее?” С тех пор она неизменно была совершенно послушной.

Здесь Кент и Каллем вышли из экипажа; им пришлось свернуть к крестьянскому дому, стоявшему немного в стороне от дороги. Перед галереей лежал черный пес; он посмотрел на карету и залаял, но только раз или два, потом спустился на несколько ступенек к ним, обнюхал их со всех сторон, а затем вернулся и лег.

Больше никого не было видно. Кучер развернул лошадей и отъехал в сторону. Два врача вошли к пациенту, а Рагни прошелся взад и вперед по двору. В окно она видела старика в постели и его старую жену, сидящую рядом с ним; она пела ему дрожащим голосом и не остановилась, даже когда за ее спиной открылась дверь.

Рагни огляделась во дворе, потом подошла и села на ступеньки склада.

Ничто не оказывает на человека такого успокаивающего воздействия, как крестьянская ферма в состоянии покоя. Даже не лес, потому что всегда слышен какой-то шорох или шорох, и нужно быть настороже, как сидя, так и лежа; ни море, когда оно тихо, потому что оно никогда не может пребывать в совершенном покое; ни луг, потому что он кишит жизнью, и мы тоже можем видеть это вокруг нас. Но крестьянская ферма, на которой никто не работает — куры, которые копошатся и подбирают корм, заставляют вас чувствовать себя комфортно, собака лежит, и кошка, которая крадется несколько шагов, останавливается, затем снова ползет дальше, и плуги, прислоненные к боронам, точильные камни стоят сухими, тележки с опущенными оглоблями, колокольчик к обеду молчит; все, что работало, покоится, как и вы, а то, что все еще движется, только добавляет общего покоя. Если вы видите вдалеке свинью, копающуюся в земле, она полностью занята этим; или лошадь, чавкающую и отгоняющую мух, это доставляет ей удовольствие; если прилетают маленькие птички и чирикают вам в знак приветствия, это усиливает беззаботность, которая является основой всякого мира.

Внезапно, посреди этого мирного отдыха, ею овладел страх от встречи с Джозефиной. Неужели в ее совести не было ничего, что могло бы обвинить ее? Нет, тысячу раз, нет! Даже дети ее сестры? Нет, потому что при таких обстоятельствах она не смогла бы даже жить для них. Что тогда? Что она сделала? Она любила его. А почему бы ей этого не сделать?

Тишине пришел конец; она поднялась над домом и нашла там два вида ”оробуса", не очень далеко друг от друга, сначала птичий горошек на лугу, а затем еще один в чашечке с лепестками; она не могла вспомнить название последнего. Когда она снова пошла по тропинке, то нашла великолепный петушиный гребень и третий сорт фиалки; другие уже подарили ей два вида. Какие там были цветы! Посмотри! Прелестнейшая вероника; ах, головка упала; но есть другая, которая сохранит. Впоследствии она услышала, что хрупкий цветок называется здесь “вера человека”.

Она снова вошла во двор фермы; через окно спальни она увидела Каллема, прижавшего ухо к груди старика. Вскоре вышел доктор Кент и с ним жена; он кричал на нее, но она почти ничего не слышала. Каллем казался таким высоким, стоя в дверях, а теперь подошел к ней. Как она любила его.

Вечером они сидели вместе в кабинете доктора; теперь все было устроено так, как должно было быть, за исключением книг. Серен Педерсен в сопровождении своей жены Аасе вошел из коридора через столовую; у него был хитрый вид, у нее - встревоженный; они объявили, что министр и его жена как раз входят в ворота!

Каллем увидел, что Рагни побледнел. Однако, поскольку остальные были в сборе, он ничего не сказал, кроме: “Пойдемте!” - и прошел в гостиную, а оттуда вышел в коридор, чтобы встретить их.

Встреча была напряженной. Священник попросил извинить их за столь поздний приход, но для него это было самое удобное время, он только что вернулся с вечерней службы. Они зашли только спросить, не пойдут ли Каллем и его жена поужинать с ними домой? По воскресеньям священник редко бывает сам себе хозяином до вечера.

В его голосе все еще слышалась некоторая торжественность проповеди, и как в выражении лица, так и в манерах чувствовался отблеск церкви. Джозефина встала и огляделась, и ее муж быстро последовал ее примеру.

Он считал, что все это очень уютно, а пианино было “великолепным предметом мебели”. Пока они смотрели на нее, Джозефина впервые разомкнула губы и, повернувшись к Рагни, быстро сказала: “Я слышу, ты так прекрасно играешь!”

“О...”

“Не сыграете ли вы что-нибудь для нас?” Министр добавил: “Пожалуйста, сыграйте!”

Рагни посмотрела на мужа — как тонущий смотрит на помощь. “Рагни должен быть в надлежащем настроении, чтобы иметь возможность играть”, - сказал он.

“Скорее всего, она устала”, - сказал священник, извиняя ее; они сели, священник и Каллем друг напротив друга, Джозефина с одной стороны; Рагни осталась стоять.

- Конечно, вы оба, должно быть, устали, - продолжал священник. - Вы так долго путешествовали, а потом приводили в порядок дом здесь; я слышал от доктора Кента, что вы почти закончили?

Да, так оно и было; но им оказали существенную помощь Серен Педерсен и его жена Аасе. Рагни испугалась, что эти двое все еще в столовой, и поспешила туда посмотреть, но их там не было, и в комнате доктора их тоже не было.

Лицо министра приняло вполне отеческое выражение. “Мы были вынуждены нанять Серена Педерсена и его жену, потому что люди, которых мы нанимали иначе, не были свободны. Но таким людям не следует давать работу”.

-Всамомделе?

“О, они хорошие работники, но они пропивают все, что зарабатывают, а потом целыми днями не выходят на работу; здесь было то же самое. Они шокируют всю паству”.

- Боже мой, какая жалость.

Проходя мимо Каллема, Рагни погладила его рукой по голове; ей нужно было взять что-нибудь с пианино. Священника ничуть не смутил легкомысленный тон доктора.

“Мы старались сделать все, что могли, для них обоих — да, потому что она пьет так же много, как и он. Вы были бы поражены, если бы услышали, как все были добры к ним. Но все напрасно, и хуже, чем напрасно. Но я не буду вдаваться в подробности этой истории ”. Он посмотрел на свою жену, которая сидела в своем облегающем платье, напряженная и непроницаемая, образец совершенства с головы до пят. Ее глаза были так хорошо натренированы, что видели все, не делая вид, что видят. Ей бы хотелось, чтобы Каллем подошел и заговорил с ней. Рагни стояла чуть поодаль, невидимая для остальных, но прямо напротив него.

“Это вызывающе, ” сказал он, “ что бывший врач построил свой дом так близко к больнице. Неприятно иметь незнакомцев так близко к себе”.

“ Да, но старик построил его для своего шурина. А теперь и он мертв.

“Так я слышал; если бы я мог позволить себе вкладывать больше денег в дома, я бы купил это, хотя мне это было бы ни к чему”.

Джозефина повернулась вполоборота, несомненно, чтобы посмотреть, стоит ли Рагни все еще там. “Не думаю, что он продается, ” сказала она. “ я знаю наследников”. Затем на некоторое время наступила пауза.

Министр завел новую тему; в то же утро он читал в газете "Моргенблад" об общем состоянии небезопасности по всей Америке. Он говорил как человек, знающий об этом все, и постоянно поворачивался к своей жене; если он и смотрел на других — например, на Рагни, который только что вернулся из Америки, — то это был всего лишь мимолетный взгляд; он неизменно возвращался к своей жене.

Пастор Тафт был статным, красивым мужчиной, особенно потому, что его костлявое лицо приобрело некоторую полноту; у него был приятный голос, а его меланхоличные глаза искрились при всем, что говорилось. Его речь и манеры были, во всяком случае, убедительными, но под покровом всей его мягкости чувствовалась его сила.

Его жена совершенно неожиданно сделала движение головой вверх. “ Конечно, пора идти, - сказал он, поднимаясь со своего места. “ Я совсем забылся. Ну что ж, пойдешь с нами?

Джозефина тоже встала, Каллем тоже. Но у него тоже была жена, которая умела бросать взгляды, предупреждающие и умоляющие.

- Спасибо, но мы оба устали, отложим это до другого раза.

И они проводили остальных до двери. Затем Каллем подошел к окну и посмотрел им вслед, когда они уходили, такие высокие и сильные на вид. Вскоре они оставили церковь позади; все, кто встречал их, приветствовали их самым почтительным образом. Он оставался там даже после того, как они скрылись из виду. Он несколько раз прошелся взад и вперед по комнате, затем сделал сальто (сделал колесо на руках). “Иди и приведи ко мне Серена Педерсена и его жену Аасе!” — но он пошел сам. Их нигде не было видно; Сигрид сказала ему, что они ушли сразу же, как пришли священник с женой. “Черт возьми, сейчас вы увидите, что они напились! Просто спустись к ним и пригласи поужинать с нами. Скажи, что мы совершенно одни.” Девушка ушла; Каллем крикнул ей вслед: “Настаивай на том, чтобы они пришли, хотят они того или нет”.

“ А теперь послушайте меня, мистер сэддлер! ” сказал доктор, когда они оба снова появились в гостиной, жена позади мужа. “ Послушайте меня. Священник говорит, что вы пьете, Педерсен, и вы, и ваша жена, и что он не может заставить вас бросить?”

“Министр говорит правду”.

- Но это ужасная болезнь, Педерсен.

“О, да — в долгосрочной перспективе”.

- Ты оставишь мне возможность вылечить тебя?

“ О, с превеликой охотой, доктор! но теперь серьезно: это займет много времени?

- Две минуты.

“ Две минуты? Он улыбнулся; но прежде чем улыбка исчезла, Каллем устремил на него взгляд, в котором было странное и пугающее выражение. Шорник изменился в лице, он отступил на несколько шагов. Доктор последовал за ним и велел ему сесть. Он сделал это без колебаний. “Посмотри на меня!” Аасе была готова упасть в обморок. “Сядьте и вы!” - сказал ей доктор через плечо, и она рухнула в кресло. Вчера доктор уже видел, с какими людьми ему приходится иметь дело; не прошло и двух минут, как Серен Педерсен был полностью загипнотизирован, и его жена Аасе тоже, хотя она только смотрела. Врач приказал им снова открыть глаза; они оба сделали это одновременно. “Теперь послушайте сюда, Серен Педерсен! Просто перестаньте пить бренди или крепкие напитки в любом виде; также не пейте больше ни вина, ни крепкого пива — ни на целый месяц. Вы слышите? Когда этот месяц истечет — сейчас половина седьмого, — ты придешь сюда ко мне ровно в назначенное время. И ты тоже, Аасе. Каждый раз, когда ему захочется пить, ты должен кричать. А потом вы оба сможете спеть”.

“Но мы не умеем петь”.

“Ты все равно будешь петь”.

IV.

Жозефина уехала из города, она взяла своего мальчика с собой на запад, чтобы искупаться в море; вскоре за ними должен был последовать священник, у него не было отпуска с тех пор, как он принял духовный сан. Он приехал сюда в качестве викария сразу после экзамена и настолько полностью завоевал расположение своей паствы, что, когда два года назад городские и сельские приходы были разделены, прихожане единогласно проголосовали за него, и он получил средства к существованию. Он очень усердно работал около шести лет; ему очень требовался небольшой отдых. Однажды Джозефина пришла в дом своего брата, когда его не было дома, она объявила, что собирается в путешествие, попрощалась и оставила привет для своего брата.

Рагни сразу поняла, что это путешествие было просто организовано для того, чтобы избежать необходимости вводить ее в общество; они не помогут облегчить ее путь. Она не упомянула об этом ничего не подозревавшему Каллему. Он вскоре забыл обо всем, потому что у него было так много работы. Поскольку Кент хотел уехать за границу, Каллем должен был пройти практику у них обоих, учитывая, что он побывал в больнице до приезда Каллема. Третьим врачом, работавшим в этом заведении, был молодой военный хирург, он сейчас работал на маневрах. Его звали Аренц; он обладал удивительно широкой, мощной грудью. Каллем распознал, благодаря точности его знаний, те самые слова из книг, по которым он учился; сначала ему было очень трудно не называть его Нимейером, но он восхищался его прямым и благородным характером. Когда Каллем обнаружил, что эта жизнь, протекающая на шоссе и улицах, становится для него совершенно невыносимой, он подумал о том, чтобы попросить Арентца помочь ему; если он хочет стать независимым человеком, он должен устроить все совсем по-другому.

Рагни видела, как он проглатывал свою еду в середине дня и возвращался домой вечером. Иногда он подолгу сидел с ней на веранде, или гулял рука об руку в саду, или помогал ей, если она была чем-нибудь занята; но редко — потому что ему нужно было возвращаться к своим книгам. Однако, когда его коллега вернулся, произошла большая перемена; его единственной мыслью было наверстать упущенное, так что теперь он был неотъемлемой частью лаборатории или офиса. Рагни очень скоро обосновалась в этом святилище; у нее было собственное кресло, собственная книжная полка; фактически, кабинет превратился в гостиную.

Каждый из них часами читал свою книгу, едва ли обмениваясь десятью словами. Он погрузился в долгое, погруженное в себя изучение и понятия не имел, как выглядит, когда в перерывах между чтением вытягивается во весь рост на диване, молча глядя на нее; или, как это обычно бывало, стоит и смотрит в окно. Если бы он и отошел на несколько шагов, то только для того, чтобы сразу же вернуться на свое старое место у окна. Он заявил, что нигде больше он не мог думать с такой легкостью, как здесь; это было наследство от его отца.

Он был очень привязан к своему дому и редко возвращался в него без чувства благодарности и ходил повсюду счастливый и беззаботный, как птичка. После ужина он очень любил слушать музыку, но не всегда обращал внимание на то, что играет Рагни.

Но она? С каждым днем она все сильнее привязывала себя к живым и неодушевленным предметам своего дома. Она снова называла его своим “белым пашей”, а свое пианино “сказкой”. “А теперь сказка!” - говорила она, когда чувствовала желание играть, и вскоре научила его делать то же самое. Она назвала их спальню “среди звезд”. Голубей, которых ей дарили на Троицу, она называла “своими троицыными лилиями”; Сигрид она называла “семирукой женщиной”. Когда они с Каллемом сидели и читали в офисе, ей казалось, что они плывут, каждый на своей лодке, каждый в свою страну. “Может, зайдем и поплаваем под парусом?” - так она это назвала.

Из ее писем из Америки он узнал, как ей нравится использовать образный язык: “Каждый из нас медленно движется навстречу друг другу на противоположных концах туннеля, проходящего через весь мир”, - писала она в одном из своих писем и всегда возвращалась к теме туннеля; наконец “они подошли так близко друг к другу, что она могла слышать, как он говорит!” О пароходах, “которые плывут наверху”, передавая друг другу свои письма, она писала, что “желание одного влекло за собой другое”.

Однажды вечером, когда они сидели на веранде (шел дождь, но они были защищены выступающей крышей), она сказала: “У такого дома, как этот, должна быть голова”.

-Голова?

- Да, голова между крыльями, как у каждой достойной курицы.

“О, ты это имеешь в виду, не так ли?”

“Я всегда чувствую себя так, словно нахожусь под парой крыльев, когда вылупляюсь”.

- Скажите мне, как получилось, что в юности вы не использовали библейские фигуры речи?

“Потому что у меня был отец, который с десяти лет учил меня, каково происхождение всего сущего; растения, животные и люди принадлежат к одной семье — это было учение, которое я любил! После этого у меня появился отчим, который был священнослужителем, и настаивал на том, что земля и люди были созданы совершенными с самого начала и что все было создано для использования человеком; но я в это не верил. Мой собственный отец был тихим, деликатным человеком, я нежно любила его; я боялась своего отчима, он был таким сильным, жестоким человеком”.

Каллем попросил ее рассказать ему о своем детстве и образовании, но она решительно ответила "нет".

Кристен Ларссен нужно было поработать у врача, он обустроил свою лабораторию, установил аппараты искусственной вентиляции легких и так далее. Каллем никогда не имел дела с более молчаливым, подозрительным человеком, но и не с более умным. Он пришел однажды воскресным утром в начале августа, одетый в свой лучший костюм: длиннополый коричневый суконный сюртук с необычайно узкими рукавами, старый порыжевший жилет, слишком короткий, и серые брюки из так называемой английской кожи. Как правило, он ходил с непокрытой головой, но по торжественным случаям держал шляпу в руке; он ничего не мог носить на голове, если только погода не была ужасно холодной. Вот он стоит в кабинете, высокий, худощавый, с коротко подстриженными волосами, хорошо выбритым лицом и черной окладистой бородой. Весь его вид подчеркивал белый воротничок, накинутый поверх шарфа в красную полоску. Доктор попросил его сесть и поинтересовался, что с ним. Его ответом был — сначала вопросительный взгляд, а затем то, что он не жаловался на свое здоровье.

Каллем заметил по только что данному ему ответу, что было нелегко сказать ему, чего он хотел; но он подумал про себя: "Теперь, мой друг, ты можешь быть доволен".

Наконец он сказал, что знает, что “жена доктора” пять или шесть лет прожила в Америке и что, возможно, у нее найдутся какие-нибудь английские книги, которые она могла бы ему одолжить. Поскольку он сам немного выучил английский, возможно, она подскажет ему, как действовать дальше.

Думал ли он об эмиграции? О, это не было бы свободой; “пойти и стать рабом норвежцев ... и там тоже; нет, меня это не привлекает”.

- Сколько тебе лет? - спросил я.

- Около сорока, или, скорее, больше.

На вид ему было за пятьдесят.

- Осмелюсь сказать, моя жена с удовольствием научила бы вас английскому, Ларссен, может быть, по вечерам.

Нет, он ни в коем случае не хотел об этом слышать. Каллем, однако, объяснил ему, что произношение нужно учить на слух; в этот момент случайно вошла Рагни, и Каллем сказал ей, что если бы Кристен Ларссен знала английский, это было бы все равно, что подарить ему пару крыльев. Она покраснела, потому что муж уже не в первый раз поручал ей какую-нибудь утомительную работу; конечно, он считал, что у нее недостаточно занятий. Она, однако, предпочла бы не соглашаться. Но, стоя и глядя на Кристен Ларссен, она вспомнила, что ее муж никогда не встречал более умного человека; она начала испытывать к нему определенное сострадание. В тот момент он изучал английскую книгу и с трудом понимал, о чем идет речь. Она не только предложила ему помочь, но и попыталась убедить его принять предложенную ею помощь. В тот же день, около пяти часов, они начали; они сидели за чтением очень простой книги. Когда Каллем вернулся домой, он застал их склонившимися друг к другу головами над одной и той же книгой, одного черного и грубого, другого маленького и хорошо сложенного, с рыжеватыми волосами; у одного было жесткое, неряшливое лицо с морщинами; у другого были теплые яркие глаза и ослепительный румянец, и он был полон духа. Она прижимала ко рту носовой платок, очевидно, ей вообще было трудно сидеть рядом с ним. Затем Каллем вспомнил, что он сам заметил, что дыхание Кристен Ларссен было не из самых сладких. Каллем сразу же договорилась, что у каждого из них будет своя книга и они сядут по разные стороны стола. Как только она смогла, она сбежала. Чтобы загладить свою вину, Каллем пригласил Ларсена провести с ними вечер и попытался немного разморозить его; но нет, уходя, он был таким же чопорным, как и приходя. Мысли Каллема были полностью заняты им. Кем вообще он мог быть и как ему удалось стать таким?

Однажды Каллему довелось зайти к нему домой. Там он нашел худую, чопорного вида женщину, которая была женой Кристен Ларссен, ее голова была закутана в черную шаль; если у мужа было слишком мало прикрытия на голове, то у нее его определенно было слишком много. Детей не было. В очаге не горел огонь; она сказала, что готовила еду на много дней подряд. Она занималась вязанием с проницательным и подозрительным видом. Каллем начал думать, что они договорились жить как можно дешевле, чтобы наскрести как можно больше денег на путешествие, которое они хотели совершить. Поскольку ему нужен был предлог для этого визита, он взял с собой револьвер, который не стрелял; он был в чехле, поэтому он взял с собой футляр и все остальное, но только сейчас заметил, что патроны для револьвера тоже были в нем. Он показал это ей.

“О, здесь много чего подобного”, - ответила она и взяла его без малейшего страха. “Какое очаровательное оружие”, - сказала она, положила его, заперла и поставила футляр на полку над рабочим столом мужа. И полка, и стол были завалены вещами, ожидающими починки.

“У него сейчас слишком много работы, - сказала она, - такие пустяки подождут”.

Рабочая комната, кухня и спальня - все это составляло одну квартиру. На стене висел колокольчик, стол, кровать, длинная скамья и три деревянных стула; в остальном комната была совершенно пустой — значит, стоял неприятный сильный запах.

Он шел домой мимо магазина Серена Педерсена, шорника. Каллем помог ему открыть этот магазин, у него все шло хорошо. Там стояла Кристен Ларссен со стаканом в одной руке и бутылкой в другой, а Серен Педерсен и его жена кричали или пели перед стаканом и бутылкой; это звучало как протяжный меланхоличный собачий вой. Кристен Ларссен рассмеялась смехом, который исходил из самой сути его существа. В этой вспышке было елейное удовлетворение, разоблачение самых сокровенных чувств злобного сердца, аллилуйя первооткрывателя от самого дикого восторга. Было ли это из-за того, что он проявил интерес к этим двум людям? Кто знает? Повторял ли он это каждый день?

Вскоре у Рагни снова появился повод ощутить талант Каллема создавать работу для всех.

Они должны были встретиться со старым пастором Миком и его внучкой Тиллой Крэби на небольшой вечеринке, устроенной доктором Кентом; они только что вернулись из поездки за границу, но должны были немедленно отправиться в путь снова. О них много говорили во время этого короткого и, по всей вероятности, последнего визита в эти части страны; эта вечеринка была устроена в их честь, и Каллем и его жена, которые в остальном редко выходили из дома, пришли на нее исключительно для того, чтобы взглянуть на них. Гости вечера пришли очень поздно, но тем временем Рагни представили очень полную даму, которой едва исполнилось тридцать лет; она была умна и хороша собой. Она напугала Рагни, сказав: “Я не знаю, будет ли для тебя неприятной новостью услышать, что я сестра Сорена Куле”. Заметив, как неловко выглядит Рагни, она быстро отвела ее в сторону: “Прошу тебя, не думай иначе, я должна была поступить точно так же, как ты”, - прошептала она. “И особенно, если бы я встретила такого мужчину, как твой муж”, — она сжала руку Рагни. Она была умна, свободна и непринужденна и понятия не имела, что мучает нежные чувства человека, которого держала за руку. Того факта, что ее лицо и фигура имели сходство с "китовым племенем”, было достаточно; Рагни узнавала все, даже особенности ”пловцов"; она не могла не думать о порке. Наконец появились старый пастор Мик и его внучка; их хозяин и его сестра - доктор Кент не был женат — пошли встречать их, а за ними почти вся остальная компания. Среди “Здравствуйте” и “Приветствует” первых можно было различить замечания тех, кто был позади. “Какой он красивый!” “Какая путешественница Тилла!” Тем временем Каллем и Рагни стояли рядом и гадали, на кого же они похожи; казалось, они узнали их лица.

Пастор Мик был мужчиной среднего роста, широкоплечим, но довольно полным. Он высоко держал голову, широкую и блестящую, обрамленную густыми белыми волосами. “Теперь я знаю!” - прошептал Рагни. “Я уверен, что они родственники того молодого человека, которого мы встретили в первый день нашего пребывания здесь. Конечно, ты помнишь его, он был таким красивым.

“ Да, конечно, это оно! То же самое изогнутое лицо. Они вполне могли бы принадлежать бурбонам.

Старик поблагодарил компанию за прием тихим голосом, но говорил медленно. Его глаза не были веселыми, напротив, они были задумчивыми и смиренными. Он производил впечатление не решительного человека, а добросердечного и вдумчивого. Когда кто-либо из высокопоставленных чиновников заговаривал с ним, он держался чопорно, совершенно в старом стиле.

Представили "Нового доктора”, и фру Лилли Бинг сказала Рагни, как будто знала об этом все: “О, как вы, должно быть, подходите друг другу! Могу я представить вам фру Каллем, фрекен Краби? Они довольно застенчиво поклонились друг другу, но заговорили о молодом человеке, на которого была похожа Фрекен Краби; он приходился ей племянником и был очень музыкален. Это привело к их разговору о музыке, и они не отходили друг от друга до конца вечера.

Рагни редко — можно сказать, никогда, — за исключением Каллема, находила кого-то, кто так всецело занимал ее мысли. Эта тихая и в то же время яркая блондинка была так очаровательна, и все, что она говорила, было выражением ее собственных мыслей. Увы! через несколько дней ей пришлось навсегда покинуть город! То, что это была их первая и, возможно, последняя встреча, с какой-то меланхолической нежностью притягивало их друг к другу. По этой причине Рагни согласилась сыграть, когда позже вечером хозяин в своей насмешливой манере попросил ее об этом; она хотела, чтобы ее новая подруга узнала ее как можно лучше.

“Встань так, чтобы я могла увидеть знакомое лицо”, - прошептала она, а затем начала песню Сольвейг из “Пер Гюнта”. Вероятно, они ожидали эффектного произведения, а не такой простой мелодии; но когда пианино закончило “петь”, все они были так очарованы, что городской судья, который обычно выступал оратором в подобных случаях, попросил ее повторить это, что она с готовностью и сделала. Затем последовал марш Волшебника, такой невыразимо странный; сразу после этого “Детские забавы” Селмер, такой тонкий, очаровательный контраст; она исполнила его с таким же ясным пониманием и чувством мельчайших нюансов; затем последовала тихая, старомодная песня Синдинга, каждая нота как отдельное слово; затем яркая, живая песня Свендсена; и завершилась праздничным маршем Селмер. Сегодня она совсем не нервничала, ее глаза показывали Тилле, а от нее - многим другим тома всевозможных волшебных сказок. Компания была очень веселой; городской судья маршировал по залу, как ревущая труба. Старина Мик подошел к ней со старомодной галантностью; Тилла прошептала ей: “Дедушка такой музыкальный”.

Час спустя старый пастор Мик ушел; он никогда не задерживался дольше этого на вечеринке; его внучка ушла вместе с ним, и Каллем и Рагни присоединились к ним.

Вечер выдался теплым, учитывая, что был конец августа, когда после захода солнца всегда происходят такие внезапные перемены; и все же погода была не такой теплой, как те, что они были вынуждены надевать на плащи и шинели. Повсюду гуляли люди. Когда они подошли к дому Каллемов, Рагни, который в остальном был очень замкнутым и застенчивым, спросил, не хотят ли они ненадолго зайти к ним, и старик вежливо ответил, что если есть хоть малейшая надежда услышать еще немного музыки, то приглашение вполне приемлемо. Итак, в комнате зажглись лампы, заиграл рояль, и итальянская баркарола уплыла на веслах через открытые окна. Старый пастор Мик пришел в восторг и осмелился спросить, может ли его внучатый сын, который учится здесь в школе, прийти послушать игру фру Каллем — конечно, только в том случае, если это будет совсем удобно. К несчастью, он был так увлечен своей музыкой, что достиг девятнадцатилетнего возраста, не сдав студенческих экзаменов; но поскольку ничего не поделаешь, было бы лучше, если бы он послушал хорошую музыку. Рагни ответил, что для нее это было бы удовольствием. Каллем спросил, должен ли он пойти к нему и сказать, что он может прийти? Старик был ему очень благодарен и был бы еще более благодарен, если бы в то же время доктор осмотрел его и увидел, что с ним случилось; что-то было не так. Каллем сказал, что он тоже это заметил и подумал, что сможет выяснить, что это было.

Старик сел за пианино:

“Сейчас ты услышишь одну из его песен”, - сказал он. И пальцами, не такими негнущимися, как можно было ожидать, и низким голосом, как будто перебираешь пальцами церковный колокол, особенно с необычным использованием головного голоса, он промурлыкал:

Когда наступает утро?

Когда плывут золотые лучи

Над заснеженными высотами

Глубоко внизу, в темных расщелинах,

Лифты

Стебель , который поворачивается к свету

Пока не почувствуешь себя ангелом с крыльями.

Значит, уже утро,

Ясное утро.

Но в штормовую погоду,

И когда на сердце у меня грустно,

Для меня нет утра,

Нет.

Несомненно, настало утро

Когда цветы распустятся,

И птицы, прервавшие свой пост,

Щебечут обещание, что

Лес

Получу в подарок свежие зеленые кроны,

Из ручья открывается вид на море.

Значит, уже утро,

Ясное утро.

Но в штормовую погоду,

И когда на сердце у меня грустно,

Для меня нет утра,

Нет.

Когда наступает утро?

Когда сила , которая светится насквозь

Печаль и буря пробуждаются

Солнце в твоей душе, так что в твоей груди

Тепло

Охватывает весь мир в этом деле:

Быть по-настоящему добрым ко всем!

Значит, уже утро,

Ясное утро.

Величайшая сила, которую ты знаешь,

И самый опасный тоже —

Это то, чего ты хотел бы?

ДА.

И голос, и аккомпанемент были своеобразными. Рагни воскликнул: “О, как все это уплывает!”

Каллем спросил, чьи это слова — очевидно, женские? Тилла ответила, что они взяты из газеты; несомненно, это был перевод. Но когда остальные покинули их, Рагни призналась Каллему, что "слова женщины” были одним из ее переводов! Его двоюродный брат опубликовал это в норвежско-американской газете, и после этого дело пошло еще дальше. Этого совпадения оказалось достаточно, чтобы Каллем уже на следующий день отправился к Карлу Мику — и три дня спустя последний со своим пианино, книгами и одеждой обосновался на большом чердаке в доме Каллема, том, что выходил окнами в парк. Каллем преодолел сильнейшее сопротивление Рагни.

23 Норвежский кантри-танец.

OceanofPDF.com

ПО-БОЖЬИ (часть 3)

V.

С тех пор за их столом сидел высокий длинноволосый человек с ногами, закрученными вокруг ножек стула, с длинными красными пальцами, всегда покрытыми обморожениями и такими липкими, что Рагни не могла к ним прикоснуться. Она также не могла заставить себя заговорить с ним после того, что Каллем рассказал ей о нем; все хорошие и располагающие качества, которые она увидела в нем при их первой встрече, были стерты тем, что она услышала. Он входил в комнату быстро, как будто практиковался в этом, а затем его пальто или рукав зацеплялись за дверную ручку, или он не закрывал дверь с первой попытки, или у него подкашивались ноги, или он тащил за собой стул, или врезался в слугу, который только что поставил что-то на стол и выходил из комнаты. Он никогда никому не смотрел в лицо, его действительно прекрасные глаза были сонными и тусклыми, щеки пепельно-серыми; он изучал узоры на тарелке, на китайской хлебнице, которая стояла перед ним. Он никогда не произносил ни слова; если кто-нибудь заговаривал с ним, он был так поражен, что отвечал “да” или “нет”, как будто у него во рту была горячая зола. Но ел он — по меркам Рагни — как лошадь плотника. А потом, когда он вытирал липкие руки о брюки или о свои густые сальные волосы, он был хуже Кристен Ларссен.

Этот отвратительный юнец за ее столом каждый благословенный день, а по вечерам Кристен Ларссен! Не говоря уже обо всех старухах, которых Каллем приводил к ней, чтобы она снабдила их теплыми шерстяными вещами; о детях, которых иногда приходилось одевать с ног до головы — его больных туберкулезом друзьях!

Она не только чувствовала отвращение к реальным людям, но и все двери оставались открытыми; у нее не было уголка, где она могла бы чувствовать себя свободно, и она не могла назвать свое время своим. Не было смысла говорить с ним об этом, пока то, что было ее величайшим ужасом, доставляло ему величайшее удовольствие. К этому примешивалась и легкая ревность: он недостаточно думал о ней и ее поступках. С одной стороны, он совершенно забыл о романе со своей сестрой; священник и его жена давно вернулись в город, Джозефина однажды утром навестила их в саду, принеся цветы с могилы старого Каллема; шурины встречались на улице и у постели больного; потом Каллем иногда встречался со своей сестрой, которая была очень добра к бедным; но ни она не пришла к нему, ни он к ней; в доме священника не было приема в их честь, как все ожидали; фактически, вечеринок больше не было. вообще. Ни на мгновение Рагни не усомнился в причине этого. Каллем не понимал, как это невысказанное сомнение беспокоило ее; и нельзя было заставить его понять, что в некотором смысле это отгораживало ее от города; и она не стала бы беспокоить его этим. У него была привилегия занятого человека откладывать в сторону все, что не казалось ему “ясным”. В его ежедневной борьбе с туберкулезом пожилые женщины и дети, которых он привозил в своей свите, были для него больше, чем “все религиозные споры”; и, к сожалению, также больше, чем комфорт и чувство красоты, которые для нее были абсолютной необходимостью.

В дальнем конце большого больничного двора располагался длинный продовольственный склад, дровяной сарай и так далее. Каллем оборудовал там зал для гимнастики, и они с пепельно-серым молодым человеком проводили там большую часть своих вечеров после шести часов. Пока это продолжалось, он приходил домой очень пунктуально, делал свои собственные упражнения, затем организовывал занятия и сам был лидером. Поначалу это было жалкое занятие, но с присущей ему энергией он навел порядок и взялся за дело. Робкий юноша почти не прикасался к своему пианино с тех пор, как был там, он боялся Освободить Каллема. Поэтому Каллем каждый вечер приходил к нему на полчаса со своей книгой; он заставлял Карла играть, пока тот сидел там. В качестве врача он втерся к нему в доверие; он наблюдал за ним с настороженным дружелюбием, и вскоре юноша вошел в комнату более непринужденно и уже не ускользал так быстро. И наконец она набралась смелости — после настойчивых просьб Каллема — и сказала юноше однажды воскресным утром: “Нет, не поднимайся наверх; пойдем, попробуем сыграть несколько дуэтов вместе! Мы возьмем легкие кусочки”, - добавила она. Он был в отчаянии; но, по счастливой случайности, он чуть не опрокинул табурет для фортепиано, когда собирался сесть, и чуть не опрокинул и ее табурет, пытаясь спасти свой собственный, и на это они оба начали смеяться; это помогло им пережить самое худшее. Она сидела там, свежая и стройная, в красном шелковом платье с кружевами на шее и запястьях, ее длинные белые пальцы, как у пианиста, были далеко от его длинных красных пальцев; ее умное лицо часто поворачивалось к нему, от ее платья исходил аромат резеды, от ее волос исходили духи ... Он дрожал от застенчивости. И каким уродом он считал себя! И запах его волос! Он так старался играть, что вскоре устал и совершал глупые ошибки. - Я уверена, что сегодня вы не расположены к этому, - сказала она и встала.

Он убежал, как побитая собака; он отшатнулся от всего, он извивался и в девятый или девяностый раз решил убежать. Он так и не появился к обеду, и его не было видно во всем доме, поэтому Каллем решил спросить об этом; тогда она рассказала ему, какое это было жалкое представление; он устал всего через полчаса; молодой человек, который не мог вынести большего, вызывал у нее отвращение. “Ах ты, вечный эстетик!” — он пошел искать юношу, пожертвовал ему свой восхитительный воскресный день и вернулся с ним домой ближе к вечеру. Потом, когда они были в офисе, она прошептала ему, что у нее все будет очень хорошо. Пришла Кристен Ларссен и, более терпеливая, чем любой побитый пудель, села, чтобы дать ему урок английского.

С самого начала она почувствовала сострадание к этому необычному человеку, но в его обществе и рядом с его дыханием она превращалась в сосульку. Поэтому она сама считала, что с ее стороны было ужасно трусливо продолжать это без жалоб; конечно, это было сделано не из сострадания. Он появился с точностью до минуты, в своем длинном коричневом пальто с узкими рукавами и с невыносимым запахом застарелого пота, исходящим от одежды и тела рабочего. Его дыхание доносилось прямо через стол; она тоже чувствовала это, даже если на самом деле оно не достигало ее. Он пододвинул свой стул, сел и открыл книгу, а когда нашел нужное место, устремил свои холодные, ужасные глаза на ее теплые, испуганные, голубиные, безгранично испуганные. Его длинные, перепачканные сажей пальцы, покрытые черными волосами, как и вся его рука, взялись одной рукой за книгу, пальцами другой он обычно показывал на нее; затем он хорошенько откашлялся и, наконец, начал. Обычно он спрашивал о чем-нибудь из последнего урока; всегда умный, подозревающий ошибку с ее стороны, недостаток восприятия или логики. Он заставлял ее чувствовать себя в опасности при самых безопасных обстоятельствах.

Когда он медленно и с большой осторожностью продолжал, слово за словом, а она осмелилась прервать его, потому что он допустил ошибку, он еще крепче прижал палец, чтобы отметить место, где его застукали спотыкающимся, и посмотрел на нее снизу вверх, раздосадованный и подозрительный. Затем она самым неуверенным образом повторила свое исправление; но ей никогда не удавалось объяснить ему это достаточно ясно; ему всегда приходилось просить дальнейших объяснений. Она повторила это в третий раз, и наконец он был достаточно любезен, чтобы пропустить это мимо ушей - за ее счет. Каждый раз, прерывая его, она знала, что за этим последует, и знала, что волна за волной этот неприятный запах изо рта будет доноситься до нее.

Какой большой работой было для этого человека прийти к ней таким же уверенным, каким он был всегда; никогда не повторять ошибку, которая однажды была исправлена; и какими способностями он обладал, позволяя задавать все те необычные вопросы, которые иногда сделали бы честь филологу, — всего этого она не упустила и не недооценила. Но для нее он был таким по-настоящему страшным. Он был слишком похож на старую обезьяну, которую она видела, спокойно поедающей серебряной ложкой. Эта фотография, ухмыляющаяся над ним, была подобна мести.

В ее повседневной жизни было одно обстоятельство, которое делало ее очень приятной, это была ее совместная работа со служанкой; они стали очень хорошими подругами. Они оба так хорошо ладили друг с другом — Рагни понял, что нужно делать, а другой сделал это. Рагни любил работу и быстро справлялся с ней, слуга был умен и стремился учиться; они получали удовольствие от общества друг друга.

Через две недели после неудачной попытки выступить дуэтом она сказала Карлу Мику:

- Что ты об этом думаешь? Может, попробуем еще раз?

“Нет, спасибо, это... так не пойдет!” — ответил он в ужасе.

“О да, я присмотрел дуэт, с которым ты сможешь справиться”. Она достала его, он встал на расстоянии двух локтей и посмотрел на него, сильно покраснел и провел руками по волосам.

“ Ты знаешь это? - спросил я. Он так и не ответил; это была его собственная пьеса, он назвал ее “Горный ручей” и часто играл ее для Каллем наверху; теперь она была аранжирована дуэтом; таким образом она хотела помириться в последний раз.

- Ну же, сейчас же! - крикнул я. В том же красном шелковом платье, с теми же кружевами, ниспадающими на ее длинные игральные пальцы, она сидела там, с той же фигурой, с теми же удивительно мечтательными глазами, которые смотрели на него, иногда так, что заставляли его дрожать. Но теперь он был самим собой, в новой одежде, а его волосы были подстрижены и хорошо уложены, как и вся его фигура. И “горный ручеек” устремлялся из-под ее проворных пальцев; если он не всегда мог поспевать за ней, она ждала, чтобы взять его с собой. Наконец, если и не совсем идеально, то, во всяком случае, не так уж плохо, но она любезно пообещала продолжать в том же духе в будущем.

Он поклонился и хотел уйти. “Сегодня воскресенье, - сказала она, - тебе что, заняться нечем?”

“Нет”.

- Может, пойдем прогуляемся?

“ Да, если вы.… О, да!

Быстрый, как стрела, он спустился в пальто и меховой шапке, а она появилась в своем красивом плаще и кокетливой американской шляпке с перьями.

- Давайте поднимемся на холм и встретимся с доктором.

Они ушли. Она чувствовала, что ей придется говорить все время, поэтому начала описывать снежные бури в американских прериях и то, какими могут быть последствия как для человека, так и для животных. Он видел, как мало-помалу румянец залил ее щеки и как быстро ее маленькие ножки ступали по дороге. В тот октябрьский день не было солнца, но и не было холодно; поля были темными и унылыми, и листва только начинала распускаться; но он ничего этого не замечал, его переполняла мысль, что она хотела прогуляться с ним, она, самая утонченная, самая музыкальная женщина, которую он знал. Ради нее он с такой радостью повалялся бы в пыли, застрелился из пистолета или прыгнул в озеро. Это была не воображаемая женщина, это была Рагни Каллем в красном шелковом платье под мягким плащом и американской шляпе с перьями — той самой, которой так восхищались все его спутники. Эти глаза смотрели на него, и он не осмеливался заглянуть в самую их глубину. Она гуляла и разговаривала с ним на глазах у всех. Потом он тоже начал рассказывать, когда они переходили от зимы в Америке к зиме в лесных округах. Его отец, сын пастора Мика Отто, был врачом, женился на дочери фермера с большой фермы в лесном округе и жил там, как любой другой крестьянин. Вместе с ним Карл переправлялся через реку, высоко в уединении лесистых гор; он помогал рубить лес, ловить оленей сетями и охотиться; он рассказывал о пейзажах и впечатлениях, о которых она не имела ни малейшего представления. Он так живо описал внешний вид тетерева, его ухаживания, привычки, хлопанье крыльев и крик, что она с тех пор всегда называла его “тетеревом”.

Они не встретили Каллема и поэтому вернулись той же дорогой. Они снова сыграли свой дуэт, и гораздо лучше, чем в первый раз; они хотели хорошенько потренироваться, чтобы сыграть его как-нибудь вечером, когда Каллем будет сидеть в своем кабинете! Для него Каллем был самым великим и возвышенным из всех, кого он знал.

Мало-помалу она приобрела влияние на “тетерева" и привыкла к его овальному лицу, к его переменчивым настроениям, то сияющим, то затаившимся в глубине души, поспешным и порывистым, то смиренно-покорным, с короткими приступами усердия и долгими ”dolce far niente", очень подтянутым, но в то же время очень неряшливым; она начала находить его довольно симпатичным и не возражала взять его за руку. Она помогала ему с уроками, особенно с английским. Его учеба была очень скудной, поэтому Каллем предложил ему бросить школу и частным образом изучать те предметы, в которых он так сильно отставал, и он сразу же написал об этом отцу Карла. После этого Карл часто сидел в большой комнате со своими книгами и упражнениями, играл и читал, и читал, и играл — один и вместе с ней.

Во второй половине дня их видели вместе на долгих прогулках. Как только снег крепко ложился на землю — было начало ноября, — они отправлялись встречать Каллема и ехали с ним домой, каждый стоя на одном из полозьев своих саней. Как только залив замерз, они выбрались на лед, самые быстрые и проворные из всех. Только один вид спорта они с Каллемом приберегли для себя - заставить Карла ходить на руках. С величайшей торжественностью доктор поднимал свои длинные ноги и держал их высоко, в то время как другой старался до тех пор, пока у него больше не оставалось сил. Сначала это продолжалось только в спортзале, но вскоре они начались в комнате, в коридоре, даже на лестнице, как раз перед обедом, и даже перед ужином: “Подними ноги, парень!” Как Рагни смеялась каждый раз, когда он снова падал. В конце концов, она тоже забеспокоилась, чтобы у него все получилось; но у него это никогда не получалось; он был “слишком вялым”. Тогда это стало делом чести для него, и то же самое для нее тоже. Она проявляла большой интерес к попыткам сделать из него “мужчину”; его вялый вид, склонность мечтать и бездельничать ее сильно раздражали; она сказала ему об этом. Но он долго терпеть не мог и вскоре рассердился. Тогда она наказала его тем, что была очень сдержанной. Бесполезно было то, что он был совершенно раздавлен, и то, что он делал сотни авансов, даже то, что он плакал; она позволяла ему жить в смертельном страхе перед тем, что она пожалуется Каллему; она помогала ему с работой, но ни словом, ни взглядом не выдавала того, что имело отношение к предмету; она отказывалась встречаться с ним; она никогда его не видела — до тех пор, пока в присутствии Каллема она снова не могла говорить так, как будто ничего не произошло. Каллем, конечно, ничего не знал обо всех этих тенях, омрачавших их взаимные отношения.

Каллем ни с кем не общался, у него не было времени. Ему пришлось сократить свою практику, поэтому он предпринял серьезные шаги, чтобы договориться с доктором Аренцем, молодым военным хирургом, о том, что тот будет его ассистентом. Это было устроено к концу ноября, и с этого времени он мог принимать больше участия и интересоваться уроками и совместными занятиями, которые сделали их еще более прочными.

Отец Карла Мика специально приехал в город, чтобы поблагодарить их и пригласить сопровождать его сына в лесной округ на Рождество. Отто Мик был выше и полнее своего старого отца; лицо его было более величественным, более истинно “бурбонским”, но оно было меланхоличным или, скорее, мрачным. Каллем принял приглашение и сразу же договорился со своими коллегами, чтобы они дали ему возможность уехать. Но когда подошло время, доктор Кент заболел, и Рагни была вынуждена, хотя и неохотно, отправиться в путь одна с Карлом; Каллем должен был последовать за ними. Для нее был куплен меховой плащ для верховой езды, меховые сапоги, муфта для ног; ценная меховая шапка тоже была подарена Карлом. В нем она выглядела как гренландка.

Каллем проводил их на вокзал; Рагни немного поплакала - в честь того, что это было первое расставание с тех пор, как они поженились. Когда она сидела в поезде, а Каллем стоял снаружи, она собиралась начать все сначала; ему пришлось сесть и отругать ее. Как только она перестала плакать, он снова сел и посмотрел на Карла, который сидел счастливый и здоровый. “ Послушай, дорогой старый ‘черный петух’, с этого времени я всегда буду говорить тебе ‘ты’ и называть тебя Карлом, потому что ты хороший парень! Но Карл тут же спрыгнул вниз и бросился ему на шею.

И они ушли.

Каллем много читал и считал, что быть в покое не так уж неприятно; в последнее время они очень занимали его время. Но уже на третий день, в канун Рождества, ему стало одиноко; он подумал, что пойдет и застанет их врасплох; доктору Кенту стало лучше.

Вечером на Рождество он как раз выезжал из Кента и направлялся в больницу, когда увидел вдалеке небольшую толпу у ворот. Лошадь и сани как раз отъезжали; сани были полны соломы и постельного белья; должно быть, везли какого-то больного. Он слышал также детский плач. Кто пострадал? Это был Андерсен, каменщик — тот самый человек, который приветствовал Каллема и его жену с высоты нового дома в первый день их приезда в город. Зимой мейсон Андерсен бродил и торговал вразнос, в то время как его собственное ремесло стояло на месте, и, переходя через лесной хребет, он заблудился, упал и ушибся, и ему пришлось лежать там, пока, по чистой случайности, его не нашли. Каллем нашел свою безутешную жену у диаконисс и услышал от нее, что ее муж, который был активным человеком, очень спешил, так как это было незадолго до Рождества, и хотел срезать путь, чтобы добраться домой к Рождеству; Андерсен всегда так “любил свой дом”. Но у него было плохое зрение, и он поскользнулся на лаптях, порезал и сломал ногу и лежал, не в силах пошевелиться. Так он встретил Рождество. “Мы все ждали и ждали, - сказала она, - и дети тоже!”

Каллем подошел к пациенту, который лежал в постели в теплой комнате. Крупный мужчина с большой каштановой бородой, видневшейся поверх рубашки, был совершенно неузнаваем. Глаза были плотно закрыты, веки опухли, одеревенели. Слизистая оболочка глаза была воспалена, роговица находилась под угрозой, и поскольку она болела при малейшем луче света, вероятно, под рукой была большая опасность. Опухшие синевато-красные пятна на лице; пальцы обеих рук совершенно белые и бесчувственные; тыльные стороны ладоней вдвое больше обычного и покрыты большими волдырями, полными воды. Правая нога была сломана в верхней части малоберцовой кости, перелом доходил до коленного сустава; рана была размером с коронку, осколок кости торчал, как палец. По сравнению с этим все остальные травмы стопы не имели большого значения.

Андерсен едва мог говорить, но время от времени стонал, что ему нельзя отрезать ногу. Каллем, помогая ему, неоднократно отвечал, что все решит рассвет следующего утра. В комнате сразу же воцарился полумрак, на глаза ему были наложены компрессы с борной водой с настоятельными указаниями постоянно их менять; его лицо было натерто маслом и обернуто тонким листом ваты, то же самое было сделано с руками; в рану на ноге впрыснули карболовую воду, перевязали маленькую кровоточащую вену, сбрызнули рану йодоформом, обернули вокруг ваты и наложили проволочную повязку. Если он проснется и почувствует слабость, ему должны будут давать эфир каждые два часа, а если он будет испытывать очень сильную боль, то инъекцию морфия.

После этого он заснул; но каждый раз, просыпаясь, жаловался на невыносимую боль — не столько от перелома, сколько от берцовой кости к задней поверхности стопы; он постоянно боялся, что его ступню ампутируют.

В девять часов следующего утра Каллем решил, что ему стало лучше во всех отношениях. Теперь его разум тоже прояснился, но он все еще был сильно озабочен своей ногой — если бы только ее можно было пощадить. Он хотел повидать своего хорошего друга священника; жена была там, и она сразу же ушла, чтобы попросить священника зайти к нему незадолго до начала службы. Тем временем ему позаботились о глазах; они были менее опухшими, но не переносили света; к ним применили атропин, а компрессы заменили на легкую повязку. Каллем был настороже, когда жена Андерсена вернулась со священником; он пошел им навстречу. По его мнению, правую ногу Андерсена, несомненно, следовало бы экзартикулировать, то есть отрезать ногу в коленном суставе; но пациент в настоящее время не должен был этого знать. Жена, которая до сих пор воспринимала случившееся с силой духа и спокойствием, совершенно сломалась, поэтому Каллем не осмелился пустить ее в комнату; министр вошел один.

На последнего произвело глубокое впечатление стоять рядом со своим больным другом в этой затемненной комнате и постепенно различать лежащего там великана без глаз, с неузнаваемым лицом, с руками в мешках и слышать его стоны. Но вскоре он был вынужден восхищаться его силой и непоколебимой верой. Андерсен пожелал, чтобы они помолились за него сегодня в церкви; “Они все меня знают”, - сказал он. Священник согласился на это, но тут же вознес сердечную молитву за него и за всех, кто зависел от него. Эта молитва очень ободрила больного; он прошептал: “Я заключил завет с Богом относительно моей ноги”, затем лежал совершенно спокойно, пока священник произносил над ним благословение святого Павла. Через час пришел доктор Арентц, и Андерсена перенесли в операционную. Они сказали ему, что намерены подвергнуть его хлороформу, чтобы тщательно осмотреть его раны; и поскольку он все еще испытывал невыносимую боль, он сразу согласился на это; “но мою ногу нельзя отрезать”.

Более тщательное обследование показало, что верхняя оконечность малоберцовой кости была раздроблена поперек до коленного сустава; к сожалению, также одна из крупных вен была зажата между переломанными конечностями, так что ее мешочек был заполнен большим тромбом, который растянулся на несколько дюймов по бедру.

Разумеется, ногу пришлось ампутировать; это было сделано за четверть часа.

Всем тем, кто должен был помогать ухаживать за ним, было строго предписано дать ему понять, что его нога была спасена. Следовало избегать любых волнений, чтобы у него не было возможности приподняться в постели и изменить положение; если бы образовался тромб, с ним все было бы кончено. Его уложили в проволочную повязку от тазобедренного сустава и вниз до изножья кровати, культю обернули бинтом из карболовой марли и джута и прикрепили с внешней стороны к блоку.

Когда он снова лег в постель, они разбудили его, но убедили соблюдать полную тишину. Ему дали вина, но столовыми ложками, чтобы ему не нужно было двигаться; точно так же ему дали немного бульона (говяжьего чая) и яичный желток; вскоре он снова заснул.

Как только Каллем переоделся, он спустился в комнату дьякониц, где ждала жена, и рассказал ей обо всем, а также об опасности, грозящей Андерсену, если он будет каким-либо образом взволнован. Ему очень понравилось ее широкое, умное лицо с орлиным носом; редко приходилось ему встречать более чистый и сильный характер. “Если это плохо кончится, - сказал он, - у тебя все еще много друзей”.

- Бог жив, - прошептала она.

Между тремя и четырьмя часами Андерсен проснулся, выпил еще несколько ложек вина, мясной отвар, яйца, молоко; он заверил их, что чувствует себя достаточно хорошо, за исключением того, что у него болит берцовая кость; иногда он также ощущал боль в пятке. К вечеру его жизненные силы значительно окрепли, и он захотел снова увидеть священника. Как раз в тот момент, когда его жена собиралась за ним, он пришел по собственной воле. Каллем внушил ему, что он должен притворяться, что нога все еще на месте.

Сразу стало ясно, что Андерсен просто лежал и ни о чем другом не думал. “Думаю, теперь я могу сказать, что Бог услышал мою молитву, - сказал он. - поэтому я должен поблагодарить Его подобающим образом”.

Священник был тронут этим и почувствовал себя обязанным сердечно поблагодарить за то, что нога оказалась залогом Божьей милости к больному человеку и еще теснее соединила его со своим Спасителем. Андерсен, казалось, обдумывал этот вопрос; наконец он сказал: “Теперь молись, чтобы Он потом пощадил и ногу”.

Что могло заставить его подумать об этом?

“О, потому что мне так больно от этого”.

Но незадолго до того, как он подумал, что его молитвы были услышаны?

“Да, но непрестанно молиться - это хорошо”.

Священник попытался отказаться, но пациент сразу же забеспокоился, и его жена кротко прошептала, что Андерсену следует позволить поступать по-своему. Поэтому священник уступил. Но он сделал это скорее под ее ответственность, чем по своей собственной, и это прошло. Каллем только что ушел домой, когда к нему пришел священник, очень бледный, и рассказал, что произошло. “Я больше не буду этого делать”, - сказал он.

“ Могу вас заверить, вы совершили доброе дело. Священник стоял в пальто и шляпе, держась за ручку двери; тон и слова Каллема оскорбили его. “Только через истину мы можем приблизиться к Богу истины. До свидания!”

Доктор вышел вслед за ним: “Значит, вы верите, что если вы сейчас скажете Андерсену, что ему отрезали ногу, Бог сможет спасти его?”

- Да, - сердито ответил священник, не оборачиваясь.

Каллем не мог сейчас уехать. Он написал Рагни подробное письмо и пообещал приехать, как только сможет.

На следующее утро он нашел все в самом желательном порядке, но в постели соблюдал величайшую тишину и не должен был так много разговаривать. Во второй половине дня Андерсен пожелал причаститься, но диаконисса ответила, что он не выдержит такого волнения. “Я хочу возобновить свой завет с Богом”, - ответил Андерсен.

Они не могли поступить иначе, как выслушать это; но они не осмелились согласиться, не посоветовавшись сначала с врачом, а за ним послали утром, чтобы он присутствовал при родах. Дьяконица посоветовалась с привратником, который пробыл там так долго, что стал всемогущим. Андерсен повторил свое пожелание и ему самым решительным образом, и носильщик решил, что этого не избежать; он возьмет ответственность на себя. Вскоре после этого они со священником зашли в комнату портье, чтобы освежиться вином; погода изменилась, и вечер выдался ужасно холодным. Они оба поднялись наверх. Андерсен был рад услышать, кто пришел; “Я так и знал”, - сказал он.

Министр спросил, было ли что-то особенное?

- Да, был.

Остальные вышли из комнаты. Затем Андерсен сказал, что однажды, когда он был маленьким, он переломал мальчику ту же ногу, которая сейчас была повреждена. Уж не за это ли он был теперь наказан?

“Нет”.

- Нет, но, несмотря на все это, он так много думал об этом и страстно желал принять причастие.

Больше ничего не случилось?

“Нет”.

Священник попросил его собраться с мыслями, теперь они будут молиться вместе. Все это время Андерсен молчал. После молитвы служитель дал ему отпущение грехов и сказал, что сейчас он даст ему хлеб и вино.

“О, подожди немного! Теперь я получил отпущение своих грехов, теперь есть чистая страница. Давайте напишем на нем название ноги, чтобы его могли прочитать на небесах. Я чувствую себя такой счастливой, да, я так по-настоящему счастлива!”

“В завет включено все тело, дорогой Андерсен”.

“Да, но на этот раз Господь пообещает моей жене и детям, что моя нога совсем поправится. Приходите сейчас!”

Он протянул обмороженные руки.

Пот выступил на лице священника. - Я не могу этого сделать, - прошептал он совершенно бессознательно.

Губы Андерсена задрожали, забинтованные руки что-то искали; он поднял их к глазам, но они наткнулись на повязку. “Мы не можем подвергать сомнению справедливость Бога, - сказал священник. - Предположим теперь, что то, чего мы желаем, невозможно?”

Было ли что-то в голосе министра, или это было реальное противодействие, что вызвало у Андерсена подозрения?

Не отвечая, он сорвал повязку с глаз и приподнялся, сделал это быстро, отбросил одеяло в сторону и откинулся на подушку, прижал руку к груди, крича, что задыхается, его дыхание было тревожным. Сгусток крови (тромб) попал в легкое.

Священник положил то, что держал в руках, и поспешил к двери, где снаружи ждали привратник и остальные; они побежали за доктором Арентцем и доктором Кентом, но прежде чем кто-либо из них прибыл, вернулся Каллем. Священник к тому времени уже уехал; Андерсен умер в ту же ночь.

VI.

Носильщик был первым, кому пришлось заплатить за это. Его уволили в тот же день.

Затем Каллем спустился к вдове Андерсена. “Вы очень умная, способная женщина. Если хотите, у вас будет место привратника и распорядителя в больнице. Прими это и завтра же начинай собирать вещи и переезжать к детям, у тебя будет меньше времени думать о своем горе. У вас есть хорошая служанка?

-Да.

“ Возьми ее с собой. Большего не потребуется. Все остальное готово, и диакониссы помогут тебе.

Старшая диаконисса получила хорошую оценку, но не более того. Она должна была искупить свою ошибку, сделав все, что в ее силах, чтобы помочь маме Андерсен.

Он не предпринял никаких попыток увидеться с министром, а министр - с ним. Он слышал от других, что тот был болен, что, по его мнению, было вполне вероятно. Несколько дней спустя Каллем встретил Джозефину на улице; она притворилась, что не замечает его.

Эффект, произведенный этим инцидентом, нелегко описать. Весь город был в смятении. Должно быть, в вере вообще есть что-то особенное, когда вера во лжи может спасти человека от неминуемой смерти.

Конечно, привратник и его большая семья обрушились на священника и его жену, как тяжелая балка. Джозефине пришлось выделить деньги на открытие книжного магазина, гораздо больше денег, чем она хотела бы потратить.

С тех пор у Каллема появился настоящий и преданный враг в лице этого человека.

Сразу после всего этого Каллем отправился в лесной квартал. Он не предупредил о своем приезде; он подъехал на машине от станции к ферме одним лунным вечером, как раз когда двор и большая часть дороги были заставлены санями; в некоторых сидели люди, некоторые были пусты; старые и молодые, все отправлялись в санную экспедицию; они должны были отправиться отсюда и вернуться на ферму, чтобы потанцевать.

Никто не заметил, как он шел со станции; они подумали, что он принадлежит к партии. Только когда он стоял в коридоре, где одевались обитатели дома и их гости, некоторые из них увидели, что он незнакомец; но они не придали этому особого значения; множество фигур в мехах сновали туда-сюда. Рагни только успела надеть свою шубку, как почувствовала, что ее обнимают сзади. Она вскрикнула и посмотрела вверх. Какой это был восторг! И Карл, который стоял в стороне в углу, пытаясь натянуть свои длинные сапоги — без единого звука или слова он снова стащил их вместе с мехом, вскинул ноги в воздух и пошел на руках приветствовать Каллема; наконец-то он овладел этим искусством! Отец стоял рядом со своими густыми волосами и меланхоличным лицом; он представил Каллема своей жене, бледному, тихому созданию; она говорила на диалекте этого района и имела слабый голос — примерно все, что Каллем заметил в ней. Теперь у него не было времени ни на что, кроме как просто присоединиться к ним.

Было много лошадиного ржания, криков, визга и смеха, пока по всей шеренге не пропели “Готово!”, и первые сани с дамой в них и меховщиком, стоявшим позади, не умчались прочь; затем сани за санями, широкие и узкие, сани с одной лошадью и сани с двумя лошадьми. По всему заснеженному полю в лунном свете тянулась длинная волнистая линия с черновато-серыми точками на ней, уходящая к лесу, и вскоре между деревьями снова раздался звон колокольчиков, смех и разговоры собак. Кто-то начал петь, другие присоединились; но уследить за тактом было невозможно, и они бросили это занятие. Каллем сидел в широких санях со своей женой. Она выглядела такой милой, завернувшись во все свои меха, что он несколько раз пытался поцеловать ее — очень трудная задача. Как много она пережила! Пока он слушал ее, ему стало ясно, что только сейчас она наслаждается своей молодостью. Он никогда не видел никого более счастливого, никогда не знал, что в ней есть такая жажда наслаждения. То же самое поразило его позже вечером, когда они танцевали, играли в игры, болтали, забавлялись, ели; теперь она получала удовольствие в течение многих прошедших лет. Был ли это грузный лесовод, который обхватил ее за тонкую талию и понес так, что она едва касалась пола кончиками пальцев ног, или она подхватила кого-то из детей и закружилась с ним в вальсе, или Карл, или какой-нибудь другой юноша из школы или университета закружил ее наоборот, как волчок, — всегда было одно и то же восхищенное лицо, одно и то же ревностное рвение. Танцы и игры продолжались в угловой комнате, тянувшейся прямо через весь дом; но многие продолжали стекаться оттуда в другие комнаты, да, даже на кухню в другом углу; дверь в нее была открыта. Несколько пожилых джентльменов попытались поиграть в карты в углу, но им пришлось отказаться от этого; их тоже постоянно звали танцевать. Старые и молодые, все были одинаково счастливы.

В одиннадцать часов следующего дня Рагни все еще спала, а когда около полудня она спустилась вниз, довольно усталая, сбитая с толку и очень удивленная тем, что Каллем встал, а она его не слышала, ей сообщили, что он ушел! Телеграмма от доктора Кента, который снова заболел, лишила его возможности оставаться дольше. Несколько торопливых строк, нацарапанных им за завтраком, немного утешили ее. Он написал, что не стал бы будить ее, поскольку она так поздно встала прошлой ночью, и уж тем более не хотел бы видеть ее рядом с собой; но никогда еще он не испытывал большего удовольствия, чем видеть ее такой счастливой.

Первое, что обнаружил Каллем, вернувшись домой, было приглашение на бал от “клуба”. И он решил его принять. Приглашение было написано рукой его сестры (она была одной из патронесс) и адресовано “доктору и миссис Каллем”. Боже мой!

Должен ли он послать телеграмму Рагни? Он решил позволить ей оставаться там, где она была; лучшего и быть не могло.

Между тем он имел дело с очень серьезным делом. Его первый визит в тот же вечер был нанесен бедной женщине в городе, Сиссель Эуне, прачке и многодетной матери семейства; она лежала в постели с воспалением легких. Кент прислал телеграмму именно из-за нее. Седьмой день прошел без каких-либо происшествий, и когда эта ночь перевалит за половину, закончится и девятый день. Переживет ли она это? Были поражены как верхняя, так и нижняя части легкого. Сердце было слабым, пульс очень слабым, и были другие неприятные симптомы. Должен ли он попытаться укрепить сердце атропином для последней схватки? Он никогда не пробовал это средство в подобном случае, но оно казалось достаточно разумным. Куда бы он ни шел и что бы ни делал, этот вопрос преследовал его. Пятеро детей остались с Сереном Педерсеном и его женой Аасе; эти двое были незаменимы в таких чрезвычайных ситуациях.

Во второй раз, когда он пришел туда, он остался; это была борьба со смертью.

Это была маленькая, но чистая комната с тремя кроватями. Жалкая герань на окне и портрет короля Карла XV. верхом на лошади, в рамке и под стеклом, на стене висит несколько фотографий, скрепленных булавками, а рядом с ними скрипка с тремя струнами, четвертая свободно свисает. Бедняжка, которая лежала там, когда-то была красивой женщиной, и если бы она выздоровела, то все еще была бы трудолюбивой и активной. Но теперь от нее остались кожа да кости, ее измученные тяжелой работой руки покоились на рваной простыне. Но мужчина, сидевший рядом с ней, не был таким сильным, как она; нет, он действительно был бедным слабаком! Добродушное лицо, настолько гармонирующее со скрипкой на стене, что, возможно, в нем самом треснула струна, прежде чем та, что сейчас там висела, оборвалась. Усталый и измученный ночным бдением, он сидел там совершенно один, не потому, что соседи стеснялись своей помощи, а потому, что тот, кто сидел там последним, теперь отдыхал, ожидая начала последней борьбы. Каллем был тронут, увидев, что соседи дежурили по обе стороны дома, желая помешать рождественским весельчакам пройти этим путем; они сменили охрану на всю ночь. Он услышал это от женщины, которая снова пришла около одиннадцати часов, чтобы помочь. Кроме врача, сделать было особо нечего, и он не знал, осмелится ли что-нибудь предпринять.

После первой инъекции одной трети миллиграмма пульс участился. Каллем почувствовала некоторую надежду, но не осмелилась показать ее умоляющим глазам мужа; это могло обмануть его. Пульс оставался ровным в течение пары часов, затем упал; новая доза, и он снова участился. Он сидел, наблюдая за ней с большой тревогой. У него была с собой книга, и он пытался подержать ее под лампой, время от времени он брал в руки немного из нее, но она быстро забывалась. Не было произнесено ни слова, но слышались стоны и вздохи. Вдалеке донеслись последние крики снаружи, затих последний звон колоколов, последняя дверь давным-давно была закрыта, ночь была серой и тихой. Пятеро детей, старшему из которых было не больше десяти лет, вот-вот потеряют кормильца, и мужчина, который сидел там, то похлопывая себя по коленям, то поглаживая их, то опершись на них локтями и сцепив руки вместе, и смотрел сначала на нее, потом на доктора, увы, он тоже потеряет кормильца.

Каждый раз, когда пульс слабел, вводили новую дозу, и это неизменно усиливало пульс, так что, несомненно, казалось, что он поступает правильно. Но кризис не заканчивался; было уже за полночь, и, согласно тому, что они сказали, закончился девятый день, а все еще продолжалась та же изматывающая борьба. Он встал со своего места с надеждой и страхом, снова сел, взял свою книгу, поднял ее, отложил - и пошел измерить ей температуру. Ее силы быстро покидали; муж видел это по его лицу и изо всех сил старался сдержать слезы; врач предупредил его, чтобы он вел себя тихо. Еще одно испытание, и вскоре после этого она уснула. Но был ли это настоящий сон? Он прислушался. Остальные смотрели на него, а он на них. Он ненадолго отошел от кровати, чтобы вернуться к ней с новыми силами суждения; это был настоящий, спокойный сон! Он повернулся к мужу, который прочел это по его лицу, и отблеск света жизни промелькнул у доктора на его лице. Он встал, снова им овладели чувства — сейчас они должны вырваться наружу. “Ложитесь спать!” - прошептал доктор. Мужчина бросился на одну из кроватей, уткнувшись лицом в подушку, и тут же полностью сдался.

Шептал наставления женщине, которая сидела у плиты и теперь встала. Каллем пообещал прийти снова попозже утром; она помогла ему надеть пальто, он тихо открыл для себя дверь и так же тихо закрыл ее снова. Унылая, серая погода сменилась обильным снегопадом. Ни в одном окне не было видно ни единого огонька, за исключением того, что наблюдало за только что вспыхнувшей искоркой жизни. Проходя мимо лавки шорника, Каллем не удержался и постучал в дверь, но там крепко спали. Он постучал еще раз, так как был уверен, что они уступили детям и свою постель, и теплую комнату, а сами улеглись в лавке. Он был совершенно прав. “Кто там?” - спросили с забавным акцентом Серена Педерсена. “Когда дети проснутся, скажите им, что их маме станет лучше”.

“Это восхитительно”, - отозвался человек из Фунена, и за его спиной послышался голос Аасе из северной провинции: “Что это он говорит?”

Каллем ответил: “Приходи поужинать со мной и приведи с собой детей!”

VII.

Всю ту ночь и на следующий день валил сильный снег, а к вечеру ветер усилился до настоящего шторма; он наносил и нагромождал только что выпавший снег большими кучами. Буря утихла, но снегопад продолжался с такой же силой. Люди из деревни, собиравшиеся на бал, пригнали снегоочиститель прямо в город; в самом городе они разъезжали на нем второй раз за день. На бал! на бал! Первый большой бал в рождественский прилив.

На бал! на бал! В тех крупных городах, где танцы - это занятие, которым молодые люди занимаются по очереди в разных домах и на собраниях, никто там не может иметь ни малейшего представления о волнении, вызванном в маленьком городке перспективой первого рождественского бала, и особенно среди тех молодых людей из сельской местности, которые приезжают сюда, одетые для бала в меха. Но точно так же, как снегоочиститель добродушно отбрасывает лишний снег в обе стороны, так и этот устоявшийся обычай и их природная застенчивость сводят на нет больше половины всего, о чем они вместе мечтали. Появляется милая, хорошо воспитанная стая, которые поначалу, кажется, едва знают друг друга.

Каллем лежал на диване и пребывал в отличном расположении духа. Эта замечательная женщина, Сиссель Эуне, выздоравливала, муж ходил сегодня пьяный от счастья и от бренди, которым его угостили соседи. Дети были там на обеде, хотя служанка этого не одобрила; в этом отношении она была похожа на Рагни, эти двое были похожи друг на друга во многих отношениях.

Дети были не такими застенчивыми, как дети Андерсена, которые тоже были на вечеринке. Каллем играл для них на пианино, довольно безразлично, но на руках он ходил в совершенстве, и шорнику было что сказать о смерти мейсона Андерсена. Это правда убила Андерсена; так много тех, кто живет ложью, что необходимо, чтобы некоторых убила правда, и побольше подобной чепухи, которую Аасе считал замечательной.

На животе Каллема лежало развернутое длинное и очень жизнерадостное письмо от Рагни; он перечитывал его уже во второй раз. Карл приложил отчет о ее состоянии после ухода врача, и это тоже было забавно, особенно описание ее первой попытки покататься на снежных коньках (которая также оказалась последней). Сквозь все это можно было разглядеть ее врожденную трусость.

Теперь он собирался на бал, патронессой которого должна была стать жена священника! Она и ее умная подруга Лилли Бинг. Делала ли Джозефина это против воли своего мужа? То, что это было так, было государственной тайной; Лилли Бинг выдала это ему. Жена священника была первой леди бального зала в городе! Джентльмены дрались за шанс всего лишь разок покружить ее в туре котильона. Он мог представить ее в нарядном платье, высокую, с обнаженной шеей, темноглазую, теплую и сияющую от танца. Да, он бы тоже потанцевал с ней. Он испытывал страстное желание увидеть ее, он не мог скрыть этого факта. Он отложил письмо Рагни в сторону, Карла тоже и книгу, которую читал, затем встал, выключил лампу, сказал слуге, что собирается выйти, и поднялся одеваться.

Количество выпавшего снега было совершенно необычайным; не похожие на звезды хлопья, а широкие, большие, они следовали одно за другим. Если бы дул малейший ветер, было бы невозможно найти дорогу. Лампы были тусклыми, свет едва проникал за стекло, и вокруг не было слышно ни звука. У дождя есть свой звук, и у него тоже есть свой пейзаж, но снег окутывает и скрывает все, и никогда человек не чувствует себя таким совершенно одиноким, как во время снегопада. У Каллема не было даже садовой ограды, которая помогала бы ему ориентироваться, он, кстати, не споткнулся ни об один камень, ни одно из деревьев в саду не склонило перед ним головы; он даже больше не мог их видеть, их завернули и отослали прочь. Церковь все еще стояла там, но она превратилась в груду камней с белым посохом наверху. Он и церковь, и церковь и он, больше никого не было.

Дома дальше по улице, казалось, отошли на задний план; они были похожи на множество великих волшебников, сидящих там, выставив вперед огромные лапы; когда-то эти лапы были лестницами. Пара перевернутых лодок лежала на песке в конце пляжной улицы; они были похожи на отдыхающих белых слонов. Море было похоже на море снега; но, как ни странно, остров выплыл на свободу и уплыл прочь, его больше не было видно. Согласно календарю, было полнолуние, и, конечно, не было темно, хотя луну скрыл снег вдали от заколдованного мира.

Он тащился вперед, как сахарная голова, перевернутая вверх дном. Падающий снег и он сам были единственными движущимися предметами. Едва пробило десять часов, но из дома все еще не выглядывали огненные глаза. Все было закрыто, погашено и занесено снегом. Ничто, кроме тускло горящих огней фонарей, не свидетельствовало о том, что когда-то здесь был живой город.

Вот, теперь он услышал писк кларнета и скрежет контрабаса — точно где-то рядом прыгали лиса и белый медведь. Слышался топот, падали снежинки, а дома были пустынны.

Он продвинулся так далеко, что увидел дымящийся огненный туман вокруг большого дома; именно оттуда доносились скрип и царапанье. И туда он направил свои стопы.

Совершил ли он ошибку? Он упал, или почти упал, в ресторан, в атмосферу табака, пунша и еды. Он увидел несколько дородных мужчин, сидевших там, как куча свиней, зарывшихся в свой жир. Они были не в бальных нарядах, но вот пришли те, кто был в них. И когда, наконец, он нашел дорогу к нужной лестнице, несколько джентльменов в вечерних костюмах прошли мимо него в поисках табака и пунша. Каллем ненавидел и презирал и табак, и пунш, и всю жизнь в тавернах, и особенно тех мужчин, которые не могли танцевать, не нуждаясь в стимуляторах.

Никто не должен опаздывать на бал. Он посмотрел на часы: было уже одиннадцать, а не только десять, как он думал; либо он вернулся домой слишком поздно, либо слишком долго читал. Несколько молодых людей, разгоряченных и вспотевших, которые только что вышли из-за дыма — каждый раз, когда открывалась дверь, поднималось много дымного тумана, — пожелали ему доброго вечера, тем самым установив факт его прибытия, поэтому он машинально продолжил свой путь и снял верхнюю одежду. В проходах было больше разгоряченных и вспотевших людей. Казалось, что один убегал только потому, что бежал другой, их разговор был бессмысленным, их глаза дикими, их смех похож на тум-тум-тум. Пришли и дамы, по трое и вчетвером, очень похожие на распустившиеся розы; они смеялись ни о чем, болтали ни о чем, вполне готовые увлечься музыкой и болтовней. Инструменты были изношены, освещение подернуто дымкой, люстры золотисто-красного цвета.

Бал был переполнен; было трудно протиснуться сквозь толпу мужчин, стоявших в стороне у двери; все они были сбиты в кучу, представляли собой смесь грубого и изысканного — истинно норвежскую смесь.

Танцевали вальс, часть котильона. Каким бы высоким ни был Каллем, теперь, когда его очки снова были сухими, он вскоре увидел, что его сестры нет среди танцующих, а возможно, и вообще в зале. Но он забыл о ней, потому что в некоторых отношениях это было совершенно новое зрелище для него; он ничего не знал о норвежской жизни, кроме западной части страны и Христиании. Бал в маленьком норвежском провинциальном городке - вещь необычная. Леди и джентльмены, которые украсили бы любой грандиозный парижский бал, легко и непринужденно передвигаются среди молодых людей, которые тяжело воспринимают повседневную жизнь, никогда не обучаясь искусству танцев, но отбивают такт с беззастенчивой честностью. Мужчины во фраках, мужчины в сюртуках, женщины в бальных платьях с глубоким вырезом, женщины в простых черных платьях из материи, некоторые пожилые, некоторые совсем молодые, каждый наслаждается жизнью по-своему.

С того момента, как Каллем имел несчастье спуститься в ресторан или его окрестности, окунувшись таким образом в запах пунша и табачного дыма, которые он терпеть не мог, с этого момента он вышел из себя и смотрел на вещи с мрачной стороны. Однако это прошло, когда он оказался в бальном зале, окруженный со всех сторон такой радостной независимостью. Мимо него вальсировала пара: он во фраке, она в темном шерстяном платье, застегнутом на застежку; они крепко держали друг друга и не останавливались, а продолжали осторожно и торжественно кружиться. Мимо них прошел высокий светловолосый молодой человек в короткой куртке, вероятно, молодой моряк, приехавший домой на Рождество; он танцевал с женщиной за сорок, несомненно, своей собственной матерью; она все еще была вполне способна держаться на ногах при обычном бризе на марсе. Там ходил известный железнодорожник, худощавый человек во фраке, с запрокинутым лицом и подпрыгивал, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону; если он подпрыгивал на правой ноге, все тело отклонялось вправо, если на левой, то он наклонялся влево, всегда старательно отбивая такт, и такой счастливый — такой счастливый, как один из его собственных свистящих паровозов; его партнерша все время смеялась, но не застенчиво; напротив, она получала удовольствие. И они продолжали танцевать, начав заново почти сразу же после того, как сели. Затем мимо пронесся деловой человек, сразу за ним офицер, оба безукоризненно одетые, с молодыми, свежими партнершами в соответствующих бальных платьях; затем последовал безумно выглядящий человек с длинными развевающимися волосами, танцующий с высокой темноволосой женщиной. Они носились по центру длинного бального зала, вверх и вниз, все боялись их и убирались с их пути, как будто они были лошадьми. Затем появился мужчина, похожий на башню, широкий, круглый, высокий, с маленькой худенькой леди, прислонившейся к нему, как к лестнице. Верхняя часть башни не двигалась, только вращалась; если бы кто-нибудь поставил на нее тарелку с супом, ни одна капля не пролилась бы. Затем были двое, которые раскинули руки, как паруса, два высоких человека, занимавших столько же места, сколько три обычные пары. Но, похоже, в бальном зале установился обычай, согласно которому каждый имел право занимать столько места, сколько мог, и двигаться с такой скоростью, с какой хотел, и в том виде и стиле, которые предпочитал. Здесь каждый танцевал сам по себе, и не только ради танца, но и для того, чтобы получить удовольствие.

Но посмотрите на этих двоих, они умеют танцевать! Они вышли из боковой комнаты, красивый безбородый лейтенант кавалерии и высокий.… Джозефина! Она была в красном шелке, отделанном черным, ее крепкая шея, округлые руки теплого оттенка, ее роскошные волосы, собранные в обычный узел, ее дикие глаза, потому что они были дикими, и эта фигура — поистине, она была королевой бала! Как она танцевала! Теперь проявились сила и природная гибкость ее тела. И теперь ирландская кровь в ней сильно выступила наружу. Ее брат подался вперед, почти задыхаясь. И ему показалось, что все замерли, уставившись на этих двоих, которые поворачивались то вправо, то влево, то вертелись на одном месте, то носились прямо по комнате. Новых пар к ним не присоединилось, все смотрели, и мало-помалу многие из танцующих остановились; им тоже захотелось посмотреть. У кавалерийского офицера был один недостаток: он был не выше своего партнера, но это был сильный, мужественного вида парень, который великолепно танцевал. Для этих двух абсолютно здоровых людей танец был страстью и опьянением; или так казалось. И это опьяняло других. Каллем не мог сопротивляться этому. Он чувствовал, что должен потанцевать, и с ней тоже, и, по возможности, немедленно. В следующий раз, когда они, раскачиваясь, проходили мимо него, он посмотрел на нее — посмотрел так, что понял: она будет вынуждена посмотреть в его сторону. И она так и сделала. Она стояла неподвижно, как будто кто-то обнял ее за талию и остановил. “Большое спасибо!” - сказала она своему партнеру. Мгновенно рядом с ней оказался ее брат, но в то же время подошла ее подруга Лилли Бинг. - Подойди и сядь рядом со мной! - сказала она, а затем, сразу же повернувшись к Каллему, добавила: - Как приятно видеть тебя здесь!

“ Я должен поблагодарить вас за приглашение, ” ответил он, обращаясь к ним обеим. “ Но мне так хочется потанцевать с вами, Джозефина. Он натянул перчатки. “ Вы позволите мне? ” и он поклонился лейтенанту, который вежливо ответил на его поклон. “Тебе бы это понравилось?” - спросил он Джозефину.

Она немного запыхалась после быстрого танца, но ее темные глаза сияли. - Да, - тихо ответила она.

Зал снова был заполнен танцорами, поэтому они немного постояли и подождали. Но так как лучшего места, казалось, не было, он обнял ее за талию, чтобы начать.

- Так не пойдет! - прошептала она.

“О, да, так и будет!” - сказал он и зашагал прочь, проходя мимо всех, не сбивая их и не позволяя остановить себя; если была опасность, он нес ее на руках, а не вел мимо. Но вскоре он понял, что в этом не было никакой необходимости; она изгибалась и скользила под малейшим нажимом его руки. Они были не настолько похожи, чтобы вполне подходить друг другу, и в то же время не настолько непохожи, чтобы конфликтовать; они стали интересны друг другу и наслаждались моментом примирения перед дракой. Время от времени они смотрели друг на друга, всегда одновременно, он сильно покраснел, она очень побледнела.

Теперь лампы ярко сияли, музыка звучала оживленно, люди были счастливы и беззаботны, а бальный зал великолепен. Они не танцевали вместе с тех пор, как он был первым кавалером на балах, а она - неприятной школьницей, с которой он время от времени милостиво снисходил до нескольких танцев. Но то, как они держали себя и выдерживали такт, их темп тоже, все это было похоже на единое целое, их танец был легким и грациозным, они были так счастливы. Но все, о чем они думали, не могло быть сейчас обсуждено, пока они так крепко держали друг друга в объятиях; все это каким-то образом перепуталось. Они принадлежали друг другу со всей мощью их натуры, особенно теперь, когда была достигнута глубина этой натуры. Все, что, казалось, разделяло их, исчезло, как какой-то чужеродный или случайный элемент. И поскольку вся жизнь, которую они провели вместе, была во времена их детства и в другой стране, они почувствовали, что возвращаются туда при воспоминании об этом. В палящую жару там, у моря и берега, они ехали на своих маленьких пони, по одному с каждой стороны от этого странного отца, он всегда так хорошо смотрелся верхом.

Брат — более высокий, чем его сестра, — посмотрел сверху вниз на ее крупную голову, ему показалось, что он снова видит голову своего отца. Она тоже подумала о своем отце, когда посмотрела в его лицо с резкими чертами. И все же он был больше похож на их мать, чем она сама; она снова распознала в нем все то, что было таким умным и добрым в их матери, хотя к этому в значительной степени примешивались бурные черты, присущие их отцу. Она могла бы лежать в его объятиях, как если бы он был ее матерью, уверенная в нем до самого конца, точно так же, как в тот последний вечер, когда они были вместе в своем родном городке на берегу залива. И во всем мире у нее не было большего желания, чем это.

Затем вальс подошел к концу.

Рука об руку они направились туда, куда их пригласила Лилли; им было тепло и благодарно. Они встретили Лилли с лейтенантом кавалерии, она была совсем одета из-за своей дородности, но он, как всегда, чопорный, корректный и уважительный.

Вскоре после этого Каллем обнаружил, что стоит в пальто, сапогах из тюленьей кожи, глубоко засунув руки в огромные карманы, и выходит на улицу под падающий снег.

Либо брат и сестра должны быть предоставлены самим себе, либо он должен уйти. Это сильно тронуло его. Он был очень привязан к ней, а она, возможно, любила его еще больше. В этот момент, когда ее дух, казалось, слился с его духом, всему было предоставлено формироваться так, как оно лучше всего могло и хотело. Очевидно, что-то тяготило ее в повседневной жизни; вряд ли это могла быть религия; но что же тогда это было? Она всегда поступала так, как ей заблагорассудится, ни на кого не оглядываясь; и все же она казалась более обремененной, чем большинство людей.

Снег все шел и шел; луна все еще светила, хотя ее и не было видно. Его сестра, казалось, стояла в воздухе перед ним, с обнаженными руками и непокрытой головой, с горящими глазами; вдалеке он слышал музыку.

Но когда он снова очутился в своей белой спальне, которую заботливый слуга поддерживал в тепле, ему показалось, что все танцы продолжаются в лесном округе. Грузный мастер по дереву нес Рагни так, что она едва касалась пола кончиками пальцев ног; она кружилась с маленькими детьми или прыгала с “черным петухом” или с каким-нибудь лихим молодым человеком из метрополии; он видел ее восторг после каждого танца и слышал ее: “О, как я наслаждаюсь, Эдвард!” - и так он заснул.

И на следующий день, сразу после того, как он поужинал в одиночестве и по привычке зашел в большую комнату, потому что именно там Рагни обычно играл для него, дверь открылась, и вошел Рагни. Он едва мог поверить своим глазам! Вот она, закутанная во все свои меха! он расстегнул все и вытащил ее, пухленькую, молочно-белую и очаровательную. Он унес ее прочь.

“Ну что ж, - сказала она, когда они немного успокоились, - там, наверху, всегда повторялось одно и то же, и я тосковала по тебе”.

“У тебя кривой нос!”

- И ты, побывавший на балу!

“У тебя кривой нос!”

“ Это едва заметно. Но знаешь ли ты, что Карл совсем не милый? Я должен тебе сказать.

-Карл?-спросиля.

“ О, только не для меня! Для меня он всегда восхитителен; ты не можешь себе представить, насколько. Но совершенно не похожий на своих братьев и сестер; поспешный, страшно поспешный и капризный, самоуверенный джентльмен”.

- Я могу себе это представить.

“ Ты знаешь, что именно поэтому я уехал. Теперь мы будем одни, не так ли? Он всегда висел над нами”.

“ Ну, я никогда! Теперь он тебе тоже надоел?

“ Я никогда этого не говорил. Но постоянно иметь его при себе, это ... действительно...утомительно.

- Что ж, возможно, это довольно утомительно, это правда.

“Да, но теперь послушай меня, я хочу спросить еще кое о чем; но ты должен вести себя хорошо и не называть меня эстетом!”

- Ну, и в чем дело? - спросил я.

“Не говори Кристен Ларссен, что я вернулся. Пожалуйста, не надо! Дай нам действительно немного покоя”.

— Но у меня только что появились дети, которые...

“ Нет, нет! Детей тоже нет! о, нет! - и она заплакала.

— Но, мой дорогой, ненаглядный Рагни...

“Да, да, я знаю, это так эгоистично с моей стороны; но я не могу этого сделать; это совсем не по моей части”.

Вскоре после этого было слышно, как пианино издает аккорды богатейшей гармонии, исполняющие гимн радости в честь ее возвращения домой. Духи красоты овладели домом. Они взлетели на крышу, к окнам и дверям; в спальню, на кухню; в кабинет, все время напевая, напевая, напевая, так что туберкулезные бациллы, которые изучал доктор, тут же пустились в пляс навстречу песне, которая должна была нанести им смертельный удар; они пели до самой кухонной двери, так что, казалось, вся судомойка пустилась в пляс, чайник вскипел, а новое платье, которое Сигрид получила в рождественский подарок от своей хозяйки, уже готовое, с бархатной отделкой, с верхней юбкой, подвязанной шнуром и украшенное вышивкой. с кисточками я стал думать о балах и танцах там, наверху, под крышей, самой высокой вещью во всем доме.

VIII

На следующий день Каллем уезжал от Сиссель Эуне, прачки. Он был недоволен ее мужем, который от избытка радости снова натянул струны на своей скрипке, играл на всех увеселениях и пирах и порядочно напился. Он хотел попробовать с ним то, что пробовал с Сореном Педерсеном, и отправился туда, чтобы с их помощью заполучить лирического Эуне. Но он застал "жену Аасе” одну в лавке, занятую тем, что помогала одному из детей Сиссель взобраться в седло; четверо из них были в лавке, пятый лежал в соседней комнате. Серена Педерсена не было дома; он был с Кристен Ларссен, которая была больна. Kristen Larssen? Да, у него была ужасная рвота, в конце концов ничего, кроме крови, не вышло; но он не захотел ни встречаться, ни разговаривать с врачом. Каллем решил отправиться туда немедленно, но прежде всего он хотел бы оказать небольшую помощь по содержанию здешних детей, но в этом ему было отказано. В тот же день Аасе продал два комплекта сбруи и кровать с пружинным матрасом; теперь у них в мастерской работала племянница Аасе, женщина, которую тоже звали Аасе; чтобы отличить их друг от друга, Сорен называл последнюю “Аасе Аасе”.

Каллем нашел Кристен Ларссен в постели; в его волосатых руках была какая-то работа, а Серен Педерсен читал ему вслух. В углу между окном и столом, тесно прижавшись к стене, сидела его жена и вязала; ее косынка была надвинута так далеко вперед, что лицо потемнело. В комнате стоял очень неприятный запах. Каллем был очень встревожен, когда увидел больного, он казался более худым и пепельно-серым, чем обычно.

- Ты много чего вкусного ел на это Рождество?

- Ну, у нас были кое-какие мускулы.

- Вы раньше болели подобным образом?

-О да, время от времени.

“Никогда еще не было так плохо, как в этот раз”, - сказала та, что вязала.

- Сейчас ты чувствуешь какую-нибудь боль?

“ Не сейчас. Но это приходит и уходит.

- Это в груди и животе? - спросил я.

-Да.

- А боль приходит часто?

-О, да.

- С каждым днем все чаще и чаще, - послышалось из-за угла.

Каллем осмотрел его и обнаружил опухоль размером с грецкий орех внизу живота; Кристен Ларссен тоже знала о ее существовании.

- Это стало больше? - спросил я.

-О, да.

“Он вырос очень быстро”, - заметила она из угла.

Каллем чувствовал, что распаляется все больше и больше. Почему он позволил другому человеку отказаться от его помощи? Глаза жены следовали за ним по пятам, ее спицы двигались медленнее, она, казалось, совсем одеревенела; доктор пытался сохранить спокойное выражение лица, но ее было не провести. Холодные глаза Кристен Ларссен тоже вопросительно следили за ним. Каллем велел им открыть решетку в очаге и оставлять ее открытой все время, днем и ночью; их дрова пострадают, но с этим ничего нельзя было поделать.

Серен Педерсен встал и с большим рвением открыл его. И Кристен Ларссен, и его жена неодобрительно посмотрели на него; дрова принадлежали не ему.

Чтобы выиграть время и успокоиться, Каллем взял книги, которые лежали там; это были его собственные английские книги, а также работа по механике; затем он уставился на маленькую игрушку, которую держал в руках больной.

- Что это? - спросил я.

Серен Педерсен объяснил, что это усовершенствование вязальной машины, изобретенной Кристен Ларссен. По мере того как Ларссен понемногу переходил к объяснению, его пальцы касались колесиков и штифтов с такой ловкостью и мягкостью, что было легко увидеть силу его ума и любовь к своей работе.

По всей комнате, на ящике с инструментами, на полу, на столе, были навалены вещи для починки, от часов и пистолетов до швейных машинок, кофейных мельниц, замков и сломанных инструментов. Револьвер Каллема вынули из футляра, и теперь он слышал, что это была единственная вещь, которую Ларссен починил с Рождества. Все эти разговоры Сорена были передышкой для Каллема; теперь он знал, как ему справиться. Он рассказал о диете и лекарствах для облегчения боли и попросил Серена Педерсена сходить с ним за последним.

Едва они вышли на улицу, как Каллем сказал, что для Кристен Ларссен надежды нет; это, несомненно, рак желудка, и к тому же очень далеко зашедший.

Самодостаточная хитрость на круглом сияющем лице Серена Педерсена исчезла всеми возможными путями, его лицо стало пустым, все двери и окна которого были открыты.

- Скоро я смогу высказать определенное мнение, и тогда тебе, знающему его лучше, чем я, придется сказать ему. Каллем совсем забыл упомянуть об Эуне.

Через несколько дней весь маленький городок узнал, что Кристен Ларссен, мастер на все руки, умирает от рака желудка; об этом даже писали в газетах. Там его называли “изобретателем и механиком, хорошо известным в наших краях”. Каллем не заходил ни в один дом и ни с кем не останавливался поговорить на улице, но все они спрашивали о Кристен Ларссен. Когда он пришел навестить больного в первый раз после того, как Педерсен рассказал ему, в чем дело, об этом не было сказано ни слова. Ларссен лежал со своим изобретением в руке, довольно ослабевший после очень сильного приступа боли. Ему позволили отрастить бороду; он выглядел ужасно. Его жена вязала, но немного ближе к кровати. Английские книги были убраны, но это был единственный внешний признак того, что все мысли о будущем были отброшены.

Оттуда Каллем зашел к Серену Педерсену, который сказал Каллему, что бывший привратник больницы был у Ларсена, чтобы попытаться обратить его в свою веру; он не хотел бы, чтобы тот отправился прямиком в ад. Ларссен только ответил, что не желает, чтобы его задерживали; он был занят чем-то, что было очень близко к завершению. Затем появился министр. Он начал более вежливо и осторожно; но, возможно, именно из-за этого Ларссен потерял всякое терпение; он выплеснул всю накопившуюся горечь в словах, которые ранили, и женщина со спицами и торчащим платком остановилась у двери. Священник понял и покорно удалился; он никогда не был прежним человеком после того случая с мейсоном Андерсеном. Но среди его прихожан это вызвало большой скандал.

После собрания ассоциации молодых мужчин их хор собрался у дома Кристен Ларссен и начал очень тихо петь псалом. К ним присоединились другие, но все довольно тихо. Случилось так, что это было как раз во время одного из приступов боли у больного; он сказал, что это было похоже на постоянное уколывание тысячами булавок — и пока он испытывал такую боль, пение только раздражало его. Поэтому Каллему пришлось вмешаться и запретить все подобные действия. Два проповедника-мирянина, бывший привратник и еще один человек пошли к врачу в больницу, чтобы объяснить ему, что все это было сделано с наилучшими намерениями и что не годится скрывать слово Божье от умирающего человека. Каллем вышел из себя и грубо ответил.

Когда он был вечером в обычное время у Кристен Ларссен, он был уверен, что видел лица за окном. Больной человек просто спрашивал врача, сколько ему осталось жить и будет ли боль усиливаться, поэтому Каллем больше не обращал внимания на то, что происходило снаружи, кроме как попросил повесить что-нибудь перед окном. Он раздумывал, стоит ли ему рассказать Кристен Ларссен всю правду, и пришел к выводу, что может это сделать. Он сказал ему, что это может продлиться еще два-три месяца и что боли станут более частыми, хотя и не каждый день одинаково частыми или одинаково сильными. Жена Ларсена стояла рядом и слушала.

Когда Каллем вышел, у окна никого не было, но чуть дальше по улице медленно прогуливалась дама, как будто кого-то ждала. Когда она увидела его, то подошла прямо к нему; это была его сестра.

- Это ты смотрела в окно внизу, у Кристен Ларссен?

- Я! - воскликнула она, и он увидел, как покраснело ее лицо под капюшоном. - Не в моих привычках подглядывать в чужие окна.

“Извините, но я действительно видел, как кто-то это делал”.

“Ну, да, я действительно это сделал”,

- Вы их знаете? - спросил я.

“ Да. Но я пришла поговорить с тобой, Эдвард. Я знала, что ты обычно приходишь примерно в это время.

- Чего ты от меня хочешь? - спросил я.

Только сейчас он заметил, как она взволнована.

- Это правда, что вы сказали, что возьмете на себя ответственность за то, что Ларссен попадет в ад?

“Я ни на йоту не верю в ад”.

“Нет, но ты это сказал?”

“ Я не знаю. Нет, я так не думаю.

“Ну, видишь ли, у других другое мнение по отношению к тебе. И они возмущаются, когда слышат такие слова. Ты потеряешь все, чего добился здесь своей работой, если будешь так говорить, я могу тебе это сказать ”. Каллем почувствовала, что это так похоже на ее прежнее "я".

“Да, я осмелюсь сказать, что говорить такие вещи неправильно. Но, клянусь небом, мучить такого человека, как Кристен Ларссен, тоже неправильно. Пока у него есть способность рассуждать, никто не заставит его поверить в ад; так что с таким же успехом они могут оставить его в покое ”.

- Это тоже не то, чего они от него хотят.

- В самом деле, что же это такое?

- Ты знаешь это так же хорошо, как и я, Эдвард, и ради твоего же блага я прошу тебя не насмехаться над серьезными и любящими людьми.

- У меня нет желания насмехаться; я только говорю, что они могут избавить себя от лишних хлопот и его тоже.

- Он слишком холодный.

“Холодно или тепло - это зависит от характера человека и образа жизни”.

“Но люди могут довести себя до состояния душевного холода, и это то, что он сделал”.

“Может быть; но я знаю кое-кого, кто достаточно сердечен и кто мыслит точно так же, как Кристен Ларссен. Так что дело не в этом”.

- Ну, тогда в чем же дело?

“Тысячи вещей. Та, на кого я ссылаюсь, всегда облекает свои мысли в картинки, и с того времени, как она увидела очень старый рисунок Троицы, большого тела с тремя головами, и услышала, что голова посередине - это сын двух по бокам, отца и матери (ибо вы знаете, что Святой Дух начался с того, что был женщиной), с того времени она никогда не могла поверить в Троицу; она смеялась над этим. И, как я уже говорил, она достаточно теплая.

“ Тьфу! ” прошипела Джозефина со всей силой своего негодования. “ Она может быть горячей, но она не может быть чистой! Каллем почувствовал укол в сердце; она целилась в Рагни! Его сестра была жестокой и выглядела жестокой, как в школьные годы, и он тоже снова стал мальчиком тех дней; бах! он отвесил ей затрещину. Удар пришелся по капоту, но это было сделано от души.

С пылающими глазами она бросилась на него, как в те дни, когда они часто ссорились. Она прошептала: “Я думаю, ты...” — она задрожала от ярости и презрения, затем повернулась, полная презрения, и ушла от него.

Кто-нибудь видел их? Они были одни на улице. Он почувствовал неописуемый страх; возможно, это могло отразиться и на Рагни.

Каллем подумал, что слова “непорочный”, прозвучавшие из уст Джозефины, были ударом по тому, что происходило в прежние годы; вот почему он был так возмущен. Но чего бы он не почувствовал, если бы знал, что она скорее нацелена на их нынешнюю жизнь? Когда священник и его жена вернулись домой и держались от них подальше, отчасти причина заключалась в том, что Кристен Ларссен, насмешница и богохульница, была принята в доме Каллема, что Рагни давал ему уроки английского языка и что Каллем подолгу беседовал с ним. Для большинства прихожан Кристен Ларссен казался обычным дьяволом, и когда кто-либо из новоприбывших, как мужчины, так и женщины, искал его общества (как Серен Педерсенс), это было большим оскорблением. Вскоре после этого к ним переехал жить Карл Мик, и с тех пор Рагни нигде не видели, кроме как в его обществе. В довершение всего они вместе отправились в лесной квартал; это было уж слишком, когда речь шла о разведенной жене, которая была свободомыслящей и могла быть обвинена в разрыве брачных уз.

Джозефина пришла с благими намерениями предупредить своего брата. Если бы ей позволили поговорить с ним спокойно, она бы рассказала ему все это; она не боялась и искренне любила его. Но теперь она вернулась с клеймом его презрения.

Затем вся ее сдерживаемая страсть вырвалась наружу! Прежде всего, в самой горькой ненависти к той, кто разлучила брата с сестрой; но постепенно это переросло в ненависть ко всему, что было ее причиной. Смерть Андерсена, масона - чем больше ее муж был этим расстроен, тем заметнее становился контраст между ними — и в особенно неудачное время. Все, на что Тафт жаловался в себе, было похоже на то, что он пошел ей на множество уступок, и теперь он намеревался положить этому конец. Это не могло произойти в худшее время.

В соседнем доме жила высохшая старуха, мать священника; она всегда протестовала против другого дома. Она никогда не заходила туда ни на одну вечеринку и редко заходила иначе, за исключением семейных молитв и обедов в дни церковных праздников. Манеры невестки, ее танцы, одежда и друзья были для нее отвратительны, а постоянные любовные утехи священника она считала нечестивыми. Маленький мальчик стал ее шпионом. Однажды летним днем Джозефина сидела по другую сторону открытой двери и услышала, как она расспрашивала его о том, кто был у них накануне, что они ели на ужин, много ли они выпили вина и сколько разных сортов. “Бабушка спрашивает меня, собирается ли мама тоже куда-нибудь сегодня”, - сказал он однажды. “И она спрашивает меня, что папа говорит маме, когда она приходит домой, и спал ли папа с нами наверху”.

Джозефина восприняла это очень спокойно. Но осознание того, что в основе всех религиозных увещеваний священника лежала ее свекровь, не сделало ее более склонной уступать. Она намеревалась жить так, как считала нужным; он мог бы поступить так же.

Для него это была борьба всей его юности, с тех пор, как он ради нее отказался от идеи стать миссионером, и результат всегда был один и тот же: он был так сильно влюблен, что не владел собой. Но не потому, что она соблазнила его — как раз наоборот! Когда она иногда уставала от него, как и от всего остального, — из-за внезапных перемен в ее настроении, — именно тогда она казалась ему самой прекрасной и желанной, как женщины из старых легенд. Тогда он не мог оказать никакого сопротивления.

Но великая задача, которую Бог возложил на него у постели больного его друга, которая показала ему, чем он пренебрегал в своей жизни; теперь он почувствует плоды прощения.

В то время как он после долгого самоанализа решил, что может поговорить со своей женой, она держала все свои трудности в секрете. После последней битвы она сразу же решила, как поступить справедливее всего — месть была тем, что она всегда называла справедливостью, — но вскоре ей также стало ясно, что брат раскусил ее собственное сомнительное поведение. С того момента, как она потанцевала с ним, она почувствовала, что никто не думает о ней так много, как он; но со времени их последней встречи она обнаружила, что он презирает ее религиозные убеждения. На самом деле, он имел на это полное право. Она никогда по-настоящему не подсчитывала цену; она всегда была довольна, если вера и дела ее мужа ценились по достоинству, если только ее могли оставить в покое. Так больше не могло продолжаться; презрение брата было для нее невыносимым.

В доме священника совершались утренние и вечерние молитвы; всегда входила бабушка, за ней служанки, а потом священник. Джозефина не всегда появлялась на утренней молитве, а если у них были гости, вечерние молитвы отменялись. Священник всегда начинал или заканчивал молитвой, соответствующей случаю. В тот период эти молитвы были долгими и искренними, поэтому Джозефина вообще держалась подальше.

Эти торжественные елейные дебаты были ей ненавистны, на публике даже больше, чем наедине. Последнее обычно происходило перед сном, когда их маленький мальчик спал и семейное богослужение заканчивалось; если она знала, что это произойдет, она шла спать; тогда он редко следовал за ней; там, наверху, было скользко ступать. Но этим вечером он все-таки пришел. Она слышала, как он ходит по кабинету, и теперь слышала, как он поднимается по лестнице. Она не заперла дверь и оставила гореть большую лампу. Но когда он взялся за ручку, она воскликнула: “Ты не должен входить”.

- Почему бы и нет?

- Нет, пока я раздеваюсь.

- Я буду ждать.

Он снова спустился вниз, и она начала медленно раздеваться. Их спальня располагалась над кабинетом и выходила окнами в сад; справа, за занавеской, была ее гардеробная, как раз над комнатой для гостей; слева была дверь, которая вела в другую гардеробную. Рядом была лестница, ведущая из коридора к кабинету. Она слышала, как он поднимается во второй раз; теперь она была в постели. Дверь находилась посередине комнаты, как раз напротив окон; их кровати стояли справа от двери, ее - ближе всех к ней. Маленький мальчик спал с другой стороны, рядом с раздевалкой.

Он больше не спрашивал, можно ли ему войти, а просто открыл дверь. Она лежала в своей белой ночной рубашке, ее черные волосы были собраны в обычный узел; ее голова была подперта левой рукой, как будто она собиралась приподняться.

Он сел на край ее кровати; она сразу же слегка отодвинулась назад, как будто ей не нравилось соприкасаться с ним. Он выглядел очень черным. “Жозефина, ты избегаешь меня; это нехорошо с твоей стороны; я нуждаюсь в утешении и совете. Старая беда навалилась на меня, Жозефина, день расплаты нельзя откладывать”. Он печально посмотрел на нее; она молча посмотрела на него в ответ. “Ты знаешь, что со мной. Я живу здесь, рядом с вами, в достатке и комфорте, среди своей паствы в искреннем поклонении. Но христианин не растет в благодати таким образом. На днях меня взвесили на весах и нашли слабым”. Он закрыл лицо руками и некоторое время сидел молча, как будто молился. “Дорогая Джозефина!” — он поднял голову. — “Помоги мне! Я должен полностью изменить все вокруг себя; я должен жить и работать по-другому”.

“Каким образом?”

“Я не настоящий министр, а ты не настоящая жена министра; следование нашей собственной воле сбивает нас с пути истинного!”

“Все твои попытки, Оле, начать другую жизнь начинаются со мной и моим домом. Прошу, начни с себя! Я такой, каким хочу быть; ты можешь поступать так, как сам считаешь правильным. Что касается нашего дома, то мы живем только так, как подобает людям с нашими средствами и вкусами; если это вас не устраивает, что ж, у вас есть своя отдельная квартира; вы можете устроить там все, как вам заблагорассудится. Если вы предпочитаете жить отдельно, пожалуйста, сделайте это!”

“Да, - ответил он, - я имею в виду, что должны быть перемены во всем, вплоть до домашнего хозяйства и самого меню”.

“Я не имею ни малейшего отношения к этим вашим вечным жалобам”.

“Это потому, что ты не понимаешь духовного смысла”.

Она сильно побледнела. “Я знаю только одно, - резко ответила она ему, - что я отказалась быть такой же чувственной, как ты, и с этого все началось”.

“ Ты никогда не позволишь мне услышать об этом в последний раз. Но мне не стыдно признаться, что первый кризис возник из-за стремлений природы и вашего сопротивления; это открыло мне глаза. Мне не стыдно признаться в этом. Ибо когда я предложил тотальную реформу...”

“ И, скажите на милость, разве я запрещала это? ” спросила она, перебивая его. “Да, я запретил тебе пробовать свои преобразования на мне; испробуй их на себе, Оле!”

Он встал. “Вы не понимаете ни меня, ни Божью волю в отношении нас. Я по-прежнему считаю, что тебе не хватает духовности, Джозефина; ты никогда полностью не отдавалась покаянию и молитве, ты никогда не посвящала свою жизнь всепоглощающему богослужению; твое сердце устремлено не к высшему, а только к вещам этого мира. Ты хочешь быть христианкой, но ничего не делаешь, чтобы достичь этого. Почему ты не отвечаешь? Разве ты не попытаешься? Сейчас, вместе со мной? Джозефина? О, как я страдаю, в том числе и из-за тебя! Он снова смиренно сел рядом с ней.

“ Ты хочешь сказать, что я должна сопровождать тебя к зулусам? холодно спросила она.

- Я имею в виду, что мы должны вместе совершенствоваться во всех добрых делах, дорогая Джозефина, и тогда Бог направит наши шаги.

“Я не могу слушать пустую болтовню, - ответила она. - скажи прямо, чего ты хочешь от нас!”

“Мы должны жить среди бедных и для бедных через веру в Иисуса”.

“ Послушай меня, Оле; я знаю, как это сделать, лучше тебя. Ты никогда не бодрствовал ночью у постели больного какого-нибудь бедняка; я часто бодрствовал. И именно я основала ”ассоциацию взаимопомощи". (Так называлась ассоциация, состоящая из нескольких состоятельных женщин города, где каждая членница обязалась обеспечивать работой и помогать своим особым беднякам; Джозефина была их лидером, она распределяла работу.)

“Да, ” согласился ее муж, - у тебя есть административный талант, как и у твоего брата. Но жить в роскоши самому и время от времени снисходительно навещать бедных - это не так; нет, человек должен жить среди них и всецело для них”.

“ Может, продадим дом? Может, переедем в бедную часть города? Скажи мне, чего ты хочешь!

“Если Бог изберет нас для этого, то да! Но это должно быть сделано верой, ради Иисуса, Джозефина, иначе это бесполезно”.

Она не ответила ни слова.

“ Что ты на это скажешь, Джозефина? Разве ты не хочешь, чтобы мы попытались вести истинно христианскую жизнь? - его глаза были умоляющими, его рука искала ее руку. - Джозефина!

Она убрала руку. “Нет, вы знаете, я не понимаю, зачем мне делать свою собственную жизнь неприятной; это никому не принесет пользы, а только навредит мне”.

“Не говори так! Если бы мы только могли попытаться! Верить в Иисуса и жить вместе только для блага других”.

“Что за чушь! Я ничего не могу поделать, если это ранит ваши чувства; это вздор - говорить, что нужно верить в Иисуса, чтобы помогать бедным. Мне все равно, я буду говорить то, что думаю”.

“Если бы вы верили в Иисуса, вы бы поняли причину этого”.

“Я никогда не говорил, что не верю в Иисуса”.

“Ах, Джозефина, такая вера ничего не стоит! Ты даже не можешь понять, что такое настоящая вера? Я отвечаю за этот твой недостаток; я, который из года в год живу с тобой и не продвинулся дальше! Он наклонился к ней; в его глазах стояли слезы. “Как счастливы мы могли бы быть вместе, если бы ты только смирился перед Богом — ты, у кого есть такая сила - и кого я так нежно люблю”. Он попытался нежно обнять ее.

- Фу! - воскликнула она и села.

Он подскочил как ужаленный. Она сидела с пылающими глазами — вскоре снова легла, подложив обе руки под голову; грудь ее вздымалась, она была сильно взволнована. “Я не знаю, позволит ли Бог нам продолжать жить вместе при таких обстоятельствах”, - сказал он.

- Нет, поступай так, как считаешь нужным.

Он отвернулся от нее, потому что считал ниже своего достоинства отвечать. Маленький мальчик застонал во сне и беспокойно заворочался. Тафт посмотрел на него; малыш лежал, поджав под себя руку и приоткрыв рот; Тафт хорошо знал этот лоб, он снова принадлежал его отцу и был похож на его собственный: волосы, форма маленьких ручек и пальчиков, вплоть до самых ногтей. Но может наступить день, когда даже мальчик перестанет принадлежать ему, если так будет продолжаться.

“Нет, Джозефина, так дальше продолжаться не должно. Да поможет нам обоим Бог; борьба так не закончится”.

За чрезмерной добротой его сердца стали очевидны вся широта и сила его натуры; она почувствовала это. Это глубоко тронуло ее. Она слышала, как он ходит взад и вперед по своему кабинету, беспокойный, но с определенной целью. Она не могла уснуть.

На следующий день после того, как Кристен Ларссен стало известно о природе его болезни, он покончил с собой. Это ужасно потрясло людей; он часто посещал это место; вряд ли кто-нибудь осмеливался проходить мимо дома. Распространился слух, что Каллем одолжил Ларссену свой револьвер для этой цели; но его жена, Серен Педерсен и собственные показания Каллема положили этому конец.

Кристен Ларссен покинула этот мир без предупреждения и без благодарности. Он сказал своей жене, что внезапная смерть была бы лучшей. Но они так и не пришли к какому-либо взаимному соглашению или расчету и не простились друг с другом. Он умолял ее пойти и привести Серена Педерсена, а пока ее не было, вылез из постели и со своим обычным хладнокровием совершил дело.

Ему отказали в обычном похоронном обряде; был выбран угол у северной стены, и трое мужчин усердно трудились, чтобы выкопать могилу. День похорон был необычно холодным; кое-кто вообразил, что и в этом они увидели перст Божий. В совершенно необычный час, а именно во второй половине дня, Кристен Ларссен была опущена в могилу без звона колокола, без священника или псалма. Самым примечательным среди немногих присутствовавших был Эуне, потому что он был пьян и суетился повсюду — так тонко одетый, что при взгляде на беднягу, посиневшего от холода, бросало в дрожь. Серен Педерсен несколько раз просил его вести себя тихо, но безрезультатно. Единственной видимой частью сияющего лица Сорена были нос, глаза и немного щек; все остальное было прикрыто огромным шерстяным одеялом, намотанным кругом, и меховой шапкой, надвинутой на самые глаза; его огромные руки были в огромных шерстяных перчатках, из тех, что рыбаки используют для гребли; а ноги были обуты в меховые сапоги. Серен Педерсен изрядно располнел, его пальто было несколько тесновато; он был похож на омара со всеми этими наростами; Аасе в маленьком плаще с капюшоном держался рядом с вдовой, которая стояла высокая и худая, в лапландских туфлях и просторном платье, таком же широком вверху, как и внизу; на голове у нее была тяжелая шерстяная шаль; она явно хотела скрыть свое лицо. Эуне, ссутулившись, подошел к ней, чтобы сказать, что был “на вокзале с ее багажом”. И вот теперь “он запер дом; ключ был у него в кармане”; он достал его и показал. Бедная вдова должна была отправиться прямо отсюда на станцию и остановиться у своих родственников, которые жили в нескольких милях отсюда, а позже отправиться в свой родной город. Кроме этих четверых, присутствовали двое пономарей; один из них стоял в коротком пальто и варежках, опираясь на лопату, и беспрестанно жевал табак; другой был почти весь покрыт каштановой бородой, сутулый, с затуманенными глазами.

Под стеной был плотно утрамбованный сугроб; Карл Мик и Рагни подошли вместе и забрались на сугроб. Все они ждали Каллема, который был задержан, но теперь мчался во весь опор. Он снял фуражку перед вдовой, и остальные приветствовали его, когда он подошел к могиле. Он хотел сказать несколько слов, но подождал, не произойдет ли чего-нибудь еще. Поскольку ничего не произошло, он сказал:

“Я не знаком с прошлой жизнью человека, которого мы собираемся похоронить; я также не был близко знаком с ним лично. У него были иные религиозные убеждения, чем у людей, среди которых он жил, и он был наказан за них. Целью его жизни и жизни его жены было иметь возможность отправиться в свободную Америку ”. (При слове "Америка" среди носовых платков произошло всеобщее движение.) “Он пытался самостоятельно выучить английский; для него это было бы все равно что обрести крылья.

Но, сказав это, и добавив, что он был самым умным человеком, которого я здесь встречал, я рассказал обо всем, что я о нем знаю.

Поэтому я не могу присоединиться к его осуждению. У меня часто складывалось впечатление, когда мы сидели вместе, что он всегда был холоден. Окружавший его холод пробрал его до костей.

Так получилось, что только мы, пять или шесть человек, собрались здесь, чтобы в последний раз попрощаться с ним. Тем не менее, все те, кто извлек пользу из его гениальной работы, особенно те, чья жизнь была облегчена его умными изобретениями, что позволило им получать большее удовольствие, — все они должны быть ему благодарны, и я здесь, чтобы выразить это ”.

Наступила глубокая тишина; было слышно, как скрипит снег, когда кто-нибудь двигался; но никто не пытался уйти. Наконец Эуне, пошатываясь, подошел к краю могилы. “ Что ж, по крайней мере, я поблагодарю тебя за скрипку! О, и прощение грехов, о, о, прощай!” — через мгновение он сошел в могилу. В сильном отвращении Сорен Педерсен схватил его за руку, повернулся к своей жене и сказал: “Дорогой Аасе, ты так прекрасно произносишь Молитву Господню; дай нам ее!” И она шагнула вперед, сняла варежки и сложила руки. Мужчины сняли шапки и склонили головы; а затем Аасе повторил Молитву Господню.

Затем на гроб посыпались первые тяжелые комья земли; послышался звук, как будто его раздавливали.

К Каллему подошла жена Кристен Ларссен. Теперь он мог видеть ее совсем рядом, залитую слезами, измученную бессонницей; она потеряла почти все свои силы и последнюю надежду; но она крепко пожала его руку, глядя на него полными печали глазами, она кивнула с подавленным чувством, она не могла говорить. Никто не мог бы получить более теплую благодарность. Рагни была очень поражена, когда она тоже взяла ее за руку, потому что знала, что не заслужила этого. Вдова поспешила мимо остальных и направилась в сторону города, Серен Педерсен и Аасе с большим трудом поспевали за ней. Но Рагни вцепилась в руку Каллема, ей хотелось повиснуть у него на шее, и горько заплакала.

IX.

Дом Кристен Ларссен остался без жильца, никто не хотел ни покупать, ни сдавать его в аренду; уныние, нависшее над ним, распространилось даже на его друзей. Серену Педерсену повезло, что его клиенты были в основном из деревни, а не из города, иначе ему пришлось бы плохо. Рагни не знала, что сейчас за ней наблюдают и о ней говорят больше, чем когда-либо; она совсем не была осторожна. Сам факт того, что семья священника отказалась от каких-либо контактов с ними, сделал ее мишенью для злых языков; ее характер больше не выдерживал.

Она была совершенно беззащитна перед тем, в чем они ее обвиняли, поскольку не знала, что это такое. Если они с Карлом Миком держали друг друга за руки на льду; или если он заставлял ее смеяться, когда она надевала коньки; или если она пыталась столкнуть его, когда они стояли каждый на одном из полозьев позади саней доктора; или если они бежали вместе с ручными санками или играли дуэтом для каких—нибудь посетителей - кто-нибудь всегда замечал взгляд, который нельзя было перепутать, слышал слова, имеющие какой-то скрытый смысл, или видел вольности, на которые могли позволить себе только те, кто привык к еще большим. Так было с предыдущим жильцом, теперь снова с этим; чего еще Каллем мог ожидать? Это было всего лишь справедливое наказание.

Родственники Серена Куле были лидерами банды; их было много в этой части страны, и у них было богатое воображение, особенно в том, что касалось аморальных вещей.

Было приятно услышать, как Лилли Бинг описывает, каким был Рагни Кул, который “каждый вечер” заходил в комнату студента Каллема; это было в том же коридоре. “Боже мой, какой в этом мог быть вред, ведь они любили друг друга? Кто бы мог продолжать жить с этим отвратительным Сореном?”

Она намекнула, что нынешней жене Каллема даже не нужно было пересекать проход. Одно из ее замечаний было: “Какой в этом может быть вред, если у нее никогда не будет детей?”

Как получилось, что никто из тех, кого это касалось, так ничего и не услышал? Что ни одно из обычных анонимных писем так и не дошло до них? Первое можно объяснить только тем фактом, что они почти никогда ни с кем не общались, а второе - тем, что люди, вероятно, думали, что Каллем не обратит на них ни малейшего внимания; вольнодумцы обычно имеют довольно расплывчатые представления о морали. Ближе к началу весны Каллема видели провожающим свою жену и Карла Мика на пароход; они должны были переправиться на другой берег; видели, как он снова забирал их на пирсе в понедельник утром. Они знали, что его весь день не было дома, а двое других весь день были вместе в доме и саду.

Обследование Карла прошло удовлетворительно, но, конечно, с большим беспокойством; близился день, когда он должен был покинуть их. В целом, Рагни было приятно видеть его рядом, но его неустойчивость доставляла ей много хлопот, а его страстная натура росла вместе с его физической силой. Его великая преданность ей сдерживала это чувство; но то, как оно часто проявлялось, было для нее большим испытанием; она любила стабильность и покой. Она предсказала, что настанет день, когда у него все пойдет не так хорошо; он носил с собой слишком много холста.

Ей хотелось снова побыть одной; она сказала об этом Каллему, который поддразнил ее, сказав, что через три недели ей придется обходиться без Карла. Сначала он провел летние каникулы дома, но оттуда отправился в Германию изучать музыку. Хотя он привык жить и думать под присмотром Рагни, в борьбе с ней, в подчинении ей, в постоянном обожании, все же ему нравилась идея быть независимым. Расставание не составило бы труда.

Но случилось так, что в один из последних дней он был в доме друга — единственном, кого он время от времени видел с тех пор, как приехал к Каллемам, — и, говоря о своем отъезде, его друг сказал:

- Как вы относитесь к жене Каллема?

Карл не понял, что он имел в виду, и начал восторженно петь ей дифирамбы. Другой перебил:

“ Да, я все об этом знаю, но, честно говоря, вы ее любовник? Так говорят люди.

Карл спросил, как он посмел сказать такое? Он должен ответить за свои слова! Но его друг всерьез намеревался предупредить Карла; он сам только что услышал это сообщение, и оно еще мало что прояснило. Он терпеливо перенес ярость Карла и сказал ему, что вряд ли можно ожидать чего-то иного, кроме того, что люди подумают, что в этом что-то есть, раз они были так неосторожны.

В Каллемах вообще не могли понять, что вдруг случилось с Карлом. Последние несколько дней он почти не заходил к ним, редко бывал дома и стал таким же молчаливым, застенчивым и мрачным, как и в первый раз. Скорее всего, он был в отчаянии от перспективы расстаться с ними, и особенно с Рагни; но было странно, что это отчаяние началось ровно между тремя и пятью часами дня в среду. В три часа они сыграли дуэтом и были в прекрасном расположении духа; в пять часов она решила пройтись с ним по последней оставшейся работе для экзамена, но он вернулся домой таким безнадежно отсутствующим и невнимательным, что им пришлось отказаться от этого. С того дня он всегда был таким. Каллем поддразнивал Рагни и говорил ей, что юноша влюблен; это нашло на него внезапно, как раз перед "горьким часом расставания”. Каллем спел: “Два дрозденка сидели на ветке бука” и предсказал, что очень скоро она получит признание, вероятно, в стихах; он сам в свое время сделал то же самое. Может быть, он застрелится. Ей не нужно воображать, что кто-то в его возрасте может избежать очарования ее крючковатого носа без того, чтобы у него не похолодело сердце.

Когда юноша сидел, уставившись на нее в тревожном молчании, не ел и не произносил ни слова; когда он играл в самом меланхоличном стиле и всегда оставлял их искать уединения, тогда Каллем сказала: “Как черна жизнь!” Он подражал томному взгляду юноши, устремленному на нее, вздыхал и поднимался наверх, проводя руками по волосам и плача. Но к самому Карлу он был чрезмерно добр.

Когда настал час расставания, шуткам пришел конец, потому что Карл был в таком состоянии безысходного горя, что никто не мог с ним заговорить; они только пытались поторопить его уйти. Рагни не захотел ехать с ними на вокзал, его преувеличенное поведение сильно встревожило ее. Но когда Карл увидел, что она все еще стоит на ступеньках, он выпрыгнул из вагона и снова подбежал к ней. Она отступила, но он последовал за ней, посмотрел на нее и заплакал так горько, что служанке, стоявшей немного позади них, стало так жаль его, что она тоже заплакала. Рагни оставалась холодной и молчаливой; она понятия не имела, что Карл в тот момент совершал самый благородный поступок в своей жизни — испытывал чувства более глубокие, чем когда-либо прежде в своей жизни.

На станции были люди, которые заметили его глубокое отчаяние, а также серьезное лицо Каллема. Особенно они заметили, что Рагни не был участником вечеринки. Каллем что-нибудь слышал?

Такое завершение их общения с Карлом Миком оставило неприятное ощущение. Они неохотно говорили о нем; на самом деле, они оба сомневались в том, правильно ли они поступили, пригласив его в дом; они должны были предвидеть, что все так закончится. Но ни тот, ни другой из них ничего не сказали по этому поводу. Их собственная совместная жизнь все больше сближала их друг с другом; никогда прежде Каллем не проводил столько времени дома и не проявлял такого интереса ко всем ее делам.

Все лето было посвящено "павильону лихорадки”; они никогда не уставали наблюдать за зданием или видеть, как все это устроено и приведено в полный порядок. И теперь, когда там стояли все летние палатки, хорошее расположение и порядок в больнице стали предметом разговоров в этом месте.

Но пока они были так одиноки, деля свое время между больницей, учебой, садом и пианино; действительно, именно потому, что они были одни, что-то, казалось, повлияло на все их настроения, что-то, о чем они оба долго думали, и что росло и росло именно по той причине, что они никогда не упоминали об этом. Вскоре они едва могли быть вместе, не воображая, что читают что-то об этом в глазах друг друга.

Почему у них не могло быть детей? Была ли в этом вина Рагни? Неужели она ничего не предпримет в этом вопросе?

Постепенно он понял, что она слишком застенчива, чтобы позволить ему упомянуть об этом. Неужели она не осмелится заговорить об этом сама? Даже не выказала желания что-то сказать, чтобы он мог помочь ей с этим? В чем была причина? Был ли это страх перед обследованием — операцией? Теперь он редко видел ее, не почувствовав, что она думает об этом. А она, со своей стороны, подумала: "он скучает по ребенку".

В конце августа Рагни получил огромное письмо с берлинским почтовым штемпелем от Карла Мика! Это было очень кстати для них обоих, больше, чем они могли бы поначалу допустить.

Карл был на фестивале в Байройте, он описал свои впечатления яркими красками и восторженным языком. Этим было занято все письмо, а также четыре или пять строк благодарности и приветствий — и в конце вопрос: “Можно мне будет написать вам снова?” Они оба сразу почувствовали, что настоящее письмо состояло из этих четырех или пяти строк, все остальное было просто интеллектуальной оболочкой. Каллем вполне одобрял это и очень хотел, чтобы она начала с ним переписку; это могло принести ему пользу во многих отношениях, пока он будет за границей.

Не испытывая особого желания — как это часто бывало, когда они с Карлом учились вместе, — но скорее в духе послушания и добродушия, она села и написала с юмором, поскольку так ей это удавалось лучше всего, и получила от него ответ — сначала одно, потом другое, длинные-предельно длинные письма, целые дневники.

Однажды, в начале октября, Рагни была в саду, собирала фрукты и всякую всячину для кухни. Она подошла к ограде у черч-роуд, когда к ней медленно подъехал экипаж. На сиденье сидел очень полный мужчина, раскачиваясь от тряски экипажа, как молоко в ведре. Голуби Рагни летели домой с крыши церкви и пролетели прямо над каретой; странное хлопанье крыльев заставило его повернуть голову в ту сторону, куда они летели. “Это голуби?” - спросил он, и кучер ответил.

Рагни как раз собиралась взобраться на стремянку, чтобы набрать яблок, но ей пришлось крепко держаться; этот тяжелый голос, этот протяжный говор и эта монотонность северной страны - все это принадлежало Сорен Куле! Его слепые глаза были обращены частично туда, где были голуби, а частично туда, откуда пришел ответ, когда его с грохотом увозили прочь.

Sören Kule here? Неужели слепой, полупарализованный человек путешествует по миру? Наследство, которое дважды выпадало на его долю, могло ли это быть тем, что привело его сюда?

Вскоре после этого прибыл Каллем. Она сразу увидела, что он тоже встретил Кула, и он сразу понял, что она отступила в большую комнату, чтобы спрятаться; они встретились там, она положила голову ему на плечо; ей показалось, что в воздухе витают злые духи.

Каллем сказал себе: если Серен Куле вступил во владение одним из мест, завещанных семье, и собирается переехать сюда, то Жозефина, должно быть, приложила к этому руку; ее “дух справедливости” был начеку.

Единственным человеком во всем мире, с которым, по его мнению, он плохо обращался и перед которым не пытался загладить свою вину, был этот слепой человек.

Я пойду и разыщу его, подумал он; я поговорю с ним открыто. В то же время я могу дать ему понять, что ради Рагни он не должен оставаться здесь.

Вскоре он узнал, где живет Кул: в доме сразу за их домом, в парке, рядом с больницей!

Значит, эта доля наследства досталась ему; и они должны были принимать его здесь каждый день?

Он долго ходил, пытаясь обрести хоть какой-то контроль над собой; но когда он остановился перед домом, он все еще был так возмущен, что ему было трудно сохранять спокойствие. Это был маленький каменный дом в два этажа высотой, с садом перед домом; в коридоре он услышал звуки моющейся посуды из кухни и первым делом заглянул туда. Там стояла норландская кухарка-великанша с засученными рукавами, такая же неизменная, как будто они расстались вчера. Когда дверь открылась, она оглянулась через плечо и сразу узнала высокого мужчину в очках, с крючковатым носом и кустистыми бровями; она улыбнулась и повернулась к нему. - Это, конечно, Кал-лем? - пропела она.

-Да.

- Вчера мне сказали, что вы живете здесь, - она улыбнулась еще шире.

Ах ты, хитрая рыбешка, подумал он, ты давно это знаешь.

- Когда вы сюда приехали? - спросил я.

- Мы приехали вчера.

- Из Кристиании?

“ Из Кристиании; Куле унаследовал этот дом, и люди говорят, что жить здесь дешево. За спиной Каллема открылась дверь, он обернулся; мужчина плотного телосложения с маленькими, умными, но подозрительными глазками осторожно высунул голову в дверь. Каллем закрыл кухонную дверь, затем другой вышел вперед и закрыл дверь в комнату; так они и стояли друг напротив друга. Но дверь кухни снова открылась, и норландская служанка выглянула и улыбнулась мужчине. Каллем догадался, что это был какой-то приятный секрет.

- Это ваш муж? - спросила я.

“ Да, с прошлого лета. Мужчина был похож на моряка.

- Могу я поговорить с Кулом?

У квадратного человека было очень серьезное выражение лица; он заходил и спрашивал. Он долго отсутствовал, Каллем слышал, как они спорят, то монотонно растягивая слова, то на коротком, сухом трондхьемском диалекте другого, оба понизили голоса. Тем временем Олине рассказала ему все о своем муже, о том, что он был учеником семинарии, сдал экзамен на аттестат зрелости, говорит по-испански и теперь является секретарем и правой рукой Куле. Затем она рассказала ему о “детях”, о том, что они учатся в школе фру Рендален в вест-кантри; хотя, если уж на то пошло, сказала она, школа принадлежит больше не фру Рендален, а ее сыну, “который раньше жил с нами”.

А потом вдруг: “А твоя жена? Как поживает твоя жена? Значит, ты сделал ее своей маленькой женой, да? О, как это будет восхитительно”.

Дверь открылась, квадратный мужчина посторонился и пропустил Каллема к Кулу. Он сидел в том же самом большом кресле на колесиках, с той же доской у ног, с теми же испанскими картинами вокруг, с той же мебелью, только обивка у нее была другая, очень выцветшая. Пианино и детские игрушки пропали.

Сам мужчина был очень седым и сильно располнел. “Пловцы”, как обычно, лежали на подлокотниках кресла; рядом с ним стояла длинная трубка, совершенно пустая.

Каллем назвал свое имя; Кул не ответил, но легкое движение здоровой руки и несколько глубоких стонов показали, что он взволнован. Каллему тоже было трудно сохранять спокойствие. Чтобы прервать агонию, он сразу заметил, что Кул, возможно, не знал, что они соседи?

Да, так оно и было.

“Я бы так не подумал”, - ответил Каллем, ясно показывая своим тоном, что он думает. Кул молчал.

- Ты останешься жить здесь?

-Да.

Каллем посмотрел на слепое лицо; оно было холодным и непроницаемым. Каллем чувствовал, что бесполезно ожидать от него хоть тени уважения к Рагни; его охватило ужасное отвращение. - Тогда мне больше нечего сказать, - сказал он и встал.

Кухонная дверь была приоткрыта. - Будьте так добры, засвидетельствуйте мое почтение вашей жене!

Только оказавшись снаружи, Каллем вспомнил о первоначальной цели своего визита; но возросшая жестокость Кула освободила его от каких-либо обязательств. Следовательно, в будущем ему предстояло стать их соседом. Поэтому они должны были попытаться смириться со своим прошлым, как это делали другие. Он поспешил дальше, подальше от города; он не осмеливался сразу вернуться домой. Она не могла вынести ничего плохого в какой бы то ни было форме; он должен подумать, как лучше всего отнестись к этому.

Когда он наконец вернулся домой, Рагни была в кабинете и зажгла там лампы. Она сразу же прочла свою обреченность на его лице — да, даже услышала это в его шагах. Она опустилась в кресло и почувствовала, что в жизни больше никогда не будет счастья.

Он попытался дать ей понять, что, поскольку она ни в чем не виновата, ей не следует бояться; она покачала головой, потому что дело было не в этом. Нет, все дело было в жестокости происходящего, вот чего она не могла вынести: холодного озноба. Она напомнила ему о том, что он сам сказал у могилы Кристен Ларссен.

Но, конечно, они не могли сравнить себя с Кристен Ларссен? У них было так много всего, что дарило тепло. Да, конечно - но хорошее имя! “Лишая меня этого, они лишают меня всего тепла”. И снова, через некоторое время: “Это холодный озноб”. Она не плакала, как обычно.

“Тогда мы уйдем отсюда!” - воскликнул Каллем.

Как будто она уже давно обдумывала этот вопрос, она ответила: “Какой врач настолько богат, чтобы купить все, что вы вложили в это место? А ваша работа? Работа, ради которой ты живешь и которая приносит тебе столько счастья? Нет, Эдвард!”

“ Но я ничего не могу поделать, если ты собираешься быть несчастной, ” и он поцеловал ее. Она не ответила.

- О чем ты думаешь? - спросил я.

- Да, я верю, что ты сможешь.

“Что это я могу?”

“Работай и будь счастлив без меня”, - ответила она и разрыдалась. Он заключил ее в объятия и спокойно ждал; она, должно быть, чувствовала, что обидела его. “На самом деле я тебе не подхожу”.

- Но, Рагни, дорогой!

“О да, как твой хороший друг и товарищ, лучший, что у тебя есть в мире; хотел бы я оставаться им надолго!”

Она теснее прижалась к нему, словно желая наложить печать на его молчание.

X.

Следующий день был туманным. Хотя Рагни спала хорошо и без сновидений, голова у нее была тяжелой, и ходила она все так же безрадостно, как и вчера; ни на чем больше не было блеска. Сначала она даже не хотела идти на кухню; она воображала, что оттуда из окна виден дом, в котором жил Куле. Однако у нее были сомнения на этот счет, и она рискнула выйти; она не могла его увидеть. Тогда она не решилась отправиться на утренний обход сада: он мог проезжать мимо. Наконец она села за пианино, но снова встала, так и не сыграв. Потом она написала письмо Карлу; она должна была ответить на два его письма, и ей нужно было чем-то себя занять. Она писала в соответствии с настроением, в котором находилась, что все виды зла, лжи, предательства, двурушничества, произвольных преследований, хитрости, обмана были подобны смертельному холоду. Это было то, с чем мы должны были бороться, ибо жизнь - это тепло. Некоторые люди были более восприимчивы к холоду, чем другие; точно так же, как одни могли страдать туберкулезом, а другие нет, и она, несомненно, была одной из таких несчастных. С тех пор, как она была ребенком, она не раз подвергалась холоду, и, наконец, этот порыв холодного воздуха оказался сильнее ее сил сопротивления; в этом-то и заключался весь вопрос.

Это было небольшое письмо, потому что, думая о своем детстве и обо всем, что ей пришлось пережить позже, до свадьбы с Кулом, она почувствовала желание записать все это и, когда представится случай, передать на верное хранение Каллему. Она не могла передать это ему из уст в уста; но могла ли она написать это? Да, теперь она могла. Смутный страх подстегнул ее, и она начала в тот же день.

Она собрала все свои силы, чтобы быть спокойной и собранной, когда Каллем вернется домой. Он испытующе посмотрел на нее, но сам был в сильном возбуждении по поводу чего-то нового и совершенно необычного. Он собирался провести операцию, которая показалась сомнительной как другим врачам, так и третьему, которого вызвали издалека.

Один из самых уважаемых людей в тех краях, полковник Байер, более месяца страдал воспалением оболочки желудка с симптомами сепсиса. Военный хирург, доктор Аренц, был его семейным врачом и лечил его обычным способом - водяными компрессами и опиумом. Но болезнь была серьезной, и Арентц пожелал, чтобы Каллем присоединился к консультации. Жена была против этого — не совсем потому, что она была ревностной христианкой, но потому, что рядом с Каллемом она испытывала дискомфорт. Она была хорошим, сердечным созданием, но истеричкой, а такие люди обычно либо яростно за, либо яростно против кого-то одного. Тафт, священник, однажды спас ее; она заболела от явной слабости, ничто не приносило ей никакой пользы, пока он не пришел и не пробудил ее волю верой — факт, который никто не мог оспорить; с тех пор она была в восторге от него.

Послали за врачом из соседнего округа вместе с доктором Кентом; но оба были достаточно честны, чтобы сказать, что ничего нельзя сделать, полковник быстро умирает и операция невозможна.

Но теперь ее любовь к мужу оказалась сильнее антипатии к Каллему; она велела запрячь лошадей в карету и сама поехала за ним; он был готов сделать операцию, и немедленно. Не позволяя другим возразить против себя, он вскрыл брюшную полость, обнаружив в ней гной, а также вскрыл толстый кишечник.

Этот инцидент потребовал от него всей силы характера, тем более что остальные были так настроены против него. Все смотрели на полковника снизу вверх и уважали его; все были заинтересованы как в городе, так и в деревне, а состояние его жены было таково, что, если муж умрет, она сойдет с ума. Из-за неприязни к Каллему она прониклась к нему безграничным доверием; его присутствие, казалось, магнетизировало ее. Каллем, конечно, был очень встревожен.

Рагни нашла, о чем подумать, кроме себя, когда увидела, в каком состоянии тревоги и ответственности он находился перед операцией, а в первые несколько дней после нее было еще хуже. В подобных чрезвычайных ситуациях она всегда скрывала от него все мелочи с редким тактом, поощряя и радуя его, живя исключительно для него. Быть позволенной быть чем-то таким для такого мужчины, что само по себе распространяет достаточно “тепла”!

Полковник пришел в себя, Каллем пребывал в прекрасном расположении духа, Рагни снова взялась за игру и все свои обычные дела, даже вышла в сад и позволила своему взгляду блуждать по дому вон там! Она услышала, как карета с грохотом проехала мимо, не дрогнув ни на йоту; к ней подошел норландский слуга, шедший на рынок с ее корзинкой, и хотя ей показалось, что ее укусила змея, все же она пережила это. Однажды ей даже удалось поговорить с ней — и она привыкла ожидать ее прихода каждое утро, не убегая. Это было не потому, что она была смелой, отнюдь нет; но она сделала это и почувствовала себя более непринужденно.

Погода сменилась сильными холодами; северный ветер трепал листья, поля каждое утро замерзали и покрывались инеем, печи горели с ревом, соперничающим с грохотом телег и экипажей снаружи по гулкой морозной земле. Каждый день поступало предложение установить двойные окна и закрыть балконные двери; каждый день это откладывалось. Возможно, еще будут погожие дни.

Однажды она получила письма из Америки, из Норланда, из Берлина — последнее было от Карла; она вскрыла их все, но ни одно не прочла; слишком много нужно было сделать, чтобы подготовить дом к зиме. Тем не менее во второй половине дня она нашла время прочитать письмо сестры, и это встревожило ее; сестре было нехорошо; Рагни подумывала о том, чтобы позвать ее погостить у нее. Последние два или три письма от Карла были явно тоскливыми по дому, он чувствовал себя таким меланхоличным; поэтому у нее не было особого желания читать это последнее письмо. Она как раз тогда читала американский роман, один из лучших романов Хауэлла, впечатляющую и волнующую душу картину; поэтому она первым делом взялась за него, когда ближе к вечеру пришла в офис. Но что-то в рассказе напомнило ей о Карле, поэтому она отложила книгу в сторону и достала его письмо. Как обычно, страница за страницей, очень интересно, но так душераздирающе. Когда она дошла до последнего листа, на нем было написано красными чернилами: “Прочти это, когда останешься одна!”

Он писал: “С того момента, как я получил ваше письмо о ‘леденящем холоде зла", я не был уверен, скажу ли я вам, что понял это сразу. Я давно знал, что говорили о нас. Какая жестокая клевета! Именно это чуть не свело меня с ума прошлым летом, когда я услышал об этом незадолго до того, как мы расстались. Разве это не ужасно? Я думал, что не может быть ничего, что ранило бы меня глубже, чем это; но теперь это произошло: вы тоже слышали об этом — в этом, должно быть, смысл вашего письма.

“Неделями я думал об этом. Но будет лучше, ради моего и вашего блага, если мы поговорим об этом! Не позволяй Каллему услышать об этом! Мне так ужасно стыдно, я так несчастна — ах, если бы вы знали, как я несчастна! но давайте пощадим его!

Поэтому я пишу это на отдельном листе и всегда буду делать так в будущем.

- И еще кое-что, к чему я сейчас подхожу, моя дорогая, моя ненаглядная!

“С самого начала, когда ты был так добр ко мне, ты был мне дороже всего; я и подумать не мог, что ты или кто-либо другой может быть дороже. Но теперь мы как бы связаны вместе этим стыдом и горем, мы двое должны переносить это поодиночке, и теперь, видит Бог, я живу, страдаю и работаю только в мыслях о тебе. Ты всегда со мной, с утра до вечера, и в моих снах по ночам.

“Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя! Я пишу это, рыдая. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя!

“Возможно, это слово шокирует вас, шокирует больше, чем то, что звучало раньше и вызвало его к жизни. Но если бы вы знали, какая это радость - просто записать это и знать, что вы это прочтете! Ты такой хороший, и ты знаешь, что я испытываю к тебе самое безграничное уважение”.

Когда Каллем вернулся домой в восемь часов, стол в столовой был накрыт к ужину; в кабинете горели лампы, и было тепло; но обе комнаты были пусты, в большой комнате было темно. Вошла Сигрид с чаем и сказала ему, что ее хозяйка легла спать.

В постель? она заболела?

- Я думаю, она просто устала.

Каллем сразу же поднялся наверх. Было темно, но в лунном свете он увидел протянутую к нему белую руку в ночной рубашке. “Прости меня, - сказала она, - но я чувствовала себя такой усталой, а потом пришло письмо от моей сестры, которое меня опечалило. Нет, не зажигай свечи! Здесь так приятно вот так”.

Какая свежая и здоровая атмосфера царила вокруг него, таким сильным был его голос, когда он ответил: “От вашей сестры?”

- Да, там, наверху, она не процветает.

- А что, если мы доставим ее сюда?

“ Я как раз собиралась попросить тебя об этом. Какой ты хороший! - и она заплакала.

“ Но, моя дорогая, почему ты плачешь? Уверяю тебя, единственная причина, по которой я не заговорил об этом раньше, заключалась в том, что ты так сильно хотела, чтобы мы остались наедине.

“ Да, конечно, это восхитительно. Но если предположить, что кто-то из нас заболеет?

“ Ерунда, мы не собираемся болеть. Ты тоже теперь сильная. У тебя горячая голова. Дай-ка я пощупаю твой пульс! О, тебе нужен только покой. С твоей стороны было правильно лечь спать. Я спущусь вниз и поужинаю, я ужасно проголодался; тогда ты сможешь успокоиться. Ты получила письмо от Карла?

- Да, он лежит на столе.

“ Хорошо, я почитаю это за едой. После этого мне нужно быть занятой. Спокойной ночи!

Он поцеловал ее, она обеими руками обвила его шею, притянула к себе и поцеловала. - Ты, дорогой!

Он ушел; она услышала его быстрые шаги по лестнице и шаги к двери в комнату; услышала, как он открыл и закрыл ее.

Снова в ее груди появилась та боль, которую рассеял его приход, сам его шаг испугал ее. Это было что-то гнетущее, ужасное, неслыханное, от чего она никогда не избавится, и тогда ее начала бить дрожь. Холодно, холодно, холодно; теперь это проникло в самое сокровенное. Теперь она с содроганием поняла, почему "кит” пришел и завладел маленьким домиком неподалеку и никогда не покинет его. Теперь она знала, почему остальные позволили это.

“ Увы! что случилось, что я наделала? ” простонала она и попыталась спрятаться от самой себя. Слова любви Карла прозвучали как шепот среди грохочущих волн. Бедный мальчик! Она лежала в темноте, чтобы ее никто не видел, и чтобы все обдумать. Что ей делать? Она спрятала последний листок, должна ли она показать его Каллему?

Когда Каллем поднялась в постель вскоре после двенадцати, она заснула посреди всех своих печальных размышлений. Он зажег свечу позади нее, заглянул в ее лицо и прислушался к дыханию. Она невинно спала, приоткрыв рот.

На следующее утро она ходила взад-вперед перед южной частью дома, такая же испуганная, такая же нерешительная. Выпал снег, но он почти весь снова растаял; это был первый снег за ту зиму. Густой туман стелился над горными хребтами, такой густой, что казался отдельной, непроходимой страной, граничащей с горами и простирающейся так далеко, насколько хватало глаз. Длинный язык этой странной страны выдавался в лес, как тайна чрезвычайной важности. Ей было холодно, она не могла уйти далеко, чтобы ее не заметили люди на дороге, и сегодня она не могла позволить, чтобы ее увидели, возможно, никогда больше.

Бесполезная борьба среди различных пород деревьев вокруг ферм. Дальше всего от домов начинался еловый лес; сквозь густой туман он казался почти черным; ближе к домам начинался лес покрытых листвой деревьев, длинношеих осин и искривленных берез, светло-желтых на фоне темноты; еще ближе были рябина и черемуха кроваво-красного цвета; также клен и другие деревья бесконечного разнообразия оттенков, от бесцветных, как лен, до темно-красно-золотистых. Высокие осины и ольхи, слишком старые, чтобы покрыться листвой, раскидывают свои голые ветви над яркими красками других деревьев, как сине-серый дым.

Она топнула ногами, но не смогла придать им ни капли тепла; она не хотела ни идти дальше, ни входить внутрь, пока не решит, что ей делать! Что, если Каллем узнал об этом? А что, если нет?

Луга были разделены надвое вспаханными полями. Кроме того, здесь были только тускло-зеленые поля ржи, засеянные во время сбора урожая, и поля клевера по стерне. Но посмотрите на эти несчастные серые поля подальше от домов, на которые никто не обращает внимания, кроме тех случаев, когда их нужно разграбить; их слишком много в стране.

Но Хуанита? Как она попала в эту картину сбора урожая? Самое свежее, ясное воспоминание о той первой весне? Ах, теперь в ней проснулась тоска по детям. Теперь она была уверена, что его нет там, где они были; значит, она может поехать к Рендалену и повидать их.

Пока это будет продолжаться, ей не придется решать, как поступить правильно; а ей нужна была передышка. Всего лишь коротенькое письмо Карлу Мику, чтобы он не писал ей чаще сейчас, возможно, позже; она даст ему знать. Эти несколько слов Карлу — должна ли она отправить их телеграммой? Не отсюда! Но она отправится немедленно и по пути телеграфирует.

В ней возникла целеустремленность, приказ, такой сильный, как будто ей ничего не оставалось делать, кроме как снова увидеть детей. Когда вскоре после этого Каллем вернулся домой и она расхаживала взад-вперед по полу, пытаясь согреть ноги, она сказала ему, что должна снова увидеть детей, и ему показалось, что воспоминание о ее совместной жизни с Кулом превратилось в тоску по детям; это было очень естественно. “Начинайте немедленно!” - сказал он. “Позже может быть слишком холодно”. Он не совсем имел в виду, что это произошло сегодня, но именно этого она и хотела, и во второй половине дня он отвез ее на станцию.

Как только она приехала к Рендаленам, она написала письмо с отчаянием: встреча с детьми была ужасной; они не знали ее! И она тоже с трудом узнала их! Они, конечно, были хорошо воспитанными детьми, но не так, как если бы принадлежали ее сестре; в них не было семейного сходства, но было сходство с ним, отцом — он происходил из более сильной расы. Это были большие, толстые дети; они смотрели на нее, не в силах понять ее. И все остальные странные лица, всегда замечающие ее и наблюдающие за ней. Она бы сразу же отправилась домой, если бы не была так сильно простужена. Ее следующее письмо было немного более жизнерадостным; не потому, что ей больше нравились дети — они были просто чужими и испытывали недостаток в “духовности”; каждый раз, когда она приводила их в свою комнату, чтобы поговорить с ними или поиграть для них, она чувствовала, что им это наскучивает. Но общение с замечательными людьми в школе и по соседству доставляло ей огромное удовольствие; “Если бы только у нас было что-то подобное”, - сказала она со вздохом.

У него также было письмо от Рендален, в котором в сильных выражениях выражалась радость всей маленькой колонии от того, что она находится среди них. Он выдвинул “единодушную просьбу” разрешить оставить ее у себя на некоторое время; она казалась уставшей после путешествия и не очень здоровой; ей было бы полезно отдохнуть.

Она отсутствовала всего две недели. Однажды холодным днем в середине зимы она снова вернулась домой, бледная, все еще сильно простуженная, очень нервная, неспособная выразить словами, как ужасно для нее было снова оказаться среди людей, которые считали ее неподобающим человеком. Каллем был встревожен ее простудой и тем, что она выглядела такой больной; их встречу вряд ли можно было назвать встречей, был тревожный осмотр ее груди, вялый отчет о ее визите; она устала и хотела лечь спать.

Каллем спросил, получала ли она какие-нибудь письма от Карла? Здесь ничего не получали. Нет, она тоже ничего не получала. Разве она не писала ему? Нет, Карл доверил ей тайну, которую она не одобряла. Раньше часто возникали, так сказать, узелки на нити, которые объяснялись ему только позже, и теперь, поскольку она не поднимала глаз на своего мужа, он чувствовал, что ему не следует задавать вопросов.

Она провела в постели несколько дней. От неприятного сухого кашля, который у нее был, избавиться не удалось; в остальном опасных симптомов не было; вообще никаких. В первый день, когда она встала на ноги, ему показалось, что она очень похудела; на ее лице было усталое, нежное выражение, а под глазами залегли темные круги. Ей хотелось подышать свежим воздухом, но она самым решительным образом отказывалась выходить на какие-либо прогулки за пределы сада. Сначала она сказала, что это так утомительно; когда это оправдание не сработало, она придумала что-нибудь получше: она начала плакать. Он подумал, что это странный симптом; возможно ли, что у нее был семейный уклад? Он утешал себя этой надеждой и ждал. Она ходила гулять в сад, а потом рассказывала ему о них с большой гордостью, но скрывала от него тот факт, что всегда выходила на улицу в сумерках. Между тем она сама считала себя лучше, и ему тоже так казалось.

Время шло; он ожидал того, что страстно желал услышать, и думал, что замечает другие симптомы; но иногда он тоже был встревожен, так как ему казалось, что она становится все тоньше и тоньше; он не мог заставить ее поесть. Однажды вечером, когда его не было дома, она, как обычно, вышла в сад и гуляла в сумерках, после чего почувствовала озноб и сильную тяжесть в груди! Она спала, когда Каллем лег спать, но позже его разбудил ее кашель. Он зажег свет и увидел, что она прижала руку к груди.

- У тебя там что-нибудь болит?

-Да.

“Где боль?”

- Вот! - и она указала на правую ключицу.

“Тебе больно там, когда ты кашляешь?”

“ Да. ” И в этот момент ее охватил сильный приступ кашля. Он встал, оделся, развел огонь в печи, позвонил в колокольчик, чтобы слуга принес ему лекарство, а затем прощупал ее грудь, задавая множество вопросов. Она рассказала ему о том, что в тот вечер ей было холодно и что у нее вошло в привычку гулять в сумерках.

“ В сумерках! ” воскликнул он, и этого было достаточно, чтобы заставить ее спрятать лицо. Она должна пообещать ему сейчас вести себя хорошо и больше не делать подобных вещей; теперь ей придется провести в постели несколько дней. Горчичник на грудь ей не пришелся по вкусу, но пастилки от кашля возымели эффект. Он скрывал свое огорчение, шутя и лаская ее, и через несколько дней она действительно выглядела настолько хорошо, насколько он мог ожидать. А теперь она стала такой послушной; две недели она вела себя в доме совершенно тихо. Ее кашель стал реже; из-за этих сильных приступов кашля у нее так болела грудь; но в целом она чувствовала себя сносно, только очень устала и задыхалась; ощущение было такое, словно у нее не было желания прикасаться к пианино.

Для нее в саду была проложена дорожка, и она впервые вышла туда с Каллемом в середине дня, но почти сразу же вошла обратно. Сначала он был напуган, серьезно встревожен; но затем по ее поведению он заключил, что это всего лишь небольшое капризничанье. Однако она чувствовала себя слабее, чем могла бы себе позволить. На следующий день она попробовала вместе с Сигрид; но после первых нескольких шагов у нее так перехватило дыхание, что ей пришлось остановиться и отдохнуть; она умоляла Сигрид никому не рассказывать; это пройдет, когда она “попрактикуется получше”. Погода была мягкая, в середине дня было даже на несколько градусов теплее, и она почувствовала себя лучше, могла идти дальше; Каллем обрадовался, когда однажды увидел, что она открыла пианино.

Однажды вечером появился Серен Педерсен, бледный и одинокий — две очень необычные вещи. В чем дело? Дело было в том, что призрак Кристен Ларссен посещал это место! Каллем покатился со смеху, но лицо Сорен не изменилось; это была чистая правда, что призрак Кристен Ларссен видели! Последние годы своей жизни Кристен Ларссен никогда не играл на скрипке; он подарил ее Эуне. Но теперь он играет на скрипке, причем в своем собственном доме! Неужели там никто не жил? Нет, дом был заперт; но все равно он играл! Это слышали несколько человек; не было ни малейшего сомнения. Должно быть, туда забрался какой-нибудь любитель розыгрышей. У кого хранился ключ?

- Племянник вдовы.

- И кто же это может быть? - спросил я.

“Эуне”.

“Вот оно!”

- Но Эуне сам помогал обыскивать дом, а Эуне напуган больше всех.

Служанка, у которой заболел ребенок - Каллем знал ее, он был ее врачом - однажды ночью видела, как Кристен Ларссен исчезла за стеной дома, когда ее не было дома! С тех пор это видели еще несколько человек. “В этом никто не сомневается”, - сказал он. Что подумал доктор об этом, о том, что жена полковника однажды зашла в лавку шорника, чтобы рассказать им, что ей приснилось, будто она видела Кристен Ларссен, сидящую в длинной комнате среди множества умных и образованных людей, которых всех учили правописанию? Ее тянуло рассказать об этом Серену Педерсену, поскольку именно Кристен Ларссен сбила его с пути истинного. - И поверите ли, доктор, в ту самую ночь нам с Эуне приснилось, что жена полковника пришла в лавку!

“ Теперь я расскажу тебе кое-что не менее странное, Серен Педерсен. В первый день, когда мы с женой были здесь, в городе, мы познакомились с Андерсеном, каменщиком, Карлом Миком, Кристен Ларссен, Сигрид, с вами и вашей женой - со всеми в течение четверти часа!”

Серен Педерсен глупо закатил свои круглые глаза; в этом не было ничего особенного.

“ Вовсе нет; на остальные сто человек мы не обратили никакого внимания. Точно так же, как ты, Серен Педерсен, никогда не думай о сотнях людей, о которых вы с Эуне мечтаете, не увидев, как они придут в магазин на следующий день ”.

Это не убедило Серена Педерсена.

Суеверие было на плаву. Один человек последовал примеру другого; вскоре весь город больше ни о чем не говорил, особенно после того, как в это дело был замешан священник. Он жил один со своей матерью с весны. Его жена и ребенок были в отъезде и вернулись совсем недавно. За все это время его проповедь стала более суровой, в последнее время в ней появились страстные нотки, предвещавшие бурю. Он объявил в доме собраний, что верующие знают, что духи живут и действуют среди нас, и что многим бедным душам приходится странствовать после смерти; это хорошо известные факты, посланные в качестве предупреждения каждому поколению.

Когда Каллем услышал об этом, он решил воплотить в жизнь мысль, которая уже некоторое время посещала его, а именно заполучить Эуне в свою власть. Он был очень неохотен; обладая изобретательным умом, ему обычно удавалось выпутываться из большинства передряг; он мог говорить так убедительно, что до этого приютил Каллема; но теперь ему было не сбежать! Его жена согласилась на это, и однажды воскресным утром Каллем загипнотизировал его в ее присутствии в кабинете больницы — прежде всего из-за бренди, но также и для того, чтобы прояснить эту историю с привидениями, которую, конечно же, не кто иной, как этот негодяй, пустил в ход! Так это и произошло. Теперь во всем этом была одна большая трудность: если бы это было обнаружено, Эуне пришел бы конец; его жена подумала об этом и заступилась за него. Не оставалось ничего другого, как запретить ему действовать - и тогда они придержат языки.

Это не помешало Каллему во время утреннего обхода рассказать Кенту, который верил в привидения не больше, чем он сам, что он выяснил, откуда взялась история о призрачном появлении Кристен Ларссен; все это было заранее спланировано. Итак, когда доктор Кент однажды встретил Джозефину, навещавшую одного из своих пациентов и знавшую, что для нее нет ничего более дорогого, чем услышать новости о своем брате, он повторил слова Каллема. За ужином маленький Эдвард, который постоянно рассказывал об этих историях о привидениях, рассказал им, что Кристен Ларссен снова явилась двум мальчикам; один был сыном Эуне, а другой - сыном мирянина-проповедника! Эдварда распирало от возбуждения. Его мать коротко и решительно доказала ему, что это был не что иное, как обман; один из городских врачей выяснил, кто стоит за этим обманом; призрака Кристен Ларссен вообще не существовало.

Как только мальчик встал из-за стола, священник сделал Жозефине выговор за ее бестактное поведение.

- Как, бестактно?

“ Да, ты мог сказать это мальчику; ты слышал, как он сразу же попытался выгородиться, сказав, что я верю в привидения? Тон министра не был высокомерным или даже укоризненным, и она чувствовала, что он прав, поэтому не ответила. Но на этом все не закончилось, вскоре после того, как она оказалась в кабинете.

“ Я думал о том, что ты сказала. Он лежал на диване и курил, но встал, чтобы освободить ей место; он был рад, что она вошла. Она, однако, осталась стоять. “Должен ли мальчик верить чему-то, потому что ты так говоришь, даже если это неправда?”

“Нет; но тогда вы могли бы предоставить мне исправить ошибку”.

- Вы совершенно уверены, что поступили бы именно так?

- Скажите на милость, что вы хотите этим сказать?

- Только то, что ты постоянно учишь его вещам, в которые сам никак не можешь поверить.

“ К чему вы клоните? Он сильно покраснел, так как почувствовал, что это начало объяснения.

“ Я часто думала поговорить с тобой об этом, ” сказала она, - и теперь настал подходящий момент. Вы, конечно, не верите, что мир был создан таким, какой он есть сейчас, за шесть дней, шесть тысяч лет назад, и что история о первых мужчине и женщине и патриархах - это что угодно, только не традиция? Точно так же и все, что касается Рая. Мир и люди не могли изначально быть совершенными. Но это то, чему ты учишь детей, а в последнее время даже Эдварда ”.

Теперь он ходил взад и вперед по комнате; она стояла в дверном проеме между комнатой и коридором. Каждый раз, когда он приближался к ней, он бросал на нее решительный, да, даже властный взгляд; это не был взгляд нечистой совести, она чувствовала это. Чтобы показать ей, в каком духе он хочет действовать, он остановился и тихо сказал: “Не присесть ли нам, Джозефина?”

“Нет, - ответила она, - я приехала не для того, чтобы остаться”.

“То, что вы называете традицией, - сказал он, - это вечная истина о том, что Бог сотворил все и вся, и что грех - это отпадение от Него”.

“Почему бы не учить их таким образом, а не с помощью ложных картинок?”

- Дети лучше всего разбираются в картинках, Джозефина.

- Тогда скажи им, что это всего лишь сказка.

- Это не имеет значения.

“Крайне важно, чтобы дети не усваивали вечные истины в ложной форме — по крайней мере, я так думаю”.

Он видел, что она доводит себя до возбуждения, и упрекнул ее за это; конечно, они могли бы поговорить друг с другом и без этого.

“Нет, - сказала она, - я не могу; потому что ты должен знать, что от этого зависит не только будущее нашего мальчика, но и твое и мое тоже”. Она подошла к столу, чтобы быть ближе к нему, возможно, ей тоже нужна была поддержка.

Но усыпить его было нельзя. “ Если бы ты сама, Джозефина, была так же глубоко убеждена в вечной истине, как притворяешься, и протестовала бы ради этой истины, то все остальное не имело бы большого значения. И то, что мы хотим поставить на его место, тоже очень неопределенно; мы знаем, что все происходило не совсем так, как рассказывает нам почитаемая Книга; чего мы не знаем, так это каково было реальное положение вещей. Это только мы знаем, что наша жизнь исходит от Бога, и только в Боге мы можем быть счастливы; поэтому пусть и дети, и взрослые люди примут первые учения наших отцов, по крайней мере пока”. В его словах была вся честная сила убеждения, и они были полны силы. Она долго молчала; но внезапно на нее нашло что-то еще.

— Знаете ли вы, что, если бы не тотальное неправильное управление моим интеллектом и характером, когда я был ребенком, я бы тоже стал ... другим, чем я есть сейчас?“

“Да, - холодно сказал он, - я слышал, что в последнее время вы пришли к такому выводу: вера - несчастье вашей жизни”.

“ Я никогда этого не говорила! ” воскликнула она, сильно побледнев. “ И никогда этого не имела в виду! Но она добавила более спокойно: “Я никогда не позволяла вере в Бога и спасение через Иисуса ограничивать мой разум. Никогда!”

“Боже мой, какое счастье!” - сказал он, но потом глубоко вздохнул.

“Что ж, если ты не намерен меня слушать, - сказала она, - я просто расскажу тебе о своем деле напрямик. Либо ты перестанешь рассказывать мальчику эти небезобидные сказки, поскольку они таким образом заманивают его в ловушку, либо, Оле, я больше не могу считать тебя полностью добросовестным”.

Это был не первый раз, когда она говорила резко; у них было много долгих и ожесточенных ссор. Но она никогда раньше не говорила так резко, никогда прежде не нападала таким образом на его веру. Она отстаивала свое право иметь собственное мнение, но всегда сильно оскорбляла его; она парировала его выпады острым оружием; но никогда раньше она так не говорила и не выдвигала условий. Долгое время его угнетало сознание того, что она о чем-то размышляет; но эта полностью вооруженная цель, подкрепленная такой силой духа и таким гневом — вот они стояли лицом к лицу; каждый ощущал глубину воли другого. Он тоже кипел от негодования и, чтобы сразу положить конец всему, что она могла вообразить, сказал: “Мальчик остается со мной!”

“ С тобой? ” она стала пепельно-бледной. - У тебя больше прав на него, чем у меня? Ты его мать?

“Я его отец. Библия и закон делают отца владельцем ребенка”.

Она начала ходить взад-вперед, но только между окном и дверью, как будто это были прутья клетки; грудь ее вздымалась, дыхание было слышно, бледность лица, голоса, глаз - все говорило об ужасном волнении, в котором она находилась; она никогда бы не подумала, что он способен на такое.

“ Тебе не стыдно за себя? Ты бы оставила мальчика?

“Таково мое намерение, так же верно, как то, что Бог приказывает мне это сделать. Ты не должен развращать нашего мальчика!”

“Развратить его? Я? Нет, это уж слишком, теперь я выскажусь! С самого моего детства ты получал власть надо мной точно таким же образом. Благодаря своей непоколебимой вере ты обрел власть над моим разумом без моего ведома, потому что ты был таким добрым и преданным. Таким образом ты разрушил мою природу — что ты и сделал — она была предназначена для других вещей. Ты дал мне цель, выбор в жизни, я сам ничего об этом не знал. Я рассказываю тебе все это как было, не обвиняя тебя за это. Но ты должен знать, что у тебя не будет такой же власти над моим ребенком. Нет, пока во мне есть искра жизни, вопреки закону и Библии. Теперь ты это знаешь, и ты тоже это увидишь!”

Если бы она только знала, что долго, очень долго он ожидал, что она ответит ему таким образом, она бы избавила себя от такой ужасной вспышки страсти. Сам он был полным хозяином своих чувств.

“Конечно, я сбил с пути твою самую божественную природу, я давно это знаю! Я сделал это благодаря той вере, которой у тебя нет. Моя дорогая, я знал об этом еще до того, как ты ушла! Он говорил медленно и внушительно.

“ О, так ты действительно знаешь это! ” страстно воскликнула она. “ Ты действительно знаешь это! Твоя вера никогда не была моей; она меня не устраивала. Но вместо этого у меня не было никого другого; я ходил, думая, что это грех, что я не могу иметь ту же веру, что и вы; я был раздавлен и подавлен, не имея возможности посвятить все свои силы чему-то своему. Поэтому я никогда не был таким, как другие. Все это было неправильно!”

- Кем бы ты был на моем месте, ты?

“Позвольте мне сказать самое худшее — цирковой наездник”, - ответила она, даже не моргнув глазом. Он резко остановился, не веря ни своим ушам, ни своим глазам.

“ Цирковой наездник? Он презрительно рассмеялся. “Действительно, это была большая потеря для мира — и для тебя самой, Джозефина, - что ты не стала одной из них!”

“ Я знал, что вы так подумаете! Но если бы мне пришлось руководить цирком, я мог бы обеспечить хлебом сотни людей и здоровыми развлечениями тысячи. Это не так уж мало — это больше, чем может сделать большинство. А так, что я сделал? С какими пустяками я боролся? И чего я достиг? Что я на грани презрения и к тебе, и ко мне! К чему привела наша жизнь, к чему привели наши отношения? Можешь ли ты хотя бы сказать, что лелеешь какую-то любовь ко мне? Могу ли я сказать, что ты мне нравишься?”

- Нет, Джозефина, мы оба знаем, кого ты любишь.

Если бы он ударил ее так, как это сделал ее брат, она не смогла бы прийти в большую ярость — отчасти потому, что он сказал это (она едва ли знала, что это было в его мыслях), а отчасти потому, что этот человек, произнесший эти слова, был всем обязан ее брату и ей самой, и все же именно он встал между братом и сестрой и разлучил их.

“Ах, у него есть то, чего нет у тебя!” - ответила она, стремясь уязвить его. - Тем не менее, с твоей стороны трусливо говорить такие вещи.

“ Так ли это на самом деле? Неужели ты думаешь, что я не знаю, что это он виноват в том, что я потеряла тебя, потеряла покой своего дома, потеряла также и всякую радость от своего призвания, и теперь мне угрожает потеря моего ребенка?

Его голос дрожал, он начал гневаться, но это переросло в глубокую печаль, и с ней было то же самое. Ей захотелось разрыдаться. Но ни один из них не поддался бы такой слабости. Она стояла, глядя в окно; он ходил взад и вперед по комнате. Последовала долгая, очень долгая пауза. Ее снова охватил гнев. Его походка тоже звучала вызывающе; по-прежнему стояла тишина. То, что он только что сказал, было, конечно, постыдно.

“ Ну что ж, - сказала она, не оборачиваясь, “ теперь вы знаете условия. Вы можете проповедовать о таких историях, как история Кристен Ларссен "Призраки в этом месте", и вы даже не попытались разобраться в этом вопросе! Точно так же, как с твоими рассказами о Рае; ты сам в них не веришь, и все же ты можешь их повторять! Могу ли я испытывать хоть какое-то уважение к такому поведению? Я должен сказать, что мой брат гораздо честнее! Если ты снова придешь к моему мальчику с этими сказками, не сказав ему, что это всего лишь сказки, ” и она повернулась к нему, - тогда, Оле, нашей совместной жизни придет конец. Перед Богом, это правда. Бесполезно пытаться отнять его у меня такими средствами. Она двинулась к нему: “Я никогда не смирюсь с этим, Оле!” Она бросила его.

В то же воскресенье, в то же самое время, Каллем вернулся домой обедать; его обеденный перерыв был несколько позже, чем у шурина.

Он мог видеть Рагни через кухонную дверь в длинном фартуке, доходившем ей до подбородка; она резала овощи на кухонном столе. Он снял свои вещи в коридоре, вошел и присоединился к ней; в последнее время его охватывал все возрастающий страх, который ему приходилось скрывать. Был ли это белый фартук, отбрасывавший на нее бледную тень, или пар от готовки Сигрид? Она действительно выглядела ужасно больной. И, конечно же, она плакала! Это пронзило его сердце. Она не подняла глаз от своей работы, но сказала:

- У нас на ужин будет гость.

- Это мы?

- Да, Отто Мик, отец Карла; он был здесь сегодня утром и сейчас придет обедать.

-Как дела у Карла? - спросил я.

“ Не очень хорошо. О, а вот и Мик идет!

Его большая голова под меховой шапкой виднелась поверх пальто преуспевающего вида; он был по другую сторону изгороди; теперь он повернул, и Каллем пошел ему навстречу. За то время, что Мик практиковал, он обратил особое внимание на болезни грудной клетки, которые были слишком распространены в этих частях страны, и он проявил самый живой интерес к трудам Каллема и к его работе в больнице; Каллем был рад, когда он пришел. Помогая ему снять пальто, он сказал, что Рагни сказала ему, что Карлу нехорошо.

- Нет, это не так.

- Что с ним такое? - спросил я.

“Ну, это и есть причина моего прихода сюда”, - ответил Мик.

-Вы говорили с моей женой?

“ Да. Они оба вошли. В комнате было тепло и уютно, пианино стояло открытым. Играла ли она, когда Мик постучал в дверь? Если это было так, то она не могла быть так больна, как выглядела; ему страстно хотелось осмотреть ее грудь.

В тот день Мик был еще более молчаливым и мрачным, чем когда-либо.

“Ну что, - спросил Каллем, - вы с моей женой пришли к соглашению насчет Карла?”

Мик поднял на него несколько удивленный взгляд. - Ты имеешь в виду, насчет того, чтобы написать ему?

“ Да. Ты знаешь, что был тот или иной спорный момент, как это часто бывало.

“Да”, - ответил Мик и остался сидеть совершенно молча.

“ Ты думаешь, я что-нибудь знаю об этом? Ни я, ни клочок.

Мик, казалось, была все более и более озадачена. “Я сказал вашей жене, что она должна рассказать вам. Очень мило с ее стороны не делать этого. Но дело серьезное. Его печальные глаза посмотрели в глаза Каллема.

- Ты называешь это серьезным?

- Да, я буду вынужден отвезти его домой.

Каллем вскочил со своего места. Мик продолжил:

- Его присутствие там совершенно бесполезно.

“Но что не так? Вы хотите, чтобы мы попробовали с ним еще раз?” Каллем подумал, что, возможно, юноша вернулся к своим старым привычкам. Мик вопросительно посмотрел на него, почти испуганно.

“ Как ты думаешь, какова твоя жена на самом деле? - спросил он.

Каллем покраснел; это поразило его, как выстрел, посреди его собственных тайных страхов. “Она сильно простудилась, от которой не может избавиться; какое-то время я думал ... Вот что я вам скажу! Вы не могли бы прощупать ее грудь?” Его собственные сомнения превратились в уверенность, сердце билось так, что он не смог бы осмотреть ее сам. Мик продолжала смотреть на него, и Каллем испугался еще больше. - Вы не хотите осмотреть ее?

“ Да, конечно. Разве это не было сделано недавно?

“ Не так давно. Нет. Я не хочу ее пугать. Потому что, если у нее разыграется воображение, ей грозит опасность. Кроме того, было кое-что еще. … Однако теперь я...” Он бы пошел за ней.

- Вы знали ее отца? - спросил Мик, и Каллем вздрогнул.

- А ты? - спросил я.

- Да, я был врачом на рыбном промысле там, наверху.

“Он был?—” Каллем спросил, задыхаясь, не в силах закончить предложение. Мик просто кивнул, Каллем обхватил голову обеими руками, поспешил к двери, вернулся снова: “Вы осмотрите ее сейчас, здесь, немедленно?”

Каллем нежно ввел ее внутрь, не дав ей времени снять фартук, и осторожно подвел поближе к окнам. Очевидно, она плакала — и эти круги у нее под глазами, и ее худоба, и ее румянец! Она заметила его тревогу, но неправильно поняла причину. Сидя на кухне, она думала: "теперь они, должно быть, говорят о Карле; теперь Каллем узнает, почему я больше не получаю от него писем". И теперь, когда она увидела волнение Каллема, она подумала: "Может быть, он сердится из-за того, что я не сказала ему?" Ей была невыносима сама мысль об этом, от нее поочередно бросало то в жар, то в холод.

- Рагни, дорогая, доктор Мик хотел бы прощупать твою грудь.

Так вот что это было! Она была очень встревожена, она смотрела на него умоляющими глазами, как раненый олень, умоляющий пощадить его. Но он снова стал умолять ее и начал осторожно снимать с нее большой фартук; какой бы покорной она ни была, она отдалась им.

Каллем сразу догадался по поведению собеседника, по тому, как он остановился, а затем снова прислушался, что надвигается что-то ужасное. Ее испуганный взгляд встретился с взглядом мужа и усилил его страдания — подозревала ли она что-нибудь сама? Или она упрекала его в том, что он позволил кому-то, кроме него, сделать это?

Теперь огромная голова доктора была прижата к ее спине. Что это было с правой стороны?… утолщение кончика легкого? или тканей? Он представлял себе худшее, и она делала то же самое; он мог это видеть. Могло ли быть так, что она знала больше, чем хотела признать? Скрывала что-то так же, как он скрывал свои страхи?… Боже Милостивый, таких печально-умоляющих глаз никто никогда не видел, разве что когда в них был страх смерти. Он сам был охвачен им.

“ В последнее время ты кашлял больше обычного? Казалось, она не знала, что ответить, и умоляюще посмотрела на Каллема. Ее руки дрожали, и она пыталась скрыть это; Мик заметил это! “Ты очень устаешь, когда гуляешь?” он спросил. Она снова в отчаянии посмотрела на Каллема, как будто должна была попросить у него прощения за это. - У тебя часто перехватывает дыхание? - продолжала другая.

-Да.

“ Ты временами чувствуешь чрезмерную слабость, как будто вот-вот упадешь в обморок? Теперь она посмотрела на Каллема с величайшей тревогой. “Может быть, ты упала в обморок?”

-Да.

“ Неужели? ” воскликнул Каллем. - Да, сегодня я это сделала, - поспешно ответила она, дрожа всем телом.

- Это было после того, как я поговорил с вами?

— Да, потому что я хотела немного подышать свежим воздухом, а потом... - Тут слезы заглушили ее слова.

Доктор Мик слегка улыбнулся. “Когда вы кашляете, я полагаю, у вас болит вот здесь?” он указал на правую ключицу. Она кивнула.

“ Ты когда-нибудь смотрел, что появляется, когда ты кашляешь? Она ничего не ответила. - Ты никогда этого не делал?

- Да, видел; вчера вечером.

“ И как это было? Она молчала, уставившись в пол. “ К этому была примешана кровь? Она кивнула, ее слезы быстро текли, она не осмеливалась поднять глаза.

Каллем потерял дар речи. Мик больше не задавал вопросов. Рагни поправила свое платье, и Мик молча протянул ей шаль, которую она сняла, пока он осматривал ее. И пока она сидела, беспомощно пытаясь надеть его снова, Каллем, казалось, внезапно вспомнил о чем-то, что ему нужно было забрать из офиса. Он не вернулся. Она поняла причину этого, и некоторое время сомневалась, сможет ли встать со стула, и чувствовала, что снова упадет в обморок; но мысль о том, что он один в кабинете, помогла ей преодолеть слабость, она должна пойти к нему. Поэтому она попросила доктора Мика извинить ее, встала, направилась к двери в столовую и исчезла за ней. Она тоже осталась в стороне.

Мик ждал сначала несколько мгновений, потом чуть дольше - и еще дольше. Затем он вышел в коридор, надел пальто и шляпу, сказал слуге на кухне, что вынужден уйти, и оставил для них множество сообщений.

Сигрид поискала их по комнатам, постучала в дверь кабинета, не получила ответа, прислушалась и, наконец, открыла дверь. Каллем лежал на диване, Рагни стояла на коленях рядом с ним, вплотную к нему. Сигрид очень тихо объявила, что ужин готов и что доктор Мик ушел. Никто не ответил, никто не поднял глаз.

До сих пор Каллем и Рагни всегда считали, что день, когда Рагни отплыл в Америку, был худшим в их жизни; и в своих письмах, и в разговорах об этом они говорили, что чувствовали, что он должен умереть. Но смерть - это другое; она не похожа ни на что другое. Теперь они научились понимать это.

После того дня наступило время, полное безнадежной борьбы, безмолвного отчаяния и нежнейшей, но безрадостной любви. У Рагни были разные дела, “которые нужно было уладить”, и она потихоньку приступила к выполнению; ей также нужно было многое написать, и всякий раз, когда у нее была возможность, она была занята этим. Она писала, потом зачеркивала; все это, несмотря на всю ее работу, оказалось очень коротким делом. Но пока она была занята тем, что поставила перед собой задачу, она действительно выглядела сносно; Каллем был весьма удивлен.

Он сам потерял всякое мужество. Он видел худшее впереди. Пока он мог, он уклонялся от исследования ее мокроты; ... он заранее знал, что найдет там туберкулезные бациллы — того врага, на борьбу с которым он потратил и состояние, и жизнь. И вот теперь это победило его в его собственном доме. Но однажды он был вынужден это сделать — и с ожидаемым результатом. Он не ходил взад и вперед по лаборатории, не плакал и не заламывал рук. Он только пытался понять, возможно ли думать без нее; но это всегда заканчивалось тем, что он думал только о ней. С того часа, как они впервые встретились — все ее мелочи, самые незначительные доказательства ее очарования и талантов, ее недостатки и ее молчаливую поэтическую любовь, - он жил заново в равной радости и горе; все это было ему так же дорого и так же невозможно расстаться; бесчисленные происшествия, полные юмора, теплоты, страха, чувства красоты, преданности; все они неотступно следили за ним, как множество глаз. Куда он мог пойти, что еще он мог найти для себя? Она была с ним во всей его работе. Ее портрет, сделанный на третий год ее пребывания в Америке, стоял на краю плиты; первоначально его прислали ему, чтобы он мог увидеть, какой эффект произвел прогресс ее интеллектуального развития на ее лице и глазах, радостное подтверждение всего, что он предсказывал, когда посылал ее туда. Теперь, как всегда, глаза с портрета, казалось, искали его; во время этого долгого ожидания их улыбка ободряла его; чем он только не был для него — этот портрет? И теперь на него нахлынули все воспоминания об их первой встрече, о первых словах, о первой застенчивой странности, о первом полном признании, о первых объятиях.

Только для того, чтобы напомнить ему, что теперь все должно прекратиться. И все, о чем он думал и что делал в своей совместной жизни с ней; радость от этого, его возможности, его вера. Что, ради всего святого, произошло? Он был обязан поговорить с ней об этом; было ли что-то, что она хотела скрыть от него? Какая-то неосторожность, в которой она не осмеливалась признаться? Что бы это могло быть? Но он должен быть очень осторожен с этим.

И вот однажды, когда он вернулся домой, ее внизу не было. Он поднялся к ней и обнаружил, что она лежит. Она протянула руку — какой тонкой она стала! и устремила на него свои большие глаза со слабым, наполовину прикрытым выражением: “Я ненадолго прилегла, “ прошептала она, - всего на час или два”. Она не выглядела такой уж больной; возможно, потому, что была в постели. Он сел рядом с кроватью и взял обе ее длинные худые руки в свои.

“ Во всем этом есть что-то такое, - осмелился сказать он, “ о чем мне не говорили. Однажды я совершенно напал на ложный след, но в последнее время все происходило так поспешно, что я не мог понять, по той причине, что я был недостаточно бдителен. За всем этим что-то кроется, какая-то большая, может быть, часто повторяемая неосторожность, на которую я не рассчитывал. Дорогая, скажи мне это сейчас; я не буду знать покоя, пока ты не расскажешь.

“ Я расскажу тебе. Я только сейчас подумал об этом. Внизу, в моем письменном столе, в первом ящике слева, вы найдете кое-какие бумаги; это все для вас. Вы должны прочитать их, когда... — Она резко замолчала. - Мало-помалу, - добавила она и нежно пожала его руку.

- Значит, я больше не услышу об этом?

“Да, о чем вы спрашиваете? О, да. Просто я не успел зайти так далеко”. Она попросила его помочь ей сменить позу; он так и сделал. “Да, ты услышишь это сейчас. Я держала это в секрете ради тебя”, — ее глаза наполнились слезами. “Мои собственные” — снова нежное пожатие руки и улыбка. Он вытер ее слезы своим носовым платком, пропустив его заодно и под свои очки. Она лежала, пристально глядя на него, но ничего не говорила; забыла ли она или передумала? Он склонился над ней:

“ Ну?— - ты мне не скажешь? - спросил он.

“ Ах да, верхний листок в ящике, написанный рукой Карла; можете сразу прочесть. Но не остальные.

- Это содержится в письме Карла?

Она слегка кивнула, это было едва заметно; затем она закрыла глаза.

“ Ключ? - прошептал он.

- Оно в ящике стола, - ответила она, не открывая глаз, и выпустила его руку.

Он спустился вниз, открыл ящик стола, достал известное нам письмо и сел, чтобы прочитать его как следует.

Его ужас! И его негодование — и его беспомощность! Почему он не узнал об этом вовремя? Он расхаживал взад и вперед по комнате, вне себя от ярости, он снова садился, как парализованный; он строил планы и отвергал их; он бы пошел к каждой душе в этом заведении и сказал им, что они лгут. В один прекрасный день, когда там будет полно народу, он ворвется в молитвенный дом, взберется на кафедру и обвинит их в самом трусливом, предательском убийстве ... И вдруг он вспомнил, что даже если бы Рагни была совершенно здорова, этого было бы достаточно, чтобы убить ее.

Он сам жил только для того, чтобы делать все, что в его силах, для всех людей; и среди них не было ни одного достаточно честного или благодарного, или хотя бы достаточно возмущенного, чтобы сказать ему, что он должен защищать свое доброе имя и честь своего брака! Какая апатия и безразличие! Какой свободный простор для злобы и несправедливого осуждения других в этой “христианской” общине! Теперь он понимал свою сестру — она поверила этой клевете? Именно для того, чтобы поговорить с ним об этом, она ждала его в тот вечер, когда он —! И в своем негодовании по поводу этого, в то, что она так полно и твердо верила, было правдой (ибо во что только люди не поверят о вольнодумце), она продолжала обрушивать “кита” прямо на них! Все поверили в это, все без колебаний осудили ее. Никто не вступился за нее, ни одна душа не пришла на помощь.

Вот что пришлось вытерпеть Рагни за то, что она была так добра к Карлу! Это было тем более бескорыстно с ее стороны, что поначалу это стоило ей борьбы, да и позже это часто тоже было усилием; только сейчас он понял это. За всю свою жизнь он никогда не встречал никого столь же хорошего, как она. Подумать только, что ее мягкосердечный нрав должен быть таким ...! Негодяи, фальшивые стражи спасения, эгоисты, поющие псалмы, бессердечные молитвенники! Он еще раз перечитал письмо Карла; ему стало так искренне жаль его. Бедный, бедный парень. Его любовь к ней была вполне естественной; какой хороший честный человек не стал бы обожать того, с кем так несправедливо поступили ради него? Благодарность и восхищение парня обязательно перерастут в любовь. Как только Карл вернется домой, он пригласит его к себе — именно пригласит! И он тоже должен остаться до ее последнего вздоха! И он, и никто другой, заставит Каллем идти с ним рядом. … В тот ужасный день, когда ее похоронили! Он бросился на диван и громко зарыдал.

Возможно, он был слишком поглощен своей собственной работой; ему следовало бы больше общаться с людьми и чаще брать ее с собой; тогда этого никогда бы не случилось. Никто из тех, кто действительно испытал неизгладимое впечатление от ее доброты и чистой души, не осмелился бы ... Хотя, в самом деле, кто может сказать? Такие создания привычек, ослепленные своими догмами, не могут видеть.

Вбежала Сигрид, ее хозяйка была очень больна, у нее был ужасный приступ кашля. Он пересек комнаты, коридор и взбежал по лестнице в девять или десять прыжков; приступ закончился, когда он добрался туда; но она лежала вся в поту, такая слабая и измученная, что была на грани обморока. То, что она подняла во время кашля, было зеленоватого цвета и с прожилками крови — он хорошо знал, как это выглядит. Он объяснил это тем, что слишком долго отсутствовал, ее возбуждение возросло, ей стало слишком жарко, вероятно, она сбросила одежду, а затем … Она лежала с закрытыми глазами, и он делал все возможное, чтобы она уснула. После этого она больше не выходила из своей комнаты.

От нее он сразу спустился к своему письменному столу и отправил письмо доктору Мику, в котором рассказал ему о случившемся, и, не вдаваясь в дальнейшие подробности, написал: “Если Карл приехал, я полагаю, мы скоро увидим его здесь? Теперь я знаю все!”

Он вышел за женщиной, чтобы та посидела с ним ночью, но снова подошел к ней, как только вернулся; казалось, ей стало легче, и она спала, а когда наконец проснулась, ее взгляд первым делом упал на него. Он прислуживал ей, поил чем-нибудь, и на все вопросы, которые он так ясно читал в ее глазах, он отвечал поцелуем ее бедной исхудалой руки, потому что губы его дрожали, а очки были мокрыми от слез.

Но они говорили о других вещах — о том, что ее сестра не сможет приехать, и о том, что он сам ездил за Сиссель Эуне, чтобы та помогла ухаживать за Рагни; она была лучшим человеком, которого он знал, для такого рода дел, и потом, она была по-настоящему предана им. Рагни кивнула в знак согласия. Им никогда не надоедало смотреть друг на друга, как это делают те, кто не может быть удовлетворен. И они оба подумали о том, что теперь оба знали, — о причине, по которой она лежит здесь больная. - Бедный Карл! - прошептала она.

Он ответил: “Бедный Карл!”

Он почувствовал себя обязанным встать, притворился, что забыл что-то внизу; он всегда мог придумать отговорку.

Если бы он только мог поговорить с ней! Но он не осмеливался и не мог найти времени побыть одному. Он выполнял всю свою больничную работу и принимал тех своих пациентов, которые приходили к нему; но он бросил все остальное, чтобы посидеть с ней!

Каким ужасным казалось ему, что он должен был отдать и свою работу, и свое состояние этим людям, а они отплатили ему тем, что лишили его радости жизни! Какой мерой мерили люди, если они не могли понять, просто взглянув на нее, что она была самым чистым, утонченным маленьким существом среди них всех — для него это было необъяснимо; их слепота казалась такой отвратительной. Все, кого он знал, были, по большей части, простыми людьми из среднего класса, чувствовавшими себя комфортно и любившими свои дома в повседневной жизни, никто из них, конечно, не отличался особым умом; все они ходили в церковь, некоторые тоже посещали дом собраний, телохранители пастора Тафта. Среди последних он встретил несколько хороших, благоразумных людей. И все же они так безжалостны в своих суждениях, так жестоко любят — все они убийцы без единого пятнышка.

И не было никого, к кому он мог бы подойти и, схватив за горло, воскликнуть: “Вы сделали это; вы отвечаете передо мной за это!” Кроткие и милые сообщники! Была одна, которая стояла особняком от остальных — Джозефина. Джозефина не выдумывала это; это было не в ее стиле. Но она верила в то, что было выдумано, когда это касалось кого-то, кто ей не нравился. С ледяным молчанием она позволяла другим людям сохранять свою ложную, порочную веру в клевету, или же позволяла ей расти. Какое негодование он испытывал в своем сердце по отношению к ней! Хотя она, конечно, не была автором репортажа — ему приходилось постоянно повторять это, она вряд ли запятнала бы свои уста такой клеветой, она была слишком велика для этого, — все же Джозефина была больше всех виновата в этом убийстве! Он был убежден, что какой бы маленькой христианкой она ни была сама по себе, ее любовь к христианским догмам была оскорблена недостатком веры у маленького создания и тем, что такой очень порочный человек осмелился прийти и отвергнуть их веру. Отсюда ее чрезмерный “дух справедливости”, который убивал таким уверенным и благонамеренным ударом.

Но между ними было такое большое сходство, что он тоже был полон величайшего желания отомстить. Он тоже называл это “справедливостью” и понятия не имел, что лжет. Когда он был с Рагни, у него никогда не возникало подобных чувств; одно ее присутствие всегда приносило ему пользу. Он становился глубоко взволнованным, если чувствовал что-то подобное рядом с ней, почти сжимал ее руку, гладил по лбу и, заглядывая в глаза, наблюдал за ней и ждал, пока не почувствует, что должен уйти; в противном случае он опустился бы на колени рядом с ней и полностью уступил.

Добрая, отзывчивая Сиссель Эуне сидела сейчас там, ее темные глаза наблюдали за ней с благоразумным спокойствием или иногда поворачивались к нему, полные сочувствия. Она представляла всех тех, кому он помог и кто помог бы ему, если бы им позволили. Каждое утро Аасе или Серен Педерсен прокрадывались на кухню, чтобы узнать, как у нее дела, и по мере того, как новость распространялась, приходили и другие, все тихо сочувствующие. Бедняжка Сигрид почти не могла подняться к своей хозяйке из-за того, что плакала. Но все равно уходил, когда случались подобные вещи — например, когда фру Байер, жена полковника, приносила прекрасный цветок в горшке, который она лелеяла всю зиму и который носила под своим плащом, чтобы защитить от сильного холода; его нужно было отнести фру Каллем и поставить так, чтобы она могла его видеть. У служанки, чей ребенок Каллем тяжело заболел (той самой девочки, которая видела призрак Кристен Ларссен), тоже был цветок в горшке, единственный, и когда она услышала о подарке фру Байер, она тоже принесла свой. Кофейник, в котором это было, был самым обычным, но какое это имело значение? Без таких знаков сочувствия Каллем никогда бы не вынес.

Однажды, побывав в больнице, где что-то происходило, он вернулся домой настолько погруженный в свои мысли, что не заметил, что в коридоре висят странные дорожные накидки. Он открыл дверь в комнату, прежде чем снять свои собственные вещи; и там, у окон рядом с верандой, стояли Отто и Карл Мик. Карл обернулся первым; он подошел и бросился в объятия Каллема. Он выглядел больным, и его поведение было беспокойным и смущенным. Его длинные волосы были в беспорядке, овальное лицо, крупное само по себе, казалось, стало еще больше; в его глазах был горящий, томный взгляд, подобного которому Каллем никогда не видел. Они не спускали с него глаз. Они умоляли его о снисхождении; они рассказали историю о горьком горе и следовали за ним повсюду, куда бы он ни пошел. Карл не мог совладать со своими чувствами, и, поскольку Каллем был вынужден поговорить с отцом, Карл начал оглядываться по сторонам, подошел к пианино, погладил руками столы, потрогал цветы и включил музыку, затем вышел в столовую, в кабинет, побыл там немного один, а оттуда пошел на кухню к Сигрид и там остался. Каллем несколько раз оглянулся ему вслед; доктор Мик заметил это и сказал:

“Все мы, мики, испытываем сильные чувства. Мы пытались приручить их, но Карл не может контролировать своих; они сдерживаются только для того, чтобы вырваться наружу с еще большей яростью”.

Когда Карл вернулся, он горько плакал; Каллем не хотел, чтобы он подходил к Рагни; во всяком случае, он должен был подождать, пока тот не успокоится. Сам Карл сказал, что успокоится, как только подойдет к ней; он умолял разрешить ему увидеться с ней, но безуспешно. Он не видел ее весь тот день, и, поскольку вечер всегда был ее худшим временем, ей даже не сказали, что он был там.

На следующее утро, когда она привела себя в порядок, Каллем сообщила ей, что доктор Отто Мик приезжал в город и звонил вчера, чтобы справиться о ней.

- И Карл тоже? - спросила она.

- Да, Карл был с ним. - Она немного полежала тихо, ничего не говоря.

- Я должен был бы услышать, если бы кто-нибудь играл внизу.

“ Да, если мы откроем дверь в комнату; но будет ли это разумно? Коридор был теплым и запирался дверьми, комнаты наверху всегда проветривались с их помощью, так что в этом отношении бояться было нечего. - Но ты думаешь, что сможешь вынести эту музыку?

“Да, я тоскую по музыке”, - ответила она.

Сиссель Эуне посмотрела на доктора; она, очевидно, подумала, что это неразумно. “Можно Карлу не подниматься к вам?”

Рагни лежала, одной рукой откидывая уголок простыни, в другой она держала свой носовой платок; она не ответила; было ясно, что у нее нет желания его видеть.

- Но вы встретитесь с доктором Миком?

- Я должен?

Каллем пожелал, чтобы он повидался с ней. Доктор Мик пришел позже в тот же день, и Каллем все ему рассказал. Карл смиренно попросил разрешения постоять в дверях позади остальных. Он пообещал не произносить ни слова, не делать никаких движений и немедленно уйти. Каллему стало так жаль его, что он не мог отказать в его просьбе. Он вошел первым и объявил о приходе доктора Мика, который затем последовал за ним. Широкая спина доктора Мика полностью скрыла Карла, который встал в дверях. Рагни лежала, отвернув лицо от света, следовательно, к двери. Она не видела Карла, но он мельком увидел ее худое лицо со впалыми щеками, ее пылающие щеки и сухие губы; ее блестящие глаза, казалось, молили о помощи. Всепоглощающая жажда, мучившая ее днем и ночью, заставила Сиссель подойти с другой стороны и встать наполовину перед ней, поддерживая ее, когда она давала ей что-нибудь выпить.

Мик задал ей несколько вопросов, но она рассеянно отвечала ему и испуганно и робко оглядывалась по сторонам: догадалась ли она, что Карл здесь? Потом она немного отодвинулась, и Сиссель проскользнула обратно на свое место; тогда она могла бы увидеть Карла, но его уже не было.

Позже они нашли его сидящим на корточках в комнате нижнего этажа в величайшем отчаянии, но он спросил, может ли он остаться там и снова занять свою прежнюю комнату; — даже если бы ему не разрешили снова увидеться с ней, он не смог бы удержаться. Каллем не посмел отказать ему; и его отец, похоже, тоже этого хотел. Было в нем что-то такое, что заставляло их обоих беспокоиться.

На следующее утро Карл сыграл для нее на пианино; дверь на нижнюю лестницу была открыта, а ее дверь - приоткрыта; музыка звучала приглушенно, но очень мило. Он значительно улучшил свою игру; она не знала пьесы, которую он сыграл, но ей это понравилось; она передала ему привет и сказала, что очень благодарна ему за это. Мало-помалу он сыграл что-то еще, а на следующее утро сделал то же самое. В результате она послала за ним, чтобы он поднялся к ней. Карл пообещал вести себя тихо, о, очень тихо, и побыть там всего минутку. В коридоре он уже начал ходить на цыпочках и скользнул внутрь, справляясь со своими эмоциями. Но как только он попал под влияние ее взгляда, как в былые времена, он почувствовал, что она боится его и предпочла бы, чтобы он ушел. Это сильно огорчило его; он стоял там, воплощая искреннюю мольбу о том, чтобы ему позволили остаться. Она тоже заметила перемену в нем; Каллем взял ее за руку, и она успокоилась. Чем дольше он стоял там, тем больше ей становилось жаль его. Он страдал, он был хорошим парнем; она попыталась улыбнуться ему, даже протянула свою бедную исхудалую руку. Карл взглянул на Каллем, но не взял ее за руку и не продвинулся ни на шаг; но его волнение усилилось, и, словно желая успокоить его, она прошептала: “Добрый Карл!” Он ушел.

После этого визита он был очень тих и безмолвен, как будто обдумывал какой-то план или цель. С Каллемом он разговаривал еще меньше, а вообще ни с кем другим. Каждое утро ему разрешалось ненадолго подняться наверх; внизу он играл для нее, но в остальном весь день гулял один.

Однажды утром, когда он играл, по первым нескольким аккордам она поняла, что это было что-то его собственное. Раз или два до этого она слышала обрывки его собственного сочинения; теперь он использовал другой метод, но от этого пострадала оригинальность его таланта. Это новое произведение было началом чего-то большего, диким вступлением, полным бурных страстей! Небеса! подумала она, должно быть, оно предназначено для него самого. После грохочущей бури наступило затишье, и зазвучала мелодия, простая и трогательная; может ли это быть предназначено для меня? Затем раздались визги и вопли, врывающиеся в эту мирную маленькую мелодию; несколько тактов мелодии и несколько тактов причитаний и плача, первая часть неслась и смешивалась с другой, и все это было сделано естественным образом — почти слишком естественным, потому что это стало непреодолимо комичным. Ей приходилось быть осторожной, чтобы не рассмеяться, потому что она терпеть не могла подобных вещей. Она посмотрела на Сиссель Эуне, прося ее поторопиться и положить этому конец; но умное лицо Сиссель Эуне выразило такое изумление, когда она услышала эти самые естественные крики. Дорогой, дорогой, люди тоже могут так кричать в музыке? Последние скрытые остатки прежнего веселого юмора Рагни вырвались наружу в нескольких взрывах смеха, еще нескольких, а затем в кашле! Снова кашель, и снова, и снова, более сильный, чем когда-либо прежде.

Продолжая играть, Карл услышал, как прозвенел звонок на кухню; он услышал, как Сигрид взбежала по лестнице и снова сбежала вниз, зовя доктора. Карл знал, что тот только что перешел дорогу в больницу и убежал сам, без шляпы и пальто; он не смог найти его сразу, так что они вернулись не раньше, чем закончился припадок. Крови было больше, чем обычно. Карл видел, что Каллем был очень встревожен, потому что почти бессознательно поднялся за ним по лестнице. Однако он немедленно ушел в отставку.

Позже утром ее комнату проветрили, но Каллем все время оставался там; Карл проходил мимо и услышал, как он разговаривает, поэтому рискнул заглянуть внутрь. Рагни лежала очень измученная, но Каллем только что спросил ее, не чувствует ли она себя лучше? Она мельком увидела Карла с его огромным испуганным лицом. Она вспомнила, как смеялась над ним, и услышала от Каллема, что в испуге он побежал за ним без пальто и шляпы. Она сделала Каллему знак, чтобы Карл вошел. Она улыбнулась ему, даже слегка приподняла руку, совсем чуть-чуть; это было для того, чтобы поблагодарить его? Он осмелился подойти ближе, сегодня он возьмет ее за руку. Он сделает больше, он наклонится к ней; в его глазах появилось выражение. Каллем, стоявший справа от нее, увидел это; увидел также, что он наклонился бы и, возможно, поцеловал руку, в которой она держала носовой платок; он поспешил сказать:

- Не делай этого, Карл.

Карл снова выпрямился и посмотрел на них обоих; но снова в его глазах появилось то странное выражение, и в одно мгновение он схватил обе руки и носовой платок и поцеловал их обоих. Прежде чем он успел что-либо сказать, он снова выпрямился, как будто собирался бросить им всем вызов или совершил какой-то великий доблестный поступок. Рагни лежал с глазами, лишенными надежды или понимания; она не могла принять его воинственный настрой, его высокопарную цель, но только еще больше убедилась в его ужасной неустойчивости. Карл исчез.

Если он хотел умереть вместе с ней, то это был ошибочный расчет, что при других обстоятельствах было бы забавно, поскольку ее только что привели в порядок после приступа и дали свежий носовой платок. Но Каллем думала только о том, что то, что заказывают для лучшего, только сводит безумцев с ума еще больше — она была сильно поражена.

Как только смог, он отправился на поиски Карла. Он нашел его в пальто, спешащим куда-то. Но Каллем крикнул:

- Куда ты направляешься? - спросил я.

Карл не ответил; он был взволнован и думал только о том, как бы поскорее уйти, Каллем втянул его в комнату, встал перед ним и пристально посмотрел на него, затем обнял за шею. Услышав это, Карл разрыдался. Он пожаловался, что был совершенно невозможен; он никогда никому не был нужен и ни на что не годился. Каллем долго не мог вставить ни слова; другой не позволял себя утешить; его несчастье и никчемность были слишком велики, и он был совершенно бездарен. В то утро он играл свое последнее сочинение, возникшее, как никто другой, из его собственной жизни; самое правдивое, что он мог создать, и оно показалось ему смешным, ужасно смешным! Ах-ха! " неужели все дело в этом?" - подумал Каллем.

Так оно и было. В ее присутствии он чувствовал, как она судит его!

Каллем понял свою ошибку в том, что вообще позволил ему прийти к ним; он с ужасом подумал обо всем, через что Рагни, должно быть, раньше пришлось пройти вместе с ним. Ему самому сейчас было очень трудно содержать его в порядке.

Однажды он сказал ей — она как раз спрашивала о Карле— “У тебя, очевидно, было с ним больше проблем, чем я мог себе представить”. Она закрыла глаза, затем снова открыла их, улыбаясь.

Карл больше не приходил к ней, даже не просил разрешения. Он не мог играть во время всего этого самоистязания; Каллему пришлось чуть ли не угрожать ему, прежде чем ему удалось услышать что-либо из его собственных маленьких пьес. В конце концов он согласился, но за закрытыми дверями; Рагни, однако, услышал их и счел очень милыми; Каллем тоже. Карл снова почувствовал себя вполне счастливым; к нему вернулась часть уверенности в себе, и мало-помалу он стал более сговорчивым.

Когда Каллем наконец привел все в порядок, настала его очередь. Он сражался мужественно, но не всегда успешно, и Карл чувствовал, что есть и другие, кроме него, которые страдают, и о других тоже нужно думать. С ним произошла полная перемена. Теперь он жил только для Каллема, полный заботы и размышлений о нем. Был один способ утешить его, который никогда не подводил; к нему он часто прибегал. Это было сделано для того, чтобы рассказать о Рагни и дать впечатляющее описание ее внешности. Он мог нарисовать прекрасные картины всех особенностей ее натуры и личности; мог художественно изобразить какой-нибудь ее поступок или слово с таким пылом обожания, что это было бальзамом на чувства Каллем; он нуждался в согревающих лучах сочувствия, ибо погружался в отчаяние из-за ее растущей слабости. Она даже не могла удержать голову на подушке; она падала то в одну, то в другую сторону, у ее глаз был неземной взгляд, который, казалось, одухотворял все, на что она смотрела; ее тонкие, безмолвные губы были полуоткрыты из-за затрудненного дыхания; когда она лежала там, в этой белой комнате, между белыми простынями и в этом белом халате, она была похожа на задыхающегося птенца в опустевшем пуховом гнезде. Часто, когда Каллем выходил из комнаты, не в силах сдержать свое горе или от переутомления, именно Карл уговаривал его отдохнуть, или находил нужное слово для утешения, или пел бесконечные дифирамбы ей.

Она не могла много говорить, да и не испытывала к этому никакого желания; но когда она все-таки заговорила, то показала, что ни на минуту не ошибается в своем состоянии, как это обычно бывает у чахоточных людей. Однажды она сделала Каллем знак наклониться к ней поближе. “Кристен Ларссен, - прошептала она, - вон в том углу”. Она улыбнулась и добавила: “Теперь я его больше не боюсь”. В другой раз она послала за Каллемом только для того, чтобы сказать. “Ты не должен ни на кого злиться - ради меня”. Она не назвала ни одного имени. Каллем пожал ей руку; ее глаза горели восторженной радостью. Иногда она пыталась улыбнуться, но это было уже не в ее силах. Если бы она заметила его слезы, то поманила бы его к себе и запустила пальцы в его волосы. Однажды, занимаясь этим, он поблагодарил ее за все, начиная с их первой встречи и до этого момента — она попыталась потянуть его за волосы; он не должен был говорить такие вещи.

С тех пор они почти не разговаривали. Они говорили глазами, сжимая руки. Они были едины в своем горе, и ни одна мысль не осталась невысказанной. Благодарность, которую они испытывали друг к другу, и ужас перед приближающейся разлукой невозможно было выразить словами. Час был близок.

Однажды вечером они услышали, как Сиссель звонит, и звонит, и звонит. Сигрид бросилась наверх вслед за Каллем и Карлом; последний остался снаружи! Он слышал, что это был приступ кашля, снова ужасный. Он не мог себе представить, что у нее еще было столько сил; каждый отдельный кашель, казалось, пронзал его грудь; он пронзал его насквозь и сокрушал; холодный пот выступил на нем, когда он услышал ее стоны боли; он не мог вынести этого, но все же не осмеливался уйти. Вероятно, это был ее последний час. Он слышал, как рыдала Сигрид, и слышал, как она говорила: “О госпожа! госпожа!” — и вскоре после этого: “Она умирает!” Он открыл дверь. Первое, что он увидел, была кровь, и он рухнул на землю, теряя сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на своей кровати; Сигрид сидела рядом и плакала. Это было первое, что он заметил; потом внезапно он все вспомнил и спросил: “Она умерла?”

- Доктор считает, что это скоро пройдет.

Позже им обоим разрешили войти. Там она лежала в своей постели, как будто спала, белая, как простыни, на которых лежала. Каллем держал ее за руку; когда они вошли, они не могли видеть его лица, только вздымающиеся плечи и слышать его стоны. Сиссель стояла с другой стороны. Как чудесно было видеть разную степень горя. Хотя ее решительные, открытые черты были полны сочувствия, все же они принадлежали постороннему человеку; казалось, она была за много миль от безмолвного отчаяния Каллема.

“ Она мертва? ” прошептала Сигрид. Сиссель покачала головой. И Рагни услышала вопрос; она подняла глаза. Она напрягала последние силы, чтобы угодить им; она пыталась — нельзя сказать, чтобы улыбалась, потому что сейчас это было выше ее сил; нет, она хотела послать им какое-то последнее послание. Луч упал на Сигрид и Карла; но она сразу же перевела его на Каллем. Через мгновение после того, как она умерла.

Остальные вышли из комнаты; Каллем все еще сидел. Когда он спустился вниз, то никого не обнаружил. Карл ушел в свою комнату, Сиссель и Сигрид сидели вместе в комнате последней. Кухня была пуста; комнаты пусты, кабинет пуст. Он обещал прочитать кое-что, что она написала, да, это лежало под письмом Карла, и на нем было написано: “Скоро”. Но он не мог прочесть это сейчас, да и вряд ли, пока она все еще лежала в доме. Он подошел к ее книжной полке и уставился на нее — на изображение ее собственного "я". Как часто он делал это раньше и улыбался названиям книг. Теперь его взгляд упал на “Вильдандена” Генрика Ибсена. Он был таким высоким, что, глядя на нее сверху, ему казалось, что между последними листами есть просвет, поэтому он достал книгу. Представьте себе, она вырезала листья там, где заканчивается печальная история Хедвиги, где она стреляет в себя и все, что следует за этим. Прекрати это прямо сейчас; этого никогда не должно было случиться.

Ничто не могло бы повлиять на него сильнее. Он бросился на диван, и его рыдания были похожи на рыдания обиженного ребенка. Конечно, она была слишком утонченной и слишком робкой; мир, в котором нам приходится сражаться, все еще слишком груб; он должен улучшиться, прежде чем такие, как она, смогут в нем жить. Она пыталась извлечь из этого все, что ей не нравилось, но это была та, кого забрали.

XI

За несколько дней до того воскресенья, когда между Оле и Джозефиной разгорелся спор по поводу воспитания маленького Эдварда, у него начался кашель. В тот вечер он был не совсем здоров, поэтому его держали дома.

Через несколько дней он снова вышел на улицу и казался очень бодрым; но однажды вечером у него поднялась температура, он был раздражен и мучился сухим кашлем, поэтому в последующие дни его держали дома. Привыкший находиться на свежем воздухе, он стал капризным и потерял аппетит; Джозефина часто ссорилась с ним, и в конце концов ей пришлось быть суровой. Затем он начал хныкать и хотел пойти к своей бабушке; это было запрещено. Но когда его бабушка пришла навестить его, он был сердитым и капризным и ушел к своему отцу. Но он снова вернулся в слезах; ему не разрешили достать книги с нижних полок, чтобы построить из них дом.

Итак, его уложили в постель раздраженного и в лихорадке; он жаловался, что при кашле у него снова болит правая сторона груди; ночью у него была высокая температура, он бредил Кристен Ларссен; что он гонялся за всеми мальчиками и собирался унести их в ад в большом мешке.

Жозефина делала ему скипидарные компрессы и т. Д.; Но утром, когда его отец поднялся навестить его, она попросила послать за доктором.

Кент был их семейным врачом; он смог приехать только вечером и обнаружил, что у мальчика плеврит с правой стороны. Все, что сделала Джозефина, было совершенно правильно; он сам отдал некоторые распоряжения относительно необходимой диеты и прописал принимать микстуру через час, а также, что если лихорадка усилится настолько, что температура поднимется выше 39 градусов по Цельсию, за ним следует послать.

Следующие несколько дней мальчик выглядел лучше, у него появился небольшой аппетит, он меньше кашлял; его температура по вечерам никогда не поднималась выше 38 градусов. Хвала Господу!

Хотя опасность была совсем небольшой, и Тафт, и Джозефина почувствовали это как легкое прикосновение невидимой руки к плечу! Таким образом, они были вынуждены сблизиться друг с другом и искали возможности поговорить вместе — конечно, речь шла только о состоянии ребенка; но что-то в голосе и манерах, казалось, умоляло о прощении.

Его кашель и боль в боку уменьшились, и мало-помалу мальчику заметно полегчало; но аппетит у него был неважный; у него по-прежнему каждый день поднималась небольшая температура, и он не набирался сил. Они купили ему несколько новых игрушек, от которых он был в восторге в первый день; но на следующий день они ему надоели; он слушал сказки, которые папа и мама рассказывали ему по очереди, не задавая ни единого вопроса; он не обращал внимания на визиты бабушки. Иногда ему становилось очень жарко, а сразу после этого становилось совсем холодно. Кент особенно беспокоился, потому что температура у ребенка повышалась каждый вечер; он начал давать ему хинин, а затем попробовал вскрыть волдырь! Джозефина не отходила от его постели и не могла слышать, что кто-то займет ее место; ребенку также не нравилось, когда кто-то другой приближался к нему.

Однако наступило улучшение, и однажды вечером, когда они сидели вместе, померив температуру ребенку, священник сказал: “Мы отделаемся хорошим испугом, Джозефина”. Она подняла на него глаза; он протянул руку; она вложила в нее свою, но, казалось, немного смутившись, снова убрала ее.

Доктор Кент сказал им, что фру Каллем очень больна и больше не может выходить из своей спальни. Позже они услышали от других, что у нее начался упадок сил; каждый из них по отдельности обратился к доктору Кенту, который сказал им, что это была прогрессирующая чахотка.

Священник не упомянул об этом Джозефине, но сказал Кенту, что это, несомненно, стало бы благословением для его шурина; возможно, теперь он был бы менее обременен и смог бы продвинуться по службе.

Джозефина восприняла это совсем по-другому; он мог видеть это по ее возросшей сдержанности; лишь изредка она говорила ему пару слов.

Некоторое время спустя, когда однажды днем она лежала на своей кровати и размышляла, как это повлияет на ее брата, если Рагни умрет, она внезапно увидела его. Сначала она не придала этому значения, но оно стало таким отчетливым. Она видела его, растянувшегося во весь рост на диване в своем кабинете; она могла видеть всю комнату, занавески, книжные полки, книги, письменный стол, два стола, большое кресло, несколько полуоткрытых книг и лежащие рядом листы бумаги, исписанные почерком.… Она видела каждый лист, каждую мелочь и его самого в незнакомом ей коричневом костюме. Но она ни разу не была в кабинете с тех пор, как его обставили, и никогда не видела ни этой мебели, ни штор, ни ковра; но у нее не было ни малейших сомнений в том, что все было именно так, как она видела. В любое другое время это произвело бы странное впечатление, но сейчас все это было поглощено тем фактом, что она видела его, потому что он был так измучен и опустошен горем! Чем пристальнее она смотрела на него, тем хуже становилось. Казалось, он был в таком отчаянии, что никогда прежде в ее жизни, даже когда умер их отец, ничто так не трогало ее. Она видела, как он метался по комнате, горько всхлипывая; она видела, как он сцепил руки перед собой. Наконец она не видела ничего, кроме него, муки в его глазах из-под сдвинутых бровей и очков, а вокруг него - сплошная пустота.

Она проснулась вся в холодном поту и такая измученная, что едва могла пошевелить пальцем. С того времени она, казалось, была подавлена смутным страхом: он лишал ее сна. Было ли это связано с ее братом или с ее мальчиком? Маленький Эдвард лежал рядом с ней с затрудненным дыханием и кашлем, который, казалось, доносился откуда-то издалека. Его высокий лоб казался пустым, взгляд беспокойным; его руки больше не были шершавыми кулачками маленького мальчика, они были неземными. Временами она спешила к нему, просто чтобы убедиться, что он там. Ах, я! до этого дошло; но, боже милостивый, неужели она собиралась его потерять? Казалось, она видела страдание своего брата в этом своем собственном, и каждый раз чувствовала, что их это сближает. Судьба ее мальчика стала единой с судьбой Рагни. Бессонными ночами и тревожными днями обе эти судьбы так переплелись, что ей казалось, что они зависят от одного решения.

До сих пор ее религией было главным образом стремление к свободе и непоколебимая любовь к истине. В ее великом беспокойстве это переросло в фатализм, непреклонность, мистическую судьбу. Все пугало ее; она всегда видела знаки и предупреждения. Казалось, что мальчик мог лежать только на той стороне, которая была поражена, в противном случае ему было так больно, что он кричал … и каждый раз, когда она помогала ему, она вообще не могла разобрать этого. Она поддерживала его воздушными подушками; он отвечал душераздирающими мольбами оставить его в покое. Она больше не знала, что правильно, а что нет. Он даже не позволял ей приближаться к своим ногам; он всегда хотел, чтобы его колени были согнуты, а одно колено находилось в определенном положении над другим ... И ей приходилось поддаваться этим необъяснимым фантазиям и позволять отстранять себя как ненужную и доставляющую хлопоты. Должно ли это было показать ей, что она должна привыкнуть к мысли, что всегда стоит у всех на пути?

В конце концов, это совершенно измотало бы ее. Ее испуга от того, что она переместила его в последний раз, до следующего раза, когда ей придется это сделать, было бы более чем достаточно. Но все фантазии и представления, которые приходили ей в голову, чуть не сводили ее с ума; она ни с кем не говорила об этом. Этот новый этап с ногами казался ей таким безнадежно мистическим в своей неразумности, что она испугалась мальчика; он больше не был ее мальчиком. Просто случайно позже она обнаружила сильную припухлость вокруг лодыжек. Она всегда слышала, что это начало конца; она едва могла спуститься по лестнице в кабинет, где министр сидел в облаке дыма. Он увидел, как она вошла, бледная и испуганная, в белой ночной рубашке.

“ Моя дорогая, в чем дело? Он выслушал ее, поднялся вместе с ней наверх и, посмотрев на опухоль, упал на колени у кровати, закрыв лицо руками; он молился. Поверх головы его отца она слышала прерывистое дыхание малыша, видела сияющий, но безразличный взгляд, который он обратил на него. Она бы тоже помолилась, но в этот момент мальчик оттолкнул отца рукой; он не выносил запаха табака. Таким образом, он оттолкнул ее от возможной молитвы.

Добрая улыбка доктора Кента, его тихое, успокаивающее заверение в том, что болезнь такая же, как и тогда, когда он впервые обнаружил воспаление, что никаких более серьезных симптомов не возникло и что опухоль, вероятно, возникла из-за напряженного положения коленей, настолько успокоили их, что Джозефина заплакала от радости. Он рассмотрел различные вопросы, тем самым подтвердив то, что уже сказал.

В ту ночь Джозефина спала лучше, чем когда-либо за долгое время, но все равно чувствовала себя слабее, чем когда-либо прежде.

Прошло некоторое время; однажды вечером священник и доктор Кент поднялись наверх; в них была какая-то торжественность. Джозефина лежала одетая на кровати, приподнялась, чтобы встать, но Кент и священник попросили ее снова лечь. Доктор Кент сказал ей, что фру Каллем умерла накануне. Оба мужчины посмотрели на Джозефину; она закрыла глаза. На некоторое время воцарилась полная тишина. Но, заметив повторяющиеся подергивания на ее лице, Тафт поспешил сказать:

“При таких обстоятельствах, Джозефина, это может быть только для блага Эдварда. Конечно, сейчас он будет глубоко переживать, но он справится с этим. Это пойдет ему только на пользу. Джозефина отвернулась. Ее глаза оставались закрытыми; затем из них хлынули слезы.

В тот момент он почувствовал, что сказал что-то обдуманное; более того, что он был виновен в жестокости. Он сильно изменился за время болезни их мальчика и того времени взаимной тревоги. Эти слова из прежних дней, прозвучавшие как раз тогда, в ее мучительном горе, произнесенные у постели их собственного больного ребенка, стали его молчаливыми спутниками, полными независимой жизни: “это были послания от Бога”.

До тех пор, пока он не произнес эти слова, Джозефина всегда молилась про себя, когда молился ее муж; с тех пор она больше не могла этого делать. Она чувствовала себя так же, как в начале их супружеской жизни, когда он всегда ожидал, что она разделит все его самонадеянные желания. В те дни он ничего не замечал, но теперь почувствовал это сразу. Но именно поэтому он чувствовал, что должен получить поддержку, главным образом в молитвах за своего больного ребенка. Поэтому он обратился к своим друзьям в молитвенном доме; он был уверен в них. Болезненные события тех дней; его страх за жизнь своего мальчика; его безрадостная, раненая любовь - все это слилось в один неистовый порыв: он умолял их помолиться вместе с ним, он молил Бога о милосердии. Если бы только он был признан достойным высшего общения с Богом, тогда испытание не было бы слишком тяжелым.

Он сиял силой своей веры, когда пришел домой и рассказал об этом. Мало кто был похож на него, когда он был так сильно взволнован; но это случалось так редко.

Состояние здоровья Джозефины становилось тревожным. Недостаток свежего воздуха и регулярного сна неделя за неделей, потеря аппетита и постоянное беспокойство - все это начало сказываться на этой сильной и здоровой натуре. Тафт тайно поговорила об этом с Кентом, но ничего нельзя было поделать, пока она сама ничего не хотела делать.

Внимательно наблюдая за каждым ее движением, он был вынужден однажды, против своей воли, сказать ей, что Рагни похоронят не там, а в ближайшей сельской церкви. Вслед за этим его шурин самым решительным образом выразил свое возмущение и ненависть. Несомненно, это было направлено против общества в целом, но в основном против них самих.

Тафт так и не узнал, что по этому поводу чувствовала Джозефина; это глубоко ранило его. Только однажды она показала, насколько нетерпеливой стала. Он наклонился над мальчиком, но подошел слишком близко; Эдвард начал хныкать и отталкивать его рукой.

“Почему ты не можешь бросить курить?” с горечью спросила она.

Он повернулся к ней и кротко ответил: “Я откажусь”. Когда он потом встал, то печально добавил: “Ему сегодня нездоровится”.

- Нет, - тихо ответила она; то, как он воспринял это, заставило ее устыдиться.

Послали за доктором; он привык к таким внезапным сообщениям, поэтому воспринял их спокойно и обладал замечательной способностью передавать свое спокойствие другим. Родители сначала подумали, что ребенок ест с большим аппетитом, и стали больше обращать внимания на свою бабушку. Она приходила четыре раза в день, и то, как ее принимали, всегда было их барометром.

Старая бабушка была в больнице и видела, как Каллем и Карл Мик уезжали оттуда с телом Рагни. Гроб был белым и стоял на санях, задрапированных черным; Сигрид сидела впереди, рядом с кучером; Каллем и Карл Мик следовали за ней в санях с сиденьями для двоих. Вот и вся процессия.

Этот отчет о последнем путешествии Рагни застал их врасплох. И что Карл Мик был там один! Означало ли это, что Каллем его не подозревал? Или, что более вероятно, он простил его? Возможно, желая замять это дело и таким образом оказать ей последнюю услугу? Ах, если бы можно было быть таким же хорошим!

На следующую ночь Джозефина спустилась вниз к своему мужу, который спал. Ее волосы были распущены; она выглядела как заколдованная или ходящая во сне, с большим лицом с ввалившимися глазами, обрамленным длинными черными волосами, с глазами, пристально смотрящими поверх лампы, которую она держала в руке. Он сел и хотел было встать с кровати. Она остановила его рукой и сказала монотонным голосом:

“ Я хочу поговорить с тобой, Оле; я не могу заснуть. Жена моего брата хочет забрать нашего мальчика.

Он почувствовал, как вся кровь прилила к его сердцу.

- Что ты скажешь? - прошептал он.

“ Мы были слишком жестоки, мы двое. Теперь нам придется за это расплачиваться, и она не удовлетворится меньшим.

“ Дорогая Джозефина, ты не в себе. Давай позовем на помощь! Он вскочил.

“Да, я иду за помощью. Все, кто может молиться, должны прийти сейчас! Ты слышишь, Оле?”

“Но, дорогая”

“ Или вы не думаете, что вы все сильнее ее; вы так не думаете? На днях ты пришел домой такой счастливый с молитвенного собрания - о, ты их знаешь, сделай так, чтобы они пришли, сделай так, чтобы они пришли, Оле, слышишь?” Она начала всхлипывать и причитать: “Это всего лишь долг христианина - привести сюда помощь. Они не могут смотреть и видеть, как она забирает его у нас!”

Ее голос затих долгим плачущим звуком. Он сидел на краю кровати и успел надеть нижнее белье, но остановился, держа брюки в руке.

“Моя дорогая, моя дорогая, верь только в то, что это у Бога есть сила, и ни у кого другого. Джозефина, ты больна!”

Он был очень огорчен и поспешил одеться.

“ Ты действительно пойдешь и принесешь их? ” спросила она, очень довольная, и поставила лампу. “ Спасибо, я знала, что ты придешь. Я торжественно заверяю тебя, Оле, что это срочно!”

Он действительно поторопился, но сказал:

- Знаешь, Джозефина, мы должны быть осторожны, когда молимся о недуховных вещах.

Ей стало не по себе; она протянула к нему руки. Все, что было на ней надето, было свободным и расстегнутым, рукава соскользнули с ее плеч — она так ужасно похудела, что им овладел сильный страх. Ее дикое выражение лица, безумные слова, изможденная фигура....

“Да благословит тебя Бог, Джозефина, не слишком усердствуй в молитве, ты можешь совсем сломаться, ты так ослабела!”

- Значит, ты не веришь, Оле? - вырвалось у нее подобно молнии.

“ Да, да! Но предположим, что воля Божья - это не наша воля, дорогое дитя? В нем всплыло болезненное воспоминание о сцене у смертного одра Андерсена. “Ты бы помолился о чуде!”

“Да, да! конечно! Конечно! О чем еще нам молиться?”

“Мы молимся о том, чтобы нам было даровано общение с Богом, Джозефина; во всяком случае, это то, что я делаю. Ибо тогда все хорошо, моя душа укрепляется, и часто я так остро нуждаюсь в этом”.

Написано: “Смягчи сердце Господа‘. Разве это не так? Смягчи сердце Бога? Говори, Оле. Смягчить сердце Бога? Ответь мне!”

Он стоял на коленях перед плитой с поленом в одной руке и ножом в другой, он хотел разжечь огонь; она была так тонко одета; но теперь он остановился и печально посмотрел на нее. “ Я не смею молиться о чуде, Джозефина; я того не стою. Пока он говорил это, его волнение усилилось, и он был настолько подавлен, что ему пришлось опустить то, что он держал в руках, и закрыть лицо. Но когда он снова поднял глаза, то вскочил на ноги; если бы она держала в руках самый дорогой фарфор и уронила его так, что он разлетелся на тысячу осколков … она просто не могла выглядеть иначе, более парализованной, более охваченной ужасом. Ее руки были протянуты, словно к тому, что она уронила, ее глаза были прикованы к нему, она лишилась чувств; казалось, в следующее мгновение она упадет. Однако это было не так, потому что, когда он схватил ее за руку, она проснулась, собралась с мыслями и без дальнейшего предупреждения быстро сказала:

“ Тогда мы должны послать за моим братом! Только он может заставить ее оставить нашего мальчика в покое. Слова, вытекающие из этого странного хода мыслей, были для него как предложение. Тысячу раз он думал о том же, случай с полковником Байером вызывал такое желание, и многие советовали ему это; но до сих пор ему было стыдно.

Через несколько минут он был уже на пути к доктору Кенту, с которым нужно было проконсультироваться в первую очередь.

Ночь была пронзительно ясной. Днем дороги были в состоянии оттепели, но ночью снова замерзали, так что ему приходилось быть осторожным; это было нелегко, поскольку он был поглощен своими мыслями. Что стало с библейскими догмами о сотворении мира, всемирном потопе и всем остальном - чего все это стоило, когда смерть стояла у порога? Что же тогда было номером один, а что номером двадцать?

В доме Кента никто не просыпался; он звонил и звонил, но сам не слышал ни звука; звонок, должно быть, сняли. Затем он начал стучать, звук был глухим и твердым, и ему показалось, что стучится смерть; это тоже было так. Наконец появилась довольно ворчливая служанка, но так как это был священник, она пошла будить доктора. Спустился пациент доктор Кент, привел его в палату и выслушал. Он с удовольствием поехал бы в Каллем; если бы он думал, что они разрешат это, он бы давно это сделал.

Когда Тафт вернулся, Джозефина была наверху с ребенком; она неправильно поняла его, она думала, что ее брат придет немедленно, а поскольку он не появился ни к семи часам, ни к восьми, ни к девяти, она испугалась, что он не придет, и сильно разволновалась; ее мужу пришлось снова пойти за ее братом и доктором. Кента нашли не сразу, но послали сказать, что они с Каллемом придут ровно в одиннадцать часов. Они тоже пришли в этот час; но священника отозвали, так что встречать их было некому, Каллем не переступал порога их дома с того дня, как приехал в город. Со вчерашнего вечера Джозефина не могла выбросить брата из головы, что всегда случается, когда кто-то тоскует по кому-то; но когда они с Кентом наконец поднялись по устланной толстым ковром лестнице, она думала не о нем; она стояла, склонившись над мальчиком и давая ему попить; когда раздался стук в дверь, она вздрогнула и не смогла произнести ни звука. Тем не менее дверь открылась. Кент пропустил Каллема вперед.

Его встретил легкий вскрик. Она чуть не выронила то, что держала в руках; на кого он был похож! Это пришла сама смерть, костлявая и косящая все вокруг острой косой. Это было сделано не для того, чтобы помочь ей, а для того, чтобы забрать у нее мальчика; она чувствовала это непосредственно.

Он посмотрел на нее коротко и безжалостно, без искры сострадания, хотя она тоже была измучена горем. Продвигаясь дальше, он взглянул на девушку, и с этого момента она перестала для него существовать, отошла в сторону. Кент подошел и любезно поздоровался с ней, затем вернулся к Каллему. И вот произошло обычное событие — то же самое, что случилось с самим Каллемом, когда он был вместе с доктором Миком, — а именно, доктор Кент принял все впечатления Каллема, внешность ребенка показалась ему новой и сильно напугала его. Все, что он прежде скрывал от себя, проявилось само по себе — “Эмпиема”? он что-то прошептал по-французски Каллему, который не ответил, но подошел ближе, пощупал слабый пульс мальчика, легонько постучал по нему там и сям, прислушался к частому прерывистому дыханию, посмотрел на температурный режим и то, от чего он в последний раз кашлял. Затем последовал короткий совет между врачами; Джозефина слышала каждый обрывок разговора, хотя и стояла немного поодаль от них, по другую сторону кровати — кровать ребенка теперь стояла там, где раньше стояла кровать его отца; но она не понимала технических терминов, поэтому не могла уловить смысл. Она чувствовала, что над ней нависло какое-то зло; ее руки были прижаты к груди, а глаза перебегали с одного на другого. Наконец Кент приблизился на несколько шагов; он хотел спросить, можно ли им ввести кончик шприца, тонкого, как игла, в полость грудной клетки.

“ Это операция? - прошептала она, ища поддержки.

“ Тогда мы сможем сказать, ” ответил он так же тихо. Она опустилась на стул. Ее брат, не дожидаясь ее ответа, достал свой футляр с инструментами и достал из него что-то блестящее, длинное и тонкое, склонившись с этим над мальчиком. Она больше ничего не видела и ни о чем не могла думать — она только старалась не уступать; она слышала, как мальчик хнычет и несколько раз испуганно зовет “Мама”; у нее не было сил подняться, она не смела пошевелиться. Она услышала, как Кент сказал: “Теперь все кончено, мой мальчик”, - но не могла разглядеть, что именно кончилось.

Маленький Эдвард хныкал и плакал и настоял на том, чтобы мать уложила его в постель. Поэтому она попыталась раз или два, но это было совершенно невозможно; ее брат висел на ней тяжестью, хотя даже не смотрел в ее сторону.

Дверь открылась и закрылась; он ушел, и она вздохнула свободнее. Кент сразу же подошел к ней, добрый и сочувствующий.

- Должна быть операция, - прошептал он.

“ Зачем? Она знала, что это бесполезно; она видела, что это написано на лице ее брата.

“Потому что все нужно попробовать”, - ответил Кент.

Самым жалким голоском мальчик умолял маму прийти к нему.

“ Я иду. Она опустилась на колени рядом с ним и заплакала.

“Они сделали мне больно”, - пожаловался мальчик.

Ах, если бы она могла ответить: “Это было для того, чтобы ты выздоровел и мог снова выйти на свободу”. Но даже Кент не осмелился этого сказать. Она изо всех сил пыталась найти в себе мужество запретить операцию, но не осмеливалась, она боялась своего брата. Кент стоял и ждал; наконец она осознала это и в отчаянии посмотрела на него. Он наклонился к ней.

- Твой брат обычно посылает кого-нибудь из персонала больницы все продезинфицировать и привести в порядок, - мягко сказал он.

“ Это будет сегодня? - прошептала она, горько плача.

“ Нет, но уборку и проветривание нужно начинать сегодня. Соседние комнаты тоже должны быть использованы. Она снова опустила голову рядом с мальчиком и ничего не ответила; потом услышала, как он ушел.

Когда священник вернулся домой, он сразу же бросился в комнату больной и был немало удивлен, обнаружив там свою мать и — Сиссель Эуне! Последний нес вахту, мальчик был сердит и не хотел, чтобы кто-то был рядом с ним, кроме матери; даже отец, потому что от него все еще пахло табаком, хотя он и бросил курить. Тафт нашел Джозефину лежащей на диване в его кабинете, охваченной отчаянием и говорившей совершенно бессвязно; “Обреченная на смерть!” - она отвечала почти на все его вопросы.

Днем пришла одна из диаконисс и взяла на себя управление делами; она привела с собой незнакомых слуг; их дом казался разрушенным, а уборка была похожа на строгание гроба. Все их собственные слуги были опечалены, бедная старая бабушка в слезах; и когда они услышали шум, вызванный переносом кровати мальчика в другую комнату, они сидели, дрожа, держась за руки.

Представьте себе, если бы кто-нибудь сказал: “Это хорошо для родителей, что их мальчик умирает. Конечно, сейчас они не могут так думать, но со временем они увидят это в таком свете ”. Представьте, был ли кто-нибудь достаточно жесток, чтобы сказать им такое? Тафт чувствовал себя обязанным поговорить об этом с Джозефиной и признался, что эти слова глубоко ранили бы его. Она молча пожала ему руку.

Когда наступил вечер и все стихло, они оба были наверху с мальчиком, и им показалось, что на нем уже лежит печать смерти! Он заснул, держа мать за руку, а потом Тафт осторожно увел ее прочь. Теперь она согласилась, чтобы ее отвели; в комнате для гостей поставили дополнительную кровать, это было частью всех переездов и обустройства.

На следующий день с раннего утра родители были дома с маленьким мальчиком. Как только они уедут, его должны были перевести обратно в его старую палату, где все было готово к операции.

В десять часов пришли врачи. Джозефина лежала на диване в кабинете. Она заткнула уши, как только услышала их; ковры были убраны так, что был слышен малейший скрип сапога. Она не желала, чтобы ее утешали, не позволяла себя уговаривать и впала в то полуобморочное состояние, в котором была раньше; ей хотелось подойти к мальчику, он мог умереть у них на руках.

Священнику не терпелось поговорить с врачами, но она вертелась вокруг него, она тоже хотела уйти, так что он не мог уйти. Если кто-то просто поднимался на ногу наверх, она знала, кто это, и если врачи двигались одновременно, значит, что-то происходило, она согнулась пополам и сидела, скорчившись, прижав руки к ушам. Она не позволяла отвести себя в другую комнату, она оставалась там и подвергалась пыткам; иногда она поднималась в Тафт в поисках убежища, она измучила себя, устала до смерти. “Помоги мне!” - прошептала она, уверяя его, что на карту поставлены ее рассудок и ее жизнь и что она всегда знала, что придет время, когда она будет так несчастна.

Тафт убедил ее лечь с мокрыми бинтами на лбу, он молился вслух, и его любовь к ней была такой сильной, что это успокоило ее. - Спасибо тебе, Оле, спасибо! - она успокоилась.

Все сразу. “ Он кричит! ” воскликнула она и, приподнявшись, хотела встать. Священник заверил ее, что ничего не слышал, но в тот же миг они оба услышали это. “Да, да”, - сказала она и попыталась уйти. Тафт обнял ее обеими руками, молясь за нее и благословляя ее. Она снова успокоилась. И теперь все было тихо.

Наверху все происходило стремительно. Каллем взял на себя ответственность за введение хлороформа мальчику, и крики, которые слышали родители, были вызваны фланелевым пакетом, который Кент прижимал к его лицу; мальчик оттолкнул его; он задыхался. “Мама, мама!” - закричал он, но вскоре потерял сознание. Старая бабушка в чистом хлопчатобумажном халате сидела у подушки с другой стороны и держала его за руку; старушка дрожала; но она сидела и намеревалась сидеть до тех пор, пока все не закончится. Никто не просил ее делать это; она сама попросила Бога. Но как только мальчик потерял сознание, Каллем довольно вежливо сказал ей, что теперь ей нужно идти. Медленно и бесшумно она вышла из комнаты.

Затем он начал. Между ребрами с правой стороны был сделан разрез длиной восемь сантиметров. Он вставил в отверстие тупые инструменты, взялся за конец реберной кости и отпилил небольшой кусочек; вещество вытекло из раны.

Тут все они вздрогнули от дикого крика, раздавшегося у них за спиной. Быстро, как молния, Джозефина открыла дверь и увидела эти белые операционные халаты и Каллема, который окровавленными руками рылся в груди ее ребенка — она упала на пол.

“ Дверь была не заперта? ” спросил Каллем. Сиссель выбежала из внутренней комнаты, священник - снаружи, они вынесли ее вдвоем.

“Следите за температурой, - шепнули дьяконице, - И заприте дверь!”

— Но Сиссел?..

“Она должна держаться подальше!”

Вскоре они услышали, как она стучит в дверь, но не обратили на это внимания. В полость грудной клетки была введена трубка, которая была хорошо промыта шприцем, и сбоку аккуратно наложена жгутовая повязка. Пробирку нужно было оставить там на несколько дней, а температуру в помещении днем и ночью поддерживать на уровне 15 °. Вскоре Каллем удалился в соседнюю комнату со своими инструментами и вышел из дома прежде, чем кто-либо, кроме присутствующих на операции, понял, что он закончил.

Старая бабушка, бедняжка, только что снова поднялась наверх, чтобы подслушать у двери, как Сиссель, которая вернулась в комнату, вышла, неся что-то под фартуком. Мимоходом она сказала ей, что все кончено. Итак, старуха отважилась войти; но, увидев ребенка, лежащего там, бледного и тихого, она потеряла всякий контроль над собой, сразу же вышла обратно, и лишь с величайшим трудом ей удалось добраться до своего собственного дома.

В обычной жизни было невозможно произвести какое-либо впечатление на этот образец окаменелости с берега моря, раздавленный ее благочестивыми взглядами и окруженный стеной с северной стороны дома. Единственный, к кому она, казалось, проявляла хоть какой-то интерес, был мальчик. Весь ее дом был его игровой комнатой; ему разрешалось перетаскивать туда почти все, что ему заблагорассудится, она убирала это снова и ничего так не любила, как прибираться после того, как он там побывал. Теперь можно было бы подумать, что он был бы предан ей из-за этого, но, как ни странно, с того момента, как он заболел, он почти не смотрел на свою бабушку. Несмотря на всю свою суровость, грубоватые манеры матери пришлись ему по душе; его очень беспокоила набожность бабушки, перемежавшаяся бранью и угрозами, полная молитв, которые ему приходилось учить наизусть, и библейских историй, которых он никогда не понимал. Теперь, когда он был так болен и слаб, ей не разрешали разговаривать с ним. Но старой бабушке было тяжело. Ее сын тоже пренебрегал ею, теперь, когда Джозефина стала более доступной. Если бы не приход диакониссы, операция могла бы состояться так, что старуха ничего об этом не услышала.

Несколько часов спустя она снова прокралась наверх, прислушалась снаружи, ничего не услышала, подумала, что все кончено, и рискнула заглянуть внутрь. Сиссел сидела и кивала, но тут же подняла глаза.

- Он жив? - спросила старуха.

“Да”, - ответила Сиссель едва слышным голосом, но и ее надежды на него были ненамного больше. Старая бабушка больше не могла этого выносить, она отвернулась. Через пару часов она пришла снова, и он был все еще жив. На этот раз она захватила с собой очки и старую, всеми любимую книгу; она намеревалась сидеть там до конца. Сиссель могла поспать. Итак, ей объяснили, что нужно делать, и Сиссель легла на кровать Джозефины.

Было шесть часов вечера, когда священник просунул голову в комнату - только сейчас он осмелился ненадолго оставить Джозефину. Он увидел свою мать, сидящую там в очках и со старым сборником проповедей, он подошел ближе, вглядываясь в ее лицо, как в книгу; в нем он прочел: “Он жив!” Она кивнула, как это делала Сиссель раньше, и выразила то же значение. Он вздрогнул, взглянув на мертвенно-бледное, измученное лицо мальчика, и ушел.

В доме было довольно тихо. На кухне, которая находилась поодаль, все тихо разговаривали, двери были хорошо смазаны, а в коридорах расстелены ковры. Священник приходил на цыпочках каждый час и всегда получал один и тот же ответ: жизнь все еще была. Все приходили и уходили бесшумно, как будто вокруг бродили духи. В комнате для гостей, где лежала Джозефина, слова заменяли знаки.

Ночь была, насколько это возможно, более тихой; бабушка ушла, но Сиссель была дома; на кухне горел огонь, и дежурили на случай, если нужно будет что-нибудь принести; священник не спал и ходил взад-вперед. Но ближе к трем часам и он, и вахтенный заснули. Когда в четыре часа пришла бабушка, Сиссель тоже спала; она села на свое место; до семи часов не было слышно ни звука. Бабушка присматривала за плитой и готовила лекарства — неужели маленькому Эдварду стало легче дышать, или она обманывает себя?

Незадолго до семи дверь медленно отворилась. Она ожидала увидеть сына, но вошла Джозефина. Ее крупное лицо под растрепанными волосами и дикие глаза выглядели в тусклом свете хуже, чем когда-либо, она встревожила старую женщину, которая долгое время опасалась за ее рассудок. Но Джозефина неподвижно стояла у двери, она слышала ровное дыхание Сиссель, но не мальчика; она не осмеливалась войти дальше. Старая бабушка увидела это и ободряюще кивнула. Сделав несколько шагов вперед, мать увидела своего мальчика — страшно бледного и без признаков жизни. Но бабушка снова кивнула, и она рискнула пройти дальше. Шторы все еще были задернуты, поэтому она плохо видела; но потом ей показалось, что он дышит. Она опустилась на колени. … стало ли ему легче дышать, или ...? Она была так уверена в своей вере в то, что он обречен на смерть, что не могла слышать того, что слышала на самом деле. Она слушала с величайшей тревогой, удивляясь, обдумывая, затаив при этом дыхание, и только когда она была совершенно уверена, что ему стало легче дышать, она сама бессознательно задышала сильно и часто полной грудью в лицо мальчику. Теплое дуновение разбудило его, он открыл глаза и посмотрел на мать, пытаясь собраться с мыслями. Да, это была мама, которая снова вернулась. Его глаза стали более живыми и ярче, чем она видела их за последние недели, они смотрели на нее до тех пор, пока ее собственные не наполнились слезами. Он не произнес ни слова, даже пальцем не пошевелил из страха перед прежней болью; и ей казалось, что его дух улетучится, если он пошевелится, или если она прикоснется к нему, или издаст хоть звук. На самом деле ей показалось, что ее дыхание было слишком громким, поэтому она подавила его, не шевельнув руками и не повернув головы; в этой неподвижной тишине казалось, что они находятся в тени собирающихся крыльев. Час был похож на тот, в который она родила его, когда она впервые услышала булькающий звук его живого голоса. И теперь жизнь начиналась во второй раз с трепетного дыхания. Его глаза были как свет в снегу. Она никогда не могла наскучить их свежему блеску, они плыли вместе, его и ее, она хотела, чтобы это никогда не кончалось.

Но мальчик был покорен силой ее взгляда и отдался ощущению безопасности ее присутствия, поэтому он снова закрыл глаза, открыл их раз или два, просто чтобы попробовать ... Да, она была там, и поэтому заснул.

Вскоре после этого она спустилась в кабинет. Снаружи был ясный день; он должен был наступить! Она подняла шторы, дневной свет наполнил высокую комнату жизнью, заполнил ее собственную душу до самых сокровенных уголков — она толкнула дверь в комнату для гостей и встала на пороге.

Тафт лежал там, широкий и сильный, с раскинутыми руками, густой шевелюрой, его высокий лоб все еще блестел от вчерашнего пота, а на губах играла улыбка. Свет наполовину разбудил его. “Оле!” - сказала она, он широко открыл глаза, но снова закрыл их; он попытался запечатлеть в памяти то, что только что увидел, и в тот же миг из всего этого света донеслись слова Джозефины: “Он жив!”

Так, в воскресенье с церковной кафедры выступил мужчина, взяв текст из собственного опыта.

Он говорил о том, что является высшим и величайшим для всех нас.

Один человек забывает об этом в разгар своей тяжелой борьбы, второй - из-за своего рвения, третий - из-за упрямства, четвертый - из-за собственной мудрости, пятый - просто в силу привычки, и всех нас более или менее неправильно учили этому предмету. “Ибо если бы я сейчас спросил тех, кто слушает меня, только потому, что я спрашиваю в этом месте, с этой кафедры, вы все бездумно ответили бы: "Вера - это самое великое!’ Нет, но на самом деле это не так. Наблюдай за своим ребенком, лежащим, задыхаясь, на пороге смерти; или смотри, как твоя жена постепенно ускользает вслед за ребенком к самому дальнему краю, измученная страхом и многочисленными ночными дежурствами, тогда любовь научит тебя тому, что жизнь превыше всего. И с этого дня я никогда больше не буду первым делом искать Бога или Божью волю в какой-либо форме речи, в каком-либо таинстве, или в какой-либо книге, или в каком-либо месте, как если бы Он присутствовал там; нет, скорее позвольте мне искать Его присутствия в жизни — в жизни, отвоеванной из глубин страха смерти, в победе света, в красоте преданности, в сообществе живых. Самые важные слова Бога для нас - это слова о жизни; наше истинное поклонение Ему - это любовь ко всему живому. Как бы само собой разумеющееся это ни было, это учение было тем, в чем я нуждался больше, чем кто-либо другой. Это то, от чего я избавлялся разными способами и по разным причинам — и чаще всего в последнее время. Но никогда больше ни слова, ни знаки не будут для меня самыми важными, а, наоборот, вечным откровением жизни. Никогда больше я не позволю замуровать себя в какой-либо доктрине; но позволю моей воле освободиться от тепла жизни. Никогда больше я не буду судить человечество по законам правосудия старого света, если правосудие наших дней не может использовать язык любви. Перед Богом, никогда! И это потому, что я верю в Него, Бога жизни, и в Его непрекращающиеся откровения в жизни”.

XII

В тот день Тафту нанесли самый необычный визит. Раздался тихий стук в дверь, и на первое “Войдите” никто не появился. Во второй раз дверь осторожно открыл Серен Педерсен, и вслед за ним медленно вошел очень застенчивый Аасе.

Их делом было не что иное, как поблагодарить священника за его проповедь в тот день! “Ибо никто не может жить без Бога! во всяком случае, не невежественные люди; это не годится; нет, это вообще не годится. И вот мы пришли, как блудный сын — Аасе, я полагаю, должна быть блудной дочерью ... (выходите вперед, как вам будет угодно!), И мы хотим, чтобы вы помолились о Божьей милости для нас обоих ”. И их просьба была удовлетворена со всем искренним рвением, которое Тафт могла вложить в молитву. Сорен сказал, что они направятся прямо к доктору Каллему. “Он, безусловно, лучший человек в мире, по крайней мере в городе. Но он ошибается в этих вопросах. Ибо существуют и Бог, и духи, и мы пойдем и скажем ему об этом”.

Тафт договорился, что в тот же день отправится в Каллем. Он был благодарен ему и страстно желал признать, что, если бы не их жестокое обращение с Рагни, даже событий последних дней было бы недостаточно, чтобы показать ему сокровища жизни. Особенно ему хотелось оправдать Джозефину, взвалив ее вину на свои плечи. Занятая его тяжелым грузом догм, словно почтовая лошадь, нагруженная сумками с письмами, она всегда была вынуждена составлять ему компанию, хотела она того или нет; и эта несправедливость сделала ее черствой и подозрительной.

Когда примерно час спустя он отправился в путь, все их детство живо пронеслось перед ним. Тогда он хотел стать миссионером; возможно, теперь он мог бы стать им всерьез! Выдвигать доктрину эволюции или прогресса в религии было достойной миссией, и он думал о том, чтобы взяться за нее. Бог догматов и его жрецы древности должны быть побеждены подобно идолам и чудотворцам язычников. Несмотря на то, что он мечтал стать епископом, сильным в своих богословских способностях, что ж, здесь, в Норвегии, было опасное епископство — вакантное по легко объяснимым причинам.

Сигрид стояла на ступеньках верхнего входа, когда пастор Тафт широкими шагами пересек двор. Она была одета в черное, на ее светлых волосах был черный шелковый платок.

“ Доктора нет дома, ” сказала она в своей обычной спокойной манере. Он развернулся и пошел в сторону больницы с тем же решением. Там стояла вдова Андерсена, тоже одетая в черное и в чепце с черными лентами.

- Вы все еще носите траур по своему мужу?

- Нет, на этот раз это для фру Каллем.

- Каллем здесь? - спросил я.

- Нет, он недавно ушел домой.

Это ошибка с твоей стороны, подумал Тафт и направился в сторону леса; ему нравились хорошие долгие прогулки.

На улице гуляло много людей; все они приветствовали его с радостным сочувствием; ошибиться было нельзя. Суровое лицо вдовы Андерсен отбросило на него тень, но она исчезла под добрыми взглядами всех остальных. Снова им овладело то же безудержное мужество, что и недавно, — мужество, свойственное всем новообращенным людям. Прямо у больницы он встретил Серена Педерсена и его жену, которые возвращались из Каллема; они тоже собирались прогуляться этим ярким воскресным вечером, таким наполненным весенними вестями.

“Он был дома?” - спросил Тафт. “Да, ваше преподобие”, - ответил Педерсен, чрезвычайно обрадованный.

- Ну, и что сказал доктор?

“ Я был очень доволен тем, что он сказал, ваше преподобие. Есть два типа людей, сказал он; одни верят только в то, что знают; другие поступают точно так же; но то, что они знают, нельзя доказать — по крайней мере, только самим себе”.

“ Он прав, ” рассмеялся Тафт и поспешил прочь. Но в тот момент, когда он остался один, шестнадцатая глава Святого Марка, шестнадцатый стих, обрушился на него; она подстерегала его в засаде, как шпион из его “ортодоксального” периода. “Неверующий будет проклят”. Бог не уважает “два типа людей”. Тафт принялся горячо защищаться: “Шестнадцатая глава, начиная с девятого стиха и выше, является более поздним дополнением, которое не распознается в старейших рукописях. Если этот отрывок не подлинный, то такого ужасного отрывка нельзя найти ни в одном из трех других Евангелий. Четвертое, в котором это встречается, тем самым прокляло само себя. Нет, жизнь - это все, а вера - это чудесный путь к объяснению жизни, то есть к Богу. Таким образом, мы достигнем высшего общения с Ним, если не здесь, то в следующем мире. Вера предназначена не для суждения, а для руководства. Осуждать людей ради их веры, возможно, считалось правильным в старину; в наши дни это шокирует нас. Бог открывает Себя в нашем понимании в более высоком свете, чем этот ”. Он снова поспешил обратно во двор.

Но на крыльцо снова вышла Сигрид. “ Доктора нет дома. Она избегала смотреть ему в глаза, но продолжала стоять неподвижно, ее лицо было скрыто платком. Дом за ее спиной казался тайным, избранным сообществом, полным взаимной стойкости, чем-то таким, от чего он был отгорожен.

Теперь он понял.

Цена за вход туда оказалась выше, чем он думал. Он вернулся домой униженный и не сказал об этом Джозефине.

Это отвращение привело к дальнейшим претензиям к нему: оно подтолкнуло его идти по пути, который объединил бы брата и сестру вместе, что было условием, установленным для всего остального. Он открыто признал, что ревновал к своему шурину. Этот эпизод из его личной жизни во многом стал причиной ограниченности его проповедей.

Он получил помощь извне. Сначала были недоуменные вопросы, сдержанная манера поведения, которые ранили его и временами вызывали сомнения; но вскоре дело дошло до открытой драки с его ближайшими последователями, и это подтолкнуло его к действию. Его старый друг, бывший привратник, казалось, жаждал возможности освободиться от тяготевшего над ним долга благодарности; он предпринял большое дело и вызвал вспомогательные войска прямо из столицы. Учителя семинарий, школьные учителя, ученые-путешественники и несколько священнослужителей напали на пастора Тафта в молитвенном доме со всеми видами теологического оружия. Прежде всего, он научился говорить внятно, ибо большая часть того, за что на него нападали, было не чем иным, как недоразумением; но у него были возможности и знания, в которых он раньше не нуждался. В течение этого первого месяца Джозефина чувствовала себя просто усталой и безразличной — она стала слабее, чем могла понять; но после этого она начала следовать по стопам крестьянского парня, который в былые дни пленил ее сердце своей светлой верой; вернется ли он к ней?

Инцидент, который она скрыла от мужа, сдерживал ее и мешал набираться сил, поэтому она была такой вялой. Она тоже тихонько зашла к брату, когда впервые смогла выйти на улицу; Сигрид тоже встретила ее на ступеньках и сказала, что его нет дома; но она увидела его стоящим на веранде, когда поднималась наверх. С большим трудом она снова добралась до дома.

Она испытывала к нему глубочайшую жалость и была готова пойти на любые уступки, но его неумолимость вызвала в ней неприятие. Джозефина не имела ни малейшего представления о том, что она сама ревновала к Рагни, поэтому не могла знать, что это повлияло на ее поведение. Она считала себя виноватой в том, что проявила нетерпимость к тому, кто был виноват. Когда Сиссель Эуне сидела наверху рядом с мальчиком и рассказывала ей все о Рагни, о том, как она была милой до самого последнего, она чувствовала, как неестественно было не замечать доброты сердца Рагни и любви Каллема к ней. Но за пределами этой нетерпимости она не считала себя виноватой.

Разочарование было велико, и последствия могли бы быть серьезными, если бы в тот момент она не была так сильно занята проблемами своего мужа. Человек со спутанными идеями, который в основном жил вызывающей жизнью, может освободиться только тогда, когда произойдет какое-то великое событие. И вот какое событие произошло в тот день, когда Оле сказал ей:

- На это, Джозефина, мы должны поставить и жизнь, и наше состояние.

Прошло три месяца, когда она, придя в себя после боя, сочла себя достаточно сильной, чтобы взяться за дело вместе со своим братом. Она написала ему и сказала, что, что бы они ни сделали не так, они хотели бы услышать все прямо; они должны быть достойны того, чтобы их обвинили. Их благодарность к нему была велика, поскольку они раскаялись в своей прежней нетерпимости и хотели сделать все возможное, чтобы оправдать тот дух милосердия и справедливости, о котором они недооценивали.

Это было превосходное письмо; ее муж тоже так сказал.

Но дни шли, а ответа не было. К счастью, как раз в это время Тафт вел одну из своих самых тяжелых битв. В молитвенном доме, а затем в церкви он использовал слова, которыми Джозефина завершила свое письмо.

“Справедливость и милосердие” без различия веры (как в истории о добром самарянине) - суть христианства. Поэтому все должно быть отмерено этой мерой, и в первую очередь само учение, чтобы малейшая взвешенная частица, найденная недостающей, упала, подобно теологии далеких и жестоких времен, перед откровением справедливости в наши дни.

В тот же день он был вызван по этому поводу на дебаты; в течение недели было проведено три заседания, и все они были переполнены. Главным оратором против него был священнослужитель и богословский издатель из метрополии. Учение об аде было почти единственной темой, и Тафт утверждал, что то, что сказал об этом святой Павел, сильно отличается от того, что было в Книге Откровений.

Согласно святому Павлу, жизнь здесь и на том свете была состоянием прогресса, которое закончилось тем, что Бог стал “всем во всем”. Эта доктрина соответствовала стандартам как справедливости, так и милосердия. И было произведено большое впечатление, когда его звучный голос с быстрыми интонациями, характерными для западного кантри, прокричал над плотно набитым собранием, спрашивая, думают ли они, что когда-нибудь прекратятся войны и гонения, пока учение об аде со всей его жестокой местью и безжалостностью преподается во всех школах и церквях как справедливость и милосердие Божье. Его оппоненты были “полностью в стиле доктрины ада”, поскольку делали все возможное, чтобы осудить и заклеймить его как еретика.

Однако среди слушателей было только одно мнение — что по ясности языка и силе убеждения Тафт значительно превосходил остальных.

Доктор Каллем присутствовал на последней встрече. Он увидел Джозефину, сидящую там с горящими глазами, и на следующий день, ближе к вечеру, пришел его ответ.

Она ходила взад-вперед перед домом, наблюдая, как ее мальчик играет с садовым шлангом, когда ей вручили письмо. Она сразу узнала надпись, но так дрожала, что не смогла ее открыть. Она пришла в ужас, увидев, насколько все еще слаба; неужели к ней никогда не вернется сила ее юности?

Затем она поднялась в свою комнату и заперлась. Письмо было длинным; она перевернула его и села, раздумывая, дать ли Тафту прочитать его первым. Но, возможно, в нем было что-то такое, чего он не должен был видеть.

Она вскрыла письмо.

Ни слова от ее брата, ни единого слова ей. Первое, что она увидела, было написано чужим почерком, следующее тоже, а за ним и следующее целиком, но двумя разными почерками. Там было несколько скрепленных вместе листов бумаги, несколько писем, несколько разрозненных обрывков — ни слова от Эдварда.

Что это означало? Джозефина непроизвольно выбрала самую маленькую из всех бумаг, маленький обрывок из трех строк:

“Они уничтожили мое доброе имя, а я этого не знал. Ибо я не знал, что оно у меня было до того, как оно было уничтожено”.

На другом клочке бумаги были едва заметными буквами написаны следующие слова:

“Прости их; они не ведают, что творят!”

Этот изящный, плавный почерк, конечно же, принадлежал Рагни. Джозефина задрожала, сама не зная почему.

Затем было письмо, написанное другой рукой, первые слова которого были выведены красными чернилами. Подписи не было. Но когда она прочитала, что Каллем этого не увидит, она догадалась, что это любовное письмо от Карла Мика, которое Каллем, должно быть, нашел позже. Какое отношение к этому имеет Джозефина?

Она торопливо прочла первые слова, но была удивлена, что он назвал ее на “ты” и что он говорил о горе, которое перенес бы один, но которое теперь обрушилось и на нее, о клевете—? Неужели ее оклеветали?

Все в самых уважительных выражениях. Когда это было написано? Дата не указана; но автор письма был за границей; значит, это было после их совместной жизни здесь. Письмо представляло собой один долгий вопль отчаяния, такого неподдельного горя, что она никогда не читала ни о чем большем.

Рука Джозефины так дрожала, что ей пришлось положить письмо на стол.

Она читала, как Карл, несмотря на всю эту жестокую клевету, не мог думать ни о ком и ни о чем другом; она читала, как он таким образом полюбил Рагни. Жозефина видела, как эта любовь, порожденная печалью, благодарностью, преданностью, нашла выход в чистых и трогательных словах.

Рагни невиновна? Боже Милостивый, неужели она невиновна? Тогда все эти душераздирающие сцены между ней и Эдвардом, когда Смерть дюйм за дюймом отделяла их друг от друга (Сиссель Энн так часто описывала их ей), должно быть, действительно было трудно вынести! Да, теперь она понимала, почему в тот день он уехал с ее телом и рядом с ним был Карл Мик; только она не могла понять, как он это пережил.

Раздался стук в дверь; она вздрогнула на своем месте. Но это была всего лишь служанка, которая пришла пригласить ее спуститься к ужину. Она не смогла ответить, снова раздался стук. “ Нет, нет! ” сумела выговорить она, корчась от горя и стыда. Она должна пойти к своему брату, она пойдет к нему, если пойдет туда на коленях.

Но здесь были еще бумаги, и ей казалось, что брат стоит над ней и призывает ее прочитать их. Она задрожала и прочла:

“Теперь, когда я собираюсь скопировать то, что записала после многих проб и неудач о своем детстве и первом браке, я чувствую себя такой усталой — такой измотанной. Я намеревался написать несколько слов в качестве начала и с нетерпением ждал этого. Теперь для этого слишком поздно. Теперь я могу только рассказать тебе, ‘белый паша’ моей жизни, как у меня все сложилось. Я рассказал это вкратце, потому что это было для меня пыткой; и я рассказал это только для того, чтобы вы могли защитить мое дело, если кто-то все еще сочтет нужным говорить обо мне плохо после того, как меня не станет. Дорогой друг, я не ропщу. Я жил так чисто и благородно, как только мог жить; только это было слишком, слишком недолго. Знай, что я бросился прочь от чистого ужаса перед чем—то еще худшим - а потом ты пришел и вытащил меня из глубоких вод, и, отдав меня на попечение добрых людей, я обрел покой и все хорошее — до тех пор, пока ты не смог прийти снова и забрать меня к себе. Подумать только, что я мог бы разделить все в вашем доме и с вами тоже, не заслужив этого; ибо я часто это чувствовал; но все равно я был счастлив.

“Я был тебе здесь недостаточен, я знаю это; но теперь, когда конец близок, это, кажется, не имеет значения. Ты бы терпела меня до тех пор, пока это продолжалось, я так уверена в этом.

“Друг мой, если бы я сейчас сказал тебе все, что я чувствую к тебе - благодарность и восхищение, - ты бы этого не понял; тебе казалось таким естественным, что все счастье твоей жизни исходило от меня. И это было то, что было самым прекрасным и в моем тоже.

“Но ты не прочтешь этого до того дня, когда я больше не буду сидеть в этом кресле, и ничто не сможет так ярко запечатлеть в тебе мою память и заставить ее жить в тебе, как одно долгое, непреходящее:

-Спасибо.

И это был брак, который они считали недостойным этого названия! Что такое брак Джозефины по сравнению с этим!

Она соскользнула со стула на колени. Она плакала и всхлипывала — и заставила себя замолчать, чтобы никто не увидел, как она скорчилась от стыда за свое преступление. Она сложила руки на письме Рагни и опустила на них голову, шепча: “Прости меня, прости меня!” хотя знала, что никто ее не слышит и что никто, никто не сможет простить ее.

В одно мгновение она поняла, что Рагни была чиста в своем первом браке; и что там ее тоже оклеветали! Бумаги, рассказывающие о том, как был устроен этот брак — ей не нужно было их читать, она не могла. Липкими руками она собрала все бумаги вместе, Оле должен был их прочитать. Теперь он должен помочь ей; на карту поставлена ее жизнь. Она совершила убийство, убийство невинного человека. Не своими словами или по подсказке, потому что она ничего не сказала. Но это было просто ее молчание, и то, что она в тот самый первый день оттолкнула Рагни — именно из-за этого бедняжка была безнадежно потеряна; все это пронеслось в ее голове подобно молнии; она лежала как оглохшая и парализованная. Обреченность, которую она прочла в глазах своего брата, смертельную обреченность — и она не ошиблась, это предназначалось не ее сыну, это было предназначено ей самой. Она заслужила смерть!

Ее охватил ужас, холодный пот выступил на ней, как ошеломляющий удар — теперь это было близко!

Да, теперь это было под рукой! Она думала, что все кончено, когда ее мальчик снова поправится; но нет, теперь это случилось, теперь, когда она вновь обрела счастье в муже и твердую опору под ногами, — теперь это настигло ее и нанесло смертельный удар.

Она поспешила в кабинет, пока Тафт еще ужинал, и положила конверт ему на стол; на ней были шляпка и шаль, и теперь она скорее бежала, чем шла к дому своего брата; теперь он должен сломаться или согнуться.

Срезав дорогу, она наткнулась прямо на церковь. Она вспомнила последнюю проповедь Оле, и слезы навернулись ей на глаза; ибо только подумайте, что было бы, если бы их совместная жизнь с самого начала имела такой свободный размах и такие цели! Она плакала, спеша вниз, к ужасному дому. Слева сквозь листву просвечивала белая стена другого дома, дома, в котором жил Куле, Куле - орудие убийства. Нет, нет, нет, она не просила его приходить; она вообще не имела к этому никакого отношения! Да, она слышала, как ей предлагали это, и подумала, что это вполне справедливое решение. Некоторые сочли это хорошей шуткой, другие восприняли всерьез, даже набожно; Джозефина могла вспомнить каждое слово, с которым она молчаливо соглашалась, а также каждую мысль, которая у нее была.

Убийство, убийство! Она знала, что ей нет прощения; какой смысл было идти к брату? Он спас ее ребенка — но больше он не хотел иметь с ней ничего общего. Тем не менее, отныне она была пригвождена к этому месту, даже если могла там умереть. Она бежала изо всех сил.

Ее жизнь была заклеймена, после этого она никогда больше не могла смотреть честному человеку в лицо. Жестоко и хладнокровно она убила совершенно невинное существо и разорила дом своего брата! Где ей теперь жить? Что ей теперь делать? Добивайся справедливого наказания! Да, но она будет делать это сама. Но сначала она должна увидеть его, услышать его и сама заговорить с ним — да, потому что ей было что сказать; он даже не знал, как она любит его и всегда любила, он едва знал ее. Она побежала дальше, плача.

Она увидела его стоящим во дворе между домом и пристройками, склонившись над чем-то, что он нес; она увидела его над живой изгородью из кустов смородины и крыжовника, видневшейся сквозь просветы более высоких фруктовых деревьев. Она вздрогнула, но продолжала свой путь. Вскоре она оказалась под деревьями парка; затем свернула во двор; их не разделяло ничего, кроме стены пристройки; затем она прошла совсем близко.

Он стоял с закатанными рукавами — манжеты у него были сняты — в желтом шелковом пальто цвета туссора, вероятно, в том же самом, в котором приехал два года назад, мыл дорожный сундук под насосом; все ярлыки, наклеенные железнодорожниками один на другой, должны были быть сняты; думал ли он уехать? Он был загорелым и худым, при взгляде в профиль его лицо казалось более резким; затем он услышал ее шаги и поднял глаза — посмотрел в ее заплаканное, умоляющее лицо! От ее прежних ярких платьев не осталось и следа: темное хлопчатобумажное платье с поясом на талии, широкополая соломенная шляпа с коричневой лентой, на руке болтается шаль. У нее вырвались слезы, горькие, отчаявшиеся: “Эдвард!” - Дальше она ничего не могла сказать.

Потому что он уронил сундук и выпрямился; голос с какой-то надломленностью произнес:

- Я не могу простить тебя, Джозефина.

“ Эдвард, позволь мне объясниться! Она повернулась к дому, с ужасом и отчаянием глядя на его суровое лицо, но ему показалось, что она хочет войти.

- Ты никогда не войдешь туда! - и он упер руки в бока, как будто охранял меня.

XIII.

Тафт встал из-за стола и прошел в свой кабинет, но конверта не заметил, так как не смотрел на письменный стол. Он пошел прогуляться, что часто делал по вечерам; "если бы Джозефина была внизу, она пошла бы с ним", - подумал он. Он гулял около часа; была суббота, и он готовил свою проповедь на завтра. Вернувшись домой, он сел у окна с книгой, в которой нуждался; он читал, бездельничал и снова читал до десяти часов.

Он поднялся наверх, чтобы лечь спать, но не нашел Джозефины, как не было ее и в ее собственной комнате, фактически нигде во всем доме. Затем он снова спустился в кабинет, он подождет ее там; но где она могла быть? Ушла навестить какого-то больного? Он ничего не знал. Просто по рассеянности он взял конверт, проходя мимо стола; его имя было написано снаружи — было ли это написано рукой Джозефины? Ему стало жарко, и он подошел к окну, чтобы лучше видеть. Печати не было, но поверх нескольких бумаг лежала маленькая записка со следующими словами от Джозефины:

- Я пришел к нему ради спасения своей жизни.

Что все это значило?

Четверть часа спустя Тафт уже проходил мимо церкви; он тоже скорее бежал, чем шел. Он был единственным виноватым; давным-давно именно он дал Джозефине понять, что Рагни была неверна своему первому мужу, и тем самым положил начало всему, что произошло с тех пор! И если бы не ревность к своему шурину, он вряд ли воспринял бы их разрыв с церковью, их общение с насмешниками как достаточную причину держаться от них подальше. Даже если бы его шурин ответил, что Джозефина была недостаточно христианкой, чтобы присоединиться к преследованию Рагни из-за этого; и при этом она не могла по этой причине сразу подумать худшее о вольнодумце, тогда Тафт ответил бы, что подобными вещами занимаются не истинные христиане, а только те, кто наполовину христиане. Тот человек, чья любовь к Богу стала законом его жизни, никогда не судит; но тем охотнее это делают другие. Жозефина была в таком положении, что не могла стать более чем наполовину христианкой; эти богословские штудии останавливают рост мужчины.

Как ясно он увидел все это теперь! Поэтому ему было невыносимо думать о ней в душевном смятении; он бежал так быстро, что, задыхаясь, добежал до парка, двора и поднялся на ступеньки. Входная дверь была заперта — неужели было не больше десяти часов? Он позвонил, и позвонил еще раз, услышал шаги в коридоре, это были шаги мужчины, Каллем сам открыл дверь.

- Джозефины здесь нет? - спросил я.

“Нет”.

- Разве ее здесь не было?

- Да, примерно полтора часа назад.

-Ну?-спросиля

- Я запретил ей входить.

- Вы даже не поговорили с ней?

“Нет”.

Затем Тафт, вскинув правую руку: “Теперь и вами тоже правят догмы”, повернулся к нему спиной и снова ушел. Широкополая шляпа, надвинутая на широкие плечи, словно подчеркивала его последние слова.

Вскоре после одиннадцати звонок прозвенел снова, точно так же. Каллем вышел сразу же, он, очевидно, еще не ложился спать.

Это снова был Тафт; но, насколько Каллем мог видеть, не находясь рядом с ним, он выглядел как другой человек, напуганный и измученный.

- Как ты думаешь, Эдвард, куда она могла отправиться?

- Я думаю, она, должно быть, ходила на могилу Рагни.

Сдавленный всхлип, явный приступ горя, и он повернулся и ушел. Его тяжелые шаги были слышны далеко в тишине рощи.

Ближе к часу дня снова раздался звонок в дверь, но на этот раз это был всего лишь один-единственный робкий звон. Каллем сразу услышал это и вышел из комнаты — он все еще сидел.

Там стояла женщина. Каллем, который был близорук, поспешил к ней, но голос принадлежал Сиссель Эуне. “Дорогой, добрый доктор, будьте добры и милосердны!” Каллем подумал, что она пришла от имени его сестры и что что-то случилось; он вздрогнул. Но Сиссель продолжала: “Никто, кроме тебя, не может справиться с ним; он становится совершенно безумным каждую благословенную ночь”.

- Ты имеешь в виду Энн? - крикнул Каллем.

“ Да, ему кажется, что он видит преследующую его Кристен Ларссен, поэтому он мчится прочь через город, в лес, а оттуда на большую дорогу; это уже третья ночь, и я больше не могу этого выносить. Дорогой, добрый доктор, мне не к кому обратиться, кроме вас, - тут она заплакала, - и никто другой не имеет над ним никакой власти, кроме вас”.

Неужели умный переплетчик и скрипач сошел с ума? Тогда он освободился от своей власти? Может быть, он снова начал пить, был ли это бред? Нет, нет, он “сошел с ума” от страха перед призраком Кристен Ларссен. Каллем начал непосредственно с нее.

Небо было затянуто тучами, и ночь выдалась очень темной, но свежий северный ветер начал разгонять тучи. Он сотрясал и шелестел в деревьях у дороги, свистел в густой листве и, казалось, спрашивал о самых разных вещах, когда они проезжали мимо. Разве не было очень странно, что Эуне, который одурачил людей, заставив их поверить в призрак Кристен Ларссен, теперь мечется, обезумев от ужаса перед тем, что он сам затеял? Каждый вечер с наступлением темноты Сиссель заявлял, что Эуне вообразил, будто Кристен Ларссен преследует его и собирается увести в ад! В этот момент вдалеке послышался крик, один резкий, задыхающийся призыв о помощи. Он возник, как призрак в ночи, и казался почти видимым.

“ Вот он! ” воскликнула Сиссель, всплеснув руками. - Господи, помоги нам! - взвизгнула она и бросилась бежать.

Но Каллем поспешил за ней: “Так ты будешь только медленнее, Сиссель; иди тихо — иди тихо, я тебе говорю!”

Она сразу же повиновалась, но нетерпеливо повернулась к нему: “Кто, кроме сатаны, может преследовать такого человека!” - сказала она, задыхаясь. В тот же момент поблизости залаяла сторожевая собака, она испугалась криков и продолжала лаять без остановки. Каллем повысил голос, перекрикивая лай:

Из этого не следует, что Эуне больше подвержен влиянию сатаны, Сиссель, чем эта злая сука там! Ты знаешь, как люди узнали о сатане? Они думали, что все создано совершенным, и им не хватало кого-то, на кого можно было бы свалить вину, когда грех действительно пришел в мир ”.

Разъяренный пес бросился на них как раз в этот момент; Сиссель подбежала к Каллему.

“ Какой дикий зверь! ” воскликнул он и наклонился, чтобы поднять камень. Собака отступила на несколько шагов. Раздался новый визг, более близкий, чем первый, зов о помощи с последним предсмертным вздохом; они вздрогнули, даже собака резко остановилась. Затем он развернулся и промчался мимо них в направлении призрака.

“Боже, помоги нам, сейчас ему будет больно!” - воскликнула Сиссель, плача и спеша вперед. “Сумасшедший не должен подвергаться нападению собаки!”

Но они услышали, как он залаял, как будто дикий зверь бросился на него и собирался вонзить в него зубы; поэтому они оба побежали изо всех сил; Каллем сразу же оказался далеко от Сиссель. Вряд ли Эуне был в опасности; последний крик раздался не так близко; разъяренный зверь напал на первого попавшегося человека; и кто бы это мог быть? С тех пор как Каллем был мальчиком, он не бегал так быстро; собака услышала, что идет драка, и он бросился вперед с новыми силами. Вскоре он увидел что-то большое и черное на обочине дороги, недалеко от опушки леса, и именно перед этим собака остановилась. И снова в ночи раздался пронзительный крик; он действительно доносился оттуда! Что это была за огромная черная масса? Уж точно не животное?

Нет, это был человек, крупный мужчина, сражавшийся с человеком поменьше, и собака с ними обоими. Здоровяк продолжал поворачиваться круг за кругом, нанося удары по собаке, в то же время крепко держа противника левой рукой. Затем Каллем узнал широкополую шляпу и широкие плечи; это был Тафт, который держал Эуне, держал его с гигантской силой; собака пыталась напасть на последнего, но тот каждый раз отбрасывал ее от себя. Возможно, Эуне подумал, что собака была дьяволом и одержима духом Кристен Ларссен, потому что маленький человечек брыкался и извивался, кусался, бил кулаками и изо всех сил пытался освободиться; он откинулся назад и из последних сил своего хриплого голоса простонал: “Помогите! помогите!” Если он и был напуган раньше, то теперь испугался всерьез, когда увидел фигуру Каллема, появившуюся в тусклом свете; он позволил себе упасть и начал выть. Собака бросилась прямо ему на ногу. Священник поднял их обоих; зверь был в такой ярости, что не заметил Каллема, прежде чем получил удар ногой, от которого отлетел на несколько метров! Один короткий вой и поскуливание — врач знает, куда ударить, — и они больше его не видели и не слышали; возможно, он был мертв.

Затем Каллем схватил Эуне, и священник отпустил его. С ним тоже жестоко обращались; его пальто было полностью порвано и волочилось по земле, рукав лохмотьями свисал с руки, фланелевая рубашка тоже. Он истекал кровью от укусов и царапин, но был так возбужден, что не чувствовал боли. Каллем взял маленького несчастного Эуне обеими руками за шиворот, поднял его до своего уровня и, задыхаясь от бега и быстрого прилива крови, смотрел прямо ему в глаза, пока они не стали широко открытыми, ошеломленными и остекленевшими, рот разинут, мышцы лица расслабились, он повис там, как выпотрошенная селедка. К тому времени, когда Сиссель добралась до них, запыхавшаяся и плачущая, Эуне лежал под деревьями на траве и спал. Оба мужчины стояли над ним.

Каллем сказал, что Эуне может оставаться там, где он был; из-за ветра росы не будет; за ними следует послать позже. Он ожидал, что сможет вылечить это безумие.

Священник снял пальто, вытер кровь и перевязал самые больные места; затем они повернули к дому.

Ни слова об Эуне или о том, как получилось, что он встретил его; но едва они вышли на дорогу, как Тафт жалобно сказал:

“ Ее там не было, Эдвард, ее там не было! И вскоре после этого: “Я не могу думать ни о чем другом; нет, сейчас я ни о чем другом думать не могу. Что ты можешь отослать ее от себя, Эдвард! Густая листва деревьев подхватила шепот и продолжала безостановочно повторять: “Что ты мог отослать ее, Эдвард!”

“ Ты знаешь, что она написала и положила рядом с твоими письмами? ”Ради спасения своей жизни я сейчас еду к моему брату".

Каллема пробрал ледяной озноб. Тысячи голосов повторили: “Ради моей жизни”, - и звук приближался, окружая его все ближе и ближе, пока он не перестал дышать.

День близился к рассвету; исцарапанное и лоснящееся лицо Тафта было обращено к восходящему солнцу, как будто он умолял: “Пощади, пощади ее!” Он шел так быстро, как только мог; он не знал, где ее искать, но чувствовал, что должен идти и идти. Каллем тоже.

“ О, ужас этого, ужас этого! ” вырвалось у него. “ Ты помнишь ночь грозы в нашем детстве, Эдвард? Мы думали, что наступил конец света. Ты помнишь, как тебе было страшно на холме вечером после этого? Всю эту ночь "глубоководные монстры’ пытались добраться и до меня. Ужас этого! Ужас нашей души перед наказанием за грехи! С самого детства это лишает нас всякого разума, как раз тогда, когда мы больше всего в нем нуждаемся; мы убегаем в отчаянии — или падаем ниц перед Богом. Возможно, позже мы избавимся от этой догмы террора, но никогда от его последствий. Когда я шел, размышляя об этом, я наткнулся на того сумасшедшего. Он вскочил; ужас охватил его; он подумал, что я привидение, а собака - дьявол! И Джозефина! Она тоже в отчаянии и убегает. А ты, Эдвард? Вы тоже, должно быть, охвачены ужасом, если у вас хватает духу мучить ее больше, чем она сейчас мучает себя. Ибо это худший из ужасов, он причиняет человеку боль; тот, кто сам был напуган, учится наводить ужас на других!”

Слова давались ему тяжело; походка его тоже была тяжелой, когда он тащился вперед. Каллем не сказал ни слова; когда он страдал, он молчал.

Но сын мирянина-проповедника с детства привык слышать, как весь жизненный опыт превращается в обучение. Его сердце обливалось кровью, но он все время говорил. Каллем не должен был сомневаться в Джозефине; она была самым благородным и правдивым созданием на земле. В этом деле он ввел ее в заблуждение. В своей глубокой жалости к ней он раскрыл историю ее души такой, какой видел ее сам, и ясно доказал ему, что, если бы ее сейчас бросил брат, она не смогла бы жить.

Время от времени Каллем вставлял “Дорогой Оле”, “Послушай меня, Оле”, но дальше этого дело не заходило. Ибо даже когда они добрались до его дома и он взял с собой своего шурина, чтобы тот занялся его ранами, Тафт говорила не переставая; казалось, что его страх и неуверенность усилились бы, если бы он промолчал; и тогда Эдвард тоже должен увидеть ее такой, какой он ее видел, и, прежде всего, помочь ей! “Всем, кто сбился с пути истинного, нужно помочь; тем, кто согрешил против нас — как только они признают это, им нужно помочь прежде всего! Божье прощение в том, чтобы помочь нам дальше. ” Он все еще продолжал свои объяснения, когда Каллем провожал его до двери; его гигантская сила была неиссякаемой. Но предположим, что она тем временем вернулась к своему ребенку и к нему. Конечно, особой надежды на это не было; но он поспешил прочь.

Становилось светлее. Каллем не мог уснуть и, наконец, не смог оставаться дома. В страхе, более сильном, чем он признался бы своему шурину, он ходил взад и вперед по комнатам, как будто дом собирались обыскать. Ибо было достаточно правдой, что он тоже и судил, и осуждал.

Его сестра всегда любила его больше, чем он ее. Прошлой зимой, когда они танцевали вместе, он мог сказать, что ее любовь к нему не уменьшилась. Да, даже когда он ударил ее — разве она не пришла тогда, чтобы сделать ему добро? Ее нападение на Рагни в тот раз - конечно, в нем было нечто большее, чем догматическая ограниченность, — это была ревность! Ревность, потому что он стал всем для Рагни и был ничем для нее. Он мог свести этих двух женщин вместе; в этом невозможно было сомневаться. Пытался ли он это сделать?

Чем больше он думал об этом, тем меньше у него было права быть суровым, потому что он тоже был виноват! Огромные глаза его сестры, какими он видел их вчера вечером, сейчас были устремлены на него в ее самой острой нужде, казалось, они пристально смотрят прямо на него. Всю свою долгую жизнь, растерянная и застенчивая, когда ее не увлекала страсть, стесненная противоестественными доктринами и непокорная в своей правдивости, она присматривала за ним из года в месяц, из недели в день. Потом он пришел и бросил ее. Бросил ради того, кто был недостоин его — так ей казалось.

Бедная, бедная Джозефина! Таким образом, он никогда ничем не был для нее, только причинял ей вред, и все же она в своей верности всегда тосковала по нему.

Обстановка в комнатах стала давящей, и ему стало страшно; он должен был выйти и поискать ее. Становилось все светлее и светлее, и с чувством, что утро близко, он распахнул двери веранды; но ему нечего было делать там; напротив, ему пришлось бы снова закрыть их, если бы он действительно собирался выйти. Поэтому он вышел, чтобы снова закрыть их, и при этом бросил взгляд в сторону — и там, укрытая от северного ветра верандой, на скамейке Рагни, прямо под окнами его офиса, сидела Джозефина, накинув на колени шаль. Она увидела его и присела, как раненая птица, которая не может улететь, но и не должна быть замечена. И все же она сидела там только для того, чтобы ее увидели. Больше ей негде было быть, как она ни старалась. Он поспешил к ней по ступенькам. Затем она задрожала:

“О нет, Эдвард, о нет, позволь мне остаться, ” взмолилась она и разрыдалась. И даже когда он взял ее за руку и поднял, она продолжала умолять его, слабая, как ребенок: “О, нет, нет, Эдвард, позволь мне —” но она не смогла продолжить, потому что почувствовала, что обхватила себя его руками, и почувствовала, как он тоже дрожит от эмоций, которые не может контролировать. Он не был жесток, возможно, он послушал бы ее, и она подняла руки и обвила их вокруг него, смешивая свои слезы с его; брат и сестра стояли, склонив головы друг к другу, щека к щеке, все сходство их темпераментов, их первых и давних чувств, их любви ко всему домашнему, вплоть до самого запаха их одежды в коридорах родительского дома, все это сошлось в их едином желании никогда больше не расставаться.

И все же, когда он направился вместе с ней к веранде, она остановилась; она не могла поверить, что ей позволят войти. Она смотрела на него сквозь слезы; он подталкивал ее вперед, шаг за шагом. На ступеньках она снова сдержалась. Но он вел ее дальше, пока они не оказались в комнате; тут она снова обхватила его руками и, опустившись на стул, закрыла лицо руками — казалось, все в комнате, и он тоже, прислушивались к ее рыданиям.

Тогда он подошел к ней и погладил по волосам; но он знал, что на самом деле это сделал не он, а Рагни!

Рука об руку они гуляли той летней ночью по городу, который был таким бодрым, хотя все, казалось, спали. Большими шагами брат и сестра поспешили дальше, как в старые добрые времена; они ничего не сказали об этом, но искали Оле; забыли короткий путь и спустились по дороге к берегу. Вскоре они свернули к дому священника. Не успели они пройти и нескольких шагов по дороге, как Джозефину словно потянуло взглянуть на другой берег. Она тут же остановилась и придержала Эдварда.

- Да, это он! - прошептала она.

Оттуда торопливо прибежал Тафт, быстро-быстро, но с опущенной головой, как будто он не мог этого вынести. Напрасно он искал ее на берегу, теперь он продолжал свои поиски дальше на юг — быстро, как всегда, хотя и напрасно. Они оба понимали, что ее рука дрожит в руке брата. Она теснее прижалась к нему, потому что всего минуту назад сказала ему, что если бы ее выгнали из его сада, то ... Тише! Теперь они повернулись и пошли встречать Оле. Его чуткое ухо услышало шаги, он поднял голову, узнал ее, раскрыл объятия и не мог ни сделать ни шага дальше, ни издать ни звука. Но Джозефина отпустила руку брата и подошла к нему.

* * * *

Все трое медленно шли домой, священник с Джозефиной под руку, а Каллем по другую сторону от него. Он несколько раз повторил: “Пути Господни! Пути Господни!”

- Но я не разделяю вашей веры, - счел своим долгом вмешаться Каллем.

“Нет, нет, нет, нет!” - горячо воскликнул священник. “Там, где ходят хорошие люди, это Божьи пути”.

OceanofPDF.com

МАГНХИЛЬД

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

ПРЕДИСЛОВИЕ

“Магнхильд” была задумана летом 1873 года, когда переводчик сопровождал мистера Бьернсона в путешествии по Норвегии. Действие происходит в Лэрдалене, а дом Скарли находится в Лэрдалсерене, небольшом городке, расположенном во главе одного из ответвлений знаменитого Согнефьорда на западном побережье. Я хорошо помню, с какой тщательностью автор излагал свои наблюдения. Рассказ был написан следующей зимой в Риме, но опубликован только в 1877 году, когда он появился в оригинале в Копенгагене и в немецком переводе в Rundschau одновременно.

Читатель увидит, что “Магнхильд” - это новое направление и знаменует новую эпоху в карьере Бьернсона как автора художественной литературы. Справедливости ради следует сказать, что сам мистер Бьернсон считает это одним из своих менее законченных произведений, и все же я полагаю, что многие из его американских читателей поаплодируют тому, как он здесь отстаивает права женщины, когдаона соединилась с таким мужчиной, как Скарли.

Празднование 10 августа 1882 года двадцать пятой годовщины со дня публикации “Синневе Сольбаккен” прошло с большим успехом. Этот день отмечали его друзья во всех частях Скандинавии и многие его поклонники в Германии, Франции и Италии. В Аулестаде (его доме в Норвегии) собрались более двухсот его личных друзей из скандинавских стран, среди которых можно упомянуть выдающегося шведского журналиста Хедлунда, датского поэта Драхмана и норвежского писателя Кристофера Янсона. Над красиво украшенным Аулестадом развевались норвежские, датские, шведские и американские флаги. Был устроен грандиозный банкет, на котором не было недостатка в речах и стихах. Мистер Бьернсон получил множество ценных подарков и бесчисленное количество телеграмм из Норвегии, Швеции, Дании, Германии, Франции, Италии, Англии и Америки.

ГЛАВА I

Ландшафт имеет высокие, отвесные горы, над которыми только что прошли остатки шторма. Долина узкая и постоянно извилистая. Через него протекает бурный поток, по одну сторону которого проходит дорога. На некотором расстоянии вверх по склонам разбросаны фермы; здания в основном низкие и некрашеные, но их много; повсюду разбросаны кучи скошенного сена и поля полузрелых зерновых.

Когда последний изгиб долины остается позади, становится виден фьорд. Он лежит, сверкая, под поднимающимся туманом. Он настолько полностью окружен горами, что похож на озеро.

По дороге обычной рысцой бежит лошадь с кариольским хвостом.24 В кариоле можно увидеть непромокаемую куртку и юго-западный плащ, а между ними бороду, нос и пару очков. К заднему сиденью привязан чемодан, а на нем, спиной к “кариоле”, сидит взрослая девочка "скайдс", плотно закутанная в косынку. Она сидит, болтая ногами в грубых ботинках. Ее руки спрятаны под косынку. Внезапно она выпаливает: “Магнхильд! Магнхильд!”

Путешественник обернулся, чтобы посмотреть вслед высокой женщине в непромокаемом плаще, которая только что прошла мимо. Он мельком увидел изящно очерченное лицо под капюшоном, надвинутым на лоб; теперь он увидел хозяйку, которая стояла, засунув указательный палец в рот, и пристально смотрела. Поскольку его взгляд был несколько настойчивым, она покраснела.

“Я войду, как только пришпорю лошадь”, - крикнула девушка-скайдс.

Они поехали дальше.

“Кто это был, моя дорогая?” - спросил путешественник.

- Она жена шорника вон с того мыса, - последовал ответ.

Вскоре они продвинулись достаточно далеко, чтобы увидеть фьорд и первые дома на мысу. Девушка-скайдс натянула поводья и спрыгнула с багажника. Сначала она позаботилась о внешнем виде животного, а затем занялась своим собственным туалетом.Дождь прекратился, и она сняла платок, сложила его и убрала в маленький кармашек перед кариолой. Затем, засунув пальцы под косынку, она попыталась привести в порядок волосы, которые спутанными прядями падали ей на щеки.

“У нее был такой необычный вид”, — он указал через плечо.

Девушка устремила на него взгляд и начала что-то напевать. Вскоре она прервала себя словами: —

- Ты помнишь оползень, который ты миновал несколькими милями выше?

“Я проехал так много оползней”.

Она улыбнулась.

- Да, но тот, о котором я говорю, находится по другую сторону церкви.

-Это был старый оползень?

“ Да, это случилось давным-давно. Но именно там когда-то лежал сад, принадлежавший ее семье. Его унесло, когда ей было восемь или девять лет. Ее родители, братья и сестры, и все живое в гарде погибло. Она одна была спасена. Оползень перенес ее через ручей, и люди, поспешившие на место, нашли ее — она была без сознания”.

Путешественник погрузился в раздумья.

- Должно быть, ей что-то предназначено судьбой, - сказал он наконец.

Девушка подняла голову. Она подождала некоторое время, но их взгляды так и не встретились. Поэтому она снова уселась на багажник, и они поехали дальше.

В окрестностях мыса долина несколько расширялась; по равнине были разбросаны фермы: справа находилась церковь с церковным двором вокруг нее; чуть дальше от самого мыса - небольшой городок с большим количеством домов, большинство из которых были всего лишь одноэтажными и были либо выкрашены в белый и красный цвета, либо не выкрашены вовсе; вдоль фьорда тянулась пристань. Там как раз дымил пароход; чуть дальше, в устье реки, виднелась пара старых бригов, принимавших свой груз.

Церковь была новой и демонстрировала попытку подражания древнескандинавской деревянной церковной архитектуре. Путешественник, должно быть, что-то знал об этом, потому что он остановился, некоторое время разглядывал внешний вид, затем вышел, прошел через ворота и вошел в церковь; и ворота, и дверь были открыты. Едва он успел войти в здание, как зазвонили колокола; через проем он увидел свадебную процессию, приближающуюся из маленького городка. Когда он уходил, процессия приблизилась к воротам церковного двора, и он стоял рядом, пока она въезжала: жених, пожилой мужчина с парой больших рук и крупным лицом, невеста, молодая девушка с пухлым круглым лицом и плотного телосложения. Все подружки невесты были одеты в белое и носили перчатки; ни одна из них не отважилась бросить на незнакомку больше, чем косой взгляд; большинство из них сутулились, у одной была горбатая спина; не было ни одной, о ком действительно можно было сказать, что у нее прекрасная фигура.

Их друзья-мужчины в серых, коричневых и черных фетровых шляпах, длинных сюртуках, бушлатах или круглых брюках отставали. У большинства из них была прядь волос, заправленная за ухо, а те, у кого были бороды, носили их так, чтобы закрывать весь подбородок. Лица у них были суровые, губы обычно грубые; у большинства из них в уголках рта виднелись табачные разводы, а у некоторых щеки раздулись от табачных крошек.

Невольно путешественник подумал о ней в непромокаемом плаще. Ее история была историей пейзажа. Ее утонченное, непробужденное лицо было так же полно тоски, как горы ливней; все, что попадалось ему на глаза, и пейзаж, и люди, становились для нее обрамлением.

Когда он приблизился к дороге, девушка-скайдс поспешила к обочине, где паслась лошадь. Натягивая поводья, она продолжала пристально смотреть на свадебную процессию.

- Вы помолвлены? - улыбаясь, спросил незнакомец.

“У того, кто должен заполучить меня, еще нет глаз”, - ответила она словами пословицы.

“Тогда, я полагаю, вы стремитесь выйти за рамки своего нынешнего положения”, - сказал он, добавив: “Это в Америку?”

Она была удивлена; этот вопрос, очевидно, был метким.

“Вы подключились к линии skyds для того, чтобы быстрее покрыть свои дорожные расходы? Получаете ли вы много комиссионных? Эй?”

Теперь она покраснела. Не произнеся ни слова в ответ, она быстро уселась на сундук спиной к незнакомцу, прежде чем он успел шагнуть в коляску.

Вскоре они приблизились к выкрашенным в белый цвет отелям, которые располагались по обе стороны улицы недалеко от въезда в маленький городок. Перед одним из них они остановились. У балюстрады наверху стояла группа носильщиков, в основном молодых парней; скорее всего, они наблюдали за свадебной процессией и теперь ждали путешественников, направляющихся на пароход. Незнакомец вышел из машины и вошел в дом, в то время как девушка занялась тем, что отвязала сундук. Должно быть, кто-то предложил ей помощь, потому что, когда путешественник подошел к окну, он увидел, как она отталкивает от себя огромного неуклюжего мальчика в короткой куртке. По всей вероятности, ей тоже была предложена какая-то дерзость, за что была отплачена той же монетой, потому что другие носильщики разразились взрывом смеха. Вошла девушка с тяжелым сундуком. Путешественник открыл ей дверь, и она рассмеялась, встретив его. Когда он отсчитывал ей деньги, он сказал: —

- Я согласен с тобой, Реннауг, тебе следует уехать в Америку как можно скорее.

Теперь он протянул ей два доллара в качестве гонорара.

- Это моя лепта в ваш фонд, - серьезно сказал он.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами и с открытым ртом, взяла деньги, поблагодарила в ответ, а затем подняла обе руки, чтобы откинуть назад волосы, потому что они снова растрепались. Занимаясь этим, она уронила несколько монет, которые держала в полураскрытой руке. Она наклонилась, чтобы поднять их, и в этот момент несколько крючков на ее лифе отстегнулись. От этого у нее развязался платок, и один конец выпал, потому что в узелке в углу было что-то тяжелое. Поправляя его, она снова уронила деньги. Однако в конце концов она отделалась со всем своим изобилием, и на нее обрушился град грубых шуток. На этот раз она ничего не ответила, но бросила робкий взгляд на отель, когда гнала лошадь полной рысью мимо.

Путешественнику выпало увидеть ее еще раз, потому что, когда позже в тот же день он спускался к пароходу, она стояла спиной к улице у двери, над которой висела вывеска с надписью: “Скарли, шорник”. Подойдя ближе, он увидел Магнхильд во внутреннем проходе. Она еще не сняла свой непромокаемый плащ, хотя дождь давно прекратился. Даже капюшон все еще был натянут на ее голову. Магнхильд первой заметила незнакомца и отступила еще дальше в дом; Реннауг повернулся, и тогда она тоже вышла в коридор.

В тот же вечер билет на пароход был куплен Реннаугу, так как сумма была полной. Магнхильд не раздевалась после того, как Реннауг поздно вечером ушел домой. Она сидела в большом кресле в маленькой комнате с низким потолком или беспокойно расхаживала по комнате. И однажды, прижавшись тяжелой головой к оконному стеклу, она сказала вполголоса:

- Тогда ей, должно быть, что-то предназначено судьбой.

ГЛАВАII.

Она уже слышала эти слова раньше.

В первый раз именно на церковном дворе в тот ненастный зимний день похоронили ее четырнадцать родственников - всех, кого она любила, и родителей, и бабушек с дедушками, и братьев с сестрами. В воображении она снова увидела эту сцену! Ветер кое-где разметал снег, частоколы забора резко выделялись, огромные скалы возвышались, как головы чудовищ, чьи тела были покрыты снежными заносами. Ветер свистел позади маленькой группы скорбящих через открытую церковную паперть, шторы на которой были сняты, а со старой деревянной колокольни доносились гулкие удары колоколов, похожие на один крик боли за другим.

Собравшиеся вместе люди посинели от холода; на них были рукавицы, а их одежда была наглухо застегнута. Священник появился в морских ботинках и кожаном костюме под рясой; его руки также были обуты в большие рукавицы, и он энергично боролся ими с воздушнымпотоком вокруг себя. Он махнул одним из них в сторону Магнхильд.

“Это бедное дитя, - сказал он, - осталось стоять на ногах, и с маленькими санками в руке ее понесло вниз по замерзшему ручью — единственное существо, которое Господь счел нужным спасти. К чему она предназначена?”

Она поехала домой со священником, сидя у него на коленях. Он поручил ее заботам прихода и забрал ее к себе домой “на время”, чтобы показать хороший пример. Она прижалась к его меховому пальто, просунув свои маленькие холодные ручки в его огромные варежки, рядом с его мягкими, пухлыми руками. И все это время она продолжала думать: “Интересно, к чему мне суждено прийти?”

Она предполагала, что ее разум прояснится по этому поводу, когда она войдет в дом. Но здесь ее взгляду не попалось ничего такого, чего она не видела раньше, пока она не вошла во внутреннюю комнату, где ее привлекло пианино, на котором кто-то только что в высшей степени играл.

Но именно по этой причине она забыла о мысли, которую принесла с собой.

В этом доме было две дочери, грузные на вид, с маленькими круглыми головками и длинными толстыми светлыми косами. Недавно им предоставили гувернантку, бледную, хотя и плотную особу с более открытой шеей и более открытыми рукавами, чем Магнхильд когда-либо видела у кого-либо прежде. Ее голос звучал так, словно его нужно было прочистить, и Магнхильд непроизвольно несколько раз кашлянула, но это было бесполезно. Гувернантка спросила, как зовут Магнхильд, и поинтересовалась, умеет ли она читать, на что Магнхильд ответила утвердительно. Вся ее семья была известна своей любовью к чтению. И тогда гувернантка предложила, все с той же хрипловатой ноткой в голосе, чтобы ей разрешили делиться наставлениями с маленькими девочками, чтобы подстегнуть их. Магнхильд была на год старше старшей.

Хозяйка дома сидела рядом, занятая вышиванием. Теперь она взглянула на Магнхильд и сказала: “С удовольствием”, затем снова склонилась над своей работой. Она была человеком среднего роста, ни худой, ни полной, с маленькой головой и светлыми волосами. Священник, грузный и тучный, спустился по лестнице, сняв рясу; он курил и, проходя по комнате, сказал: “Вот идет человек с рыбой”, - и снова вышел из комнаты.

Младшая девочка снова набросилась на свои весы. Магнхильд не знала, оставаться ли ей там, где она была, или вернуться на кухню. Она сидела на ящике с дровами у плиты, терзаемая неизвестностью, когда в соседней комнате объявили о подаче ужина. Вся работа была отложена, и малышка за пианино закрыла инструмент. И вот, когда Магнхильд осталась одна и услышала звон ножей, она заплакала, потому что в тот день еще не съела ни кусочка. Во время трапезы священник вышел из столовой, поскольку было решено, что он купил недостаточно рыбы. Он открыл окно и крикнул мужчине, чтобы тот подождал, пока ужин не закончится. Когда он повернулся, чтобы вернуться в столовую, то заметил малыша на ящике для дров.

- Ты голоден? - спросил он.

Ребенок ничего не ответил. Он достаточно долго прожил среди крестьян, чтобы знать, что ее молчание означает “да”, и поэтому, взяв ее за руку, подвел к столу, где для нее молча освободили место.

Во второй половине дня она отправилась кататься на каботаже с маленькими девочками, а затем присоединилась к их занятиям и провела с ними урок библейской истории; после этого она пообедала с ними, а затем играла с ними, пока их не позвали ужинать, который они все съели за одним столом. В ту ночь она спала на кушетке в столовой, а на следующий день исполняла обязанности дочерей священника.

У нее не было никакой одежды, кроме той, что была на ней; но гувернантка сшила для нее старое платье; ей подарили несколько вещей из старого полотна, принадлежавших одной из маленьких девочек, и пару ботинок их матери. Гостиная, на которой она спала, была перенесена из столовой, потому что она занимала место, необходимое для нескольких сапожников, которые должны были “следить за тем, чтобы дом был хорошо обут”. Его отнесли на кухню, но там он мешался; затем в спальню служанок, но там в него постоянно ударялась дверь; наконец его отнесли в детскую. Так случилось, что Магнхильд стала есть, работать и спать с дочерьми священника; и поскольку для нее никогда не шили новой одежды, она, естественно, стала носить их.

Совершенно случайно она начала играть на пианино. Было обнаружено, что у нее больше таланта к музыке, чем у дочерей в доме, поэтому было сочтено за лучшее, чтобы она училась, чтобы помочь им. Более того, она стала высокой, и у нее развился прекрасный голос для пения. Гувернантка приложила немало усилий, чтобы научить ее петь по нотам; сначала она делала это просто механически, как делала все, что угодно, позже, потому что замечательный навык чтения с листа, который ее ученица развила под ее руководством, оказался развлечением для всех них в их горном одиночестве. Священник мог лежать на диване (месте, которое он чаще всего занимал) и громко смеяться, когда слышал, как Магнхильд проделывает всевозможные упражнения вверх-вниз, как белка на дереве. Результатом этого, по мнению Магнхильд, было то, что молодая девушка научилась — не музыке, как можно было бы предположить, а плетению корзин.

Дело в том, что примерно в это время в народе, подобно эпидемии, распространилась идея о том, что среди крестьян следует культивировать навыки ручного труда, и пропагандисты нового учения появились и в этом приходе. Магнхильд была выбрана в качестве первой ученицы; считалось, что она обладает наибольшей “ловкостью”. Первое, чему учили, было плетение корзин, затем двойное прядение, затем ткачество, особенно в более художественных видах, а после этого вышивка и т.д., и т.п. Она усвоила все эти вещи очень быстро, то есть усердно училась до тех пор, пока получала представление о каждой из них; дальнейшее развитие событий ее не интересовало. Но поскольку отныне от нее ожидалось, что она будет учить других, каквзрослых людей, так и детей, у нее вошло в привычку дважды в неделю ходить в государственную школу, где собиралось много учеников. Когда что-то однажды становилось частью ее повседневной рутины, она больше не думала об этом. Дом, давший ей приют, был ответственен за это.

Хозяйка дома ежедневно посещала кухню, погреб и конюшни, в остальное время она вышивала; весь дом был увешан вышивкой. Ее можно было бы принять за толстого паука с маленькой круглой головкой, плетущего свою паутину над стульями, столами, кроватями, санями и тележками. Ее голос был слышен редко; к ней редко кто обращался.

Священник был намного старше своей жены. Его лицо отличалось небольшими пропорциями носа, подбородка и глаз и очень большой долей всего остального, что им принадлежало. Он плохо сдал экзамен и был вынужден зарабатывать на жизнь преподаванием, пока, достигнув преклонных лет, не женился на одной из своих бывших учениц, леди с довольно приличным состоянием. Затем он занялся поисками места клерка, “единственного, в чем он проявил настойчивость”, как он сам имел привычку шутливо замечать. После десятилетних поисков ему удалось получить приглашение (не так давно) в свой нынешний приход, и он едва ли мог надеяться на лучшее. Большую часть своего времени он проводил, лежа на диване и читая, главным образом романы, но также газеты и периодику.

Гувернантка всегда сидела в том же кресле, в котором Магнхильд видела ее в первый день, каждый день совершала одну и ту же прогулку в церковь и обратно и всегда была готова приступить к своим обязанностям с началом рабочего дня. Она постепенно прибавляла в весе, пока не стала чрезмерно полной; она продолжала носить обнаженную шею и расстегнутые рукава, более того, говорила все тем же хриплым голосом, который никакими усилиями с ее стороны так и не удалось убрать.

Дочери священника стали полными и грузными, как их отец, хотя у них были маленькие круглые головки, как у матери. Они с Магнхильд жили как друзья, другими словами, спали в одной комнате, работали, играли и ели вместе.

В этом приходе никогда не было свободных идей. Если кому-то и удавалось проникнуть туда извне, то они не заходили дальше кабинета священника. Священник был неразговорчив. В лучшем случае он читал вслух своей семье какой-нибудь новый или старый роман, который находил забавным.

Однажды дажеони все сидели вокруг стола, и священник, уступив мольбам объединенной семьи, читал вслух “Пиквикский клуб”.

Дверь кухни медленно открылась, и в комнату просунулась большая лысая голова с курносым носом и улыбающимся выражением лица. Затем появилась короткая нога в очень широких брюках, за которой последовала кривая и, следовательно, еще более короткая. Вся фигура согнулась, поворачиваясь на кривой ноге, чтобы закрыть дверь. Таким образом, злоумышленник представил присутствующим затылок вышеупомянутой крупной головы с узким ободком волос, пару плеч квадратного телосложения и необычайно большое сиденье, лишь наполовину прикрытое бушлатом. Он снова повернулся в наклонной позе к собравшимся и снова изобразил на своем улыбающемся лице вздернутый нос. Молодые девушки низко склонились над своей работой, приглушенное хихиканье раздалось сначала от одного предмета шитья, затем от другого.

- Это шорник? - спросил священник, поднимаясь на ноги.

- Да, - последовал ответ, когда вновь пришедший, прихрамывая, подошел к нему, протягивая руку, такую удивительно большую и с такими широкими круглыми кончиками пальцев, что священник был вынужден посмотреть на нее, когда брал ее в свои руки. Рука была предложена остальным; и когда дошла очередь Магнхильд, она расхохоталась как раз в тот момент, когда ее рука исчезла в ней. Раздавались один взрыв смеха за другим, который тут же подавлялся. Священник поспешил заметить, что они читают “Пиквикский клуб”.

- Ага! - заметил шорник. - в этой книге достаточно того, что может вызвать смех.

“Вы читали это?” - спросил священник.

“ Да, когда я был в Америке. Я читал большинство английских писателей; более того, теперь они все у меня дома ”, - ответил он и перешел к описанию дешевых популярных изданий, которые можно было приобрести в Америке.

Смех молодых девушек нелегко подавить; он все еще был готов вырваться наружу, когда, после того как шорнику дали трубку, чтение возобновилось. Теперь, конечно, был предлог. Через некоторое время священник устал и хотел закрыть книгу, но шорник предложил продолжить чтение за него, и ему разрешили это сделать. Он читал сухо, спокойно и с таким незнакомым произношением имен вводимых персонажей и местностей, что юмор текста стал непреодолимым; даже священник присоединился к смеху, который теперь никто не пытался сдерживать. Девочкам никогда не приходило в голову спросить себя, почему они все должны смеяться; они все еще смеялись, когда поднимались наверх, чтобы лечь спать, и, раздеваясь, подражали походке шорника, кланялись и разговаривали так же, как он, произнося иностранные слова с его английским акцентом. Магнхильд была самой искусной в подражании; она наблюдала за ним наиболее пристально.

В то время ей было пятнадцать, шел шестнадцатый год.

На следующий день каждую свободную минуту девочки проводили в столовой, которая теперь была превращена в мастерскую. Шорник рассказал им о нескольких годах пребывания в Америке и о путешествиях по Англии и Германии; он говорил, не прерывая своей работы и часто перемежая это шутками. Его рассказы сопровождались непрекращающимся хихиканьем слушателей. Они сами едва осознавали, как постепенно перестали смеяться над ним и вместо этого смеялись над остроумными вещами, которые он говорил; и только позже они заметили, как многому научились у него. Девушкам так сильно не хватало его, когда он уехал, что больше половины их совместного времени было занято разговорами о нем; это продолжалось много дней после его ухода и никогда полностью не прекращалось.

Вотдве вещи, которые произвели на Магнхильд сильнейшее впечатление. Первой были английские и немецкие песни, которые спел для них шорник. Она почти не обращала внимания на текст, разве что иногда; но как ее пленили мелодии!

Однажды в воскресенье, распевая гимны, они впервые заметили, что у Скарли прекрасный голос. С тех пор он был вынужден постоянно петь для них. Эти его чужеземные мелодии, долетевшие сюда из более полной, насыщенной жизни, более свободных условий, более масштабных идей, чем их собственные, занимали воображение Магнхильд все лето. Это были первые картины, которые пробудили в ее груди настоящее томление. Можно также сказать, что впервые она поняла, что такое песня. Однажды, когда она пела свои бесконечные гаммы, прежде чем начать учиться пению по нотам, она пришла к полному осознанию того факта, что эта песня без мелодии была для нее подобна крыльям, бьющимся о клетку: они трепетали вверх-вниз, ударяясь о стены, окна, двери, в вечной и бесплодной тоске, да, пока, наконец, не опустились, как паутина, на все в комнате. Она могла бы посидеть одна на свежем воздухе с его песнями. Пока она напевала их, лесные оттенки слились в единую картину, которую она никогда раньше не обнаруживала. Плотность, мощь верхушек деревьев, над ними и под ними, по всей горной стене, так сказать, ошеломили ее; стремительный бег вод ручья привлек ее.

Второй вещью, которая произвела на нее такое глубокое впечатление и которая сочеталась со всем остальным, был рассказ Скарли о том, как он стал хромым. В Америке, когда он был молодым человеком, он взялся вынести двенадцатилетнего мальчика из горящего дома; он провалился вместе с мальчиком под руины. Обоих вытащили, Скарли со сломанной конечностью, мальчик невредим. Этот мальчик теперь был одним из самых известных людей Америки.

Ему выпало на долю спастись, “он был предназначен для чего-то”.

Еще раз напоминаю! Мысль о ее собственной судьбе до сих пор была окутана зимним покровом церковного двора, среди мороза, плача и резкого звона колоколов; это было что-то мрачное. Теперь он летел дальше, к большим городам за морями, среди кораблей, горящих домов, песен и великих судеб. С этого времени она мечтала о том, кем ей суждено стать, как о чем-то далеком и великом.

ГЛАВА III.

Поздней осенью все три девочки были подтверждены. Это было настолько само собой разумеющимся для всех них, что их мысли были в основном заняты тем, что они должны были надеть в день церемонии. Магнхильд, у которой еще никогда не было одежды, скроенной специально для нее, задалась вопросом, будет ли теперь приготовлен наряд и для нее. Нет. Младшим девочкам выдали новые шелковые платья; для Магнхильд было сшито старое черное платье, которое стало слишком тесным для жены священника.

Оно было слишком коротким и в талии, и в юбке, но Магнхильд едва ли обратила на это внимание. Гувернантка снабдила ее маленьким цветным шелковым шейным платком и серебряной брошью; она позаимствовала повседневную шаль у хозяйки дома; гувернантка одолжила ей пару перчаток.

Ее внутренние приготовления были ненамного более тщательными, чем внешние.

День пролетел спокойно, без каких-либо особых эмоций. Религиозные чувства в приходеe, как и во всем приходе, были предметом спокойных обычаев. В церкви было пролито несколько слез, священник предложил вина и произнес тост за столом, и состоялся небольшой разговор о том, что теперь следует делать с Магнхильд. Эта последняя тема так подействовала на Магнхильд, что после кофе она вышла и села одна. Она посмотрела на широкую каменистую тропу, ведущую к оползню на покрытой зеленью горе, затем на могучую массу обломков посреди равнины, потому что именно там стоял ее дом.

Ее маленькие братья и сестры появлялись перед ней, одно светлое личико за другим. Пришла и ее мать, и ее печальный взгляд задержался на Магнхильд; были видны даже морщинки вокруг рта. Прекрасное пение нежного голоса ее матери теперь разносилось вокруг Магнхильд. В тот день в церкви пели один из гимнов, которые обычно пела ее мать. И снова ее отец сидел на скамье, склонившись над серебряной работой, в которой он был большим мастером. Рядом с ним лежала книга или газета; время от времени он прерывал свою работу, украдкой бросал взгляд на страницу перед собой или переворачивал лист. Его продолговатое, изящно очерченное лицо время от времени склонялось в сторону семейной гостиной и ее обитателей. Престарелые бабушка и дедушка составляли часть домашнего круга. Старшаямать, пошатываясь, отправилась за каким-нибудь маленьким лакомством для Магнхильд, пока старый дедушка рассказывал девочке сказку. Пес, лохматый и серый, растянулся у очага. Его вой был последним живым звуком, который Магнхильд услышала позади себя, когда ее несли вниз по течению ручья. Воспоминание о том ужасном дне еще раз окутало ее детство пеленой ночи, грома и сотрясения земли. Закрыв лицо руками, она разрыдалась.

Баллады шорника плыли к ней, принося ощущение нужды своими неясными образами из сна. И мимо нее проплывала пестрая толпа тех наполовину понятых песен и анекдотов, которым она часто придавала ложное толкование, пока, измученная мыслями, эмоциями и стремлениями дня, с ноющей пустотой внутри и тупым чувством смирения, она не заснула.

Вечером появилась Реннауг, с которой они познакомились во время инструктажа по конфирмации; она была на службе по соседству и устроила праздник в честь этого события. Она привезла с собой целую кучу сплетен о любовных похождениях прихода, и неопытные девушки сидели, с удивленными глазами слушая. Именно она заставила младшую девочку порвать свое новое шелковое платье. Реннауг могла скатываться с холма с такой непостижимой скоростью, что ей пришлось повторить этот трюк несколько раз, и это, наконец, побудило дочь священника испытать свое мастерство.

Впоследствии Реннауг часто заглядывала к ней по вечерам, когда заканчивала работу. Все они восхищались ее необузданным буйством духа. Она была крепкой и пухленькой, как молодой жеребенок; она с трудом удерживала одежду на спине, потому что все время рвала ее в клочья, и у нее были постоянные проблемы с волосами, которые постоянно падали ей на лицо, потому что она никогда не причесывала их должным образом. Когда она смеялась, а это было почти все время, она запрокидывала голову, и сквозь два ряда жемчужных зубов, белых, как у хищного зверя, было видно далеко внизу ее горла.

Осенью Скарли приехал снова. Была разница между приемом, оказанным ему сейчас, и прежним. Три девушки окружили его сани, они несли его багаж, несмотря на его сопротивление смеху, их смех сопровождал его, когда он стоял в коридоре, снимая свои меха.

Вопросы без числа градом посыпались на хим, когда они впервые сидели с ним в рабочей комнате; у девочек накопилось множество сокровенных сомнений и вопросов по поводу того, что он рассказал им в свой предыдущий визит, и многих других запутанных тем, которые, по их мнению, он мог разрешить. По очень немногим вопросам Скарли разделял преобладающее мнение прихода, но у него была манера ловко переводить тему в шутку, когда на него давили слишком пристально, чтобы высказать свои точные взгляды. Наедине с Магнхильд он выражался более свободно; сначала он делал это осторожно, но постепенно его речь становилась все яснее.

Магнхильд никогда не смотрела на окружающее критически; теперь она от души смеялась вместе со Скарли над последней проповедью священника или его праздной жизнью, а теперь над паукообразными действиями хозяйки дома, потому что все это было описано так комично. Над “тучным спокойствием” гувернантки, даже над “желтыми круглыми головками” ее юных подруг Магнхильд могла теперь смеяться; юмор, с которым все было изложено, был так удивительно оригинален; она не замечала, что эти шутки постепенно подрывают саму почву, на которой она стояла.

Вполне привычных развлечений в стране дразня молодую девушку на вопрос о любви был, meanwhiЛе, направленных довольно неожиданно к Magnhild; она называлась “шорника жену,” потому что она потеряла так много времени в его обществе. Это дошло до ушей Скарли, и он немедленно тоже начал называть ее своей “женой”, своей “высокой женой”, своей “светловолосой женой”, своей “очень молодой женой”.

Следующим летом дочери священника отправились в город, чтобы расширить свои культурные возможности. Гувернантка “пока” оставалась в доме священника.

Осенью шорник пришел еще раз, чтобы закончить свою работу. Теперь Магнхильд, конечно, чаще оставалась с ним наедине, чем раньше. Он был весел, как никогда. Одна шутка, которую он часто повторял, касалась кругосветного путешествия со “своей молодой женой”. Они пережили огромное количество дорожных приключений и увидели множество замечательных достопримечательностей, все из которых были так точно описаны Скарли, что приобрели ценность реальных впечатлений. Но самая нелепая картина, которую он нарисовал, представляла этих двоих, бредущих пешком через деревню: Скарли, хромающий впереди с дорожной сумкой, Магнхильд, идущая за ним в непромокаемом плаще и с зонтиком в руке, ворчащая на жару, пыль и жажду, уставшая и испытывающая к нему искреннее отвращение. Затем, достигнув конца своего путешествия, они остановились в маленьком домике Скарли в маленьком городке, где Магнхильд делала все по-своему и жила как принцесса всю оставшуюся жизнь.

Невозможно описать выражение лица священника, когда однажды вечером шорник появился в его кабинете и, сев напротив, спросил после нескольких сердечных, приятных замечаний в качестве вступления, не будет ли священник возражать против его женитьбы на Магнхильд. Священник лежал на диване и курил; трубка выпала у него изо рта, рука опустилась вместе с ней, жирное лицо расслабилось так, что стало напоминать тестообразную массу, из которой выглядывали глаза, совершенно лишенные мысли, как две изюминки; внезапно он вздрогнул, отчего пружины под ним заскрипели, и книга, лежавшая вверх ногами у него на коленях, упала. Шорник, улыбаясь, взял книгу и перелистал страницы. Священник поднялся на ноги.

- Что на это скажет Магнхильд? - спросил он.

Шорник с улыбкой поднял голову.

“Конечно, я не стал бы спрашивать, если бы она вряд ли дала свое согласие”, - сказал он.

Священниксунул трубку в рот и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, попыхивая. Постепенно он успокоился и, не сбавляя скорости, заметил: —

- По правде говоря, я не знаю, что будет с этой девушкой.

Шорник снова поднял глаза от книги, которую листал, и, отложив ее в сторону, заметил:

“ Знаете, это скорее своего рода усыновление, чем брак. Там, в моем доме, она может превратиться во все, во что ей заблагорассудится.

Священник посмотрел на него, затянулся трубкой, прошелся по комнате и снова затянулся.

“ Да, конечно! Вы, я полагаю, состоятельный человек?

- Ну, если не совсем богатый, то я достаточно обеспечен, чтобы жениться.

Тут Скарли рассмеялся.

Но в его смехе было что-то такое, что не совсем понравилось священнику. Еще меньше ему понравился безразличный тон, с которым Скарли, казалось, отнесся ко всему происходящему. Меньше всего ему нравилось быть застигнутым врасплох.

“ Я должен поговорить об этом со своей женой, ” сказал он и застонал. “Что я должен, - решительно добавил он, - и с Магнхильд”, - пришла запоздалая мысль.

- Конечно, -поддержал с собеседника, когда тот поднялся, чтобы уходить.,,,

Некоторое время спустя жена священника сидела там, где только что сидел шорник. Обе ее руки лениво лежали раскрытыми на коленях, в то время как ее глаза следили за своим супругом, пока он ходил взад-вперед.

“ Ну, что ты думаешь? - настаивал он, останавливаясь перед ней.

Не получив ответа, он снова двинулся дальше.

- Он слишком стар, - наконец сказала она.

“И, несомненно, очень хитрый”, - добавил священник, а затем, снова остановившись перед своей женой, прошептал: “Никто на самом деле не знает, откуда он родом и почему решил поселиться здесь. У него могла бы быть прекрасная мастерская в большом городе, богатый и умный пес!”

Священник не пользовался самым изысканным языком в своей повседневной речи.

“ Подумать только, она позволила так себя обмануть! - прошептала жена.

“ Обманут! Только слово — обманут! - повторил священник, щелкнув пальцами. - Обманут! - и он исчез в облаке дыма.

“Мне так жаль ее”, - заметила жена, и эти слова сопровождались слезами.

Это тронуло священника, и он сказал: “Послушай, мама, мы поговорим с ней, мы оба!” затем снова тяжело зашагал дальше.

Вскоре Магнхильд стояла в пределах кабинета, гадая, чего от нее могли хотеть. Священник заговорил первым: —

- Это правда, Магнхильд, что ты согласилась стать женой этого парня, шорника?

Священник часто использовал общий термин “парень” вместо имени собственного.

Лицо Магнхильд залилось румянцем; за всю свою жизнь она никогда еще не была такой красной. И священник, и его жена истолковали это как признание.

“Почему вы не обращаетесь к нам с подобными вещами?” - спросил священник раздраженным тоном.

“Очень странно, что ты так поступаешь, Магнхильд”, — сказала хозяйка дома и заплакала.

Магнхильд была просто потрясена.

- Ты действительно хочешь заполучить его? - спросил священник, решительно останавливаясь перед ней.

Так вот, Магнхильд никогда не привыкла, чтобы к ней обращались доверительным тоном. Когда ее так подробно расспрашивали, у нее не хватило смелости откровенно рассказать обо всем, что произошло между ней и Скарли, рассказать, как разговор о женитьбе начался как шутка, и что, хотя позже у нее возникло опасение, что это становится серьезным, он так постоянно перемежался шутками, что она не дала себе труда протестовать против этого. Как она могла, когда перед ней стоял священник, рассказывать такую длинную историю? И вместо этого она разрыдалась.

Что ж, священник не хотел ее мучить. То, что было сделано, уже нельзя было исправить. Ему было очень жаль ее, и по доброте душевной он просто хотел помочь ей заложить прочную основу для ее выбора. По его словам, Скарли был человеком со значительными средствами, а она - бедной девушкой; она, конечно, не могла ожидать лучшей партии, если уж на то пошло. Правда, Скарли был стар; но ведь он сам сказал, что намеревался скорее удочерить ребенка, чем жениться; его единственной целью было счастье Магнхильд.

Но все это было невыносимо для Магнхильд, и она выбежала из комнаты. В коридоре она разрыдалась так, словно у нее вот-вот разорвется сердце; ей пришлось подняться на темный чердак, чтобы не привлекать к себе внимания, и там ее горе постепенно приняло определенные очертания. Она была в таком отчаянии не потому, что шорник хотел заполучить ее, а потому, что священник и его жена не хотели ее.

Такимбыло объяснение, которое она придала их словам.

Когда гувернантке сообщили об этом происшествии, она совершенно не походила на хозяйку дома, которая не могла понять Магнхильд, потому что гувернантка прекрасно понимала молодую девушку. Скарли был человеком тонкого ума и очень остроумным. Конечно, он был богат, весел, довольно невзрачен, но в тот момент это не имело такого большого значения. И она приняла этот тон в разговоре с Магнхильд, когда ей наконец удалось дозвониться до нее. Магнхильд покраснела от слез и снова разразилась потоком слез, но не произнесла ни слова.

Священник несколько резко сообщил шорнику, что, поскольку вопрос улажен, он может приступать к приготовлениям. Шорник и сам желал этого; более того, он уже совсем закончил свою работу. С нетерпением ожидая возможности поговорить с Магнхильд, он даже мельком не смог ее увидеть. Поэтому он был вынужден уехать, не побеседовав с ней.

В последующие дни Магнхильд не появлялась ни в гостиной, ни за столом. Никто не пытался разыскать ее и заговорить с ней; домовладелицысочли вполне естественным, что перед лицом столь серьезного шага молодая девушка пожелала побыть одна.

Однажды домочадцы были удивлены, получив по почте письмо и большую посылку для Магнхильд. В письме говорилось следующее:—

Чтобы завершить нашу восхитительную шутку, дорогая Магнхильд, я спустился сюда. Этим летом мой дом покрасили внутри и снаружи — шутка, которая теперь выглядит почти всерьез, не так ли?

Кровати, домашняя мебель, постельные принадлежности и т.д. - это товары, которыми я торгую сам, поэтому я могу приобрести их в своих собственных магазинах. Когда я думаю о цели, которую имею в виду, это становится самой восхитительной деловой сделкой, в которую я когда-либо вступал.

Ты помнишь, как мы смеялись, когда я снимала с тебя мерку, чтобы точно доказать, насколько коротким было твое платье в талии, насколько широкими были плечи и насколько короткой была юбка? Совершенно случайно я записал ваши точные размеры и в соответствии с ними сейчас произвожу:—

1 черное шелковое платье (лайонская тафта).

1 коричневый (кашемировый).

1 синий (из какого-нибудь легкого шерстяного материала).

Как я всегда говорил вам, синий - самый подходящий цвет, который вы можете носить.

Такие заказы не могут быть выполнены без некоторой задержки, но товары должны быть отправлены как можно быстрее.

Что касается другой одежды, которая вам, возможно, понадобится, я телеграфировал в Берген сразу по прибытии сюда; такие вещи можно получить там в готовом виде. Скорее всего, вы получите их той же почтой, по которой пришло вам это письмо.

Как вы видите (и будете продолжать видеть), с этим бракосочетанием связано множество шуток. Например, сегодня я составил завещание и назначил тебя своей наследницей.

С самыми почтительными приветствиями священнику и его уважаемой семье я подписываюсь сам

Ваш самый покорный шут,

Скарли.

Магнхильд укрылась на чердаке вместе с письмом и большим свертком. Она сразу же погрузилась в чтение письма и, выйдя из него озадаченная и испуганная, разорвала посылку и обнаружила множество полных комплектов всего, что относится к женскому нижнему белью. Она рассыпала их вокруг себя, покраснев, злясь, пристыженная. Затем она села и громко разрыдалась.

Теперь у нее хватило смелости заговорить! Она бросилась вниз по лестнице к жене священника и, обвив руками ее шею, прошептала: “Прости меня!” - сунула письмо ей в руку и исчезла.

Жена священника не поняла слова Магнхильд “Прости меня!”, но она увидела, что молодая девушка плакала и была очень взволнована. Она взяла письмо и прочла его. Это было необычно по форме, подумала она, но смысл его был достаточно ясен: оно свидетельствовало о разумной предусмотрительности пожилого человека и заслуживало уважения. Старая домохозяйка и мать не могла не быть довольна этим, и она отнесла письмо священнику. На него это произвело такое же впечатление; и он начал думать, что девушка могла бы быть счастлива с этим необыкновенным человеком. Хозяйка дома повсюду искала Магнхильд, чтобы сказать ей, что и священник, и она сама придерживаются мнения, что поведение Скарли сулит добро. Она узнала, что Магнхильд на чердаке, и, закутавшись в шаль (потому что было холодно), поднялась наверх. По дороге она встретила гувернантку и взяла ее с собой. Магнхильд не было видно; они видели только разбросанные по полу предметы одежды, сундуки и баулы. Они собрали их вместе, обсудили, изучили и признали достойными восхищения. Они хорошо знали, что такой подарок был рассчитан на то, чтобы смутить молодую девушку; но ведь Скарли был пожилым мужчиной, привилегией которого было относиться ко всему по-отечески. Об этом они рассказали Магнхильд, когда наконец нашли ее. И у нее больше не хватило смелости хранить тайну. Это произошло потому, что жена священника, поддерживаемая гувернанткой, сказала ей то, что они сочли разумными словами. Они сказали ей, что она не должна гордиться; она должна помнить, что она бедная девушка, у которой нет ни родственников, ни собственного будущего. В последующие дни Магнхильд втайне вела тяжелую борьбу. Но ей не хватало энергии для действий. Где она могла ее взять? Куда она могла пойти, раз семья священника так явно устала от нее?

Чуть позже прибыл сундук с ее платьями и многими другими вещами. Магнхильд оставила его нетронутым, но гувернантка, которая так хорошо понимала эту застенчивость, позаботилась о том, чтобы его открыли. Они с женой священника извлекли содержимое по частям, и вскоре после этого Магнхильд примеряла платье за платьем перед большим зеркалом в семейной гостиной. Двери были заперты, жена священника и гувернантка полны рвения. Наконец они добрались до черного шелкового платья, и Магнхильд постепенно перестала быть равнодушной. Она почувствовала смущенное удовлетворение, увидев в зеркале свою собственную фигуру, заключенную в красивый тонкий материал. Она как бы открывала себя, пункт за пунктом. Если это и было лицо, то до этого дня она не замечала так отчетливо, что те, кого она видела рядом с собой, не имели четких очертаний, в то время как ее зрение обострилось благодаря чувству, пробужденному в мгновение ока красивой, хорошо сидящей одеждой.

Эта фотография много дней стояла у нее перед глазами. Боясь потревожить ее, она избегала подходить к зеркалу. Она снова погрузилась в старые мечты, которые переносили ее через море к чему-то странному и великому.

Но брак? В такие моменты она отбрасывала это от себя, как если бы это была доска парохода, которую, отслужив свое предназначение, вытащат на берег. Как это было возможно? Да, сколько раз за последующие годы она не останавливалась и не размышляла! Но это всегда оставалось для нее одинаково непонятным.

Ее нельзя было ни убедить надеть одно из новых платьев в день приезда Скарли, ни выйти ему навстречу; напротив, она спряталась. Позже, как бы случайно, она появилась. С неизменной последовательностью она относилась и к браку, и к Скарли, как будто ни то, ни другое ее нисколько не касалось.

Скарли был в приподнятом настроении; дело в том, что и священник, и его жена приложили все усилия, чтобы загладить невежливость Магнхильд, и он ответил им взаимностью самым подкупающим образом. Гувернантка объявила его чрезвычайно любезным.

На следующий вечер Магнхильд сидела в столовой и раскладывала кое-какие принадлежности промышленной школы, которые теперь должны были быть отправлены обратно. Она была одна, и Скарли, тихо улыбаясь, вошел и, медленно закрыв за собой дверь, сел рядом с ней. Некоторое время он говорил на безразличные темы, так что она снова начала дышать свободно; она даже осмелилась наконец взглянуть на него сверху вниз, когда он сидел, склонившись над сигаретой. Ее взгляд остановился на лысой голове, кустистых бровях и кончике курносого носа, затем на его огромных руках с их очень необычно выглядящими ногтями; последние были глубоко врезаны в плоть, которая повсюду, следовательно, и спереди, охватывала их подобно толстой круглой раме. Под ногтями была грязь, на что гувернантка, у которой самой были очень красивые руки, однажды обратила внимание своих воспитанниц как на смертный грех. Магнхильд посмотрела на рыжеватые, щетинистые волосы, полностью покрывавшие эти руки. Некоторое время Скарли молчал, но, словно почувствовав, что за ним наблюдают, выпрямился и с улыбкой протянул ей одну из своих неприятных рук.

“ Да, да, Магнхильд! ” сказал он, кладя его на обе ее руки. Это повергло ее в шок, и через мгновение она была словно парализована. Она не могла пошевелиться, не могла уловить ни единой мысли, кроме той, что находится в лапах огромного омара. Его голова придвинулась ближе, глаза тоже были как у омара; они жгли. Такого она никогда раньше не замечала и поспешно вскочила на ноги. Он остался сидеть. Не оглядываясь, Магнхильд занялась с того места, где стояла, другой частью промышленной работы. Поэтому она не вышла из комнаты, но некоторое время спустя это сделала Скарли.

На следующий день гувернантка нарядила ее в свадебный наряд; хозяйка дома тоже пришла посмотреть. По ее словам, это доставило ей большое удовольствие. Магнхильд позволяла делать за нее все, не шевелясь, не произнося ни слова и не проливая ни слезинки.

В гостиной было то же самое. Она стояла неподвижно. Ею овладело чувство, похожее на вызов. Мужчины-слуги и горничные сидели и стояли у кухонной двери, которая была приоткрыта, и прямо за ней; Магнхильд тоже увидела головки маленьких детей. Дьякон начал пение, когда священник спустился по лестнице.

Магнхильд не смотрела на жениха. Священник затронул нежные струны; его жена прослезилась, гувернантка тоже; но ледяная холодность Магнхильд охладила и его, и их. Беседа была короткой и касалась в основном общих моментов. За ней последовали поздравления и тягостное молчание; даже у шорника исчезла улыбка. Для них было облегчением, когда их позвали на ужин.

Во время трапезы священник, желая произнести тост, начал так: “Дорогая Магнхильд! Я надеюсь, вам не в чем нас упрекнуть”, — дальше он не договорил, потому что тут Магнхильд разразилась такими судорожными рыданиями, что жена священника, гувернантка, да и сам священник были глубоко тронуты, и наступило долгое и тягостное молчание. Наконец, однако, священнику удалось добавить: “Подумайте о нас!” Но за этими словами последовал такой же душераздирающий плач, как и раньше, так что тост не прозвучал. Что это означало на самом деле, не было ясно никому из присутствующих, за исключением, возможно, жениха; но он ничего не сказал.

Пока они ели десерт, одна из молодых девушек подошла к невесте и прошептала ей на ухо несколько слов. Реннауг была снаружи и хотела попрощаться; она ждала с тех пор, как компания уселась за стол, и больше не могла оставаться. Реннауг стояла на заднем крыльце, оцепенев от холода; по ее словам, она не хотела мешать. Она осмотрела платье невесты, нашла его необычайно красивым и, сняв варежку, погладила ее тыльной стороной ладони.

“Да, я полагаю, что он богат, - сказала она, - но если бы мне подарили платье из серебра, я бы этого не сделала”, — и она добавила несколько слов, которые здесь невозможно повторить, и за которые Магнхильд, с пылающим лицом, хорошенько врезала по уху. Платок несколько смягчил удар, но он был нанесен серьезно.

Магнхильд вернулась в столовую и села, но не на свое место рядом с женихом, а на стул у окна; она сказала, что больше ничего не желает. Бесполезно было умолять ее посидеть с остальными, по крайней мере, до тех пор, пока они не закончат; она сказала, что не может.

Отъезд состоялся вскоре после того, как подали кофе. Тем временем произошел инцидент, который подавил все эмоции, какой бы природы они ни были. Дело было в том, что внезапно появился жених, похожий на лохматого зверя, в меховой накидке, меховых сапогах, коротком пальто, капюшоне, меховых перчатках и муфте. Он позволил им упасть перед Магнхильд, сказав с сухой серьезностью:

“Все это я кладу к твоим ногам!”

Раздался взрыв смеха, к которому вынуждена была присоединиться даже Магнхильд. Вся свадебная компания собралась вокруг вещей, которые были разбросаны по ковру, и каждый громко хвалил их. Магнхильд, очевидно, тоже было приятно, что перед зимним путешествием, для которого ей обещали одолжить множество накидок, ее осыпали такими подарками.

Еще через несколько мгновений Магнхильд была облачена в свое голубое платье, и она была достаточно похожа на ребенка или, скорее, на женщину, чтобы удивиться этой перемене. Вскоре после этого новые дорожные накидки были надеты, деталь за деталью, при живейшем всеобщем интересе, который достиг своего апогея, когда Магнхильд подошла к зеркалу, чтобы своими глазами увидеть, как она выглядит. Лошадь была объезжена, и в комнату только что вошелСкарли, тоже одетый для путешествия: в пальто из собачьей шкуры, туфлях и гетрах из оленьей кожи и плоской меховой шапке. Он был почти таким же широким, как и длинным, и, чтобы вызвать смех, прихрамывая подошел к зеркалу и с суховатым юмором на лице встал рядом с Магнхильд. Последовал взрыв смеха, к которому присоединилась даже сама Магнхильд - но только для того, чтобы сразу же снова замолчать. Ее молчание все еще висело над расставанием. Только когда дом священника остался позади, она снова залилась слезами.

Ее взгляд вяло блуждал по заснеженной груде руин на месте дома ее детства; казалось, что внутри нее самой есть то, что окутано снегом и запустением.

Погода была холодной. Долина становилась все уже, дорога вела через густой лес. Виднелась одна-единственная звезда.

Скарли вырезал своим хлыстом фигуры на снегу; теперь он направил хлыст на звезду и начал напевать, а затем и вовсе запел. Мелодия, которую он выбрал, была мелодией одной из баллад шотландского нагорья. Подобно меланхоличной птице, она порхала от одной заснеженной ели к другой. Магнхильд поинтересовалась, что это значит, и оказалось, что это вполне соответствует путешествию по лесной чащобе. Скарли продолжал рассказывать о Шотландии, ее истории, своем пребывании там.

Начав, он продолжал и постепенно разразился такими веселыми анекдотами, что Магнхильд была поражена, когда они остановились передохнуть; поражена тем, что она могла смеяться и что они проехали почти четырнадцать миль.

Скарли помог ей выбраться из саней и проводил в гостиницу, но сам сразу же вышел покормить лошадь.

Стильно выглядящая молодая леди грелась у очага в комнате для гостей, на скамейках вокруг были разбросаны ее дорожные накидки; они были из такого тонкого материала и дорогого меха, что Магнхильд стало любопытно, и она почувствовала себя обязанной прикоснуться к ним. Дорожный костюм, который был на даме, что касается материала и стиля, произвел на Магнхильд такое же впечатление, какое она могла бы произвести на зоологический экземпляр из другой части земного шара. Лицо дамы было юным и слегка меланхоличным; она была белокурой, с томными глазами и слегка изогнутым носом. Ее волосы тоже были уложены в непривычном стиле. По комнате расхаживал стройный молодой человек; его дорожные сапоги стояли у камина, а на ногах были маленькие сафьяновые шлепанцы, подбитые мехом. Его движения были гибкими и грациозными.

“ Вы молодая жена Скарли? ” спросила хозяйка, довольно пожилая женщина, которая поставила стул для Магнхильд у очага. Прежде чем Магнхильд успела ответить, вошел Скарли с какими-то вещами из саней. Лысая голова, наполовину выступающая из мохнатых мехов, башмаки из оленьей кожи, раскинувшиеся по полу, как чудовищные корни, привлекли удивленный взгляд молодой леди.

- Это ваша жена? - повторила хозяйка.

“Да, это моя жена”, - последовал жизнерадостный ответ, когда Скарли, прихрамывая, подошел к нам.

Молодой человек пристально посмотрел на Магнхильд. Она почувствовала, что краснеет под его пристальным взглядом. На его лице появилось совершенно новое для нее выражение. Было ли это презрением? Теперь леди тоже посмотрела на нее, и в тот же миг хозяйка попросила Магнхильд присесть у камина. Но последний предпочел остаться в темноте, на скамейке в самом дальнем углу.

Было уже добрых десять часов, когда мы достигли Цели, но все огни там были погашены, даже в доме, перед которым остановились сани. Пожилая женщина, разбуженная звоном колокольчиков, подошла к входной двери, открыла ее и выглянула наружу, затем отступила назад и зажгла свет. Она встретила Магнхильд в коридоре, осветила ее и наконец сказала: “Приветствую тебя”.

Сильный запах кожи наполнил коридор, потому что мастерская и лавка находились слева. Отвратительный запах помешал Магнхильд ответить. Они вошли в комнату справа. Здесь Магнхильд поспешно сняла дорожную накидку; она почувствовала слабость. Не оглядываясь по сторонам и не заговаривая с женщиной, наблюдавшей за ней из-за света, она пересекла комнату и открыла дверь, которую заметила, входя в комнату. Сначала она зажгла свет, затем вошла сама и закрыла за собой дверь. Женщина услышала грохот внутри и подошла к двери. Там она обнаружила, что одну из кроватей передвигают. Сразу после этого Магнхильд появилась снова со свечой. При свете стало видно раскрасневшееся лицо. Она выглядела решительной.

Теперь она сказала женщине, что не нуждается в ее услугах.

Шорник некоторое время не возвращался, потому что он присматривал за лошадью, которую одолжил для путешествия. Лампа все еще горела на столе. Наверху никого не было.

ГЛАВАЧЕТВЕРТОЙ.

С того вечера прошло два года и большая часть третьего.

Магнхильд так же основательно привыкла к новому распорядку дня, как и к старому.

Священник навещал ее три или четыре раза в год; он спал в комнате над мастерской, которую обычно занимал Скарли, когда был дома. В течение дня священник навещал капитана, или таможенника, или начальника полиции. Его приход был назван “посещением священника”.

Днем играли в шахматы, а вечером - в карты. Жену священника и дочерей-юных леди также видели в Пойнте несколько раз. В торговом городке почти не было никого, с кем Магнхильд общалась.

Они со Скарли однажды съездили в Берген. Что бы там ни случилось или не случилось, они больше никогда не предпринимали никаких действий ни в Бергене, ни где-либо еще.

Скарличаще отсутствовал, чем бывал дома; он был занят спекуляциями; мастерская была практически заброшена, хотя магазин все еще оставался открытым. Вскоре после своего приезда Магнхильд получила приглашение от школьного комитета — скорее всего, по настоянию Скарли — стать главой промышленной школы. С тех пор она каждый день проводила час или два в государственной школе; более того, она давала частные наставления взрослым девочкам. Все свое время она тратила на прогулки, пение и немного на шитье; она действительно очень мало читала. Это было для нее утомительно.

Сразу после того, как она приехала туда, Реннауг появилась в Пойнте и нанялась на ближайшей “скайдс” (почтовой станции), чтобы быстро заработать денег на покупку билета в Америку. По ее словам, она была полна решимости больше не жить здесь жизнью изгоя.

Магнхильд взяла на себя заботу о деньгах Реннауга и была встревожена, заметив, как быстро они увеличиваются, потому что у нее были свои соображения на этот счет. Теперь, когда билет был куплен, Магнхильд оставалась совершенно одна.

Многие мысли были вызваны тем фактом, что путешествие через море к новым и, возможно, великим впечатлениям должно быть таким легким для одного человека, а не для другого.

Однажды утромпосле бессонной ночи Магнхильд отправилась своей обычной прогулкой на пристань посмотреть, как подходит пароход. Она видела, как обычное количество торговых путешественников сошло на берег; обычное количество сундуков, которые несли за ними; но в этот день она также заметила бледного мужчину с длинными мягкими волосами и большими глазами, ходившего вокруг ящика, который ему наконец удалось погрузить на повозку. “Будь осторожен! Будь осторожен!” - повторял он снова и снова. “В ящике должно быть пианино”, - подумал Магнхилд.

После того, как Магнхильд пошла в школу, она увидела того же бледного мужчину с коробкой за спиной, стоявшего перед дверью ее дома. Его сопровождал хозяин одного из отелей. Скарли оборудовал комнаты над гостиной и спальней для размещения путешественников, когда отели были переполнены. Бледный незнакомец был инвалидом, который хотел жить спокойно.

Магнхильд и в голову не приходило сдавать комнаты постоянным гостям и, таким образом, брать на себя определенную ответственность. Она стояла в нерешительности. Незнакомец подошел к ней ближе. Таких глаз она никогда не видела, как и столь утонченного и одухотворенного лица. Со странной силой очарования эти чудесные глаза были устремлены на нее. Во взгляде, которыйдержал ее в плену, как бы сочетались два выражения, одно за другим. Магнхильд не могла точно понять этого, но, пытаясь сделать это, она сунула указательный палец в рот и так погрузилась в свои мысли, что забыла ответить.

Теперь выражение лица незнакомки изменилось; оно стало наблюдательным. Магнхильд почувствовала это, встрепенулась, покраснела, что-то ответила и ушла. Что она сказала? Это было “Да” или “Нет”? Хозяин последовал за ней. Она сказала “Да”! Ей пришлось подняться наверх и посмотреть, все ли готово к приему гостя; она не слишком полагалась на свои собственные привычки к порядку.

Когда поднимали пианино, возникла большая неразбериха; потребовалось также время, чтобы передвинуть кровать, диван и другие предметы мебели, чтобы освободить место для инструмента. Но все это наконец закончилось, и снова воцарилась тишина. Бледный незнакомец, должно быть, устал. Вскоре над головой не раздавалось ни шагов, ни звука.

Есть разница между полным безмолвием и тем, которое пусто.

Магнхильд не смела пошевелиться. Она ждала, прислушивалась. Скоро ли звуки фортепиано долетят до ее слуха? Незнакомец был композитором, так сказал хозяин гостиницы, и Магнхильд тоже подумала, что онапрочитала его имя в газете. Каково было бы, если бы играл такой человек? Конечно, казалось бы, что творятся чудеса. В любом случае, что-то, несомненно, прозвучало бы в ее бедной жизни, что еще долго будет вызывать резонанс. Она нуждалась в проявлении командирского духа. Ее взгляд блуждал по цветам, украшавшим ее окно и на которых теперь играло солнце; ее глаза искали “Караван в пустыне”, который висел в рамке, а стекло закрывало дверь, и который внезапно показался ей таким оживленным, таким полным красиво расположенных групп и форм. Прислушиваясь к щебету птиц в саду соседа напротив и стрекотанию сороки дальше в полях, она сидела в блаженном довольстве и ждала.

В ее содержании проскальзывал вопрос: “Будет ли Скарли довольна тем, что вы сделали? Нет ли опасности повредить новый диван и кровать? Незнакомец - инвалид, никто не может сказать”, — Она вскочила на ноги, взяла перо, чернила и бумагу и впервые в жизни написала письмо Скарли. Ей потребовалось больше часа, чтобы закончить это. Вот что она написала:—

Я сдалкомнаты над гостиной и спальней больному человеку, который играет на пианино. Цену оставляем за вами.

Я велел отнести наверх один из новых диванов (покрывало для волос) и одну из кроватей с пружинным матрасом. Он хочет, чтобы ему было удобно. Возможно, я поступил неправильно.

Магнхильд.

Она зачеркнула слова: “Теперь у меня будет возможность послушать музыку”. Заголовок письма вызвал у нее некоторые затруднения; в конце концов она решила не использовать его. “Ваша жена”, - написала она над подписью, но провела по ней ручкой. Таким образом, письмо было скопировано и отправлено. После этого ей стало легче, и она снова сидела неподвижно и ждала. Она видела, как незнакомцу принесли ужин; она сама немного поела и заснула — прошлой ночью она почти не спала.

Она проснулась; наверху по-прежнему не было слышно музыки. Она снова заснула, и ей приснилось, что расстояние между горными вершинами было перекинуто мостом. Она сказала себе, что это кельнский мост, литография которого висела на стене рядом с спальней. Тем не менее он простирался через всю долину от одной высокой горы до другой, поддерживаемый эстакадами из глубины. Чем дольше она смотрела, тем прекраснее, богаче расцветкойстановился мост; ибо о чудо! он был соткан из радужных нитей, прозрачен и сиял на всем протяжении, вплоть до прямой линии от гребня к гребню. Но крест-накрест над этим расстоянием был перекинут другой мост. Теперь оба моста начали медленно вибрировать в такт двум четвертям, и сразу же вся долина превратилась в море света, в котором смешались все призматические оттенки; но мосты исчезли. Гор больше не было видно, и растворяющиеся цвета заполнили все мыслимое пространство. Насколько это было здорово? Как далеко она могла видеть? Она была положительно встревожена бесконечностью пространства вокруг себя и проснулась; над головой звучала музыка. Перед домом стояла толпа людей, молча смотревших в окна верхнего этажа.

Магнхильд не пошевелилась. Звуки лились с необычайным богатством; в музыке чувствовалась яркая, нежная грация. Магнхильд сидела и слушала до тех пор, пока ей не показалось, что эти мелодичные звуки льются дождем на голову, руки и колени. Благословение было даровано ее скромному дому, мир слез внутри был наполнен светом. Она отодвинула свой стул подальше в угол и, сидя там, почувствовала, что ее обнаружило всеблагое Провидение, котороераспорядилось ее судьбой. Музыка была результатом знаний, которыми она не обладала, но она взывала к страсти, пробужденной ею в ее душе. Она протянула руки, снова втянула их в себя и разрыдалась.

Еще долго после того, как музыка смолкла — толпа разошлась, музыкант затих, — Магнхильд сидела неподвижно. Жизнь обрела смысл; она тоже могла получить доступ к богатому миру красоты. Как сейчас внутри звучит песня, так и однажды вокруг должны были запеть песни о ней. Когда она пришла, чтобы раздеться на ночь, ей потребовались для этого и гостиная, и спальня, и больше получаса; впервые в своей жизни она легла отдохнуть с чувством, что ей есть ради чего встать утром. Она прислушалась к шагам своего гостя наверху; они были легче, чем у других людей; его прикосновение к мебели тоже было осторожным. Его глаза с их добрым сиянием доброжелательности и бездонной глубиной за ними были последним, что она отчетливо увидела.

Последовали неописуемые дни. Магнхильд регулярно ходила на уроки, но, не теряя времени, вернулась домой, где ее встретила музыка, и дом был окружен слушателями. За весь остаток дня она почти невыходила на улицу. Либо ее гость был дома, и она ждала, когда он поиграет, либо он вышел погулять, и она ждала его возвращения. Когда он поприветствовал ее, проходя мимо, она покраснела и отстранилась. Если он входил в ее комнату, чтобы попросить о чем-нибудь, по ее телу пробегал трепет в тот момент, когда она слышала приближающиеся его шаги; она приходила в замешательство и едва понимала его слова, когда он появлялся перед ней. Она, возможно, и десятью словами не обменялась с ним за столько дней, но уже знала его самые незначительные привычки и особенность одежды. Она обратила внимание, зачесаны ли его мягкие каштановые волосы за уши или они спадают вперед; сдвинута ли его серая шляпа назад или она надвинута на лоб; был ли он в перчатках или нет; наброшена ли на плечи шаль или нет. И как это относилось к ней самой? Она заказала два новых летних платья, и теперь на ней было одно из них. Она также купила новую шляпку.

Она верила, что ее призвание - в музыке, но не чувствовала никакого желания начинать что-либо новое. Этого было достаточно, чтобы удовлетворить ее в игре ее гостя, в самой его близости.

День за днем онаразвивалась в зарождающейся полноте мысли; жизнь во сне подготовила ее к этому; но музыка была той атмосферой, которая была необходима для ее существования: теперь она знала это. Она не понимала, что утонченная натура этого гениального человека, одухотворенная и возвышенная плохим здоровьем, была для нее чем-то новым, восхитительным, вдохновляющим на размышления; она приписывала только музыке то удовольствие, которое он привнес в ее жизнь.

В школе она проявляла интерес к каждому ученику, с которым раньше никогда не сталкивалась; у нее даже вошло в привычку болтать с женой моряка, которая выполняла работу по дому. В ее душе ежедневно распускался новый цветок; она была кроткой, как женщина в переходный период, которого она никогда не знала. Книги, которые, как она слышала, читали вслух или читала сама в доме священника, предстали перед ней как нечто новое. Формы, которых она раньше не замечала, выделялись смелым рельефом — они обрели плоть, кровь и движение. Происшествия в реальной жизни, так же как и в книгах, проплывали мимо, как облако, внезапно растворялись и давали отчетливые картины. Она проснулась, как просыпается восточная девушка, когда приходит ее время, от песни под окном и блеска тюрбана.

ГЛАВА V.

Однаждыутром, когда Магнхильд, приведя себя в порядок, в радостном настроении, тихонько напевая себе под нос, вышла в гостиную, чтобы открыть окно, выходящее на улицу, она увидела даму, стоявшую у открытого окна дома напротив.

Это был низкий коттедж, окруженный садом, принадлежавший переехавшему правительственному чиновнику. Виноградные лозы были натянуты вокруг окон дома, частично прикрывая их, и дама была занята устройством одного из спреев, которые попадались на пути. Ее голову обрамляли локоны, которые были скорее черными, чем каштановыми. Ее глаза блестели, лоб был низким, но широким, брови прямыми, нос тоже прямым, но довольно большим и круглым, губы полными, голова так красиво сидела на плечах, что Магнхильд не могла не заметить этого. Открытые рукава откинулись во время работы с лозами, обнажив ее руки. Магнхильд была не в силах отвести взгляд. Когда леди заметила Магнхилди, она кивнула ей и улыбнулась.

Магнхильд смутилась и отступила назад.

Как раз в этот момент к даме подошел ребенок, которая наклонилась и поцеловала его. У ребенка тоже были локоны, но они были светлыми; лицо принадлежало матери, и все же это было не материнское, а цвет кожи вводил в заблуждение, потому что ребенок был блондином. Малышка взобралась на стул и выглянула наружу. Мать снова ухватилась за лозу, но не сводила глаз с Магнхильд, и выражение ее лица было в высшей степени странным. Магнхильд надела шляпку; ей пора было идти в школу; но этот взгляд заставил ее выйти через заднюю дверь и вернуться тем же путем, когда она вернулась домой час спустя.

Он играл. Магнхильд немного постояла в своем маленьком садике и прислушалась, пока, наконец, не почувствовала, что должна войти и посмотреть, какое впечатление произвела эта музыка на прекрасную даму. Она прошла на кухню, а затем осторожно вошла в гостиную, прикрываясь от посторонних взглядов. Нет, у окна напротив не было красивой дамы. Чувство облегчения охватило Магнхильд, и она пошла вперед. Ей пришлось вынести несколько растений на свет, что было одной из ее ежедневных обязанностей,, но она чуть не уронила цветочный горшок на улицу, потому что, когда она держала его в руках, голова леди просунулась в открытое окно.

“Не бойся!” - было смеющимся приветствием, произнесенным тоном умоляющей о прощении, которое по сладости превосходило все, что когда-либо слышала Магнхильд.

“ Вы позволите мне войти, не так ли? И прежде чем Магнхильд успела ответить, леди уже входила в дом.

В следующее мгновение она стояла лицом к лицу с Магнхильд, высокой и красивой. Незнакомый аромат витал вокруг нее, когда она порхала по комнате, говоря то о литографиях на стене, то о долине, горах или обычаях людей. Голос, аромат духов, походка, глаза, да и сам материал и фасон ее платья, особенно смелое сочетание цветов, захватывали чувства. С того момента, как она вошла в комнату, она принадлежала ей; стоило ей понюхать цветок или сделать замечание относительно него, как этот цветок тут же расцветал заново; ибо то, на чем останавливался ее взгляд, приобретало именно ту ценность, которую она ему придавала.

Наверху послышались шаги. Леди остановилась. Магнхильд покраснела. Тут дама улыбнулась, и Магнхильд поспешила заметить: “Это жилец, который...”

- Да, я знаю; он встретил меня вчера вечером на пристани.

Магнхильд широко раскрыла глаза. Леди придвинулась ближе.

“Мы с мужем очень хорошие друзья”, - сказала она.

Она отвернулась, напевая, и бросила взгляд на часы в углу между стеной спальни и окном.

“ Почему, по вашему времени здесь уже так поздно? Она достала свои собственные часы. “ Мы должны выйти сегодня на прогулку в одиннадцать часов. Ты должен пойти с нами, не так ли? Ты можешь показать нам самые красивые места в лесу за церковью и на склонах гор.

Магнхильд быстро ответила: “Да”.

“Послушай, знаешь что? Я побегу наверх и скажу, что ты идешь с нами, и тогда мы отправимся немедленно - немедленно!”

Она легонько сжала руку Магнхильд, открыла дверь и быстро взбежала по лестнице. Магнхильд осталась позади — и она была очень бледна.

Внутри что-то закружилось, бушевало, произошло падение. Но взрыва не было. Напротив, все стало таким пустым, таким тихим. Несколько скрипучих шагов наверху, затем ни звука.

Магнхильд, должно быть, долго стояла неподвижно. Она услышала, как кто-то наконец взялся за ручку двери, и невольно прижала обе руки к сердцу. Затем она почувствовала порыв убежать, но в проеме двери показалась маленькая белокурая кудрявая головка ребенка с невинными, серьезными глазами.

“ Мама здесь? - осторожно спросила малышка.

“Она наверху”, - ответила Магнхильд, и звук ее собственного голоса, сам смысл произнесенных ею слов вызвали слезы у нее на глазах и заставили отвернуться.

Ребенок запрокинул голову и закрыл дверь. У Магнхильд не было времени разобраться в том, что произошло, потому что девочка быстро спустилась обратно в свою комнату.

“ Мама идет; она сказала, что я должна подождать здесь. Почему ты плачешь? Но сейчас Магнхильд не плакала. Однако она ничего не ответила ребенку, который вскоре воскликнул: “Мама идет”.

Магнхильд услышала шаги хозяйки на лестнице и убежала в свою спальню. Она услышала обмен словами между матерью и ребенком в соседней комнате, а затем, к ее ужасу, дверь спальни открылась; вошла леди. В ее глазах не было ни малейшего следа вины: они излучали счастье, теплоту, искренность по всей комнате. Но когда ее взгляд встретился с взглядом Магнхильд, выражение ее лица изменилось, заставив Магнхильд в замешательстве опустить глаза.

Леди прошла дальше в комнату. Она положила одну руку на талию Магнхильд, другую - ей на плечо. Магнхильд была вынуждена снова поднять глаза и встретила печальную улыбку. Эта улыбка тоже была такой доброй, такой твердой и потому такой убедительной, что Магнхильд позволила подвести себя ближе, и вскоре ее поцеловали — сначала нежно, как будто ее просто обдало легким дуновением, в то время как незнакомый аромат, который всегда сопровождал леди, окутал их обоих, и шелест шелкового платья был подобен тихому шепоту; затем страстно, когда грудь леди вздымалась, а дыхание было глубоким, как от какого-то жизненного горя.

После этого наступила полная тишина, а затем кто-то прошептал: “Пойдем!” Она пошла впереди, ведя Магнхильд за руку. Магнхильд была всего лишь ребенком по опыту. С противоречивыми чувствами Ш.е. вошел в хорошенький маленький коттедж, занимаемый дамой, и вскоре оказался посреди открытых сундуков и платяных шкафов, разбросанных по двум комнатам.

Дама начала рыться в одном из сундуков, откуда поднялась с белым кружевным шейным платком в руке, сказав: “Этот подойдет тебе больше, чем тот, что на тебе, потому что он тебе совсем не идет”, - и, сняв тот, что был на Магнхильд, она завязала другой изящным бантом, и Магнхильд сама почувствовала, что он хорошо сочетается с ее красным платьем.

“А как у тебя с волосами? У тебя овальное лицо, и твои волосы уложены таким образом? Нет” — и прежде чем Магнхильд успела оказать какое-либо сопротивление, ее вдавили в кресло. “Сейчас я это сделаю” — и леди начала распускать волосы. Магнхильд вскочила, огненно-красная и испуганная, и сказала что-то, что было встречено твердым: “Конечно, нет!”

Казалось, что от слов, рук, пальцев этой дамы исходила сильная воля. Волосы Магнхильд были распущены, распущены, расчесаны, затем свободно уложены на голове и собраны в низкий узел.

- А теперь смотри! - и зеркало оказалось перед Магнхильд.

Все это увеличило гмолодые женщины смущение до такой степени, что она едва поняла, чье изображение в стекле. Элегантная дама, стоящая перед ней, тонкий аромат духов, ребенок у нее на коленях, который, устремив на нее серьезные глаза, сказал: “Теперь ты хорошенькая!” — и гостья у противоположного окна, которая в этот момент посмотрела вниз и улыбнулась. Магнхильд вскочила и собиралась убежать, но леди только обняла ее и увлекла дальше в комнату.

“Умоляю, не будь такой застенчивой! Нам будет так приятно провести время вместе”, - и снова ее внимание было полно той нежности, подобной которой Магнхильд никогда не знала. - А теперь сбегай за своей шляпой, и мы начнем!

Магнхильд сделала, как ей было велено. Но как только она осталась одна, чувство подавленности, беспокойства сжало ее сердце, и леди показалась ей отвратительной, назойливой; даже ее доброта была искажена отсутствием умеренности; Магнхильд не смогла подобрать точного слова, чтобы выразить то, что ее огорчало.

“ Ну? Ты что, не идешь?

Эти слова были произнесены дамой, которая в щегольской шляпке с развевающимся пером, сияя, заглянула в окно. Она откинуланазад свои кудри и натянула перчатки. “ Эта шляпка вам очень идет, - сказала она. “Ну же!”

И Магнхильд повиновалась.

Маленькая девочка привязалась к Магнхильд.

- Я иду с тобой, - сказала она.

Магнхильд не заметила этого, потому что только что услышала шаги на лестнице. Танде, композитор, шел к ним.

- Как у тебя дрожит рука! - воскликнула малышка.

От поспешного взгляда леди горячая кровь прилила к шее, щекам, вискам Магнхильд, а от другого — от Танде, которая стояла на пороге, не совсем избавившись от смущения, и теперь поклонилась.

- Мы пойдем в лес? - спросила маленькая девочка, крепко вцепившись в руку Магнхильд.

“Да, - ответила леди. - Разве за домом нет тропинки через поля?”

- Да, есть.

- Тогда пойдем в ту сторону.

Они снова вошли в дом и вышли через заднюю дверь, через сад, через поля. Лес располагался слева от церкви и полностью покрывал равнину и склоны горы тауэр. Магнхильд с ребенком шли впереди; леди и Танде следовали за ними.

“Как тебя зовут?” - спросила маленькая девочка.

“Магнхильд”.

“Как забавно, ведь меня зовут Магда, а это почти одно и то же”. Вскоре она спросила: “Ты когда-нибудь видел папу в форме?”

Нет, Магнхильд никогда этого не делала.

- Он скоро приедет сюда, папа, и я попрошу его надеть это.

Маленькая девочка продолжала болтать о своем папе, которого, очевидно, любила больше всего на свете. Иногда Магнхильд слышала, что она говорит, иногда - нет. Пара, шедшая сзади, говорила так тихо, что Магнхильд не могла разобрать ни единого слова из того, что они говорили, хотя они были совсем рядом. Один раз она поспешно оглянулась и заметила, что выражение лица леди было обеспокоенным, Танде - серьезным.

Они добрались до леса.

“Только посмотри! здесь, на самой опушке леса, самое очаровательное место в мире! ” воскликнула леди, и теперь она снова сияла, как будто никогда не знала иного настроения, кроме самого ликующего. “Давайте сядем здесь!” - и с этими словами она бросилась на землю с легким взрывом восторга и смеха. Танде сел саммедленно и на некотором расстоянии, Магнхильд и ребенок заняли свои места напротив пары.

Малышка снова вскочила на ноги, потому что ее матери захотелось цветов, травы, папоротника и мха, и она сразу же начала завязывать их в букеты, когда их принесли ей. Очевидно, Магда не в первый раз собирала подобные коллекции для своей матери, потому что девочка знала каждое растение по названию и подбегала к группе с восторженными возгласами всякий раз, когда находила что-нибудь, чего ее мать еще не заметила, но что, как она знала, было ее любимым.

Были затронуты различные темы, на некоторых из которых, хотя и не на всех, остановился Танде, который растянулся на траве и, казалось, собирался отдохнуть; но с того момента, как был упомянут недавний случай, касающийся жены, которая бросила своего мужа и в конце концов была брошена своим любовником, он принял ревностное участие, сурово порицая любовника, для которого фру Банг находила множество оправданий. По ее словам, было абсурдно изображать привязанность, которой больше не существовало. Но, по крайней мере, Танде настаивала, что можно действовать из чувства долга. "Ах, с долгом они распрощались", - тихо заметила леди, украшая шляпку Магды цветами.

Из дальнейшего разговора случайно выяснилось, что фру Банг имела обыкновение вращаться в первых кругах страны; что она много путешествовала и, очевидно, имела средства жить там, где и как ей заблагорассудится. И все же она сидела здесь, полная вдумчивой заботы о Магнхильд, о Танде, о ребенке. У нее находилось доброе слово для всего, о чем говорилось; ее фантазия придавала значение самому пустяковому замечанию, точно так же, как она придавала выгодный вид травинкам, которые складывала в свой букет, и ухитрялась так, чтобы ни одна из них не пропала.

Длинное бледное лицо Танде с его удивительно красивой улыбкой и мягкими волосами, как бы ласково ниспадающими на него, постепенно оживлялось.

Сияющая, богато накрашенная женщина рядом с ним была частью мира, в котором он жил и сочинял.

Место, на котором они сидели, было окружено березами и осинами. Ель еще не смогла овладеть ими, хотя ее отпрыски уже появились. Пока это было так, трава и цветы могли бы цвести — но не дольше.

ГЛАВА VI.

Магнхильд проснулась напоследний день отнюдь не с радостными воспоминаниями, которые она лелеяла каждое утро в течение последних нескольких недель. Было нечто, до чего она должна была сейчас подняться, что пугало ее и, более того, огорчало. Тем не менее это привлекало ее. Через что ей предстоит пройти в этот день?

Она проспала допоздна. Войдя в гостиную, она увидела фру Бэнг у открытого окна напротив, и ее сразу же приветствовали поклоном и взмахом руки. Затем кто-то поднял шляпу и повернул ее кругом. Очень скоро Магнхильд была настолько очарована добросердечной сердечностью, красотой и жизнерадостностью этой дамы, что ее школьные занятия были почти забыты.

Она была встречена всеобщим возмущением, когда появилась в школе с новой прической, в новой шляпке и белом кружевном шейном платке поверх красного платья! Магнхильд и так была смущена такой переменой, а теперь ее смущение усилилось. Но искреннее, сердечное одобрение, прозвучавшее из множества голосов, быстро успокоило ее, и она вернулась домой в настроении, подобном настроению государственного служащего, чей ранг был повышен на одну ступень.

Погода, как и накануне, была прекрасной. Поэтому на вторую половину дня было решено устроить небольшую экскурсию. До полудня играл Танде. Все окна в округе были открыты, и фру Банг сидела у себя и плакала. Прохожие глазели на нее, но она не обращала на них внимания. В его сегодняшней игре было что-то страстно-напряженное, а порой и полное страдания. Магнхильд никогда раньше не слышала, чтобы он поддавался такому настроению. Возможно, он тоже почувствовал это как странное замешательство; ибо, придя в себя, он теперь вызвал в воображении множество ярких, сверкающих фрагментов образов, которые сливались с солнечным светом снаружи и жужжанием насекомых. Этот росистый летний день вдруг стал полон открытий; на улице, теперь выжженной и сухой, блестели пылинки, над лугами дрожали разнообразные оттенки зеленого там, где появились последствия, и желтого и коричневого там, где они еще не появились. Повсюду было смешение золотого, красного, коричневого и зеленого в игре лесных оттенков. Самая высокая вершина горного кресла mighty mountain chair никогда еще так полно не купалась в синеве. Он выделялся ярким рельефом на фоне светящихся сероватым тоном зазубренных скал вокруг фьорда. Музыка стала более спокойной; боль снова взяла верх, но это было похоже на эхо, или, скорее, казалось, что она растворяется в каплях, которые время от времени стекают вниз, в солнечную энергию нового настроения. Дама, сидевшая напротив, наклонилась вперед, пока ее голова не оперлась на руку, а плечи конвульсивно не затряслись. Магнхильд заметила это и отступила назад. Ей не понравилось такое разоблачение.

Во время экскурсии в тот день на долю Магнхильд снова выпало вести ребенка вперед; двое других, перешептываясь, последовали за ними. Сегодня они нашли новое место для ночлега, на небольшом расстоянии выше в гору, чем там, где они собрались накануне; леди плакала; Танде был молчалив, но выглядел еще более одухотворенным, чем обычно.

На этот раз разговор был сосредоточен на пейзажах норвежских фьордов и на том угнетающем влиянии, которое они обязательно должны оказывать на разум, будучи настолько полностью закрытыми горами. Были названы различные преграды в духовной жизни народа; старые предрассудки, устоявшиеся обычаи, прежде всего те предписания церкви, которые стали просто пустыми формами, лицемерие - все это было рассмотрено в самой забавной форме; однако безграничные притязания на любовь были свободно приняты.

“Смотрите, вот она снова сидит, засунув указательный палец в рот”, - рассмеялась леди; это сильно напугало Магнхильд и вызвало новый прилив веселья.

Через некоторое время после этого Магнхильд позволила Магде украсить ее волосы цветами и травой. Все это время она тихонько напевала себе под нос - привычка, которую она приобрела в те дни, когда практиковалась в чтении заметок в доме священника. На этот раз ее неровная песня взлетела выше обычного, поскольку ее наполнили мысли, подобно тому, как ветер надувает парус. Чем выше она пела, тем сильнее становился ее голос, пока Магда не воскликнула: —

- Вон идет мама.

Магнхильд сразу замолчала. Действительно, появилась леди, а за ней и Танде.

- Почему, дитя мое, ты поешь?

В течение дня у них вошло в привычку употреблять знакомое “ду”, то есть фру Банг употребляла его, но Магнхильд не могла этого сделать.

“Это самое высокое и чистое сопрано, которое я слышал за последнее время”, - сказал Танде, который теперь подошел ближе и раскраснелся от того, что сделал несколько шагов быстрее обычного.

Магнхильд вскочила на ноги так поспешно, что на землю посыпался дождь цветов и травы, и в то же время подняла руки, чтобы снять украшения Магды со своих волос, что вызвало горькую жалобу маленькой девочки. Слова Танде, его вид и взгляд, который он теперь устремил на нее, смутили Магнхильд, и фру Банг проявила величайшую любезность и такт, попытавшись, так сказать, защитить свою юную подругу.

Вскоре они были уже на пути домой и сразу же отправились в комнату Танде, чтобы попробовать голос Магнхильд.

Фру Банг стояла, держа ее за руку. Магнхильд спела гамму, и каждая нота была такой твердой и правдивой, что Танде остановилась и посмотрела на нее. Затем она была вынуждена признать, что пела раньше.

Чувство счастья постепенно овладевало ею; потому что ее ценили, ошибки быть не могло. И когда была исполнена небольшая песенка из двух частей и Магнхильд доказала, что может петь сопрано с первого взгляда, а затем была опробована вторая и третья, в маленьком кругу воцарилась такая радость, что Магнхильд обрела вдохновение, которое придало ей красоту, которой она никогда не обладала ни в один предыдущий момент своей жизни.

У фру Банг был прекрасный альт; ее голос был не столько утонченным, сколько сочувственным; он не был и сильным, но по этой причине он тем более подходил к голосу Магнхильд, потому что, хотя последний, несомненно, был сильнее, Магнхильд никогда не привыкала раскрывать его в полную силу и не сделала этого сейчас.

По мере того, как они постепенно все больше знакомились с песнями, Танде продолжал добавлять богатство и полноту фортепианному аккомпанементу.

Улица была заполнена людьми; такой музыки никогда раньше не слышали в этом маленьком городке. Было очевидно, что в эти головы обрушился рой новых идей. Мысли и слова последовавшего вечера, без сомнения, были более утонченными, чем обычно. Детей, несомненно, посетило предчувствие чужих стран. Шел моросящий дождь, гребни высоких гор по обе стороны долины и вокруг фьорда были скрыты пеленой, но причудливо возвышались еще выше. Великолепные оттенки леса, безмятежная поверхность фьорда, теперь потемневшая от дождя, свежесть лугов и никакого-либо тревожащего звука, кроме бурного потока. Даже если проезжала повозка, она останавливалась перед домом.

Тишина толпы снаружи гармонировала с настроением тех, кто был внутри.

Когда пение наконец закончилось, Танде сказал, что должен каждый день посвящать час тому, чтобы обучать Магнхильд владению своим голосом, чтобы она могла продвигаться дальше самостоятельно, когда его и фру Банг не будет. Более того, они должны продолжать петь дуэтом, потому что это им по вкусу. Фру Банг добавила, что из этого голоса можно было бы что-нибудь сделать.

Танде так внимательно следила за Магнхильд, что она обрадовалась, когда пришло время уходить.

Она забыла какую-то музыку, которую взяла с собой, и, повернувшись, пошла обратно за ней. Танде стоял у двери. “Спасибо за ваш визит!” - прошептал он и улыбнулся. Это заставило ее споткнуться на пороге, и, охваченная смущением, она чуть не оступилась на верхней площадке лестницы. Она вошла в свою гостиную в сильном смущении. Фру Банг, которая все еще ждала, чтобы сказать “Спокойной ночи!”, серьезно посмотрела на нее. Прошло некоторое время, прежде чем она заговорила, и тогда приветствие прозвучало холодно и отсутствующе -miнайденным. Однако, не пройдя и нескольких шагов, она обернулась и, заметив удивление на лице Магнхильд, отскочила назад и заключила ее в пылкие объятия.

Не так давно был вечер, который Магнхильд считала счастливейшим в своей жизни. Но этот...

Когда наверху снова послышались шаги, она задрожала каждой клеточкой своего тела. Она могла видеть выражение лица Танде, когда он поднял глаза во время игры. Бриллиант, отбрасывающий сверкающие круги света на клавиши пианино, руки с голубыми прожилками, длинные волосы, которые постоянно падали вперед, прекрасный серый костюм, который носил музыкант, его молчаливое поведение — все растворилось в мелодиях и гармониях, и с ними слилось его прошептанное “Спасибо за ваш визит!”

В коттедже через дорогу было темно.

Магнхильд не ложилась спать до полуночи, а потом не ложилась; не спал и тот, кто был выше сна; напротив, как только Магнхильд ушла спать, он начал играть. Он заиграл меланхоличную, простую мелодию, сначала в форме соло сопрано, а затем перерос в нечто похожее на хор женских голосов; его гармонизация была изысканно чистой. Сама того не сознавая, Магнхильд, казалось, сидела на склоне холма в день своей конфирмации, не отрывая взгляда от того места, где когда-то стоял ее дом.Все ее младшие братья и сестры были о ней. Тема рассматривалась по-разному, но всегда получалась одна и та же картина.

На следующее утро в школе к Магнхильд обратились со множеством вопросов, касающихся предыдущего вечера; среди прочего, действительно ли она принимала участие в пении, что они пели о двух других и часто ли они будут петь.

Вопросы наполняли ее радостью: великая тайна, ее тайна, таилась в самых сокровенных глубинах. Она ощутила странную упругость. Никогда раньше она так не спешила домой. Ей не терпелось снова спеть с ним до полудня!

И она действительно пела. Танде передал через жену моряка, что ожидает ее в двенадцать часов. Незадолго до этого часа она еще раз услышала ту меланхоличную, чистую композицию, что звучала вчера.

Танде встретил ее без единого слова. Он просто поклонился и направился прямо к пианино, а затем, как и прежде, повернул голову, приглашая ее подойти поближе. Она пела гаммы, он давал советы, как правило, не глядя на нее; весь час прошел в спокойной деловой обстановке; она была благодарна за это.

После урока она перешла улицу и подошла к даме. Фру Банг сидела, вернее, полулежала, на диване с открытой книгой на коленях, а перед ней сидела Магда, с которой она разговаривала. Она была серьезна или, скорее, опечалена; она взглянула на Магнхильд, но продолжала разговаривать с ребенком, как будто никто не входил. Магнхильд осталась стоять, изрядно разочарованная. Затем дама оттолкнула ребенка и снова подняла глаза.

- Подойди ближе! - слабо сказала она и сделала движение рукой, которого Магнхильд не поняла.

- Я имею в виду, сядь вон там, на скамеечку для ног.

Магнхильд повиновалась.

“ Ты была с ним? Ее пальцы распустили волосы Магнхильд, пока она говорила. “Узел завязан не совсем правильно”, — затем с легкой лаской: “Ты милое дитя!”

Теперь она села, посмотрела Магнхильд прямо в глаза, осторожно приподняв при этом голову подруги.

“ Я решил сделать тебя хорошенькой, красивее себя. Видишь, что я купил тебе сегодня?

На столе позади Магнхильд лежалиматериалы для летнего костюма.

“Это для тебя, так будет лучше”.

- Но, дорогая леди!

“ Тише! Ни слова, друг мой! Я не буду счастлив, если не смогу сделать что—то в этом роде - и в данном случае у меня есть на то свои причины ”.

Ее большие, чудесные глаза, казалось, уплывали куда-то в мечты.

- Ну, вот и все! - сказала она и поспешно встала.

- Теперь мы пообедаем вместе, но сначала совершим короткую прогулку, а после обеда долгую, а потом немного попоем, а после - восхитительная сиеста; это то, что он любит!

Но ни короткой, ни долгой прогулки не получилось, потому что шел дождь. Итак, дама занялась кроем платья Магнхильд; его должны были сшить по соседству по собственному образцу фру Банг.

Они пели вместе, и даже дольше, чем накануне. По телеграфу был заказан набор песен для двух голосов; через несколько дней пришла посылка. В последующие дни большинство песен были исполнены с предельной точностью. Каждый день у Магнхильд был свой обычный урок. Танде приступил к делус тем же деловым молчанием, что и в первый день. Магнхильд набралась храбрости.

Чудесные это были дни! Песня следовала за песней, и эти трое постоянно были вместе, главным образом у леди, где они чаще всего и обедали, и ужинали. В один прекрасный день фру Банг пребывала в самом лучезарном настроении, на следующий мучилась головной болью, а потом на голове у нее был повязан наподобие тюрбана черно-красно-коричневый платок, и она сидела или полулежала на диване в томной задумчивости.

Однажды, когда они собрались таким образом вместе и Магда стояла у окна, малышка сказала:

- К тебе в дом, Магнхильд, заходит мужчина, он хромой.

Магнхильд вскочила, сильно покраснев.

- В чем дело? - спросила фру Банг, которая лежала на диване с головной болью и шепотом разговаривала с Танде.

“О! это” — Магнхильд искала свою шляпу; она нашла ее и вышла. Из открытого окна она услышала, как ребенок сказал: “Хромой, уродливый мужчина, который”...

В этом году Скарли работал на морском побережье. Там потерпел крушение иностранный корабль, и Скарли и несколько человек в Бергене боролись с ним, потому что они могли отремонтировать его с гораздо меньшими затратами, чем первоначально предполагалось. Они заключили необычайно выгодную сделку. Скарли руководил плотницкими, малярными и кожевенными работами по переоборудованию судна. Теперь он вернулся домой за свежим запасом провизии для рабочих.

Его удивление, когда он вошел в свой дом, было немалым. Все в порядке! И комната наполнилась приятным ароматом. Вошел Магнхильд — перед ним стояла дама. Все ее лицо изменилось. Оно раскрылось, как цветок, и мягкие светлые волосы, струящиеся по шее и опущенным плечам, придавали блеск голове и фигуре. Она остановилась на пороге, держась за дверную ручку. Скарли уселся в широкое кресло в углу и вытирал пот с лысой головы. Как только его первое изумление прошло, он сказал: “Добрый день!”

Ответа не последовало. Но тут вошла Магнхильд и закрыла за собой дверь.

“Как здесь хорошо”, - сказал он. “Это ваш жилец” —

Он поджал губы, его глаза стали маленькими. Магнхильд холодно посмотрела на него. Он продолжил более добродушно: -

- Твое новое платье тоже сшил он?

Теперь она рассмеялась.

- Как у тебя дела? - спросила она через некоторое время.

- Я почти закончил.

Он приобрел спокойный вид человека, который осознает, что преуспевает в этом мире.

“ Здесь тепло, ” сказал он; солнце только что выглянуло после долгого дождя и палило так, как это бывает только в сентябре. Он вытянул ноги, насколько позволяла скрюченная нога, и откинулся на спинку, положив свои большие руки на подлокотники кресла, точно паутинные лапы какого-то морского чудовища.

“Почему вы на меня уставились?” - спросил он со своей самой комичной гримасой. Магнхильд повернулась, бросив испытующий взгляд в сторону окна.

Комната сразу наполнилась специфическим запахом шорника, который сопровождал Скарли: Магнхильд собиралась открыть окно, но, передумав, отступила назад.

- Где ваш жилец? - спросил я.

- Он через дорогу.

- Там тоже есть жильцы? - спросил я.

-Да, фру Бэнг со своей дочерью.

- Так это те люди, с которыми ты общаешься?

“Да!”

Он встал, снял сюртук, а элсо снял жилет и галстук. Затем он набил свою сигарету табаком, закурил и снова сел, на этот раз облокотившись на подлокотник кресла, и закурил. С плутоватой улыбкой он разглядывал свою вторую половину.

- Значит, ты собираешься стать леди, Магнхильд?

Она не ответила.

— Да!.. Что ж, полагаю, мне пора начинать строить из себя джентльмена.

Она повернулась к нему с довольным выражением лица. Его грудь, густо покрытая темно-рыжими волосами, была обнажена, потому что рубашка была распахнута; лицо загорело, лысина побелела.

“ Черт возьми! как ты на меня пялишься! Я далеко не так хорош собой, как твой жилец, я вполне могу поверить. Эй?”

- Будешь что-нибудь есть? - спросила она.

- Я обедал на пароходе.

- Но выпить?

Она вышла за бутылкой пива и поставила ее вместе со стаканом на стол рядом с ним. Он налил пива и выпил, глядя при этом через улицу.

“ Что за чертова женщина! Это лос-Анджелес?”

Магнхильд густо покраснела, потому что она тоже увидела фру Банг, стоявшую у окна и смотревшую на полуобнаженную Скарли.

Она убежала в свою комнату, оттуда в сад и там уселась.

Она пробыла там всего несколько минут, когда услышала, как сначала открылась комната, затем кухонная дверь и, наконец, ее муж открыл дверь в сад.

“ Магнхильд! - позвал он. - Да, вот и она.

Светлая кудрявая головка маленькой Магды теперь высунулась наружу и вертелась во все стороны, пока не показалась Магнхильд, а затем девочка медленно направилась к ней. Скарли вернулся в дом.

- Меня послали спросить, не придете ли вы поужинать с нами.

“Передавайте привет и благодарность; я не могу прийти — сейчас”.

Ребенок одарил ее немым вопросительным взглядом, затем спросил: “Почему ты не можешь? Это потому, что пришел тот человек?”

-Да.

- Кто он? - спросил я.

У Магнхильд на уме было сказать: “Он мой...”, но это не слетело с ее губ, ипоэтому, не говоря ни слова, она отвернулась, чтобы скрыть от ребенка свое волнение. Малышка некоторое время молча стояла и ждала; наконец она спросила:

- Почему ты плачешь, Магнхильд?

Это было сказано так ласково, так перекликалось с воспоминаниями обо всем ярком мире, который снова закрылся, что Магнхильд обхватила руками его маленькую представительницу и, склонившись над кудрявой головкой, разрыдалась. Наконец, она прошептала: —

- Не расспрашивай меня больше, маленькая Магда, а сейчас иди домой, вот этой дорогой, через садовую калитку, и скажи маме, что я больше не могу приходить.

Магда подчинилась, но, уходя, несколько раз оглянулась через плечо.

Магнхильд смыла все следы слез и вышла за покупками, потому что ее кладовая была почти пуста.

Когда она вернулась домой и проходила через гостиную, Скарли все еще сидел в своем кресле; он немного вздремнул; теперь он зевнул и начал наполнять свой котти.

- Вы говорили мне, что дама, живущая напротив, была замужем?

-Да.

- Он тоже женат?

- Я не знаю.

“Я видел, как они целовались”, - сказал он.- "Я видел, как они целовались".

Магнхильд сильно побледнела, а затем покраснела.

- Я никогда не видел ничего подобного.

“Нет, конечно, нет; они и не предполагали, что я их видел”, - сказал он и начал зажигать свой "катти".

Магнхильд чуть не ударила его. Она направилась прямо на кухню, но не смогла удержаться и вернулась обратно. Скарли поприветствовал ее словами:

- Неудивительно, что они придавали тебе большое значение, ведь ты служишь им ширмой.

Она принесла скатерть, чтобы накрыть стол, и швырнула ее прямо ему в смеющееся лицо. Однако он уловил это и смеялся все громче, пока слезы не выступили у него на глазах; он не мог сдержать свой смех.

Магнхильд убежала обратно на кухню и стояла перед маслом, сыром и молоком, которые она приготовила, чтобы отнести в соседнюю комнату, — стояла и плакала.

Дверь открылась, и, прихрамывая, вошел Скарли.

“Я расстелил скатерть, - сказал он, все еще не оправившись от смеха, - потому что, я полагаю, это было то, чего ты хотела, а?” и теперь он брал один за другим предметы, стоявшие перед Магнхильд, и относил их в соседнюю комнату. Он по-дурацки спросил гуо чем-то, чего ему хотелось, и действительно получил ответ. Через некоторое время Магнхильд настолько овладела собой, что поставила чайник на огонь для чая.

Полчаса спустя они сидели друг напротив друга за утренней трапезой. Ни слова больше о тех, кто жил через улицу. Скарли начал рассказывать о своей работе на пароходе, но внезапно замолчал, потому что Танде начал играть. У Скарли был музыкальный вкус. Это была беспокойная, почти вызывающая мелодия, которая была слышна; но как же она оживила атмосферу. И все закончилось маленькой мелодией, которая всегда переносила Магнхильд в дом ее родителей, где вокруг были белокурые головки ее младших братьев и сестер. Скарли, очевидно, слушал с удовольствием, и когда игра прекратилась, он похвалил ее в экстравагантных выражениях. Затем Магнхильд сказала ему, что она поет с Танде; что, по его мнению, у нее хороший голос. Дальше она не продвинулась, потому что игра началась заново. Когда она снова смолкла, Скарли сказал: —

“ Смотри сюда, Магнхильд! Позволь этому человеку дать тебе все наставления, какие он пожелает, ибо он мастер, а в остальное тебе не нужно вмешиваться”.

Скарли все еще пребывал в необычайно приподнятом настроении, когда, утомленный путешествием, поднялся в комнату над шорной мастерской, чтобы лечь спать. Он набил трубку и взял с собой наверх книгу по английскому языку и фонарь.

Магнхильд тщательно проветрила комнату после него, открыв все окна, как только он ушел. Она долго ходила по комнате в темноте, прежде чем улечься спать.

На следующее утро она прокралась в школу через черный ход и вернулась тем же путем.

Она застала всю школу в состоянии ликования по поводу только что принесенной Скарли новости о том, что некоторое количество ручной работы, на которую он взялся найти покупателей в городе, было продано с необычайной выгодой. Несомненно, он сказал ей об этом утром, но она была так поглощена своими делами, что это не произвело на нее никакого впечатления. Едва эта тема была исчерпана, когда одна из молодых девушек (в этот час присутствовали и дети, и взрослые) выразила свое удивление по поводу внешнего вида Магнхильд, который так отличался от внешнего вида в предыдущие дни. Ученицы поинтересовались, не случилось ли чего. Магнхильд тоже не надела платье, которое ей так шло, то есть то, которое подарила ей леди. Это были горбатая Мэри и высокая большеглазая Эллен, которыегромче всех выражали восторг и изумление. Магнхильд чувствовала себя среди них неловко и уехала как можно раньше. Как только она вернулась домой, жена моряка объявила ей, что Танде ждет ее. Последовала короткая борьба, а затем она надела платье, которое стало ее лучшим. Ее приняли так же, как принимали вчера, позавчера и через день: он приветствовал ее легким поклоном, сел за пианино и взял несколько аккордов. Она была так благодарна ему за сдержанность, особенно сегодня, что она... ее желание выразить свою признательность не нашлось слов.

Спустившись по лестнице, она увидела Скарли и фру Банг, которые стояли у двери комнаты леди и о чем-то оживленно беседовали; они обе смеялись. Магнхильд незаметно прокралась внутрь и продолжала наблюдать за ними.

На лицах обоих была переменчивая игра выражений, и в этом они были похожи; но и на этом сходство заканчивалось, потому что Скарли никогда не выглядел таким уродливым, как сейчас, в присутствии этой красивой женщины. Более того, гладкая, лоснящаяся шляпа, которую он носил, полностью закрывала его лоб, придавая его лицу сморщенный вид, потому что один только лоб был почти такого же размера, как все остальное лицо. В этот момент Магнхильд ощущала его присутствие до кончиков пальцев.

Леди была сама живость; она исходила от нее, когда она откидывала назад голову и приводила в трепет все свои локоны, или переступала ногой, сопровождая это действие покачиванием верхней части тела, или взмахом руки, помогающим высказать какую-то мысль, или указывала на другую нетерпеливым жестом.

Поспешные, уверенные взгляды, которыми обменялись эти двое, производили впечатление борьбы. Казалось, что они никогда не справятся. Были ли они заинтересованы друг в друге? Или просто в процессе спора? Или в предмете, который они обсуждали? Если бы Танде не спустился вниз, их беседа вряд ли завершилась бы тем утром. Но когда он приблизился с поклоном, Скарли захромал прочь, все еще смеясь, а двое других вошли в дом леди, которая продолжала от души смеяться.

“ Черт возьми, что за женщина! ” воскликнул Скарли в полном возбуждении. - Честное слово, она могла бы очень легко вскружить голову мужчине.

И, соскребая пепел со своей катти, он добавил: “Если бы она не была такой добросердечной, она была бы настоящим дьяволом. Она видит все!”

Магнхильд стояла, ожидая продолжения.

Он дважды взглянул на нее, пока наполнял свой катти из кожаного мешочка; у него был вид человека, который раздумывает: “Сказать мне это или нет?” Она узнала этот взгляд и отодвинулась. Но, возможно, именно это ее действие дало победу его насмешливому порыву.

“ Прошлой ночью она увидела, что в моей мастерской горел свет. Я действительно думал, что она собирается спросить, правда ли...

Магнхильд уже была на кухне.

В полдень к дверям подъехала повозка; Скарли пришлось отправиться за город, чтобы купить мяса для своих рабочих на морском побережье.

Как только он ушел, женщина перебежала улицу. Теперь все было как всегда. Едва она вошла в комнату, расплываясь в своей милой улыбке, как все дурные мысли, касающиеся ее, смущенно улетучились, и, внутренне моля о прощении, Магнхильд уступила сердечному дружелюбию, с которым леди обняла ее, поцеловала и ласково положила голову ей на плечо. На этот раз не было произнесено ни слова, но Магнхильд чувствовала то же сочувствие в каждой ласке, которое сопровождало все предыдущие объятия и поцелуи. Когда леди отпустила ее, они разошлись в разные стороны. Магнхильд занялась тем, что отломила несколько засохших веточек от одного из растений на окне.

Внезапно ее щеку и шею обдало теплым дыханием леди. “Друг мой, - тихо прошептали ей на ухо, - мой милый, чистый маленький друг! Ты ведешь дикого зверя своими детскими ручонками”.

От этих слов, от теплого дыхания, которое, так сказать, наполнило их магией, по телу Магнхильд пробежала дрожь. Слезы покатились по ее щекам и упали на руку. Леди увидела это и прошептала: “Не бойся. В твоем пении есть заколдованное кольцо, которое тебе нужно повернуть, только когда ты захочешь уйти! Не плачь! И, повернув Магнхильд к себе, она снова заключила ее в объятия.

“Сегодня днем прекрасная погода; сегодня днем мы все будем вместе в лесу и в доме, будем петь и смеяться. Ах, у нас осталось не так уж много дней!”

Эти последние слова пронзили Магнхильд до глубины души. Близилась осень, и скоро она снова останется одна.

ГЛАВА VII.

Днем они поднимались наверх,тандемпод звуки пианино, когда услышали, как Скарли вернулся домой и прошел в гостиную внизу. Не делая никаких замечаний по этому поводу, они продолжали петь. Наконец они спели при свечах, при все еще открытых окнах.

Когда Магнхильд спустилась вниз, у Скарли тоже были открыты окна; он сидел в кресле в углу. Теперь он встал и закрыл окна; Магнхильд опустила занавески, а тем временем Скарли зажег свет. Пока они все еще были в темноте, он начал выражать свое восхищение пением, которое он слушал. Он похвалил голос Магнхильд, а также альт леди, и сопрано своей жены он повторил свою похвалу. “Оно такое же чистое, как и ты сама, дитя мое”, - сказал он. Говоря, он подносил спичку к свече и казался почти красивым, таким спокойным и серьезным было его проницательное лицо. Но вскоре появились другие мысли. Это свидетельствовало о смене настроения.

- Когдавы пели, приехал ее муж, капитан инженерных войск. Магнхильд подумала, что он шутит, но Скарли добавил: “Он сидел у окна напротив и слушал”. Тут он рассмеялся.

Это так встревожило Магнхильд, что она не могла уснуть до поздней ночи. Впервые ей пришло в голову, что муж фру Банг, возможно, вызывает у нее отвращение, и она рассмотрела поведение этой дамы с этой точки зрения. Что, если эти двое действительно любили друг друга? А если бы это был ее собственный случай? Она поймала себя на том, что яростно краснеет, потому что образ Танде сразу же отчетливо возник перед ней.

Проснувшись на следующее утро, она невольно прислушалась. Неужели буря уже разразилась? Поспешно одевшись, она прошла в гостиную, где Скарли готовился снова пуститься в путь. Часть вещей, которые он должен был взять с собой, еще не прибыла; он был вынужден уйти с тем, что у него было, и прийти снова через несколько дней. Он дружески попрощался с Магнхильд.

Она проводила его до школы.

Едва она вернулась домой, как увидела мужчину с рыжей бородой и светлыми волосами, который вышел из дома напротив, держа маленькую Магду заруку. Должно быть, это папа Магды. У маленькой девочки были его светлые волосы и что-то от его выражения лица; но ни черт, ни фигуры; он был плотного телосложения. Они перешли улицу, вошли в дом и поднялись по лестнице. Конечно, не могло быть никакой ссоры, когда ребенок был рядом? Магнхильд услышала, как Танде пошел одеваться, и отчетливо услышала: “Добрый день! Ты здесь?” - голос Танде.

Больше ничего, потому что дверь тихо закрылась. Она была так встревожена, что прислушивалась к малейшему необычному звуку наверху; но слышала только шаги то одного, то обоих. Вскоре дверь открылась, она услышала голоса, но никакого спора. Все трое спустились по лестнице и вышли на улицу, где их ждала дама в своем самом блестящем наряде и с улыбкой, свидетельствовавшей о ее праздничном настроении. Танде поздоровался с ней, она сердечно протянула руку. Затем вся четверка прошла мимо двери дома и свернула на садовую дорогу, чтобы пойти обычной тропинкой через поля к лесу и горам. Сначала они медленно прогуливались группой; позже отец пошел впереди с ребенком, который, казалось, хотел показать дорогу, а леди и Танде последовали за ним, очень медленно, очень доверительно. Магнхильд осталась одна, охваченная изумлением.

Во второй половине дня Магда пришла со своим папой. Он с улыбкой поприветствовал Магнхильд и извинился за то, что пришел; по его словам, его маленькая дочь настояла на том, чтобы он передал комплименты ее подруге.

Магнхильд попросила его присесть, но он сделал это не сразу. Он смотрел на ее цветы, говорил о них с таким пониманием, какого она никогда раньше не слышала, и умолял разрешить прислать ей несколько новых растений, надлежащий уход за которыми он расширил.

“ На самом деле их пришлет маленькая Магда, ” сказал он, с улыбкой поворачиваясь к Магнхильд. На этот раз она почувствовала, что он застенчиво наблюдает за ней.

Он рассматривал картины на стене: мост в Кельне, Ниагарский водопад, Белый дом в Вашингтоне, Караван в пустыне и “Юдифь” Горация Верне; рассматривал также фотографии незнакомых, часто неотесанных мужчин и женщин, некоторые из них в иностранных костюмах.

- Ваш муж был путешественником, - сказал он, и его взгляд скользнул от портретов обратно к “Юдифи”, пока он стоял, поглаживая бороду.

“ Вы давно женаты? - спросил он, усаживаясь.ing a seat.

- Почти три года, - ответила она и покраснела.

“Ты должен надеть свою форму, чтобы Магнхильд могла видеть тебя в ней”, - сказала маленькая девочка; она устроилась между коленями отца, играя то с запонками на его рубашке, то с его бородой. Он улыбнулся; некоторые морщинки вокруг глаз и рта становились более заметными, когда он улыбался, и свидетельствовали о печали. Он задумчиво погладил малышку по волосам; она прижалась к нему головой так нежно, так доверчиво.

Наконец он очнулся от своих грез, бросил робкий, удивленный взгляд на Магнхильд, погладил бороду и сказал:

- Здесь очень красиво.

- Когда ты пошлешь Магнхильд цветы, о которых говорила? - перебила девочка.

- Как только вернусь в город, - сказал он, лаская ребенка.

“Папа строит крепость”, - не без гордости объяснила Магда. “Папа тоже строит дома”, - добавила она. “Папа все время строит, и теперь у нас в доме есть башня, и все комнаты такие красивые. Ты просто должен видеть”.

И она принялась описывать Магнхильд свой дом, что,впрочем, она часто делала и раньше. Отец слушал со своей особенной улыбкой, которая не совсем была улыбкой, и, как бы желая сменить тему разговора, поспешно заметил: “Сегодня утром мы совершили короткую прогулку в горы (здесь маленькая девочка объяснила, где они были), а потом” — Несомненно, он хотел что-то сказать; но, должно быть, вторая мысль мелькнула перед первой.

Он снова погрузился в размышления. Как раз в этот момент Танде начал играть над головой. Это оживило лицо отца Магды, на нем появилось удивленное, застенчивое выражение, и, склонив голову, он начал гладить волосы своей маленькой дочери.

- Он играет необычайно хорошо, - заметил он и поднялся на ноги.

На следующий день капитан уехал. Возможно, он вернется позже, чтобы встретиться с генералом инженерных войск, с которым ему предстояло совершить инспекционную поездку. Жизнь тех, кто остался позади, теперь текла по своему привычному руслу.

Однажды вечером Магнхильд появилась у фру Банг в очень небрежно подобранном туалете.

Как только леди заметила это, она намекнула Магнхильд и сама прикрыла ее отступление. Магнхильд была так огорчена, что ее едва удалось уговорить снова войти в гостиную; но среди смеющихся слов утешения, обрушившихся на нее, она забыла обо всем, кроме неизменной доброты и любящей предусмотрительности своей подруги. Для Магнхильд было так необычно выражаться так свободно, как она это сделала сейчас, что леди обняла ее и прошептала:

“Да, дитя мое, ты вполне можешь сказать, что я добр к тебе, потому что ты убиваешь меня!”

Магнхильд быстро вырвалась. Она не искала объяснения словами, она была слишком сильно поражена; но ее глаза, выражение ее лица, ее поза говорили за нее. Дверь открылась, и Магнхильд впала от удивления до болезненного смущения. Танде тем временем повернулся к Магде, тихонько напевая, как будто ничего не замечал; он развлекался, играя с малышкой. Позже он поговорил с Магнхильд о ее пении, которое, по его словам, она ни в коем случае не должна больше бросать. Если бы можно было устроить так, чтобы она жила в городе, — а это было бы так легко осуществить, — он не только помог бы ей сам, но и обеспечил бы ей лучшую помощь, чем его.

Фру Банг приходила и уходила, отдавая распоряжения насчет вечерней трапезы. Вошла горничная с подносом, на котором стояли сливки и другиекондитерские изделия, и по какой-то несчастливой случайности фру Банг налетела на поднос прямо перед Магнхильд и Танде, и ее попытки не дать предметам упасть оказались тщетными, потому что остальные недостаточно быстро пришли ей на помощь. Все было опрокинуто. Платья обеих дам были полностью забрызганы. Танде тут же достал из кармана носовой платок и начал вытирать платок Магнхильд.

- Ты обращаешь на меня меньше внимания, чем на нее, - засмеялась леди, которая была гораздо более запачкана, чем Магнхильд.

Он поднял голову.

“Да, я знаю тебя лучше, чем ее”, - ответил он и продолжил вытирать.

Фру Банг стала пепельно-серой. “ Ганс! ” воскликнула она и разрыдалась. Затем она поспешила в соседнюю комнату. Магнхильд понимала это так же мало, как и то, что происходило раньше. И действительно, только по прошествии нескольких месяцев однажды, когда она в одиночестве брела по зимней слякоти проселочной дороги, унося свои мысли за тысячу миль от леди и всей этой сцены, она внезапно остановилась: до нее дошел весь смысл поведения фру Банг.

Танде поднялся на ноги, потому что Магнхильд отступила назад, не желая принимать отнего никакой дальнейшей помощи. То, что она могла так себя вести и что его звали “Ганс”, было всем, что ей было ясно в этот момент. Танде медленно расхаживал по комнате. Он был очень бледен; по крайней мере, так показалось Магнхильд, хотя она не могла хорошо видеть, потому что начинало темнеть. Должна ли она последовать за леди или вообще удалиться? Магда была на кухне; она, наконец, решила пойти к ней. И там она помогла маленькой девочке наполнить блюдо вареньем. Вскоре из комнаты, примыкавшей к кухне, она услышала тихий разговор и всхлипывания. Когда они с Магдой вошли в гостиную с тарелкой, Танде там не было. Они так долго ждали вечерней трапезы, что Магда заснула, и Магнхильд пришлось идти домой.

Вскоре после этого она услышала, что Танде тоже вернулся домой. На следующее утро она пела с ним; он появился совсем как обычно. Днем она случайно встретила даму на улице, и та разом раскритиковала импровизацию Магнхильд, которую незадолго до этого услышала через открытое окно; в то же время она поправила шляпку Магнхильд, которая была надета не совсем правильно.

Скарли снова вернулся домой. Он рассказал Магнхильд, что во время поездки в Берген он путешествовал с капитаном Бэнгом.

По его словам, на пароходе был человек, который знал об отношениях фру Банг с Танде и рассказывал о них. У Магнхильд были сильные подозрения, что этим человеком был сам Скарли, потому что после того, как он был дома в последний раз, она слышала намеки на этих родственников от служанки Танде, жены моряка и нескольких других.

“ Капитан добродушен, - сказал Скарли. - Он считает себя недостойным того, чтобы его любили с такой душой и блеском. Поэтому он был рад, что его жена наконец нашла себе равного”.

“Вы, кажется, в восторге, — ответила Магнхильд, - вы выглядите еще отвратительнее, чем вы сами” - она как раз собиралась к фру Банг и удалилась, не соизволив закончить фразу.

Она должна была сопровождать Магду на представление, которое давал старый шведский жонглер со своей женой и ребенком на площади, расположенной на некотором расстоянии за домом.

Когда Магнхильд вошла, леди встретила ее полностью одетой; она тоже собиралась на представление. Объяснение этому последовало незамедлительно; то есть Танде, по-видимому, сопровождал их. Он доложил, что прибыл генерал.

Затем они отправились в путь, Магда и Магнхильд, леди и Танде. Собралась толпа людей, большинство из которых находились за пределами ограды, где они могли платить, сколько им заблагорассудится. Внутри ограды были “зарезервированные” места, то есть скамейки, и дама со своей компанией заняла их.

Старый жонглер уже был на своем месте, где с помощью своей жены готовился к представлению. Он имел нелепое сходство со Скарли, был лысым, с курносым носом, крупным и сильным на вид, и его лицо не было лишено юмора. Едва Магнхильд сделала это открытие, как услышала, как Магда прошептала своей матери:

- Мама, он очень похож на мужа Магнхильд.

Дама улыбнулась. В тот же миг к ним подошел старый жонглер. Среди зарезервированных мест было одно “особо зарезервированное” - скамейка, то есть со спинкой к ней. Старик был довольно хриплым, а его язык, насколько его можно было понять, представлял собой такую забавную смесь шведского и норвежского, что стоявшие рядом рассмеялись; и клоунская любезность его манер также вызывала смех даже у тех, кто находился на расстоянии. Но как только раздался смех, Танде отступил на несколько шагов. Леди вышла вперед, Магда и Магнхильд последовали за ней.

У старого жонглера была жена намного моложе его самого, черноволосая, с ввалившимися глазами, печально худая особа, имевшая в целом несчастный вид. Вскоре из палатки вприпрыжку выбежал маленький мальчик с вьющимися волосами, веселыми глазами и утонченным лицом и фигурой, которых он не унаследовал ни от своей матери, ни тем более от старого клоуна. Он был одет как шут, но, очевидно, был кем угодно еще. Он остановился рядом с матерью и задал ей какой-то вопрос. Он говорил по-французски. Дама, которую раздражала глупая застенчивость Танде, обратилась к мальчику на его родном языке. Малыш вышел вперед, но только для того, чтобы остановиться на небольшом расстоянии и посмотреть на нее с выражением полного достоинства вопроса. Это позабавило ее, и, достав кошелек, она протянула ему довольно крупную монету.

-Мерси, мадам!- сказал он, низко кланяясь.

“ Поцелуй руку леди! ” приказал старик. Мальчик повиновался с застенчивой поспешностью. Затем он побежал обратно к палатке, откуда доносился собачий лай.

Внезапно в толпе позади тех, кто сидел, поднялось волнение. Женщина с ребенком трехлет или четырех на руках пыталась протолкаться вперед. Она сказала, что не может вечно стоять и держать ребенка на руках; ей хочется сесть. Она была ничуть не хуже всех присутствующих.

Но, казалось, не было ни одного свободного места, кроме как на первой скамье. Итак, она отправилась на первую скамью, к великой забаве толпы; ибо ее хорошо знали. Она была никем иным, как “Машинкой Мартой”. Два года назад она дошла до Этого с ребенком и большой и маленькой швейными машинками, с помощью которых она содержала себя, поскольку была способной. Она бросила своего мужа с бродячим торговцем, который, помимо прочего, торговал швейными машинами. Он обманул ее. С тех пор у нее появились отвратительные привычки к пьянству, и она полностью деградировала. Ее лицо было грубым, а волосы растрепанными. Тем не менее, у нее, казалось, еще оставалось достаточно энергии, чтобы поднять бурю. Она села прямо рядом с леди, которая отпрянула, потому что от Марты сильно пахло пивом.

Старый жонглер заметил непроизвольное движение, сделанное дамой. Он тут же оказался под рукой и хриплым, грубым голосом приказал Марте занять другое место.

Ей, должно быть, самой было стыдно за весь этот шелк, с которым ей пришлосьсоприкоснуться, потому что теперь она встала и отошла.

Наблюдая за собой, Магнхильд заметила Скарли. Марта остановилась рядом с ним. Вскоре она снова вышла вперед. “Я буду сидеть здесь, говорю тебе”, - сказала она и, вернув себе место, посадила ребенка на скамейку рядом с собой.

Старый жонглер оставил свои приготовления. Он рассердился. “Ты выругался” — тут он, должно быть, вспомнил, в какой прекрасной компании оказался, потому что продолжил: “Сидеть здесь стоит денег”. Он говорил по-шведски.

“Вот марка!” - сказала женщина, протягивая монету.

“ Очень хорошо, ” хрипло сказал он, “ но сядьте на другую скамейку. Леди и джентльмены, пожалуйста, придвиньтесь поближе друг к другу. он просил милостыню у тех, кто сидел на ближайших скамейках. Последовали его указаниям или нет, Марта не пошевелилась.

“Черта с два я сдвинусь с места”, - сказала она.

- Пусть остается там, где она есть, - прошептала леди.

“Ни за какие деньги”, - ответил галантный старик. “Эти места зарезервированы для высшей аристократии”, - и он взял ребенка на руки. Но теперь Марта вскочила как одержимая.

- Ах ты, шведский тролль! - воскликнула она. - Неужели ты оставишь моего ребенка в покое?“

Толпа разразилась бурными взрывами смеха, и, ободренная этим, она продолжила: “Высшая аристократия? Тьфу! Она— она, так же как и я.” Это слово останется ненаписанным, но Марта многозначительно посмотрела на леди. Взрыв смеха, а затем, как по команде, гробовая тишина.

Дама вскочила, гордая и прекрасная. Она огляделась в поисках своего сопровождающего. Она хотела уйти. Танде стоял невдалеке с парой путешественников, которые просили представить их известному композитору. Горящие глаза дамы встретились с его. Он пристально посмотрел на нее в ответ. Все смотрели на него. Но никто не мог проникнуть в его взгляд дальше, чем они могли бы проникнуть в полированный стальной шар.

И все же, какими бы непостижимыми ни были эти глаза, одно они говорили достаточно ясно: “Мадам, я вас не знаю!” И его утонченный изогнутый лоб, его изящно очерченный нос, его плотно сжатые губы, впалые щеки, да, сверкающие бриллиантовые запонки на его рубашке, аристократическая элегантность его наряда - все говорило: “Не прикасайся ко мне!” На его глаза была надвинута вуаль за вуалью.

Все это произошло в одно мгновение. Леди повернулась к Магнхильд, хотяхотела призвать ее в свидетели. И все же нет! Кроме него и ее самой, в мире не было никого, кто мог бы знать, как велико было приношение, которое сейчас было сожжено, как велика любовь, которую он сейчас излучал.

Леди снова обратила к нему взгляд, краткий, как вспышка молнии. С каким негодованием, с каким громким криком боли, с каким роем воспоминаний, с какой гордостью, с каким презрением она не обрушилась на него. Магнхильд приняла дрожащие останки и повернулась к ней: "Да, что же ей теперь делать?" На ее лице вдруг отразилось самое жалкое отчаяние и в то же время трогательная мольба, как у ребенка. Слезы покатились по ее щекам. Магнхильд, полностью войдя в ее настроение, импульсивно протянула руку. Дама схватила ее и так сильно сжала, что Магнхильд пришлось напрячь все свое самообладание, чтобы не закричать вслух. Бедная, израненная, отвергнутая женщина собрала воедино всю свою внутреннюю силу благодаря этому внешнему расходованию силы, и таким образом она воспрянула духом. Ибо в то же время она улыбнулась. И вот! по той части площади, где был натянут туго натянутый канат и куда зрителям было запрещено входить, в этот момент на виду у всех шагали два офицера; но как можно было отказать в допуске генеральской фуражке? И такой же был на всесильном человеке, который широкими шагами и широко размахивая руками, как будто он сам был и командующим, и армией, продвигался со своим адъютантом по левому флангу. Уже издали он самым почтительным образом приветствовал прекрасную жену своего капитана. Она поспешила навстречу своему избавителю. Генерал под руку отвел ее на свое место, а сам сел рядом с ней. После того, как дама представила их друг другу, адъютант выпал на долю Магнхильд. Генерал часто украдкой поглядывал на Магнхильд, а адъютант был сама любезность. Это было почти единственное, что заметила Магнхильд. У нее дрожал каждый нерв.

Дама блистала остроумием, жизнерадостностью, красотой. Но время от времени она хватала Магнхильд за руку и сжимала ее с безжалостной энергией. Она укрепляла себя в реальности момента. Физическая боль, которую это причинило Магнхильд, соответствовала духовной боли, которую она испытывала. Она услышала, как адъютант рядом с ней и Магда вскрикнули от удивления. Теперь она тоже увидела несколько блестящих мячей в воздухе, и она увидела, как один большой мяч взвесил зритель, а затем подбросил в воздух старый спортсмен, как будто это был игровой мяч, и снова поймал его на руке, плече или груди; но в то же время она услышала, как дама сказала генералу, что уедет следующим утром в его сопровождении; она ждала его с тех пор, как ее муж не смог прийти.

Магнхильд прекрасно понимала, что теперь все кончено: но наступит ли конец уже на следующее утро? Громкий крик, исходивший в основном от голосов мальчиков, прорвался сквозь ее боль. Старик обеими руками подбросил в воздух большой мяч, а затем совсем маленький и некоторое время продолжал удерживать их в быстром движении. Для Магнхильд маленький шарик олицетворял ее саму; а большой? Это было сделано не для того, чтобы найти адекватный символ, и она не применяла его, но все стало символическим. Вечный блеск шаров в воздухе олицетворял для нее ледяной взгляд, который только что заставил ее трепетать.

“Старик необычайно силен”, - сказал адъютант. “Однажды я видел человека в Венеции, у которого на плечах стоял другой человек, который наклонился и поднял третьего, и тот пробрался наверх и встал на плечи второго человека, а потом, подумать только, они вытащили четвертого, которому удалось встать на плечи третьего. Первый человек ходил по земле, неся с собой троих других, в то время как верхний человек играл мячами”.

“Если бы я умерла в этот момент, — говорила леди с другой стороны, - и душа смогла бы забыть все здесь и наделила бы ее новым рядом замечательных проблем, бесконечными перспективами, так что можно было бы совершать одно восхитительное открытие за другим - что могло бы быть более восхитительным?”

“ Мое воображение не уносит меня так далеко, ” раздался твердый голос генерала. “Я готов поставить свою жизнь на кон, что жить и умереть, выполняя свой долг, - это величайшее счастье, которое может испытать здоровое организованное человеческое существо. Остальное, в конце концов, не имеет большого значения”.

Тут Магнхильд почувствовала лихорадочное пожатие руки.

“ Аплодируйте, леди и джентльмены, аплодируйте, ” сказал клоун хрипло и добродушно. Это вызвало смех, но никто не пошевелился.

“Почему собаки не выходят?” - спросила Магда, услышав нетерпеливый лай животных в палатке.

Над горными вершинами хрустели и клубились облака; порыв ветра предвещал перемену погоды; фьорд потемнел под влиянием быстро набиравшего силу шквала. В пейзаже было что-то бесконечно возвышенное, что-то внушающее благоговейный трепет.

Начало холодать. Люди на заднем плане казались притихшими и мрачными. Теперь вперед вышла жена клоуна; она должна была идти по натянутому канату. Изможденная, увядшая красавица была одета в платье с очень низким вырезом и короткими рукавами. Дама вздрогнула, взглянув на нее, пожаловалась на замерзшие ноги и встала. Генерал, адъютант, а следовательно, и Магнхильда сделали то же самое; одна Магда с умоляющими взглядами оставалась на своем месте; она ждала собак. Ей было достаточно одного взгляда матери; она встала, не сказав ни слова.

Они вышли тем же путем, каким вошли офицеры; ни один из них не оглянулся. Леди рассмеялась своим самым звонким смехом; его приятные нотки прокатились по собравшейся толпе. Все смотрели ей вслед. Генерал шел быстро, так что ее легкие, непринужденные движения хорошо просматривались рядом с ним. Высокий рост генерала придавал ей особое очарование; его жесткая, воинственная осанка и фигура усиливали эффект ее гибкой грации. Контрасты цвета в ее наряде, перо на шляпке, впечатление от ее смеха подействовали на одного мужчину в зале так же, как на него могла бы подействовать удаляющаяся музыка.

Когда офицеры простились у дверей леди, она несказала Магнхильд ни слова; она даже не взглянула на нее, когда вошла в дом. Магнхильд почувствовала, что ее сочувствие отвергнуто. Глубоко опечаленная, она перешла улицу и направилась к своему дому.

Танде вернулся поздно. Магнхильд слышала, как он ходит взад-вперед, взад-вперед, быстрее, чем когда-либо прежде. Эти легкие шаги продолжали повторять: “Не прикасайся ко мне!” - наконец-то в ритме; блеск бриллиантовых запонок, аристократическая элегантность наряда, глубокая сдержанность выражения лица преследовали ее. Страдания леди стонали под этими шагами. Чего только не должна она выносить? “Было бы неестественно, - подумала Магнхильд, - чтобы среди грома и молний своих страданий она думала обо мне”. В первый момент ужаса она искала убежища у своей юной подруги, как под надежной крышей, но сразу же после этого, конечно, все было забыто.

Кто-то вошел в зал. Это было послание от леди? Нет, это был Скарли. Магнхильд хорошо знала его тройной темп. шаг. Войдя, он испытующе взглянул на нее. “ Мне как раз пора уходить, ” сказал он. Он был само дружелюбие и начал собирать свои вещи.

- Вы ждали экипаж? - спросила она.

- Нет, за исключением мяса, которое я заказал, но в прошлый раз пришлось обойтись без него; его принесли совсем недавно.

Она больше ничего не сказала, и вскоре Скарли был готов.

“ Прощайте, пока я не приду снова! - сказал он. Он собрал свои вещи и теперь стоял, глядя на нее.

- Скарли, - сказала она, - это ты поставил Машине Марте такую отметину?

Он несколько раз моргнул и, наконец, спросил: “Что плохого в этом было, моя дорогая?”

Магнхильд побледнела.

“Я часто презирала тебя, - сказала она, - но никогда так сильно, как в эту минуту”.

Она повернулась, вошла в свою спальню и заперла дверь на засов. Она услышала, как ушел Скарли. Затем бросилась на кровать.

Наверху на пианино прозвучало несколько тактов, но больше ничего не последовало; Танде, вероятно, сам был поражен звуком. Эти такты невольно заставили Магнхильд сделать паузу. Теперь она была вынуждена следовать шагам, которые начинались заново. Новый оттенок таинственного, непостижимого окутал Танде. Она боялась его. До этого она трепетала, когда он был рядом; теперь трепет пробегал по ее телу, когда она просто думала о нем.

Шаги наверху прекратились, и она скользнула от непостижимого к Скарли; ибо здесь она была ясна. Как же она ненавидела его! И когда она подумала, что через две недели он придет снова и будет вести себя так, как будто ничего не произошло, она в ярости стиснула руки и снова разжала их; потому что, как это было сто раз прежде, так это будет снова. Она забудет, потому что он был таким добродушным, и позволит ей поступать по-своему.

Глубокая скорбь о собственной несостоятельности опустилась, как ночной покров, на ее воображение. Она разрыдалась. Она была неспособна справиться ни с одним из жизненных отношений, ни с отношениями других, ни со своими собственными; неспособна принять какое-либо спасительное решение. В самом деле, что бы это могло быть?

Шаги послышались снова, быстрее и легче, чем когда-либо. Магнхильд снова ощутила ту необъяснимую, но не неприятную дрожь, которую Танде вызывал в ней раньше.

Наконец стемнело. Она встала и вышла в соседнюю комнату. В коттедже напротив горел свет, но шторы были опущены. Магнхильд тоже зажгла свет. Едвауспела она это сделать, как услышала шаги в холле, и кто-то постучал в ее дверь. Она прислушалась; снова раздался стук. Она подошла к двери. Это было послание от леди, в котором Магнхильд просила прийти к ней. Она погасила свет и подчинилась зову.

Она обнаружила, что все изменилось. Повсюду стояли открытые, уже упакованные сундуки, баулы, коробки и дорожные сумки; Магда спала на своей маленькой корзинке. Нанятая женщина помогала горничной наводить порядок в комнате. Горничная встрепенулась, говоря: “Миледи только что ушла в свою спальню. Я доложу о вас”.

Магнхильд постучала в дверь, затем вошла в комнату.

Дама лежала на своей кушетке за белыми пологами кровати в ночной рубашке, отделанной кружевами. Она намотала на голову турецкий платок, который был неразрывно связан с ее головными болями. Лампа стояла немного на заднем плане, прикрытая абажуром из мягкой, трепещущей красной бумаги. Она опиралась на локоть, глубоко зарывшийся в подушку, и лениво протянула свободную левую руку; за ней последовал усталый, полный муки взгляд. Как она была прекрасна! Магнхильд снова принадлежала ей, принадлежала так безраздельно, что она бросилась к ней и заплакала. Словно под действием электрического тока, больная женщина села и, обхватив Магнхильд обеими руками, прижала ее к своему теплому, пульсирующему телу. Ей хотелось принять все это понимание и сочувствие. “Спасибо!” - прошептала она над Магнхильд. Отчаяние передалось каждому нерву ее тела. Постепенно ее руки расслабились, и Магнхильд поднялась. Тогда дама откинулась на подушки и попросила Магнхильду принести стул и сесть рядом с ней.

“ У стен есть уши, ” прошептала она, указывая на дверь. Магнхильд принесла стул. - Нет, здесь, на кровати, - сказала дама, освобождая место рядом с ней.

Стул снова был отодвинут. Леди взяла руку Магнхильд и сжала ее в своих ладонях. Магнхильд посмотрела ей в глаза, которые все еще были полны слез. Какой хорошей, какой правдивой, какой понимающей она выглядела! Магнхильд наклонилась и поцеловала ее. Губы были томными.

“ Я посылала за тобой, Магнхильд, ” тихо сказала она. “ Я должна тебе кое-что сказать. Не бойся, — теплое пожатие руки сопровождало эти слова. “ Это не моя собственная история, и она будет очень короткой, потому что я чувствую потребность побыть одному. Тут слезы покатились по ее щекам. Она заметила это и улыбнулась.

“ Ты замужем - я не понимаю как, и не желаю знать! Дрожь пробежала по ее телу, и она замолчала. Она на мгновение отвернула голову в сторону. Потом она продолжила: “Не пытайся”, — но продолжения не добилась; она отдернула обе руки, закрыла лицо и, бросившись кругом, зарыдала в подушку. Магнхильд заметила, как конвульсивно задрожали спина и руки, и поднялась.

“ Как глупо это было с моей стороны, - услышала она наконец; дама снова повернулась и теперь умывала глаза и лоб эссенцией, которая наполнила комнату ароматом духов. “У меня нет никакого совета, который я могла бы тебе дать — кроме того, какая от этого была бы польза? Сядь снова!” Магнхильд села. Леди отложила флакон и взяла руку Магнхильд обеими руками. Она похлопывала и поглаживала ее, провожая долгим испытующим взглядом. “Ты знаешь, что ты - причина того, что произошло сегодня?” Магнхильд покраснела, как будто стояла перед большим камином; она попыталась встать, но леди крепко держала ее. “ Успокойся, дитя мое! Я прочитала его мысли, когда мы были вместе. Ты чиста и прекрасна, а я...! Она закрыла глаза и лежала неподвижно, как мертвая. Не было слышно ни звука,пока, наконец, леди не испустила долгий-долгий вздох и не подняла на меня взгляд, полный такого страдания!

Магнхильд слышала биение собственного сердца; она не смела пошевелиться; она затаила даже дыхание. Она почувствовала, как из каждой поры выступили холодные капли влаги.

— Да, да, Магнхильд, будь теперь настороже!

Магнхильд вскочила. Дама повернула голову ей вслед. - Не гордись! - сказала она.

- Есть ли какое-нибудь место, куда ты можешь сейчас пойти? Магнхильд не расслышала, что она сказала. Леди повторила свой вопрос так же спокойно, как и говорила раньше. “Есть ли какое-нибудь место, куда ты можешь сейчас пойти? Ответь мне!”

Магнхильд едва могла собраться с мыслями, но ответила: “Да”, просто из привычного подчинения леди. Она не думала ни о каком особом месте убежища, только о том, что должна уехать отсюда сейчас же, немедленно. Но прежде чем она успела пошевелиться, дама, внимательно наблюдавшая за ней, сказала:

- Я скажу тебе одну вещь, которой ты не знаешь: ты любишь его.

Магнхильд отпрянула, быстрая, как молния, не сводя глаз с нее. Возник краткий конфликт, в ходе которого глаза леди, так сказать,встретились с глазами Магнхильд. Магнхильд смутилась, покраснела и опустила голову на руки. Леди села и взяла ее за руку. Магнхильд все еще сопротивлялась; грудь ее вздымалась — она пошатнулась, словно ища опоры; и наконец отклонилась в сторону, почувствовав пожатие руки леди.

Затем, бросившись на грудь даме, она разрыдалась навзрыд.

ГЛАВАТЕР VIII.

На следующее утро, когда он еще лежал в постели, жена моряка принесла Танде письмо. Конверт был изящный, старомодный, слегка пожелтевший, покрытый глазурью, и адрес был написан неопытным женским почерком, изящными буквами, из которых те, что шли ниже строк, заканчивались немного излишним росчерком, как будто боялись быть круглыми и все же имели сильную тенденцию становиться такими.

“От кого это может быть?” - подумал Танде.

Он вскрыл письмо. Оно было подписано “Магнхильд”. Теплое сияние пробежало по его телу, и он прочел:—

Х. Х. Танде,—

Я очень благодарю вас за вашу доброту ко мне и за наставления, которые вы так великодушно дали мне. Мой муж сказал, что вам не нужно платить за аренду комнаты.

Я вынужден уйти, не дожидаясь возможности сообщить вам об этом. Еще раз приношу свои наилучшие благодарности.

Магнхильд.

Он перечитал письмо по меньшей мере пять раз. Затем онвнимательно изучил каждое слово, каждый символ. Это послание стоило целых десяти черновых набросков и выброшенных копий; он был уверен в этом. Слово “Магнхильд” было написано с большим мастерством, чем остальные; автор, должно быть, часто практиковался в том раннем возрасте.

Но такими пустяковыми открытиями Танде не мог заглушить ужасное обвинение, которое смотрело на него из этого письма. Он долго лежал неподвижно после того, как выпустил письмо из рук.

Вскоре он начал барабанить по листу пальцами правой руки; он исполнял партию сопрано в мелодии. Если бы он донесся до пианино и Магнхильд услышала его, она бы наверняка узнала.

Внезапно Танде вскочил с кровати и бросился в соседнюю комнату. Заняв позицию за занавеской, он осторожно осмотрел дом напротив. Совершенно верно: все окна были открыты, две женщины занимались уборкой; дом был пуст. Танде расхаживал по комнате и насвистывал. Он ходил, пока не продрог насквозь. Затем он начал одеваться. Обычно на приведение себя в порядок у него уходил час, во время которого он время от времени подходил к пианино. Сегодня ему потребовалось два часа, и все же он ни разу не подошел к пианино.

Утром он совершил долгую прогулку, но не по тем местам, которые они посетили все вместе. Во время этой прогулки то, что произошло, начало приобретать такие очертания, что он почувствовал себя менее виноватым, чем поначалу. На следующий день он почти не чувствовал, что был хоть в чем-то виноват. К вечеру третьего дня совесть снова начала беспокоить его, но на следующее утро он поднялся со своего ложа, готовый улыбнуться всему случившемуся.

В первый день он дважды начинал письмо Магнхильд, но все попытки заканчивались неудачей. На четвертый день вместо написанного письма он обнаружил музыкальную тему. Это можно было развить в сложную, богато гармонизированную композицию, полную великолепного волнения. В нее можно было бы вкрапить несколько тактов простой, изысканной мелодии, которая навевала на Магнхильд мечты о ее детстве. Разве эти два мотива не могли бы вступить в конфликт?

Но поскольку ему не удалось добиться успеха к своему удовлетворению, Танде пришел к выводу, что ни в этом месте, ни в это время это не может быть достигнуто. Он оставался в Пойнте еще неделю, а затем, собрав свои вещи, уехал. Пианино он оставил у себя, а вместе с ним и ключ. Он отправился в Германию.

ГЛАВАIX.

Прошло около пяти лет, когда однажды весенним воскресным вечером компания молодых девушек прошла по единственной большой улице прибрежного городка. Они шли рука об руку, и их число постоянно увеличивалось, потому что девушки на ходу пели песню из трех частей.

Перед домом шорника (который, кстати, теперь не имел ни вывески, ни магазина) они сбавили скорость, как будто им особенно хотелось, чтобы их пение было услышано именно здесь. Возможно, они также ожидали увидеть лицо в одном из низких окон, но ничего не увидели и вскоре двинулись дальше.

Когда последний участник вечеринки удалился, с большого кресла в углу поднялась женщина. Она была едва ли более чем наполовину одета, в стоптанных тапочках и с растрепанными волосами. Поскольку она знала, что напротив никто не живет и никого не видит на улице, она отважилась подойти к окну и, положив руку на раму, склонила голову на ладонь и погрузилась в раздумья. И стоя так, она мечтательно прислушивалась к гармонии, которая то и дело всплывала в ее памяти.

Этот припев был напоминанием о том, что Магнхильд когда-то любила песни и верила, что в них нашла свое призвание. Это была она, которая стояла там и которая, хотя было воскресенье, или, возможно, просто потому, что было воскресенье, не сочла нужным одеваться; было шесть часов пополудни.

Ее разбудил грохот колес экипажа с другой стороны. Должно быть, прибыл пароход. Она так привыкла к этому единственному перерыву в пустынной тишине города, что забыла, что не одета, и выглянула посмотреть, кто идет. Это оказались две дамы: одна с ребенком на руках и зонтиком от солнца; другая с развевающейся вуалью, яркими, жадными глазами и полным лицом. На ней был дорожный костюм в шотландскую клетку, и, когда экипаж быстро проезжал мимо, она кивнула Магнхильд, ее загорелое от путешествий лицо сияло; позже она обернулась и помахала рукой в перчатке.

Кто бы это мог быть? В своем удивлении, которое у нее всегда сменялось смущением, Магнхильд отступила в комнату. Кто бы это мог быть?

Было что-то знакомое, что боролось в вайн за превосходство, когда леди побежала обратно к дому. Она быстро двинулась дальше в своем легком дорожном костюме и, взбежав по ступенькам, вскоре оказалась в дверях, которые были распахнуты, чтобы встретить ее. Какое-то время они с Магнхильд смотрели друг на друга.

- Вы меня не узнаете? - спросила элегантная леди на самом распространенном диалекте прихода.

“Rönnaug?”

“Да, конечно!”

А потом они обнялись.

“Моя дорогая! Я здесь исключительно из-за тебя. Я хочу сказать тебе, что все эти годы я с нетерпением ждал этого момента. Моя дорогая Магнхильд!”

Она говорила на смеси трех языков: английского, диалекта прихода и немного общего книжного языка Норвегии.

“Я пытаюсь говорить по-норвежски всего пару месяцев, и пока не очень преуспеваю”.

Ее лицо преобразилось: глаза светились большей теплотой, чем раньше; полные губы приобрели способность выражать все оттенки юмора, дружелюбия и воли. Ее формы были еще более пышными, чем раньше, но ее быстрые движения и элегантный дорожный костюм, который она носила, смягчали эффект. Ее широкие ладони, на которых отпечатались трудовые будни, тепло сжали руку Магнхильд, и вскоре они уже сидели бок о бок, пока Реннауг рассказывала ей о странных событиях последних четырех или пяти лет. Она не хотела писать о них, потому что никто бы не поверил ее рассказу, если бы она это сделала. Причина, по которой она не сдержала своего обещания написать сразу по достижении цели своего путешествия, заключалась просто в том, что еще во время путешествия она поднялась с третьего класса в первую каюту, и то, что послужило причиной этого повышения, было бы неправильно истолковано.

Когда она отплывала из Ливерпуля, то сидела на носу большого корабля. К ней подошел джентльмен и на ломаном норвежском заявил, что знаком с ней, потому что точно так же, как она сейчас сидит, по его словам, месяц назад она сидела на спинке его автомобиля cariole. Реннауг тоже помнил его, и они разговаривали вместе в тот день и во многие другие дни. Через некоторое время он привел с собой даму. На следующий день он и дама пришли снова и пригласили Реннауга пойти с ними в первую каюту. Тут они с леди, с помощью джентльмена, завязали разговор по-английски, который вызвалбольшое веселье. Вскоре вокруг группы собрались другие, и в результате всего этого Реннауг была вынуждена остаться в первой каюте, она действительно не знала, за чей счет. Она приняла ванну, ей выдали новую одежду с головы до ног, несколько дам внесли свой вклад, и она осталась гостьей среди пассажиров. Все были добры к ней.

Она покинула корабль вместе с дамой, которая оказалась тетей джентльмена, который первым заговорил с Реннаугом и за чей счет, как она вскоре узнала, путешествовала. Впоследствии он снабдил ее наставлениями и всяческой поддержкой, и именно за его счет они все трое часто совершали вместе длительные путешествия. Последние два года она была его женой, и у них был годовалый ребенок, которого она носила с собой. И этого ребенка Магнхильд должна увидеть — не “завтра” и не “со временем”, а “сейчас”, “прямо сейчас”!

Магнхильд была не одета. Что ж, тогда ей нужно срочно привести себя в порядок. Реннауг помогал ей — и, несмотря на все сопротивление, вскоре они оба стояли в комнате Магнхильд.

Как только Магнхильд начала одеваться, Реннауг принялся расхаживать по комнатам. Делая это, она задала один-единственный вопрос, и он звучал так: почему Магнхильд не была одета так поздно. Долгое протяжное “о!” было единственным ответом, который она получила. Реннауг тихо напевала себе под нос, выходя в гостиную. Мало-помалу она произнесла несколько слов; это были английские слова, и одно из них Магнхильд расслышала отчетливо: это было “разочарование”. Магнхильд понимала английский; в течение последних трех зим Скарли читал с ней на этом языке, и она уже могла читать ему вслух из американской еженедельной газеты, которую ему было необходимо брать с собой со времени его пребывания в Америке. Следовательно, она знала, что “разочарован” - это то же самое, что “скуффет”.

Бывают моменты, когда в нашем настроении происходят перемены, поскольку солнце, заливавшее всю комнату, внезапно исчезает, оставляя атмосферу серой, холодной как внутри, так и снаружи. Точно так же Магнхильд невольно охватил неописуемый ужас; и действительно, в следующий раз, когда Реннауг, напевая, прошла мимо открытой двери (она рассматривала картины на стене), она бросила на Магнхильд короткий косой взгляд; он ни в коем случае не был враждебным; но, тем не менее, Магнхильд почувствовала, что ее ударили током. Что, во имя всего святого, произошло? или, скорее, что было обнаружено? Для нее было невозможно забеременеть. Одевшись, она вошла в комнату и испытующе оглядела ее. Но она тщетно искала что-нибудь, что могло бы выдать то, что она сама скрыла бы, или указать на то, что могло вызвать неудовольствие. Что это было? Лицо Реннауга теперь совершенно изменилось — ах! что это было?

Они двинулись в путь; оба замолчали. Даже на улице, где, должно быть, было так много знакомого, она, только что говорившая на трех языках, могла сохранять спокойствие на всех них. Они встретили мужчину в коляске, который увлеченно разговаривал с человеком помоложе, которого он остановил; оба поклонились Магнхильд, старший с безразличным видом, младший с торжеством на прыщавом лице и сверкающими глазами. Впервые Реннауг вызвал к себе интерес. Хотя прошло почти пять лет с тех пор, как она служила девушкой в “скайдс” у неизвестного мужчины, который рассказывал о судьбе Магнхильд и который видел ее саму в обстоятельствах, которых она теперь стыдилась, она сразу узнала его. Поспешно схватив Магнхильд за руку, она воскликнула: —

“ Вы его знаете? Как его зовут? Он здесь живет?

В своем нетерпении она совсем забыла говорить на родном языке.

Магнхильд ответила только на последний вопрос:—

- Да, с прошлой зимы.

- Как его зовут? - спросил я.

“Гронг”.

- У вас был с ним какой-нибудь разговор?

- Скорее с его сыном; это был тот, кто стоял у “кариоле”.

Реннауг посмотрел вслед Гронгу, который в этот момент быстро, можно сказать, сердито, проехал мимо них.

Вскоре они подошли ко второму отелю справа; служанку спросили, останавливалась ли там леди с ребенком. Их проводили наверх. Там стояла дама, которая сопровождала Реннауга. Последний спросил ее по-английски, где ребенок, одновременно представив мисс Роланд миссис Скарли, после чего все трое вышли в соседнюю комнату.

- А, у нас есть колыбель! - воскликнула Реннауг по-английски и бросилась на колени рядом с колыбелью.

Магнхильд осталась стоять чуть поодаль. Насколько могла разглядеть Магнхильд, девочка была очень хорошенькой. Реннауг склонилась над ней, и некоторое время она не поднимала глаз и не произносила ни слова. Но Магнхильд увидела, что крупные слезы капают на тонкое покрывало, которым была накрыта колыбель.Снова воцарилось тягостное молчание.

Реннауг наконец поднялась на ноги и, искоса взглянув на Магнхильд, прошла мимо нее в гостиную. Магнхильд, наконец, почувствовала себя вынужденной последовать за ней. Она обнаружила Реннауга, стоящего у окна. В этот момент перед отелем остановилась карета. Магнхильд увидела, что ее запрягли трое мужчин. Это была новая, красивая дорожная карета, самой красивой она когда-либо видела.

- Чья это карета? - спросила она.

“Это мое”, - ответил Реннауг.

Вошла Бетси Роланд и задала какой-то вопрос. Реннауг вышел вместе с ней, и когда сразу после этого она вернулась в комнату, то направилась прямо к Магнхильд, которая все еще сидела, глядя на карету. Реннауг обнял ее одной рукой за шею.

“ Ты поедешь со мной в этой карете через всю страну, Магнхильд? спросила она по-английски.

При первом же контакте Магнхильд вздрогнула; она почувствовала взгляд Реннауга, свое дыхание; рука Реннауга обхватила ее, как железный прут, хотя, конечно, никакого давления не было.

— Ты поедешь со мной через всю страну в этой... в этой карете, Магнхильд? она услышала еще раз, на этот раз на смеси приходского диалекта и английского, и голос задрожал.

- Да, - прошептала Магнхильд.

Реннауг отпустил ее, отошел к другому окну и больше не оглядывался.

- Эта карета из Америки? - спросил я.

“Лондон”.

- Сколько вы за него отдали?

- Чарльз купил это.

- Ваш муж с вами? - спросил я.

“ Да, ” и она добавила прерывисто: “ Не здесь; Константинополь — поставка оружия — в сентябре мы должны встретиться — Ливерпуль. И затем она посмотрела на Магнхильд широко открытыми глазами. Что она имела в виду?

Магнхильд захотела уйти. Реннауг проводил ее вниз по лестнице, и они оба вышли осмотреть экипаж, вокруг которого стояла группа людей, теперь несколько отошедших назад. Реннауг указал Магнхильд, насколько удобна карета, и, пока ее голова все еще была внутри, она спросила: —

- Ваши комнаты наверху, их можно сдавать?

- Нет, это доставило бы мне слишком много хлопот.

Реннауг торопливо попрощался и взбежал по ступенькам.

Не успела Магнхильд уйти далеко, как почувствовала, что ей определенно следовало предложить эти комнаты Реннаугу. Должна ли она повернуть назад? О, нет.

Это была одна из бессонных ночей Магнхильд. Реннауг напугал ее. А это путешествие? Никогда в жизни она бы за это не взялась.

ГЛАВА X.

Когда она вышла из своей комнаты после десятичасов дня, первое, что она увидела, была Реннауг, которая возвращалась из прибрежного городка и направлялась навестить Магнхильд — нет, не Магнхильд, а священника, молодого викария, жившего в доме Магнхильд, в бывшей шорной мастерской. Реннауг у священника? В одиннадцать часов она все еще была с ним. И когда она вышла в сопровождении викария, застенчивого молодого человека, она просто просунула голову в дверь Магнихильд, поздоровалась с ней и снова исчезла вместе со викарием.

У Магнхильд появился еще больший повод для удивления, потому что позже в тот же день она увидела Реннауга в компании Гронга. Это ранило ее, она едва ли могла сказать почему. На следующий день Реннауг зашел к ней, когда она проходила мимо; обсуждались разные люди, с которыми Реннауг было приятно познакомиться, но о путешествии не было сказано ни слова. Прошло несколько дней, а о нем все еще не упоминали. Возможно, от него отказались!

Но в конце концов Магнхильд начала слышать об этом путешествииот других: сначала от жены моряка, которая делала у нее работу по дому, потом от женщины, у которой она покупала рыбу, наконец, от всех. Что ей делать? Ибо она ни за что не согласилась бы уйти.

Реннауг сказала ей, что она читает норвежский вместе с Гронгом, а также со священником, чтобы никому из них не пришлось слишком мучиться с ней одновременно; она также написала упражнения, сказала она и рассмеялась. В той же отрывистой манере она коснулась различных личностей и обстоятельств, упомянула их в самой характерной форме и поспешила перейти к чему-то другому. Магнхильд не пригласили в отель. Реннауг часто катала своего ребенка в маленькой тележке, которую она купила; она останавливалась и показывала ребенка каждому встречному, но никогда не приводила его посмотреть на Магнхильд.

Реннауг произвел самую экстраординарную сенсацию в городе. В городе с морским портом не было ничего необычного в том, чтобы наблюдать поразительные перемены в судьбе. Судя по подаркам, которые делал Реннауг, да и по всему ее виду, она, должно быть, была очень богата, но при этом была самой непритязательной и общительной из всех. Магнхильд часто слышала, как ее хвалят; один только молодой священник иногда замечал, что она явно проявляет нетерпение, характерное для такого дитя удачи.

Но что же тогда Реннауг слышал о Магнхильд? Ибо, вне всякого сомнения, можно было предположить, что если она и не расспрашивала Магнхильд саму, то, по крайней мере, расспрашивала о ней других. Это было правдой, но она действовала очень осторожно. Действительно, было всего два человека, которым она задавала прямые вопросы, — молодой викарий и Гронг.

Священник сказал, что за все время, что он был в Пойнте, а это было уже почти год назад, он не слышал и не видел о Магнхильд ничего, кроме хорошего. Скарли был человеком менее прозрачным; по всеобщему признанию, он поселился в этом городе просто для того, чтобы изучить преобладающие условия и использовать их в своих интересах — ”без конкуренции и контроля”. Он был саркастичен и циничен, но викарий не мог отрицать, что иногда беседовать с ним было забавно. Викарий никогда не слышал, чтобы Скарли был не только внимателен к своей жене — или, скорее, к своей приемной дочери, - поскольку других отношений между ними почти не существовало. И застенчивый молодой викарий, казалось, был весьма смущен тем, что вынужден сообщить эту информацию.

Гронг, напротив, назвал Магнхильд ленивой, эгоистичной, претенциозной потаскухой. Она даже не потрудиласьзавязать чулки; он и сам это заметил. Ручная работа, которую она начала здесь делать, давным-давно перешла к горбатой девушке по имени Мари и высокой девушке по имени Луиза. Время от времени Магнхильд учила их чему-то новому, но даже в этом была заслуга не ее самой, а ее мужа, который подхватывал подобные вещи во время своих путешествий и подтолкнул ее к тому, чтобы познакомить с ними. В целом, Скарли был способным, трудолюбивым парнем, который вдохнул жизнь в этот сонный, невежественный приход, и даже если он в какой-то степени стал жертвой людей, вряд ли можно было ожидать, что столько знаний будет получено даром.

Призвание Магнхильд? Бах! Он уже давно отказался от идеи о существовании такой вещи, как особая судьба. Много лет назад в Нордланде он видел старика, который в детстве был единственным спасшимся человеком из целого прихода; остальных унесло лавиной. Этот человек был большим болваном; он дожил до шестидесяти шести лет, не заработав ни фартинга, если не считать гребли, и умер годом раньше нищим. Что это была за судьба? Действительно, было очень мало людей, у которых вообще была какая-то судьба.

Гронг в это время был совершенно не в духе: он не верил, что его одаренный сынпредназначен для чего-то; он жил только ради него — и молодой человек ничего не добился, кроме влюбленности. Реннауг, который ничего не знал о собственном опыте Гронга, был шокирован его суровым приговором. Она также не смогла заставить его обсудить с ней эту тему, потому что он прямо заявил, что Магнхильд ему наскучила.

Поэтому она еще раз сама разыскала Магнхильд, но нашла ее такой апатичной, что подойти к ней было невозможно.

Если она будет упорствовать в своем замысле, ей ничего не останется, кроме как прибегнуть к стратегии.

Поэтому однажды самым безразличным тоном она объявила Магнхильд, что через пару дней собирается отправиться в путь; Магнхильд не нужно будет брать с собой много багажа, потому что, когда они где-нибудь остановятся, они смогут купить все, что им потребуется. Так ей всегда удавалось.

Было около девяти часов утра, и до двенадцати часов Магнхильд трудилась над телеграммой своему мужу, который только что сообщил ей о своем прибытии в Берген. Наконец телеграмма была дополнена следующим образом:

“Реннауг, замужем за богатым американцем Чарльзом Рэндоном из Нью-Йорка, находится здесь; хочет, чтобы я отправился с ней в долгое путешествие.Магнхильд”.

Она сочла это изменой, когда ровно в двенадцать отправила эту телеграмму. Измена? Кому? Она ни перед кем не была обязана расплачиваться. Тем временем днем она вышла из дома, чтобы ее никто не нашел. Когда вечером она вернулась домой, ее ждала телеграмма.

“Домой завтра пароходом. - Скарли”.

Реннауг разыскала Магнхильд в восемь часов следующего утра: она хотела удивить ее дорожным костюмом, который был готов для нее в отеле. Но у Магнхильд все было заперто. Реннауг обошел дом и заглянул в окно спальни, занавеска в котором была отдернута. Магнхильд не было дома! Магнхильд, которая редко вставала раньше девяти часов!

Итак, Реннауг отправился снова в девять. Заперся! В десять часов. Тот же результат. После этого она приходила в дом каждые четверть часа, но всегда находила его запертым. Тогда у нее возникли подозрения. В одиннадцать часов она щедро заплатила двум мальчикам, чтобы те стояли на страже дома и сообщили ей, как только Магнхильд вернется.

Сама Реннауг осталась в отеле и ждала. Пробило час, два, три — посыльного не было. Она провериласвоих охранников; все было в порядке. Часы пробили четыре, затем пять. Еще одна проверка. Как раз в тот момент, когда часы пробили шесть, по улице пробежал мальчик, и Реннауг со шляпой в руке сбежал по ступенькам ему навстречу.

Она нашла Магнхильд на кухне. Магнхильд была так занята, что Реннауг не находил возможности перекинуться с ней ни единым словом. Она беспрестанно ходила взад и вперед между кухней, двором и внутренними комнатами. Она зашла также в подвал и оставалась там долгое время. Реннауг ждала; но так как Магнхильд ни разу не остановилась, то в конце концов отыскала ее в буфетной. Там она спросила, не хочет ли она пройти с ней в гостиницу на минутку. Магнхильд сказала, что у нее нет времени. Она намазывала масло на тарелку.

- Для кого ты готовишься? - спросил я.

“О!”—

Рука, державшая ложку, дрожала; это заметил Реннауг.

— Вы ждете Скарли на пароходе - прямо сейчас?

Магнхильд не могла сказать “Нет”, потому что это быстро доказало бы ложь, и поэтому она сказала “Да”.

- Значит, вы послали за ним?

Магнхильд отложила ложку и вышла в соседнюю комнату; Реннауг последовал за ней.

Теперь стало ясно, как много хорошего, энергичного норвежского Реннауг выучила за то короткое время, что училась, даже если это было не совсем безупречно. Сначала она спросила, означает ли это, что Скарли воспрепятствует путешествию. Когда Магнхильд, вместо ответа, скрылась в спальне, Реннауг снова последовала за ней; она сказала, что сегодня Магнхильд должна выслушать ее.

Это “сегодня” сказало Магнхильд, что Реннауг давно хотел поговорить с ней. Если бы окно, у которого сейчас стояла Магнхильд, было немного больше, она бы наверняка выпрыгнула из него.

Но прежде чем Реннауг успел заговорить всерьез, кое-что произошло. На улице послышались шум и смех, и сквозь них послышался разъяренный мужской голос. - И ты помешаешь мне причаститься, лицемерный негодяй? После этого воцарилась мертвая тишина, а затем раздались раскаты смеха. Скорее всего, мужчину схватили и унесли; крики и смех мальчишек и старух разносились по улице и постепенно отдавались все дальше и дальше.

Ни одна из двух женщин в комнате не сдвинулась с места. Они оба выглянули через дверь в окно гостиной, но тут же оба снова отвернулись, причем Магнхильд - в сад. Но это вмешательство напомнило Реннаугу о Машинной Марте, которая в свое время была ужасом и развлечением прибрежного городка. Поэтому, едва шум затих, как она спросила:

“Ты помнишь Машину Марту? Ты помнишь что-нибудь, что я рассказывал тебе о твоем муже и о ней?" Я навел справки по этому поводу и теперь знаю больше, чем раньше. Позволь мне сказать тебе, что с твоей стороны недостойно жить под одной крышей с таким человеком, как Скарли.

Сильно побледнев, Магнхильд гордо обернулась со словами: —

“Это не мое дело!”

“ Это не твое дело? Почему ты живешь в его доме, ешь его пищу, носишь его одежду и носишь его имя, а его поведение тебя не касается?”

Но Магнхильд пронеслась мимо нее и прошла в гостиную, не удостоив ее ответом. Она встала у одного из окон, выходящих на улицу.

- Да, если ты не считаешь это позором, Магнхильд, то ты пала ниже, чем яожидал.

Магнхильд только что прислонила голову к оконной раме. Теперь она подняла ее настолько, чтобы посмотреть на Реннауга и улыбнуться, затем снова наклонилась вперед. Но от этой улыбки кровь прилила к щекам Реннауг, потому что она почувствовала, что в ней сравнивается их совместная молодость.

“Я знаю, о чем ты думаешь”, — тут голос Реннауга дрогнул, — ”и я не мог поверить, что ты такой недобрый, хотя при нашей первой встрече я ясно увидел, что совершил ошибку, испытывая такую глупую тоску по тебе”.

Но через мгновение она сама почувствовала, что эти слова прозвучали слишком сильно, и замолчала. Более того, в ее намерения не входило ссориться с Магнхильд; совсем наоборот! И поэтому она была возмущена Магнхильд за то, что та завела ее так далеко, что она забылась. Но разве не так было с самого начала? С какой страстной теплотой она не пришла и как холодно ее не приняли. И из этого хода мыслей теперь вытекали ее слова.

“Я не могла придумать ничего более восхитительного в мире, чем показать вам моего ребенка. Действительно, больше никому я не могла его показать. А тебе даже не хотелось на это смотреть; ты даже не захотела взять на себя труд одеться.

Сначала она старалась говорить спокойно, но прежде чем закончила, ее голос задрожал, и она разрыдалась.

Внезапно Магнхильд метнулась от окна к кухонной двери — но как раз там находился Реннауг; затем к двери спальни, но, вспомнив, что искать там убежища бесполезно, повернула снова, встретила Реннауга, не знала, куда идти, и убежала обратно на свое старое место.

Но Реннауг ничего не поняла, потому что теперь она тоже была в состоянии крайнего возбуждения.

- У тебя нет сердца, Магнхильд! Ужасно, что приходится так говорить! Ты позволил увязнуть в трясине до тех пор, пока не потерял все чувства, это действительно так. Когда я настояла на том, чтобы ты увидел моего ребенка, ты даже не поцеловал его! Ты даже не наклонился, чтобы взглянуть на него; ты никогда не говорил ни слова, нет, ни единого слова, и ты понятия не имеешь, насколько он красив!”

Поток ее слов снова прервался из-за рыданий.

“ Но это естественно, ” продолжала она, “ у вас никогда не было собственного ребенка. И я случайно вспомнил об этом, иначе мне следовало бы начать все сначала — немедленно! Я был так недоволенназначением. Ах! Ну, я все написала Чарльзу об этом! Другим, более энергичным тоном она прервала саму себя: “Я не знаю, о чем ты можешь думать. Или, должно быть, внутри тебя все умерло. У тебя может быть полная свобода — и ты предпочитаешь Скарли. Пиши для Скарли! Она взволнованно расхаживала по комнате. Наконец она сказала: “Увы! увы! Так это и есть Магнхильд, которая когда-то была такой чистой и утонченной, что спасла меня! Она сделала паузу и посмотрела на Магнхильд. - Но я никогда этого не забуду, и ты должна пойти со мной, Магнхильд! Затем с внезапным волнением: “Неужели у тебя нет для меня ни единого слова? Неужели ты не понимаешь, как я люблю тебя? Ты совсем забыла, Магнхильд, как я всегда любил тебя? Неужели тебя не волнует, что я проделал весь этот путь из Америки вслед за тобой?

Она не заметила, что таким образом призналась во всем своем поручении; она стояла и ждала, когда Магнхильд проснется и обернется. Она стояла недостаточно близко, чтобы увидеть, что слезы теперь капают на подоконник. Она видела только, что Магнхильд не пошевелилась и не выказала ни малейшего волнения. Это ранило ее, и, как бы поспешна ни была она в своих решениях, когда ее сердце было полно, она ушла. Магнхильд видела, как она, плача, спешит вверх по улице, не заглядывая внутрь.

А Реннауг не переставала плакать, даже когда бросилась на своего ребенка и стала целовать его. Она снова и снова прижимала его к груди, как будто хотела убедиться в великом приобретении своей жизни.

Она ожидала, что Магнхильд последует за ней. Часы пробили восемь, Магнхильд не появилась; девять — Магнхильд по-прежнему не было. Реннауг накинула на голову шаль и прокралась мимо дома шорника. Должно быть, Скарли уже давно вернулся домой. Внутри все было по-прежнему; у окон никого не было. Реннауг вернулась в отель и, готовясь ко сну, продолжала размышлять о том, что же теперь делать и действительно ли ей стоит отправляться в путь без Магнхильд. Последнюю мысль она тут же отбросила. Нет, она останется и позовет на помощь. Она была готова рискнуть и вступить в битву с самим мистером Скарли, которого поддерживали викарий, Гронг и другие достойные люди. Вероятно, она рассматривала этот вопрос несколько с американской точки зрения, но была полна решимости.

Она заснула, и ей приснилось, что они с мистером Скарли ссорятся. Своими большими волосатыми руками он схватил ее за голову, за плечи, за кисти; его отталкивающее лицо с беззубым ртом со смехом заглядывало ей в глаза. Она не смогла отогнать его: он снова схватил ее за голову; тогда Магнхильд несколько раз громко позвала ее по имени и проснулась. Магнхильд стояла у края ее кровати.

“Rönnaug! Rönnaug!”

“Да, да!”

— Это я, Магнхильд!

Реннауг вскочил в постели, наполовину опьяненный сном. “ Да, я вижу— ты— Это ты? Нет, действительно ты, Магнхильд! Ты идешь со мной?”

“Да!”

И Магнхильд бросилась на грудь Реннаугу и разрыдалась. Какие слезы! Они были похожи на глаза ребенка, который после долгого страха снова находит свою мать.

“ Боже мой! Что случилось?

“ Я не могу тебе сказать. ” Еще один взрыв страстных рыданий. Затем, тихо высвободившись из объятий Реннауга, она отступила назад.

- Но ты действительно пойдешь со мной?

Послышался шепот “да”, а затем возобновились рыдания. И Реннауг протянула к нему руки; но так как Магнхильд не бросилась в них, она вскочила с постели и отнеслась к своей радости практично, начав одеваться в большой спешке. В ее душе была радость, да, триумф.

Сидя на краю кровати и натягивая на себя одежду, она внимательнее присмотрелась к Магнхильд; летняя ночь была довольно ясной и светлой, и Магнхильд подняла занавеску, открыла окно и теперь стояла у последнего. Было около трех часов. Магнхильд была в нижней юбке, поверх которой был наброшен плащ; на стуле лежал сверток, возможно, в нем было ее платье. Что могло случиться? Реннауг пошла в свою гостиную, чтобы закончить одеваться, и когда Магнхильд последовала за ней, новый дорожный костюм лежал разложенным и был показан ей. Она не произнесла ни слова благодарности, она едва взглянула на костюм; но она села рядом с ним, и у нее снова потекли слезы. Реннаугу пришлось надеть на нее одежду. Занимаясь этим, она прошептала: —

- Он пытался применить силу?

“Этого он никогда не делал”, - сказала Магнхильд. “Нет, есть и другие вещи” — и теперь она так разрыдалась, что Реннауг больше ничего не сказала, а закончила одевать и Магнхильд, и себя как можно быстрее. Она поспешила в спальню, чтобы разбудить свою американскую подругу, затем спустилась вниз, чтобы разбудить обитателей отеля: она хотела начать в течение часа.

Она нашла Магнхильд там, где оставила ее.

“Нет, так не пойдет”, - сказала она. “Прошу тебя, держи себя в руках. В течение часа мы должны быть подальше отсюда.

Но Магнхильд сидела неподвижно; казалось, вся ее энергия была истощена борьбой и решимостью, из которой она только что исходила. Реннауг оставил ее в покое; она сделала все, что могла, чтобы подготовиться. Все было упаковано, и в последнюю очередь ребенка завернули в дорожное одеяло, не разбудив. В течение часа они и все их пожитки были действительно уложены в карету.

Мир вокруг них спал. Они ехали вперед ярким рассветным утром мимо церкви. Солнца не было видно, но небо над горами на востоке окрасилось в розовые тона. Пейзаж лежал в темных тенях, верхние склоны гор - в глубочайшей из глубочайших черно-синих; поток, ни единой полоски света на его поверхности, прокладывал себе путь, подобно процессии диких, разъяренных альпинистов, безрассудно устремляющихся вниз в этот момент пробуждения мира, не задумываясь, не останавливаясь на отдых, и с пронзительным смехом радуясь этой безумной решимости и сопутствовавшему ей успеху.

Впечатления от природы и чувства, которые Магнхильд могла бы иначе испытать во время этого путешествия вдали от многолетних горестей, в течение, так сказать, первых миллионовлет новой карьеры в роскошном дорожном экипаже друга ее детства, — все это погрузилось в утомительную, пресную дремоту. Ее повседневная жизнь в течение многих лет была монотонной рутиной, так что переживания одного вечера полностью истощили ее силы. Сейчас она ни о чем так сильно не мечтала, как о постели. А Реннауг, стремившаяся в полной мере воплотить чудеса контраста, не довольствовалась путешествием в собственном экипаже с двумя лошадьми (когда начнется подъем, у нее будет четыре), она хотела также спать на одной из гостевых кроватей на почтовой станции, где когда-то служила. Это желание было удовлетворено, и все они проспали три часа. Хозяйка узнала Реннауга, но поскольку она была человеком, который Реннаугу не нравился, разговора между ними не было.

После того, как они выспались, поели и расплатились по счету, Реннауг почувствовала желание собственноручно записать что-нибудь в журнале учета путешественников. Это было действительно слишком забавно. Она прочла то, что было написано последним, следующим образом: “Два человека, одна лошадь, пересадка на следующей станции”, а на полях было добавлено: —

- Птицы наткнулись на нас двоих, твивитт!

‘С нами задержаться, как ты думаешь, твивитт?

“Мы планируем, мы рассуждаем, не более того, тра-ра!

Каждогодругого мы обожаем, тра-ра!”

“Что за чушь это была?” Остальные участники вечеринки должны увидеть: это было переведено на английский для Бетси Роланд. Теперь они вспомнили, что, подъезжая к станции, видели экипаж с джентльменом и леди в нем, быстро проезжавший мимо них по дороге. Джентльмен отвернулся, как будто не хотел, чтобы его видели; леди была плотно закрыта вуалью.

Они все еще говорили об этом, когда сели в карету и уехали, в то время как все люди на станции собрались посмотреть им вслед. Путешественники пришли к выводу, что стихи, должно быть, были написаны какой-нибудь счастливой парой молодоженов; и Магнхильд, руководствуясь одним из тех ходов мыслей, которые невозможно объяснить, вспомнила молодую пару, джентльмена в сафьяновых туфлях и леди с причудливо уложенными волосами, которых она встретила на следующей станции во время своего собственного свадебного путешествия. Это заставило ее вспомнить свою собственную свадьбу, затем подумать о том, через что она прошла за все эти годы, и о том, насколько бесцельной была вся ее жизнь, — бесцельной независимо от того, смотрела ли она в прошлое или в будущее.

Тем временем рассвело в изумительной красоте. Солнце поднялось над высокими горами. Долина, хотя и узкая, была расположена так, что полностью освещалась солнечным светом. Ручей теперь тек по более узкому, более каменистому руслу, был белым от пены там, где возникала борьба, травянисто-зеленым там, где она прекращалась, голубым там, где нависали тени, и серым там, где вода образовывала водовороты на глинистом дне. Трава здесь была покрыта жнивьем, дальше она была усеяна желтыми коровяками, самыми большими, какие они когда-либо видели.

Вершины гор сверкали, темный сосновый лес в недрах горной цепи демонстрировал такую роскошь, что всякий, кто правильно взглянет на него, неизбежно почувствует прилив сил. Рядом с обочиной дороги росли лиственные деревья, потому что здесь сосны были срублены, и все же время от времени они с триумфом прокладывали себе путь из своей энергичной штаб-квартиры на заднем плане. На дороге не было пыли. На опушке леса росли горные цветы, блестевшие от последних капель дневной росы.

Путешественники остановили экипаж, чтобы сорвать несколько цветов, а потом сели на траву и позабавили ими ребенка; они сплели гирлянды и обвили ими малыша. На небольшом расстоянии дальше, где поток был потоплен Т. Ф.Р под ними, что его рев прекратился звук превыше всего, они услышали ликующие песни птиц. Дрозд, поодиночке и группами, перелетал с дерева на дерево, и в его энергичном щебетании звучали ободряющие нотки. Испуганный глухарь, сильно взмахивая крыльями, с пронзительным криком пролетел среди ветвей. Собака, следовавшая за лошадьми, пустилась в погоню за красными куропатками; они завизжали, захлопали крыльями, спрятались в вереске, завизжали, снова взлетели и стали искать обходной путь назад. Должно быть, у них здесь есть гнезда. Вокруг этой маленькой пустоши также густо росли березы.

“ Ах, как я мечтала об этом путешествии! И Чарльз, который подарил мне его! В глазах Реннауг стояли слезы, но она смахнула их после того, как поцеловала своего ребенка. “Нет, никаких слез. С чего бы им быть?”

И она запела:—

“Не проливай слез! О, не проливай слез!

Цветок будет цвести еще год.

Не плачь больше! О, не плачь больше!

Молодые почки спят в белой сердцевине корня”.25

“Это наше летнее путешествие, Магнхильд! Летние путешествия по Норвегии. Теперь вперед!”

Но Магнхильд склонилась изакрыла лицо руками.

“ У тебя все будет хорошо, Магнхильд. Чарльз такой хороший! Онвсе для тебя сделает”.

Но тут она услышала рыдания Магнхильд и больше ничего не сказала.

Солнечный день, через который они ехали вперед, свежий, ароматный горный воздух, который они вдыхали, звуки джубили, доносившиеся из леса, смешиваясь с детскими воспоминаниями, стали невыносимыми для Реннауга. Она забыла о Магнхильд и снова начала петь. Потом взяла ребенка и игриво поболтала с ним и с мисс Роланд. Ее удивил вопрос Магнхильд: —

- Вы любите своего мужа, Реннауг?

“Люблю ли я его? Почему, когда мистер Чарльз Рэндон сказал мне: "Я с радостью позабочусь о твоем образовании, Реннауг; надеюсь, ты доставишь мне это удовольствие", — что ж, я доставил ему это удовольствие. Когда мистер Чарльз сказал мне: ‘Мой дорогой Реннауг, я намного старше тебя, но если бы ты согласилась стать моей женой, я уверен, что был бы счастлив", — что ж, и таким образом я сделал его счастливым. И когда мистер Чарльз сказал: ”Мой дорогой Реннауг, позаботься как следует о нашем маленьком Гарри, чтобы я мог найти вас всех в Ливерпуле в сентябре и твоего норвежского друга с тобой", — ну, я решил, что он найдет нас всех в Ливерпуле в сентябре,найдет маленького Гарри здоровым и невредимым; и моего норвежского друга тоже!" — и она поцеловала ребенка и заставила его смеяться.

Они сменили лошадей на следующей почтовой станции. Магнхильд и мисс Роланд остались сидеть в экипаже. Реннауг вышла, отчасти для того, чтобы вновь посетить знакомые места, отчасти для того, чтобы внести запись в реестр. По ее словам, это было ее обязанностью. Вскоре она, смеясь, вернулась с реестром. Под записью: “Два человека на следующую станцию”, — указывающей на то, что эти двое были слишком поглощены, чтобы даже утруждать себя названием следующей станции, — были следующие строки:—

“Любовь - это распускающийся цветок,

Совершенное цветение, зрелый плод.

Когда ломающиеся сучья больше не выдерживают,

Тогда во всю мощь Зимы раздается крик “стоп!”.

Лучше бы жизнь перестала быть загнанной;

Альтернативы нет!”

Реннауг перевел это для Бетси Роланд, и теперь все они высказывали различные предположения как на норвежском, так и на английском. Они сошлись во мнении, что писатели - двое влюбленных, путешествующих при особых обстоятельствах; но были ли они молодоженами или просто любовниками; было ли их бегство безудержным, или ими просто двигал приподнятость духа над счастливо преодоленными препятствиями, или— о! существовало множество возможностей.

Реннауг пожелала переписать стихи, и Магнхильд протянула ей листок из своей записной книжки. Когда это было сделано, из нее выпало письмо. Магнхильд былаудивлена, но вскоре вспомнила, что получила письмо по почте накануне вечером, через час после приезда мужа. Полностью поглощенная своим конфликтом с ним, она положила его на время в свою записную книжку. Она никогда не получала писем, поэтому не могла представить, от кого это могло прийти. Два путешественника из Америки не заметили, что на письме был иностранный штемпель, но Магнхильд заметила это сразу. Она разорвала письмо; оно было написано изящным почерком на тонкой бумаге и было довольно длинным. Оно было озаглавлено “Мюнхен”, а подпись — она правильно прочитала? — ”Ханс Танде”. Она снова сложила письмо, не сознавая, что делает, в то время как горячий румянец разлился по лицу и шее. Двое других вели себя так, словно ничего не заметили; Реннауг занялась переписыванием стихов.

Они быстро поехали дальше, оставив Магнхильд наедине с ее размышлениями. Но смущение ее возросло до такой степени, что сидеть в карете вместе с остальными стало для нее настоящей пыткой.Он кротко попросил разрешения выйти и пройти немного пешком. Реннауг улыбнулся и приказал кучеру остановиться, — они как раз подъехали к ровной равнине, где лошади могли немного отдохнуть. Когда путники вышли, она взяла Магнхильд за руку и повела ее к зарослям в нескольких шагах позади них.

— Ну же, ступай сейчас же туда и прочти свое письмо! - сказала она.

Когда Магнхильд оказалась одна в лесу, она остановилась. Волнение заставило ее остановиться. Она огляделась по сторонам, словно опасаясь присутствия людей даже в этом уединенном месте. Солнце играло тут и там на желтых сосновых иголках, разбросанных повсюду, на опавших гнилых ветвях, на темно-зеленом мху, покрывавшем камни, на вереске на полянах. Вокруг нее все было совершенно тихо; с солнечной опушки леса до нее долетало щебетание одинокой птицы, лепет ребенка и смех Реннауга, который с предельной отчетливостью раздавался среди деревьев.

Магнхильд рискнула еще раз вытащить письмо. Она развернула его. Оно не было сложено по первоначальным сгибам. Она разложила его перед собой и посмотрела на него так, как пожилая женщина могла бы заглянуть вглубины сундука, поверх своего свадебного наряда. Одинокий солнечный луч, пробиваясь сквозь ветви, беспокойно играл на листе и был то круглым, то продолговатым. Магнхильд увидела в его сияющем кольце одно слово, два слова, более отчетливо, чем остальные. Там было написано: “Большие надежды - и не оправдались!” “Большие надежды — и не оправдались”. Она прочла и затрепетала. Увы! увы! увы! Снова и снова она перечитывала эти слова и чувствовала себя богатой ожиданием, страхом, воспоминаниями о блаженстве и конфликте; она не могла усидеть на месте, она поднялась на ноги, но только для того, чтобы снова сесть за новые усилия. Звонкий смех Реннауга нарушил ее одиночество, как посох, за который она ухватилась в поисках опоры. Она набралась смелости благодаря смелости Реннауга и заглядывала в письмо то тут, то там, но не для того, чтобы прочитать, а скорее для того, чтобы выяснить, осмелится ли она читать. Но она была слишком взволнована, чтобы связывать разрозненные предложения, и почти неожиданно для себя была привлечена к непрерывному чтению. Она не все понимала из того, что читала. И все же это было единение; это было похоже на теплое пожатие руки. Вокруг нее звучала музыка, —его музыка; она снова была в его присутствии, с тем редким ароматом, взглядом, смущенным молчанием, среди которого она испытала высшее блаженство на земле. Бриллиант прорезал своиизящные кольца над клавишами пианино, его белая, изящная рука сыграла “Цветы на зелени”. Теперь, полностью находясь под его влиянием, она погрузилась в перечитывание письма, поняла его лучше, чем раньше, сделала паузу, ликовала без слов, читала, в то время как слезы текли по ее щекам. Она сделала паузу, не осознавая этого, просто потому, что не могла видеть, начала снова, не замечая этого, обильно заплакала, читала дальше, закончила только для того, чтобы начать заново — три, четыре, пять раз от начала до конца. Она больше не могла читать.

Чего только она не испытала во время этого перечитывания мыслей и чувств, которые посещали ее тысячу раз прежде, и мыслей и чувств, о которых она даже не мечтала!

Первое полное впечатление, которое она получила во влажной лесной тени, где она сидела, скрытая от посторонних глаз, было похоже на сноп дрожащих солнечных лучей. Это было дурное предчувствие, охватившее ее — оно не было выражено словами, и все же им веяло от каждой строчки (так в тысячу раз слаще!), предчувствие, да, уверенность в том, что он, да, что он любил ее! — и второе заключалось в том, что он в то же время полностью осознал ее любовь, задолго, задолго до того, как она поняла это сама! и он не намекнул на это даже взглядом. Каким внимательным он был! И да,т, чего только он не должен был увидеть в ее сердце! Это было правдой? Могло ли это быть правдой?

Ах! все было едино! И все же среди ее горя мысль о том, что она сможет прочувствовать все это до глубины души, как это чувствовал он, была подобна солнцу, сияющему сквозь туманную атмосферу и постепенно прорывающемуся сквозь слои тумана с тысячами невообразимых световых эффектов, вверху и внизу. Как свободно она снова могла дышать после пустоты, лишений и долгих раздумий.

Только позже отдельные мысли вырвались вперед, и то не полностью, пока к ней не пришел Реннауг. В этом письме было что-то натужное; иногда оно читалось как перевод с иностранного языка. Но теперь о самом письме:—

Я только что вернулся с юга. Я считал себя достаточно сильным. Увы! Газеты, несомненно, сообщили вам, что я болен; но газеты не знают того, что я теперь знаю!

Первое, что я делаю в этой новой уверенности, - пишу тебе, дорогая Магнхильд.

Вы, конечно, будете болезненно удивлены, увидев мою подпись. Я пробудил большие надежды — и потерпел неудачу, когда они должны были осуществиться.

Тысячу разс тех пор, как я подумал, насколько невозможно было бы для тебя подойти к пианино и повторить какую-нибудь песню, которую мы разучивали втроем, или какое-нибудь упражнение, которое мы проделали вдвоем. Потребовалось бы чудо, чтобы заставить вас сделать это.

Тысячу раз я обдумывал, стоит ли мне написать тебе и сказать то, что я должен сказать тебе сейчас: это было самым глубоким горем в моей жизни.

Ты освободил меня от некогда богатого, но впоследствии недостойного родственника, и это стало моим спасением. Зародыш невинности в моей душе снова был выпущен. Однако я не осознавал всей степени своей эмансипации, пока мы были вместе.

И я отплатил тебе за то, что ты сделал для меня, разрушив твою жизнь, насколько это было в моих силах. Но я также жаждал сказать вам то, во что я теперь верю: наше предназначение на земле заключается не только в том, каким мы сами его признали, не только в том, что мы считаем главной целью нашего существования. Когда ты, сама того не сознавая, дала мне более чистую, возвышенную склонность, ты исполнила часть своего предназначения, дорогая Магнхильд. Возможно, это была малая часть; но, возможно, это была также лишь сотаячасть того, что вы сделали для многих других, даже не подозревая об этом сами.

Магнхильд, я могу сказать это сейчас, не опасаясь быть неправильно истолкованным, а также не причинив вреда; потому что ты стала на четыре с половиной года старше, и я уезжаю отсюда; более того, я верю, что тебе будет легче это услышать. Что ж, тогда невинность вашей души стала, в ваших особых обстоятельствах, моральной атмосферой, которая в вас, больше, чем в ком-либо из тех, кого я когда-либо встречал, заявляла о себе как о силе. Это было тем более прекрасно, что было таким бессознательным в своих проявлениях. Этим веяло от каждого проявления твоей застенчивости. Это открылось не только мне в твоем румянце, Магнхильд; нет, и в тоне твоего голоса, и в непосредственных отношениях, которые ты поддерживала со всеми, с кем общалась, на кого смотрела или просто здоровалась. Если в вашем присутствии были те, кто не был чист, вы заставляли их казаться отвратительными; вы учили даже падших, какая красота есть в моральной чистоте.

Вы имеете полное право радоваться тому, что я говорю. Да, пусть это принесет вам больше, чем радость! Нехорошо размышлять об утраченном призвании, Магнхильд, и письма, которые я получаю от Гронга, наводят меня на мысль, что именно этим ты сейчас и занимаешься. Отот, кто не достигает первой или величайшей цели своего честолюбия, не должен погружаться в вялую бездеятельность; ибо не останавливаем ли мы таким образом развитие тысячелистного предназначения древа жизни? Может быть, даже разочарование не является частью этого?

(Пять дней спустя.)

Магнхильд, я говорю это не в самооправдание. Каждый раз, когда я думаю о твоем пении, я понимаю, что я подавлял. Он обладал чистотой, не тронутой страстью, и именно поэтому оказал такое возвышающее влияние на мою душу. В нем витал аромат нежных воспоминаний, воспоминаний о моем детстве, о моей матери, о моем добром учителе, о моих первых представлениях о музыке, о моем первом стремлении к любви или жажде красоты. Это также возродило первые, чистые оттенки жизни, те, которые еще не стали яркими, еще менее запятнанными.

Я думаю о вашем артистически отточенном, сияющем духовностью пении — какое откровение! И это я проверил на его росте.

Пока мы были вместе, я купила несколько брошей, сделанных твоим отцом. Я никому их не показывала. При сложившихся обстоятельствах это вызвало бы подозрения и, как следствие, раздражение. Но в этих брошах я почувствовала семейное призвание, Магнхильд, семейную работу, которую твой талант должен был продолжить. В творчестве вашего отца есть невинная фантазия, терпение, в его несовершенствах, так сказать, вздох гораздо более значительной, неразвитой силы.

Проверяется ли все это сейчас, потому что проверяется ваш прогресс, вы, последний в своей семье и бездетный? Нет, я не могу оправдаться.

(Я снова был вынужден отложить перо на много дней. Теперь я должен попробовать, смогу ли закончить.)

Пусть зло, которое я причинил вам и тем самым, увы, многим как в настоящем, так и в будущем, не будет использовано вами как оправдание для того, чтобы никогда не добиваться дальнейшего прогресса! Вы можете, если хотите, дать волю любой силе, которая есть внутри вас, если не одним способом, то другим. И сделайте это сейчас; сделайте это также, потому что я умоляю вас! Ты можешь облегчить бремя моей вины для моих мыслей сейчас, в последние часы моей жизни.

Да, пока я пишу это, становится светлее. Доброта, которую вы, несмотря ни на что, несомненно, питаете ко мне (я чувствую это!), передает мне привет.

Ты, насколько сможешь, спасешь дело моей жизни там, где оно не смогло завершить свои усилия; ты будешь развивать, а ясовершенствоваться, Магнхильд!

Более того, вы примете эту просьбу как утешение?

(Я не мог продолжать. Но сегодня мне лучше.)

Если то, что я написал, поможет вам еще раз открыть мир, чтобы вы могли войти в него и взяться за выполнение жизненных обязанностей; да, если все, чем вы либо пренебрегли, либо выполнили лишь наполовину, может достичь ранга звеньев в решении жизненных проблем и, таким образом, стать вам дорогим, — тогда это пойдет мне на пользу; помните это! Прощай!

Ах, да, прощайте! Мне нужно написать другие письма, и я мало что могу сделать. Прощайте!

Ханс Танде.

(Восемь дней спустя.)

В этом письме я привожу вам следующие строки из письма к другому:—

“Это неправда, что любовь для каждого человека - портал в жизнь. Возможно, это не так даже для половины тех, кто достигает настоящей жизни.

“Есть много людей, чьи жизни разрушены потерей любви или принесением всего в жертву любви. С некоторыми из них, возможно, иначе и быть не могло (люди такие разные, обстоятельства так много извиняют ); но те, чье существование я видел таким омраченным, могли бы безоговорочно обрести контроль над собой и в результате усилий обрести новую силу. Однако, поощряемые представителями литературы и искусства, близорукость которых проистекает из искалеченной воли, они пренебрегли всеми попытками обрести силу ”.

ГЛАВА XI.

Магнхильд и Реннауг рука об руку вышли из леса, где Реннауг в конце концов была вынуждена искать свою подругу, где было сделано так много откровений, которые мытак долго обсуждали и обдумывали. Они вышли на открытую равнину. Какая голубая дымка над горами! И это было обрамлением для соснового леса, окружающего вереска и равнины с мисс Роланд и ребенком. Последние сидели на синих и красных ковриках рядом с экипажем. От этого переднего плана материнский взгляд блуждал более задумчиво, чем когда-либо, и получал еще более сильные впечатления от очертаний, света, цвета.

“Лето путешествует по Норвегии! Лето путешествует по Норвегии!” - твердила она себе.

По тому, как она произнесла эти слова, можно было предположить, что во всем английском словаре нет ничего, что допускало бы повторение с такими разнообразными оттенками значения.

Двое друзей отправились на долгую прогулку. Магнхильд стала для Реннауга новым существом, ее индивидуальность расширилась, лицо просветлело и, таким образом, преобразилось. Почти пять лет Магнхильд втайне размышляла о своем утраченном призвании и своей утраченной любви, о тех двух сестрах, которые жили и умерли вместе. Наконец она открыла свое сердце другому; таким образом, кое-что было достигнуто.

Теперь лошади были запряжены в карету, и компания поехала дальше. Полуденный покой природы нарушался не так сильно, как грохот колес, ибо экипаж медленно ехал по горным склонам.

На следующей почтовой станции в журнале были обнаружены следующие строки:-

“По дороге нам встретились каркающие вороны:

Мы знали, что это сулит нам Зло;

Однако, по мере того, как мы ехали, мы не сворачивали с дороги,

Для разгневанных богов — кроткие падают от сомнений.

Почему нас это должно волновать? Единый Бог благосклонен к нам.

Он с нами! И мы слепо следуем за Ним:—

Мы смеемся над всеми приметами вокруг”.

Эти маленькие куплеты запели на вечеринке, как птичий хор.

Но радость, к которой мы не привыкли, способна поколебать; и здесь, более того, стихи стали пророческими, ибо путешественники прошли совсем немного, когда им открылся вид на церковный шпиль на высотах, где были похоронены родители, братья и сестры Магнхильд, и на каменистую почву в горе слева, где находился дом ее детства.

Этот бесплодный участок камней всегда отчетливо всплывал в памяти Магнхильд, когда она думала о своей собственной жизни, чьи длинные пустынные просторы, казалось, простирались перед ней точно такой же грудой руин. И вот это снова встало перед ней. Прошло некоторое время, прежде чем утешение, которое она недавно ощутила, нашло выражение, потому что ее преследовало так много нерешенного, так много сомнительного. Теперь она приближалась к отправной точке всего этого; с вершины холма был виден дом священника.

Было решено, что они остановятся здесь. Карета покатила по направлению к дружелюбному саду по березовой аллее. Реннауг рассказывал мисс Роланд в высшей степени юмористическое описание семьи в доме священника, когда внезапно все они пришли в ужас от того, что карета чуть не опрокинулась. Как раз у поворота, возле крыльца дома, кучер наехал на большой камень, лежавший нижней стороной на дороге. Реннауг и мисс Роланд вскрикнули, но, когда им удалось выбраться без происшествий, они рассмеялись. К их радости, Магнхильд присоединилась к их смеху. Каким бы незначительным ни было это происшествие, оно привело ее в чувство. Она была удивлена, обнаружив себя в доме священника. А этот камень? Ах, сколько сотен машин не проехало по нему! Но уберут ли его когда-нибудь? Там стояли старый Андреас, старый Серен, старый Кнут? Там тоже была старая Эйн, выглядывавшая в окно! Из гостиной донесся собачий лай.

- У них есть собака? - спросила Магнхильд.

“Если так, - ответил Реннауг, - то я рискну сказать, что это произошло благодаря их собственному предприятию”.

Старая Эйн взяла багаж, Реннауг - ребенка, и всю компанию провели по коридору в гостиную, где не было обнаружено никого, кроме собаки. Это был огромный лохматый детина, который при первом же добром слове перестал гневаться и неторопливо переходил от одного к другому, принюхиваясь и виляя хвостом, затем неторопливо вернулся к печке и улегся, толстый и удобный.

Теперь наверху послышался скрип и скрежет решетки; священник поднимался с дивана. Как хорошо Магнхильд знала музыку этих пружин! Пес тоже это понял и поднялся, готовый последовать за своим хозяином. Но последний, которого вскоре услышали на скрипучей деревянной лестнице, не вышел, а вошел в гостиную, поэтому пес только поздоровался с ним и, виляя хвостом, вернулся к плите, где со вздохом перевернулся после чрезмерного напряжения.

Священник не изменился во всех возможных деталях. Он слышал о Реннауг и был рад ее видеть; его пухлые руки сомкнулись долгим дружеским пожатием на ее руке и еще более долгим - на руке Магнхильд. Он поздоровался с мисс Роланд и поиграл с ребенком, который был в восторге от незнакомых предметов в комнате, особенно от собаки.

И когда он раскурил трубку и усадил остальных и себя самого на расшитые стулья и диваны, первое, что он должен был им сказать (поскольку прошло всего около месяца с тех пор, как дело было успешно закрыто), было то, что “маленькие девочки” были обеспечены. Каждому была гарантирована ежегодная выплата. Это было действительно на самых удивительно благоприятных условиях. Бог в своей непостижимой милости был так добр к ним. Что касается "Фрекен” (так обычно называли бывшую гувернантку), то у них было больше причин для беспокойства. Они, действительно, подумывали о том, чтобы сделать что-нибудь и для нее, хотя их средств едва хватило бы, чтобы обеспечить ее всем необходимым, а она стала слишком неповоротливой, чтобы прокормить себя. Но Бог в своей непостижимой милости не забыл ее. Она больше не нуждалась в ренте. Она отправилась погостить в доме родственницы, находившейся неподалеку, и пока была там, Бог призвал ее к Себе; путешествие оказалось для нее непосильным. Это известие дошло до дома священника несколько дней назад, и священник был в большой неуверенности относительно того, отложат ли новобрачные свое венчание на несколько дней.

“Так бывает, дорогая Магнхильд, в превратностях жизни”, - сказал он. “Одного зовут в могилу, другого - на брачный пир. Ах, да! Но какое на тебе красивое платье, дитя мое! Скарли действительно хороший муж для тебя. Этого нельзя отрицать”.

Наконец появилась хозяйка дома и две ее дочери. Увлажненные волосы, чистое белье, свежевыглаженные платья свидетельствовали о недавно сшитых туалетах. Им не о чем было сказать ни слова; священник взял разговор на себя, они просто обменялись любезностями, пожимая друг другу руки, а затем, взявшись за вышивание, сели каждая на свой расшитый стул. Одна из дочерей, однако, вскоре встала и что-то прошептала своей матери; по тому, как сначала блуждали ее глаза, а затем взгляд матери, можно было заключить, что она спросила, следует ли снять марлевые повязки с зеркала, картин и нескольких гипсовых фигурок в комнате. Поскольку девушка сразу же снова заняла свое место, должно быть, было решено, что покрывала снимать не следует.

- Расскажи мне о Фрекен, которая умерла, - попросила Магнхильд.

В едином порыве три дамы отложили вышивание и подняли головы.

“Она умерла от апоплексического удара”, - сказала жена священника.

Какое-то время все сидели неподвижно, а затем дамы продолжили вышивать.

Священник встал, чтобы выпустить собаку. Животное ушло с видом чрезмерно смущенного человека, за что священник очень похвалил его. Затем последовал пространный рассказ о достоинствах собаки. Он пришел к ним три года назад, один Господь знал откуда, и только Он один знал, почему собака пришла в дом священника; ибо уже следующим летом животное спасло “Фрекен” жизнь, когда на нее во время ее обычной прогулки в церковь напал бешеный бык Оле Бьоргана.

Третье великое событие - то, что старый Андреас порезал ногу, - было описано не менее подробно. Священник как раз пересказывал то, что сказал старый Андреас, когда он, священник, помогал ему добраться до кушетки, когда повествование было прервано смиренным поскребыванием пополу; оно исходило, конечно, от собаки. Тучный священник немедленно поднялся, чтобы впустить животное, и произнес в его адрес ласковые слова напутствия, которые были приняты робким вилянием хвоста.

Пес оглядел комнату; заметив, что глаза жены священника с явным дружелюбием устремлены на него, он подошел к ней и лизнул протянутую ему руку.

В этот момент Магнхильд встала и, резко подойдя к тому месту, где сидела жена священника, погладила ее по волосам. Она чувствовала, что все смотрят на нее, и что сама хозяйка дома смотрит на нее со смущенным удивлением, — и Магнхильд была теперь не в силах объяснить, что она сделала. Она поспешно вышла из комнаты. Глубокое молчание воцарилось среди тех, кто остался позади.

Что это было? Что случилось? Дело было вот в чем: как мы знаем, до полудня Магнхильд получила письмо, и оно заставило ее по-новому взглянуть на жизнь в доме священника.

Скука, казалось, рассеялась, и за ней она увидела доброту и невинность, которые всегда упускала из виду. И она начала понимать характер этого дома.

В рассказах священника от начала до конца не было ни единогослова, призванного привлечь внимание к тому доброму, что сделал он или кто-либо из его домочадцев. Слушателю оставалось выяснить это самому. Но собака обнаружила это раньше Магнхильд.

Собака поблагодарила в ответ; делала ли она когда-нибудь так? Эта мысль нахлынула на нее с такой силой, что вызвала непреодолимое желание выразить свою благодарность. Всеобщее изумление, вызванное ее попыткой сделать это, заставило ее впервые осознать, насколько непривычны были ее друзья к благодарности с ее стороны, и она испугалась. Это было причиной, по которой она покинула комнату.

Она пошла по дороге, ведущей к церкви, возможно, потому, что о ней только что упомянули. Новые взгляды полностью поглотили ее. До сих пор она видела только смехотворную сторону жизни в доме священника. Домочадцы провоцировали, забавляли или утомляли ее. Но до сих пор она не осознавала, что то, что только что восхвалялось в ней самой, было приобретено ею в этом доме, влияние которого защитным образом распространилось на ее душу, точно так же, как вышивка была распространена по мебели в этих комнатах. Если бы все слабости дома послужили Скарли средством заманить ее в ловушку, в этом же доме она обрела силу, с помощью которой сопротивлялась его власти до настоящего времени.

Если она жила здесь, ни с кем не заводя близких отношений, то вина заключалась не только в однообразном распорядке дня в доме: в этом была виновата главным образом она сама, потому что даже в дни своей жизни в доме священника она была погружена в мечты. Должно быть, потребовалась вся выдержка, которой отличалась семья, чтобы довести ее, несмотря на все это, до той точки, которой она достигла. В любой другой семье ей указали бы на дверь — такой скучной, неуклюжей, неблагодарной она была.

Да, неблагодарная! Кого она когда-либо благодарила? Да, был один — тот, кто причинил ей больше всего вреда, но и больше всего добра; за то, что она любила его. Но это едва ли можно было сосчитать.

Но кто же еще? Не Скарли, хотя он был неизменно добр к ней, даже он. Не фру Банг, а какой доброй она была! Не Реннауг; нет, тоже не Реннауг.

Она была потрясена. Впервые в своей жизни она по-настоящему общалась сама с собой, а ведь всю свою жизнь она только и делала, что общалась сама с собой.

Теперь она поняла, хотяоднажды раньше ее поразила мимолетная мысль подобного рода; теперь впервые она поняла, каково это было для Реннауг после того, как она столько лет мечтала рассказать ей о значительных переменах в ее собственной жизни, показать ей своего ребенка, принести ей свободу и еще большее счастье; а затем встретить человека, который даже не потрудился дойти до отеля, расположенного всего в сотне шагов отсюда, потому что, по правде говоря, ей пришлось бы одеваться самой.

Она снова села на возвышенность, глядя на руины дома своих родителей, и закрыла лицо руками от стыда.

От мыслей, навеянных этим местом, она не могла отделаться до вечера, усталая душой и телом.

Когда поздно вечером она пожелала Реннауг спокойной ночи, то обняла ее и прижалась головой к ее голове. Но слова отказывались приходить; их нелегко найти в первый раз, когда их ищут.

ГЛАВА XII.

На следующее утро Реннауг приснилось, что она поет; она все еще слышала это, когда проснулась, и вскоре настолько пришла в себя, что задумалась, действительно ли это мог быть МагниЛ.д., который пел. Эта мысль заставила ее окончательно проснуться и встать с постели.

Она едва дождалась, пока наденет утренний халат, и открыла окно. Из гостиной, находившейся в другом конце дома, доносились звуки пения и негромкий аккомпанемент фортепиано. Голос был чистым и высоким; должно быть, это принадлежал Магнхильд.

Реннауг поспешила завершить свой туалет и спуститься вниз. Она вынесла свои ботинки в коридор и надела их там, чтобы не разбудить мисс Роланд и ребенка. Кто-то поднимался по лестнице. Реннауг быстро поставила сапоги и шагнула вперед, потому что голова, которая теперь предстала ее взору, принадлежала Гронгу. Что, Гронг здесь?

Он приветствовал Реннауг острым, торопливым взглядом и, не говоря ни слова, прошел в квартиру рядом с ее домом.

Реннауг сидел и слушал пение, пока она надевала сапоги. Оно текло так ровно и спокойно; несомненно, внем была радость, но радость была приглушенной — ее можно было бы назвать чистой.

Она оставалась неподвижной, пока Магнхильд не закончила, и даже тогда немного помедлила. Наконец она спустилась по лестнице. Дверь в гостиную была приоткрыта, поэтому она так отчетливо все слышала. Магнхильд повернулась вместе с табуретом у пианино и сидела, разговаривая с двумя подругами своего детства, которые сидели по обе стороны от нее. Похоже, она пела для них.

Все встали, когда Реннауг вошла. Магнхильд обратила внимание подруги на часы. Воистину, часовая стрелка показывала десять. Магнхильд уже давно была на ногах — и пела.

Девушки удалились, чтобы отнести кофе, яйца и прочее в столовую. Как только Магнхильд увидела, что они с Реннаугом остались одни, она поспешила спросить, знает ли Реннауг, что Гронг в доме священника. Реннауг рассказал о том, что только что познакомился с ним.

“ Да, ” прошептала Магнхильд, “ он путешествует в поисках своего сына. Подумать только, молодой человек сбежал с девушкой, с которой он помолвлен! Ему двадцать лет, ей около шестнадцати.

— Значит, стихи...?

“ Конечно, их написал сын Гронга. Гронг в ярости. Но он хотел сделать из своего сына поэта !”

Они оба рассмеялись.

Молодой человек был действительно необычайно одарен, рассказывала далее Магнхильд, и ради него его отец много читал, помимо того, что совершал со своим сыном длительные путешествия по Германии, Франции, Италии и Англии. Были составлены планы дать молодому человеку возможность получить представление о пейзажах его родины и сельской жизни, но — хлоп! — птичка улетела.

Теперь на лестнице послышался Гронг, так что больше ничего сказано не было. Войдя, он бросил на дам острый взгляд, затем принялся расхаживать по комнате, полностью скрытый бородой, словно это был лес, и скрытый очками, как изображение в фонтане.

Они сели за поздний завтрак, и жена священника приняла их одну за другой с застенчивым дружелюбием. Священник спустился в здание школы, чтобы присутствовать на собрании.

После того, как с едой было покончено, Гронг, который не открывал рта ни для какой другой цели, кроме как поесть и попить, прошел через гостиную и коридор прямо к крыльцу. Реннауг храбро последовала за ней; она хотела поговорить с ним. Онзаметил это и попытался сбежать, но был настигнут и вынужден идти по дороге вместе с Реннаугом. Когда он услышал, чего она хочет, он воскликнул: —

“Мне так чертовски наскучила эта высокая женщина и ее утомительное занятие, что вы обнаружите, что из меня невозможно вытянуть ни слова. Кроме того, я жду своих ”скайдов".

Он уже собирался отвернуться, но Реннауг крепко удержал его, смеясь, и вернул к теме разговора. Однако прежде чем ей удалось изложить ему необходимые факты, он прервал ее словами:

“Дело в том, что у нее вообще нет призвания; в этом весь секрет. Как она поет? Танде так часто писала мне о своем пении. Ну, я слушал ее пение сегодня утром, и знаете, что я думаю по этому поводу? Техническая корректность, хороший метод, чистый тон в изобилии; но никакой фантазии, никакого вдохновения, никакой экспрессии; как, черт возьми, это могло быть! Если бы у нее было воображение, у нее была бы энергия, а с ее голосом, с ее природными техническими способностями она стала бы певицей, независимо от того, был Танде или нет, вышла ли она замуж за Скарли или Фарли ”.

Несмотря на резкую, прямолинейную форму, в которой была сформулирована эта идея, вней может быть достаточно правды, чтобы стоило представить историю Магнхильд Гронгу в ее истинном свете. Гронг не мог устоять перед очарованием переживаний души. Он весь обратился в слух, забыв и о своем гневе, и о своих “небесах”.

Теперь он слышал о Магнхильде, которая едва ли утруждает себя одеванием и которая позволяет Скарли делать и говорить все, что ему заблагорассудится, но которая, как только Скарли упоминает имя Танде и ее имя вместе, другими словами, вторгается в ее внутреннее святилище, немедленно убегает от него в Америку. Неужели в этом не было никакой энергии?

Он слышал о Магнхильд, которая, сдержав свои самые высокие устремления, стала совершенно равнодушной. Отношения с Танде были полностью выяснены. Гронг, действительно, был частично знаком с ними от самого Танде. Реннауг также сочла правильным сообщить Гронг о смысле письма Танде; она прекрасно помнила его, поскольку оно произвело на нее глубокое впечатление.

Какого только впечатления это не произвело на Гронга!

Чего, должно быть, стоило этому человеку в свое время отказаться от того, что он изначально считал своим призванием. А теперь отказаться от надежд на своего сына? Как могли они с Магнхильд смеяться над этим, как они смеялись в то же утро.

“Утешение в мысли, что наше призвание больше и многограннее, чем мы сами осознаем? Да, для тех, кто может слепо и без применения собственной воли отдать себя в подчинение неведомому руководству! Я не могу этого сделать! Он поднял сжатую руку, но позволил ей снова упасть. “Разве это преступление - стремиться к определенной цели и концентрировать свою волю, свою ответственность на ее достижении? Посмотрите на это насекомое! Оно движется прямо вперед; у него есть фиксированная цель. Теперь я раздавлю его насмерть. Смотри — вот так!

“Видели бы вы мою жену”, - продолжил он через некоторое время. “Она мчалась вперед по жизни, с развевающейся вуалью; ее глаза, ее мысли сверкали. Какова была ее цель? Как только она начала, с моей помощью, осознавать свои способности, она скончалась. Метеорит!

“У меня был друг. Какие таланты и какие устремления! Каким красивым он был! Когда ему было немногим более двадцати лет, он пал во время осады датской крепости, о нем почти не упоминали, о нем почти не вспоминали. Метеорит!

“Но какая забота о существовании, которое не может и не будет приносить никакой пользы в этом мире. Тот рыбак из Нордланда был единственным человеком, который был спасен от гибели во всем приходе.И он прожил более шестидесяти лет таким же глупым, как треска, которую он вытащил из моря.

“Ради других? Ради продвижения своих собратьев? На благо потомства? Да, да, найди утешение во всем этом, если сможешь! Прежде чем я смогу это сделать, я должен сам увидеть пользу от этого. Жизнь крота в темноте, которым руководит только случай, - это не та жизнь, которую я мог бы вести, даже если бы у меня был сертификат, гарантирующий, что однажды свет озарит меня, то есть по ту сторону могилы. Я восхищаюсь теми, кто может довольствоваться таким количеством”.

- Другими словами, вы их презираете! - перебил Реннауг.

Гронг посмотрел на нее, но ничего не ответил.

Реннаугу не терпелось узнать, как лучше всего посоветовать Магнхильд. Гронг быстро ответил: —

- Посоветуй ей пойти на работу.

“ Без определенной цели? Просто ради работы?

Он на мгновение заколебался, а затем сказал: —

- Я скажу вам одну вещь, моя добрая госпожа: несчастье Магнхильд заключалось в том, что на протяжении всей своей жизни она очень нуждалась вкаждой еде, каждой одежде. Если бы ей приходилось много работать или растить детей, она не предавалась бы так свободно мечтам”.

- Значит, вы работаете без определенной цели? - повторил Реннауг.

“Существует так много видов целей”, - раздраженно сказал Гронг и замолчал. Было очевидно, что он прошел весь круг и вернулся к своему гневу из-за того, что случилось с ним самим.

Они повернули и пошли обратно по уютной березовой аллее, ведущей к дому священника. Послышались звуки человеческого голоса; они приблизились, остановились и внимательно прислушались. Окна были открыты, и каждая нота звучала отчетливо и ровно.

“Да, в голосе есть чистота, - сказал Гронг, - это правда. Но чистота - это просто пассивное качество”.

Они пошли дальше.

“ Значит, не только технические навыки? поинтересовался Реннауг.

На это Гронг ничего не ответил. Он погрузился в новый поток мыслей. Когда они добрались до дома, он встрепенулся.

“ Осмелюсь сказать, мы с ней обе являемся носителями наполовину завершенной семейной истории. Тем не менее,вместе с ней вымирает и ее семья; а моя? О, всего этого достаточно, чтобы свести с ума! Где мой ”скайдс"?

С этими словами он прошел мимо главного здания во внутренний двор позади. Реннауг медленно последовал за ним. “Скайды” еще не прибыли. Довольно ворча, Гронг неторопливо подошел к каретному сараю, двери которого были открыты и в котором он увидел экипаж Реннауга. Она присоединилась к нему, и они вместе обсудили экипаж. Гронг подумал, что она слишком легкая для передвижного экипажа. Одно переднее колесо, должно быть, уже было повреждено, поскольку его сняли. Значит, от кузнеца зависело, как долго дамы пробудут в доме священника? Но он собирался отправиться в путь без дальнейших проволочек, потому что там — наконец—то - появились “скайды”.

Он легко попрощался с ней, как будто просто собирался дойти до следующего угла, а затем направился в дом за своим багажом. Реннауг, однако, решил подождать, пока он снова не выйдет.

Она испытывала к нему добрые чувства. Она искренне надеялась, что дело сына не так плохо, как теперь думал отец. В Гронге было так много волнений. Не было ли это вызвано тем, что у него было великое множество “талантов”, но не было одного особого таланта? Однажды она слышала, как Гронг полушутя высказал подобное утверждение о другом человеке. Все эти способности, однако, могли быть объединены в одну главную тенденцию, в этом Реннауг был уверен. Возможно, то же самое было и с Магнхильд; но, возможно, там не хватило таланта. Технические способности? Да, если бы это было ее главным даром, она, несомненно, смогла бы воплотить его в пении.

Реннауг не смогла найти свет, в котором она нуждалась. Это было действительно обескураживающе; потому что нужно было дать совет, принять решение. Она молила Бога за своего друга и за этого мрачного мужчину, который сейчас выходил из дома в сопровождении жены священника, которая, казалось, была единственным человеком, с которым он попрощался.

“ Передайте мои приветствия моему старому учителю, ” крикнул он с веранды, пожимая руку хозяйке дома. — Скажи ему... ничего ему не говори! - и с этими словами он так резко хлестнул свою лошадь, что мальчик из “скайдз” чуть не остался позади.

Жена священника сделала несколько замечаний о том, что он, несомненно, очень несчастлив, стоя и наблюдая, как он отъезжает. Пока дамы все еще стояли в дверях, по дороге им навстречу прошла женщина. Она кивнула и улыбнуласьхозяйке дома, проходя мимо по пути на кухню.

-Вы совершили продажу?

-Да.

- Я так и подумал, судя по твоей внешности.

Затем, повернувшись к Реннаугу, жена священника сказала:—

- Ты вполне можешь поверить, что эта женщина сделала Магнхильд счастливой сегодня утром.

“Каким образом?”

“ Ну, она остановилась здесь со своей работой по пути к торговцу, который делает покупки для торговца в городе. Как только она вошла внутрь, на кухню спустилась Магнхильд. Когда женщина увидела ее, она горячо заговорила с ней — она большая собеседница — и начала плакать и говорить, говорить и плакать, рассказывая, какой бедной она была и как хорошо сейчас живут и она, и ее дети. Магнхильд, вы знаете, много лет преподавала в Промышленной школе в этих горах, и эта женщина была одной из ее самых способных учениц. Могу вас заверить, что этот ручной труд быстро распространился здесь; сейчас в нашем приходе почти нет бедных людей”.

— Но Магнхильд... она была рада?

“Она, конечно, должна была обрадоваться, потому что вскоре после этого мы услышали, как она поет. И в последний раз, когда она была здесь — около четырех или пяти лет назад, — мы не смогли уговорить ее подойти к пианино”.

Реннауг поприветствовала мисс Роланд, которая направлялась к ней с ребенком. Немного позже, когда она шла по коридору в гостиную, до нее снова донеслись звуки музыки. Дочери священника сидели за пианино и пели дуэтом слабыми голосами, один из которых был более дрожащим, чем другой. Они растягивали слова:

“Все находится в отеческой руке Бога”.

Дверь была открыта. Одна из девушек сидела за пианино, другая стояла сбоку. Магнхильд сидела лицом к ним, прислонившись к пианино.

Этот маленький гимн излучал покой, потому что те, кто его пел, были умиротворены. Маленькие желтоволосые головки над жесткими воротничками не делали ни единого движения, пианино почти шептало. Но солнечный свет, игравший на расшитой мебели и вышитых покрывалах, сливался с музыкой, создавая гармонию издалека.

Когда они закончили петь, одна из девушек рассказала, что дама, путешествовавшая той дорогой, научила их этому гимну, а другая - что ее партию аранжировала Фрекен. Не произнеся ни слова, даже не изменив позы, Магнхильд протянула руку, которую пожала ближайшая к ней молодая леди.

В этот момент за дверью послышались голоса. Приближался священник в сопровождении нескольких мужчин. Когда они остановились на пороге, Реннауг вошел в гостиную. Вскоре на ступеньках послышался топот множества ног; группа за пианино поднялась, Магнхильд пересекла зал и подошла к тому месту, где стоял Реннауг. Сначала собака, затем священник вошли торжественной процессией, а за ними медленно, один за другим, вошли шесть или семь фермеров маленького горного прихода, все они были тяжелыми, измученными трудом мужчинами. Магнхильд вплотную прижалась к Реннаугу, который тоже немного отодвинулся, так что они вдвоем оказались перед затянутым марлей зеркалом. Священник пожелал доброго утра сначала миссис Рэндон, потом Магнхильд и спросил, как у них дела. Затем мужчины один за другим обошли комнату и пожали руки каждому присутствующему.

- Позови маму, - сказал священник одной из своих дочерей и откашлялся.

Вскоре появилась хозяйка дома, и снова мужчина за мужчиной выходили вперед, пожимали друг другу руки и возвращались на свое место. Священник вытер лицо, встал перед испуганной Магнхильдой, поклонился и сказал:

“Дорогая Магнхильд, нет причин для тревоги! Представители нашего маленького прихода случайно собрались сегодня в здании школы, и когда я случайно упомянул, что вы совершали путешествие и по пути остановились в доме священника, кто-то сказал: ‘Это из-за ее усилий уровень бедности в этом приходе такой низкий’. Несколько других выразили те же чувства. И тогда я сказал им, что это следует сказать вам в лицо; все они согласились со мной. Я не думаю, что тебе когда-либо приносили благодарность, мое дорогое дитя, ни здесь, ни внизу, где результаты твоей работы еще больше, чем здесь, и распространились на приходы по обе стороны фьорда.

“Дорогое дитя, пути Господни неисповедимы. Пока мы можем разглядеть их в наших собственных маленьких судьбах, мы счастливы, но когда нам не удается их разглядеть, мы становимся очень несчастными ”. (Тут Магнхильд разрыдалась.)

“Когда оползень унес тебя вниз с твоими санками в твоей маленькой ручонке, ты был спасен для того, чтобы стать благословением для многих.

“Не пренебрегайте благодарностью этого скромного прихода: это молитва за вас ко Всевышнему. Вы знаете, что Он сказал: “Поскольку вы сделали это одному из меньших из этих моих братьев, вы сделали это и мне". Да осознаете вы это!"

Священник повернулся к своей жене и тем же торжественным тоном сказал:

- Прикажите подать этим людям прохладительные напитки!

Он расхаживал среди последних с игривыми замечаниями, но весь дом, казалось, сотрясался под его поступью. Чем глубже была тронута Магнхильд, тем счастливее становился священник.

Магнхильд почувствовала сильное желание что-нибудь сказать ему, потому что, если бы она не нашла убежища в его доме, ни один из результатов, за которые она только что получила такую незаслуженную благодарность, не был бы достигнут. Но порывистость священника удержала ее.

По кругу были розданы закуски; затем мужчины еще раз пожали всем руки и удалились, ведомые священником, голос которого был слышен почти всю дорогу до здания школы.

ГЛАВА XIII.

Во второй половине дня прибыла почта из Пойнта с письмом для Магнхильд. Она встревожилась и передала письмо Реннаугу, который вскоре вернул его ей со словами, что ей не нужно бояться прочесть егосамой.

“Из этого вы увидите, к чему уже привело ваше путешествие”, - добавил Реннауг.

Письмо было от высокой Луизы.

Дорогая Магнхильд,—

Я был вынужден сегодня подняться к вам домой, чтобы спросить о схеме, которую вы обещали нам объяснить. Но дома я застал только Скарли, и он был не совсем— ах! как бы это назвать? потому что я никогда прежде не видел столь несчастного человека. Он сказал, что вы отправились в путешествие.

Позже я услышал, что вы путешествуете с миссис Рэндон, и, решив, что, скорее всего, вы находитесь в доме священника в горах, я обращаюсь к вам именно туда. Ибо ты не должна покидать нас, Магнхильд, а если и уйдешь, то должна вернуться к нам снова!

Мы все ясно видели, что вы были несчастливы; но поскольку вы ничего не сказали, нам тоже не хотелось ничего говорить. Но разве ты не можешь остаться с нами?

Как нам добиться прогресса сновой работой, которая только что была представлена? Мы не сможем понять ее без того, чтобы кто-нибудь нам ее объяснил. И еще есть пение! Дорогая Магнхильд, так много людей благодарят меня и Мари; это правда, что мы с ней берем инициативу на себя, но мы все знаем, кому мы обязаны нашими превосходными средствами поддержки, хорошими временами, которые мы проводим вместе, и нашими возможностями помогать друг другу. Теперь, когда вы покинули нас, кажется очень ужасным думать, что мы никогда не делали ничего, чтобы доставить вам удовольствие, и что вы на самом деле не знаете нас.

Я могу заверить вас, что мы могли бы многое сделать для вас в ответ на вашу доброту к нам, если бы вы только позволили нам. Не покидайте нас! Или, если вам необходимо, возвращайтесь к нам, когда ваше путешествие закончится!

Ваша преданная, сердечно благодарная

Луиза.

К письму была приложена чрезвычайно аккуратная приписка от Мари.

Я была так огорчена, когда Луиза сказала мне, что ты уехал. У нее больше энергии, чем у меня, бедняжка горбун. Она написала и сказала то, что мы все, да, все мы, думаем по этому поводу.

Но у меня есть величайшая причина написать тебе. Что бы со мной стало, если бы ты не пришел в школу и не научил меня искусству в работе, которая как раз подходит мне? Без тебя я был бы обузой для других, или, по крайней мере, я бы никогда не научился получать удовольствие от работы. Теперь я чувствую, что занимаюсь чем-то, что постоянно растет. Да, теперь я счастлива.

Наконец-то я сказал вам это. Как часто я хотел открыть тебе свое сердце, но не осмеливался, потому что ты был таким сдержанным!

Какие восхитительные времена мы могли бы провести вместе! Но можем ли мы пока не проводить их?

Твой

Мари.

Постскриптум.—Вы можете подумать, я имею в виду, что мы вас не интересовали. Нет: я не это имел в виду. Вы были слишком терпеливы с нами, чтобы у меня могла возникнуть подобная мысль. Но мне казалось, что ты был безразличен ко всему, что тебя окружало, как к людям, так и ко всему остальному; именно это я и имел в виду.

Не можешь ли ты, как говорит Луиза, прийти к нам? Мы соберемся вокруг тебя, как пчелы вокруг своей королевы, дорогая Магнхильд.

Нет лучшего способа выразить то, что сейчас произошло с Магнхильд, чем сказать, что в ней забил новый источник жизни. Эта помощь от того, что она никогда не считала чем-то иным, кроме как развлечением и монотонной рутиной, творила чудеса. Она чувствовала, что должна постараться заслужить эту преданность; теперь она знала, что это ее долг.

Она прогуливалась и разговаривала с Реннаугом во дворе. Приближался вечер; птицы уже нашли убежище и с кудахтаньем устраивались на насесте; коров гнали домой с пастбища, и они медленно проходили мимо. До дам то и дело доносился аромат сена, потому что в сарай перетаскивали грузы.

Реннауг была настолько уверена в том, что делает, что без колебаний рассказала Магнхильд, что ей принесли с той же почтой: это была газета, содержащая телеграмму из Мюнхена, извещавшую о смерти Танде. Эти известия не произвели на Магнхильд никакого другого эффекта, кроме того, что они с Реннаугом на мгновение остановились, а затем молча пошли дальше. Танде всегда считался очень далеким, а теперь он казался ближе. То, что он недавно послал ей за советом, стало более глубокой правдой, чем когда-либо.

Первые слова, которые она произнесла, были не о Танде, а о Скарли. Возможно, было бы лучше послать за ним, чтобы у них были объяснения, прежде чем она отправится в свое путешествие. Реннауг была не прочь согласиться с этим, но она считала, что объяснением должна заниматься она, а не Магнхильд. На самом деле, сказать было нечего, кроме как объявить о том, что решила сделать Магнхильд.

Разговор был таким же отрывистым, как и их прогулка. Все обитатели дома были на заготовке сена. Мисс Роланд с ребенком тоже отправились в поле. Магнхильд и Реннауг собирались пойти туда сами, когда во двор, насвистывая, вошел мальчик, засунув руки в карманы. Увидев дам, он остановился и перестал насвистывать. Затем он встал на правую ногу; левой пяткой он уперся в землю и передвинул ногу таким образом, чтобы подошва стопы стояла прямо и раздувала воздух.

Вскоре он подошел ближе.

“ Это тебя они называют Магнхильд? спросил он на звонком диалекте прихода.

Он адресовал вопрос нужному человеку, который ответил утвердительно.

- Меня послали попросить тебя приехать к нам, Синстеволд, потому что там тебя ждет один парень.

- Как его зовут? - спросил Реннауг.

“Мне сказали никому не говорить”, - сказал мальчик, снова упираясь левой пяткой в землю, размахивая ногой в воздухе и уставившись на сарай.

Реннауг перешла на местный диалект, спрашивая, не хромает ли “парень”.

“Это очень возможно”, - ответил мальчик с усмешкой и выругался.

Тут Реннауг побежала навстречу старому Андреасу, который как раз выходил из сарая с пустой телегой сена, чтобы отправиться за другой поклажей; грохот колес помешал ему услышать ее зов; но она догнала его.

- Это вы сняли одно из передних колес с моей кареты? - спросила она.

“ Переднее колесо кареты, ” повторил старый Андреас. “ Оно снято? Стой спокойно, дурак? - крикнул он, так дернув поводья, что одна из лошадей начала пятиться назад, а не вперед, потому что это была молодая лошадь.

Но тем временем Реннауг пролил свет на этот вопрос и оставил Андреаса. Медленно по-английски она рассказала Магнхильд о том, что, по ее мнению, обнаружила; она не хотела, чтобы мальчик, стоявший рядом, понял. Андреас поехал дальше.

Магнхильд рассмеялась: “Да, Скарли пришел. Это, несомненно, он!” и, повернувшись к мальчику, она сказала, что немедленно пойдет с ним.

Реннауг пытался убедить Магнхильд остаться там, где она хочет,и позволить ей уйти. Нет, Магнхильд предпочла пойти сама. Она уже была в пути, когда Реннауг крикнул ей вслед, что она скоро последует за ней, чтобы посмотреть, как идут дела. Магнхильд оглянулась с улыбкой и сказала:

- Можешь, если хочешь!

Итак, через некоторое время Реннауг отправился в Синстеволд. Она очень хорошо знала, что Скарли не мог предложить ничего, что могло бы соблазнить Магнхильд, но он мог быть раздражающим, возможно, грубым. Передний руль был предупреждением.

Пожалуй, никто не вызывал у Скарли такого отвращения, как Реннауг. Она хорошо его знала. Никто, кроме Реннауга, не мог догадаться, как он, каким бы подлым ни был, стремился запятнать чистоту воображения Магнхильд, приглушить ее высокое чувство чести. Частые приступы румянца Магнхильд имели свою историю.

Что же так привязывало его к ней? Вначале, конечно, надежда рухнула. Но с тех пор? Накануне вечером, когда разговор зашел о католических монастырях, священник заметил, что Скарли — человек, много путешествовавший и много размышлявший, — сказал, что в монастырях монахи молятся день и ночь, чтобы найтиответ на молитвы остальных людей, которыми пренебрегают. Вот почему люди были готовы так свободно отдавать свои деньги монастырям: это было все равно что расплачиваться наличными за греховный долг.

Реннауг сидел и размышлял. Разве Скарли не объяснил этим свои отношения с Магнхильд? Это был его способ расплатиться со своим греховным долгом.

И поэтому, конечно, ему не хотелось расставаться с ней.

Будь он суров и нетерпелив, Магнхильд немедленно ушла бы от него. В том-то и было несчастье; он был трусом, и он не мог вынести отказа от нее. Он был очень скромен всякий раз, когда терпел неудачу в своих попытках завоевать ее, а когда вел себя особенно злобно, то немедленно заглаживал вину, ведя себя как можно дружелюбнее и интереснее. И это было то, что заставляло мяч катиться.

Среди этих и подобных размышлений Реннауг пошел через поля, чтобы его не заметили с этого места. Трава, по которой она шла, не была скошена; она безжалостно топтала ее ногами, но остановилась перед клочком цветов, чьи разнообразные оттенки и листья она не могла не разглядывать. Внезапно она услышала голоса. Перед ней было несколько ивовых зарослей, сквозь заросликоторых она заметила пару, которую искала.

Там сидели на траве Скарли и Магнхильд, он был в рубашке с короткими рукавами и без шляпы.

Наполовину испуганный за Магнхильда и совершенно не уважающий его, Реннауг немедленно встал на страже. Скрывшись из виду, она заняла свой пост между двумя рощицами. Скарли и Магнхильд были видны довольно отчетливо, так как пространство позади них было открытым.

- Тогда я, конечно, закроюсь на Мысе и последую за вами.

“ Можешь, если хочешь. Но избавь меня от дальнейших угроз. В последний раз: я решил поехать. Я хочу путешествовать, чтобы видеть и учиться. Когда-нибудь я надеюсь вернуться и учить других”.

- Ты собираешься вернуться ко мне?

- Этого я не знаю.

- О, ты действительно очень хорошо знаешь.

- Возможно, так и есть, потому что, полагаю, если бы ты вел лучшую жизнь, я бы вернулся к тебе; но я не верю, что ты способен измениться, и поэтому с таким же успехом могу сразу сказать, что я к тебе не вернусь.

- Ты не представляешь, что я собираюсь для тебя сделать.

“ Что, опять твоя последняя воля и завещание? Полагаю, мы оставим эту тему сейчас.

Она сидела, вертя в руках цветок, на который пристально смотрела. Скарлиподжал под себя свою короткую ногу; его лицо сморщилось, а в глазах защипало.

- Ты никогда не ценил меня по достоинству.

“ Нет— это правда. Я должен поблагодарить вас за многое, что принимал без благодарности. Пожалуйста, Боже, когда-нибудь я проявлю свою благодарность”.

“ Мы не можем сделать это прямо сейчас? Чего ты хочешь? Путешествовать? Мы можем путешествовать, у нас достаточно средств.

- Как я уже говорил, давайте сейчас оставим эту тему.

Он вздохнул и, взяв свой катти, накрыл его указательным пальцем. Она была уже наполнена; он достал спичечный коробок.

“Если ты умеешь курить, у тебя есть надежда”, - сказала Магнхильд.

“О! Я не курю, это всего лишь привычка”, — он глубоко вздохнул. “Нет, Магнхильд, у меня не может все наладиться, если ты меня бросишь. Потому что это примерно равносильно тому, чтобы закрыть мой дом и выгнать меня в мир иной. Людские сплетни были бы для меня невыносимы.

Теперь он выглядел совершенно несчастным. Магнхильд сорвала несколько цветов, но если он и ожидал от нее ответа, то напрасно.

“Это тяжело для тех, у кого сильная натура, - сказал он. - дьявол берет над ними верх многими способами. Я думал, ты помогла бы мне. Одно я должен сказать: если бы у нас двоих мог быть настоящий уютный дом и ребенок” —

Но тут она быстро вскочила, и цветы упали у нее с колен.

“Давайте больше не будем об этом! Тот, кто хочет поступать правильно, начинает не так, как вы. Но, несмотря на начало, вы, возможно, все еще могли бы — И все же, как вы поступили? Я говорю: давайте больше не будем об этом!”

Она отошла на несколько шагов и вернулась снова со словами: “Нет, я не была виновата, когда отдалась тебе, потому что ты обещал, что я буду поступать и жить именно так, как мне заблагорассудится. А я была таким неопытным ребенком, что ни в малейшей степени не понимала, как ты меня перехитрил. Но я поступила неправильно, когда услышала, как обстоят дела на самом деле, и не сразу оставила тебя. Также, когда мне не удалось сделать это позже. Однако это связано со многими вещами, о которых мы сейчас говорить не будем. Все, что мы можем сейчас сделать, - это загладить, насколько это возможно, вину за прошлое. Откажись от меня и постарайся исполнить свой долг по отношению к другим”.

- Что тыэтим хочешь сказать? Его глаза моргнули, а лицо стало суровым.

Я имею в виду, что, как я слышал, вы перехитрили других в своих собственных эгоистичных целях. Постарайся загладить свои дурные поступки, если ты действительно хочешь исправиться”.

“ Это неправда. Если бы это было так, для тебя это ничего не значит.

“Увы! увы! Боюсь, что в этом, как и во всем остальном, мало надежды на улучшение. Да, тогда прощайте! Все будет так, как я сказал.

Он поднял глаза и исказил лицо в ухмылке, отчего глаза почти полностью скрылись под кустистыми бровями.

- Ты не можешь уйти отсюда без моего согласия.

-О! -воскликнул

“Более того, обдумывал ли ты то, что делаешь? Прав ли ты в глазах Бога?”

- Ты прекрасно знаешь, что я думаю по этому вопросу.

“Тьфу ты! Если ты имеешь в виду разговоры о нечестивых браках, то это полная чушь. В Библии об этом нет ни слова. Я смотрел”.

Она откинула волосы со лба. - Тогда это написано здесь, - сказала она и повернулась, чтобы уйти.

Скарли начал вставать. Он был очень зол.

Реннауг почувствовала необходимость поторопиться, потому что теперь ей грозила опасность быть замеченной.

Внезапно все трое оказались лицом к лицу.

Реннауг подошла прямо к Скарли в самой милой, дружелюбной манере, сердечно пожала ему руку и сказала по-английски, что она рада его видеть, он часто был к ней чрезвычайно добр. Затем она начала шутить; она была одновременно вкрадчивой и дерзкой. Скарли не мог удержаться от смеха и сделал несколько замечаний, тоже по-английски; затем Реннауг сказал что-то остроумное, на что Скарли мог ответить; вскоре они оба от души смеялись. Впечатление, произведенное на него этой красивой, тонко развитой женщиной, перенесло его, так сказать, прежде, чем он успел осознать, в другие места и распространило новый ход мыслей в его душе. Шутки стали оживленнее. Говорили только по-английски, что особенно порадовало Скарли; к тому же у него появилось хорошее настроение от возможности проявить свое остроумие, которым он обладал в избытке. Наконец, Реннауг держала его полностью связанным чарами своего колдовства и, таким образом, производила не совсем хорошее впечатление на Магнхильд, которая была встревожена таким проявлением силы, которой Реннауг располагал в своемраспоряжении. Она околдовала его своим взглядом, своими словами, своей вызывающей фигурой; но ее глаза сверкали огнем, когда она смеялась: больше всего на свете ей хотелось дать ему хорошую затрещину! Женщины становятся удивительно сплоченными, когда у них появляется возможность защитить или отомстить друг за друга.

В потоке разговоров она постепенно повела хромающего Скарли вокруг ивовой рощи, и когда они оказались на другой стороне, она повернулась к роще, которая скрывала ее, пока она подслушивала. Отодвинув в сторону несколько веток, она со смехом спросила Скарли, не будет ли он “достаточно галантен”, чтобы помочь им откатить домой колесо, которое лежало спрятанным здесь. По ее словам, он никак не мог позволить дамам делать это в одиночку.

Скарли от души присоединился к ее смеху, но не выказал никакой готовности оказать ей какую-либо помощь. Он сказал, что был в рубашке без пиджака; ему нужно сходить за своим пальто, если он собирается сопровождать их в дом священника.

Реннауг заверил его, что за ним пришлют пальто и что без него ему будет гораздо легче крутить колесо. Она принялась за работу, чтобы поднять колесо без посторонней помощи, крича “Эй!”. Не успела она, приложив огромные усилия, поднять его, как он упал навозвышение.

“Для этого нужны двое!” - сказала она.

Она еще раз наклонилась, чтобы взяться за руль, и, склонившись над ним, сверкнула своими плутоватыми глазками на Скарли. Его непреодолимо привлекало ее лицо и великолепные формы. Руль был поднят. Реннауг и Скарли покатили его вперед вдвоем, она вприпрыжку шла с одной стороны, он, прихрамывая, с другой, под веселые слова и громкий смех. Магнхильд медленно последовала за ними. Реннауг бросил на нее взгляд поверх лысины Скарли; она сверкала весельем и победой. Но прежде чем его вытащили, огонь был достаточно обжигающим, чтобы оставить две глубокие коричневые полосы на его шее и плечах.

Расстояние было не очень коротким. Скарли застонала. Вскоре Реннауг почувствовала, как крупные капли пота скатываются с его лица ей на руки. Тем быстрее она каталась. Его предложения превратились в слова, слова - в слоги; он сделал энергичное усилие, чтобы скрыть свою усталость за смехом. Наконец он уже не мог ни катиться сам, ни управлять рулем; он рухнул на траву, красный, как гроздь рябины, с вытаращенными глазами и широко открытым ртом. Он судорожно вдохнул, чтобы восстановить дыхание и прийти в себя.

Реннауг позвал старого Андреаса, который в этот момент появился на дороге с охапкой сена, подойти и сесть за руль. Затем она взяла Магнхильд под руку, поклонилась и поблагодарила Скарли - все еще по—английски - ”много тысяч раз за его замечательную помощь”. Теперь они могли отправиться в путь на следующее утро пораньше — и вот, “прощайте!”

С дороги они оглянулись. Поза Андреаса свидетельствовала о том, что он спрашивал Скарли, как туда попало колесо. Скарли сделал гневное движение рукой, как будто хотел смести и руль, и Андреаса; или, возможно, он отправлял их туда, куда жители Норвегии очень склонны отправлять своих наименее ценных друзей. Теперь дамы увидели, что он повернулся к ним лицом; Реннауг быстро помахала ему носовым платком и крикнула в ответ: “Прощайте!” Это слово эхом разнеслось в вечернем воздухе.

Подруги не успели пройти и нескольких шагов, как Реннауг остановилась, чтобы дать выход остаткам своего гнева. Она полушепотом излила поток слов. Магнхильд могла различить лишь несколько из этих слов, но те, которые она разобрала, были из словаря старых дней службы в дороге; они сравнивались с нынешним словарем Реннауга, как гиппопотам сравнивается с мухой.

Магнхильд отпрянула от нее. Реннауг дико уставилась на Магнхильд, затем взяла себя в руки и сказала по-английски: “Вы правы!” - но тут же поддалась новой вспышке гнева и ужаса; ибо это так сильно напомнило ей то время, когда она сама, как могла, пробиралась вниз среди скользких обитателей человеческой бездны, где царит тьма, и где такие, как он, вон там, на холме, сидели на краю и ловили рыбу. Она сунула руку в карман, чтобы вытащить последнее письмо Чарльза Рэндона, которое всегда носила с собой, пока не придет следующее; она прижала его к губам и разрыдалась. Ее эмоции были настолько сильны, что она была вынуждена сесть.

Это был первый раз, когда Магнхильд увидела, как Реннауг плачет. Даже на палубе корабля, на котором она отплывала в Америку, она не плакала. О, нет, совсем наоборот!

ГЛАВА XIV.

Они пробыли в доме священника несколько дней, потому что, когда было объявлено, что Магнхильд отправляется с Реннаугом в Америку, добрые люди были так поражены, что сочли за лучшее дать им время привыкнуть к этой мысли. Магнхильд тоже хотела ради своего же блага провести с ниминемного времени..

Однажды все дамы прогуливались по дороге. Реннауг и мисс Роланд держали маленького Гарри между собой, поэтому продвигались они медленно. Из чистой заботы о ребенке они все отошли в сторону от большого экипажа, который их обгонял.

-Магнхильд! - крикнули из кареты в тот момент, когда идущие полностью повернулись к ней лицами.

Магнхильд подняла голову; ей улыбалась дама в черном. Магнхильд бросилась прямо к ней; кучер остановил лошадей. Это была фру Банг.

Дама привлекла Магнхильд к себе и поцеловала ее. Плотный военный, стоявший рядом с дамой, поклонился.

Дама была худощава. На ней был траурный костюм последнего фасона. Гагатовые бусины, рассыпанные по всему костюму, сверкали при каждом движении; из-под щегольской шляпы с развевающимся пером ниспадала черная вуаль, намотанная на шею. Словно из глубины ночи, она смотрела своими пылающими глазами, которые в этой обстановке приобретали особенно завораживающее сияние. Меланхолическая покорность, казалось, как бы овладевала выражением лица, овладевала каждым нервом, сдерживала улыбку на губах, томила эти глаза.

- Да, я изменилась, - томно ответила она.

Магнхильд перевела взгляд с дамы на дородного офицера. Леди проследила за его взглядом.

“ Вы не узнаете Банга? Или вы его не видели?

Его рост увеличился в десять раз, плоть напоминала тяжелые слои набивки; он занимал по меньшей мере две трети экипажа, тесня свою жену, потому что одно плечо и рука прикрывали ее. Он выглядел добродушным и вполне довольным. Но когда переводишь взгляд с его пухлого, тяжелого лица и тела обратно на леди, она кажется одухотворенной — да, до самых кончиков пальцев руки, с которой она сейчас снимала перчатку.

Пристально следя за взглядом Магнхильд, она отвела со лба Магнхильд выбившуюся прядь волос, а затем медленно и нежно провела рукой по ее щеке.

- Ты в трауре? - спросила Магнхильд.

“Вся земля должна быть в трауре, дитя мое!” И после паузы раздался шепот: “Он мертв!”

- Вы должны помнить,что нельзя терять времени, если мы хотим добраться до парохода, - сказал Банг.

Дама не подняла глаз на слова мужа; она была занята прядью, которую только что откинула назад. Банг подал кучеру знак, и карета тронулась.

- Я еду в Америку, - прошептала Магнхильд, спускаясь со ступеньки экипажа.

Леди некоторое время смотрела ей вслед, затем, казалось, до нее в полной мере дошло, что подразумевало то, что жена Скарли уехала далеко—далеко - какие предположения могли быть с этим связаны и какие последствия. К ее лицу отчасти вернулся прежний блеск, фигура обрела упругость: она тотчас же вскочила на ноги, полностью развернулась и замахала носовым платком. С какой очаровательной грацией она это сделала!

Ее муж не позволил экипажу снова остановиться. Он ограничился тем, что последовал примеру жены, помахав ей рукой. Это движение, должно быть, сопровождалось приглашением сесть, потому что дама немедленно исчезла.

Перо на ее шляпке развевалось над его плечом. Больше ничего не было видно; должно быть, она позволила себе скользнуть обратно на свое место.

24 Перевозки.

25 Китс

OceanofPDF.com

ПЫЛЬ

Перевод с норвежского Расмуса Б. Андерсона

ГЛАВА I.

Поездка из города в Скогстад, большой сад, принадлежащий семье Атлунг, с его мануфактурой на берегу лесного ручья, при обычном ровном темпе, возможно, заняла бы два часа; но на прекрасных санях, которые мы катали, это едва ли могло занять полтора часа. Дорога представляла собой шоссе, идущее вдоль фьорда. Всю дорогу от города по правую руку от меня был фьорд, а по левую - широкие поля, плавно спускающиеся с возвышенностей и усеянные виллами и садами, окруженными живой изгородью из деревьев и ведущими к ним аллеями.

Дальше высоты превращались в горы и более круто поднимались от берега; здесь они тоже становились все более и более изрезанными, и, наконец, не было никакой другой поросли, кроме соснового леса, от самого верхнего гребня до самого фьорда, леса, леса, насколько хватало глаз. Это принадлежало Скогстаду; сырье готовилось на фабрике на реке Скогстад.

Атлунги были французского происхождения, поселившись здесь во времена гугенотов, и были людьми простого происхождения, которые улучшили свое положение, вступив в брак с некогда богатой и влиятельной семьей Атлунг, взяв ее фамилию, которая звучала не так уж и непохоже на их собственную.

Поездка мне очень понравилась. Недавно выпал снег, и он все еще лежал на деревьях; ни одно дуновение ветра не оставило следов в лесу. С другой стороны, была небольшая оттепель, чего не могли вынести лиственные деревья, которые здесь начали выдвигаться все дальше к дороге; единственным покровом, который на них был, был свежевыпавший утренний снег.

На фоне белого пейзажа и покрытого снегом воздуха фьорд казался черным. До противоположной стороны было недалеко, и там вырисовывались еще более высокие горы, теперь тоже белые, но того приглушенного оттенка, который придавала атмосфера.

Там, куда я ехал, море простиралось вплотную к кромке снега, и только несколько морских водорослей, немного гальки, а кое-где и не так много, разделяли две формы и оттенки одной и той же стихии — реальности и поэзии, где поэзия так же реальна, как реальность, просто не так долговечна.

Как только я добрался до леса, это привлекло мое пристальное внимание. На елях лежали большие охапки снега; кое-где его осыпало; тем не менее, непокрытого было еще так много, что темно-зеленое мерцание покрывало белизну всего леса. При ближайшем рассмотрении было видно, что одиночные непокрытые ветви торчали вперед, так сказать, вызывающе, и что окрашенные в красный цвет нижние сучья пробивались сквозь сугробы.

Выше виднелись могучие стволы, по большей части темные, хотя некоторые из молодых были поярче: все вместе они представляли собой скопище хорошо нагруженных великанов, и это придавало зарослям торжественный вид. Первые деревья, которые были достаточно низкими, чтобы не загораживать обзор, и которые во время роста были изуродованы либо человеком, либо зверем, возможно, также и бурями (поскольку они приняли на себя основную их тяжесть), не имели правильной формы других; они были более искривленными, предоставляя снегу возможность совершать среди них те разрушения, которые он выбрал. Их нижние ветви в некоторых местах были совсем наклонены к земле, из-за чего дерево часто казалось сплошной белой массой; другие были фантастически преобразованы в неуклюжих карликов, у которых была только верхняя часть тела, или в различные человеческие формы, у каждого на голове был натянут белый мешок или неправильно надета рубашка.

Рядом с этими неуклюжими фигурами я заметил небольшие группы лиственных деревьев, на которых было лишь слабое подозрение на снег; единственное, стоявшее отдельно от остальных, выглядело так, как будто его крайние белые ветви, становясь все тоньше и тоньше, постепенно поднимались в воздух; затем были молодые ели, которые образовывали пирамиду за пирамидой из правильных слоев снега. Ближе к морю, где было больше камней, время от времени можно было увидеть куст ежевики. Снег покрыл все колючки, так что куст выглядел так, словно был усыпан белыми ягодами.

Я обогнул холм со скалой на нем, и вот где начинается собственно Скогстад. Горный хребет отступает и прерывается рекой. Снова мы видим пологие поля, а вот и гард. Река течет дальше; становятся видны красная крыша и ряд зданий вдоль нее. По обе стороны от сада расположены дома для прислуги с прилегающей к ним территорией, но они отделены от сада полями с одной стороны и лесом или парком с другой.

При виде парка я забыл обо всем, что было раньше. Первоначально предполагалось, что она будет спускаться к морю, но каменистая почва, очевидно, сделала это невозможным, и поэтому деревья на нижней площади были срублены; но с течением лет вместо сосновых лесов выросла мощная поросль лиственных деревьев. Они были одного года роста, одинаковой высоты и тянулись вплоть до почтенных сосен в парке. Эффект нежного, окружающего тяжеловесное, легкого, противопоставленного тяжелому, низкого и постоянно находящегося на одном уровне у подножия устремленного ввысь и мощного, был очень хорош.

Глаз наслаждался этим, выискивая формы; я бы объединил сотню ветвей в одном обзоре, потому что они шли параллельно по одному изгибу, примерно на одной высоте; или я бы выделил одну одинокую ветку из остальных и проследил бы за ней от первого разветвления через разветвления ее ветвей до самой нежной веточки — раздутого прозрачного белого крыла или чудовищного листа папоротника, усыпанного повсюду белым пухом. Тогда я был вынужден еще раз перестать следить за формами и обратиться к цветам; неравномерное покрытие представляло бесконечное разнообразие.

Я повернулся спиной к своему спутнику по путешествию, фьорду, и направился к гарду. Там, где заканчивался парк, начинался сад, и дорога шла за ним в постепенный подъем. Когда-то здесь тоже был лес, и через него проходила дорога; но от леса осталось всего несколько ярдов с каждой стороны, образуя таким образом аллею. Большие, старые деревья вот-вот должны были смениться молодыми, чья поросль была настолько густой, что в некоторых местах я не мог видеть сад, к которому ехал. Но снежная романтика продолжалась, украшая тонущих гигантов белыми флагами, припудривая молодых и свежих и разыгрывая рождественский маскарад с уродцами.

CHAPTER II.

Впечатления от природы играют свою роль в наших ожиданиях того, с чем мы вот-вот встретимся. Что было такого белого и утонченного в впечатлениях, которые ожидали меня здесь?

Конечно, когда я видел ее в последний раз, она не была одета в белое, яркое привлекательное существо, с которым мне предстояло встретиться снова. Во время ее свадебного путешествия и в Дрездене, примерно за девять лет до этого, мы в последний раз были вместе. Правда, она каждый день надевала праздничный наряд — прихоть юного жениха в его блаженном опьянении; но чаще всего она надевала голубое, ни разу не появлялась в белом; да это и не шло бы ей.

Я особенно помню их такими, когда они пели за фортепиано, он сидел, потому что аккомпанировал, она стояла и обычно держала руку у него на плече; но то, что они пели, действительно было белым, по крайней мере, это всегда носило характер более или менее ликующего гимна. Она была дочерью сектантского священника, и они только что вернулись из дома священника и со свадебного пира. С тех пор я время от времени слышал о них в доме священника, и из этого источника я неоднократно получал настойчивые просьбы навестить их, когда в следующий раз окажусь поблизости. Теперь я был на пути к ним.

Я слышал, что об этом жилом доме говорили как об одном из самых больших каркасных зданий в Норвегии. Он был серым и невероятно длинным. Ни один атлунг никогда не был доволен тем, что построил его предшественник, и поэтому каждое поколение пристраивало к дому пристройки и частично переделывало старые части, насколько это было необходимо, чтобы привести их в соответствие с новыми. Я слышал, что многие длинные пассажи (по поводу которых, как говорили, на праздничных собраниях сочинялись бесконечные рифмы) пытаются объединить интерьер таким же успешным или неудачным образом, как пристройки, наклонная крыша, балконы и веранды пытаются сохранить стиль экстерьера. Я слышал, сколько комнат в доме, но забыл это.

Последнее дополнение было сделано нынешним владельцем и выполнено в своего рода модернизированном готическом стиле.

Позади жилого комплекса другие постройки гарда образуют полумесяц, который, однако, довольно неприглядно выступает с одной стороны. Теперь я ехал между ними и домом, чтобы, по совету почтальона, остановиться у крыльца в готическом крыле. Я не видел в саду ни одного живого существа, даже собаки. Я подождал немного, но напрасно, затем прошел через веранду в коридор, где снял накидку, а затем прошел в большую светлую переднюю комнату справа. Здесь я тоже никого не видел, но я услышал либо два детских голоса и женский голос, либо два женских голоса и один детский голос, и я узнал песню, потому что именно она как раз тогда разносилась по стране, жалоба маленькой девочки о том, что она везде на пути, кроме как на небесах с Богом, который был так рад, что у Него есть несчастные дети. Звучало довольно странно слышать такой плач в этой светлой, оживленной комнате, заполненной ружьями и другими спортивными принадлежностями, оленьими рогами, лисьими и рысьими шкурами и тому подобными солидными предметами, расставленными с самым изысканным вкусом.

Я постучал в дверь и вошел в одну из самых очаровательных гостиных, которые я когда-либо видел в этой стране, с таким ярким видом на фьорд, такой большой и элегантной. Ярко отполированные деревянные панели на стенах подчеркивались резными деревянными кронштейнами, на каждом из которых был установлен бюст или небольшая статуэтка; стильная мебель была изящно расставлена во всех направлениях по брюссельскому ковру. Мечтательная мелодия Муди и Сэнки струилась по всему этому, как белая или желтая простыня. Этот гимн принадлежит к собранию христианских песен, которые являются одними из самых красивых, которые я знаю; но здесь он произвел такое же впечатление, как если бы под этой современной комнатой находился средневековый склеп, где замурованные монахини принимали участие в церемониях по умершим, среди дымящихся ламп, и откуда благовония и тихое пение, неразрывно слившись, прокрались в яркие концепции и жизнерадостное искусство девятнадцатого века.

Пение исходило от одной женщины и двух мальчиков, старшему из которых было лет семь или чуть больше, а младшему около шести. Женщина повернулась лицом к двери и остановилась, совершенно пораженная моим появлением; мальчики смотрели в окно и не смотрели на нее; они были полностью поглощены своим пением и поэтому продолжали еще некоторое время после того, как она умолкла.

Из этих двух мальчиков один походил на семью отца, другой - на семью матери; только глаза матери были дарованы им обоим. У старшего из мальчиков было продолговатое лицо с высоким лбом и песочного цвета волосами, и он был веснушчатый, как и его отец. У младшего была фигура матери, и он слегка сутулился, потому что голова была выдвинута вперед на плечах. Но вследствие этого его голова обычно была немного запрокинута назад, чтобы восстановить равновесие. Результатом этого снова стало то, что губы были привычно приоткрыты, а большие вопрошающие глаза и яркие вьющиеся волосы, обрамляющие изящный изогнутый лоб, были точь-в-точь как у матери. Старший был высоким и худощавым, у него была отцовская нетвердая походка и маленькие, вывернутые наружу ступни. Я заметил все это с первого взгляда, пока мальчики шли через комнату к столику у дивана, когда их товарищ покинул их. После минутного колебания она двинулась мне навстречу; очевидно, она не была уверена, знает ли она меня или нет. Услышав мое имя, она с улыбкой обнаружила, что видела только мой портрет, портрет в альбоме, сувенир со свадебного путешествия глав дома. Она сообщила мне, что Атлунг на фабрике и вернется домой к обеду, то есть примерно через час, и что хозяйка дома находится в одном из заведений для прислуги, которое я видел с дороги; похоже, там лежал старик при смерти.

Она сделала это заявление мелодичным, хотя и довольно слабым голосом, устремив на меня испытующий взгляд. Она что-то слышала обо мне. Я никогда не думал, что увижу, как одна из мадонн Карло Дольчи сойдет с рамы, чтобы встать в современной гостиной и заговорить со мной, и поэтому мой взгляд был, конечно, не менее пытливым, чем у нее. То, как голова держалась на плечах, ее наклон набок, профиль лица и, кроме всего прочего, глаза и брови, голубовато—зеленая косынка, надвинутая далеко вперед, придававшая бледному лицу какой-то свой оттенок, - в общем, подлинный Карло Дольчи!

Она бесшумно удалилась, оставив меня наедине с мальчиками, на которых я сразу же набросилась. Старшего звали Антон, и он, по крайней мере, почти мог ходить на руках; а младший сообщил мне, что его зовут Шторм, и рассказал мне гораздо больше о своем брате, к которому он относился с безоговорочным восхищением. Старший, с другой стороны, заверил меня, что его брат Шторм иногда был очень плохим мальчиком; недавно его поймали на каких-то его озорных проделках, и поэтому папа в тот же день устроил ему порку; Стина рассказала папе об этом. Стиной звали ту, что только что ушла от нас.

После этого не очень дипломатичного представления знакомому они встали по обе стороны от меня и принялись болтать о том, что в данный момент работает в их головах с необычайной силой. Теперь они оба рассказали мне, причем старший взял на себя инициативу, а младший последовал за ними с дополнительными подробностями, что вон там, в одном из домов слуги, мимо которого я проезжал, жил Ганс, маленький Ганс; то есть он когда-то жил там, потому что настоящий, истинный маленький Ганс был с Богом. Он приходил в гард играть с мальчиками почти каждый день; хотя иногда они тоже бывали у домработниц, которые, как я вскоре понял, были для мальчиков землей обетованной на этой земле. И вот однажды вечером, недели две назад, Ганс начал возвращаться домой в сумерках; это было еще до того, как выпал снег, и в парке, через который ему предстояло проходить, перед ним расстилался пруд с рыбками, такой гладкий и черный. Ганс подумал, что ему хотелось бы поскальзываться на нем, и он поднялся с тропинки к пруду, потому что тропинка проходила прямо вдоль него. Но в тот же день во льду была прорублена лунка, чтобы люди ловили рыбу, и они забыли повесить там сигнал, и маленький Ганс проскользнул прямо в лунку. Детский крик отчаяния донесся до сада; доярка слышала его, но только один раз, и не придала этому особого значения, потому что все мальчики имели обыкновение играть в парке. Итак, маленький Ганс исчез, и никто не мог сказать, где он. Затем лед на пруду срезали, и они нашли его; но мальчикам не разрешили его увидеть. Однако им разрешили присутствовать на похоронах вместе со всеми маленькими мальчиками и девочками фабрично-заводской школы. Но Ханса похоронили не в часовне, где покоятся дедушка и бабушка; его похоронили на церковном дворе. О, какое прекрасное у них было пение! Школьный учитель пел вместе с ними басом, а старая гнедая лошадь тянула Ганса, который лежал в белом гробу, купленном папой в городе, и на нем были гирлянды цветов. Мама и Стина приготовили их. Перед началом все дети получили пирожные и смородиновое вино. И песня была той самой, которую мальчики только что пели; Стина научила их ей. Ганс был очень беден; но теперь у него было все, чего он хотел; он был с Богом; только гроб опустили в землю. Что было в гробу? Да ведь это был не настоящий Ганс, потому что теперь Ганс был совсем другим. Ангелы спустились к пруду со всем, что должен был надеть новый Ганс, чтобы ему не было холодно в пруду; его там не было. Все умершие дети отошли к Богу, и это вместе со ста тысячами миллионов очень маленьких ангелочков. Ангелы и здесь были со всех сторон, но мы не могли их видеть, потому что они были невидимы, и Ханс теперь был с ними. Ангелы могли видеть нас, и они были так добры к нам, особенно к детям, и они всегда хотели иметь с собой очень несчастных маленьких детей; это было причиной, по которой они взяли их. Всегда, всегда, всегда намного приятнее быть с ангелами, чем быть здесь. Да, действительно, это так, потому что так сказала Стина. Стина тоже предпочла бы быть с ангелами, чем здесь; только ради мамы Стина не пошла к ним, потому что маме было бы так одиноко без нее. У всех ангелов были крылья, и теперь отец Ганса лежал больной, и скоро он будет с Гансом. У него тоже были бы крылья, и он был бы маленьким ангелочком, и летал бы здесь и везде, куда бы он сам ни захотел — прямо к звездам. Ибо звезды были не просто звездами, они были такими же большими, когда мы добрались до них, такими же большими, как вся земля, и это было невероятно большими, больше самой большой горы. И на звездах были люди, и было много такого, чего здесь не было. И в тот же день отец Ганса должен был отправиться прямо к Богу, ибо Бог был на небесах. Им бы очень хотелось увидеть, как у отца Ганса вырастут крылья, но мама не позволила им пойти с ней. А отец Ганса уже стал таким красивым, когда лежал в своей постели, что был почти похож на ангела. Так сказала мама, но им не разрешили увидеться с ним.

Стина появилась, когда они дошли до последних слов; она пригласила их идти с ней, и они повиновались.

Дверь слева была открыта; я мог видеть книжные полки в комнате, в которую она вела, так что предположил, что там должна быть библиотека. Я почувствовал желание узнать, что именно читал отец этих мальчиков в тот момент — при условии, что он вообще читал. Первое, что я обнаружил открытым на столе, рядом с письмами, бухгалтерскими книгами и заводскими образцами, было "Бэйн". И "Английские друзья" Бэйна были первыми книгами, которые мои глаза увидели на ближайших полках. Я достал одну и увидел, что ее много читали. Это соответствовало тому, что я слышал об Атлунге.

В этот момент снаружи послышался звон колокольчика. Я подумала, что, должно быть, возвращается хозяйка дома, и поставила книги на место в том же порядке, в каком я их нашла. Делая это, я привел в беспорядок некоторые из них (потому что книги стояли в два ряда), и у меня возникло желание осмотреть также те, которые были скрыты от посторонних глаз, что потребовало времени. Я не покидал библиотеку до тех пор, пока леди не вошла в парадную дверь.

ГЛАВА III.

Фру26 Атлунг, явно была рада меня видеть. У нее была странная походка; казалось, она никогда полностью не сгибала колен; но этой странной походкой она поспешно приблизилась ко мне, схватила мои руки обеими своими и долго смотрела мне в глаза, пока ее собственные не наполнились слезами. Конечно, этот взгляд касался свадебного путешествия, самых прекрасных дней в ее жизни; но слезы?

Нет, несчастной она быть не могла. Она была настолько полностью такой же, какой была раньше, что, не будь она несколько полнее, я не смог бы — во всяком случае, не сразу — заметить ни малейшей перемены. Выражение ее лица было точно таким же невинным, вопрошающим, без малейшего намека на суровость или изменение цвета; даже волосы спадали теми же локонами на запрокинутую голову, и полураскрытые губы имели то же нежное выражение, были так же нетронуты волей, в глазах было то же выражение кроткого счастья, даже слегка завуалированный тон голоса имел тот же детский звон, что и раньше.

- Ты выглядишь так, словно с нашей последней встречи у тебя не было ни единого нового впечатления, - было первое замечание, которое я не удержался, чтобы не сказать ей.

Она с улыбкой посмотрела мне в лицо, и ни одна тень не возразила моим словам. Мы заняли свои места, каждый в кресле, стоявшем на ковре, рядом с дверью библиотеки; наши спины были повернуты к окнам, и таким образом мы оказались лицом к стене, где между бюстами и статуями, стоявшими на резных деревянных кронштейнах, иногда висели картины на полированных панелях.

Я рассказал о своей поездке, получил благодарность за то, что наконец приехал. Я передал привет от ее родителей, о которых мы немного поговорили. Она сказала, что сегодня думала о своем отце, она была бы так рада видеть его рядом с собой, потому что она только что вернулась от умирающего человека, чье смертное ложе было самым прекрасным из всех, что она когда-либо видела. Тем временем она приняла свою любимую позу, то есть сидела, слегка наклонившись вперед, запрокинув голову и устремив взгляд в верхнюю часть стены или в потолок. Сидя таким образом, она прижала палец к своей открытой нижней губе, и не один раз, а постоянно повторяя одно и то же движение. Время от времени верхняя часть ее тела раскачивалась взад-вперед, Ее слова"да", казалось, были неподвижны; они не смотрели на мое лицо, ни когда она задавала вопрос, ни когда получала ответ, если только что-то особенное не привлекало ее внимание в ее позе. Даже тогда она немедленно возобновляла его.

“ Ты веришь в бессмертие? она спросила, не глядя на меня, как будто это был самый естественный вопрос в мире.

Но когда я был удивлен и, следовательно, вынужден посмотреть на нее, я заметил, что по ее щеке стекает слеза и что ее открытые глаза полны слез.

Я сразу почувствовал, что этот вопрос был предлогом; она думала о вере своего мужа. Поэтому я решил избавить ее от дальнейших оправданий.

- Что ваш муж думает о бессмертии?

“Он не верит в бессмертие личности, - ответила она. - Мы увековечиваем себя в общении с окружающими, в наших поступках и, прежде всего, в наших детях; но этого бессмертия, по его мнению, достаточно”.

Ее глаза, как и прежде, были устремлены в никуда, и в них все еще стояли слезы; но голос звучал мягко и спокойно; ни следа недовольства или упрека в простом заявлении, которое, несомненно, было правильным.

Нет,она не из так называемых женщин, похожих на детей, подумала я; и если у нее такое же невинное, вопрошающее выражение лица, как и девять лет назад, то это не потому, что она не думала и не исследовала.

- Тогда, я полагаю, вы разговариваете с Атлунгом на эти темы?

- Не сейчас.

“В Дрездене вы, казалось, были полностью едины в этих вещах; вы пели вместе” —

“ Тогда он находился под влиянием отца. Кроме того, я думаю, что в то время он сам был не совсем ясен в своих мыслях. Перемены происходили постепенно”.

- Я видел несколько книг, которые сейчас стоят позади остальных.

- Да, Альберт изменился.

Она сидела неподвижно, произнося этот ответ, за исключением того, что ее палец продолжал играть с нижней губой.

- Но кто же тогда занимается образованием детей? - спросил я.

Теперь она наполовину повернулась ко мне. Некоторое время я думал, что она не собирается отвечать, но спустя долгое время она все-таки заговорила.

- Никто, - ответила она.

- Никто?

-Альберт предпочитает, чтобы пока все было именно так.

- Но, моя дорогая леди, если их никто не учит, по крайней мере, им рассказывают то или иное?

“Да, против этого нет возражений; и обычно с ними разговаривает Стина”.

- И, таким образом, все остается на волю случая?

Она отвернулась от меня и сидела в своей прежней позе.

- Все зависит от случая, - ответила она почти безразличным тоном.

Я вкратце пересказал ей, что Стина рассказала мальчикам о загробной жизни, об ангелах и т.д., и спросил, одобряет ли она это.

Она повернула ко мне лицо. “ Да, почему бы и нет? ” сказала она. Ее большие глаза смотрели на меня так невинно; но поскольку я ответил не сразу, кровь медленно прилила к ее лицу.

“Если им и нужно рассказать что-нибудь в этом роде, - сказала она, - то это должно быть что-то такое, что завладеет их детским воображением”.

- Это сбивает их с толку, моя дорогая леди, а это равносильно нарушению развития их способностей.

- Ты имеешь в виду, сделать их глупыми?

“Ну, если не совсем глупо, то, по крайней мере, помешало бы им правильно использовать свои способности”.

- Я вас не понимаю.

“Когда вы учите детей, что жизнь здесь, внизу, ничто по сравнению с жизнью наверху, что быть видимым - ничто по сравнению с тем, чтобы быть невидимым, что быть человеком намного ниже, чем быть ангелом, что жить ни в коем случае не равно смерти, это способ научить их правильно смотреть на жизнь или любить жизнь, набираться мужества для жизни, энергии для работы и патриотизма?”

“ Ах, в этом смысле! Ведь это будет нашим долгом перед ними позже”.

“ Позже, моя дорогая леди? После того, как вся эта пыль осядет на их души?

Она отвернулась от меня, приняла прежнюю позу, неподвижно уставилась в потолок и погрузилась в размышления.

- Почему вы используете слово “пыль”? - начала она вскоре.

“Под словом ”пыль" я подразумеваю главным образом то, что было, но теперь, распавшись, плавает повсюду и оседает на свободных местах".

Некоторое время она молчала.

“ Я читал о пыли, которая переносит яд из разлагающейся материи. Я полагаю, вы не это имеете в виду?

В ее тоне не было ни иронии, ни гнева, поэтому я не понял, к чему она клонила.

“Это зависит от того, куда попадает пыль, моя дорогая леди; у здоровых людей она создает только облако тумана, предрассудки, которые мешают им ясно видеть; при застое эта пыль часто собирается толщиной в дюйм, пока механизм полностью не засорится”.

Она повернулась ко мне с большей живостью, чем прежде, и, облокотившись на ручку кресла, приблизила свое лицо к моему.

“Как вам пришла в голову эта идея?” - спросила она. “Это потому, что вы увидели, сколько пыли в этом доме?”

Я признался, что видел это.

“И все же горничная и Стина только и делают, что убирают пыль, и я тоже сначала ничего другого не делал. Я не могу этого понять. Дома, у моей матери, я ни о чем так много не слышал, как о пыли. Она всегда возилась с отцом с влажной тряпкой; он постоянно раздражался, потому что она трогала его книги и бумаги. Но она настаивала, чтоон собрал больше пыли, чем кто-либо другой. Он никогда не покидал своего кабинета, чтобы она не ходила за ним со щеткой для белья. А позже настала моя очередь. Я был похож на своего отца, она сказала, что я накапливалпыль, а я никогда не мог вытереть пыль достаточно хорошо, чтобы удовлетворить ее. Я так устала от пыли, что, когда я вышла замуж, мне показалось, что впереди меня ждет Рай, потому что я думала, что избавлюсь от этого раздражения и найду кого-нибудь, кто будет вытирать за меня пыль. Но в этом я сильно ошибалась. А теперь я бросил это занятие. Оно бесполезно. Очевидно, у меня нет таланта избавляться от пыли”.

“И поэтому очень странно, - продолжила она, откидываясь на спинку стула, - что вы тоже пришли с этим разговором о пыли”.

- Надеюсь, я не задел ваших чувств?

— Как ты можешь думать?.. - А затем самым спокойным, самым невинным голосом на свете она добавила: - Было бы нелегко ранить чувства того, кто прожил девять лет с Альбертом.

Я сильно смутился. Какую пользу могло принести мне вмешательство в дела этого дома? Я не сказал больше ни слова. Она тоже долго сидела, или, скорее, откинулась на спинку своего кресла, молча, барабаня пальцами по подлокотникам своего кресла. Наконец я услышал, как будто издалека, слова: “Однако пыль от бабочек очень красива”. И затем, некоторое время спустя, из длинной цепочки мыслей, которые она не раскрыла, вырвался вопрос: “Преломленные лучи — различные призматические цвета —?” Она остановилась, прислушалась, поднялась на ноги; она услышала шаги Атлунга в передней комнате.

Я тоже поднялся.

ГЛАВА IV.

The Дверь широко распахнулась, и в комнату, развалившись, вошел Атлунг. Этот высокий, стройный мужчина в просторной одежде, свидетельствовавшей о многих фабриках, которые он посещал, нес в своем лице, движениях, осанке беззаботную непринужденность нескольких поколений.

Серые глаза под невидимыми бровями слегка моргнули, когда он увидел меня, а затем вытянутое лицо расплылось в улыбке. Его великолепные зубы сверкнули между полными короткими губами, когда он воскликнул: “Это ты!” Он взял обе мои руки в свои твердые, веснушчатые ладони, затем, опустив одну из них, обнял жену за талию. - Разве это не было восхитительно, Амалия? Что? Те дни в Дрездене, моя дорогая?

Ослабив хватку, он принялся нетерпеливо расспрашивать обо мне и моем путешествии — он знал, что мне предстоит короткая поездка за границу. Затем онначал рассказывать мне, что занимало его больше всего, а сам тем временем расхаживал взад и вперед по комнате, брал в руки один предмет, вертел его в руках, затем брался за другой. Он не держал какую-нибудь мелочь кончиками пальцев, как это делают другие; он крепко сжимал ее в руке так, что его пальцы сомкнулись на ней. В разговоре тоже было то же самое: была определенная наполненность в том, как он поднимал каждую тему и тут же снова отбрасывал ее ради чего-то другого.

Его жена вышла из комнаты, но очень скоро вернулась и пригласила нас на ужин. Как раз в этот момент Атлунг прогуливался мимо пианино, на котором была открыта новая музыкальная композиция, характер которой он описал в нескольких словах. Затем он начал играть и петь куплет за куплетом длинной песни. Когда он закончил, жена снова напомнила ему о еде. Вероятно, это впервые привлекло его внимание к ее присутствию в комнате.

“Послушай, Амалия, давай попробуем этот дуэт!” - давай попробуем! - воскликнул он и включил аккомпанемент.

Посмотрев на меня с улыбкой, она заняла свое место рядом с ним и присоединилась к песне. Ее несколько завуалированное, нежное сопрано сливалось с его богатым баритоном, точно таким, каким я слышал его девять лет назад. Голоса обоих приобрели тот глубокийсмысл, который придает жизнь, когда она сама обретает смысл; их мастерство, с другой стороны, было примерно таким же, как и в старину.

Любому, кому всего мгновение назад, возможно, было бы трудно понять, как эти двое оказались вместе, достаточно было просто находиться рядом с ними, пока они пели. Лирический отказ от чувств был общим для обоих, и там, где была какая-либо разница в чувствах, они были вполне довольны, отказываясь от нее. Они плыли вперед, как двое детей в лодке, оставив ужин остывать, слуг терять терпение, гостя думать, что ему заблагорассудится, а порядок в доме и их собственные планы на день были нарушены.

В их пении не было ни энергии, ни школы, ни тонкой стилистической отделки этого простого номера, который, к тому же, они, несомненно, пели впервые; но было плавное, ленивое, счастливое скольжение по мелодии. Легкая окраска голосов сливалась воедино, как ласка; и в том, как это было сделано, было какое-то очарование.

Они пели куплет за куплетом, и чем дольше они продолжали, тем лучше пели вместе и тем радостнее. Когда, наконец, они закончили и жена, с несколько натруженнымлицом, вошла в столовую под мою руку, а Атлунг неторопливо прошел вперед, чтобы отдать Стине ключ от винного погреба, в глазах фру Атлунг больше не было вопроса, только радость, кроткая, прекрасная радость, и ее муж запел, как канарейка.

Мы сели за стол, пока его еще не было, и ждали его бесконечно долго; либо он не нашел Стину, либо она его не поняла: он сам сходил в подвал и вернулся таким покрытым пылью и грязью, что мы не могли удержаться от смеха. Его жена, однако, прервала свой смех и сидела молча, пока он переодевался и мылся.

Он с жадной поспешностью поглощал ложку за ложкой супа, воспрянул духом, когда утолил первый голод, и начал говорить непрерывным потоком, пока вдруг, разделывая жаркое, не спросил о мальчиках. Они поужинали и не могли ждать так долго.

“ Ты видел мальчиков? - спросил он.

“Да”, - ответил я и рассказал об их чрезвычайной безыскусственности и о том, какое сильное сходство, по моему мнению, один имеет с семьей его отца, а другой - с семьей его жены.

- Но, - вмешался он, - к сожалению, обе семьиобладают сравнительно богатым воображением; в этом есть элемент слабости, и мальчики унаследовали свою долю от обеих семей. Недели две назад здесь произошло очень печальное событие. В пруду с рыбками утонул маленький товарищ по играм. То, что ребята сделали из этого — конечно, с помощью Стины - просто невероятно. Я думал об этом сегодня. Я ничего не сказал, потому что, в конце концов, это было чрезвычайно забавно, и я не хотел портить их общение со Стиной. Но, действительно, это в высшей степени абсурдно. Видишь ли, Амалия, было бы почти лучше отослать их в школу, чем позволять им вот так разгуливать и заниматься всякой ерундой”.

Его жена ничего не ответила.

Я хотел отвлечь его внимание и спросил, читал ли он “Эссе об образовании” Спенсера.

Затем он оживился! Он только что приготовился к еде, но тут же забыл это сделать; откусил несколько кусочков и снова забыл. Действительно, я бы сказал, что мы просидели за этим блюдом целый час, пока он распространялся о Спенсере. То, что я, спросивший, читал ли он эту книгу, по всей вероятности, читал ее сам, его нисколько не обеспокоило. Он давал мне краткое изложение книги, часто пункт за пунктом, со своими собственными комментариями. Одна из них заключалась в том, что даже если бы, как того желает Спенсер, педагогика была введена в каждую школу как одна из ее важнейших отраслей, большинству людей, тем не менее, не хватало бы способности воспитывать своих собственных детей; ибо преподавание — это талант, которым обладают лишь немногие. Он, со своей стороны, предложил отправить мальчиков, как только они достаточно подрастут, к даме, которая, как он знал, обладала этим талантом и которая также обладала необходимыми знаниями. Она была восторженной ученицей Спенсера.

Он говорил так, словно это был вопрос, давно решенный; его жена слушала так, словно это было старое решение. Я был очень удивлен, что она не рассказала мне об этом, когда мы говорили о детях незадолго до этого.

Я сейчас не помню, к какой теме мы переходили, когда Атлунг внезапно посмотрел на часы.

“Я совсем забыл о Хартманне! Я должен был быть в городе! Да, да - еще не слишком поздно! Извините меня!”

Он отбросил салфетку, выпил еще один бокал вина, встал и вышел из комнаты. Его жена извиняющимся тоном объяснила, что Хартманн был его адвокатом; что, к сожалению, между гард и городом нет телеграфной связи и что, несомненно, есть какое-то дело, которое должно быть улажено в течение часа или около того.

Поездка в город заняла бы по меньшей мере час, хотя бы для того, чтобы поберечь лошадь; по меньшей мере час туда; а потом полтора часа обратно, потому что никто не проехал бы такое большое расстояние одинаково быстро туда и обратно на одной и той же лошади. Я сидел, прикидывая это, пока ел, и в то же время осознал, что мой приход был крайне неподходящим. Поэтому я решил, что после кофе я тоже уйду.

Мы оба закончили и теперь встали из-за стола. Моя хозяйка извинилась и вышла на кухню, а я, оставшись таким образом один, решил осмотреть сад.

Когда я вышел на ступеньки перед крыльцом, меня встретил взрыв громкого смеха мальчиков, за которым немедленно последовало слово, которое, я бы никогда не подумал, что они возьмут в рот, не говоря уже о том, чтобы выкрикнуть его изо всех сил, и это на открытом дворе. Старший мальчик выкрикнул это первым, младший повторил за ним.

Они стояли на мосту сарая, и это слово было адресовано девушке, которая стояла в каркасном сарае напротив них, склонившись над санями. Мальчики выкрикивали еще одно слово, и еще одно, и еще, не переставая. Между каждым словом раздавались взрывы веселья. Было ясно, что их подталкивал кто-то из-за двери сарая. Девочка ничего не ответила, но время от времени отрывалась от работы и оглядывалась через плечо — не на мальчиков, а на кого-то за сараем, где располагался каретный сарай.

Затем я услышал звон колокольчиков с той стороны. Вперед вышел Атлунг, одетый для путешествия и ведущий свою лошадь. Велика была тревога мальчиков, когда они увидели своего отца! Ибо они внезапно осознали, хотя, возможно, и не отчетливо, что они кричали, — по крайней мере, они почувствовали, что причиняли кому-то вред.

“Подождите, пока я вернусь домой, мальчики, - взвизгнул отец, - и вас обоих наверняка выпорют”.

Он сел в сани и ударил кнутом лошадь. Проезжая мимо меня, он посмотрел на меня и покачал головой.

Мальчики на мгновение застыли, словно окаменев. Затем старший изо всех сил бросился наутек. Младший последовал за ним, крича: “Подожди меня! Скажи, Антон, не убегай от меня! Он разрыдался. Они скрылись за каретным сараем, но я еще долго слышал рыдания младшей.

ГЛАВА V.

Я почувствовал, чтопадаю духом, и решил немедленно уйти; но когда я вошел в гостиную, моя хозяйка сидела на большом готическом диване у двери в столовую, и, едва заметив меня, она наклонилась вперед через стол перед собой и спросила:

Что вы думаете о теории образования Спенсера? Вы верите, что мы сможем применить это на практике?

Я не хотел, чтобы меня втягивали в спор, и поэтому просто ответил:

- Во всяком случае, практика вашего мужа не согласуется с учением Спенсера.

“ Практика моего мужа? Да ведь у него ее нет.

Тут она улыбнулась.

- Вы хотите сказать, что он не проявляет никакого интереса к детям?

“О, я полагаю, он похож на многихдругих мужчин”, - ответила она. - “Время от времени они развлекаются со своими детьми, а иногда и хлещут их, когда случается что-нибудь, что их раздражает”.

- Вы считаете, что муж и жена должны нести равную ответственность в таких вопросах?

“Да, безусловно, хочу. Но даже в этом отношении мужчины разделились так, как им заблагорассудится”.

Я выразил желание откланяться. Она, казалось, была очень удивлена и спросила, не хочу ли я сначала выпить кофе; “Но это правда, - добавила она, - тебе не с кем поговорить”.

Она не первая замужняя женщина, подумал я, которая тайно нападает на своего мужа.

“Фру Атлунг!” Я сказал: “У вас нет причин так говорить со мной”.

“ Нет, не видел. Вы должны меня извинить.

Сгущались сумерки; но, если я не сильно ошибался, она была почти готова расплакаться.

Поэтому я занял свое место по другую сторону стола. - У меня такое чувство, дорогая фру Атлунг, что вы хотите с кем-то поговорить, но я, конечно, не тот человек.

“А почему бы и нет?” - спросила она.

Она сидела, положив локти на стол, и смотрела мне в лицо.

- Ну, если не по какой-либо другой причине, то хотя бы потому, что такой разговорнужно вести не один раз, потому что нужно обдумать так много вещей, а я сегодня снова уезжаю.

- Но ты не можешь прийти снова?

- Ты хочешь этого? - спросил я.

Она немного помолчала, затем медленно произнесла: “Как правило, у меня есть только одно большое желание одновременно. И то, что вы должны были прийти сюда, полностью соответствовало тому, что у меня сейчас есть”.

- В чем дело, моя дорогая леди?

- Ах, этого я не могу тебе сказать, если ты не пообещаешь мне прийти снова.

“Что ж, тогда я обещаю тебе сделать это”.

Она протянула руку через стол со словами: “Спасибо”.

Я повернулся на стуле к ней и взял ее за руку.

- В чем дело, моя дорогая леди?

“Нет, не сейчас, ” ответила она, “ но когда ты придешь снова. Ты должен помочь мне — если считаешь, что это правильно.

-Конечно.

“ Потому что ты, я знаю, во многих деталях думаешь так же, как Атлунг. Он выслушает тебя.

- Ты так думаешь?

- Во всяком случае, он меня не послушает.

- Вы когда-нибудь делали усилие, чтобы вас услышали?

“ Нет, это было бы худшим, что я мог сделать. С Атлунгом все должно происходить случайно.

“ Но, боже мой! Я заметил, что в целом у вас были самые счастливые отношения друг с другом.

“ Да, безусловно, знаем! Нам часто бывает очень хорошо вместе.

У меня было такое чувство, что она не хочет, чтобы я смотрел на нее, и я отвернулся, так что сел боком к столу, как и раньше. Сумерки вокруг нас сгущались.

- Полагаю, вы помните нас такими, какими мы были в Дрездене?

-Да.

“Мы были двумя молодыми людьми, которые играли с жизнью; быть помолвленными было очень забавно, но жениться, должно быть, еще интереснее, а потом вернуться домой и вести хозяйство, о! это безмерно интересно, но не равносильно тому, чтобы иметь детей. Что ж, теперь у меня есть дом, которым я совершенно не в силах управлять, и двое детей, которых никто из нас не может воспитать; по крайней мере, Атлунг так думает”.

- Но разве ты не пытаешься ухватиться за это?

- Ты имеешь в виду, из дома?

- Ну да, о доме.

“Боже мой! о чем бы это выговорили? Обычно я получаю нагоняй, когда пытаюсь”.

- Но у вас, я полагаю, полно помощников?

“Да, в этом-то и беда”.

Я уже собирался спросить, что она имеет в виду, когда дверь столовой бесшумно отворилась и вошла Стина с лампами. Она входила и выходила два или три раза, но большая комната была далеко не освещена лампами, которые она принесла. Тем временем разговоры прекратились.

Когда Стина собиралась уходить, фру Атлунг спросила о детях. Стина сообщила ей, что их ищут; в саду их нет. Мать больше не обращала на это внимания, и Стина вышла из комнаты.

“ Кто такая Стина? - Спросила я, когда дверь за ней закрылась.

“О, она очень несчастный человек. У нее был пьяный отец, который бил ее, а потом у нее появился муж, банковский кассир, который тоже стал сильно пить и бил ее. Теперь он мертв”.

- Она давно здесь? - спросил я.

- Еще до рождения моего первого ребенка.

- Но это печальная компания для вас, моя дорогая леди.

- Да, она не очень оживляющая.

- Тогда, безусловно,его следует отослать.

“ Это противоречило бы традициям этого дома. Пожилой человек всегда должен заботиться о детях, и этот пожилой человек должен жить и умереть в семье. Стина - очень достойная женщина.

Снова предмет нашего разговора бесшумно вошел в комнату; на этот раз вместе с кофе. В целом было что-то призрачное в этом сине-зеленом портрете Карло Дольчи, порхающем по коврам в большой комнате, где она искала абажур для лампы на кофейном столике, как будто раньше здесь было недостаточно темно. Более того, абажур представлял собой перфорированное изображение собора Святого Петра в Риме.

Стина ушла, а хозяйка дома разлила кофе.

- Значит, вы, мужчины, собираетесь отнять у нас надежду на бессмертие вместе со всем остальным? - резко спросила она.

К чему относилось это “все остальное”, мне было позволено строить свои собственные догадки. Она протянула мне чашку кофе и продолжила: —

“Когда я ехал сегодня утром на другую сторону парка, чтобы навестить умирающего, мне пришло в голову, что снег на голых деревьях - это, в целом, самый изысканный символ, который только можно вообразить, надежды на бессмертие, распространенной по земле; не так ли?" - сказал он.Так чисто свыше и так милосердно!”

- Вы верите, что это падает с небес, моя дорогая леди?

“Это, конечно, падает на землю”.

- Это правда, но она исходит и от земли.

Она, казалось, не хотела этого слышать, но продолжила: —

“Некоторое время назад вы говорили о пыли. Но эта белая, чистая пыль на замерзших ветвях и серой земле поистине подобна поэзии вечности; мне так кажется”, - и она сделала певучее ударение на “я”.

- Кто автор этих стихов, моя дорогая леди?

Она обратила на меня свои большие глаза, теперь больше, чем когда-либо, но на этот раз не вопросительно; нет, это определенно было в ее взгляде.

“Если нет откровения извне, то оно есть изнутри; каждое человеческое существо, которое чувствует себя таким образом, обладает им”.

Она никогда не была так красива. В этот момент в гостиной послышались шаги. Она повернула голову, прислушиваясь.

- Он снова вернулся! - сказала она, вставая и заказывая еще чашку.

Она была права; это был Атлунг, который, как только снял свою верхнюю одежду, широко распахнул дверь и вошел. Его адвокат, Хартманн, забеспокоился и приехал встретиться с ним. Атлунг уладил с ним все дела на шоссе.

Вопросительный взгляд жены следил за ним, пока он неторопливо шел по залу. Либо ей не понравилось, что он прервал нас, либо она заметила, что он не в духе. Взяв у нее из рук кофейную чашку, он рассказал ей о своем недавнем опыте общения с мальчиками. Он не упомянул ни одного из слов, которые малыши выкрикивали с таким ликующим весельем, но добавил достаточно, чтобы она догадалась, что это были за слова. И пока он пил кофе, он повторил ей, что обещал им порку; “Но, - сказал он, - в этом случае нужно нечто большее, чем розга”.

Как она встала, протягивая ему чашку, так и осталась стоять после того, как он допил кофе и ушел. Ужас был написан как на лице, так и в позе. Ее глаза следили за ним, пока он ходил по комнате; она ждала услышать что-нибудь еще, что было бы больше, чем розга.

- А теперь я скажу тебе, в чем дело, Амалия, - донеслось из другого конца комнаты. - Мальчики должны уехать самое позднее завтра.

Она медленно опустилась на диван, так медленно, что, по-моему, даже не осознала, что садится. Она пристально смотрела на него. Более беспомощного, несчастного объекта я никогда не видел.

“ Ты, конечно, достаточно высокого мнения о мальчиках, Амалия, чтобы подчиниться? Теперь ты видишь результат моего потакания тебе в прошлый раз.

Но если он продолжит в том же духе, он убьет ее! Почему он не смотрит на нее?

Заметила ли она мое сочувствие или нет, но она внезапно обратила свои глаза, свои руки ко мне, в то время как ее муж шел от нас через зал; в этом взгляде, в этом легком движении была отчаянная мольба. Я сразу понял, в чем было ее единственное желание: это было то дело, в котором я должен был ей помочь.

Она упала на руки и осталась лежать так, не шевелясь. Я не слышал звуков плача; вероятно, она молилась. Он прошелся взад и вперед по комнате; он увидел ее, но его шаги с каждым разом становились все тверже. Предметы, которые он подбирал и мял в руке, он с каждым разом отбрасывал все дальше и дальше от себя, причем со все большей яростью.

Дверь в столовую медленно отворилась. Снова появилась Стина, но на этот раз она так и осталась стоять на пороге, более бледная, чем обычно..........."Что это?" - спросил он.Атлунг, который только что повернулся к нам, остановился и закричал: “В чем дело, Стина?”

Она ответила не сразу; она посмотрела на хозяйку дома, которая подняла голову и пристально смотрела на нее, и наконец у нее вырвалось: “В чем дело, Стина?”

- Мальчики, - сказала Стина и замолчала.

- Мальчики? - повторили оба родителя, Атлунг стоял неподвижно, его жена вскочила.

- Их нет ни в саду, ни у прислуги; мы искали везде, даже на фабрике.

- Где ты видел их в последний раз? - спросил Атлунг, затаив дыхание.

- Доярка говорит, что видела, как они с плачем бежали в сторону парка, когда вы пообещали их выпороть.

- Пруд с рыбками! - сорвалось с моих губ прежде, чем я успел подумать, и это произвело на меня и на всех остальных такое же впечатление, как если бы что-то разбилось вдребезги прямо посреди нас.

“ Стина! ” крикнул Атлунг, — это был не упрек, нет, это был крик боли, самый горький, который я когда-либо слышал, — и бросился вон. Его жена побежала за ним, окликая по имени.

“ Пошлите за фонарями! Я крикнул людям, которых увидел за спиной Стины в столовой. Я вышел и нашел свои вещи, а возвращаясь снова, встретил Стину, которая ходила по кругу со сложенными руками.

- Ну же, - сказал я, - покажи мне дорогу!

Не отвечая, возможно, не отдавая себе отчета в том, что делает, она перешла с хождения по кругу на шаг вперед, все еще сжимая руки и громко молясь: “Отец небесный, ради Христа! Отец небесный, ради Христа!” - трогательным, энергичным тоном; и так она продолжала идти по двору, мимо домов, через сад и в парк.

Было не очень холодно, шел снег. Как во сне, я шел сквозь снежный туман, следуя за этим высоким, темным призраком передо мной, с его молитвенным следом, входящим и выходящим среди высоких, покрытых снегом деревьев. Я сказал себе, что два маленьких мальчика, конечно, могли бы пойти к пруду с рыбками в надежде найти Бога, ангелов и новую одежду; но прыгать в яму, если она там есть, когда их двое вместе, — невозможно, неестественно, абсурдно! Как, во имя всего святого, я додумался до такой вещи или предложил ее? Но все здравые вещи, которые можно сказать наэлектронной себя в такой момент бесполезно; самый худший и самых невероятных предположений набирать силу вопреки им; и этот “отец на небесах, Христа ради! Отец небесный, ради Христа!”, который раздавался вокруг меня тоном величайшей муки, постоянно усиливая мое собственное беспокойство.

Даже если бы мальчики не пошли к пруду с рыбками или если бы они были там и не осмелились прыгнуть в воду, они могли бы упасть в какое-нибудь другое место. Отец маленького Ганса должен был получить крылья в тот день; не могли ли они, с их беспокойными сердцами, сидеть где-нибудь под деревом и ждать, когда им дадут крылья? Если бы это было так, они бы замерзли насмерть. И я мог видеть этих двух маленьких замерзших смертных, которые не осмеливались пойти домой, младшая плакала, старшая, наконец, тоже заплакала. Мне даже показалось, что я их слышу: ”Тише!”

“ Что это? ” спросила Стина и обернулась с внезапной надеждой. - Ты слышишь их?

Мы оба замерли; но не было слышно ничего, кроме моего собственного тяжелого дыхания, когда я больше не мог задерживать дыхание. Не было там и ничего похожего на двух маленьких человеческих существ, прижавшихся друг к другу.

Я сказал ей, о чем только чтодумал, и, приблизившись ко мне, она сложила руки и с едва сдерживаемой болью прошептала: “Помолись со мной! О, помолись вместе со мной!”

“О чем мне молиться? Чтобы мальчики умерли, попали на небеса и стали ангелами?”

Она испуганно посмотрела на меня, затем повернулась и пошла дальше, как и раньше, но теперь без единого слова.

Мы пошли по тропинке через лес: она вела к пруду с рыбками, как я помнил из рассказа о маленьком Гансе; но нам пришлось пройти больше половины парка, чтобы добраться до последнего. Через овраг протекал ручей, и здесь была сооружена плотина. Она была такой большой, что пруд с рыбой имел значительную окружность. Нам пришлось сойти с тропинки, чтобы добраться до края пруда. Стина продолжала идти впереди меня, и когда она поднялась на берег и увидела пруд и двух родителей, стоящих на нем, она опустилась на колени, молясь и рыдая. Теперь мне было жаль ее.

Когда я тоже встал на берегу и увидел родителей, я был глубоко тронут. В то же время я услышал голоса в лесу позади меня. Они исходили от людей с фонарями. Мерцающий свет четырех фонарей, приглушенный падающимснегом, проливавшийся на людей, сам снег, нижние стволы деревьев и тени, в которые время от времени попадали некоторые члены группы, некоторые деревья и определенные участки пейзажа, - все это навсегда запечатлелось в моей памяти словами, которые я в тот момент услышал со стороны пруда: “Во льду нет проруби!”

Это был дрожащий от волнения голос Атлунга. Я обернулся и увидел его жену у него на шее. Стина вскочила с восклицанием, которое закончилось долгим, но приглушенным: “Слава Богу!”

Но двое на льду все еще держались вместе, и я с некоторым трудом спустился с берега и подошел к тому месту, где они стояли; жена все еще висела на шее Атлунга, а он склонился над ней. Я благоговейно остановился на некотором расстоянии; они перешептывались. Свет, проливаемый фонарями на пруду, был первым, что их разбудило.

“Но что дальше? Где нам теперь искать?” - спросил Атлунг.

Я подошел ближе. Теперь я повторил родителям, хотя и более осторожно, то, что уже сказал Стине, что, возможно, дети сидят где-нибудь под деревом, в своем душевном смятении ожидая милосердных ангелов, и в этом случае возникнет опасность, что они уже настолько замерзнут, что заболеют. Прежде чем я закончил говорить, Атлунг окликнул тех, кто был на берегу: “Были ли на мальчиках наружные вещи, когда их видели в последний раз?”

“Нет”, - ответили двое из стоявших рядом.

Он спросил, были ли на них кепки; и тут мнения разошлись. Я настаивал, что они были на них; кто-то еще сказал "Нет". Сам Атланг не мог вспомнить. Наконец кто-то заявил, что кепка была на старшем мальчике, а не на младшем.

“Ах, моя бедная маленькая Шторм!” - причитала мать.

Среди людей на берегу пруда были такие, кто плакал так громко, что их было слышно внизу. Я думаю, там было около двадцати человек, бок о бок, около фонарей.

Атлунг крикнул им: “Мы должны обыскать весь парк; начнем с комнат прислуги”. И он подошел к берегу, взобрался наверх и помог своей жене подняться вслед за ним.

Их встретила Стина. “Моя дорогая, ненаглядная леди!” - умоляюще прошептала она, но ни один из родителей не обратил на нее никакого внимания.

Я уставился в ущелье под нами. Смотреть сверху на заснеженные деревья - все равно что смотреть на окаменевший лес.

“Дорогой Атлунг! ты не позвонишь?” - умоляла жена.

Он занял позицию далеко впереди остальных; все стихло. И тогда он громко позвал через лес, медленно и отчетливо: “Антон и маленькая Шторм! Возвращайся домой, к папе и маме! Папа больше не сердится!”

То ли воздух пришел в такое движение, то ли последняя снежинка, необходимая для того, чтобы сломать перегруженную ветку, упала именно в этот момент, то ли кто-то соприкоснулся с такой веткой; достаточно сказать, что Атлунг получил в ответ снегопад с большой ветки, частично сбоку, частично перед нами. Раздался глухой треск, вызвавший эхо в лесу, сук закачался взад-вперед и встал на свое место, и на нас посыпался снег. Но это раскачивающееся движение, наконец, заставило все тяжелые ветви ослабить свою ношу; треск следовал за треском, и снег окутал нас; прежде чем мы поняли, что происходит, ближайшее дерево сбросило ношу со всех своих ветвей сразу. Атмосферное давление теперь стало таким сильным, что еще два, затем пять, шесть, десять, двадцать деревьев с неистовым грохотом освободились от своей тяжелой ноши, посылая эхо по лесу и туману, как от огромных снежных заносов. За этим последовали группы деревьев, одна за другой, некоторые по бокам от нас, некоторые на большом расстоянии, некоторые прямо перед нами; движение сначала прошло по двум большим рукавам, которые постепенно распространились на множество участков; вскоре весь лес задрожал. Раскаты грома раздавались то далеко от нас, то совсем рядом, то с интервалами, то все сразу и казались бесконечными. Перед нами все было окутано белым туманом; этот громкий раскат грома в лесу сначала привел нас в ужас; постепенно, по мере того как он раздавался все дальше и увеличивался в размерах, он стал таким величественным, что мы забыли обо всем остальном.

Деревья снова стояли гордо выпрямившись, свежие и зеленые; мы сами были похожи на снежных людей. Все фонари были погашены, мы снова зажгли их и стряхнули с себя снег. Затем мы услышали жалобный голос: “Что, если маленькие мальчики лежат под сугробом!”

Заговорила мать. Некоторые поспешили сказать, что это никоим образом не повредит им, что наихудшим возможным результатом будет то, что они могут быть сброшены с ног, возможно, на некоторое время задушены; но они, несомненно, смогут снова выбраться. Один из них сказал, что дети, несомненно, закричат, как толькоони освободятся от снега, и Атлунг крикнул: “Слушайте!” Мы стояли больше минуты, прислушиваясь, но не услышали ничего, кроме далекого эха от какой-то одинокой группы деревьев, которую только что затянуло в водоворот вместе с остальными.

Но если мальчики находились в одной из отдаленных частей леса, их голоса едва доносились до нас; по обе стороны от нас края оврага были выше берегов пруда, где мы стояли.

“Да, давайте поищем их”, - сказал глубоко тронутый Атлунг; говоря это, он подошел вплотную к краю пруда, повернулся к остальным, которые начали спускаться, и попросил нас остановиться. Потом он закричал: “Антон и маленькая Шторм! Возвращайтесь домой, к папе и маме! Папа больше не сердится!” Слышать его было душераздирающе. Ответа не последовало. Мы долго ждали. Ответа не было.

Подавленный, он вернулся и спустился по тропинке вместе с нами; жена взяла его под руку.

ГЛАВА VI.

Мы достиглиопушки леса, а затем наша группа разделилась, держась на таком расстоянии друг от друга, что мы могли видеть друг друга и все, что было между нами; мы прошли всю длину леса вверх, а затем спустились на следующий участок, но медленно; потому что весь снег с деревьев теперь лежал поверх старого снега на земле; в некоторых местах он был утрамбован так сильно, что выдерживал наш вес, но в других местах мы проваливались по колени. Когда мы собрались в следующий раз, чтобы снова разойтись, я спросил, в конце концов, вероятно ли, что у двух маленьких мальчиков хватит смелости остаться в лесу после того, как стемнеет. Но это предложение встретило всеобщее противодействие. Мальчики привыкли проводить в лесу весь день, да и по вечерам тоже; у них были другие мальчики, которые мастерили для них снежных человечков, крепости и снежные домики, в которых они часто сидели с фонариками, когда темнело.

Это, естественно, навело нас на мысль обо всех этих зданиях и о возможности того, что мальчики нашли убежище в одном из них. Но никто не знал, где они находятся в этом году, так как снег выпал совсем недавно. Более того, у них былапривычка строить то в одном месте, то в другом, и поэтому ничего не оставалось, как продолжать в том же духе.

Так получилось, что на этот раз Стина шла рядом со мной, и поскольку мы вдвоем шли по оврагу, а он в некоторых местах был извилистым, нас прижало друг к другу, и у нас не было местности для поиска. У нее явно изменилось настроение. Я спросил ее, почему это произошло.

“О, - сказала она, “ Бог так ясно говорил со мной. Мы собираемся найти мальчиков! Теперь я знаю, почему все это произошло! О, я так ясно это знаю!”

Ее глаза Мадонны светились мечтательным счастьем; на бледном, нежном лице застыло выражение экстаза.

- В чем дело, Стина? - спросила я.

“Ты был так строг ко мне раньше. Но я прощаю тебя. Дорогой Господь, разве я сам не согрешил? Разве я не сомневался в Боге? Разве я не роптал против постановлений Божьих? О, пути Его чудесны! Я вижу это так ясно — так ясно!”

- Но что вы имеете в виду?

“ Что я имею в виду? Последние полгода фру Атлунг молила Бога только об одной-единственной вещи. Да, это ее способ делать это. Она узнала об этом от своего отца. Она молилась только об одной вещи, и мы помогли ей. Дело в том, что мальчиков нельзя разлучать с ней; Атлунг пригрозил отослать их прочь. Если бы не то, что произошло этим вечером, он, несомненно, сдержал бы свое слово; но Бог услышал ее молитву! Возможно, я тоже был орудием в его руках; я почти осмеливаюсь в это поверить. И смерть маленького Ганса, да, несомненно, смерть маленького Ганса! Если эти две милые маленькие души где-то сидят и мерзнут, ожидая ангелов, о, дорогие, родные мальчики, они наверняка с ними! Вы сомневаетесь в этом? О, не сомневайтесь! Если мальчики заболеют — а они наверняка заболеют, — это будет величайшим везением для них! Ибо когда отец и мать будут сидеть вместе у постели больного, о, тогда мальчиков никогда не отошлют. Никогда, нет, никогда! Тогда Атлунг поймет, что это означало бы смерть его жены. О, он видит это сегодня вечером. Да, он, несомненно, видит это. Он уже дал ей торжественное обещание; в нашу последнюю встречу она посмотрела на меня с такой искренней добротой, чего совсем недавно не делала. Как будто ей было что сказать мне — а что еще это могло быть в разгар ее тревоги, кроме этого? Она распознала пути Божьи, она тоже познала чудесные пути Божьи. Оналюбит и восхваляет Его, как и я; да, да будет благословенно имя Божье, ради Иисуса Христа, во всю вечность!”

Она говорила шепотом, но решительно, да, пылко; последние слова благодарности, напротив, произносила, склонив голову, сложив руки, и тихо, как для собственной души.

Мы отдалились друг от друга, хотя время от времени снова сближались, когда овраг вынуждал нас к этому, и все попытки поиска с нашей стороны прекращались.

“Есть одна вещь, которую мне нужно тебе объяснить”, - прошептал я ей. “Если все, начиная с момента печальной смерти маленького Ганса, произошло для того, чтобы мальчики Атлунга могли остаться со своей матерью, то этот сильный снегопад, который мы недавно видели и слышали, должен быть частью общего плана. Но я не понимаю, как это сделать?

“ Это? Почему это было просто естественным явлением; чистая случайность.

- А что, такое вообще существует?

“Да, - ответила она, “ и это часто оказывает свое влияние на остальных. Конечно, в данном случае я не вижу, каким образом. Однако это великая милость, что я могу видеть, что я делаю. Почему я должен просить большего?”

Мы огляделись по сторонам, но убедились, что мальчиков в овраге нет. То, что я сказал в последний раз, казалось, поразило Стину.

- Что ты думаешь о снегопаде? - тихо спросила она, когда мы оказались вместе в следующий раз.

“ Я тебе расскажу. Незадолго до того, как мы вышли в парк, фру Атлунг сказала мне, что надежда на бессмертие снизошла с небес в нашу жизнь, такая же тихая, белая и мягкая, как снег на голой земле” —

- О, как красиво! - вмешалась Стина.

“И вот я подумал, когда произошел удар, и весь лес задрожал, и снег посыпался с деревьев со звуком грома, — только не сердитесь, - что точно так же надежда на бессмертие покинула мать мальчиков, и вас, и всех нас, в нашем великом беспокойстве за жизни малышей. Мы метались в печали и стенаниях, а некоторые из нас - в плохо скрываемом безумии, опасаясь, что мальчики получили зов из другой жизни или что какое-то событие здесь привело их на грань вечности ”.

“О Боже мой, да!”

“Теперь эта надежда на бессмертие висит над нами уже много тысяч лет, потому что она старше, намного старше христианства; и дальше этого мы не продвинулись”.

“ О, вы правы! Да, вы тысячу раз правы! Подумай об этом! - воскликнула она и пошла дальше в молчаливой задумчивости.

- Раньше ты говорил, что я был суров к тебе, а потом я только и сделал, что напомнил тебе о вере в бессмертие, которой ты научил мальчиков.

“ О, это правда, простите меня! О, конечно!

“Ибо ты знаешь, что ты научил их, что быть с Богом намного, намного лучше, чем быть здесь; и что иметь крылья и быть ангелом - это высшая слава, которой может достичь маленький ребенок; более того, что сами ангелы приходили и забирали несчастных маленьких детей”.

“ О, умоляю тебя, хватит! ” простонала она, зажимая уши обеими руками. “О, какой я была легкомысленной!” - добавила она.

- Значит, вы сами во все это не верите?

“Да, безусловно, я в это верю! В моей жизни были моменты, когда подобные мысли были моим единственным утешением. Но ты действительно совсем сбиваешь меня с толку.

А потом она самым трогательным образом рассказала мне, что голова у нее уже не очень крепкая; она так много плакала и страдала; но надежда на лучшую жизнь после этого часто была ее единственным утешением.

Скорбный зов Атлунга, в котором всегдазвучали одни и те же слова, раздавался время от времени, и как раз в этот момент он достиг наших ушей. Вздрогнув, мы снова вернулись к ужасной реальности, что мальчики все еще не найдены, и что чем больше времени проходит до того, как их находят, тем больше уверенности в том, что они должны понести наказание в виде опасной болезни. Снег продолжал идти, так что, несмотря на лунный свет, мы шли в тумане.

Затем в лесу и снегу раздался крик, принадлежащий не Атлунгу, а другому голосу, совершенно иного характера. Я не мог разобрать, что было сказано; но за этим последовал новый крик другого, затем снова третьего, и в этот последний раз можно было отчетливо расслышать слова: “Я слышу, как они плачут!” Это был женский голос. Я поспешил вперед, остальные бежали впереди и позади меня, все в том направлении, откуда доносился зов. Мы устали брести по тяжелому снегу, но теперь мы мчались вперед так легко, как будто под нашими ногами была твердая почва. Свет фонарей, прыгавший среди нас и над нашими головами, бил нам в глаза и ослеплял нас; никто не произносил ни слова, было слышно только наше дыхание.

- Тише! - крикнула молодая девушка, внезапно остановившись, и остальные из нас тоже замерли,пораженные; потому что мы услышали голоса двух малышей, переходящие в жалобный плач, обычный для детей, которые напрасно плакали долгие-долгие часы и к которым наконец пришло сочувствие.

“Боже милостивый!” — воскликнул пожилой мужчина, которому был хорошо знаком звук такого плача. Мы заметили, что мальчики больше не одни; мы пошли дальше, но уже более спокойно. Мы добрались до пруда с рыбой и миновали его, выйдя к месту немного за оврагом, где деревья росли правильно, потому что это место было защищенным и скрытым. Плач, конечно, становился все отчетливее, чем ближе мы подходили, и, наконец, мы услышали голоса, смешавшиеся с ним. Это были голоса отца и матери, которые первыми добрались до места. Когда мы достигли просвета, откуда можно было разглядеть снег между деревьями, наш взгляд привлекли два черных объекта на фоне чего-то чрезвычайно белого; это были отец и мать, стоявшие на коленях, каждый цеплялся за мальчика; позади них была снежная крепость, или, скорее, разрушенный снежный домик, в котором, несомненно, искали убежища мальчики. Когда фонари поднесли поближе, мы увидели, как жалко оцепенели от холода малыши: они посинели, у них онемелипальцы, они плохо стояли на ногах; ни на ком из них не было шапок; они, без сомнения, лежали в куче снега, если они вообще были у мальчиков с собой. Они не отвечали ни на какие знаки внимания или вопросы своих родителей; они ни разу не произнесли ни слова, они только плакали и рыдали. Мы стояли вокруг них, Стина громко рыдала. Плач мальчиков, причитания, вопросы и знаки нежности со стороны родителей вместе с оттенками отчаяния и радости, которые поочередно смешивались с ними, были очень трогательными.

Атлунг встал и взял на руки одного ребенка; это был старший. Его жена тоже встала и взяла на руки другого. Несколько человек предложили ей понести мальчика, но она ничего не ответила, только шла с ним, утешая его, стеная над ним, ни на минуту не прерываясь между словами, пока не оступилась и, наклонившись вперед, не упала ниц на землю над своим мальчиком. Она не хотела принимать помощь, но кое-как поднялась, все еще держа мальчика на руках, пошла дальше и снова упала.

Затем она подняла взгляд к небесам, как будто хотела спросить, как это могло случиться, как такое могло быть!

Всякий раз, когда я вспоминаю ее в ее вере и ее беспомощности, я вспоминаю еетакой: перед ней мальчик, распростертый на снегу, и она склоняется над ним на коленях, слезы текут из глаз, вопросительно устремленных к небу.

Кто-то поднял мальчика, и Стина помогла его матери. Но когда малыш очутился в объятиях другой женщины, он заплакал: “Мама, мама!” - и протянул к ней свои онемевшие руки. Она хотела немедленно подойти к нему и снова взять его на руки, но тот, кто нес ребенка, поспешил вперед, делая вид, что не слышит ее, хотя в конце концов она стала очень смиренно умолять. Едва они спустились по тропинке, как она поспешила вперед и остановила мужчину; затем, произнеся много ласковых слов, она снова заключила своего мальчика в объятия. Атлунга больше не было видно.

Я позволил им всем идти впереди меня.

Но когда я увидел их на небольшом расстоянии от себя, окутанных снегом между деревьями, и услышал плач и успокаивающие слова, я вернулся к своим старым мыслям.

Эти два бедных маленьких мальчика буквально восприняли слова взрослых людей — к полному ужасу последних! Если мы были правы в своих догадках (поскольку сами мальчикинам еще ничего не рассказали и вряд ли что-нибудь расскажут, пока не пройдет болезнь, через которую они, несомненно, должны пройти); но если мы были правы в своих догадках, тогда эти двое малышей искали реальность, намного превосходящую нашу.

Они верили в существ, более любящих, чем те, кто окружает нас, в жизнь, более теплую и богатую, чем наша собственная; из-за этой веры они не боялись холода, хотя и со слезами и ужасом, решительно ожидая чуда. Когда над ними прогремел гром, они, несомненно, с трепетом ожидали перемены — и были всего лишь похоронены.

Сколько людей было до них с таким же опытом?

ГЛАВА VII.

Я сразу же покинул Скогстад, не попрощавшись с родителями, которые были со своими детьми. Я взял лошадь до следующей станции и вскоре медленно ехал по шоссе. Выпавший снег сделал дорогу тяжелее, чем в тот день, когда я ехал сюда. Несколько атомов все еще носились в воздухе, но падение становилось все более и более легким, так что лунный свет постепенно набирал силу. Он обрушился на заснеженный лес, который все еще стоял без изменений, с фантастической силой; хотя детали были утрачены, контрасты были поразительными.

Я устал, и настроение, в котором я находился, соответствовало моей усталости. Во все еще приглушенном лунном свете лес выглядел как согбенный, покоренный народ; его бремя было больше, чем он мог вынести. Тем не менее, он терпеливо стоял там, дерево за деревом, без конца кланяясь до земли. Это было похоже на людей из далекого-далекого прошлого до наших дней, людей, погребенных в пыли. Вон тот “упавший с небес милосердный снег” -

И точно так же, как все символы, даже те, что остались от древних времен, которые мифология смутно открывает нам, закрепились в воображении и постепенно прокладывали себе путь к независимости, так было теперь и с моим. Я видел прошлые поколения, окутанные облаком пыли, в котором они не могли узнать друг друга, и именно поэтому они сражались друг против друга, убивая друг друга миллионами. На них постоянно сыпалась пыль. Но я видел, что то же самое было со всеми теми, кто был ранен или должен был умереть. Я видел среди этих бедных страдальцев много добрых, утонченных душ, которые, рассыпая пыль, оказывали самое высокое, самое прекрасное служение, какое только знали, подобно тем египетским врачам-жрецам, которые предлагали больным и умирающим магические формулы как наиболее эффективное средство предотвращения смерти и накладывали на раны лекарство, большая часть которого состояла из мистических символов.

И я увидел, как все жизненные отношения, даже самые прочные, покрылись слоем пыли, а попытка освобождения стала самой полной революцией в мире, которая полностью разрушила бы сами эти отношения.

И по мере того, как я все больше и больше уставал и эти фантазии покидали меня, но то, что я недавно пережил, продолжало всплывать в моем сознании, я отчетливо слышал плач среди хлопьев снега, которые больше не падали; я слышал плач мальчиков. Они так горько плакали, они так горько сетовали, в то время как мы нежно переносили их из праха в прах.

Я проехал через лес и поехал по его опушке до станции. Когда я почти добрался до него, я бросил еще один взгляд вниз, на вершины деревьев, которые сияли в лунном свете. Лес был великолепен в своем снежном великолепии.

Теперь меня поразило величие открывшегося вида, и символ предстал передо мной по-другому.

Мечта, витающая над всеми людьми, зародившаяся бесконечно задолго до всей истории, постоянно принимающая новые формы, каждая из которых означала падение предыдущей, и всегда таким образом, что самая последняя форма более легко ложилась на реальность, чем те, что ей непосредственно предшествовали, скрывая меньше ее, предоставляя более свободное пространство для дыхания — пока последние остатки не испарятся в воздухе. Когда это произойдет?

Бесконечное всегда останется, непостижимое вместе с ним; но оно больше не будет подавлять жизнь. Это наполнит его благоговением, но не пылью.

Я снова сел в сани, и монотонный звон колокольчиков заставил меня погрузиться в сон. И тут плач мальчиков зазвенел у меня в ушах вместе с колокольным звоном. И как бы я ни устал, я не мог не думать о том, что же дальше произошло с двумя малышами, и как это должно было выглядеть сначала в комнате больного в Скогстаде и в окружении тех, кого я только что покинул.

Насколько сцена, которую я себе представлял, отличалась от того, что произошло на самом деле!

Я не мог не вспомнить об этом, когда два месяца спустя ехал по той же дороге с Атлунгом, и он рассказал мне, что произошло. Я тогда был за границей, и он встретил меня в городе.

И когда я сейчас повторяю это, это не его слова, потому что я был бы совершенно неспособен их воспроизвести; но суть его рассказа такова, что следует дальше.

У мальчиков поднялась температура, которая перешла в воспаление легких. С самого начала все понимали, что болезнь должна принять серьезный оборот; но мать была настолько уверена, что все произошло исключительно для того, чтобы она могла сохранить своих мальчиков, что вдохновила остальных домочадцев своей верой.

Какой бы серьезной ни была болезнь, она будет лишь предвестником счастья и покоя. Еще находясь в лесу, она получила от своего мужа торжественное обещание, что их детей не отошлют прочь, но что для них будет нанят наставник, который постоянно будет держать их под своим присмотром. И у постели больного, когда долгими ночами и безмолвными днями они встречались там, Атлунг повторял это обещание так часто, как того желала его жена. Она никогда не была так прекрасна, он никогда не любил ее так преданно; она находилась в непрерывном состоянии экстаза. Она призналась Атлунгу, что с тех пор, как в первый раз, примерно полгода назад, он заявил, чтомальчики должны уехать, она молила Господа предотвратить это, молилась непрестанно и все это время ни о чем другом не молилась. Она знала, что молитва, возносимая во имя Иисуса, должна быть исполнена. Она уже несколько раз молилась таким образом об обстоятельствах, которые, как ей самой казалось, были привнесены в ее жизнь под руководством веры, привнесены в нее самым естественным образом. На этот раз она призвала на помощь своего отца и, наконец, Стину; они оба пообещали молиться только об одном. Казалось, ей ни на мгновение не приходило в голову, что есть другой способ добиться своей точки зрения, например, насколько это было в ее силах и насколько позволяла ее вера, изучить идеи Атлунга об образовании и попытаться убедить его объединиться с ней в попытке доказать, соответствуют ли они поставленной задаче. Она исходила из того, что была совершенно некомпетентна; что, в самом деле, она могла сделать? Но Бог мог делать все, что хотел. Это было его собственное дело, и это было в гораздо большей степени, чем любое другое дело, по поводу которого он удовлетворил ее молитвы, и поэтому она была уверена, что Он услышит ее. Каждое событие, каждый человек, пришедший в гард, был послан; так или иначе, все должно было бытьзвеном в цепи событий, которое должно было навести Атланга на другие мысли. Когда она сказала это Атлунгу в своей невинности и вере, он почувствовал, что, во всяком случае, нет такой человеческой силы, которая могла бы противостоять ей. Он был настолько увлечен течением ее фантазий, что не только убедился в выздоровлении мальчиков, но даже не заметил, насколько она больна.

Долгое пребывание в парке без какой-либо накидки на улице и с мокрыми ногами, перенапряженное психическое состояние и долгие ночные бдения, погоня за одной навязчивой идеей, без какого-либо учета ее воздействия на нее саму, когда она была настолько поглощена ею, что забывала о еде, более того, больше не чувствовала потребности в еде — в конце концов, полностью лишили ее сил. Но первые симптомы болезни были тесно связаны с ее беспокойным, экстатическим состоянием; ни она сама, ни остальные домочадцы не обращали на них никакого внимания. Когда, наконец, ей пришлось лечь спать, над ней все еще витала такая радость, да, и умиротворение, что у остальных не было времени на беспокойство. Ее лихорадочные фантазии настолько сливались с ее жизнью, ее желаниями, ее верой, что часто было нехорошо разделять их. Все они понимали, что она больна и что у нее часто бывает бред, но не то, что ей угрожает какая-либо опасность. Врач был одним из тех, кто редко высказывает свое мнение; но все они думали, что, если бы была опасность, он бы высказался. Стина, взявшая на себя присмотр за комнатой больного, была поглощена собственными фантазиями и надеждами и все объясняла, когда Атлунг проявлял какое-либо беспокойство.

Затем однажды в полдень он вернулся домой с фабрик и, согревшись, поднялся наверх, в большую палату, где лежали все инвалиды, потому что мать хотела быть там, где были мальчики. Ее кровать была установлена так, что она могла видеть их обоих. Атланг тихо вошел в комнату. Здесь было просторно и приятно, и царил глубокий покой. Насколько он мог сначала разглядеть, в комнате никого, кроме инвалидов, не было; но позже он обнаружил, что сиделка спала в большом кресле, которое она придвинула к углу, ближайшему к плите. Он не стал будить ее; он постоял немного, склонившись над каждым из мальчиков, которые либо спали, либо лежали в оцепенении, а затем очень тихо подошел к кровати своей дорогой жены, радуясь мысли, что она тоже теперь умиротворена, возможно, спит; потому что он не слышал ее лепета, которым обычно приветствовал его. Между кроватью и окном была установлена ширма, так что он не мог ничего разглядеть, пока не подошел к ней вплотную. Она лежала с широкооткрытыми глазами, но из них капала слеза за слезой.

“ Что это? ” испуганно прошептал он. По ее изменившемуся настроению он сразу увидел, какой измученной, какой ужасно измученной она была. Почему, во всем мире, он не замечал этого раньше. Или он заметил это, но был настолько увлечен ее безопасностью, что не обратил на это никакого внимания. На мгновение показалось, что он сейчас упадет в обморок, и только страх, что он может упасть поперек ее кровати, придал ему сил держаться на ногах.

Как только он смог, он снова прошептал: “В чем дело, Амалия?”

“ Я вижу по вашему виду, что вы сами это знаете, ” медленно прошептала она в ответ; губы ее задрожали, слезы наполнили глаза и покатились по щекам, но в остальном она лежала совершенно неподвижно. Ее руки — о, какие они были тонкие; кольцо на ее пальце было слишком большим, и он вспомнил, что замечал это раньше; но почему он не задумался над тем, что это означало?

Ее руки лежали, вытянутые по обе стороны тела, которое казалось ему таким стройным под одеялом и простыней. Кружева на ее запястьях были не смяты, как будто она не шевелилась с тех пор, как переоделась к утру, а с тех пор прошло, должно быть, уже несколько часов.

- Почему, Амалия? - вырвалось у него, и он опустился на колениу ее постели.

- Я не это имела в виду, - ответила она, но таким тихим шепотом, что при других обстоятельствах он бы этого не услышал.

“ Что ты подразумеваешь под "таким образом’, Амалия? О, попробуй еще раз ответить мне! Амалия!

Он видел, что она хотела ответить, но либо не смогла, либо передумала. Слезы наполнили ее глаза и потекли по щекам, наполнили глаза и снова пролились, губы задрожали, но так же бесшумно, как это произошло, она лежала неподвижно. Наконец она подняла свои большие глаза на его лицо. Он наклонился к ней поближе, чтобы расслышать слова: “Я бы не отнял их у... тебя”, произнесенные, как и прежде, шепотом; слово “ты” было произнесено само по себе, тем же тихим тоном, что и остальные, окруженное нежностью и скорбью, которые ничто на земле не могло превзойти по силе.

Он не осмелился расспрашивать дальше, хотя и не понимал свою жену. Он только понял, что в то самое утро произошло нечто такое, что повернуло течение жизни к течению смерти. Она лежала парализованная. Ее неподвижность была вызвана ужасом; что-то необычайное придавило ее к этому безмолвному молчанию, раздавило ее. Но он также понимал, что за этой шумнойнеподвижностью эсс скрывалось волнение настолько сильное, что ее сердце готово было разорваться; он знал, что существует опасность, что его присутствие увеличивает опасность, что нужно искать помощи; другими словами, он понимал, что если он сам не уйдет, то его лица, каким оно должно быть сейчас, будет достаточно, чтобы убить ее. Он так и не понял, как ему удалось сбежать. Он может вспомнить, что был на лестнице, потому что помнит, что видел картину, которую, должно быть, повесила сама его жена, на ней был изображен Святой Христофор, несущий младенца Иисуса через ручей. Он обнаружил, что лежит на диване в большой гостиной, с чем-то мокрым на лбу, а рядом с ним пара человек, одной из которых была Стина. Он долго боролся, как с дурным сном. При виде Стины его ужас вернулся. “Стина, как там Амалия?” Ответ заключался в том, что у нее была сильная лихорадка.

- Но что произошло сегодня утром, пока меня не было?

Стина ничего не знала. Она даже не поняла его вопроса. Это была не она, которая ухаживала за фру Атлунг утром; она дежурила ночью, и тогда лихорадочные фантазии пациентки снова стали счастливыми. Был ли доктор у нее до полудня? Нет, его ждали сейчас. Вчера он сказал, что сегодня придет позже обычного. Это свидетельствовало о чувстве безопасности со стороны врача.

Говорила ли фру Атланг с кем-нибудь еще? Если да, то, должно быть, с сиделкой. “ Приведите ее сюда! Стина вышла из комнаты. Атланг также отослал остальных, собравшихся вокруг него, ему нужно было собраться с мыслями. Он сел, обхватив голову руками, и, прежде чем осознал это, громко заплакал. Он услышал собственные рыдания, разносящиеся по большой комнате, и содрогнулся. Он был уверен, о, он был слишком уверен, что будет сидеть здесь один и слушать этот горестный вой неделями. И в этом ощущении безграничной утраты отчетливо проступил ее образ: она поднялась со своей постели в белом одеянии и слово в слово рассказала ему, что имела в виду. Ее молитвой к Богу было позволить сохранить ее мальчиков, и теперь это было исполнено ужасным образом, потому что они должны были быть с ней после смерти. Именно это парализовало ее. И возлюбленный повторил: “Я не это имел в виду, я бы не стал забирать их у...тебя”.

Но как эта идея внезапно пришла ей в голову? Почему ее безопасность превратилась в нечто настолько ужасное?

Сиделка ничего не знала. К утру милая леди погрузилась в сон, который постепенно становился все более и более спокойным. Проснувшись довольно поздно утром, она некоторое время лежала неподвижно, прежде чем к ней пришли. Она была чрезвычайно слаба; экономка помогала ухаживать за ней. Ей не было сказано ни слова о ее состоянии, ни единого слова. Сама она ничего не говорила, за исключением одного раза; это было после того, как она выпила немного бульона, и тогда она сказала: “О, нет, не обращай внимания!” Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Слуги уговаривали ее выпить еще, но она не отвечала. Они постояли немного и подождали; затем оставили ее в покое.

К вечеру температура усилилась; по совету врача ее перенесли в соседнюю комнату. Она поняла, что это означает, что ее несут в Рай, и пока они переносили ее, она пела несколько хрипловатым голосом. Теперь она тоже говорила без умолку; но, за исключением гимна о Рае, в ее словах не было ничего, что указывало бы на то, что она помнила что-либо, занимавшее ее мысли в моменты пробуждения. Теперь все снова было наполнено счастьем и смехом. Под утро она заснула; но очень скоро проснулась, и сразу же невыразимая боль, которую она испытывала раньше, охватила ее, но в то же время пришла и смертельная схватка. Среди этого она осознала, что кровати мальчиков находятся не рядом с ее кроватью. Она посмотрела на Атлунга и раскрыла ладонь, как будто хотела пожать его. Он понял, что она думала, что мальчики ушли раньше, и хотела утешить его. Держа эту холодную маленькую ручку в своей и нежно пожимая ее во время борьбы с последним посланием из этой уходящей жизни, он сидел, пока не наступил конец.

Но и тогда он полностью отдался своему безграничному горю. Ответственность, которую он чувствовал за то, что не попытался вовлечь ее в свое собственное энергичное чтение и мышление; за то, что оставил ее жить слабой жизнью мечты; нести бремя ведения домашнего хозяйства и воспитания детей, но не в согласии духа и воли, отчасти из уважения к ней, отчасти из неосторожного желания оставить ее такой, какой она была, когда он ее взял; за то, что развлекался с ней, когда ему приходило это в голову, но не прилагал усилий работать с ней в одном направлении, - вот что терзало его разум, и он не мог найти ни утешения, ни отвечай, прощения нет.

Только следующей ночью, когда он бродил по улицам под ярким звездным небом, пришли первые успокаивающие мысли. Отказалась бы она при каких-либо обстоятельствах от идей своего детства, чтобы последовать за ним? Не были ли они наследством, настолько глубоко укоренившимся в ее натуре, что попытка изменить их только сделала бы ее несчастной? В это он всегда верил, и именно это в конечном итоге заставило его жить своей жизнью, пока она жила своей. Образ его прекрасной возлюбленной витал вокруг него, и двое мальчиков всегда сопровождали ее. Было ли это из-за его собственной усталости, или же его самобичевания исчерпали себя и позволили вещам говорить своим естественным языком — его вина перед ней и перед ними была слегка сдвинута и распространялась на многие другие вопросы, которые были достаточно болезненными; но не такими, какими были эти.

В чем заключались эти проблемы, он мне не сказал, но выглядел лет на десять старше, чем раньше.

Врач попросил его о встрече на следующий день и сказал, что считает своим долгом сообщить ему, что если он не признал состояние своей жены опасным, то лишь потому, что был уверен, что она выздоровеет. "Ее собственное счастливое настроение помогло бы ей", - подумал он. Но, скорее всего, произошло нечто такое, чего не былодальше.

Атлунг ничего не ответил. Затем доктор добавил, что мальчики вне всякой опасности; старший, действительно, никогда ни в какой не подвергался.

Атлунг ни на мгновение не расставался в своих мыслях с матерью и мальчиками. Во время их болезни он чувствовал вместе с ней, что они должны жить; в течение последних двадцати четырех часов он был убежден, что они должны последовать за ней в смерть. Он не мог думать о матери без них.

И теперь, когда он должен был разлучить их, первым чувством было — не радость: нет, это было смятение от того, что даже в этом вопросе дорогой ему человек был разочарован! Казалось, она была живой и могла видеть, что все это было ошибкой, и что эта последняя ошибка напрасно убила ее.

Двое маленьких мальчиков, одетых в траур, были первыми, кого мы встретили в саду. Они выглядели бледными и испуганными. Они не вышли нам навстречу и не ответили на отцовскую ласку.

В коридоре нас встретила Стина; она тоже выглядела измученной. Я выразил ей свое искреннее сочувствие. Она спокойно ответила, что пути Господни неисповедимы. Он один знал, что было для нашего блага.

Атлунг взял меня с собой на семейное захоронение -место, маленькую каменную часовню в роще у реки. По дороге туда он рассказал мне, что каждый раз, когда он пытался поговорить с мальчиками наедине и старался быть для них и отцом, и матерью, чувство утраты захлестывало его с такой силой, что он был вынужден остановиться. Со временем он научится выполнять свой долг.

Погребальная камера представляла собой уютную маленькую часовню, в которой гробы стояли на полу. Дверь, однако, была не обычной дверью, а железной решеткой, которая сейчас была открыта, потому что в часовне шли работы. Мы сняли шляпы и подошли к ее маленькому гробу. Мы не обменялись ни словом. Только после того, как мы покинули его и посмотрели на другие гробы и надписи на них, Атлунг сообщил мне, что гроб его жены будет установлен в один из каменных. Я заметил, что таким образом мы в конечном итоге сохранили бы больше от наших предков, чем было бы полезно для нас. “Но в этом есть почтение”, - ответил он, когда мы выходили.

В атмосфере чувствовалось тепло. Над голубоватым снегом лес казался зеленым или темно-серым, а фьорд был вызывающе свеж. В воздухе чувствовалась весна, хотя мы все еще были в разгаре зимы.

26 Fru соответствует немецкому Frau и означает миссис—Переводчица.

OceanofPDF.com

МЭРИ (часть 1)

Перевод с норвежского Мэри Морисон

Я.

УСАДЬБА И ГОНКА

Береговая линия юга Норвегии очень неровная. Это работа гор и рек. Первые заканчиваются холмами и мысами, у которых часто лежат острова; вторые имеют изрытые долины и заканчиваются фьордами или небольшими бухтами.

В одном из этих заливов, известном как “Крокен” (укромный уголок), находится усадьба. Первоначальное название этого места было Крокскоген. В документах датских правительственных чиновников это было преобразовано в Крогсковен; теперь это Крогскоген. Владельцы первоначально называли себя Крокен; Андерс и Ханс Крокен были регулярно повторяющимися именами. Со временем они стали называть себя Крогами; генерал датской армии подписывался Фон Крог. Теперь они - кроги, простые и неприметные.

Пассажиры маленьких пароходиков, которые по пути в соседний город и обратно причаливают к пристани под маленькой часовней, никогда не упускают случая отметить прекрасное укрытие Крогскогена.

Горы поднимаются высоко на горизонте, но здесь они уменьшились. Семьи между двумя длинными лесистыми грядами, вдающимися в море, — их здания расположены так близко к правому гребню, что пассажирам парохода кажется, что человек может легко спрыгнуть с их крыш на крутой склон холма. Западный ветер не может проникнуть сюда. Это место, похоже, подобно детям, играющим в прятки, имеет право крикнуть: Мир! за него. И он почти в состоянии сказать то же самое о северном и восточном ветрах. Только шторм с юга может проникнуть внутрь, и то скромным образом. Острова, один большой и два маленьких, задерживают и наказывают его, прежде чем позволить ему пройти. Высокие деревья перед домами просто ритмично склоняют свои верхние ветви; они нисколько не умаляют своего достоинства.

В этой защищенной бухте находится лучшее место для купания во всей округе. Летом городская молодежь обычно приезжала сюда субботними вечерами и воскресеньями, чтобы порезвиться на песчаных отмелях или поплавать до большого острова и обратно. Это продолжалось на левой стороне залива, если считать от Крогскогена, на той стороне, где река впадает в море, где находится пристань, а немного выше нее, ближе к гребню, часовня с могилами семьи Крог, расположенными вокруг нее. Расстояние отсюда до домов справа значительное. Наверху редко был слышен шум, производимый веселящимися купальщиками. Но Андерс Крог часто спускался понаблюдать за ними, когда они разводили костры на пляже или в лесу на мысу. Он, несомненно, приехал присмотреть за пожарами, но об этом никогда ничего не говорилось. Андерс был известен как самый вежливый человек, “самый дотошный джентльмен” в городе. Его большие, необыкновенно яркие глаза излучали нежное приветствие на лицах всех; несколько слов, которые он произнес, выражали только доброжелательный интерес. Вскоре он прошел дальше, чтобы подняться на гребень и совершить свою обычную медленную прогулку по кругу. Пока его высокая, слегка сутулая фигура была видна в лесу наверху, стояла тишина. Но как хорошо здесь провели время купальщики! По большей части это были городские рабочие, члены гимнастических обществ или хоровых союзов, отряды мальчиков. Место их сбора находилось рядом с пристанью и часовней. Там они разделись. Главная дорога, идущая вдоль побережья, проходит мимо этого места; но летом оно было мало посещаемо; люди приезжали сюда на лодках или на маленьких пароходиках. Пока купальщики держали на гребне стражу, они были уверены, что их никто не застигнет врасплох.

Наверху, в доме, было тихо, всегда тихо. Фасад главного здания выходит даже не на залив, а на поля. Здание двухэтажное, с плоской крышей над фронтонами - длинный, широкий дом.

Стена фундамента поднимается очень высоко впереди; к двери ведет ряд легких ступенек. Все здание выкрашено в белый цвет, за исключением стены фундамента и окон, которые черные. Надворные постройки расположены ближе к гребню холма; с парохода их не видно. С одной стороны главного здания разбит фруктовый сад, спускающийся к морю; с другой стороны находится большой цветочный сад и огород.

Ровная земля, длинная узкая полоса, лежит между грядами. Она тщательно и умело возделывается. Здесь процветают крупные голландские коровы.

История собственности и ее владельцев была предопределена лесами. Они были большими и ценными и, к счастью, появились вовремя под тщательным управлением голландцев. Это произошло в те дни, когда небольшие голландские торговые суда торговали напрямую с владельцами леса в Норвегии. Голландцы снабжались древесиной, а те, в свою очередь, снабжали норвежцев своей цивилизацией и ее продуктами. Крогскогену особенно повезло, потому что около трехсот лет назад владелец одного из “кофов”, стоявших на погрузке в бухте, влюбился в светловолосую дочь крестьянина. В конце концов он купил весь дом. Прекрасно написанный портрет его и ее до сих пор висит в лучшей комнате дома, в углу, ближайшем к заливу. На нем изображен высокий худощавый мужчина с необыкновенно яркими глазами. Он темноволос и слегка сутуловат. Гонка, должно быть, была энергичной, потому что кроги и сегодня такие.

Первого голландского владельца звали не Крог, и он не жил в Крогскогене; но сын, унаследовавший это место, был крещен Андерсом Крогом в честь отца своей матери; он назвал своего сына Гансом в честь его собственного отца; и с тех пор эти два имени чередовались. Если сыновей было несколько, одного всегда звали Клас, а другого - Юргес, и со временем эти имена превратились в Клауса и Йоргена. Семья продолжала вступать в браки со своими голландскими родственниками, так что раса была в такой же степени голландской, как и норвежской; долгое время все домашние порядки в Крогскогене были голландскими. В каком-то смысле национальности, казалось, на самом деле не смешивались. Причина этого, вероятно, заключалась в том, что голландский элемент не был чисто голландским — если бы это было так, он бы легче смешался с норвежским; это была смесь голландского и испанского языков. Черные волосы, яркие глаза, стройное тело передавались мужчинами из поколения в поколение; женщины унаследовали белокурость и крепкое телосложение; в них текла норвежская кровь наряду с голландской. Действительно, редко один пол передавал другому какие-либо из своих семейных черт; иногда светлые и темные волосы сливались в рыжем цвете, а однажды на женском лице в некотором роде появились яркие глаза.

Особенностью этой расы было то, что во всех ее семьях рождалось больше дочерей, чем сыновей. Кроги были привлекательными мужчинами и женщинами и, как правило, были состоятельными; следовательно, семья обзавелась хорошими связями и занимала хорошее положение. У них был клановый характер, и они умели постоять за себя.

Одним из качеств, отличавших их всех, была осмотрительная умеренность. В Норвегии состояние редко переходит к третьему поколению. Если они не растрачены во втором, то наверняка будут втретьем. В данном случае это не так. Для главной ветви семьи Крогов леса теперь были тем же источником богатства, что и триста лет назад.

Желанием, которое передавалось из поколения в поколение, было желание путешествовать. В книжных шкафах в Крогскогене преобладали книги о путешествиях, и их количество постоянно пополнялось. Еще детьми кроги путешествовали. Они планировали экскурсии с помощью книг, картинок и карт. Они сидели за столом и играли в путешествия. Они путешествовали из одного города, построенного из цветных картонных домиков, в другой, похожий по описанию. Они управляли картонными корабликами, нагруженными зернами, кофе, солью и деревянными колышками. В заливе они гребли, плыли под парусом и плыли от пирса к острову. Один день это был путь из Европы в Америку, другой - из Японии на Цейлон. Или они пересекали горный хребет, то есть Анды, к самым замечательным индейским деревням.

Едва повзрослев, они настояли на том, чтобы посмотреть что-нибудь о мире. Обычно они начинали с путешествия в Голландию и посещения там своих родственников. Около двухсот лет назад юноша из этой семьи после очень короткого пребывания в Голландии отправился в путешествие на голландском судне из Ост-Индии. Однако он вернулся в Амстердам, гдерешил стать архитектором и инженером — в то время эти профессии сочетались. Он сделал себе имя, и со временем его призвали преподавать в Копенгаген. Он поступил на военную службу и дослужился до звания генерала инженерного корпуса. На момент выхода на пенсию его заработок, добавленный к его наследству, составлял значительное состояние. Он поселился в Крогскогене, который купил после смерти бездетного брата. Он называл себя Хансом фон Крогом. Именно он возвел нынешний дом из камня, очень необычного строительного материала в норвежском лесном районе. Старый инженер-архитектор искал занятие и развлечения. Хотя он не был женат, он сделал дом большим “для тех, кто придет”. Он перестроил фермерское хозяйство; он осушил землю и посадил растения; он послал в Голландию за садовником — старым Сименсом, о строгости и сердитом требовании которого к чистоте и порядку рассказывают истории до сих пор. Для него генерал построил теплицы и коттедж.

Генерал дожил до глубокой старости. После его смерти ничего особенного не произошло, пока младший из двух братьев не эмигрировал в Америку и не поселился на берегах озера Мичиган — в то время девственной земли. Это было расценено как великое событие. Мужчину звали Андерс Крог. Онпобывал там, и люди удивлялись, что он не женился. Он пригласил одного из сыновей своего брата выйти к нему, пообещав сделать его своим наследником. Так получилось, что Ганс, старший брат Андерса Крога из нашей истории, уехал в Америку.

Однако ровно в то же время прибыла молодая норвежская девушка, тоже крог; и в нее влюбился пожилой дядя. Он предложил Гансу оплатить его поездку домой. Но молодой человек чувствовал, что, вернувшись, он опозорит себя. Он остался и открыл собственное дело — торговлю древесиной, в которой он разбирался. Предприятие процветало. По всем правилам Ганс должен был вернуться домой и вступить во владение Крогскогеном в момент смерти своего отца, но он отказался это сделать. Младший брат, Андерс, который тем временем тоже занялся торговлей и приобрел крупнейший продуктовый бизнес в соседнем городе, был вынужден взять в свои руки и эту собственность.

Молодой Андерс Крог на самом деле не был хорошим бизнесменом. Но его необычайная добросовестность и внимательность вскоре сделали его популярным во всем городе. Другой человек на его месте мог бы разбогатеть, но он этого не сделал. Когда он вступил во владение Крогскогеном, он еще не расплатился за свой бизнес в городе, и, вступив во владение собственностью, он влез в еще больший долг. И за то, и за другое ему хорошо платили. Путешествовать он был обязан, но ему приходилось довольствоваться поездками на месяц каждый год — один год в Англию, другой во Францию и так далее. Его самым большим желанием было побывать в Америке, но на это он пока не решался. Он удовлетворился чтением "Новой страны чудес". Чтение было его главным удовольствием; следующим за ним шло садоводство, в котором он обладал большим мастерством, чем большинство опытных садовников.

Этот тихий мужчина с ясными глазами был застенчивее четырнадцатилетней девочки. Каждое буднее утро он выбирал, по возможности, место в одиночестве на маленьком пароходике, который доставлял его в город до тех пор, пока залив не замерзал. Сойдя на берег, он проявил крайнее уважение к окружающим; затем, почтительно кланяясь знакомым, поспешил в свой дом на рыночной площади, где его можно было найти до вечера, когда он вернулся таким же, каким пришел. Иногда он ездил на велосипеде. Зимой он был за рулем; и в это время года он иногда оставался на ночь в городе, где занимал две скромные мансардные комнаты в своем собственном доме.

Город не знал другого мужчины, обладающего в такой степени всеми качествами идеального мужа. Но его непобедимая скромность делала невозможными все попытки к сближению до тех пор,пока ... не появилась подходящая женщина. Но тогда ему было уже за сорок. Его постигла та же участь, что постигла его дядю и тезку на озере Мичиган; молодая девушка из его собственной семьи пришла и овладела им. И она была единственным ребенком этого самого дяди.

Однажды воскресным утром он работал без пиджака на кухне и в цветнике с северной стороны дома, когда молодая девушка в широкополой соломенной шляпе положила руки без перчаток на белый забор и заглянула между его круглыми верхушками.

Андерс, склонившийся над клумбой, услышал игривое: “Доброе утро!” - и встрепенулся. Он стоял безмолвный и неподвижный, с перепачканными землей руками, его глаза впитывали ее, как откровение.

Она засмеялась и спросила: “Кто я?” Затем к нему вернулась способность мыслить. — Вы... вы, должно быть... - Он не стал продолжать, но приветственно улыбнулся.

“Кто я?”

“Марит Крог из Мичигана”.

Он слышал от своей сестры, жившей по ту сторону левого хребта, что Марит Крог находится на пути в Норвегию. Но он понятия не имел, что она приехала.

- А вы племянник моего отца, ” сказала она с английским акцентом. “ Как вы на него похожи! Как это похоже!”

Она постояла, глядя на него мгновение. Затем: ”Могу я войти?”

— Конечно, можешь, но сначала, - он посмотрел на свои руки и рукава рубашки, - сначала я должен...

- Я могу пойти одна, - откровенно сказала она.

“ Конечно, пожалуйста! Войдите через парадную дверь. Я пришлю горничную... — и он поспешил на кухню.

Она обежала вокруг дома и поднялась по ступенькам. Повернув огромный ключ, старинное произведение искусства (как и железная накладка на двери), она вошла в холл или прихожую. Здесь было много света. Мейрит немного рисовала. Она научилась пользоваться своим зрением. Она сразу увидела, что все эти шкафы, большие и маленькие, были превосходной голландской работы и что комната была больше, чем казалось; мебель занимала так много места. Слева от нее старомодная резная лестница вела на второй этаж. Дверь прямо перед ней вела на кухню, заключила она с помощью своего обоняния; и когда из нее вышла служанка, она поняла, что угадала правильно. Через открытую дверь она увидела пол, вымощенный мраморнымиплитками, стены, выложенные фарфоровой плиткой синего цвета, а на полке, тянувшейся вдоль стен, стояли начищенные до блеска медные сосуды самых разных размеров — голландская кухня.

В холле она стояла на коврах, более толстых, чем те, по которым когда-либо ступали ее ноги. И такими же толстыми были ковры на лестнице, укрепленные огромными медными стержнями. “Люди в этом доме ходят по подушкам”, - подумала она про себя; и ей тут же пришла в голову мысль, что дом - это огромная кровать. Впоследствии она всегда называла это “кроватью”. “Может, нам теперь вернуться в постель?” - смеясь, спрашивала она. По обе стороны коридора она увидела двери и представила себе комнаты внутри. Слева от себя, то есть с правой стороны дома, она сначала представила себе комнату поменьше, а за ней, ближе к морю, большую комнату во всю ширину здания. И она оказалась права. Справа от себя она представила дом, разделенный вдоль на две комнаты. И в этом она тоже была права. В этом не было ничего удивительного, поскольку дом ее отца на берегу озера Мичиган был спроектирован в подражание этому. Поднявшись наверх, она представила себе широкий коридор во всю длину дома с комнатами средних размеров по обе стороны от него. Ковры были необычайно толстыми здесь, внизу, но она была уверена, что наверху они были по крайней мере такими же толстыми, настоящие мягкие ковры. В этом доме не было шума. Его обитатели были тихими людьми.

Слуга открыл дверь слева. Мейрит вошла в большую комнату и осмотрела все ее картины и украшения. Зал был ужасно переполнен, но все вещи сами по себе были хорошо подобраны, многие из них были сделаны знатоками — это она увидела сразу. Она была уверена, что некоторые картины представляли огромную ценность. Но больше всего ее занимала мысль о том, что до сих пор она не понимала своего собственного старого отца, хотя прожила с ним всю свою жизнь - наедине с ним; она рано потеряла мать. Именно из такого количества редких и драгоценных вещей он был составлен - в несколько сбивчивой манере, что помешало оценить его по достоинству. Ей казалось, что он стоит рядом с ней, улыбаясь своей нежной, незлобивой улыбкой, счастливый оттого, что его поняли.

И, конечно же, он был там! Через открытую дверь она увидела его на лестнице. Моложе, да! Но это не имело никакого значения; от этого глаза стали только ярче и теплее. Он подошел к ней той же походкой, тем же движением рук, той же легкой сутулостью и осмотрительной осанкой. И когда он посмотрел на нее, заговорил с ней и поприветствовал в мягкой, сдержанной манере ее отца, она ощутила в нем глубокое уважение к личности человека, которое, по ее мнению, характеризовало ее отца лучше, чем кого-либо из тех, кого она когда-либо знала. Волосы ее отца поредели, лицо избороздили глубокие морщины, он потерял несколько зубов, кожа сморщилась. При этой мысли ее глаза наполнились слезами. Она посмотрела в более молодые глаза, услышала более свежий голос, почувствовала пожатие более теплой руки. Она ничего не могла с собой поделать — обвила руками шею Андерса Крога, положила голову ему на грудь и заплакала.

Это решило вопрос. Сопротивляться было невозможно.

Вскоре после этого они оба сели в лодку, на которой она приплыла. Мейрит обогнула мыс на веслах. Как ради себя самого, так и из-за купальщиков, которые видели их, он предпринял несколько слабых попыток взяться за весла. Но с того момента, как она обвила руками его шею, он был бессилен. Он знал, что отныне будет выполнять волю этой девушки с великолепными рыжими волосами. Он сидел, глядя на ее веснушчатое лицо и веснушчатые руки, на ее великолепную фигуру, на ее свежие губы. У края ее воротника он мельком увидел чистейшую белую кожу; в глазах было что-то, что в точности соответствовало этому. Он не насытился, когда они приземлились. Он также не мог насытиться по дороге на ферму своей сестры — ему было недостаточно ее мягкого голоса, ее походки, ее платья, улыбки, обнажавшей ее зубы, и, прежде всего, ее откровенной, порывистой речи; все это одинаково сбивало с толку.

На следующее утро он остался дома. Не успел пароход, на котором он должен был отправиться в город, повернуть за мыс, как показалась белая лодка Мейрит. С ней была служанка, которая должна была присматривать за ней, потому что сегодня она тоже собиралась мыться.

После этого она поднялась в дом. Она планировала остаться там на ужин. После полудня они вместе отправились обратно через гребень; лодку отправили домой.

На следующий день она поехала с ним в город. На следующий день они снова были в городе, но на этот раз она предпочла сесть за руль и попросила сестру Андерса поехать с ними. Каждый день было что-то новое. Брат и сестра просто жили для нее, и она принимала ситуацию так, как будто это было вполне естественно.

Когда она пробыла у них около трех недель, в Крогскоген пришла телеграмма от брата Ганса, в которой говорилось, что их дядя Андерс скоропостижно скончался; эту новость необходимо сообщить Мейрит.

Никогда еще Андерс Крог не выходил на прогулку с таким тяжелым сердцем, как в тот день, когда он шел через холм к своей сестре с этой телеграммой в кармане. Когда он увидел уютный желтый дом, стоящий среди деревьев на равнине внизу, он услышал веселый звон колокольчика, призывающий к обеду на ярком солнце. Накрытый стол уже ждал. Он сел; он чувствовал, что не может идти дальше. Разве он не собирался убить этот радостный день?

Когда он наконец добрался до дома, то вошел через кухонную дверь вместе с несколькими рабочими, которые пришли издалека пообедать. На кухне он нашел свою сестру, которая отвела его в заднюю комнату. Она была так же потрясена и опечалена, как и он; но у нее был более мужественный характер; и она решила сообщить новость Мейрит, которая еще не пришла, но ее ждали с минуты на минуту.

Вскоре Андерс Крог в своей задней комнате услышал крик, который никогда не забудет. Охваченный агонией, он вскочил на ноги, но не смог заставить себя покинутькомнату; звук горьких рыданий в соседней комнате крепко держал его. Он становился все громче и прерывался короткими вскриками. В ее горе была та же безудержная сила, что и в ее радости! Это заставило его бешено расхаживать по комнате, пока его сестра не открыла дверь.

- Она хочет тебя видеть.

Затем он был вынужден войти. Собрав всю силу своей воли, он вошел. Мейрит лежала на диване, но как только она увидела его, то села и протянула руки.

“ Ну же, ну же! Теперь ты мой отец!

Он быстро пересек комнату и склонился над ней; она обняла его за шею и притянула к себе; ему пришлось опуститься на колени.

“Ты никогда не должен покидать меня снова! Никогда, никогда!”

“ Никогда! - Серьезно ответил он. Она крепче прижала его к себе; ее грудь пульсировала рядом с его грудью; ее голова лежала рядом с его головой — влажная, пылающая.

“Ты никогда не должен покидать меня!”

- Никогда! - еще раз сказал он от всего сердца и заключил ее в объятия.

Она снова легла, словно успокоенная, взяла его за руку и стала тише. Каждый раз, когда рыдания возобновлялись, он наклонялся к ней с ласковыми словами и успокаивал.

Он не осмеливался пойти домой; оноставался там всю ночь. Мейрит не могла заснуть, и ему пришлось сесть рядом с ней.

На следующий день она решила, что делать. Она должна ехать в Америку, и он должен сопровождать ее. Это быстрое решение несколько смутило его. Но ни он, ни его сестра не осмелились возразить ей. Сестре, однако, удалось направить мысли девушки в другое русло. Она сказала: “Сначала вы должны пожениться друг на друге”. Мейрит посмотрела на нее и ответила: “Да, ты права. Конечно, мы должны быть такими”. И эта мысль начала настолько занимать ее разум, что ее горе стало менее острым. Андерса никто не приглашал, но в этом и не было необходимости.

Затем пришло первое письмо от Ганса. Рассказав о похоронах своего дяди — о том, как он сделал все приготовления и в чем они заключались, — он предложил взять на себя управление бизнесом и собственностью своего дяди.

Андерс безгранично доверял своему брату; предложение было принято; следовательно, от поездки отказались как от ненужной. Как только были проведены необходимые исследования и оценочные работы, Ганс назвал свою цифру и спросил брата, не вложит ли он эту сумму в бизнес. Банковские депозиты и другие ценные бумаги были отправлены немедленно.Только они собрали сумму, достаточную не только для оплаты долгов Андерса, но и для того, чтобы позволить Марит произвести все те улучшения в Крогскогене, которые ей понравились. Андерс хотел, чтобы она оставила все состояние в своих руках, но она высмеяла эту идею. Поэтому он вступил в партнерство со своим братом и с тех пор, согласно норвежским представлениям, был очень богатым человеком.

Через несколько месяцев после их свадьбы с Марит произошла перемена. Она поддалась странным импульсам, казалось, не могла четко отличить сон от реальности, и ею овладело желание внести изменения во все, что находилось под ее опекой, как дома, так и в их доме в городе. Людям, арендовавшим часть последнего, пришлось переехать. Она хотела, чтобы дом был в ее полном распоряжении.

Большая часть времени ее мужа была занята осуществлением ее планов, больше - наблюдением за собой. Его благодарность не находила особого выражения в словах; ее можно было прочесть в его глазах, в его возросшем почтении к окружающим и, прежде всего, в его нежной заботе. Он боялся потерять то, что пришло к нему так неожиданно, или что-то пошатнулось. Его смирение заставило его почувствовать, что его счастье незаслуженно.

Мейрит прижалась к нему еще крепче, чем когда-либо. Два выражения, которые она никогда не уставалаповторять: “Ты мой отец - и даже больше!” и: “У тебя самые красивые глаза в мире, и они мои”. Постепенно она оставила многие из своих любимых занятий. Вместо них она стала читать ему вслух. С детства она привыкла читать отцу; эту практику предстояло начать заново. Она читала американскую литературу, в основном поэзию — читала ее нараспев, в том стиле, в котором декламируются английские стихи, и убеждала своей искренностью. Ее голос был мягким; она мягко подбирала слова, тихо повторяла их, словно по памяти.

Затем наступило время, когда они каждый день вместе ходили в оранжерею. Цветы там были предвестниками того, что росло внутри нее; она хотела видеть их каждый день. “Интересно, говорят ли они об этом”, - сказала она.

И однажды, когда зима подала первые признаки ухода с побережья, когда они вдвоем собрали первые зеленые листья на бордюре под солнечной стеной, она заболела и поняла, что великий час настал. Без чрезмерных предварительных страданий, держась за его руку, она родила дочь. Таково было ее желание. Но ей не выпало воспитывать своего ребенка, потому что через три дня она сама была мертва.

II

НОВАЯ МАРИТ

Доктор лонг фебоялся, что Крог тоже умрет — от чистого перенапряжения. За время своего долгого одиночества он не привык отдавать так много от себя или получать так много, как требовала и давала жизнь с Мейрит. Только после ее смерти стало очевидно, насколько он был слаб, как мало у него осталось сил сопротивления. Потребовались месяцы, чтобы восстановить слабые остатки настолько, чтобы он снова мог выносить присутствие людей рядом с собой. Они сказали ему, что ребенка отвезли к его сестре. Они спросили его, не хочет ли он посмотреть на это. Он отвернулся почти сердито. Первое, что серьезно заняло его мысли, когда он окреп, было распоряжение своим бизнесом. По этому поводу он посоветовался со своим родственником, закоренелым холостяком, широко известным как “дядя Клаус”. Через него был продан бизнес, но не дом, в котором он велся; это должно было остатьсятаким, каким оно было, в память о Марит.

Первая прогулка Андерса Крога была к часовне и могиле; и это подействовало на него так ужасно, что ему снова стало плохо. Как только он выздоровел, он объявил, что намерен уехать за границу и остаться за границей. Его сестра пришла к нему в тревоге: “Этого не может быть. Вы же не собираетесь бросить нас и своего ребенка?

“Да, - ответил он, заливаясь слезами. - Я не могу жить в этих комнатах”.

- Но ты, по крайней мере, увидишь ребенка перед уходом!

“ Нет! нет! Что угодно, только не это!

И он ушел, так и не повидавшись с ней.

Но, естественно, именно ребенок снова привлек его домой. Когда ей было около трех лет, ее сфотографировали, и перед этой фотографией было невозможно устоять. Такое сходство с ее матерью, такое детское очарование, от которого он не мог остаться в стороне. Из Константинополя, где он получил его, он писал: “Мне потребовалось почти три года, чтобы снова пережить опыт одного. Я не могу сказать, что пока полностью владею ими всеми. Многие другие воспоминания наверняка вернутся ко мне, когда я снова увижу места, где мы были вместе. Но более глубокая жизнь и мысли этих трех лет, по крайней мере, научили меня больше не бояться этих мест. Напротив, я жажду их увидеть”.

Встреча с новой Марит была радостной. Не сразу, потому что она, естественно, начала бояться странного человека с большими глазами. Но это сделало радость еще больше, когда она постепенно, осторожно приблизилась к нему. И когда она наконец села к нему на колени со своими двумя новыми куклами, мужчиной и женщиной-турками, и поднесла их к его носу, чтобы заставить его чихнуть, потому что “тетя” чихнула, он сказал со слезами на глазах: “У меня была только одна встреча, которая была более приятной”.

Она приехала со своей няней жить к нему. Их первой совместной прогулкой была могила ее матери, на которую он хотел, чтобы она возложила цветы. Она сделала это, но была полна решимости снова забрать их с собой. Все их усилия были напрасны. Медсестра, наконец, подобрала для нее другие; но эти она брать не хотела; она хотела свои собственные. Они были вынуждены позволить ей взять их и заставить положить новые на могилу. Андерс подумал: "Это не похоже на ее мать".

Попытка была повторена. На могиле матери каждый день должны были быть свежие цветы, и Марит должна была класть их туда. Андерс разделилцветы на два букета; он нес один, а она другой. Она должна была оставить свой, а он забрать его домой. Но этот план удался ничуть не лучше; даже хуже; потому что, когда они были готовы покинуть церковное кладбище, она настояла, чтобы он тоже забрал свои цветы с собой. Он был вынужден уступить ей. На следующий день он попробовал что-то другое. Она отнесла цветы на могилу своей матери, и он дал ей сладости, чтобы убедить ее оставить их лежать там. Да, она отдавала цветы в обмен на конфеты, которые отправляла в рот. Но когда они были готовы к отправке, она была полна решимости получить и цветы. Он был совершенно подавлен.

Тогда ему пришло в голову сказать ей, что маме холодно; Марит должна укрыть ее. Вслед за этим она предложила матери вернуться домой, в свою постель. Отец сказал ей, что пустая кровать рядом с его кроватью принадлежала матери; теперь она постоянно спрашивала, скоро ли мама придет. Он сказал, что она не может прийти; она должна лежать там, на холоде. Это произвело желаемый эффект. Марит сама положила цветы на могилу и оставила их лежать. По дороге домой она несколько раз повторила: “Маме сейчас не холодно”.

Андерсу стало интересно, что она понимает под словом “Мать”. Он хотел, чтобы онасмогла узнать портреты своей матери, но, прежде чем показать ей их, потренировал ее зрение изображениями животных и вещей. От них он перешел к фотографиям своей сестры, его самого и других ее знакомых. Когда она была достаточно хорошо знакома с ними, он достал самую раннюю фотографию ее матери. Трудностей не возникло; ей показали несколько, и она быстро научилась отличать их от всех остальных. Днем, когда ее уложили спать, она попросила взять “Маму” на руки. Андерс не сразу понял, и она потеряла терпение. Тогда он принес первую фотографию ее матери. Она сразу взяла ее, обхватила руками и заснула. Только когда ей исполнилось четыре года и она увидела мать на кухне, ухаживающую за своим больным ребенком, он был уверен, что она понимает, что такое мать; потому что тогда она сказала: “Почему моя мама не приходит и не раздевает меня?”

В конце концов отец и дочь быстро подружились. Но самое большое удовольствие доставило, когда она стала достаточно взрослой, чтобы он мог рассказать ей о матери. О матери, которая переправилась через море к отцу, взяв с собой маленькую Марит. Прогулки, которые он совершал с матерью, они совершали вдвоем — каждый из них. Он греб с ней так, как мать греблаза него замуж; они вместе поехали в город, как это делали мать и отец. Там она села в кресла, которые купила мать, и сидела на них. За столом она сидела на месте Матери; в оранжерее и саду среди цветов она была Матерью и помогала так же, как это делала мать.

Каким умным, красивым ребенком она была! У нее были рыжие волосы матери и ослепительно белая кожа, ее большие глаза и такая же изящная длинная линия бровей. Возможно, у нее был бы такой же орлиный нос. Руки с длинными пальцами не принадлежали ее матери, как и фигура. Этот очень легкий наклон вперед на стыке головы и шеи был похож на изгиб ее отца. У нее были не такие красивые квадратные плечи, как у матери, а покатые, и руки спускались от них более ровной линией. Андерс не мог удержаться и каждый вечер поднимался наверх, чтобы посмотреть на нее, когда она раздевалась. Смесь мужского и женского типов крогов, которая до сих пор была такой редкостью, но которую в определенной степени представляла ее мать, была в ней полной. Она выросла высокой, с большими глазами и красивой головой. Отец не мог заставить ее общаться с другими детьми; это наскучило ей. Они недостаточно быстро перенеслись в ее воображаемый мир, который, безусловно, был любопытным. Поля были цирком — отец рассказывал ей о "Буффало Билле". Индейцы скакали галопом по равнине; она сама, на белой лошади, впереди. Гряды были похожи на коробки, и они были полны людей. Этого другие дети не могли видеть. Они также не могли понять стоявшую на столе игру "Путешествие", в которую научил ее играть отец.

Когда ей было почти семь лет, она вынудила своего отца, который был хорошим велосипедистом, купить ей велосипед и научить ездить на нем. Но это была та капля, из-за которой чаша переполнилась. Он решил позвать на помощь.

В Париже он познакомился с дальней родственницей по имени миссис Доуз. Эта леди вышла замуж в Англии, но после смерти своего единственного ребенка ушла от мужа и содержала пансион в Париже. В этом пансионе Крог чрезвычайно восхищался ею. Он редко встречал более умную женщину. Теперь он спросил ее, не согласится ли она приехать и вести хозяйство в его доме и давать образование его ребенку. Она немедленно телеграфировала “Да" и в течение месяца продала свой бизнес, отправилась в Норвегию и приступила ко всем своим обязанностям. Болезнь тазобедренного сустава, от которой она долгое время страдала, обострилась, так что ей было трудно ходить. Но из кресла на колесиках, которое онавзяла с собой и которое полностью заполняла своей дородной фигурой, она управляла всем хозяйством, включая самого Андерса. Он был весьма встревожен ее умом. Она редко вставала со стула, и все же знала обо всем, что происходило. Стены не скрывали от ее глаз; расстояние для нее не существовало. Во многом эта ее сила объяснялась остротой ее чувств, ее умением интерпретировать слова и знаки, читать взгляды и выражения лиц и делать из них выводы, а также ее мастерством задавать вопросы. Но было кое-что, что не поддавалось объяснению. Когда опасность угрожала тому, кого она любила, она осознавала это, сидя в своем кресле. С громким восклицанием — всегда по-английски в таких случаях — она вскочила и действительно побежала. Это произошло, например, в тот памятный день, когда Марит на своем велосипеде упала в реку и была снова выловлена двумя мужчинами с парохода; несчастный случай произошел недалеко от места высадки; она направлялась туда. По дороге домой они встретились с миссис Доуз — одна была вся в морской воде и кричала, другая была вся в поту и кричала.

Миссис Доуз каждый день обходила дом — при необходимости как снаружи, так и внутри, — но редко заходила дальше. В этом раунде она видела все, включая то, что должно было произойти, заявили слуги.

Вокруг нее было что-то похожее на парение. Она сидела, паря в бумаге. Она вела, по крайней мере, по словам Андерса Крога, постоянную переписку со всеми, кто когда-либо жил в ее доме. Это велось на всех языках и по всем предметам; значительная часть ее времени была потрачена на то, чтобы изложить прочитанное — а читала она далеко за полночь — в своих письмах. Она подвинула свой стул к столу, на котором стоял ее письменный стол; затем отвернулась от стола, чтобы почитать. К подлокотнику кресла был прикреплен пюпитр, на который она клала книгу; она редко держала ее в руках. Мемуары были ее любимым чтением; сплетни из них она сразу же перенесла в свои письма. Затем последовали художественные журналы и книги о путешествиях. У нее было немного собственных денег, и она покупала то, что хотела.

Параллельно со всем этим она обучала ребенка. Они вдвоем сидели за большим столом в гостиной: “тетя Ева” в своем парадном кресле, маленькая девочка напротив нее. Но всякий раз, когда это было необходимо, Мейрит приходилось обходить стол и вставать рядом со столом тети Евы. Часы занятий проходилитак приятно, что малышка часто забывала, что она на уроках. Ее отец, чья библиотека выходила из гостиной, тоже часто забывал об этом, когда заходил и слушал разговоры или то, что рассказывала миссис Доуз.

Уроки могли быть легкими, но кое-что другое было трудным и приводило к конфликту. миссис Доуз хотела добиться общего изменения привычек ребенка, и здесь ее отец был против нее. Но он, конечно, был сбит с толку, и это еще до того, как понял, к чему она клонит. Мейрит должна была научиться повиноваться; она должна была понять, что такое пунктуальность, порядок, вежливость, такт. Ей приходилось тренироваться каждый день, держаться прямо за столом, мыть руки неограниченное количество раз, всегда говорить, куда она идет, — и все это против ее собственной воли, а на самом деле и против воли ее отца.

У миссис Доуз была единственная надежная основа для действий. Это была безграничная вера ребенка в совершенство своей матери. Она убедила Мейрит, что ее мать никогда не ложилась спать позже восьми часов. Перед тем как лечь спать, мама тоже всегда раскладывала свою одежду на стуле, а туфли ставила за дверь.

От того, что сделала мама, и сделала в совершенстве, миссис Доуз перешла к тому, что сделала быдругая, будь она на месте Мейрит, а также к тому, чего бы она не стала делать, будь она на месте Мейрит. Это оказалось труднее. Когда миссис Доуз, например, заверила ее, что ее мать никогда не скрывалась из виду на велосипеде, Мейрит спросила: “Откуда ты это знаешь?” “ Я знаю это, потому что знаю, что твои отец и мать никогда не расставались друг с другом. “Это правда, Мейрит”, - сказал ее отец, радуясь возможности хоть раз подтвердить одно из утверждений миссис Доуз; большинство из них не соответствовало действительности.

Чем дальше продвигалась работа по воспитанию, тем больше миссис Доуз интересовалась ею и тем сильнее становилась ее власть над ребенком. Она поставила перед собой задачу искоренить жизнь-мечту Марит, унаследованную от ее матери, которая буйно процветала до тех пор, пока ее отец поощрял это и получал от этого удовольствие.

Однажды весной примчалась Марит и рассказала отцу, что в дупле старого дерева между могилами матери и бабушки есть маленькое гнездышко, а в нем крошечные-пребольшие яйца. “Это послание от мамы, не так ли?” Он кивнул и пошел с ней посмотреть на него. Но когда они подошли поближе, птица, жалобно пискнув, вылетела. “Мама говорит, нам нельзя подходить ближе?” спросила Мейрит. На это ее отецответил: “Да”. “Это было бы то же самое, что побеспокоить маму, если бы мы это сделали?” - продолжила она. Он кивнул.Они пошли обратно к дому, совершенно счастливые, всю дорогу разговаривая о маме. Когда впоследствии Мейрит рассказала об этом миссис Доуз, миссис Доуз сказала ей: “Твой отец отвечает "Да" на такие вопросы, потому что не хочет огорчать тебя, дитя мое. Если бы твоя мать могла послать тебе весточку, она бы приехала сама ”. Революции, произведенной этими несколькими жестокими словами, не было конца. Они изменили даже отношения между ребенком и ее отцом.

Уроки шли своим чередом, как и тренировки, пока Мейрит не исполнилось почти тринадцать — высокой, очень худой, большеглазой, с роскошными рыжими волосами и чистой белой кожей без веснушек, которой гордилась миссис Доуз.

Примерно в это же время Крог однажды пришел из библиотеки, чтобы прервать уроки. Такого не случалось за все годы, что они провели вместе. Мейрит отпустили. Миссис Доуз проводила Андерса в библиотеку.

“Будьте так любезны, прочтите это письмо”.

Она прочла и узнала то, о чем понятия не имела, — что мужчина, который стоял перед ней и наблюдал за ее лицом, пока она читала, был миллионером — и это не в кронах, а в долларах. С момента получения банковских вкладов и акций на момент смерти своего дяди он ничего не получал из Америки — и вот результат.

“ Я поздравляю вас, ” сказала миссис Доуз и обеими руками сжала его правую руку. Ее глаза наполнились слезами: “И я понимаю вас, дорогой мистер Крог; вы хотите, чтобы мы отправились в путешествие прямо сейчас”.

Он посмотрел на нее с радостной улыбкой в ярких глазах. - У вас есть какие-нибудь возражения, миссис Доуз?

“ Нет, если мы возьмем с собой слуг. Ты же знаешь, какой я хромой.

- У тебя будут слуги, и у нас будет экипаж, где бы мы ни были. Уроки могут продолжаться, не так ли?

“Конечно, они могут. Лучше, чем когда-либо!” Она сияла и плакала. Она сказала себе, что никогда не чувствовала себя такой счастливой.

Две недели спустя все трое вместе с горничной и слугой покинули Крогскоген.

III

СКИПЕТР ПЕРЕХОДИТ ИЗ РУК В РУКИ

Два года с половинойпасед, в течение которых Крог несколько раз бывал дома без сопровождения остальных. Затем было решено, что все они проведут лето в Крогскогене. Имея в виду этот проект, они втроем отправились в магазин тканей в Вене. Миссис Доуз и Мейрит должны были получить новую одежду, в которой особенно нуждалась Мейрит, поскольку она выросла из своей. Была первая неделя мая; предстояло выбрать летние платья.

“ Мы оба, твой отец и я, думаем, что теперь у тебя должны быть длинные платья. Ты такая высокая.

Мейрит посмотрела на отца, но его внимание привлекли материалы, разложенные перед ним. Миссис Доуз заговорила за него.

- Твой отец говорит, что, когда ты гуляешь с ним, джентльмены смотрят на твои ноги.

Крог начал ерзать. Даже даме за прилавком показалось, что ввоздухе разразился гром. Она не понимала языка, но видела три лица. Наконец Андерс услышал, как Марит отвечает странным, но довольно приятным голосом:

- Это потому, что у мамы в моем возрасте были длинные платья, поэтому они должны быть и у меня?

Миссис Доуз с тревогой посмотрела на Андерса Крога, но он отвернулся.

“ Тетя Ева, - снова начала Мейрит, - вы, конечно, были тогда с мамой? в то время она покупала длинные платья? Или это был отец?”

О длинных платьях больше не было сказано ни слова. Больше вообще ничего не было сказано. Они вышли из магазина.

Больше ничего не произошло. Как будто это было само собой разумеющимся, на следующий день, вместо того чтобы идти на уроки, она поехала с отцом сначала договориться о платьях, а потом по картинным галереям. Они ходили осматривать достопримечательности каждый день, пока не уехали. Уроков больше не было. По вечерам все трое, как ни в чем не бывало, ходили на концерт, в оперу или театр. Они хотели с пользой использовать оставшееся время.

В начале июня они были в Копенгагене. Там их ждало письмо от “дяди Клауса”. Йорген Тийс, его приемный сын, получил звание лейтенанта; Клаус собирался дать летний бал в своем загородном доме, но ждал, пока они вернутся домой. Когда мыони приедут?

Марит была в восторге от такой перспективы. Она вспомнила красивого, высокого Юргена. Он был сыном Амтманда27лет; его мать была сестрой Клауса Крога.

Теперь нужно было придумать бальное платьеad; но обсуждение было недолгим, по этому поводу ничего не было сказано, пока они не отправились его заказывать. Единственный по-настоящему волнующий вопрос: разве это платье не должно быть длинным? они не обсуждали. Когда наступил решающий момент и нужно было выбрать длину юбки, портниха, снимавшая мерку, сказала: “Я полагаю, платье молодой леди должно быть длинным?” Мейрит посмотрела на миссис Доуз, которая покраснела. Что было хуже всего, покраснела сама портниха. Затем она поспешно прикинула длину короткого платья, которое было на Марит.

Бал был дан 20 июня, в знойный день без солнца. Гости собрались в саду перед большим загородным домом, когда подошла парусная лодка, на которой прибыли Марит и ее отец; они прибыли последними. Старый Клаус — высокий, худощавый, в удивительно широких белых брюках — спустился вниз, чтобы встретить ее. Стоя без шляпы, с сияющейголовой и вспотевшим лицом, он остановил ее движением руки, глядя сверху вниз на Андерса в лодке.

- Ты что, не идешь? - спросил я

“ Нет, нет! Все равно спасибо!

Лодка отчалила. Только сейчас Клаус взглянул на Мейрит, которую миссис Доуз в своих длинных письмах описывала как самую красивую девушку, которую она когда-либо видела. Он вытаращил глаза, поклонился и подошел к ней, от него разило табаком, его большой улыбающийся рот обнажал нечистые зубы. Он предложил ей руку. Но Мейрит, одетая в длинный плащ без рукавов, доходивший до земли, притворилась, что не замечает этого. Клаус обиделся, но проводил ее к остальным, сказав, когда они подошли: “А вот и я с королевой бала”. Это вызвало недовольство и у нее, и у всех остальных, так что начало было неудачным. Юрген, чье место было это делать, поспешил вперед, чтобы взять ее плащ и шляпу; но она слегка поклонилась и прошла дальше. В этом был стиль! Как только она оказалась вне пределов слышимости, начались комментарии. Ее осанка, когда она проходила мимо них, ее лицо, осанка, походка, ослепительно белая кожа, сверкающие глаза, арка над ними, форма носа — все было совершенным и составляло совершенное целое. С Йоргеном Тийсом все было кончено. Сам онf был высоким, стройным мужчиной типа крога, но со свойственными ему глазами. В данный момент они были прикреплены к двери, через которую исчезла Мейрит. Он ждал на ступеньках.

И когда она снова вышла и шагнула вперед, чтобы взять его под руку и отвести вниз, к остальным, на нее было приятно смотреть — в коротком платье из легкой шелковой ткани цвета морской волны, прозрачных шелковых чулках того же цвета и серебристых туфлях со старинными пряжками. Собравшиеся были единодушны в восхищении и продолжали выражать его, когда толпой входили, чтобы занять свои места за столами. На этом тема не была закрыта; красота Марит стала предметом разговоров в городе. Подумать только, что эти правильные черты лица, яркие глаза и эта белая-пребелая кожа должны быть обрамлены таким великолепием рыжих волос! И все это прекрасно гармонировало с высокой фигурой, легким наклоном плеч вперед и грудью, которая, хотя и не была еще полностью развита, тем не менее выделялась отчетливо и свободно.

Руки, запястья, бедра, ноги!— это стало поистине комичным, когда было слышно, как группа молодых людей с величайшим рвением утверждала, что лодыжки превосходнее всего остального. Таких лодыжек никто никогда не видел — таких стройных и такой красивой формы — нет, никогда!

Юрген разучился говорить; он даже на значительное время забыл поесть, хотя, как правило, ничего лучшего не любил. Он ходил за Мейрит по пятам, как лунатик. Ее никогда нельзя было увидеть без него позади или рядом с ней.

Ее отец и миссис Доуз из-за бала приехали в городской дом. На рассвете их разбудили громкие разговоры и смех снаружи, закончившиеся радостными возгласами; вся компания провожала Марит домой.

На следующий день с визитом приехали родственники и друзья семьи Крог. Пожилые люди, присутствовавшие на балу, сочли Марит самым красивым созданием, которое они когда-либо видели. В девять часов вечера старый Клаус приплыл на лодке в город и поплелся туда специально для того, чтобы позвать кого-нибудь из своих друзей навестить ее.

Во второй половине дня Юрген явился в форме и новых перчатках. Он взял на себя смелость позвонить и спросить, как дела у мисс Крог. Но об этой юной леди пока ничего не было слышно.

Когда она все-таки появилась, ее мысли были заняты не вчерашним днем, а чем-то совсем другим. Это миссис Доуз почувствовала сразу. Королева бала ничего не рассказала о бале. Онаограничилась вопросом, проснулись ли они. Затем она пошла перекусить. Когда она вернулась, отец сказал ей, что звонил Йорген, чтобы спросить, как у нее дела. Марит улыбнулась.

“Вам не нравится Юрген?” - спросила миссис Доуз.

-Да.

- Тогда почему ты улыбнулся?

- Он так много ел.

“Его отец, Амтманд, делает то же самое”, - со смехом заметил Крог. - И он всегда выбирает самые изысканные кусочки.

- Да, именно так.

Миссис Доуз сидела и ждала, что будет дальше; ибо что-то надвигалось. Мейрит вышла из комнаты; вскоре она появилась снова в шляпе и с зонтиком в руке.

- Вы уходите? - спросила миссис Доуз.

Мейрит стояла, натягивая перчатки.

- Я собираюсь заказать визитные карточки.

- У вас нет карточек? - спросил я.

- Да, но сейчас они не подходят.

“Почему бы и нет?” - спросила миссис Доуз, очень удивленная. “Они показались тебе такими красивыми, когда мы покупали их в Италии”.

— Да, но что мне больше не подходит, так это название.“

- Имя? - спросил я.

Оба посмотрели вверх.

“Я чувствую себя так, словно это больше не мое”.

- Мейрит вам не подходит? - спросила миссис Доуз.

Ее отец мягко добавил: “Это было имя твоей матери”.

Мейрит ответила не сразу; она почувствовала тревогу в глазах отца.

“ Тогда как ты хочешь, чтобы тебя называли, дитя мое? Снова заговорила миссис Доуз.

“Мэри”.

-Мэри?-спросиля.

“ Да. Мне кажется, это подходит больше.

Безмолвное изумление ее спутников, очевидно, обеспокоило ее. Она добавила:

- Кроме того, мы сейчас едем в Америку. Там говорят ”Мэри".

- Но тебя крестили Мейрит, - наконец вставил ее отец.

- Какое это имеет значение?

- Это указано в твоем свидетельстве о крещении, дитя мое, - добавила миссис Доуз. - Это твое имя.

— Да, это, без сомнения, указано в свидетельстве, но не у меня.

Остальные уставились на него.

- Это огорчает твоего отца, дитя мое.

- Отец может и дальше называть меня Марит.

Миссис Доуз печально посмотрела на нее, но больше ничего не сказала. Мейрит закончила надевать перчатки.

“В Америке меня зовут Мэри. Я это знаю. Вот образец карточки. Выглядит красиво, не правда ли?”

Она достала из своей визитницы очень маленькую карточку. Миссис Доуз посмотрела на нее, затем протянула Андерсу. На нем было написано мелкими итальянскими буквами:

Мэри Крог.

Андерс долго смотрел на нее, потом положил на стол, взял газету и сел, как будто читал.

- Мне жаль, отец, что ты так это воспринимаешь.

Андерс Крог сказал еще раз, мягко, не отрываясь от газеты: “Марит - это имя твоей матери”.

“ Мне тоже нравится имя матери. Но оно мне не подходит.

Она тихо вышла из комнаты. Миссис Доуз, сидевшая у окна, смотрела, как она идет по улице. Андерс Крог отложил газету; он не могчитать. Миссис Доуз попыталась его утешить. “В том, что она говорит, что-то есть; Марит ей больше не подходит”.

- Имя ее матери, - повторил Андерс Крог, и у нее потекли слезы.

IV

ТРИ ГОДА СПУСТЯ

Три года спустя, в Париже, в прекрасный спринтерскийдень после дождя Мэри и ее родственница Элис Клерк ехали по бульвару Булонский лес к позолоченным въездным воротам. Эти двое познакомились друг с другом в Америке, а снова встретились год назад в Париже. Элис Клерк сейчас жила в Париже со своим отцом. Мистер Клерк был главным торговцем произведениями искусства в Нью-Йорке. Его жена была норвежкой из семьи Крог. После ее смерти он продал свой огромный бизнес. Дочь выросла в среде художников, и ее художественное образование было основательным. Она повидала картинные галереи и музеи всех стран и затащила своего отца в Японию. Их дом на Елисейских полях был полон произведений искусства. И у нее там была своя студия; она работала моделью. Элис была уже немолода; она была дородной, сильной личностью, добродушной и живой.

Андерс Крог и его спутники в этом году приехали из Испании. Две подруги говорили о портрете Мэри, который был отправлен Алисе из Испании, а затем в Норвегию. Алиса утверждала, что художник явно намеревался создать сходство со Святой Цецилией Донателло — в положении головы, форме глаз, линии шеи и полуоткрытом рте. Но каким бы интересным ни был этот эксперимент, он лишил нас сходства. Например, недостатком портрета было то, что глаз не было видно; они были опущены, как на работе Донателло. Мэри рассмеялась. Она позировала специально, чтобы подчеркнуть это сходство.

Теперь Алиса начала рассказывать об одном норвежском офицере-инженере, которого она знала с тех пор, как ездила летом в Норвегию со своей матерью. Он увидел портрет Мэри в доме Клерков и влюбился в него.

- Правда? - рассеянно ответила Мэри.

- Уверяю вас, он не обычный мужчина, и это не обычная влюбленность.

-Всамомделе?

“ Я готовлю тебя. Вы, конечно, встретитесь у нас дома.

- В этом есть необходимость?

“ Очень. По крайней мере, мне придется заплатить за это,если ты этого не сделаешь.

“ Боже мой! он опасен?

Алиса рассмеялась: “Во всяком случае, я нахожу его таким”.

“ Ого-го! это меняет ситуацию.

“ Теперь вы меня неправильно поняли. Подождите, пока не увидите его.

- Он действительно очень хорош собой?

Алиса рассмеялась. “Нет, он определенно уродливый. Просто подожди”.

По мере того как они ехали дальше, на Проспекте становилось все многолюднее; это был один из великих дней.

- Как его зовут? - спросил я.

“Франс Рей”.

“ Рой? Так зовут нашу докторшу — мисс Рой.

- Да, она его сестра, он часто говорит о ней.

- Она симпатичная женщина.

Элис выпрямилась. - Тебе следовало бы увидеть его. Когда я иду с ним по улице, люди оборачиваются, чтобы еще раз взглянуть на него. Он гигант! Но не из тех, кто тянется к мускулам и плоти. Нет, очень высокий, подвижный.

- Тренированный спортсмен, я полагаю?

“Великолепно! Он больше всего гордится своей силой и больше всего любит демонстрировать ее”.

- Значит, он глупый?

“Глупый? Франс Рой?.. - Она снова откинулась назад,и Мэри больше ничего не спрашивала.

Они опоздали с отъездом. Мимо них проносились бесконечные ряды возвращающихся экипажей. Три широкие проезжие части Проспекта были переполнены. Чем ближе они подходили к железным воротам, где эти трое сливались в один, тем плотнее становились ряды. Демонстрация легких разноцветных весенних костюмов в этот первый солнечный день после дождя была уникальным зрелищем. Среди свежей листвы экипажи выглядели как корзины с цветами среди зеленых листьев — один за другим, один рядом с другим, без начала, без конца.

У железных ворот они подошли вплотную к колышущейся толпе пешеходов. Как только они оказались внутри, справа налево послышался шум. Люди справа, должно быть, видят что-то невидимое для остальных. Некоторые из них кричали и указывали в сторону озер; экипажам было приказано съезжать либо на обочину, либо на перекресток; волнение усилилось; вскоре оно стало всеобщим. Жандармы и смотрители парка сновали туда-сюда; экипажи стояли так тесно, что ни один из них не мог сдвинуться с места. Вскоре широкое пространство в центре было свободно на значительное расстояние. Все смотрели, все задавали вопросы ... Вот оно! Пара бешеных лошадей с тяжелой каретой позади. На козлах виднелись кучер и грум. Должно быть, произошла борьба, поскольку было время расчистить дорогу; или же лошади, должно быть, убежали далеко. Здесь, за воротами, все экипажи исчезли из центрального прохода. "Алиса" стояла заблокированная ближе всего к воротам, у левой пешеходной дорожки. Они слышат крики позади себя; вероятно, расчищается вся аллея. Но никто не смотрит в ту сторону, все смотрят прямо перед собой, на великолепных животных, которые бешено несутся к ним. Движимые любопытством, толпы с обеих сторон закачались взад и вперед. Испуганные голоса за воротами кричали: “Закройте ворота!” Изнутри им ответил яростный протест, тысячеголосая насмешка. В вагонах все стояли; многие забрались на сиденья, среди них были Мэри и Элис. Казалось, чем ближе они подъезжали, тем быстрее бежали лошади; и кучер, и грум вовсю натягивали поводья, но это только еще больше возбуждало их. Мужчина в высокой шляпе всем телом высунулся из экипажа, вероятно, чтобы выяснить, где он собирается сломать себе шею. Несколько собак с яростным протестом последовали за ними. Здесь, наверху, они заманили других на дорогу, но те не отважились далеко уйти. Двое или трое, которым это удалось, налетели друг на друга с такой силой, что один упал и был перееден; карета подпрыгнула, собака завыла; его товарищи на мгновение остановились.

Теперь какой-то человек, отделившись от толпы у железных ворот, выбежал на середину дороги. Люди кричали ему, они махали палками и зонтиками, они угрожали. Двое жандармов отважились сделать несколько шагов вслед за ним, жестикулируя и крича; одинокий смотритель парка за воротами сделал то же самое, но в ужасе отбежал назад. Вместо того чтобы обращать внимание на эти крики и угрозы, мужчина смерил лошадей взглядом, двинулся влево, вправо, снова влево ... очевидно, готовился броситься на них.

В тот момент, когда толпа осознала это, воцарилась тишина, такая тишина, что было слышно пение птиц на деревьях. И услышал также глухой, далекий звук из гигантского города, который никогда не затихает, приносимый сюда бризом. Его монотонный тон лежал в основе щебета птиц. Это было странно, но лошади экипажей, припаркованных у обочины, стояли так же напряженно, как и люди; тэй не шелохнулся.

Обезумевшая пара подбегает к мужчине посреди проспекта. Он со скоростью стрелы поворачивается в том направлении, куда они направляются, и бежит вместе с ними, прижимаясь к боку лошади рядом с ним....

“Это он!” - воскликнула Алиса, смертельно побледнев и так сильно вцепившись в Мэри, что они обе были на грани падения. Раздались дикие и пронзительные женские крики, более глубокий рев преследовавших их мужчин. Теперь он висел на лошади. Элис закрыла глаза. Мэри отвернулась. Бежал ли он, или его тащили? Остановить их он не мог!

Снова на несколько секунд воцарилась ужасная тишина; были слышны только лай собак и цокот лошадиных копыт. Затем короткий крик, затем тысячи, затем ликование, дикое, бесконечное ликование — машут платками, шляпами и зонтиками. Толпа снова хлынула на проспект с обеих сторон, как поток. Пространство у ворот было заполнено в одно мгновение. Обезумевшие животные стояли, дрожа, в мыльной пене, рядом с экипажем Алисы. Мэри увидела одетого в серое англичанина, прямого старика с седой бородой и в высокой шляпе; она увидела молодую леди, повисшую у него на руке, и услышала, как он сказал: “Молодец, молодой человек!” Последовал взрыв смеха. Итолько сейчас она увидела того, кто вызвал это: он все еще сжимал ноздри лошади, без шляпы, жилет порван, рука кровоточит, его вспотевшее, возбужденное лицо в этот момент со смехом повернулось к англичанину. Точно в тот же момент мужчина заметил Алису, которая все еще стояла на сиденье своего экипажа. Он мгновенно бросил лошадей, экипаж, англичанина и пробился к ней сквозь толпу.

“Дорогие люди, вытащите меня из этого!” - быстро сказал он на самом широком “восточном” норвежском. Прежде чем Алиса успела ответить или даже сойти с сиденья, и задолго до того, как грум смог спрыгнуть с козел, он открыл дверцу экипажа и встал рядом с ними. Он помог спуститься с сиденья сначала Элис, а затем ее подруге. Затем сказал кучеру по-французски:

“ Отвези меня домой, как только сможешь двигаться. Ты помнишь адрес?

- Да, господин капитан, - ответил кучер, почтительно прикасаясь к шляпе с выражением восхищения на лице.

Когда Франс Рей повернулся, чтобы сесть, его лицо сморщилось, и он воскликнул, схватившись за ногу: “О!.. Дьявол! этот зверь, должно быть, наступил на меня. Теперь я никогда не чувствовал себя такплохо”.

Говоря это, он встретился взглядом с большими, удивленными глазами Мэри; он не смотрел на нее раньше, даже когда помогал ей спуститься со скамейки. Перемена в выражении его лица была настолько внезапной и чрезвычайно комичной, что обе дамы расхохотались. Франс поднес окровавленную руку к шляпе — и обнаружил, что шляпы у него нет. Потом он тоже рассмеялся.

Кучер тем временем проехал несколько ярдов вперед, и они начали поворачивать.

“Полагаю, мне не нужно говорить тебе, кто она?” рассмеялась Алиса.

“Нет”, - ответил Рей, так пристально глядя на Мэри, что она покраснела.

“Боже мой! Подумай о своей смелости сделать это!” Заговорила Алиса.

“ О! Это не так опасно, как кажется, ” ответил он, не сводя глаз с Мэри. “ В этом есть хитрость. Я уже делал это дважды”. Он разговаривал с Мэри наедине. “Я сразу увидел, что только одна лошадь потеряла голову; другую тащили за собой. Поэтому я пошел за сумасшедшим. —Боже мой! что я за зрелище!” Только сейчас он обнаружил, что его жилет превратился в лохмотья, что часов на нем нет, а с руки капает кровь. Мэри протянула ему свой носовой платок.Он посмотрел на изящный квадратик вышивки, а затем снова на нее: “Нет, мисс Крог, это все равно что сшивать бересту шелком”.

Рей жил совсем рядом с железными воротами, справа, так что они прибыли через несколько минут. Сердечно поблагодарив их и не протягивая окровавленной руки, он выскочил наружу. Пока он, прихрамывая, шел по тротуару, прямой, огромный, а карета разворачивалась, Алиса прошептала по-английски: “Если бы только у кого-нибудь была такая модель, Мэри!”

Мэри удивленно посмотрела на нее: “Ну... разве это невозможно?”

Элис оглянулась на Мэри, еще более удивленная: “Обнаженная, я имею в виду”.

Мэри чуть не вскочила со своего места, затем наклонилась вперед и посмотрела прямо в лицо Элис. Элис встретила ее взгляд с дразнящим смехом.

Мэри откинулась назад и уставилась прямо перед собой.

Из-за травмы ноги Франсу Рою пришлось несколько дней молчать. Когда он в первый раз зашел к Элис, за Мэри, согласно договоренности, послали. Но она была так странно взволнована, что не осмелилась пойти. В следующий раз любопытство, или что бы это ни было за чувство, привело ее сюда. Но она опоздала и, едва взглянув ему в лицо, пожалела, что пришла. В нем чувствовалась напряженность, которая прекрасной даме показалась навязчивой, почти оскорбительной. Все ее существо было подобно бушующему морю; она следила за ним глазами и ушами; ее мысли были в смятении, как и ее кровь. Это должно скоро пройти, подумала она. Но этого не произошло. Восхищение Элис — любовь, если называть это правильным именем, — слышимое и видимое в каждом слове, каждом взгляде, усиливало ее замешательство. Он действительно был таким уродливым? Этот широкий прямой лоб, эти маленькие сверкающие глазки, сжатые губы и выступающий подбородок производили в совокупности впечатление необычайной силы; но лицо было комичным из-за отсутствия носа, о котором можно было бы говорить. Большая часть его разговоров тоже была очень комичной. Он был в таком приподнятом настроении и так полон веселья и фантазий, что стук никогда не прекращался. Его манеры не были властными; напротив, он был сама вежливость, внимателен, временами даже галантен. Что подавляло, так это его напористость. Сила говорила его голосом и скользила по его глазам. Но тело тоже сыграло свою роль — сильная рука, маленькая ступня, компактная, плечи, шея, грудь — они тоже говорили, они настаивали, они выражалиэмоции. От них нельзя было убежать ни на минуту. И разговоры не прекращались.

Мэри была непривычна к любому стилю беседы, кроме того, что велось в международном обществе— непринужденная болтовня о ветре и погоде, о событиях дня, о литературе и искусстве, о путешествиях — и все это на расстоянии вытянутой руки. Здесь все было личным и почти интимным. Она чувствовала, что сама действует на Франса, как вино. Его опьянение усиливалось; он все больше и больше позволял себе расслабиться. Это слишком взволновало ее; это дало ей чувство незащищенности. Как только вежливость позволила, она ушла, нервная, смущенная, фактически в диком уединении. Она торжественно пообещала себе, что больше никогда туда не вернется.

Только позже в тот же день она присоединилась к отцу и миссис Доуз. Она ни словом не обмолвилась о своей встрече с Франсом Роем. В прошлый раз она тоже этого не делала. Миссис Доуз велела ей взглянуть на визитную карточку, которая лежала на столе.

“ Йорген Тийс? Он здесь?

“ Он пробыл здесь всю зиму. Но он только что узнал о нашем приезде.

- Он просил, чтобы его помнили при вас, - вставил Андерс, который, как обычно, сидел и читал.

Даже думать о Юргене Тийсе было отдыхом. Прошлой зимой они сдруг другом часто виделись в Париже. И в частных домах, и на официальных балах в Елисейских полях и Ратуше он был в их компании. Он был оруженосцем, которым можно было гордиться, красивым, джентльменским, обходительным.

Ее отец упомянул, что Юрген намеревался перейти на дипломатическую службу.

- Конечно, для этого нужны деньги? - спросила Мэри.

- Он наследник дяди Клауса, - ответила миссис Доуз.

- Вы уверены в этом?

- Нет, не уверен.

- А разве дядя Клаус не потерял в последнее время много денег?

Миссис Доуз не ответила. Крог сказал:

- Мы что-то слышали на этот счет.

- В таком случае сможет ли он ему помочь?

Никто не ответил.

“Тогда мне не кажется, что перспективы у Йоргена особенно хорошие”, - заключила Мэри.

Рей находился во Франции по особым правительственным делам, которые часто забирали его из Парижа. Он должен был уехать как раз в это время, поэтому Мэри чувствовала себя в безопасности. Но однажды утром, когда она нанесла ранний визит Элис — они договорились вместе съездить в город, — он сидел там! Он вскочил и подошел к ней, его глаза сияли восхищением. Он схватил ее за руку обеими руками. Она никогда еще небыла так лучезарно счастлива. Она почувствовала, что краснеет. Элис рассмеялась, отчего стало только хуже. Но им на помощь пришла болтливость Франса Рея. Сегодня это было чрезмерно даже для него. Он сразу же пустился в описание гигантского литейного цеха, из которого только что вышел, и увлек их за собой. Они видели полуголых мужчин, стоящих со своими крюками на краю потока кипящего, пузырящегося огненно-красного металла; они чувствовали мощь машин и видели людей, ползающих среди них, как осторожные муравьи в гигантском лесу. Он также попытался объяснить им этот механизм в деталях. И он заставил их прекрасно понять; но время шло, и двум друзьям пришлось уйти.

Элис была в прекрасном расположении духа во время их поездки. Было совершенно очевидно, что Франс произвел сегодня сильное впечатление.

На следующее утро Мэри отправилась на автомобильную экскурсию с несколькими американскими друзьями. Ее не было несколько дней. И первое, что она сделала по возвращении, это навестила Элис. Там, конечно же, сидел Франс Рей! И он, и Алиса вскочили от восторга. Алиса обняла и поцеловала ее. “Беглянка, беглянка!” - воскликнула она. Недостаточно сказать, что глаза Франса Рея сверкнули; они отдали королевский салют. С того момента, как Мария пожала ему руку, он говорил без умолку. Он был так безрассудно влюблен, что Элис начала беспокоиться. К счастью, ему скоро нужно было уходить, на деловую встречу. Мэри осталась в штормовой зыби; море не спадало. Элис видела это и пыталась успокоить ее, нетерпеливо, взволнованно пытаясь объяснить ему. Но это только еще больше сбило ее с толку; она ушла.

Во второй половине дня, спускаясь вниз, чтобы присоединиться к отцу и миссис Доуз — она сочла необходимым отдохнуть, — она услышала игру на пианино. Она сразу поняла, что это был Йорген Тийс, который развлекал пожилых людей. Он был первоклассным музыкантом, и ему нравилось их фортепиано. Это была поездка с ними в Норвегию. Она сразу подошла к нему и поблагодарила за то, что он был так внимателен к ее отцу и тете Еве; к сожалению, они часто оставались одни. Он ответил, что их оценка его музыки доставляет ему огромное удовольствие и что пианино очень привлекает, поскольку является особенно прекрасным инструментом.

Разговор во время и после ужина показал Мэри, насколько привыкли эти трое быть вместе; они могли обойтись и без нее. Она была по-настоящему благодарна, и они провели приятный вечер. Было много разговоров о доме, по которому тосковали старики.

Едва Юрген ушел, как миссис Доус сказала: “Какой приятный, хорошо воспитанный человек Юрген, дитя мое!”

Андерс посмотрелна Мэри и улыбнулся.

- Чему ты улыбаешься, отец?

— Ничего, - его улыбка становится шире.

- Вы хотите знать мое мнение о нем?

- Да, что вы о нем думаете?

Миссис Доуз была вся внимание.

“Ну...”

- Ты еще не принял решения?

- Да... да.

- Тогда говори.

- Он мне действительно нравится.

- Но что-то же есть?

Теперь улыбнулась она. - Мне не нравится, как его глаза притягивают меня.

Ее отец рассмеялся:

“Чтобы позлорадствовать над тобой, как над едой. А?

- Да, именнотак.

- Видите ли, он бонвивер, как и его отец.

- Но, как и у его отца, у него так много хороших качеств, - вставила миссис Доуз.

- Так и есть, - серьезно сказал Андерс Крог.

Мэри больше ничего не сказала. Она пожелала им спокойной ночи и подставила ему лоб для поцелуя.

Несколько дней спустя Мэри рано пришла к Элис домой. Андерс Крог увидел старинный китайский фарфор, который хотел купить, но совет Элис был незаменим. В это время дняи в студии Мэри могла быть уверена, что застанет ее одну — по крайней мере, наедине со своей моделью.

Она прошла прямо внутрь, не сказав ни слова портье. Элис сама открыла дверь. На ней было ее студийное платье, и рука у нее была грязная, так что она не могла взять руку Мэри.

- Ты занят с моделью, - прошептала Мэри.

“Я скоро буду”, - ответила Алиса с любопытной улыбкой. “Модель ждет в соседней комнате. Но проходите.”

Когда Мэри прошла за занавес, она увидела причину, по которой модель ждала в соседней комнате. В студии сидел Франс Рой. В такую рань и погруженный в свои мысли! Он даже не заметил, как они вошли. Это был первый раз, когда Мэри видела его серьезным; а серьезность шла мужественной фигуре и волевому лицу гораздо лучше, чем беспричинное веселье.

“Ты что, не видишь, кто пришел?” - спросила Алиса.

Он вскочил....

Разговор в тот день был серьезным. Франс был в подавленном настроении; Мэри без труда догадалась, что они говорили о ней.

Поэтому поначалу все они чувствовали себя немного неловко, пока Элис не перевела разговор на тему из утренних газет. Два убийства, спровоцированные ревностью — одно из них самого ужасного свойства — привели в ужас их всех,но особенно Франса. Он утверждал, что представление о брачных отношениях, характерное для романских народов, все еще относится к той эпохе, когда жена была собственностью мужа и когда вследствие этого неверность каралась смертью. Христианство, как он допускал, со временем также сделало мужа собственностью жены, особенно в римско-католических странах. В них супруги соперничали друг с другом в убийстве — жена мужа, муж жены. Это утверждение послужило поводом для спора. Мэри согласилась, что ни одна из договаривающихся сторон не принадлежит другой. После вступления в брак, как и прежде, они были свободными личностями, имеющими право распоряжаться собой. Все решала только любовь. Если любовь прекратилась из-за того, что развитие сделало того или иного человека иным, чем он или она были во время брака; или если один из них встретил другого человека, который завладел его или ее душой и мыслями и изменил весь уклад жизни, тогда покинутый супруг должен подчиниться — не осуждать и не убивать. Но они с Франсом Роем разошлись во мнениях, когда обсуждали, что должно разделять мужа и жену, и еще больше, когда пришли к тому, что должно удерживать их вместе. Она была гораздо требовательнее, чем он. Он предположил, в шутку, что ее теория такова: женатые люди имеют полную свободу разводиться, но этой свободой они не должны пользоваться. Она заявила, что его мнение таково: Женатые люди, как правило, должны разводиться; если у них нет реальной причины, они могут воспользоваться какой-нибудь.

Этот разговор значил для них больше, чем подразумевалось в словах. То, что она вела себя по-королевски, произвело на него впечатление новой красоты в ней. Это придавало новую славу всему остальному.

Королевственность заключалась не в желании править. Это была чисто самозащита; но самая возвышенная. Вся ее натура была сосредоточена в этом, ярко. “Не прикасайся ко мне!” - говорили глаза, голос, осанка. Несомненно, была готовность, если понадобится, принять мученический венец. Она стала намного величественнее — но и более беспомощной. Такие, как она, смотрят слишком высоко и падают при первом же шаге. И, как правило, их падение велико.

Франс уставился на нее; он забыл ответить, забыл, что она сказала. Ему показалось, что он слышит голос, зовущий: “Защити ее!” Рыцарство проникло в его любовь и отдало свои высокие приказы.

Мэри видела, что он самоустранился от их разговора, но это ее не остановило; тема была слишком увлекательной. Когда он снова вернулся к этому, то услышал, как она делится своими сокровенными мыслями, несомненно, не подозревая, что делает это. Она рассказала, что думала с тех пор, как вообще смогла думать на подобные темы. Для нее это было так же естественно, как приподнять платье там, где дорога была грязной, или плыть, когда она больше не могла держаться на ногах.—Индивидуальность должна сохраняться, должна расти, ее нельзя ни обуздывать, ни пачкать. С этого она начала, этим она и закончила. Но она все время ощущала странное влечение к Франсу, которое побудило ее высказаться. Они так давно не были вместе. Она не знала, что человек, который может вызвать наши мысли, по природе вещей имеет власть над нами. Она только чувствовала, что обязана говорить - и сохранять контроль над собой. Сладостное чувство, которое она испытала впервые.

Разговор перешел в беседу, которая становилась все более интимной и, наконец, затерялась в молчании взглядов и протяжных вздохов. Элис ушла к своей модели. Они пришли в замешательство, когда обнаружили, что остались одни. Они замолчали и отвернулись друг от друга.

После кратких посещений того или иного из многочисленных произведений искусства в студии их внимание сосредоточилось на фауn без рук. Оно стояло и смеялось над ними. Они говорили об этом фрагменте античной скульптуры просто для того, чтобы не было тишины. Где он был найден? К какому возрасту он принадлежал? Это, несомненно, было животное. Они говорили приглушенными голосами, с ласкающими взглядами. Их ноги также не были более устойчивыми. Они чувствовали себя легче, чем раньше, как будто находились на более высоком уровне. И им казалось, что их мысли обнажены, а сами они прозрачны.

Вскоре Элис снова присоединилась к ним. Она посмотрела на них глазами, которые пробудили обоих. “Вы уже покончили с браком?” - спросила она. Они говорили о браке, когда она ушла от них.

Мэри вспомнила, что у нее есть поручение и что ее ждет экипаж. Франс Рей также вспомнил, что ему следует делать. Они вместе прошли через двор и через внешние ворота к ее экипажу. Но они не могли говорить тем же тоном, что раньше, поэтому не разговаривали.

Со шляпой в руке Франс открыл дверцу экипажа. Мэри села, не поднимая глаз. Когда, усевшись, она повернулась, чтобы поклониться, ее ждали самые сильные глаза, в которые она когда—либо смотрела, - полные страсти и благоговения.

Два часа спустя Франс снова был с Алисой. Он не мог больше оставаться наедине со своими умопомрачительными надеждами.

Где он был в антракте? В городе, покупал слепок "Святой Цецилии" Донателло. Он был вынужден сравнить. Но Алиса, конечно, знала, сказал он, насколько ничтожной была Сесилия Донателло.

Алиса начала всерьез беспокоиться. “Мой дорогой друг, ты сам себе все испортишь. Это в твоей натуре”.

Он гордо ответил: “Никогда еще я всерьез не ставил перед собой цель, которой не достиг”.

“ Я вполне в это верю. Ты можешь работать, можешь преодолевать трудности, а также можешь ждать.

- Я могу.

“Но ты не можешь подавлять себя; ты не можешь позволить ей прийти к тебе”.

Франс был уязвлен. “Что ты имеешь в виду, Элис?”

“Я хочу напомнить тебе, дорогой друг, что ты не знаешь Мэри; ты не знаешь мира, в котором она живет. Ты медведь из лесной глуши.

“ Может быть, я и медведь. Я этого не отрицаю. Но что, если бы она полюбила медведя? В таких вопросах нелегко ошибиться”.

Он не допустит, чтобы его большие надежды рухнули. Он с мольбой подошел к ней — даже попытался обнять ее; он был склонен к объятиям.

“ Ну же, Франс, веди себя прилично. И помни, ты уже второй раз беспокоишь меня.

“Вам будут мешать. Вы не должны продолжать изображать своего заключенного там. Дорогая Элис, мой собственный друг, ты станешь образцом моего счастья”.

- Что еще я могу для тебя сделать, кроме того, что уже сделал?

- Ты можешь обеспечить мне доступ в дом.

- Это не такое уж простое дело.

“ Ба! Ты прекрасно с этим справляешься. Ты должен! ты должен!

Он говорил, уговаривал, ласкал, пока она не сдалась и не пообещала.

Какова бы ни была причина, ее попытка провалилась.

“Если бы я попросила своего отца принять молодого человека, который ему не был представлен, он бы неправильно понял меня”, - сказала Мэри. Элис сразу же признала это. Она злилась на себя за то, что не подумала об этом. Вместо того, чтобы посоветоваться с Мэри, нельзя ли устроить дело по-другому, она вообще отказалась от проекта. Она все еще была раздражена, когдасообщила о результатах Франсу Рою; по ее словам, у нее было ощущение, что Мэри возражает против вмешательства любого третьего лица. Она снова внушила ему, что он должен быть осторожен. Франс был несчастен. Алиса не пыталась утешить его.

Он вернулся на следующий день. “Я не могу бросить это”, - сказал он. “И я не могу думать ни о чем другом”.

Он так долго сидел там, так часто повторял одно и то же разными словами и был так несчастен, что добродушной Алисе стало жаль его.

“ Послушай! - сказала она. “ Я приглашу тебя и крогов сюда вместе. Тогда, возможно, приглашение в их дом придет само собой.

Он вскочил. “Это великолепная идея! Пожалуйста, сделай это, дорогая Элис!”

“ Я не могу сделать это немедленно. мистер Крог болен. Мы должны подождать.

Он стоял и смотрел на нее, сильно разочарованный. - Но ты не можешь устроить нам с тобой еще одну встречу?

- Да, это я мог бы сделать.

“Тогда сделай это - как можно скорее! дорогая, ненаглядная Алиса — как можно скорее!”

На этот раз Элис добилась успеха. Мэри была вполне готова к новой встрече с ним.

Они встретились в доме Элис, чтобы вместе поехать на выставку на Елисейских полях.

Стоять вместе перед произведениями искусства - это настоящий разговор без слов. Несколько произнесенных слов пробуждают сотни. Но они остаются невысказанными. Один друг чувствует другого, или, по крайней мере, они оба верят, что чувствуют. Они встречаются на одной фотографии, чтобы расстаться на другой. Проведенный таким образом час учит их друг другу больше, чем недели обычного общения. Алиса водила их от картины к картине, но была поглощена своими мыслями — тем полнее, чем дальше они заходили. Она смотрела так, как видит художник. Остальные, которые начали с фотографий, постепенно перешли к знакомству друг с другом через них. У них это вскоре превратилось в игру полутонов, быстрых взглядов, коротких восклицаний, указующих пальцев. Но те, кто нащупывают путь друг к другу тайными путями, чрезвычайно наслаждаются этим процессом и обычно позволяют понять, что они это делают. Они играют в игру, подобную игре пары морских птиц, которые ныряют и снова выныривают далеко друг от друга, чтобы найти обратный путь друг к другу. Счастье момента усиливалось от количества глаз, которые были обращены на них.

Спустившись вниз среди скульптур, Элис повелаих прямо в центральную комнату. Она остановилась перед пустым пьедесталом и повернулась к ответственному чиновнику. “Акробатка еще не готова?” “Нет, мадемуазель, - ответил он, - к сожалению, нет”.

- Должно быть, произошел еще один несчастный случай?

- Я не знаю, мадемуазель.

Элис объяснила Мэри, что статуя акробата была разбита в процессе ее установки.

“ Акробат? ” позвал Франс Рей. Он стоял неподалеку; теперь он поспешил к ним. “ Акробат? Я правильно расслышал, ты говорил об акробате?

“Да”, - сказали они и засмеялись.

“Есть над чем смеяться?” - спросил он. “У меня есть двоюродный брат - акробат”.

Дамы засмеялись еще громче. Франс был крайне удивлен.

“ Уверяю вас, он один из лучших парней, которых я знаю. И удивительно умен. Талант заложен в нашей семье. Мальчиком я целых два лета ходил с ним в цирк.

Остальные рассмеялись.

“Над чем, черт возьми, ты можешь смеяться? Я никогда в жизни так хорошо не проводил время, как в цирке”.

Обе дамы, не в силах сдержатьвеселья, поспешили к двери. Рей был вынужден последовать за ним, но обиделся.

“ Я не имею ни малейшего представления, что вас так забавляет, ” сказал он, когда все они уселись в экипаж. Тем не менее он сам рассмеялся.

Небольшое недоразумение привело к тому, что все трое были в прекрасном расположении духа, когда остановились перед домом Мэри. Элис и Франс Рей поехали дальше без нее. Франс с блаженным видом повернулся к Алисе и спросил, был ли он сегодня плохим мальчиком? если бы он плохо держал себя в руках? если бы его “роман” не продвигался блестяще? Он не стал дожидаться ее ответа; он смеялся и болтал; и он был полон решимости пойти с ней. Но этого Элис не собиралась допускать. Затем он потребовал, в награду за то, что она не настаивала, чтобы она отвезла их обоих покататься в Булонский лес, в направлении Ла Багатель. Это должно было произойти утром, около девяти часов; тогда аромат деревьев был бы сильнее всего, пение птиц - полнее; и тогда они по-прежнему были бы предоставлены сами себе. Это она обещала.

В следующую пятницу она заехала за Мэри около девяти утра, и они поехали за Франсом Роем.

Издалека Алиса увидела, как он расхаживает взад-вперед по тротуару. Его лицо и осанка наполнили ее предчувствием беды. Мэри не могла видеть его, пока они не остановились. Но затем пламя бросилось ей в лицо, зажженное огнем в его глазах. Он сел в экипаж, как захваченный корабль. Элис поспешила привлечь его внимание, чтобы избежать немедленной вспышки гнева.

“Какое прекрасное утро, - сказала она, - только потому, что солнце светит не в полную силу! Ничто не может быть прекраснее этого приглушенного тона на фоне столь насыщенной красками сцены, к которой мы направляемся”.

Но Франс не слышал; он не понимал ничего, кроме Марии. Белая вуаль, откинутая на ее рыжие волосы, свежий, приоткрытый рот лишили его чувств. Алиса заметила, что лес стал более благоухающим с тех пор, как выросли японские деревья. Каждый раз, когда они выпускали распутную струю среди сдержанных европейских древесных ароматов, казалось, что среди деревьев летают чужеземные птицы с чужими криками. Франс Рей сразу же подтвердил, что это вдохновило местных птиц на новую песню. Никогда еще они не пели так великолепно, как в то утро.

Страх Элис перед взрывом усилился. Она пыталась избежать этого, привлекая его внимание к контрастам цвета леса, луга и расстояния. Поездка в Ла-Багатель особенно богата ими. Но Франс сидел спиной к лошадям; ему каждый раз приходилось отворачиваться от Мэри и Элис, чтобы увидеть то, на что Элис хотела, чтобы он посмотрел. Это приводило его в нетерпение, тем более что их с Мэри разговор каждый раз прерывали.

- Не лучше ли нам выйти и немного прогуляться? - предложил он.

Но Элис боялась этого больше всего на свете. Что еще могло прийти ему в голову?

“ Посмотри вокруг! - воскликнула она. - Разве не кажется, что краски здесь поют хором?

- Где? - сердито спросил Франс.

“ Боже мой! Разве ты не видишь все разнообразие зелени в самом лесу? Только посмотри! А потом зелень луга на фоне этих?”

“ У меня нет ни малейшего желания это видеть! Ни малейшего! Он снова повернулся к дамам и рассмеялся. “ Не лучше ли на самом деле спуститься? он снова настаивал. “Гулять по лесу гораздо приятнее, чем смотреть на него. То же самое и с лугами”.

“Ходить по траве запрещено”.

“ Черт возьми! Тогда давайте пройдемся по дороге и посмотрим на все это. Это, конечно, лучше, чем быть запертым в карете.

Мэри согласилась с ним.

“ Как ты думаешь, я привез тебя сюда прогуляться? Я хотел увидеть этот исторический дом "Ла Багатель" и окружающий его лес. Нигде нет ничего подобного. И потом, я хотел уехать как можно дальше в глубь страны. Мы не сможем проделать все это пешком ”.

Это обращение на какое-то время заставило их замолчать. Нужно предоставить решать владельцу кареты. Но теперь Мэри тоже была в припадке ярости. Ее глаза, обычно задумчивые, сияли счастьем. Сегодня она смеялась всем шуткам Франса; она вообще ничему не смеялась. Она постоянно жаждала цветов, которые видела; и каждый раз им приходилось останавливаться, чтобы собрать и цветы, и листья. Она заполнила ими карету, пока Алиса, наконец, не запротестовала. Затем она вышвырнула их всех вон и настояла на том, чтобы ей позволили выйти самой.

Они остановились и вышли.

Они уже давно проехали Ла Багатель. Экипажу было приказано развернуться и медленно ехать обратно; они последовали за ним.

Они не успели сделать и нескольких шагов, как Франс Рей начал вращать колеса тележки, то есть бросаться вперед боком на руках, переворачиваться в воздухе и снова падать на своиноги, а затем снова уходить боком на руках, все вперед и быстрее. Вскоре он повернулся и пошел обратно тем же путем. “Это один из моих цирковых трюков”, - сказал он, сияя. “Вот еще один!” Он подпрыгнул на месте, развернулся в воздухе и снова опустился на ноги на том самом месте, с которого прыгнул, — затем снова проделал то же самое. “Смотри. Именно оттуда, откуда я прыгнул!” - торжествующе воскликнул он и проделал это еще два, три, четыре, пять раз.

Они восхищались. И это было зрелище, достойное восхищения; легкость, с которой высокий, сильный мужчина совершил подвиг, делала его прекрасным. Вдохновленный их похвалой, он начал кружиться с такой скоростью, что они не могли смотреть. И это не было красиво. Они отвернулись и закричали. Это доставило ему огромное удовольствие. Раздосадованная этим фактом, Алиса крикнула:

- Ты идеальный мальчик; любой принял бы тебя за семнадцатилетнего!

- Сколько тебе лет? - спросила Мэри.

- За тридцать.

Они покатились со смеху.

Этого им не следовало делать. За это он должен наказать. Прежде чем Алиса разгадала его намерение, он обхватил ее за талию, повернулся и помчался с ней самым бешеным галопом вверх по роаду, поднимая клубы пыли. Толстая Алиса сопротивлялась изо всех сил и кричала. Но это было бесполезно; это только обрадовало его. Ее шляпка и шаль упали. Мэри подбежала и подобрала их, не в силах сдержать смех, потому что эти неуклюжие и совершенно бесполезные попытки сопротивления были неотразимо комичны. Наконец Франс повернулся, и они вернулись в том же бешеном темпе и остановились там, где стояла Мэри — лицо Элис было искажено, покрыто потом и покраснело. Ее задыхающаяся от ярости, неспособная выразить словами Мэри взорвалась. Франс пел: Хоп-са-са! хоп-са-са! на глазах у разгневанной леди, пока она не смогла заговорить и оскорбить его. Затем он рассмеялся.

“ А ты?— ” спросила Мэри, поворачиваясь к Франсу. - Тебя это совсем не утомило?

“ Не очень. Я вполне готов отправиться в то же путешествие, что и ты.

Мэри была в ужасе. Она только что отдала Элис свою шляпку и стояла, держа в руках шаль и свою собственную шляпку, которую сняла. С криком она отбросила от себя и то, и другое и направилась домой, к ожидавшему ее экипажу.

Ни на мгновение Франсу Рею не пришло в голову сделать то, чем он угрожал. Он сказал это в шутку. Но когда он увидел, как она бежит, причем со скоростью, за которую он не отдал бы должное ни ей, ни какой-либо другой женщине, его солдатская кровь восприняла это как вызов. Алиса увидела это и поспешно сказала: “Не делай этого”. Слова так настойчиво встревали у него на пути, что он засомневался. Но Мэри там, на дороге, в белом платье с распущенными рыжими волосами, бежала такой быстрой и легкой походкой, что сам ритм ее заманивал его, более того, лишал рассудка ... он ушел прежде, чем понял, что делает, как раз в тот момент, когда Элис крикнула во второй раз, с болью в голосе: “Не делай этого!”

Полоска света над пыльной дорогой перед ним сияла в его глазах и воображении, как солнце. Она ослепила его. Он бежал, не сознавая, что делает. Он бежал так, как будто впереди все время кричали: “Поймай меня! Поймай меня!” Он бежал так, словно от того, доберется ли он до Мэри, зависел главный приз в жизни.

Она долго отталкивала его. Именно это подтолкнуло к предельному напряжению всех его сил. Гонка за счастьем с той, кто желала быть побежденной! Кровь, достигшая точки кипения, шумела у него в ушах; в ней горело желание. Страстные желания всех этих дней и ночей неистово подталкивали его к победе. Наконец-то они заговорят. Нет, речи были бы неуместны; он держал бы ее в своих объятиях.

Теперь Мэри повернулаголову — увидела его, вскрикнула, подобрала платье. На самом деле у нее был еще более быстрый темп, не так ли! Безумие охватило Франса. Он решил, что крик был приманкой. Он увидел, как Мэри сделала знак рукой идти вперед; он подумал, что она показывает, где остановиться и считать себя в безопасности. Он должен добраться до нее прежде, чем она доберется туда. У него тоже был в запасе последний рывок; это привело его к тому, что он стремительно приблизился к ней. Казалось, он почувствовал исходящий от нее аромат; в следующий момент он должен был услышать ее дыхание. Он был так взволнован, что не понял, что прикоснулся к ней, пока она не оглянулась. Она тут же опустила платье и, сделав еще один или два быстрых шага, остановилась. Его рука обняла ее за талию; он весь горел; он крепко прижал ее к себе — чтобы услышать самое сердитое: “Отпусти меня!” Нехватка дыхания придала этому чрезмерную остроту. Франс был потрясен, но почувствовал, что должен поддержать ее, пока она не восстановит дыхание, и поэтому не ослабил хватки. Снова прозвучало то же сдавленное, резкое, задыхающееся: “Вы не джентльмен!” Он отпустил ее.

Послышался цокот лошадиных копыт; карета быстро приближалась. Слуги на козлах, должно быть, были свидетелями всего происшедшего; именно им она помахала рукой. Во время своей дикой погони он видел ее одну.

Теперь она направилась к экипажу. Она прижимала платок к лицу; она плакала. Слуга спрыгнул на землю и открыл дверцу экипажа.

Франс в отчаянии отвернулся, его разум был парализован. Подошла Элис. В руках у нее были ее собственная шаль и шляпка Мэри, и она направилась прямо к экипажу, не обратив на него внимания. Когда он попытался присоединиться к ней, она отмахнулась от него.

На третий день после происшествия Франс зашел к Алисе. Ему сказали, что ее нет дома. На следующий день он получил тот же ответ. После этого он несколько дней отсутствовал в Париже, но сразу же по возвращении зашел снова. “Она только что ушла”, - ответил слуга. Но на этот раз он просто оттолкнул мужчину в сторону и вошел.

Алиса стояла, жадно разглядывая коллекцию предметов искусства; ими были завалены столы и стулья, они стояли повсюду. “Алиса!—” - сказал Франс мягко и укоризненно. Она вздрогнула, и в этот момент он заметил ее отца позади нее. Он сразу же вышел вперед, как будто ничего не говорил.

Художественные ценности были собраны и отложены в сторону, Франс помогал им. Мистер Клерк покинулкомнату.

“ Алиса! ” повторил Франс Рей тем же укоризненным тоном. “ Ты, конечно, не собираешься закрыть передо мной дверь? И именно тогда, когда я так несчастна?”

Она не ответила.

“Мы, которые всегда были такими хорошими друзьями и так хорошо проводили время вместе?”

Элис отвернулась от него и ничего не ответила.

- Даже если я вел себя глупо, мы двое наверняка слишком хорошо знаем друг друга, чтобы это могло нас разлучить?

- Всему есть пределы, - услышал он ее слова.

Он на мгновение замолчал. “ Пределы? пределы? Ну же, Элис. Между нами, конечно, нет...

Прежде чем он успел сказать что-то еще, она выпалила: “Непростительно так вести себя перед другими людьми!” Она покраснела.

“ Да. Ты имеешь в виду? Он не понял.

Она отвернулась. - Обращаться со мной таким образом в присутствии Мэри... Что должна подумать Мэри?

Никогда до этого момента ему не приходило в голову, что он плохо обращался с ней, да и с Элис тоже; все это время он думал только о Мэри. Теперь, стыдясь самого себя, ужасно стыдясь самого себя, он вышел вперед.

“Ты простишь меня, Элис? Я был так счастлив, что не думал. Я не понимал до этого момента. Прости бедного грешника! Неужели ты не посмотришь на меня?”

Она повернула к нему голову; ее глаза были несчастны и полны слез; они встретились с его глазами, тоже несчастными, но умоляющими. Прошло совсем немного времени, прежде чем его и ее чувства растворились друг в друге. Он протянул руки, обнял ее, попытался поцеловать, но ему не позволили этого сделать.

“Элис, дорогая, сладкая Элис, ты поможешь мне снова!”

“ Это бесполезно. Ты все портишь.

“После этого я сделаю все, о чем ты меня попросишь”.

- Ты уже обещал то же самое раньше.

“ Но теперь я получил урок. Теперь я сдержу свое обещание. Клянусь честью!

“На твои обещания нельзя полагаться. Ибо ты не понимаешь”.

- Я не понимаю? - спросил я.

- Нет, ты ни в малейшей степени не понимаешь, кто она такая!

- Признаюсь, я, должно быть, ошибся, потому что даже сейчас не могу понять, что ее так разозлило.

- В это я вполне могу поверить.

“Да. Когда она все бросила и убежала, я был уверен, чтоне смогу заставить себя бежать за ней”.

- Разве ты не слышал, как я дважды крикнул: “Не делай этого!”?

- Да, но я и этого не понял.

Элис села с чувством безнадежности. Она больше ничего не сказала; она считала, что это бесполезно. Он сел напротив нее.

“ Объясни мне это, Элис! Разве ты не видела, как она смеялась, когда я танцевал с тобой?

- Неужели до тебя еще не дошло, что между нами и ней есть разница?

“Мэри Крог в высшей степени непритязательна; она ни на что не претендует”.

“ Совершенно верно. Но сейчас вы снова меня неправильно поняли. В то время как мы - обычные существа, к которым другие люди могут безнаказанно прикасаться, она обитает в отдалении, которое еще никто не уменьшал ни на фут. Она делает это не из гордости или тщеславия”.

“Нет, нет!”

- Она такая. Если бы это было не так, ее бы давно схватили и выдали замуж. Вы, конечно, не думаете, что предложений было много?

“Все знают, что они этого не сделали”.

“ Спросите миссис Доуз! Она ведет их дневник на тысячу лет. Сейчас она ни о чем другом не пишет”.

“Но как же тогда объяснить это, дорогая Алиса?”

“Это довольно просто. Она нежная, с приятным характером, услужливая — все это и многое другое. Но она живет в заколдованной стране, в которую никто не может вторгнуться. Она сохраняет ее в неприкосновенности с необычайной бдительностью и тактом”.

- Ты хочешь сказать, что прикасаться к ней запрещено?

“ Совершенно верно! Представляю, как ты этого еще не понял!

- Я действительно понял, но забыл.

Франс Рей сидел молча, словно прислушивался к чему-то далекому. Он снова услышал резкие крики страха, которые пронзили воздух, когда он приблизился, увидел испуганный знак экипажа, почувствовал дрожащее тело Мэри, услышал восклицание, произнесенное изо всех оставшихся сил, увидел, как она идет дальше, плача. Внезапно он понял! Каким же глупым, грубым преступником он был!

Он сидел молча, несчастный.

Но сдаваться было не в его характере. Вскоре его лицо просветлело.

- В конце концов, дорогая Элис, это была всего лишь игра.

“ Для нее это было нечто большее. Ты, конечно, не все еще сомневаешься в этом?

- Вы имеете в виду, что ее преследовали и раньше?

“Многими разными способами”.

- Следовательно, она вообразила?..

“ Конечно. Ты же видел, что она это сделала.

Он не ответил.

“ А теперь скажи мне, мой дорогой Франс, для тебя это тоже было не более чем игрой? Разве она не имела решающего значения?

Он пристыженно опустил голову. Затем пересек комнату и вернулся.

“ Она королева. Ее не схватят. Я должен был остановить...?

“ Тебе не следовало преследовать ее. И теперь она была бы твоей.

Франс снова сел, словно на его плечи легла тяжесть.

“Она что-нибудь сказала?” - спросила Алиса с испытующим взглядом.

Он предпочел бы не говорить, но вопрос повторился.

- Она сказала, что я не джентльмен.

Алиса заявила, что это слишком плохо. Затем Франс спросила, говорила ли ей что-нибудь Мэри в карете.

“ Ни слова. Но я заговорил. Я оскорбил тебя... ну.

- С тех пор она больше не упоминала об этом?

Элис покачала головой. “Твое имя вычеркнуто из ее словаря, друг мой”.

Через несколько дней после этого Франс получил по почте торопливую записку, в которой сообщалось, что в одиннадцать утра обе дамы снова будут на выставке на Елисейских полях. Было одиннадцать, когда пришла записка.

Мэри позвонила, чтобы попросить Элис пойти с ней посмотреть пейзаж голландского побережья, который хотел купить ее отец. Они сочли цену довольно высокой; возможно, Элис смогла бы предложить более выгодные условия. Карета Мэри ждала у дверей. Алиса оставила ее, поспешно написала Франсу Рею, а затем пошла одеваться, что сегодня, вопреки обыкновению, заняло у нее много времени. Они поехали на выставку, нашли картину и отправились в офис, где им пришлось ждать. Сделав свое предложение и назвав адрес, они вернулись на первый этаж выставки в поисках акробата. Теперь он стоял там во всей своей мужской силе. Элис добежала до него первой и воскликнула: “Почему! это ...” затем резко остановилась и отошла от Мэри. Она осматривала статую со всех сторон, снова и снова, не говоря ни слова. Именно этоотличало Франса Рея — то, что его сила проявлялась не в накачанных мышцах, а в эластичности прекрасно сложенного, гибкого тела, — и следовало наблюдать здесь. Взмах головы Франса Рея, его широкий, наклоненный лоб, его рука, его короткая, сильная нога — все было здесь! Статуя воздействовала на зрителя, как военная песня. Впервые Алиса нашла слово, обозначающее эффект, который производил Франс. Статуя увлекла ее, как ритм марша. Именно это она часто чувствовала, когда видела, как Франс ходит! Было ли это сходство любопытной случайностью, или он действительно был таким ... ей стало очень жарко, и ей пришлось отойти от статуи и посмотреть на что-нибудь другое.

Мэри все это время держалась позади Алисы, которая совершенно забыла о ней. Теперь у Алисы невольно возник вопрос: понимает ли Мэри то, что она видит?

Она немного подождала, прежде чем приступить к наблюдению. Мэри, которая теперь стояла перед статуей спиной к Алисе, так долго оставалась неподвижной, что любопытство последней возросло. Она обошла вокруг и остановилась среди статуй напротив, надела монокль и посмотрела. Глаза Мэри были полузакрыты, грудь тяжело вздымалась. Она медленно обошластатую, затем отошла на некоторое расстояние, вернулась и снова замерла на полпути между фасадом и боком.

Затем она огляделась в поисках Алисы и заметила очки, повернутые в ее сторону; Алиса действительно держала их наготове, чтобы лучше видеть. Ошибки быть не могло — на ее лице сияла озорная улыбка.

Есть вещи, которые одна женщина не желает понимать другой. Кровь вскипела в жилах Мэри; разгневанная и обиженная, она восприняла взгляд Элис как оскорбление. Она быстро повернулась спиной к акробату и направилась к двери. Но раз или два она останавливалась, делая вид, что рассматривает другие скульптуры, на самом деле для того, чтобы овладеть шумом в своей груди. Наконец она дошла до двери. Она не оглянулась, чтобы посмотреть, следует ли Элис за ней; она прошла через вестибюль и вышла из здания.

Но как только она это сделала, Франс Рей заторопился — так быстро, как будто за ним послали и он прибыл слишком поздно. Он сорвал шляпу, не дождавшись даже кивка в ответ. Он не увидел ничего, кроме пары пустых глаз.

“О, пожалуйста, не сердись больше!” - сказал он со своим сильнейшим акцентом восточного кантри, добродушно и по-мальчишески. Лицо Мэри прояснилось; она ничего не могла с собой поделать; она улыбнулась и действительно собиралась пожать его протянутую руку, когда увидела, как его глаза с быстротой молнии переместились в точку позади нее и вернулись с малейшей крупицей торжества в них. Она повернула голову и встретилась взглядом с Элис. В них было много как озорства, так и радости. Значит, был заговор! Мэри преобразилась. Словно с самого высокого церковного шпиля, она посмотрела вниз на них обоих — и оставила их. Ее карета ждала неподалеку; она махнула рукой, и она широким ходом подъехала к тому месту, где она стояла. Лакея не было; она открыла дверь прежде, чем Франс Рей успел прийти ей на помощь, и вошла внутрь, как будто там никого не было. Усаживаясь, она посмотрела мимо Франса, не идет ли Алиса. Толстая Алиса медленно ковыляла вперед. Даже на расстоянии было ясно, что внутри нее происходит дикая борьба с подавляемым смехом. И когда она приехала и увидела Мэри, сидящую парадно и смотрящую в одну сторону, а Франса Рея, великана, стоящего с другой стороны, как испуганный новобранец, она больше не могла сопротивляться; она разразилась приступом смеха, который сотряс ее грузное тело с головы до ног. Она смеялась до тех пор, пока слезы не покатились по ее щекам, смеялась так, что с трудоми не без посторонней помощи нащупала подножку экипажа и подтянулась наверх. Она опустилась на сиденье рядом с Мэри, сотрясаясь от смеха; экипаж затрясся, когда она сидела, прижав к лицу носовой платок и сдерживая крики. Она мельком увидела побагровевшую от гнева Мэри и бледное смятение Франса Рея — и рассмеялась еще громче. Сам кучер тоже вынужден был рассмеяться, хотя, черт возьми, в чем дело, он не знал. Так они и поехали.

Еще одна неудачная экспедиция, еще одно крушение самых больших надежд! Прошло много времени, прежде чем Алиса смогла что-либо сказать. Затем она начала с жалости к Франсу Рею.

“ Ты слишком строга с ним, Мэри. Боже мой! Каким несчастным он выглядел! И снова раздался смех.

Но Мэри, которая все это время сидела и ждала удобного случая, теперь вспылила:

- Какое отношение я имею к твоему протеже?

И, словно этого было недостаточно, она наклонилась вперед, чтобы заглянуть в смеющиеся глаза Алисы:

“ Ты путаешь меня с собой. Это ты влюблена в него. Ты думаешь, я так долго этого не замечал? Вы сами лучше знаете, в каких отношениях вы стоите друг к другу. Это не мое дело. Но ”Де"28, которого вы оба придерживаетесь, — это с целью сокрытия?

Смех Элис оборвался. Она побледнела, так побледнела, что Мэри встревожилась. Мэри попыталась отвести глаза, но не смогла; взгляд Элис крепко удерживал их, несмотря на болезненные изменения, пока они не потеряли всякое выражение. Затем голова Алисы откинулась назад, и у нее вырвался долгий, тяжелый вздох, напоминающий стон раненого животного.

Мэри сидела неподвижно, ошеломленная собственными словами.

Но это было бесповоротно.

Элис внезапно снова подняла голову и велела кучеру остановиться. “ Мне нужно позвонить в этот дом. Экипаж остановился; она открыла дверцу, вышла и закрыла ее за собой.

Пристально посмотрев на Мэри, она сказала:

“Досвидания!”

- До свидания! - послышался тихий ответ.

Обоим казалось, что это навсегда.

Мэри поехала дальше. Как только она добралась до дома, то сразу же направилась в отдельную гостиную; ей нужно было кое-что сказать отцу. Прежде чем открыть дверь, она услышала игру на пианино и поняла, что пришел Йорген Тийс. Но это ее не остановило. Все еще в шляпе и весеннем плаще, она неожиданно появилась в комнате. Юрген Тийс вскочил из-за пианино и подошел к ней, его глаза наполнились восхищением; ее лицо пылало от внутреннего смятения. Но что-то гордое и отталкивающее в его блеске заставило его отказаться от намерения подойти ближе.

Затем его глаза приняли злорадное, жадное выражение, которое так ненавидела Мэри. С легким поклоном она прошла мимо него и подошла к отцу, который, как обычно, сидел в большом кресле с книгой на коленях.

- Отец, что ты скажешь, если мы сейчас отправимся домой?

Все лица просветлели. Миссис Доуз воскликнула: “Юрген Тис только что спрашивал, когда мы собираемся ехать; он хочет поехать с нами”.

Мэри не повернулась к Юргену, но продолжила: “Я думаю, пароход отплывает из Гавра завтра?”

“Это так, - ответил ее отец. - но мы не можем быть готовы к тому времени?”

“Да, мы можем!” - сказала миссис Доуз. “У нас впереди весь день”.

“Я буду рад помочь”, - сказал Йорген Тийс.

Теперь Мэри одарила его дружелюбным взглядом, прежде чем назвать цену, которую Элис посоветовала ей предложить за пейзаж голландского побережья, которыйхотел купить ее отец. Затем она ушла, чтобы начать свои собственные сборы.

Эта четверка снова встретилась перед ужином в отеле в половине восьмого. Мэри вошла в комнату с усталым видом. Йорген Тийс подошел к ней и сказал:

- Я слышал, вы познакомились с Франсом Роем, мисс Крог?

Ее отец и миссис Доуз внимательно слушали. Это свидетельствовало о том, что Юрген, должно быть, разговаривал с ними на эту тему до того, как она вошла. Каждое новое знакомство с мужчиной, которое она заводила, было для них источником беспокойства. Мэри покраснела; она почувствовала, что краснеет, и покраснела еще сильнее. Эти двое наблюдали.

“ Я познакомилась с ним у мисс Клерк, ” ответила Мэри. “Она и ее мать провели несколько летних каникул в Норвегии и были там близки с его семьей; они родом из одного города. Есть ли что-нибудь еще, что вы хотели бы знать?”

Юрген Тийс встревоженно застыл. Остальные уставились на него. Он поспешно сказал: “Я только что говорил вашему отцу и миссис Доуз, что мы, молодые офицеры, считаем Франса Рея лучшим человеком, который у нас есть. Поэтому я говорил без каких-либо недружественных намерений”.

“ И я вас ни в чем не подозревал. Но поскольку я самне упоминал здесь о знакомстве, я не думаю, что эту тему следует затрагивать посторонним”.

В крайнем смятении Юрген, заикаясь, пробормотал, что, что, что у него не было другого намерения, кроме как поступить так, чтобы...

“Я знаю это”, - ответила Мэри, прерывая разговор.

Они спустились к ужину. За столом Юрген, как само собой разумеющееся, вернулся к теме. Нельзя было допустить, чтобы все так закончилось. Все братья-офицеры Франса Рея, по его словам, сожалели, что он перешел в инженеры. Он был особенно способным стратегом. Их военные упражнения, как теоретические, так и практические, предоставили ему возможность отличиться. Юрген привел примеры, но остальные их не поняли. Поэтому он продолжал рассказывать анекдоты о Франсе Рее как о товарище, как об офицере. Предполагалось, что это должно было показать, насколько он популярен и сообразителен. Мэри заявила, что они главным образом показали, каким мальчишеством он был. На это Юрген сказал, что слышал эти истории только от других; Франс Рей был старше его.

- Что ты о нем думаешь? - вдруг спросил он самым невинным тоном.

Мэри ответила не сразу. Ее отец и миссис Доуз подняли головы.

- Он слишком много болтает.

Юрген рассмеялся. “Да, но как он может с этим поделать — он, у которого столько силы?”

-Это должно быть применено к нам?

Все рассмеялись, и напряжение, из-за которого они чувствовали себя неловко, ослабло. Крог и миссис Доуз почувствовали себя в безопасности, что касалось Франса Рея. Так же поступил и Йорген Тийс.

В половине девятого они снова поднялись наверх. Мэри сразу же удалилась в свою комнату, сославшись на усталость. Она лежала и слушала, как играет Йорген. Потом она лежала и плакала.

Следующим вечером на море, широком и неподвижном, слабые сумерки возвещали наступление летней ночи. Вдалеке поднимались два столба дыма. За исключением этого, тускло-серый цвет сверху и снизу был нетронутым. Мэри прислонилась к перилам. Поблизости никого не было видно, и единственным звуком был глухой рокот двигателя.

Она слушала музыку внизу и оставила остальных там. Невыразимое чувство одиночества привело ее к этому бесплодному пейзажу —облака простирались так далеко, насколько хватало глаз.

Ничего, кроме громких звуков "си"; даже отражения зашедшего солнца.

И осталось ли что-нибудь еще, кроме этого, от яркости мира, из которого она пришла? Разве не было той же самой пустоты внутри и вокруг нее? Жизнь, посвященная путешествиям, подошла к концу; ни ее отец, ни миссис Доуз не могли и не хотели продолжать вести ее; это она понимала. В Крогскогене не было ни одного соседа, о котором она заботилась. В городе, расположенном в получасе езды отсюда, не было ни одного человека, с которым она была бы связана какими-либо узами близости. У нее никогда не было времени завязать такие узы. Она нигде не чувствовала себя дома. Жизнь, которая прорастает из почвы какого-то места и объединяет нас со всем, что там растет, принадлежала не ей. Где бы она ни появлялась, разговор, казалось, прекращался, чтобы перейти к другой теме, подходящей для нее. Путешественники, которые бродили с ней по миру, рассказывали о путешествиях, об художественных галереях и музыке городов, которые они посещали, а иногда и о проблемах, которые преследовали их и позволяли идти туда, куда они хотели. Но ни одно из них не касалось ее лично. Общепринятые высказывания на подобные темы она знала наизусть. Действительно, все это было либо своего рода языковой практикой, либо бесцельной болтовней, чтобы скоротать время.

Уважение, которое ей оказывали, временами граничащее с богослужением, началось, когда она была еще ребенком и воспринимала это как забаву. Со временем это стало для нее таким же привычным, как фигуры кадрили. Один случай, встревоживший всю семью, пара болезненных случаев были давно забыты; восхищение, которое она получала, ничего для нее не значило — она оставалась неудовлетворенной и одинокой.

Судорожный рывок — и гигантская фигура Франса Рея внезапно возникла перед ней — такая простая, такая точная в мельчайших деталях, что ей показалось, будто она не может пошевелиться из-за него.

Он не был похож на остальных. Это ли ее напугало?

Сама мысль о нем заставляла ее дрожать. Сама того не желая, Элис встала рядом с ним, толстая и чувственная, с желанием в глазах.... Какая связь была между этими двумя?... Момент тьмы, момент боли, момент ярости. Затем Мэри заплакала.

Она услышала громкий, глухой рев и повернулась в его сторону. На них надвигался океанский пароход - явление такое неожиданное и такое гигантское, что у нее перехватило дыхание. Оно поднялось из моря без предупрежденияи понеслось к ним с огромной скоростью, становясь все больше и больше, огненная гора из больших и малых огней. С ревом оно появилось и исчезло. Одно мгновение, и оно было видно вдалеке.

Какое впечатление произвела на нее эта жизнь, проносящаяся мимо на своем пути с континента на континент, с ее предложением постоянного, плодотворного обмена мыслями и труда! в то время как она сама дрейфовала в маленькой ванночке, которую так сильно раскачивали волны мирового колосса, что ей пришлось ухватиться за первую попавшуюся опору.

Она снова была одна в великой пустоте. Покинутая. Ибо разве не было предательством то, что все, что она видела и слышала на трех континентах — о жизни народов, их труде и удовольствиях, их искусстве, их музыке, — должно было быть оставлено позади? Она видела и слышала; и теперь она была одна в унылой, застоявшейся пустыне.

V

ДОМА

Реальность была совершенно иной.

Едва ступив на землю, она увидела, что и старые, и молодые были искренне рады снова ее видеть. Все лица просияли. Каждый, кого они встречали по путивверх по рыночной площади, узнавал ее и радостно приветствовал. Она не думала о них, но они думали о ней.

Из дома на рыночной площади они должны были позже в тот же день отправиться в Крогскоген на каботажном пароходе. В перерыве позвонили многие их родственники, которые все выразили огромную радость по поводу того, что наконец-то снова видят их дома. Они рассказали, каким успехом пользовался испанский портрет Мэри — в их родном городе, в Христиании, а затем в турне с другими картинами по стране. Объявления — но их она, конечно, читала? Нет, она не читала газет, за исключением тех, что время от времени выходили в том месте, где они жили. “Вы не читаете домашних газет?” “Да, когда отец покажет мне их”. Разве ее отец, разве миссис Доуз ничего ей не говорили? “Нет”. Да ведь она теперь знаменита по всей Норвегии. Ибо это был третий ее портрет — или четвертый? В любом случае, он был самым прекрасным. Это было опубликовано в иллюстрированных газетах, а также в английском художественном журнале "Studio". Неужели она этого не знала? “Нет”. Здешняя молодежь очень гордилась ею. Они отложили свой весенний пикник и танцы до ее возвращения домой.

“Вас будут чествовать!”

“Я”?

“Пикник состоится в Мариелисте. Один пароход отправляется отсюда, а другой прибывает из мест на противоположной стороне. Йорген Тис спланировал все это в Париже”.

-Йорген Тийс? - спросил я.

“ Да. Разве он тебе об этом не рассказывал?

“Нет”.

Как только посетители ушли, Мэри отправилась к отцу, который распаковывал некоторые художественные ценности, которые должны были остаться в городе.

“Отец, это тот случай, когда ты посылал мои портреты на выставки?”

Он улыбнулся и сказал: “Да, дитя мое, это так. И они доставили удовольствие многим. Меня попросили прислать их. Они каждый раз писали мне и спрашивали об этом”.

Он говорил таким нежным голосом, и Мэри подумала, что это так тактично с его стороны, что он не сказал ей и запретил миссис Доуз рассказывать — возможно, и Йоргену тоже, — что она сделала то, что делала очень редко, подошла к нему и поцеловала.

Так вот о чем так часто шептались ее отец, миссис Доуз и Йорген Тийс. Вот почему от нее скрывали домашние газеты. Все было спланировано — даже предложение отправиться домой именно в этот момент! Ей почти начал нравиться Йорген Тийс.

Когда во второй половине дня они отправились в Крогскоген, толпа молодежи, собравшаяся на пирсе, крикнула: “До свидания в воскресенье!”

Мэри была очарована открывшимся видом, пока они плыли. Короткие полчаса были потрачены, так сказать, на то, чтобы узнавать одного старого знакомого за другим. Новая или, по крайней мере, сильно измененная, главная дорога вдоль побережья теперь была закончена. Она выглядела на удивление хорошо, особенно там, где пересекала мысы, часто проходя сквозь скалы. В Крогскогене она, как и прежде, вела от одной точки уровня к другой, проходя недалеко от пристани и прямо под часовней и церковным двором.

И сам Крогскоген - как уютно он лежал! Она помнила его одиночество, но забыла, насколько он прекрасен. Этот спокойный, сверкающий залив с морскими птицами! Рябь вон там, где впадает река, ровная земля, простирающаяся между холмами, и эти в своих зеленых одеждах! Действительно ли деревья вокруг дома были не выше? Как красиво он выглядел, этот дом — длинный и белый, с черными оконными рамами и черной фундаментной стеной. Из одной трубы поднимался густой дым, приветствуя гостей. Она выпрыгнула на берег раньше остальных и побежала впереди. Маленькая девочка лет восьми-десяти, выбегавшая из дома, остановилась, увидев Мэри, и бросилась назад изо всех сил. Но Мэри догнала ее на ступеньках. “ Я поймала тебя! ” крикнула она, оборачиваясь. “ Кто ты? Светловолосое улыбающееся создание не нашлось, что ответить. На ступеньках стояли горничные, и одна из них сказала, что девочку зовут Нанна и что она здесь для выполнения поручений. “Ты будешь моей маленькой служанкой!” - сказала Мэри и повела ее вверх по ступенькам. Она кивнула каждой из женщин и почувствовала, что они разочарованы тем, что она поспешила дальше, не сказав им ни слова. Ей страстно хотелось ступить на толстые ковры, ощутить окружающий ее особый светвсего, увидеть огромные шкафы, все картины и диковинки голландских времен. И ей еще больше захотелось попасть в свою комнату. Тишина лестницы и длинного, довольно темного коридора — никогда еще она не играла с ней в такую игру шепота, как сегодня. Она ощущала это как нечто мягкое, полускрытое, доверительное и близкое. Он все еще говорил, когда она подошла к двери своей комнаты; на самом деле это на мгновение удержало ее от того, чтобы открыть дверь.

Ах!—комната была залита солнечным светом, льющимся из открытого окна, которое выходило поверх хозяйственных построек на горный хребет. Более бледный свет проникал из окна, выходящего на фруктовый сад и залив внизу, вода которого блестела между деревьями. За деревьями были видны острова и открытое море, в этот момент бледно-серое. Но с холма, теперь покрытого прекраснейшей листвой и цветами, струился аромат весны. Сама комната в своей белой чистоте была подобна вместилищу для него. Там все благоговейно расположилось вокруг кровати, стоявшей посреди пола. Это было больше, чем кровать для принцессы; это была сама принцесса; все остальное, казалось, отдавало ей дань уважения.

Экскурсия в Мариелист прошла успешно во всех отношениях. Но в ходе этого между Марией и Юргеном Тийсом возникла прохлада.

Это произошло так. Юрген поднялся на борт с высокой, крепко сложенной дамой, вид широкого лба, добрых глаз, маленького носа и выступающего подбородка вызвал легкий румянец на щеках Марии, который она скрыла, встав и спросив: “Вы не сестра капитана Франса Рея?”

“Да”, - ответил Йорген Тийс. “В целях безопасности мы берем с собой врача”.

“ Я рада познакомиться с вами, ” сказала Мэри. - Конечно, я слышал, как ваш брат говорил о вас; он вами очень восхищается.

“Так было у всех нас”, - заявил Йорген Тийс, покидая их.

Сама мисс Рой еще ничего не сказала. Но ее изучающий взгляд выражал восхищение Мэри. Теперь она села рядом с ней.

- Ты долго пробудешь дома?

“ Не могу сказать. Возможно, мы больше не будем путешествовать; мой отец сейчас недостаточно силен.

Мисс Рой некоторое время молчала; она сидела, наблюдая. Мэри подумала про себя: с ее стороны тактично не заводить разговор о своем брате.

Две дамы держались вместе во время плавания. А еще они сидели рядом, когда подавали десерт на открытом воздухе в Marielyst и произносили речи. Успех развлечения вскружил голову Йоргену Тийсу. Один за другим подходили к нему и пили за его здоровье; он расчувствовался и произнес речь. Его тостом был “идеал, вечный идеал”. Счастлив человек, которому это открылось в юности! Он носил это в своей груди как неугасимую путеводную лампу на жизненном пути! Бледный и взволнованный, Юрген осушил свой бокал и отшвырнул его.

Эта внезапная серьезность была настолько неожиданной для веселящейся компании, что они рассмеялись — все до единого.

Мисс Рой спросила Мэри: “Вы познакомились с лейтенантом Тисом за границей?”

- И этой зимой, и прошлой, - небрежно ответила Мэри; она ела лед.

Рядом с ними стояла молодая девушка. “Он любопытный человек, Йорген Тийс”, - сказала она. “Он так любезен с нами, но говорят, что с солдатами он совершенный тиран”.

Мэри удивленно повернулась к ней. — Тиран - в каком смысле?

“Они говорят, что он ужасно раздражает их — требователен и вспыльчив и наказывает ни за что”.

Мэри обратила свои самые большие глаза на Маргрет Рей.

- Да, это правда, - равнодушно сказала та; она тоже ела лед.

Когда поздно вечером, после танцев, они всей гурьбой спускались на пароход, Мэри и Юрген держались за руки, она спросила его: “Это правда, что солдаты под вашим командованием жалуются на вас?”

“ Вполне вероятно, что так оно и есть, мисс Крог. Он рассмеялся.

“Есть ли в этом что-нибудь смешное?”

“Тут, конечно, не о чем плакать”.

Он был в очень веселом настроении и охотно обнял бы ее и потанцевал до пирса, как это делали многие другие. Но Мэри оттолкнула его.

“Мне было очень жаль это слышать”, - сказала она.

Тогда он понял, что она говорит серьезно.

“ Дело в том, мисс Крог, что норвежцы, вообще говоря, не знают, что такое послушание и дисциплина. За то короткое время, что они у нас под командованием, мы должны научить их”.

“Учить их каким образом?”

- В мелочах, конечно.

- Беспокоя их по пустякам?

-Совершенноверно.

- Отдают приказы, в которых не видят необходимости?

“ Именно. Они должнынаучиться отказываться от рассуждений. Они должны подчиняться. И то, что они делают, они должны делать должным образом, именно так, как это должно быть сделано”.

Мэри не ответила. Она обратилась к другой паре, которая теперь подошла к ним, и продолжала это делать, пока все они не достигли пирса.

На борту парохода она заметила, что Йорген Тийс был не в духе. Когда они причалили, его не было у трапа. Без всякой предварительной договоренности вся компания проводила ее домой, в дом на рыночной площади. Они пели и кричали под окнами, пока она не вышла на балкон и не забросала их цветами — теми, что принесла с собой домой, и любыми другими, какие смогла найти. Затем они разошлись, смеясь и шутя.

Когда они уходили, она поискала взглядом Юргена; его там не было. Это раздосадовало ее; она чувствовала, что зря вознаградила его за один из самых восхитительных дней в своей жизни.

Развлечения, большие и малые, следовали одно за другим. Но Юрген Тийс отсутствовал на всех них. Сначала он поехал домой повидаться с родителями, а потом в Христианию. Мэри никогда особо не задумывалась о Юргене Тийсе, но теперь, когда он ушел, она не могла не вспомнить, что прежде всего она должна благодарить его за счастливую встречу с молодыми людьми своего возраста. И этот его замечательный тост — ”верность идеалу” — в тот момент, когда он его предложил, она просто подумала: каким сентиментальным может быть Йорген Тийс! Теперь она подумала: "Может быть, это был намек на меня?" Она привыкла к подобным преувеличениям; и ей было совершенно наплевать на Юргена Тиса. Но когда она вспомнила, как глубоко он влюбился при их первой встрече и как все эти годы был точно таким же, когда и где бы они ни встречались, дело приобрело более серьезный аспект. Злорадные, жадные глаза приобрели что-то почти трогательное. Тот факт, что он не мог оставаться с ней, когда она была меньше всего недовольна им, был еще одним доказательством силы его привязанности. То, что он ничего не сказал, а просто держался в стороне, понравилось ей.

Однажды Милле Фальке, хорошенькая, нежная жена чахоточного директора школы, пришла навестить Мэри. Она получила письмо от Йоргена Тиса. Группа из десяти человек из Христиании организовала поездку на Северный Мыс. Они заняли свои места два месяца назад; теперь обстоятельства помешали им отправиться туда. Юргена Тийса спросили, не может ли он взять билеты и найти девять человек, которые будут сопровождать егоim в этой великолепной экскурсии. В маленьких городках было больше добрососедства; там было легче составить такую партию. Йорген Тийс заявил, что готов, если Мэри Крог согласится поехать; он знал, что в этом случае у него не возникнет проблем с поиском других.

Миссис Фолк изложила суть дела Мэри с мягкой, кошачьей убедительностью, перед которой мало кто мог устоять. У Мэри, однако, не было ни малейшего желания ни сидеть на палубе парохода в летнюю жару, ни прерывать все происходящее дома — это было слишком приятно. В то же время она не хотела снова оскорблять Йоргена Тиса. Она посоветовалась со своим отцом и миссис Доуз; она еще раз выслушала миссис Фолк — и согласилась.

В начале июля группа собралась ночью на борту каботажного парохода, который должен был доставить их в Берген, отправную точку собственно экскурсии. Это были шесть леди и четыре джентльмена. Старшая леди была уважаемым директором главной школы для девочек в городе — матерью одного из джентльменов и бывшей наставницей трех других леди. Она была моральной поддержкой вечеринки. Двое из ее участников были в свадебном путешествии, и остальные все время их дразнили. Это стоило сделать, потому что они оба были сообразительны и старались изо всех сил, насколько это у них получалось.Затем был молодой торговец, который обратил внимание на двух дам, не в силах — так утверждали — решить, какая из них ему больше нравится. Вся компания, включая дам, о которых шла речь, сделала все возможное, чтобы помочь ему прийти к решению. В самую первую ночь на каботажном пароходе школьного учителя окрестили “отрекшимся”. Все остальные, за исключением пожилой леди, постоянно шумели; никто не спал. Он один не умел ни танцевать, ни петь, и он был неспособен флиртовать; с ним даже нельзя было флиртовать, так ужасно это его выводило из себя. Следствием этого стало то, что все дамы, даже Мэри, занимались любовью с “покинутым” просто для того, чтобы насладиться его страданиями.

Виновником большей части происходивших безобразий был Йорген Тийс; поддразнивать было его страстью. Его изобретательность в этой области не всегда была свободна от злого умысла.

Сначала к нему самому никто не приставал. Но со временем даже “отрекшийся” отважился напасть на него. Его аппетит, склонность к тирании и особенно его роль покорного слуги Марии стали предметом шуток. У Мэри был острый глаз крогов на преувеличения в любой форме, поэтому она смеялась вместе с остальными, даже когда они смеялись над его покорностью ей. Юрген нисколько не был встревожен. Он ел так же много, как всегда, был таким же строгим в своем качестве лидера и продолжал невозмутимо играть роль изобретательного, всегда готового оруженосца Мэри.

На корабле было полное количество пассажиров, среди которых было много иностранцев, но центром притяжения была веселая вечеринка Йоргена Тиса. Природа так постоянно вызывала восхищение пассажиров, что они не были в слишком тесном и постоянном контакте друг с другом. Казалось, что они присутствуют на каком-то грандиозном представлении. Одно чудо следовало за другим. Продолжительность дней тоже оказывала свое влияние. Каждая ночь была короче предыдущей, пока их не стало совсем. Они плыли навстречу неугасимому свету, и это вызывало своего рода опьянение. Они пили, они танцевали, они пели; все они были одинаково взвинчены. Они предлагали то, что при других обстоятельствах показалось бы невозможным; здесь они соответствовали дикости пейзажа, опьянению светом. Однажды во время сильного ветра Мэри потеряла шляпу; двое кавалеров прыгнули за ней за борт. Одним из них, конечно же, был Йорген Тийс. Умы всех работали с большим напряжением, чем каждый день. Некоторые из них были истощены и спали целыми днями и ночами. Но большинство из них держались — по крайней мере, пока онинаправлялись на север, и Мэри была среди них.

Юрген Тийс, с его неизменным почтением, в конце концов вынудил их всех относиться к Марии более или менее так же, как он сам. И за все время не произошло ничего, что могло бы нарушить ее положение — главным образом благодаря ее тщательно культивируемой сдержанности манер.

Когда они вернулись на каботажный пароход, искренняя благодарность побудила ее пригласить Йоргена Тийса поехать с ней домой, в Крогскоген. “Я не вынесу такого внезапного расставания”, - сказала она.

Он пробыл там несколько дней, восхищенный красотой и уютом всего окружающего. Художественный вкус, которым он обладал, лежал главным образом в области безделушек; он был неравнодушен к иностранным диковинкам, а их здесь было в избытке. Комнаты, их мебель и убранство были в точности по его вкусу. Миссис Доуз, которая поощряла его говорить свободно, он признался, что комфорт и тишина расположили его к любви. Он часто и подолгу сидел за пианино, импровизируя, и это всегда было в эротическом ключе.

Он относился к Мэри с таким же почтением, когда они были одни, как и в компании других. За все время, что она знала его, он не обронил ни единого слова, которое можно было бы истолковать как предисловие к любовнымзанятиям, нет, даже как предисловие к предисловию. И это она оценила.

Они вместе бродили по лесам и полям. Они вместе гребли к домам родственников, чтобы нанести визит. У Юргена был ключ от купальни, куда он ходил до того, как кто-либо еще вставал, и часто снова после их экскурсий.

Сама Мэри стала более общительной. Юрген сказал ей об этом.

“Да”, - ответила она. “Норвежская молодежь общается друг с другом скорее как братья и сестры, чем молодежь других стран, и, следовательно, они другие — более свободные, откровенные. Они заразили меня”.

Однажды утром Юргену нужно было ехать в город, и Мэри сопровождала его. Она хотела навестить дядю Клауса, своего приемного отца, которого не видела с тех пор, как вернулась домой.

Клаус сидел за облаком дыма, как паук за своей серой паутиной. Он вскочил, увидев вошедшую Мэри, заявил, что ему стыдно за себя, и повел ее в большую гостиную. Юрген предупредил ее, что вряд ли будет в хорошем настроении; он снова терял деньги. И не успели они долго посидеть в пустой, чопорной гостиной, как он начал жаловаться на нынешние времена. По своей привычке он выпрямил спину и вытянулноги, опираясь на них локтями и сведя вместе кончики длинных пальцев.

- Да, вы двое состоятельные люди, которые только и делают, что развлекаются!

Возможно, он подумал, что это замечание требует некоторого возмещения, поскольку следующим его замечанием было: “Я никогда не видел более красивой пары!”

Юрген рассмеялся, но покраснел до корней волос. Мэри сидела неподвижно.

Юрген проводил ее до дома на рыночной площади; это было совсем рядом. По дороге он не сказал ни слова и сразу же откланялся. После этого он послал сообщить ей, что ему придется остаться в городе до вечера; затем он уедет на велосипеде. Сама Мэри уехала в заранее назначенный час.

По дороге домой на пароходе она обдумывала эту идею: составить себе пару с Йоргеном Тиисом. Нет! Об этом она никогда не думала. Он был красивым, хорошо воспитанным мужчиной, вежливым, приятным собеседником, по-настоящему одаренным музыкантом. Его способности, его такт были единодушно признаны. Даже то, что когда—то так сильно отталкивало ее, чувственность, которая внезапно вспыхивала в его глазах и порождала это невыносимое злорадное выражение, - возможно, именно из-за этого скрытого качества все остальное было культивируемым развитием? Не могло ли это объяснить его высокую оценку совершенного в искусстве, в дисциплине, в языке? Все еще оставалось что-то необъяснимое. Но ей было безразлично, что именно. Она отбросила все эти размышления в сторону; это ее не касалось.

Поднявшись на борт, она заметила крестьянку, которая когда-то была их служанкой; теперь она подошла и села рядом с ней. Женщина была довольна.

“ А как поживает ваш отец, мисс? Я уже стар и знавал в свое время многих людей, но никогда не встречал более доброго человека, чем мистер Крог. Нет никого, подобного ему.

Нежная теплота этих слов тронула Мэри. Женщина один за другим упоминала о внимательности и щедрости своего отца; она все еще говорила об этом, когда они приехали. Сначала Мэри показалось, что ничего приятнее этого с ней уже давно не случалось. Затем она испугалась. Она действительно забыла, как сильно сама любила своего отца, и перестала выражать свою привязанность. Почему? Почему она уделяла свое время и мысли столькому другому, а не ему, самому лучшему и дорогому из всех?

Она поспешила к дому. Хотя ее отец теперь был оченьтяжелым инвалидом, в последнее время она почти не проводила с ним времени.

Приблизившись, она увидела велосипед Юргена, прислоненный к ступенькам; она услышала, как он играет. Но она поспешила миновать гостиную и направилась прямо к отцу, который сидел в кабинете за своим письменным столом и что-то писал. Она обняла его и поцеловала, посмотрела в его добрые глаза и поцеловала снова. Его замешательство было таким комичным, что она не смогла удержаться от смеха.

“ Да, ты вполне можешь посмотреть на меня, потому что я, конечно, не часто это делаю. Но все равно ты мне дороже, чем я могу выразить. И она снова поцеловала его.

“ Мое дорогое дитя! ” сказал он и улыбнулся в ответ на ее нападение. Он был счастлив, что она это увидела. В его глазах постепенно появился тот странный блеск, который никто никогда не забывал. Она подумала про себя: "Теперь я буду делать это каждый день, каждый!"

Они с Юргеном запланировали велосипедную экскурсию обратно за город. Они отправились в путь на следующий день. Родственник, в доме которого они остановились в тот вечер, военный, был рад их визиту. Их убедили остаться на несколько дней. Была созвана молодежь по соседству; была организована экскурсия в театр — опять же, что-то совершенно новое для Мэри. “Я не знаю никакой страны, кроме своей”, - сказала она. Она была полна решимости путешествовать в следующем году по Норвегии; там не потребуется много сопровождающих. Имея в виду такую перспективу, они с Юргеном отправились домой, по-королевски веселясь.

Когда они прислоняли свои велосипеды к дому, маленькая Нанна выбежала из двери и сбежала по ступенькам. Она плакала и не видела их, так как смотрела в другую сторону. Когда Мэри окликнула: “В чем дело?” она остановилась и воскликнула: “О, перестаньте, перестаньте! Я должен был пойти и обзвонить людей”. Она снова бросилась наверх, чтобы сказать, что они идут, Юрген за ней, Мэри за ним — через холл, вверх по лестнице, по коридору к последней двери справа. Внутри, на полу, лежал Андерс Крог, миссис Доуз стояла на коленях рядом с ним и громко плакала. У него был апоплексический удар. Юрген поднял его, отнес на кровать и осторожно уложил. Мэри бросилась звонить врачу.

Доктора не было дома; она обыскивала одно место за другим, чтобы найти его, внутренний голос все время в отчаянии кричал: "Почему ее не было рядом с отцом, когда это случилось?" Сразу же после того, как она поклялась себе, что будет каждый день показывать ему, как сильно его любит, она ушла от него! Ив этот самый день она с удовольствием предвкушала возможность путешествовать без него! Как она дошла до такого? Что с ней такое?

Как только она нашла доктора, она поспешила обратно к отцу. Он уже разделся, а Юрген ушел. Но миссис Доуз сидела на стуле рядом с подушкой, с письмом в руке, в глубочайшем отчаянии. Увидев Мэри, она протянула ей письмо, не отрывая глаз от лица больного.

Это было от корреспондента из Америки, о котором Мэри никогда не слышала. В нем говорилось, что ее дядя Ганс потерял их деньги и свои собственные. Он был не в себе, и, вероятно, так было долгое время. Мэри знала, что по мужской линии семьи Крогов нередко старики становились слабоумными. Но она была в ужасе от того, что ее отцу не следовало осуществлять какой-либо контроль над делами. Это тоже было подозрительным признаком.

Должно быть, он направлялся к миссис Доуз с этим письмом, когда случился припадок, потому что дверь была открыта, и он лежал рядом с ней.

Мэри дважды прочитала письмо, затем повернулась к миссис Доуз, которая сидела и плакала.

— Ну, ну, тетя Ева, с этим придется смириться.

“ Борн? борн? Что ты имеешь в виду? Потеря денег? Кого это волнует? Но твоего отца! Этот мужчина из мужчин — мой лучший друг!”

Она смотрела на его закрытые глаза, все время плача и осыпая его самыми лучшими именами и наивысшими похвалами - по-английски. Слова на иностранном языке, казалось, принадлежали к более ранним временам; Мэри опустилась на колени рядом с отцом, впитывая их все. Они рассказали о днях, которые двое стариков провели вместе. Каждое из них было плачем, каждое выражением благодарности, они вспоминали его дружеские слова, его добрые взгляды, его подарки, его терпение. Они лились обильно и тепло, произносимые с бесстрашием чистой совести, ибо миссис Доуз старалась, насколько это было в ее силах, быть для него тем, кем он был для нее. Чем драгоценнее были слова, произносимые в честь ее отца над головой Мэри, тем беднее она себя чувствовала. Ведь она была так мала по отношению к нему. О, как она раскаивалась! о, как она отчаялась!

Юрген Тийс появился за дверью как раз в тот момент, когда она поднималась на ноги. Она снова наклонилась, подняла письмо и уже собиралась отдать его ему, когда миссис Доуз, которая тоже видела его, попросила его помочь ей дойти до ее комнаты; ей нужно лечь спать. “Одному Богу известно, встану ли я когда-нибудь снова! Если для него это конец, то и для меня это конец”.

Юрген тут же поднял тяжелое тело со стула и, пошатываясь, медленно побрел прочь, поддерживая его. В комнате миссис Доуз он позвонил горничной; затем вернулся к Мэри. Она стояла неподвижно, держа в руках письмо, которое теперь протянула ему.

Он внимательно прочитал письмо и побледнел; на какое-то время он был совершенно ошеломлен; Мэри сделала несколько шагов к нему, но он этого не заметил.

“Это и стало причиной шока”, - сказала она.

“Конечно”, - прошептал Юрген, не глядя на нее. Вскоре он вышел из комнаты.

Мэри осталась наедине с отцом. Его милое, нежное лицо взывало к ней; она снова бросилась рядом с ним и зарыдала. Для того, кого любила больше всех, она сделала меньше всего. Может быть, только потому, что он никогда не привлекал к себе внимания?

Она не отходила от него до тех пор, пока не пришел врач, а с ним и медсестра. Потом она пошла к миссис Доуз.

Миссис Доуз была больна и пребывала в отчаянии. Мэри пыталась утешить ее, но она страстно перебила: “Мне было слишком хорошо. Я чувствовала себя слишком защищенной. Теперь несчастье уже близко”.

Мэри вздрогнула, потому что эта мысль все время была в ее сердце.

“ Ты теряешь нас обоих, бедное дитя! И деньги тоже!

Мэри не понравилось, что она упомянула деньги.Мне понравилось, что она упомянула о деньгах. Миссис Доуз почувствовала это и сказала:

“ Ты не понимаешь меня, мое бедное дитя! Это не твоя вина, это наша. Мы слишком многим тебе уступили. Но ты вел себя так плохо, если бы мы этого не сделали.

Мэри испуганно подняла глаза: “Я плохо себя вела?”

“ Я разговаривал с твоим отцом, дитя мое; я часто говорил с ним на эту тему. Но у него было такое мягкосердечие, он всегда находил какое-нибудь оправдание”.

Вошли Юрген и доктор.

- Если возникнут какие-либо осложнения, мисс Крог, может случиться худшее.

- Он будет парализован? - спросила миссис Доуз.

Доктор уклонился от ответа; он просто сказал: “Тишина - это самое важное”.

За этим высказыванием последовала тишина.

“ Мисс Крог, я не могу позволить вам ухаживать за вашим отцом. Здесь должны быть две обученные медсестры.

Мэри ничего не ответила. Миссис Доуз снова расплакалась. “Печальная смена времен”.

Доктор откланялся, и Йорген Тийс проводил его вниз. Когда Юрген вернулся, он тихо спросил: “Мне тоже пойти — или я могу быть чем-нибудь полезен?”

- О, не покидайте нас! - простонала миссис Доуз.

Юрген посмотрел на Мэри, которая ничего не сказала; она даже не подняла глаз. Она беззвучно плакала.

- Вы знаете, мисс Крог, - почтительно сказал он, - что нет никого, кому я бы с такой охотой был полезен.

- Мы знаем это, мы знаем это! - всхлипывала миссис Доуз.

Мэри подняла голову, но, поскольку миссис Доуз заговорила, она ничего не сказала.

Когда вскоре после этого она вышла из комнаты, Юрген как раз открывал свою дверь, которая находилась рядом с дверью Мэри. Он на мгновение замер, широко открыв дверь, так что она увидела упакованный чемодан у него за спиной. Она остановилась.

“ Ты уходишь? - спросила она.

“Да”, - ответил он.

- Теперь здесь будет очень тихо.

Юрген ожидал большего, но больше ничего не последовало. Затем он сказал:

“ Сезон охоты начинается немедленно. Я намеревался попросить разрешения у твоего отца пострелять в его лесу.

- Если ты считаешь, что моего достаточно, то получишь.

“ Спасибо, мисс Крог! Надеюсь, вы позволите и мне иногда заглядывать к вам? Он взял ее за руку и низко склонился над ней.

Затем он вошел попрощаться с миссис Доуз. Он пробыл с ней по меньшей мере десять минут, выйдя как раз в тот момент, когда Мэри пересекала коридор, направляясь в комнату своего отца.

Когда она стояла у кровати, Андерс зашевелился и открыл глаза. Она опустилась на колени. “Отец!”

Он, казалось, собирался с мыслями; затем попытался заговорить, но не смог. Она быстро сказала: “Мы знаем, отец; мы знаем все. Не беспокойся об этом! Мы все равно прекрасно поладим”.

По глазам ее отца было видно, что он осмыслил то, что она сказала, хотя и медленно. Он попытался поднять руку и, обнаружив, что не может, посмотрел на нее с выражением болезненного удивления; она прижалась к нему, поцеловала и заплакала.

Однако Андерсу стало лучше с поразительной быстротой. Помогло ли ему присутствие Мэри и ее неустанное внимание? Медсестра сказала, что так оно и было.

Затем пришло время, когда, хотя она по-прежнему неустанно заботилась о двух инвалидах, она научилась управлять и домом, и фермой. Она взяла бухгалтерию и управление в свои руки. Это была задача, которая ей нравилась, поскольку у нее был дар упорядочивать и управлять. Миссис Доуз была поражена.

Мэри не выказывала ни малейшего беспокойства за будущее, ни сожаления об удовольствиях прошлого. Тем, кто жалел ее, она говорила, что ей действительно было грустно, что ее отец и миссис Доуз заболели, но, за исключением этого, она была совершенно довольна.

В один необычно теплый день в середине августа она была очень занята с раннего утра, все время с нетерпением ожидая возможности окунуться в море, как только закончит свою работу.

Между пятью и шестью они сбежали вниз, Мэри и маленькая Нанна. Они обе отправились в купальню, потому что для Нанны было величайшим удовольствием ухаживать за прекрасными волосами Мэри; сегодня они должны были быть распущены. Сняв его, Нанна подбежала к большому камню на гребне холма, чтобы вести наблюдение с обеих сторон. Мэри намеревалась войти в воду без одежды, чтобы полностью насладиться купанием.

Она сразу же поплыла к острову. Оттуда она сама могла видеть залив с обеих сторон и дороги. Нигде никого, никакой опасности — поэтому возвращаемся обратно!

Море ласкало и поддерживало ее; на руках, обхвативших его, играло солнце; земля впереди лежала в изобилии богатого потомства; морские птицы покачивались на волнах, другие кричали в воздухе над головой Мэри. “Представьте себе, я боялась остаться одна!..” — подумала она.

Когдаона приблизилась к берегу, она не вышла из воды, а легла на спину и отдохнула; затем сделала несколько гребков и снова отдохнула. Пляж выглядел заманчиво; она улеглась на нем под палящим солнцем, положив голову на камень, ее волосы развевались. О, как вкусно! Но что-то внезапно заставило ее поднять глаза. Ее нельзя было беспокоить. Да, ей следовало посмотреть туда, где сидела Нанна. Нет, она не стала бы; Нанна была начеку. Однако это предложение положило конец ее удовольствию. Когда она поднялась, чтобы подойти к ступенькам купальни, то увидела за большим камнем Йоргена Тиса с ружьем через плечо! Маленькая девочка неподвижно стояла на вершине камня, уставившись на него как зачарованная.

Кровь побежала по венам Мэри горячими волнами ярости и отвращения. Он совершенно бесстыдный? Или он сошел с ума? Внешне она вела себя так, словно ничего не видела; она нырнула в море, подплыла к ступенькам, спокойно поднялась по ним и исчезла.

Но ее дыхание было тяжелым и прерывистым, и ей было так жарко, что она забыла вытереться, забыла одеться. Она становилась все горячее и горячее, пока не начала буквально кипеть от ярости и жажды мести. Вежливый ДжоЕвгений Тийс посмел оскорбить ее так, как ее никогда в жизни не оскорбляли!

Ее разум боролся с мыслью об этом бессмысленном, бесчестном сюрпризе, пока она не увлеклась чередой идей, которые увлекли ее прочь. Она снова стояла перед мощным телом акробата; понимающий взгляд Алисы был устремлен на нее. Она задрожала — и тут до ее ушей донеслись крики ребенка. От волнения она чуть не закричала в ответ. Что бы это могло значить? С той стороны не было окна. Она не осмеливалась выглянуть в дверь, потому что была обнажена. Никогда еще она не одевалась в такой спешке, но именно по этой причине все шло наперекосяк, и время шло. Она не хотела появляться перед Йоргеном полуодетой.

Как раз в тот момент, когда она была готова открыть дверь, она услышала топот шагов маленькой Нанны по мосту с берега. Мэри распахнула дверь; девочка ворвалась внутрь, спрятала голову в платье своей госпожи и плакала так, что не могла вымолвить ни слова.

Мэри удалось успокоить ее, в основном пообещав, что ей разрешат причесаться. Затем Нанна рассказала, что, прежде чем она что-либо заметила, мистер Тиис стоял за камнем. Она сидела и пела и не слышала его. Он делал ей угрожающие знаки . О, как она была напугана — ведь он выглядел таким ужасным! о, таким ужасным! Как только Мэри вошла в дом, он бросился прямо к ней.

-Йорген Тийс? - спросил я.

Тогда я закричала так громко, как только могла! Это остановило его. Он повернулся и хотел вернуться ко мне, но я спрыгнула с камня и побежала в лес... - Тут у нее не хватило слов; она снова спрятала лицо в юбках Мэри и зарыдала.

Это было хуже, чем когда-либо! Сначала Мэри чувствовала себя совершенно неспособной понять.

Затем до нее постепенно дошло, что Юрген, должно быть, совсем другой мужчина, чем она его принимала, — что у него были неистовые страсти, что у него хватало смелости действовать с полным безрассудством. Что, если бы он пришел...?

Сознавая свою гордость и силу, она знала, что это означало бы изгнание навсегда — невозможно что-либо другое.

По дороге домой ей пришлось отправить Нанну впереди, потому что она сама чувствовала, что едва может переступать одну ногу за другой, настолько одолевали ее мысли.

Как мог мужчина контролировать себя в повседневном общении, когда им овладело такое страстное желание? Должно быть, это копилось целую вечность, иначе он никогда бы не поддался этому нападению на себя или не предпринял бы такого нападения на нее.

Сгорал ли он от желания все эти годы? Его почтение, его уважение, его неустанное внимание — было ли все это дымом из подземного кратера, который теперь внезапно выбросил раскаленные камни и пепел?

Значит, Йорген Тиис был опасен? По мнению Мэри, он от этого не проиграл; он выиграл! Принуждение, которое он применил к себе из благоговения к ней, было достойно похвалы. Должна ли она так сердиться на него из-за того, что искушение высвободило мятежные силы, которые он сковал?

Весь остаток дня, даже когда она раздевалась, ее голова была занята этими мыслями. На следующее утро она решила, что этому нужно положить конец. Это было пробуждение чего-то, что она уже однажды подавляла и чему нельзя было позволить нарушить новый порядок ее жизни. Поэтому она более усердно, чем когда-либо, выполняла свои задачи и увеличивала их количество. Она тщательно изучила бухгалтерские книги и разрозненные записи своего отца — последних было слишком много, — чтобы выяснить общее состояние его дел. У него, должно быть, были норвежские инвестиции, и он, возможно, не могпотратить все деньги, которые были отправлены из Америки. Однако она не смогла найти то, что искала. Она не могла беспокоить отца, и миссис Доуз ничего не знала.

Но, каким бы близким ни было отношение Мэри к бизнесу, мысли о вчерашнем дне сумели проникнуть в нее сами. Намерением Юргена, конечно же, было искупаться, а потом подняться и позвонить. После того, что произошло, он не мог этого сделать. Придет ли он когда-нибудь снова? Сделает ли он это без приглашения? Он фактически навредил своему собственному делу. В последующие дни она слышала выстрелы в лесу неподалеку; и другие люди упоминали, что слышали стрельбу дальше. Но он не пришел ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый. Она одобрила это.

Ее мысли были сосредоточены на лесах и высотах, и однажды перед обедом она тоже направилась в этом направлении. Произошла внезапная перемена погоды, обычная для Норвегии во второй половине августа. Теперь было холодно; она чувствовала, что подъем с северным ветром, дувшим вокруг нее, очень освежает. Она выбрала подъем немного ниже домов; это было самое легкое. Она быстро поднялась наверх, потому что привыкла к восхождениям и страстно желала оказаться на вершине, стоять на ветру и смотреть на бушующее море. Даже спервого холма ей открывался приятный вид на луга, где слуги раскладывали сушиться второй урожай сена, на залив, острова, море, сегодня черное и несущее на своей груди множество парусных судов и один или два парохода. Над головой подняли ужасный крик вороны; без сомнения, шло испытание. Она видела, как одна за другой они рассекали воздух и исчезали дальше вдоль хребта, к северу. Чем выше она поднималась, тем громче становился шум. Она спешила; возможно, удастся спасти преступника. Холодная дрожь возбуждения пробежала по ее телу. Она думала, что, когда достигнет следующей высоты, обязательно увидит птиц. Вместо этого, как только ее голова показалась над гребнем холма, она увидела мужчину, распростертого на земле на некотором расстоянии к северу, прямо над домом.

Это был Юрген Тийс! Мария тут же снова опустила голову; затем радость мести овладела ею, и она вскочила быстро, решительно. Юрген увидел ее, вскочил, выглядя взволнованным и пристыженным, снял кепку, снова надел ее, казалось, не зная, куда смотреть или повернуться. Мэри медленно приблизилась, полностью наслаждаясь его смущением. Еще на некотором расстоянии она крикнула: “Так это твое представление о спорте! Ты сегоднястреляешь в наших кур?” Затем, когда она подошла ближе: “У вас нет с собой собаки? Нет, конечно, нет; вы можете стрелять кур и без собаки. Или, может быть, у вас ее нет?”

“ Да, но я сегодня не стреляю. Я закончил.

Этот тихий, безобидный ответ, который он дал, не смея взглянуть на нее, вызвал у Мэри отвращение. Нет, она не была бы к нему недобра! Она достаточно наслушалась о тирании его дяди.

Вороны каркали громче, чем когда-либо.

“ Послушайте! Они осуждают какого-то беднягу! Я удивляюсь, что вы не идете и не помогаете ему.

“Действительно, я должен!” - воскликнул Юрген, радуясь возможности сбежать. Он подобрал ружье и побежал, она за ним, вверх по небольшому склону, а затем по тропинке на равнине. На двух старых деревьях и вокруг них бесновались серые вершители правосудия; их были сотни. Но в тот момент, когда они увидели человека с ружьем, они с карканьем бросились врассыпную. Их задача была выполнена.

Между двумя большими деревьями лежала необычайно крупная ворона, без перьев и истекающая кровью, в смертельной схватке. Юрген собирался ухватиться за это.

- Нет, не трогай это! - крикнула Мэри и отвернулась.

Она снова спустилась прямо туда, откуда пришла. Услышав, чтоЮрген следует за ней, она остановилась.

- Ты ведь пойдешь со мной пообедать, не так ли?

Он поблагодарил ее. Они молча шли дальше, пока не подошли к тому месту, где он лежал. Затем он торопливо спросил:

- Как дела дома? - спросил я.

Она улыбнулась. “Спасибо, действительно хорошо, учитывая все”.

Дым из трубы вился в воздухе. Крыши, покрытые глазурованной голубой черепицей, выглядели вполне комфортабельными. Большие сады по обе стороны от домов с посыпанными гравием дорожками раскинулись, как полосатые крылья. От всего этого веяло жизнью, как будто оно могло подняться в воздух в любой момент.

“Ты долго здесь лежал?” - Безжалостно спросила Мэри; она расценивала настроение Юргена как своего рода одержимость.

Он не ответил. Она направилась к последней, очень крутой части спуска.

- Вам чем-нибудь помочь?

- Нет, спасибо; я спускался сюда чаще, чем вы.

Это был молчаливый ужин. Юрген всегда ел медленно, но никогда еще он не ел так медленно, как сегодня. Мэри быстро разделалась с каждым блюдом, а затем села и наблюдала за ним, время от времени делая замечание, на которое получала вежливые ответы. Его глаза, которые обычно окатывали ее подобно волнам, готовым увлечь ее за собой, сегодня с трудом поднимались выше стоявшей перед ними тарелки. Внезапно остановившись, он спросил: “Тебе нехорошо?”

- Да, спасибо, но с меня хватит.

Четверть часа спустя Юрген вышел из комнаты Андерса Крога. Мэри только что вышла от миссис Доуз и открывала дверь своей комнаты. Юрген сказал:

- Мне кажется, вашему отцу намного лучше, мисс Крог.

- Да, теперь он немного может говорить, а также немного двигать рукой.

Юрген, очевидно, не расслышал.

“ Это твоя комната?— Я никогда ее не видел.

Она отошла в сторону; он посмотрел, потом еще раз.

- Ты не зайдешь? - спросил я.

- Можно? - спросил я.

-Разумеется.

Он подошел к порогу и медленно переступил его, она последовала за ним. Затем он остановился совершенно неподвижно, глубоко дыша, она рядом с ним. Была ли комната увешана кружевами? Он никак не мог собраться с мыслями ... кровать и мебель, белые с голубым или блюминесцентные с белым; Купидоны на потолке; картины, среди них одна с изображением ее прекрасной матери, а перед ней цветы ... и аромат, исходящий не только от цветов, но и от самой Мэри и ее вещей. Она была здесь, рядом с ним, в своем голубом платье с рукавами до локтей. Посреди этой чистоты аромата и красок ему стало стыдно за себя — так стыдно, что он мог бы выбежать вон. Он не мог совладать со своими чувствами; грудь его вздымалась; он дрожал и был готов разрыдаться. Затем блеснули две белые руки, и он услышал, как что—то сказали - голубое и белое, белое и голубое, слова тоже. Дверь за ним закрылась — должно быть, это было сделано, чтобы скрыть его слабость. Две белые руки снова блеснули, и он отчетливо услышал: “Почему, Юрген? Jörgen!” Он почувствовал чью-то руку на своем плече и опустился на стул. Она действительно сказала “Юрген” — повторила это дважды. Теперь она погладила его по лбу и откинула волосы с него прикосновением, мягким, как лепесток цветка. Это что-то высвободило; все твердое и болезненное растаяло под ее рукой и утекло, оставив неописуемое ощущение тепла. Та, кто сейчас склонилась над ним, была, по правде говоря, первой, кто помог ему с тех пор, как он был ребенком. Он был так одинок! Прикосновение ее руки вселяло в него уверенность. Как незаслуженно! Но как это его утешало! Ему снилось, что он тоже хороший, находится под контролем благодетельных сил. Белый и голубой цвета окутали его как балдахин. Под ними эти большие, сочувствующие глаза притягивали его душу к себе. Он сказал извиняющимся тоном и очень тихо: “Я больше не мог этого выносить”. Она поняла, чего именно он не смог вынести, потому что немедленно отодвинулась.

“ Мэри! ” прошептал он. Слово непроизвольно сорвалось с его губ; он думал вслух. Это встревожило его, это встревожило ее. Она отодвинулась еще дальше; в ее глазах появилось растерянное выражение; что-то как бы подвело ее. Он увидел это - и прежде, чем она смогла предвидеть, прежде, чем он сам осознал, что делает, он оказался рядом с ней, обнял ее, крепко прижимая к себе. Возбужденный ощущением ее тела рядом со своим, он целовал, целовал везде, куда дотягивались его губы. Она отклонялась от него, то в эту сторону, то в ту, и он снова и снова целовал ее шею. Она чувствовала, что находится в опасности. У нее была свободна только одна рука, но ею она оттолкнула его от себя, в то же время откинувшись так далеко назад, что чуть не упала. Это возвышало его над ней; желание проснулось, он воспользуется ситуацией. Но ему пришлось ослабить правую руку, чтобы схватить ее. Сделав это, он отпустил ее левую руку; она изо всех сил прижала ее к его груди и теперь смогла повернуться боком и подняться на ноги. Их взгляды встретились, яростные и пылающие. Ни один из них не произнес ни слова. Они дышали коротко и тяжело.

“ Мэри! ” закричал кто-то снаружи. Это была миссис Доуз. Миссис Доуз, которая, как предполагалось, не могла вставать с постели, стояла в коридоре. “Мэри!” - снова закричала она, как будто собиралась упасть в обморок. Обе выбежали. Миссис Доуз в ночной рубашке стояла у открытой двери, прислонившись к стене. Она едва не упала, когда Йорген Тийс бросился вперед и подхватил ее. Слуги один за другим устремились наверх - даже маленькая Нанна пришла. Юрген стоял, поддерживая миссис Доуз, пока они объединенными силами не подняли ее и не внесли внутрь. Она была не в состоянии снова ступить на землю. Ее глаза были закрыты; была ли она в обмороке или нет, они не знали. Она была ужасно тяжелой. Это было все, что они могли сделать, чтобы перенести ее через порог. Затем они медленно двинулись к кровати; но худшее было впереди, когда ее поднимали. Каждый раз, когда тяжелое тело достигало края кровати, ноги отказывались слушаться, и несчастная женщина снова соскальзывала вниз. Она нисколько непомогла себе, она только застонала; и прежде чем они успели как следует ухватиться, она оказалась на полу. Когда они снова подняли увесистую массу, но недостаточно высоко, чтобы она удержалась в нужном положении без опоры, они стояли беспомощные, потому что понятия не имели, как двигать ее дальше. Нанна расхохоталась и выбежала из комнаты. Юрген бросил ей вслед яростный взгляд. Это было слишком даже для Мэри. Три минуты назад она была вовлечена в отчаянную борьбу — теперь ее охватило такое желание рассмеяться, что ей тоже пришлось убежать. Она стояла снаружи, прижимая носовой платок ко рту, согнувшись пополам от смеха, когда медсестра вышла из палаты ее отца; он хотел знать, что происходит. Мэри подошла к нему. Она едва могла сказать ему об этом из-за смеха — рассказать ему, то есть, о положении миссис Доуз, о борьбе Юргена и слуг. Ее отец попытался спросить, почему миссис Доуз оказалась в коридоре. Это оборвало смех Мэри. Одна из горничных вышла из соседней комнаты и сказала, что миссис Доуз уже в постели и что она хотела бы поговорить с мисс Крог.

Юрген стоял в ногах кровати. Миссис Доуз лежала, стонала, плакала и звала Мэри. Как только Мэри появилась в дверях, она начала:

- Что с тобойпроисходило, дитя мое? Внезапный ужас охватил меня. Что происходит?

Мэри подошла к кровати, не глядя на Юргена. Она опустилась на колени и обняла своего старого друга за шею.

“ О, тетя Ева! ” сказала она и положила голову на грудь старой леди. Вскоре она заплакала.

“ Что это? Что это? Что делает тебя такой несчастной? - простонала миссис Доуз, поглаживая прекрасные волосы.

Наконец Мэри подняла глаза. Юрген Тийс ушел, но она по-прежнему хранила молчание.

- Я никогда не чувствовала ничего подобного, - снова начала миссис Доуз, - за исключением тех случаев, когда происходило что-то ужасное.

Мэри хранила молчание.

- Юрген Тиис имеет к этому какое-нибудь отношение?

Мэри бросила на нее взгляд.

“ Ах! именно этого я и боялась. Но помни, дитя мое, что он полюбил тебя с того самого момента, как впервые увидел, — тебя, и никого другого. Это очень много значит. И он ни разу даже не намекнул тебе на это, не так ли?

Мэри покачала головой.

“ Это тоже немаловажно. Это показывает силу характера. Он служил вам и оказывал вам честь — не будьте к нему слишком строги. Только теперь, когда ты беден, он осмеливается — но что это было?

Мэри немного подождала, потом сказала:

“Сначала я подумал, что он болен. Потом он внезапно лишился чувств”.

“ О, я могла бы тебе кое-что рассказать. Я тоже.... Да, да, да! Она казалась погруженной в свои мысли. Затем она пробормотала: “Те, кто уходит на годы...”

Но Мэри оборвала ее. - Давай больше не будем говорить об этом, - сказала она, вставая.

“ Нет. Только это...

“ Пожалуйста, больше не будем об этом! ” повторила Мэри, подходя к окну. Стоя там, она услышала, как миссис Доуз сказала: “Вы должны позволить мне сказать вам, что он разговаривал со мной — спрашивал, осмелится ли предложить вам себя. Он не может представить себе большего счастья, чем помочь тебе, когда мы больше не в состоянии. Но он думает, что ты слишком неприступна”.

Мэри сделала непроизвольное движение. Миссис Доуз заметила это.

“ Не будь к нему слишком строга, Мэри. Знаешь ли ты, дитя мое, что мы с твоим отцом думаем...

— Ну же, тетя Ева! - Мэри резко повернулась к ней - не так, как если бы она была сердита, но все же таким образом, чтобы остановить слова, готовые сорваться с губ старикаy.

Мэри осталась в комнате. Она не рискнула встретиться с Йоргеном Тийсом. Когда она оказывала какую-то небольшую услугу миссис Доуз, та сказала: “Ты знаешь, дитя мое, что Юрген получит деньги дяди Клауса?” Поскольку Мэри не ответила, она рискнула продолжить. - И он верит, что дядя Клаус поможет ему, если он женится. Этому Мэри тоже позволила пройти незамеченным.

Когда опасности больше не было, она пошла в свою комнату. Там она вспомнила сцену от начала до конца. Ее щеки пылали, но она была поражена тем, что, каким бы ужасным это ни было, на самом деле не рассердилась.

Как раз в тот момент, когда она думала: "Что будет дальше?" раздался тихий стук в дверь. Теперь она разозлилась и готова была вскочить и повернуть ключ. Вскоре, однако, она сказала: “Войдите!” Дверь открылась и закрылась, но она не обернулась, сидя в своем большом кресле. Мягко, смиренно Юрген подошел и опустился перед ней на одно колено, закрыв лицо руками. В этом действии не было ничего, что могло бы ее оскорбить. Он был сильно взволнован. Она посмотрела на красивую голову с мягкими волосами, и ее взгляд упал на длинные пальцы настоящего музыканта. Что-то утонченное в нем умиротворило ее. Но скорбное: “Мне идти?” - было всем, что вырвалось у него. Она немного подождала, затем тихим голосом ответила: “Да”. Он опустил руки, схватил одну из ее и прижался к ней губами — долго, но благоговейно; затем встал и вышел из комнаты.

Во время поцелуя, каким бы благоговейным он ни был, Мэри охватило чувство возбуждения той же природы, что и то, которое, когда он целовал и целовал снова, заставило ее чуть не упасть в обморок. Она еще долго сидела неподвижно после того, как он ушел, удивляясь этому. Она еще раз вспомнила все подробности их борьбы и содрогнулась. “Почему я не сержусь на него?”

Послышался еще один стук. Это была горничная с просьбой миссис Доуз, чтобы Мэри пришла к ней.

- Ты отпустила его, дитя мое?

Миссис Доуз была в настоящем отчаянии. В волнении она села, опираясь на руку. Ее чепец сбился набок на седых коротких волосах; толстая шея была краснее обычного, как будто ей было слишком жарко.

“ Почему ты позволил ему уйти? - повторила она.

- Это было его собственное желание.

“ Как ты можешь так говорить, дитя мое? Он был здесь и жаловался. Он отдал бы свою жизнь, чтобы остаться! Ты ни в малейшей степени не понимаешь. Ты только и делаешь, что отвергаешь его ухаживания и пытаешь его.

Она снова легла в изнеможении и отчаянии. Слово “пытка” на мгновение произвело на Мэрикомическое впечатление, но у нее самой возникло ощущение, что ей следовало поговорить с Юргеном, прежде чем отпускать его. В том, что он должен был уйти, она была полна решимости.

За этими событиями последовали довольно тяжелые времена для всех них. Перемена погоды неблагоприятно сказалась на Андерсе Кроге; он не мог принимать достаточное количество пищи, и ему стало еще труднее говорить. Мэри часто бывала с ним, и в эти моменты его взгляд останавливался на ней и следовал за ней так настойчиво, что она почти боялась.

Миссис Доуз присылала ему небольшие записки. Она не могла перестать писать, даже лежа в постели. Каждый раз, когда приходила одна из этих записок, он подолгу смотрел на Мэри; так что она догадалась, о чем они.

Однажды миссис Доуз сказала ей: “Ты переоцениваешь свои силы, когда веришь, что сможешь жить здесь одна, с нами”.

- Что вы имеете в виду?

Я имею в виду, что, как бы вы ни устали от общества весной, когда придет зима, оно снова проявит свою привлекательность. Ты слишком привык к этому.

Мэри тогда ничего не ответила, но несколько дней спустя — погода уже давно была плохой, и она никуда не выходила — она сказала миссис Доуз: “Возможно, вы правы, полагая, что жизнь, которой мыжили все эти годы, сильно повлияла на меня”.

- Сильнее, чем ты можешь себе представить, дитя мое.

“ Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Я не могу уйти отсюда. Да и не хочу.

“ Нет. Но ты мог бы иногда меняться.

-Какимобразом?

“ Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, дитя мое. Если бы ты вышла замуж за Йоргена, он бы иногда жил здесь с тобой, а ты иногда с ним в Стокгольме”.

“Любопытная супружеская жизнь!”

“Я не верю, что вы можете совместить эти две вещи каким-либо лучшим способом”.

-Какие две вещи?

“Чего требует от вас жизнь и к чему вы привыкли”.

Мэри почувствовала, что то, что только что сказала миссис Доуз, выражает желание ее отца. Она знала, что больше всего его беспокоило ее будущее и что брак с Юргеном, который обеспечил бы защиту дяди Клауса, дал бы ему чувство безопасности. Ее угнетала мысль о том, как мало внимания к желаниям отца она до сих пор проявляла.

Эти дни с их обсуждениями показались ей похожими на речитатив в опере, на ту часть, которая соединяет два важных действия. Теперь, когдаприближался сезон, она чувствовала себя пленницей, когда смотрела на залив. Когда она стояла на холме, наблюдая за суровым приходом осени в пенящихся бурунах, она знала, что это приносит заточение на всю зиму. Ее дух восстал; она привыкла к чему-то совершенно другому.

Что-то в ее крови тоже всколыхнулось. Ее спокойствие исчезло. Как воспоминание, Юрген не был отталкивающим. Атмосфера, которую он принес с собой, была на самом деле благожелательной.

То, что ее отец был выведен из строя апоплексическим ударом, что Юрген был на месте, когда это произошло, что он был выбором ее отца — разве в этом не было чего-то, что связывало их вместе? Разве в этом не было рока?

Появиться рядом с Юргеном в Стокгольме29 года, а затем быть отправленной дальше — могло ли быть более подходящее завершение ее жизни, полной путешествий, лучшая возможность использовать с пользой всето, чему она научилась за это время?

Дядя Клаус должен помочь им — помочь великодушно. Она знала, что имеет властьнад дядей Клаусом.

“В конце концов, дорогая тетя Ева, - сказала она однажды, когда сидела поболтатьу кровати миссис Доус, - я думаю, ты можешь написать Юргену”.

Мэри сама стояла на пирсе, когда подошел пароход. Был субботний полдень; все, что можно было сделать, - это уехать из города, чтобы насладиться последними днями осени за городом. Погода стояла прекрасная; на юге Норвегии она может быть такой до самого сентября. Мэри была одета в голубое и держала в руках голубой зонтик, которым она помахала Юргену и нескольким своим подружкам, стоявшим рядом с ним. Все находившиеся на борту двинулись к трапу, чтобы понаблюдать за встречей.

Как только Юрген оказался рядом с ней, он почувствовал, что должен быть осторожен. Он догадался, что она пришла встретиться с ним сюда, чтобы их встреча не была тайной.

По дороге к дому они говорили о ласточках, которые сейчас собирались в дорогу, о надсмотрщике на ферме, который только что подстрелил огромного орла, о доске для письма, которую соорудила миссис Доуз, о хороших последствиях, о цене на фрукты и репу. В холле она оставила его с коротким “Извините!” и поспешила наверх. Мальчик, который нес чемодан Юргена, последовал за ними; они с Юргеном стояли неподвижно, не зная, куда идти. То Мария, называемая СРОм над: “сюда, пожалуйста!” Открытие комнату для посетителей на следующей двери своего дома, она сказала мальчику, чтобы взять чемодан там. Обращаясь к Юргену, она сказала: “Может, нам пойти навестить отца?” Она пошла впереди. Медсестры в палате не было. Вероятно, Мэри подбежала первой именно для того, чтобы отослать ее прочь.

В глазах больного загорелся огонек, когда он увидел вошедшего Юргена. Как только дверь закрылась, Мэри подошла к отцу, склонилась над ним и сказала: “Мы с Юргеном теперь помолвлены, отец”.

Лицо Андерса Крога излучало всю нежность и счастье, которые только может выразить человеческое лицо. Улыбаясь, Мэри повернулась к Юргену, который, бледный и взволнованный, был готов броситься вперед и обнять ее. Но он чувствовал, что, хотя его удивление, благодарность и обожание были вполне приемлемы для нее, она не желала их подобного проявления. Это не умаляло его счастья. Он встретил ее улыбающийся взгляд с выражением глубокого, совершенного восторга. Он пожал руку, которой мог двигать Андерс Крог; он посмотрел в его полные слез глаза, в его собственное наполнение. Но не было произнесено ни слова, пока Мэри не сказала: “Теперь мы должны пойти к тете Еве”.

С чувством триумфа она пошла впереди. Оностановился, восхищенный. Его сердце было переполнено многими чувствами, не последним среди которых было восхищение великодушием, с которым она простила. Он подумал: "В коридоре она обернется, и тогда...".. Но она направилась прямо к двери миссис Доуз и постучала.

Когда миссис Доус увидела Юргена, она захлопала в пухлые ладоши, поправила шапочку и попыталась сесть, но не смогла от волнения. Она снова откинулась назад, заплакала, благословила их и протянула руки. Юрген позволил себя обнять, но не поцеловал ее.

Как только стала возможна разумная беседа, Мэри спросила: “Тебе тоже не кажется, тетя Ева, что нам следует завтра пойти навестить дядю Клауса?”

“ Безусловно, хочу, дитя мое! безусловно! Почему должна быть какая-то задержка?

Юрген сиял. Мэри удалилась, чтобы они могли поговорить с глазу на глаз.

Когда они с Юргеном встретились снова, он понял, что девизом было: “Смотри, но не прикасайся!” Это было тяжело; но он признал, что это справедливо для того, кто, как и он, предполагал, что должен быть вынужден контролировать себя. Мэри намеревалась быть сама себе хозяйкой.

В своем торжествующем настроении она была еще красивее, чем когда-либо. Юргену показалось актом милосердия, когда она обратилась к нему на “ты”. И она больше не снизошла до этого. Он продолжал надеяться, но она не дала больше — по крайней мере, за весь тот день. Он подошел к пианино и там излил свой плач. Мэри открыла дверцы, чтобы миссис Доуз могла услышать музыку. - Бедный мальчик! - сказала миссис Доуз.

На следующий день Мэри спустилась вниз только тогда, когда пришло время отправляться в поход к дяде Клаусу.

“Сегодня ты гранд-дама, и ошибки быть не может!” - сказал Юрген, восхищенно разглядывая ее. На ней был ее самый элегантный парижский костюм для прогулок. - Это для того, чтобы произвести впечатление на дядю Клауса?

“ Отчасти. Но сегодня воскресенье, ты же знаешь.— Скажи мне, - и она вдруг стала серьезной, - дядя Клаус знает о несчастье отца?

- Он знает о своей болезни, если ты это имеешь в виду.

- Нет, я имею в виду причину этого?

“ Этого я сказать не могу. Я приехал прямо из дома. Я ничего не рассказывал — даже дома.

Мэри одобрила это. В результате они были в самых приятных, доверительных отношениях как во время прогулки к пароходу, так и на борту. Там они сидели и болталио его свадьбе, об отпуске в первый месяц после нее, о жизни в Стокгольме, о ее визитах к нему туда, о его визите в Крогскоген на Рождество, о поездке в Христианию сейчас — короче говоря, на их небе не было ни облачка.

Они нашли дядю Клауса в его прокуренной берлоге, где они скорее вообразили, чем увидели его. Он сам был весьма поражен, когда Мэри предстала перед ним во всей своей красе. Он торопливо провел их в большую, обставленную в строгом стиле гостиную. Еще до того, как они сели, Юрген сказал: “Мы пришли, дядя, сказать тебе...”

Дальше он ничего не добился, потому что дядя Клаус по их сияющим лицам понял, какую новость они принесли.

“ Мои самые сердечные поздравления! Высокий мужчина поклонился, протягивая руку каждому. “ Да— все говорят, что вы самая красивая пара, которую когда-либо видел этот город. Потому что, - добавил он, - мы обручили вас давным-давно.

Едва они сели, как лицо его помрачнело. Он с состраданием посмотрел на Мэри. - Но твой отец, мое бедное дитя!

“ Отцу сейчас намного лучше, ” уклончиво ответила она. Дядя Клаус испытующе посмотрел на нее. - Но он никогда не сможет... - Он замолчал; он был не способен облечь свою мысль в слова, как и Мэри. Они сидели молча.

Когда они заговорили снова, это было о необычайно тяжелых временах. Казалось, им не будет конца. Инвестиции не приносили никаких процентов, судоходство находилось в плохом состоянии, новых начинаний не было, деньги не поступали. Пока они разговаривали, дядя Клаус несколько раз взглянул на Юргена, как будто тот задал бы еще вопросы, если бы не его присутствие. Мэри поняла и сделала знак Юргену, который встал и попросил разрешения уйти, так как у него была назначена встреча с друзьями в городе. Таким образом, между Мэри и ним было негласно согласовано, что она должна побеседовать с дядей Клаусом наедине. Но о чем именно дядя Клаус хотел с ней поговорить? Ей было очень любопытно.

Как только дверь за Юргеном закрылась, старик с озабоченным видом начал: “Это правда, мое бедное дитя, что твой отец понес большие потери в Америке?”

“Он потерял все”, - ответила Мэри.

Клаус вскочил, побледнев от шока.

- Потерял все?

Он уставился на нее, открыв рот и побагровев. Затем воскликнул: “Боже мой! Это достаточно простое объяснение шока!” - начали расхаживать взад и вперед по комнате, как будто здесь больше никого не было. Широкие брюки обвились вокруг его ног; он взмахнул своими длинными руками.

“ Он всегда был доверчивым простаком! абсолютный дурак! Подумать только, вложить такое состояние в бизнес другого человека и никогда не заботиться о нем! Что за проклятый... — Тут он внезапно остановился и удивленно спросил: — На чем ты хочешь жениться?..

Мэри почувствовала себя смертельно оскорбленной задолго до того, как прозвучал этот вопрос. Вести себя так в ее присутствии — говорить так о ее отце в ее присутствии! Тем не менее она ответила лукаво и со своей самой милой улыбкой: “О наших ожиданиях от вас, дядя Клаус!”

Изумление Клауса было выше всякой меры. Она попыталась смягчить выпад, прежде чем он нашел выход; она пошутила — сказала по-английски, что ей ужасно жаль его, так как она знает, какой он бедный человек! Но он обращал на нее не больше внимания, чем медведь на щебет птиц.

Наконец это вырвалось. “Это похоже на этого негодяя Юргена - спекулировать на мне!” Снова шагая взад-вперед, быстрее, чем раньше, он продолжил: “Ха-ха! Я мог бы это предвидеть! Всякий раз, когда что-то идет не так, именно я должен прийти на помощь — и в этот момент, когда я с трудом зарабатываю себе на хлеб! Я в жизни не встречал ничегоболее дерзкого! Он не видел ее, он вообще ничего не видел. Богатый человек привык давать волю своей раздражительности, гневу, дерзости. “Юрген заслуживает — черт бы его побрал! — чтобы я прекратил выплачивать ему пособие! Он ничего не делает, только просит большего. И теперь я должен ... ха-ха! Это так на него похоже!”

Мэри слушала, бледная как смерть. Никогда прежде она не была так унижена; никогда ни одно человеческое существо не относилось к ней иначе, чем с почтением, оказываемым привилегированной персоне.

Но она не потеряла головы. - Теперь я веду счета отца, - холодно сказала она, - и я вижу из них, что в твоих руках находятся его деньги.

“ Да, ” сказал Клаус, не останавливаясь и не глядя на Мэри. “ О да, двести тысяч крон или около того. Но если вы будете вести бухгалтерию, то также увидите, что в настоящее время эти инвестиции вряд ли что-либо приносят”.

“Все не так уж плохо”, - ответила она.

“ Ну, а как же они? ” спросил он, остановившись. Внезапно ему в голову пришла идея: “Юрген просил тебя продать компанию?”

“Юрген ни о чем не просил меня”, - сказала Мэри и поднялась на ноги.

Когда она стояла там, высокая, бледная, величественная, так смело глядя ему в лицо, Клаус почувствовал себя побежденным. Он ничего не мог сделать, только пялился. Когда она сказала: “Мне жаль, что я раньше не знала, что ты за человек!” - все его превосходство исчезло. Он чувствовал себя глупым и беспомощным, неспособным ответить, неспособным даже пошевелиться. Он позволил ей уйти — самое последнее, чего он хотел!

Он выглянул в окно и увидел, как она пронеслась мимо, направляясь к рыночной площади. Каким воплощением гордой красоты она была!

Когда со временем Юрген пришел за Мэри, или, скорее, чтобы остаться с ней на ужин — поскольку он был уверен, что они будут приглашены, — его ожидал еще более сильный взрыв гнева, потому что теперь дядя Клаус тоже был крайне недоволен собой.

“ Какого дьявола ты не пришел один? Ты испугался!— И ты хотел, чтобы она продала акции сейчас, когда они ничего не стоят, — как тот чертовски экстравагантный, безрассудный парень, каким ты всегда был!”

Дядя Клаус ошибался, но Юрген знал его — знал, что он не должен отвечать. Он ускользнул и присоединился к Мэри в доме на рыночной площади, еще более несчастный, чем в тот день, когда она нашла его на гребне холма, смотрящим вниз, на потерянный рай. Она самаплакала от гнева и разочарования; но в ней было много эластичности; теперь наступил отскок. Их падение с триумфальной высоты получасовой давности было настолько стремительным, что, когда в качестве завершающего штриха были добавлены страдания Юргена, все стало смешным. Она смеялась так сердечно, так ободряюще, что даже Юрген почувствовал себя лучше. Четверть часа спустя они вдвоем отправились заказывать хороший ужин с шампанским. Они договорились прогуляться, пока все будет готовиться. Но как только они почувствовали восхитительный свежий воздух, Юрген снова помчался наверх и позвонил Крогскогену, что они придут туда пообедать. Это было добрых два часа ходьбы по новой прибрежной дороге - как бы им это понравилось!

Они пошли быстрым шагом. Погода была как раз для прогулок, этот яркий, прохладный осенний день со свежим бризом.

Дорога шла вдоль береговой линии, огибая все скалистые мысы; они с нетерпением ждали постоянных изменений — от берега к высоте, от высоты к берегу. На море, сегодня темно-синем, насколько хватало глаз, виднелись парусники и столбы дыма. Было воскресенье, и в море ходили прогулочные лодки, одни скользили среди островов, другие выходили в открытое море.

Быстрым шагом молодые люди вскоре оказались на окраине города. Они миновали симпатичный маленький домик в саду.

- Кто там живет? - спросила Мэри, любуясь им.

“Мисс Рей, доктор”, - ответил Юрген, тут же добавив: “Из-за нашего раздражения и разочарования я забыл сказать вам, что встретил Франса Рея в городе”.

Мэри бессознательно застыла на месте; она невольно покраснела. — Франс Рей? - повторила она, пристально глядя на него, и пошла дальше, не дожидаясь ответа.

“ Он здесь, чтобы проинспектировать операции в гавани. Вы знаете, что Иргенс мертв.

“ Инженер? он мертв?

- Теперь говорят, что капитан Рей, вероятно, займет его место.

- Это работа для такого человека, как он?

“Многие, без сомнения, задают тот же вопрос — спрашивают, что привело его сюда”, - засмеялся Юрген.

Мэри посмотрела на него, а он на Мэри. Затем он подошел к ней ближе. - Но теперь он приходит слишком поздно.

Он ожидал в ответ понимающего взгляда — возможно, с толикой счастья в нем. Она пошла дальше, не взглянув нанего и не сказав ни слова.

Они долго молчали, быстро шагая под освежающим осенним ветерком. Наконец она повернулась к нему с намерением преподнести приятный сюрприз.

- Ты знаешь, Юрген, что отец вложил двести тысяч крон в бизнес дяди Клауса?

“У него двести пятьдесят тысяч”, - ответил Юрген.

Она была очень удивлена — во-первых, осведомленностью Юргена, во-вторых, пятьюдесятью тысячами.

- Дядя Клаус сам сказал, что двести тысяч.

“ Да, твой отец вложил эту сумму в дядины корабли и коммерческие предприятия. Но недавно, перед тем как заболеть, он послал дяде еще пятьдесят тысяч, которые у него лежали без дела.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

- Дядя рассказал мне.

- В бухгалтерских книгах отца нет записи об этой последней сумме.

“ Нет; ваш отец, вероятно, не потрудился войти в нее; у него не было привычки делать это. Кроме того, — тут Юрген сделал паузу, — у вас есть все деловые бумаги вашего отца?”

Мэри не стала вдаваться в эту тему; она знала, что вопрос был естественным; но как, черт возьми, Йорген ...? Возможно, через миссис Доуз. Однако то, что он сказал ей, обрадовало ее. Она стояла неподвижно; ей хотелось что-то сказать. Но ветер подхватил ее юбки, распустил прядь волос и развевал шарф.

“Как ты прекрасно выглядишь!” - Воскликнул Юрген.

“Но, Юрген, тогда нам ничто не мешает!”

- Ты имеешь в виду, что мы можем пожениться?

- Да! - и она тронулась с места.

“ Нет, дорогая. Акции сейчас почти ничего не приносят.

“Какое это имеет значение? Мы рискнем, Юрген!” - воскликнула она, сияя здоровьем и отвагой.

“Без согласия дяди?” - уныло спросил Юрген.

Мэри снова остановилась. - Он лишит тебя наследства?

Вместо прямого ответа Юрген печально начал: “Я хотел бы, чтобы ты знала, Мэри, что мне пришлось вынести от дяди с того дня, как он удочерил меня — чего он от меня требовал, за что он меня преследовал. По сей день он обращается со мной как с непослушным школьником. Худшая часть его дурного характера вымещается на мне”.

Смесь несчастья и горечи, отразившаяся на его лице, заставила Марию невольно воскликнуть: “Бедный Йорген, теперь я начинаю понимать!”

Они пошли дальше. Она подумала, что способность Юргена к самоконтролю была приобретена в суровой школе; там же он научился искусству маскировки. Она не могла не восхищаться его упорством в достижении цели. Чего только это не дало! Подумайте только о его музыке! Это, однако, было для него большим утешением. Теперь она понимала его чрезвычайную вежливость; теперь она понимала его сентиментальность; она понимала, что делало его таким требовательным и суровым с теми, кто находился под его командованием.

Она поняла, что сама, вероятно, усугубила его несчастье. Его долгая, безмолвная любовь к ней была лишь дополнительным бременем, потому что она не сказала ему ни одного ободряющего слова — скорее наоборот! Что удивительного, что в конце концов это стало своего рода собственностью!

- Бедный Юрген! - снова сказала она и взяла его за руку.

Это был первый знак привязанности, который она ему подарила. Ей пришлось немедленно снова убрать руку,чтобы придержать платье, потому что на мысе дул сильный ветер, а парусная лодка лавировала прямо под ними. Люди в нем махали им, и они махали в ответ. Каким свежим был воздух! Каким ослепительно синим был фьорд!

Когда они спускались к заливу, Мэри спросила: “Ты действительно веришь, что дядя Клаус лишит тебя наследства, если мы поженимся?”

-Моя дорогая девочка, нам не на чем жениться!

“Мы можем продать эти акции”, - неустрашимо заявила она.

- Если бы мы продали их по нынешней цене, чтобы иметь возможность сразу же пожениться, он был бы абсолютно уверен, что откажется от меня.

Но Мэри не сдавалась. “Вот наши леса”.

- Пройдет несколько лет, прежде чем здесь появится хоть какая-то древесина для рубки.

Каким хорошо информированным был Юрген! Как тщательно он все продумал!

Теперь они добрались до участка ровной дороги, которая вела вдоль берега к последнему мысу перед Крогскогеном. На здешней ферме жила угрюмая старая лапландская собака. Мэри и он были хорошими друзьями. Он всегда слегка лаял, когда подходили люди;возможно, он плохо видел; но как только он чуял знакомого, его хвост начинал вилять.

Сегодня он был в ярости.

“Боже мой! - воскликнула Мэри. - Это ты так злишь его, Юрген?”

Юрген не ответил, но наклонился, чтобы поднять небольшой камешек. Когда собака увидела это, она убежала, поджав хвост, в укрытие за кучей хвороста и там продолжала лаять.

“Не делай этого!” - крикнула Мэри, увидев, что Юрген прицеливается.

“Будет интересно посмотреть, отступит ли он точно в направлении моей цели — если он это сделает, камень попадет ему в спину”. Говоря это, Юрген притворился, что бросает. Собака бросилась прочь. Затем он бросил, и камень попал точно туда, куда он сказал. Собака взвыла.

“Вот видишь!” - ликующе сказал Юрген. “Могу тебе сказать, что не многие умеют так бросать”.

- Вы стреляете так же хорошо?

“ Конечно. То, что я делаю, Мэри, — это немного, я знаю, — но я делаю это довольно хорошо.

Это она была вынуждена признать. Отдаленная ярость собаки также подтверждала это утверждение.

Когда они срезали путь к дому, Юрген начал: “Как ты думаешь, мы должнысказать что-нибудь миссис Доуз или твоему отцу об этом?”

-Насчет дяди Клауса?

“ Да. Это их только расстроит. Разве мы не можем сказать, что дядя Клаус попросил нас подождать до весны?

Мэри стояла неподвижно. Такой ход событий был ей не по душе. Но Юрген продолжил:

“ Я знаю дядю Клауса лучше, чем ты. Он скоро раскается. Он, конечно, не уступит нам, но внесет собственное предложение — вероятно, то, что я прошу вас передать, — что нам следует подождать до весны ”.

Мэри уже обнаружила, насколько хорошо информирован Юрген; поэтому она не могла не допустить, что он, вероятно, способен судить лучше, чем она. Но она не привыкла к обходным методам.

“Позволь мне справиться с этим”, - сказал Юрген. “Я избавлю стариков от разочарования”.

- Но что же тогда мне сказать? - спросила Мэри.

“ Что совершенно верно. Что дядя Клаус был рад услышать о нашей помолвке, но поскольку времена сейчас такие плохие, нам придется подождать. И это действительно так”.

Мэри согласилась, тем охотнее, что, по ее мнению, со стороны Джоургена было тактично пощадить стариков. За это он получил ее самую искреннюю благодарность — и снова ее руку. Он не выпускал ее, пока они не подошли к дому, и даже когда они поднимались по ступенькам. Он подумал про себя: “Это залог поцелуя в холле. Но я возьму десять!”

Он открыл дверь и пропустил Мэри вперед. Приветливо кивнув ему, проходя мимо, она быстро направилась к лестнице и исчезла на ней. Он слышал, как она ушла в свою комнату.

Как ни тщательно Юрген подбирал слова, рассказывая о результатах их экспедиции, это стало печальным разочарованием для пожилых людей. Это было необъяснимо для них обоих, но особенно для миссис Доуз, которая сочла принятое решение жестоким. Мэри предстояло провести долгую зиму в одиночестве здесь, а Юргену - в Стокгольме. Возможно, они увидятся на несколько дней на Рождество, но это будет все. Как ни странно, разочарование стариков отразилось на Юргене. Он сидел понурый, как больная птица, ему нечего было сказать, он почти не отвечал миссис Доуз, когда она заговаривала с ним, и вскоре ушел готовиться к своему отъезду на следующее утро. Срок его отпуска истек, и он направлялся прямиком в Стокгольм.

Одна Мэри была в хорошем расположении духа. Можно было бы предположить, что она ни в чем не виновата. Для нее этот день, судя по всему, не принес никаких разочарований. Торжествующее настроение, в котором она пребывала с тех пор, как любезно объявила об их помолвке в комнате своего отца, отнюдь не улеглось, а было более выраженным, чем когда-либо. Она ходила, напевая, по комнатам и коридорам, и, казалось, ей нужно было сделать бесконечные приготовления, как будто это она собиралась отправиться в важное и долгое путешествие. За ужином она шутила и поддразнивала, пока у Юргена не возникло неприятное подозрение, что она смеется над ним. Наконец он прямо сказал, что не может ее понять. Он подумал, что ей следовало бы пожалеть его. Она должна была остаться здесь, в своем собственном уютном доме, работая на тех, кого любила, в то время как он .... Теперь он ненавидел то, к чему возвращался, потому что это отнимало его у нее! Он раскаивался в своем переходе на дипломатическую службу. Он ненавидел Стокгольм. Он знал, какое низкое положение занимал там молодой человек, у которого не было хороших знакомых и который вдобавок был норвежцем. Короче говоря, он был несчастлив и безудержно ворчал.

“Ты, Юрген, отличившийся на конфирмации, разве ты не знаешь, что Джейкобу пришлось целых семь лет работать на Рахиль?”

- А сколько раз я у тебя не работал, Мэри?

“ Ах! причина этого в том, что вы начали слишком рано. Это дурная привычка, которую ты приобрел, — начинать слишком рано”.

“Было ли возможно увидеть тебя без...? Ты несправедлив к себе”.

- У тебя были другие цели, Юрген, помимо того, чтобы завоевать меня.

“ Как и тот бизнесмен, Джейкоб. И у него было преимущество передо мной в том, что, работая и ожидая, он мог видеться с Рейчел так часто, как ему хотелось ”.

“Ну, что ж, Юрген, тот, кто ждал столько лет, наверняка сможет подождать еще полгода”.

“Тебе легко говорить, тебе, кто никогда ничего не ждал!”

Мэри молчала.

— Но в придачу ты еще и дразнишь меня, Мэри, меня, который, даже находясь рядом с тобой, вынужден существовать на такую скудную пищу!

- Ты думаешь, у тебя есть основания для жалоб, Юрген?

- Да, хочу.

“ Ты начал слишком рано, не забывай! И Мэри рассмеялась.

Это вывело Юргена из себя, но вскоре он повторил: “Ты не понимаешь, что значит ждать”.

- Я так много понимаю, что тем, ктоживет скудно, становится легче. - И она снова рассмеялась.

Юрген был одновременно оскорблен и озадачен. Женщина, которая действительно заботилась о нем, вряд ли повела бы себя подобным образом накануне разлуки с ним на несколько месяцев, да еще при таких ничтожных перспективах пожениться.

Они немного посидели рядом с ее отцом и дольше - с миссис Доуз. Юрген был тих — почти не разговаривал. Но Мэри была весела. Миссис Доуз с удивлением наблюдала за ними. Повернувшись к Юргену, она сказала: “Бедный мальчик, ты должен приехать сюда на Рождество!” Мэри ответила за него: “Тетя Ева, в Стокгольме как раз на Рождество приятнее всего”.

Внезапно Мэри встала и очень неожиданно пожелала спокойной ночи сначала Йоргену, затем миссис Доуз.

“Я устал после прогулки, и завтра мне нужно рано встать, чтобы проводить Юргена”.

Юрген почувствовал, что этот внезапный отъезд был частью преднамеренного озорства. Она хотела избежать прощания с ним в коридоре. Он поклялся отомстить. Он был искусен в этом искусстве.

Миссис Доуз спросила, не было ли между ними какого-либо недопонимания. Он ответил, что никакого. Она не поверила; ему пришлось снова торжественно заверить ее, что ему ничего не известно. Но он не мог скрыть, что был не в духе; он даже не мог больше здесь сидеть. Когда он вышел, то обнаружил, что коридор, вопреки обыкновению, темный, и ему пришлось ощупью пробираться к своей двери. Только когда он зажег лампу и невольно прислушался, не доносится ли какой-нибудь звук из комнаты Мэри, ему пришло в голову, что дверная ручка была сделана бесшумной. Утром она скрипнула — совсем чуть-чуть, но определенно скрипнула. Никогда еще он не бывал в таком ухоженном доме, как этот, где малейшая неладность мгновенно устранялась — даже в воскресенье. Он не мог представить себе большего счастья, чем вернуться сюда, когда все будет удовлетворительно устроено, отдохнуть и жить так долго, как он пожелает, так, как представляло его горячее стремление к чувственным удовольствиям.

Поэтому терпение! Теперь он будет подчиняться капризам Мэри, как раньше подчинялся капризам своего дяди, — пока не придет его время!

Он раздевался, когда дверь бесшумно отворилась, и вошла Мэри в ночной рубашке — ослепительно красивая. Она закрыла за собой дверь и подошла к лампе. “Ты не будешь ждать, Юрген”, - сказала она, гася свет.

VI

ОДИН

На следующее утро она проспала слишком долго. Ее разбудили пение и игра. Сначала как во сне, а затем осознанно, сквозь стремительный поток воспоминаний, она услышала Йоргена Тиса. Он сидел за пианино и пел в свежести раннего утра, окна были распахнуты настежь, его чистыйпевучийтенор доносил до нее праздничные нотки.

Через мгновение она уже встала и одевалась, боясь опоздать и не спуститься с ним на пароход. Чем больше она приходила в себя от быстрого движения, тем стремительнее устремлялись ее мысли к нему и его радостному возбуждению. Эта искренняя, пронизывающая душу благодарность и восхваление — она была бы рада насладиться ими в непосредственной близости от него. Она жаждала, чтобы ее возвысили и понесли с триумфом как королеву его жизни! По своей суверенной милости она даровала ему высшую награду в жизни. Теперь он был вознагражден за свои долгие страдания!— без торга, без оглядки на устоявшиеся предрассудки. Теперь она знала его; она точно знала, как он будет выглядеть, точно знала, каким образом он сделает ее участницей своего счастья. Поэтому ее грудь высоко вздымалась в ожидании встречи — в ожидании его благодарности и почитания.

В своем голубом утреннем платье она прошла через маленькую голландскую прихожую и протянула руку, чтобы открыть дверь в большую гостиную с окнами на море; но она была так взволнована, что ей пришлось остановиться, чтобы перевести дух, одновременно наслаждаясь триумфом Юргена. Он был так увлечен своей музыкой, что она оказалась совсем рядом, прежде чем он заметил ее. Он поднял глаза, сияющий - поднялся медленно, молча, как по праздничному обряду. Он ничего не хотел делать, чтобы разрушить это впечатление. Он раскрыл объятия, привлек ее к себе, нежно поцеловал в волосы, погладил обнаженную щеку — медленно, защищая. Он пытался защитить, спрятаться, помочь ей с мужской нежностью преодолеть чувство стыда, от которого она, должно быть, страдала. Все его отношение было нежным и обнадеживающим.

“ Но сейчас нам нужно поспешить к завтраку, ” нежно прошептал он, снова целуя ее прекрасные волосы и вдыхая их аромат. Затем он нежно, но властно обнял ее за талию. У двери он тихо спросил: “Ты хорошо спала, раз пришла так поздно?” Он открыл дверь свободной рукой и, не получив ответа, с сочувствием посмотрел на нее. Она была бледна и смущена. - Любимая моя! - успокаивающе прошептал он.

За завтраком его заботам о ней не было конца, особенно когда стало очевидно, что она не можетсправиться. Но времени было мало; ему нужно было заняться собой, поэтому он не мог много говорить. Мэри не произнесла ни слова. Но ее поразило, что Юрген обращался со своим ножом и вилкой по-новому, мастерски, в той же манере, в какой он сейчас разговаривал с ней и смотрел на нее. Очевидно, он хотел вселить в нее мужество — после того, что произошло прошлой ночью. Она могла взять свою тарелку с тем, что на ней было, и швырнуть ему в лицо!

Его триумфальная песня была в его собственную честь! Он воспевал собственное достоинство!

На столе стоял графин с вином. Юрген налил большой бокал, медленно выпил его и встал, с достоинством сказав: “Извините!”, добавив в дверях: “Я должен посмотреть, не взял ли мальчик мой чемодан”.

Через мгновение он вернулся. “ Время почти вышло. ” Он закрыл дверь и поспешил через комнату к Мэри, которая теперь стояла у окна. На этот раз он быстро привлек ее к себе и начал целовать.

“ Пожалуйста, не надо больше этого! ” сказала она со всей своей прежней царственностью и отвернулась от него. Она гордо вышла в холл, надела пальто с помощью горничной, которая поспешила на помощь, выбрала шляпку, выглянула на улицу, чтобы узнать, какая погода, а затем взяла зонтик. Горничная открыла входную дверь. Мэри быстро вышла, Юрген последовал за ней, смертельно оскорбленный. Он не подозревал ни о каком проступке.

Некоторое время они шли молча. Но Мэри была в таком состоянии подавляемого гнева, что, когда она наконец вспомнила о зонтике, то чуть не сломала его. Юрген видел это.

“Помни, — сказала она, и это прозвучало так, словно у нее внезапно появился новый голос, — меня не волнуют письма. И я не умею писать письма”.

“ Ты не хочешь, чтобы я тебе писал? К тому же у него был новый голос.

Она не ответила и не посмотрела на него.

— Но если что-нибудь случится?.. - спросил он.

“ Ну, тогда, конечно! Но ты забываешь, что у тебя есть миссис Доуз.

И, словно этого было недостаточно, она добавила: “Я тоже не думаю, что ты хороший писатель, Юрген. Так что ничего не будет потеряно”.

Он мог бы ударить ее.

Как назло, угрюмый старый лапландский пес был на пристани вместе со своим хозяином. Едва завидев Юргена, он начал лаять. Все попытки хозяина заставить его замолчать были тщетны.

Все повернулись, чтобы посмотреть на вновь прибывших. Юрген тут же подобрал маленький камешек, и Мэри тихим голосом попросила его не бросать его. Пароход теперь лгал; это отвлекло внимание всех, включая собаку. Этого момента ждал Юрген; он изо всех сил швырнул камень, и раздался громкий вой. Он немедленно повернулся к Мэри, снял шляпу со своей лучшей улыбкой и поблагодарил ее за оказанное ему гостеприимство.

Для приличия она не могла не оставаться на пристани до отхода парохода; ей даже пришлось раз или два помахать зонтиком. Улыбающийся и торжествующий, Юрген вернулся с палубы парохода и отвесил широкие поклоны.

Как она была взбешена! Но он был едва ли в меньшей ярости.

“Он, который должен был упасть передо мной в пыль и целовать подол моего платья!” Таково было чувство Мэри.

Прошлой ночью у нее зародилось подозрение, что ее любовнику не хватает деликатности. Он не отпустит ее. Ей пришлось прибегнуть к хитрости и запереть свою дверь. Но она объяснила себе его поведение как неудачный результат тех лет тоски, которые превратили его страсть в болезненную одержимость.

Теперь неопределенность была уже невозможна! Так могла вести себя только "опытная рука”. Ее обманули! Самое лучшее, что было в ней, взращенное и охраняемое ее благороднейшими инстинктами, было отвратительно сбито с пути истинного.

С этой мыслью она боролась весь день. Она считала себя преданной, обесчещенной. Сначала она отмахивалась от вины. Затем она взяла все на себя и объявила себя недостойной жить. Она не делала ничего, кроме ошибок; она была предательницей самой себя! Однажды она сказала себе: “Надо мной было совершено насилие, хотя я отдалась ему добровольно!” Затем она сказала: “Все это начинается гораздо раньше, и я не могу разгадать это”.

Какое счастье, что ее собственная комната осталась незапятнанной! В соседнюю она больше никогда не войдет.

С Юргеном ей больше нечего было бы делать! Но стал бы он при таких обстоятельствах хранить молчание? Она была уверена, что он так и сделает. Его ошибки заключались не в этом — иначе она тоже должна была что-то услышать. Но чтобы существовал хотя бы один человек, который...! Она заплакала от гнева и бессилия. Это сломило бы ее дух. Это будет давить на нее, как инкуб, — тяжелее всего, когда она поднимется выше всех.

Она встретится с ним! Она расскажет ему, за кого она его приняла и кто он такой - к кому, как она думала, она собиралась пойти той ночью и кого нашла. Он не должен хвастаться! Но чтобы осуществить это намерение, она должна что-то знать о его жизни. Кого она осмелилась спросить? кто знал?

Когда она проснулась на следующее утро, ее разум был яснее — в первую очередь относительно того, как она должна действовать в получении информации о Юргене. Это должно быть собрано по мере возможности, чтобы не привлекать ничьего внимания. Ей также было ясно, что разрыв с ним и встреча, которая должна была его подготовить, должны быть отложены — главным образом ради стариков. Но ее вторым и гораздо более важным решением было восстановить равновесие в собственной жизни, вырваться из нездоровой атмосферы, которая ее погубила. Этого можно было добиться только одним способом: она должна снова взяться за свою работу, приспособиться выполнять ее лучше и обрести новое мужество благодаря успеху.

Работа и долг! Она приподнялась на локте, словно имитируя соответствующий подъем своего разума. В следующее мгновение она уже встала с кровати, готовясь начать.

50 000 крон, которые ее отец отдал дяде Клаусу и о которыхона не нашла никаких записей в его бухгалтерских книгах, — разве они не указывали на то, что у него, вероятно, были деньги в Америке сверх тех, что были вложены в бизнес его брата? что проценты, которые он не потратил, были вложены туда? что 50 000 крон капитала были недавно выплачены и отправлены домой?

С тех пор, как Юрген рассказал ей об этих 50 000 кронах, мысль о них не давала ей покоя. Теперь она должна изучить американскую переписку своего отца; они должны быть упомянуты в ней. Но никаких американских писем она найти не смогла, пока не открыла маленькую шкатулку, которая была засунута под книжную полку, а ключ от нее она нашла в сумочке своего отца. Она вспомнила, что эта коробка сопровождала их в путешествиях, но она никогда не знала, что в ней находилось. В ней лежала американская корреспонденция и счета. Казалось, что еще со времен ее матери он хранил эту американскую часть своего состояния и все, что с ней связано, отдельно от остального. И очень значительная сумма, которой он, должно быть, все еще владел там, даже несмотря на то, что основная часть, миллион, была потеряна. Мэри пришла в сильное возбуждение. Ее отец, несомненно, понял из рокового письма, что все, чем он владел в Америке, было потеряно; и у нее, и у других сложилось такое же впечатление.

Теперь она отправилась в комнату своего отца, тщательно все ему объяснила и сказала, что намерена немедленно отправиться в Америку, чтобы расследовать это дело. Он был поражен, но вскоре осознал необходимость этого шага и согласился на него.

Миссис Доуз не была столь доверчивой. Она чувствовала, что что-то не так и что Мэри пытается отвлечься. Но манера Мэри рассказывать о своем открытии и намерении была весьма решительной. Поэтому пожилая леди ограничилась мягким напоминанием о штормах, которые, вероятно, обрушатся на нее в это время года.

Три дня спустя Мэри с горничной, говорившей по-английски, была на пути в Америку, уверенная, как она уверяла своего отца, что найдет среди своих многочисленных знакомых кого-нибудь, способного оказать ей необходимую помощь.

Все произошло так, как она надеялась, и через шесть недель она снова была дома. К счастью, она вовремя ушла, поскольку разбирательство было готово начаться на основании предположения, что Андерс Крог был полноправным партнером своего брата, тогда как его партнерство ограничивалось суммой, которую онвложил в бизнес. Мэри была в состоянии это доказать.

Успех в бизнесе придал ей смелости. Почему бы не продолжать? Теперь в ее распоряжении был капитал, с которым она могла начать свою деятельность. Ей очень хотелось попробовать. И торговля древесиной тоже! Неужели она не была способна, как никто другой, научиться этому? Неужели ведение бухгалтерии с двойной записью было так сложно? Она сразу же принялась за работу.

Андерс Крог, казалось, пришел в себя после возвращения дочери. Уверенность в том, что деньги, которых не было в бизнесе его брата, были спасены, доставила ему величайшее удовлетворение. Его единственной мыслью было будущее Мэри.

Миссис Доуз, напротив, стало заметно хуже. Казалось, что у некогда активной, неутомимой женщины не осталось сил, на которые можно было бы опереться. Она даже не спросила о Юргене; свою переписку она совсем прекратила.

Мэри управляла имуществом с помощью надсмотрщика, а деньгами своего отца - с помощью юриста. Она брала уроки и училась. Дважды в неделю она ездила в город.

Так прошло время до начала ноября. Затем Андерс Крог получил письмо от близкого родственника из Христиании, единственный ребенок которого, дочь, только что обручилась. Он был оченьозабочен тем, чтобы Мэри приехала и приняла участие в торжествах, которые должны были состояться по этому случаю. Обе заинтересованные семьи должны были устроить несколько развлекательных мероприятий.

Мэри была удивлена тому удовольствию, которое внезапно наполнило ее от этой перспективы. Старый Адам не умер! Она весело напевала, ходя по дому и занимаясь приготовлениями. Она тосковала по новому окружению — и по новому почитанию! В качестве компенсации она желала этого; в этом она была вынуждена признаться самой себе.

Не пробыла она в Христиании и нескольких дней, как Андерс получил письмо, в котором восхвалял ее в самых сильных выражениях на местном языке. Не помолвленная пара, а Мэри привлекала наибольшее внимание на балах; именно ее выделяли и чествовали — сама молодая пара была в числе ее самых преданных поклонников! Ее неповторимая красота, обаяние манер, ее достижения, ее такт произвели на них всех неизгладимое впечатление. Им нужно позволить подержать ее у себя еще немного.

Андерс Крог отправил письмо миссис Доуз с просьбой вернуть его в ближайшее время. Он провел за чтением большую часть дня.

На следующее утро Мэри вернулась домой. Она тихо поднялась по лестницев комнату отца. Он был потрясен ее видом. Она сказала, что больна, и это было ясно видно. Она была не бледной, а серой; глаза ее были тяжелыми от сна, голос слабым. Она долго и нежно обнимала отца, но не захотела ни взглянуть на его письмо, ни рассказать ему о своем визите. Она сказала ему, что должна лечь в постель и отдохнуть, как только увидится с миссис Доуз.

Она и полминуты не пробыла с миссис Доуз, которую оставила ужасно встревоженной.

Она проспала весь день, немного поела за ужином и снова проспала всю ночь.

Когда она встала, то выглядела почти как обычно, была активна и всем интересовалась. Приходили надсмотрщик, садовник и экономка со своими отчетами, и она совершала свой обычный обход. Затем она снова осчастливила своего отца, войдя с улыбкой в его комнату.

Она пришла сказать ему, что теперь ничто не помешает ей немедленно выйти замуж. Они будут вполне обеспечены. Ее отцу с большим трудом удалось сказать, что он и сам думал о том же. Его глаза и одна рука говорили больше, а именно, что ничто не могло бы доставить ему большего удовольствия.

Но когда она рассказала об этом миссис Доус и добавила, что подумывает о том, чтобы поехать в once в Стокгольм, чтобы сделать это предложение (имя Юргена не упоминалось), к миссис Доус вернулась обычная проницательность; она села в постели и горько заплакала. Тогда мужество покинуло Мэри; она бросилась на кровать и прошептала: “Это чистая правда, тетя Ева!” - Она заплакала так, как никогда в жизни еще не плакала. Но поскольку это усилило волнение миссис Доуз, она была вынуждена поднять голову и сказать: “Тетя Ева, дорогая, папа нас услышит!” Это их немного успокоило. Тогда миссис Доуз сквозь слезы рассказала, что это снова ее собственная история. Только после того, как ее жених убедил ее пойти на то же самое, она поняла, каким презренным человеком он был.

“ Потом мы были вынуждены пожениться. Теперь ты видишь, дитя, что мы за женщины: мы никогда ничему не учимся.

“ О, если бы только вы с отцом не настаивали на том, чтобы этот мужчина появился в моей жизни! ” простонала Мэри. “Мой инстинкт предупреждал меня держать его на расстоянии, но вы заглушили его”. Она тут же добавила: “Нет, не воспринимайте это так, тетя Ева! Я не упрекаю вас с отцом. Кроме того, жаловаться сейчас бесполезно. Остается только одно — закрыть глаза и сделать решительный шаг”.

В этом миссис Доуз полностью согласилась сней. - Потом ты поступишь так же, как поступил я; когда твоя репутация будет спасена, ты расстанешься с ним.

“ Нет, этого я не сделаю. Тогда будет что-то, что свяжет нас вместе. Боже милостивый! Боже милостивый! - простонала она, прижимаясь к своей старой подруге и заглушая крик одеялом.

Миссис Доуз беспомощно сидела, обнимая ее. “Я этого не понимаю”, - сказала она.

Мэри быстро подняла голову: “Ты что, не понимаешь? Он сделал это нарочно, чтобы связать меня. Он знал меня”.

Затем она снова бросилась поперек кровати, несчастная, отчаявшаяся. В перерывах между рыданиями у нее вырвался крик: “Выхода нет! из этого нет выхода!”

У миссис Доуз не хватило ни сил, ни мужества подобрать слова, чтобы утешить такое горе.

Все шло своим чередом, пока гнев не остыл. Миссис Доуз чувствовала, что другая эмоция постепенно берет верх. Мэри подняла голову; в ее глазах, красных от слез, была ненависть.

“ Я думала, что отдаюсь джентльмену; я обнаружила, что это был спекулянт. Она медленно поднялась.

- Ты скажешь ему это, дитя мое?

“ Безусловно, нет! Ничего подобного. Я просто скажу,что нам необходимо пожениться.

Три дня спустя Йоргену Тийсу в Министерство иностранных дел принесли письмо. Оно было от Мэри. “Я в Гранд-отеле и ожидаю, что вы встретите меня там, у входа, ровно в два часа”.

Он сразу понял, что это значит, и поспешил уйти, потому что было уже без четверти два. До него не доходило, пока он не спустился вниз, что их встреча должна была состояться “у входа”!

Ей не хотелось оставаться с ним наедине в своей комнате.

Это изменило его намерения. Он побежал в свои комнаты и освободил из заточения маленького щенка черного пуделя, ценного животного, которого он дрессировал.

Середина дороги была покрыта слякотью и грязью, и собаке сразу же приказали держаться рядом с хозяином на чистом тротуаре. После нескольких веселых прогулок он стал послушным; он боялся тонкой трости Юргена.

Прямая фигура Марии была различима издалека. Она стояла спиной к ним, глядя в сторону дворца. Сердце Юргена бешено забилось; мужество покидало его.

Мэри узнала о его приближении по тому, что собака подбежала к ней, как к старому другу. Она любила собак; ничто, кроме постоянной смены места жительства, не мешало ей завести одну. И это было такое красивое, здоровое, ухоженное животное, настолько ей понравившееся во всех отношениях, что она невольно наклонилась, чтобы рассмотреть его. Делая это, она увидела Юргена. Она тут же снова выпрямилась.

- Это твоя собака? - спросила она так, словно они расстались полчаса назад.

- Да, - ответил он, почтительно снимая шляпу.

Затем она снова наклонилась и погладила собаку: “Какая ты красавица! настоящая красавица! Нет — пригнись!”

- Пригнись! - более повелительным тоном произнес Юрген.

Мэри снова выпрямилась. “ Куда мы пойдем? - спросила она. - Я никогда раньше не была в Стокгольме.

- С таким же успехом мы можем ехать прямо. Если свернем вон там, то выйдем к памятнику Джону Эриксону.

- Да, я хотел бы на это посмотреть. - Они пошли дальше.

- Иди сюда! ” позвал Юрген собаку, указывая палкой на это место. Он был оскорблен тем, что Мэри даже не протянула ему руку. Пес подошел с удрученным видом, но сразу приободрился, потому что Мэри заговорила с ним и снова погладила.

“Я была в Америке”, - сказала она.

- Да, я это слышал.

“50 000 крон, о которых вы говорили, не было в бухгалтерских книгах моего отца, что убедило меня в том, что он должен вести отдельный счет для этих денег в Америке. Этот счет я нашел. Это показало мне необходимость идти до конца и спасать то, что можно было спасти. Основная сумма была, конечно, безнадежно потеряна”.

-Какой у вас был успех?

- Я привез домой накопленный за все эти годы интерес“.

- Деньги были хорошо вложены?

“Я полагаю, лучше, чем это могло бы быть в Европе”.

Последовало короткое интермеццо. Собака была на тротуаре и теперь получила несколько порезов тростью. Это возмутило Мэри.

“ Боже мой! собака не понимает.

- Да, он все прекрасно понимает, но он не научился повиноватьсятебе.

Они быстро пошли дальше. “Зачем ты мне это рассказываешь?” - спросил Юрген.

- Чтобы показать тебе, что мы можем пожениться немедленно.

- Сколько там? - спросил я.

-Около двухсот тысяч.

-Вдолларах?

“ Нет, крон. И, кроме того, 50 000.

- Этого недостаточно.

- Вместе с остальными?

- “Остальное’ в настоящее время вряд ли что-то дает. Это ты знаешь.

Мэри стало дурно. Он понял это по ее голосу, когда она сказала: “У нас есть бревно, на которое можно опереться”.

“Который нельзя рубить в течение трех лет; возможно, не в течение четырех или даже пяти? Это полностью зависит от его роста”.

Мэри знала, что он прав. Почему она упомянула об этом? — Но ... от десяти до двенадцати тысяч крон в год...?

- В нашем положении этого недостаточно.

Еще одно интермеццо. Здесь не было тротуара. Они вышли на большое открытое пространство, покрытое толстым слоем грязи. Оба забыли о собаке. Толстый, грязный корабельный пес, тоже из племени пуделей, вышел на берег с несколькими матросами, которые неторопливо шли в том же направлении, что и Мэри и Юрген. С этим желанным товарищем по играм к компании присоединилась собака Юргена. Юргену стоило больших усилий уговорить его вернуться — он и так был грязным. Как только Мэри тоже позвала, он пришел смело и радостно. Но его ждал удар тростью, который вызвал вой.

“ Странно, ” сказала Мэри, “ что ты не можешь по-доброму обращаться с милой собакой! Она думала о его жестокости по отношению к старой лапландской собаке их соседа.

Юрген не ответил. Но как только он убедился, что собака покорно следует за ним, он спросил: “Дядя Клаус знает что-нибудь об этих деньгах?”

“Я не верю, что кто-то знает об этом, кроме нас самих. Почему ты спрашиваешь?”

- Потому что лучше всего будет поговорить с дядей Клаусом.

Мэри застыла в изумлении. - К дяде Клаусу?

Юрген тоже замер. Теперь они смотрели друг на друга.

“Это будет в наших интересах”, - продолжил Йорген.

“ С дядей Клаусом?.. Мэри уставилась на него. Она не понимала его.

“Ради чести семьи он на многое пойдет”, - сказал Юрген, бросив на нее быстрый косой взгляд, и пошел дальше.

Она смертельно побледнела, но последовала за ним. “ Мы должны довериться дяде Клаусу? ” прошептала она у него за спиной. Меньшей глубины унижения и быть не могло.

“Да, мы так и сделаем!” - ответил он ободряюще, почти весело. “Теперь он не скажет ”Нет"!"

Учитывалось ли и это в его расчетах?

Он подошел к ней поближе. — Если дядя Клаус ничего не знает об американских деньгах, мы получим больше - понимаешь?

Как хорошо он все продумал! Несмотря на свое отвращение, Мэри была впечатлена. Юрген оказался умнее, чем она думала. Как только у него появится возможность развить все свои дары, он удивит многих, кроме нее самой.

Она шла, сжавшись, как лист в слишком сухую жару.

- Ты сам справишься с этим с дядей Клаусом?

“ Теперь я вернусь с тобой, как ты можешь предположить. Тебе не нужно было приходить. Тебе нужно было только дать мне знать.

Ее голова была опущена, и она дрожала. Его превосходство лишило ее силы и мужества; его слова вызвали у нее отвращение. Как и в предыдущем случае, одна нога отказывалась ступать впереди другой; она не могла идти дальше.

Затем она услышала, как Юрген зовет: “Иди сюда, маленький дьяволенок!” Снова собака! Его грязный негодяй-товарищ по играм - в очередной раз сбил его с пути исполнения долга.

В голосе Юргена, когда он отдавал команды, было что—то особенное - он был приглушенным и резким одновременно. Собака узнала его, но только нерешительно оглянулась. Будучи наделен счастливым легкомыслием нрава, он снова весело подбежал к своему товарищу и продолжил игру, как будто ничего не было сказано.

Мэри стояла, усваивая урок. Это произошло как раз под статуей Джона Эриксона. Она посмотрела на статую, в добрые, вдумчивые глаза Джона Эриксона, пока ее собственные не наполнились слезами. Она была совершенно несчастна.

Юрген был поглощен собакой. Воспитание животного проводилось по принципу, что ему никогда нельзя позволять иметь свою собственную волю, когда она противоречит воле его хозяина. “Иди сюда, маленький плут”, - заискивающе сказал Йорген. Пес был так удивлен, что остановился посреди своей игры. “Хороший пес! иди сюда!” Он сделал один или два радостных шага в сторону Юргена; он вспомнил те хорошие времена, которые они провели вместе — возможно, такое время ждало его сейчас. Но, какова бы ни была причина, им овладело сомнение — он повернул назад и вскоре снова оказался в лапах своего грязного друга, и они оба растянулись в грязи.

Прохожие останавливались, удивленные непослушанием животного. Это раздражало Юргена. Мэри знала это и предприняла попытку спасти собаку. Стоя позади Юргена, она тихо сказала по-французски: “Нечестно сначала уговаривать, а потом наносить удар”. Ее слова только сделали его еще более упрямым. “Вы этого не понимаете”, - ответил он тоже по-французски и продолжил уговоры.

С близорукой доверчивостью, свойственной добродушным щенкам, пес прекратил свою игру и посмотрел на Йоргена. Юрген, с палкой за спиной, убедительно продвигался вперед. Он был взбешен смехом зрителей, но приглушил свой гнев мягкими словами. “Давай, старина, давай!”

“Не верьте ему!” - крикнул английский моряк. Но было слишком поздно. Юрген схватил одно из длинных ушей. Собака взвыла; Юрген, должно быть, сильно ущипнул. Мэри крикнула по-французски: “Не бейте его!” Юрген ударил — не сильно, но перепуганный щенок пронзительно завопил. Он ударил снова — на этот раз тоже не сильно; это было сделано главным образом для того, чтобы позлить их всех. Собака завыла так жалобно, что Мэри не смогла заставить себя посмотреть в ту сторону. Глядя в добрые глаза Джона Эриксона, она сказала: “Эти удары разлучили нас с тобой, Йорген!”

Он мгновенно отпустил собаку и встал. Он увидел, как вспыхнули ее глаза; ее щеки побелели; она держалась прямо и смотрела на него — поверх головы своего Джона Эриксона.

Мгновение спустя она повернулась к нему спиной и быстро пошла прочь легкими, радостными шагами, а собака последовала за ней.

Зрители засмеялись, английские моряки - насмешливо; Юрген бросился в погоню.

Но когда Мэри увидела, что собака следует за ней, а не за ним, и что глаза существа ищут ее взгляда, чтобы узнать, что она собирается делать, страх, который она испытывала раньше, превратился в дикий восторг. Подобные всплески чувств не были для нее редкостью. Она захлопала в ладоши и побежала, а собака с лаем помчалась рядом с ней. Чары были разрушены, позор с нее был снят! Прощай, Йорген, и все, что с ним связано!

“ Вот о чем мы говорим, мой маленький спаситель, да? Собака залаяла.

Она оглянулась и увидела Юргена. Он не осмеливался торопиться, соблюдая приличия.

“ Но мы двое осмеливаемся, не так ли? Она снова хлопнула в ладоши и побежала, и собака с лаем побежала за ней.

Затем она замедлила шаг, поиграла с ним и поговорила; Юрген был так далеко позади. “ Тебя следовало бы называть ‘освободитель’, но это слишком длинное имя для маленького черного щенка. Тебя назовут Джоном — назовут в честь того, кто посмотрел на меня и придал мне мужества. Она и собака снова побежали. “Ты следуй за мной, а не за ним! Молодец, молодец! Это то, что сделал тот, в честь кого тебя назвали. Он не хотел иметь ничего общего с надсмотрщиками рабов; его друзьями были те, кто освобождал!”

Теперь они были за углом. Юргена не было видно. Когда он пришел в отель, ему сказали, что, хотя он видел, как Мэри вошла, ее нет дома. Он сказал, что у нее была его собака. Официант заявил, что ничего не знает.Ничего не оставалось, как уйти. Он потерял и ее, и собаку.

Наверху, в своей комнате, Мэри спросила собаку: “Ты будешь моей? Пойдешь со мной, маленький черный Джон?” Она хлопнула в ладоши, чтобы заставить его радостно рявкнуть: "Да". Таким образом, вопрос о собственности был решен. Письмо, пришедшее от Юргена, вероятно, на эту тему, она сожгла непрочитанным.

Она ожидала, что он появится на вокзале в то время, когда отправится поезд в Норвегию, чтобы заявить права на свою собственность. Она смело подъехала со своей собакой, умытая, причесанная, надушенная. Юргена там не было.

Мэри проспала всю ночь, положив собаку у своих ног на дорожный коврик.

Но с утром пришли размышления. Теперь она была одна, наедине со своей ответственностью.

До сих пор она заставляла себя идти единственным узким путем к спасению — немедленно выйти замуж за Йоргена, родить ребенка за границей, а после этого — терпеть так долго, как только сможет.

Но выйти замуж за человека, которого она ненавидела, только для того, чтобы спасти свое доброе имя, — каким немыслимым казался ей теперь такой шаг! Она пыталась принять его, потому что знала, что думают по этому поводу окружающие, и потому что она занималаособое положение; пятно на праздничной одежде было невыносимым.

Но теперь она сказала “От стыда!” при мысли об этом — произнесла это вслух. И собака, мгновенно подняв голову, добавила: “Да, Джон, я собиралась отправиться в это путешествие именно ”к собакам"!"

Но что ей теперь делать?

Она знала, что можно сделать. Но в этом секрете, кроме нее, были бы посвящены двое — Йорген и еще кто-то. Это само по себе было непомерно. Она никогда больше не сможет гордо и независимо держать голову — а уметь это было для нее необходимостью.

Ну и что дальше?

Пока ее путешествие и то, что за ним последовало, казалось ей обязательным, ради чести неизбежным, мысль о последнем, самом последнем убежище не приходила ей в голову всерьез.

Теперь это встало перед ней с печальной серьезностью!

Она печально посмотрела в честные глаза собаки, как будто тоже искала способ убежать от этого. Она прочла в них самое неподдельное счастье и преданность. Зарывшись лицом в его кудри, она заплакала. Она была еще так молода, что не хотела умирать.

Впервые она плакала из-за себя, ей было жаль себя. Ей не казалось, что она сделалачто-либо, чтобы заслужить это. Она также не могла объяснить себе, каким образом все это произошло.

Собака поняла, что она несчастна. Он лизал ее руки, смотрел ей в лицо и скулил, умоляя позволить ему вскочить и утешить ее.

Она подняла его и склонилась над ним. Вообразив, что она хочет поиграть с ним, он начал хватать ее за руки. Она позволила ему поступить по-своему, и вскоре они вдвоем затеяли веселую детскую игру, которая длилась долго, потому что Джон отказывался быть удовлетворенным; каждый раз, когда она останавливалась, он начинал снова.

Затем она заговорила с ним. “Маленький черный Джон, ты напоминаешь мне негров. Ты напоминаешь мне, что твой тезка выкупал негров из рабства. Ты спас меня от порабощения. Но, скажу я тебе, это печальное избавление, если я не имею права жить так же хорошо, как ты. Ты тоже так думаешь?” Потом она снова заплакала.

В Христиании она ехала от одной станции до другой в плотной вуали, собака сидела рядом с ней на сиденье. Она не увидела никого из своих знакомых. Если бы они знали...!

О, эта осужденная и казненная ворона, которую Юрген хотел поднять, а она убежала — она понятия не имела, насколько хорошо видела ее, видела разорванную шею, изрубленное тело, пустые глазницы! Перед ней зияли красные раны; она не могла выбросить их из головы во время этой ужасной поездки.

Теперь была зима. Она не видела зимы много лет. Умирающую, увядшую растительность она видела, но не преображающую силу зимы, не запустение, окрашенное в прекраснейший, чистейший белый цвет, с причудливыми вариациями там, где ландшафт был лесистым. Фьорд еще не был покрыт льдом; стально-серое, непокорное, твердое море накатывало со всех сторон, словно чудовище с головой гидры, вызывающее на бой.

Поездка по городу возбудила ее воображение; теперь им завладели силы природы. Тем острее она ощущала свое бессилие. Сможет ли она принять любой вызов на поединок? Познает ли она когда-нибудь период трансформации? Для нее не было другого выхода, кроме как умереть.

Пока она боролась с этими мыслями, она внезапно увидела лицо своего отца. Как она могла жить, не сказав ему о том, что надвигается? И никогда, никогда она не сможет сказать ему об этом! Она не могла даже сообщить ему, что разорвала свои обязательстват. Одного этого было бы больше, чем он мог вынести.

Что, если вместо того, чтобы заговорить, она исчезнет? Боже милостивый! это убьет его сразу.

Всю оставшуюся часть путешествия она больше не испытывала страха ни перед другими, ни за себя — все это было ради него, ради него одного!

Она приехала в таком измученном и жалком состоянии, что расплакалась, когда увидела дом. Вряд ли было что-то более печальное, чем ее прогулка до него. Даже радостные ужимки собаки, когда она выбралась на твердую почву, не смогли отвлечь ее. Она направилась прямо в свою комнату, чтобы умыться и переодеться, попросив сообщить о ее приезде отцу и миссис Доуз. Маленькая Нанна пошла с ней, чтобы помочь ей. Девочка играла с собакой всякий раз, когда у нее выдавалась свободная минутка; это раздражало Мэри, но она ничего не говорила.

Она выглядела совершенно измученной, и было слишком очевидно, что она плакала. Но, возможно, это было к счастью. Ее отец сразу понял бы, что не все так хорошо. Если бы он только был в состоянии это вынести! Она скажет ему, что у нее было долгое, утомительное путешествие и что Юрген не считает имеющиеся в их распоряжении средства достаточными для того, чтобы люди с их положениеммогли жениться. Они должны подождать и посмотреть, что предпримет дядя Клаус.

Если бы она заплакала — а она была уверена, что заплачет, такой уставшей и с разбитым сердцем, — это подготовило бы его к тому, что должно было последовать. О, если бы он только был в состоянии это вынести!

Но что еще она могла сделать? Если она немедленно не пойдет к нему, он заподозрит неладное и встревожится, а это было бы для него не хуже.

Она дрожала, стоя у его двери. Не только из—за беспокойства за него - нет, еще и потому, что она не должна бросаться к нему на колени, рассказывать ему все и рыдать до тех пор, пока у нее больше не останется сил плакать. Как все это было ужасно!

Но жизнь иногда бывает милосердна!

Андерсу не сообщили о приезде дочери, потому что он спал. Медсестра ждала в коридоре, чтобы сообщить об этом Мэри, когда та выйдет из своей палаты. Почему женщина не постучала в дверь и не сказала ей? Просто потому, что для нее было неестественно вести себя подобным образом. Однако, когда Мэри вышла, она была уже не в коридоре, а на полпути вниз. Один из слуг как раз нес наверх ужин для больного. Медсестра, расстроенная тем, что не смогла сделать это сама, как обычно, подумала, что та, по крайней мере, заберет это у нее на лестнице.

Пока она делала это, мари открыла дверь в комнату своего отца. Она замерла в дверях, потому что снова подбежавшая медсестра прошептала: “Он спит, мисс Крог”.

Но собака, ничего не понимая, уже была в комнате, уже положила лапы на край кровати и приблизила морду к лицу больного, который просыпался, и это черное видение смотрело ему в глаза. Глаза женщины широко раскрылись от ужаса, она обвела взглядом комнату и встретилась со взглядом Мэри. Она стояла в дверях, пораженная ужасом, бледная как смерть. Ее отец поднял к ней голову; затем глаза его остановились, и в них появилось отстраненное выражение. Голова откинулась назад.

- Он умирает! - крикнула медсестра позади Мэри, ставя поднос и бросаясь вперед.

Мэри сначала не поверила, но когда поняла, что это правда, с душераздирающим криком бросилась к нему. На звонок ответила миссис Доуз из соседней комнаты. Поспешившие туда слуги обнаружили ее лежащей без сознания. Она пришла в себя настолько, что смогла, заикаясь, пробормотать несколько неразборчивых английских слов. Врач сказал: “С ней тоже скоро все будет кончено”. Андерс Крог был мертв.

Мэри цеплялась за свой разум так, словно хваталась за него руками. Она не должна, не должна уступать — не должна кричать, не должна думать. Она не убивала его! Она должна была выслушать и запомнить, что сказали другие, должна была дать свое согласие на то, что они предлагали, а именно послать за сестрой ее отца. Когда она стала свидетельницей горя этой сестры, она почувствовала, что не должна давать волю своему собственному горю. Она не должна, не должна! “Помоги мне, помоги мне, - кричала она, - чтобы я не сошла с ума!” И, повернувшись к доктору, она спросила: “Я не убивала его, не так ли?”

Врач уложил ее в постель, прописал холодные компрессы и остался рядом с ней. Он тоже внушил ей необходимость самоконтроля.

Только когда маленькая Нанна принесла ей собаку на следующее утро и животное настояло на том, чтобы она взяла его на руки, она смогла пролить слезы.

В течение дня ей немного стало лучше. Ее горе было смягчено искренним сочувствием, часто выражаемым в самых трогательных выражениях, которое передавалось ей в бесчисленных телеграммах, приходивших в город и передававшихся оттуда по телефону. Все это сочувствие к ней, восхищение ее отцом и сильное желание утешить и укрепить ее очень помогли ей. Из неосторожности, с которой была передана одна из этих телеграмм,она узнала, что миссис Доуз тоже умерла. Они не осмелились сказать ей об этом. Но большое и всеобщее сочувствие помогло ей перенести и это. Теперь она поняла, почему это было так велико и всеобще. Все, кроме нее самой, знали, что она потеряла и то, и другое, что она была одна в этом мире.

Сообщение, которое тронуло ее больше всего, пришло из Парижа и было следующего содержания: “Моя возлюбленная Мэри, Могу ли я утешить тебя в твоем великом горе, узнав, что здесь есть место упокоения для тебя, и что я к твоим услугам — путешествовать с тобой, приходить к тебе, делать все, что ты пожелаешь! - Неизменно твоя, Алиса”.

Она знала, кто послал Элис намек.

Юрген тоже прислал телеграмму. “Если бы я мог оказать вам хоть малейшую услугу или утешить вас, я бы немедленно приехал. У меня разбито сердце”.

Такое же трогательное, благоговейное сочувствие было проявлено и по случаю похорон, которые были ускорены из-за Мэри и состоялись через три дня после смерти. Среди бесчисленных венков самым красивым был венок Элис. Его отнесли Мэри — она пожелала его увидеть. В тот зимний день весь дом благоухал цветами, их сладкое дыхание было посланием любви тем, ктоспал здесь.

Мэри не спустилась вниз; она отказалась смотреть ни на гробы, ни на цветы, ни на какие-либо приготовления, сделанные для развлечения друзей, приехавших издалека.

Пришло больше людей, чем мог вместить дом, а в часовне собралось еще больше народу.

Священник спросил, может ли он подняться наверх и повидать мисс Крог. Мэри передала ему свои наилучшие пожелания, но отказалась от визита.

Сразу же после этого пришла маленькая Нанна спросить, не хочет ли она повидаться с дядей Клаусом. Старик прислал ей очень трогательную телеграмму, в которой спрашивал, не может ли он чем-нибудь быть ей полезен. И его венок был настолько великолепен, что, выслушав описание слуг, Мэри попросила их принести и его, чтобы она могла посмотреть.

Теперь она ответила: Да. И вошел высокий мужчина в глубоком трауре, задыхающийся, как будто ему было трудно дышать. Как только он увидел Мэри, стоящую у кровати - фигурку из слоновой кости, задрапированную в черное, - он опустился на первый попавшийся стул и разразился громкими рыданиями. Звук напоминал тот, который раздается, когда ломается заводная пружина больших часов, и весь механизм раскручивается сам собой. Это был плач человека, который не плакал с детства, — звук, встревоженный сам по себе. Он не поднял глаз.

Но у него было поручение, так что Мэри поняла многое. Он дважды пытался заговорить, но эта попытка только усилила приступ рыданий. Затем, в отчаянии махнув рукой, он встал и вышел из комнаты. Он не закрыл дверь, и она услышала, как он всхлипывает, проходя по коридору и спускаясь по лестнице, чтобы направиться прямо домой.

Мэри была глубоко тронута. Она знала, что ее отец был лучшим, возможно, единственным другом старика. Но она понимала, что слезы были пролиты не только из-за него; они говорили также о сочувствии к ней и раскаянии. Если бы это было не так, дядя Клаус остался бы рядом с гробом.

Начал звонить нежный церковный колокол. Собака, которую весь день держали взаперти в комнате Мэри и которая была очень беспокойной, бросилась к окну, выходящему на море, и положила передние лапы на подоконник, чтобы выглянуть наружу. Мэри последовала за ним.

В этот момент дядя Клаус отъехал. В комнатах внизу запели псалом, и издома вышла похоронная процессия. Гробы несли крестьяне с соседних ферм. Когда показался первый из них, Мэри упала на колени и зарыдала так, словно ее сердце вот-вот разорвется. Больше она ничего не видела.

Она бросилась поперек кровати. Удары колокола, казалось, врезались в ее плоть; ей показалось, что она чувствует оставленные ими раны. В голове у нее все больше и больше путалось. Теперь она была уверена, что отец, увидев ее в дверях, догадался об истине и это убило его. Миссис Доуз, как всегда, последовала за ним. Ее любовь к Андерсу Крогу была единственной великой любовью в ее жизни. Сейчас они оба были здесь. И мать Мэри тоже была в комнате, в длинном белом халате. “Ты замерзла, дитя мое!” — сказала она и взяла ее на руки, потому что Мэри снова стала ребенком, маленьким невинным ребенком. Она заснула.

Когда она проснулась и не услышала ни звука ни снаружи, ни внутри дома, она сложила руки на груди и сказала вполголоса: “Так было лучше для нас, для всех троих. С нами обошлись милосердно”.

Она огляделась в поисках собаки; она жаждала сочувствия. Но, должно быть, кто-то забрал ее, пока она спала.

Больше ничего не требовалось, чтобы слезы снова потекли рекой. Вырвавшись из неиссякаемогоисточника горя внутри, они потекли по ее щекам и рукам, которыми она поддерживала свою тяжелую голову.

“Теперь я снова могу подумать о себе. Теперь я один”.

27 Главныйадминистратор района.

28 Ты отличаешься от знакомого тебя.

29 Министерство иностранных дел Швеции в то время было также Министерством иностранных дел Норвегии.

OceanofPDF.com

МЭРИ (часть 2)

VI

КРИЗИС

Когда Мэри посетила могилы на следующий день, ее горе было отвлечено следующим небольшим происшествием.

Была суббота, канун одного из немногих воскресений в году, когда в часовне проводилась служба. В таких случаях было принято украшать могилы. Поскольку ферма справа от Крогскогена когда-то входила в состав этого поместья, ее владельцы устроили здесь свое захоронение. Жена крестьянина пришла с цветами, чтобы засыпать новую могилу, и старая лапландская собака была с ней. Маленький пудель Мэри тут же бесстрашно бросился на него, и, к удивлению женщины и Мэри, старый пес после осторожного и внимательного осмотра подружился с легкомысленным юнцом. Хотя он, как правило, не выносил щенков, он по-настоящему влюбился в этого. Он позволял дергать себя за уши и кусать за ноги; он даже лег и притворился побежденным. Это так обрадовало Мэри, что она сопровождала женщину часть пути домой, чтобы посмотреть игру. И она была более чемвознаграждена за это. Она услышала теплые похвалы в адрес своего отца и некоторые анекдоты о нем, которые в то время ходили по соседству и обеспечивали ему почетную память.

Возвращаясь домой со своей взволнованной собакой, она думала: “Неужели я начинаю походить на маму? Всегда ли во мне было что-то от нее, чему до сих пор не было места развиться; что-то от ее простой натуры?”

Этот день преподнес два сюрприза.

Первым было письмо от дяди Клауса. Он обращался к ней так: “Моя уважаемая и дорогая крестница, мисс Мэри Крог”. Она понятия не имела, что была его крестницей; отец никогда не говорил ей, вероятно, не знал этого сам.

Дядя Клаус писал: “Есть чувства, которые слишком сильны для слов, особенно для написанных слов. Я не любитель писать письма, но я беру на себя смелость сообщить вам таким образом, поскольку я не мог передать это из уст в уста, что в тот день, когда твой отец, мой лучший друг, и миссис Доуз, твоя уважаемая приемная мать, умерли, и ты осталась одна, я сделал тебя, моя дорогая крестница, своей наследницей.

“Мое состояние далеко не так велико, как принято считать; в последнее время у меня были большие убытки. Но этого все еще достаточно для нас обоих — то есть, если ваша доля находится под вашим собственным управлением , а не под управлением Юргена. Я пишу, исходя из предположения, что теперь вы выйдете замуж.

“Миссис Завещание Доуз находилось в моих руках много лет, и я распоряжался ее деньгами. Я вскрыл завещание вчера. Она все оставила вам. Это означает около 60 000 крон. Но к этим деньгам относится то же самое, что и к деньгам вашего отца; на данный момент они почти не приносят процентов.

“Твой крестный отец,

“Klaus Krog.”

Мэри ответила сразу:

“Мой дорогой крестный, Твое письмо глубоко тронуло меня. Я благодарю тебя от всего сердца.

- Но я не осмеливаюсь принять твой щедрый подарок.

“Юрген - твой приемный сын, и я ни в коем случае не встану у него на пути.

“Ты не должен сердиться на меня за это. Я не могу поступить иначе.

“Что касается завещания миссис Доуз, я вскоре приму решение и тогда напишу вам снова.

“Ваша благодарность

“Мэри Крог”.

Пока она отправляла это письмо, она услышала, как подъехал экипаж, и вскоре ей принесли карточку, на которой она прочла: “Доктор Маргрете Рей”.

Прошло немного времени, прежде чем вошла мисс Рой. Она как раз снимала накидку. День был холодный. Задержка усилила волнение Мэри, в результате чего она задрожала и побледнела, когда в комнату вошла высокая, сильная женщина с добрыми глазами. Она видела, какое впечатление произвело это на добрые глаза, которые теперь изливали на нее все свое сострадание. Как будто они были знакомы много лет, Мэри подошла к своей гостье, положила голову ей на плечо и заплакала. Маргрете Рей нежно прижала несчастную девочку к своей груди.

После того, как они уселись, она рассказала о своем поручении, которое состояло в том, чтобы узнать, когда Мэри намерена уехать за границу. Мэри удивленно спросила: “Говорила ли я с кем-нибудь об этом?”

Мисс Рой сказала, что услышала это от медсестры.

“О! ” воскликнула Мэри. - Я понятия не имею, что я сказала в том состоянии, в котором была в то время. С тех пор я, конечно, об этом не думал”.

- Значит, вы не собираетесь уезжать за границу?

Мэри некоторое время сидела молча. “ Все, что я могу сказать, это то, что я не знаю. У меня пока нет никаких планов.

Маргрете Рой смутилась. Мэри увидела это, скорее, почувствовала.“Возможно, у вас тоже были мысли о путешествии!” - сказала она.

“ Да, и я хотел знать, могу ли я быть вам чем-нибудь полезен. Я был бы счастлив организовать свое путешествие так, чтобы мы могли путешествовать вместе”.

- Куда ты идешь? - спросил я.

“ Я уезжаю учиться за границу, сначала в Париж. Медсестра сказала мне, что ты собирался поехать именно туда, - сказала Маргрет, начиная чувствовать себя очень неловко. Ее желанием было помочь Мэри, но теперь ей казалось, что она мешает.

“ Я ценю вашу доброту, ” сказала Мэри. “ Возможно, я упомянула Париж. Я не помню. Правда в том, что я так и не пришел ни к какому решению”.

“ Тогда, пожалуйста, простите меня. Все это было недоразумением, - сказала мисс Рой, вставая.

Мэри чувствовала, что не должна отпускать ее, но силы, казалось, покидали ее. Только когда Маргрете подошла к двери, ей удалось сказать: “Я приду поговорить с вами в ближайшее время, мисс Рой”. Она произнесла это тихим голосом, не поднимая глаз. “Я недостаточно здорова, чтобы сделать это сегодня”, - добавила она.

“ Я вижу это. Это только то, чего я ожидал; поэтому я принес кое-что для тебя — если ты только возьмешь это. Это самый бодрящий тоник, который я знаю”.

Мэри почувствовала, что все ее сочувствие принадлежит этой женщине. Она сердечно поблагодарила ее, добавив: “Тогда, как только я немного окрепну, я могу прийти?”

- Мы будем вам очень рады.

- Может быть, - сказала Мэри, краснея, - вы не откажетесь зайти ко мне?

- В ваш дом на рыночной площади? - спросила мисс Рей.

“ Да, в наш дом на рыночной площади. Хотя я больше не должна говорить ‘наш’ дом! Слезы снова навернулись на глаза.

- Вам нужно только дать мне знать, и я немедленно приеду.

Неделю спустя Мэри отправилась в город — в самый сильный ноябрьский шторм, самый сильный из всех, что у них были в этих краях. Фьорды еще не замерзли, так что пароходу удалось добраться до города, но пришлось остаться там.

Маргрете Рей была очень удивлена, что ее вызвали в такой день. Она пришла в теплый, уютный дом, а не в тот заброшенный, с опущенными шторами, который она привыкла видеть. Ее провели наверх по старомодной широкой лестнице; весь интерьер был выдержан в стиле старых городских домов начала прошлого века.

Мэри находилась в самой дальней из анфилады гостиных, в красном будуаре, не изменившемся со времен ее матери. Она сидела на диване под большим портретом своей матери. Когда она встала в своем черном платье, бледная, с тяжелыми глазами под копной рыжих волос, Маргрете Рей показалось, что она - само воплощение печали, самое прекрасное, что только можно себе представить. Ее окружало торжественное спокойствие. Она говорила так тихо, как только позволяла гроза снаружи.

“ Я чувствую, что ты уважаешь чужое горе. Я также уверен, что ты не выдаешь секретов.

- Я этого не делаю.

Прошло немного времени, прежде чем Мэри спросила: “Кто такой Йорген Тийс?”

- Кто он?..

- У меня есть несколько причин полагать, что вы можете мне рассказать.

“ Сначала позвольте мне задать вопрос. Вы не помолвлены с Йоргеном Тийсом?

“Нет”.

-Люди говорят, что да.

Мэри промолчала.

- Возможно, вы были с ним помолвлены?

-Да.

- Но, - быстро и радостно воскликнула Маргрета, - вы разорвали помолвку?

Мэри кивнула.

“Многие обрадуются, услышав это; ибо Йорген Тиинедостоин тебя”.

Мэри не выказала никаких признаков удивления.

“ Ты что-то знаешь? - спросила она.

- Врачи, мисс Крог, знают больше, чем могут сказать.

- И все же я верю, что он любил меня, - сказала Мэри в свое оправдание.

“Мы все это видели”, - ответила Маргрет. “Он, несомненно, любил тебя больше, чем когда-либо прежде. И это неудивительно”, - добавила она. “Но когда я жил в Христиании, я знал милую молодую девушку, которая в то время была единственной любовью его жизни! Она позволила себе быть глубоко тронутой этим, и поскольку они не могли пожениться, она отдалась ему”.

“ Что она сделала? ” испуганно спросила Мэри. Правильно ли она поняла? Снаружи так громко завывала буря, что ее было трудно расслышать.

Маргрет повторила отчетливо и выразительно: “Она была девушкой с добрым сердцем, которая верила, что поступает правильно, поскольку была его единственной любовью”.

- Они не могли пожениться?

“ Это было невозможно. Поэтому она отдалась ему без брака.

Мэри встрепенулась, но не двинулась вперед. Она собиралась что-то сказать, но остановилась.

“ Не пугайтесь так, мисс Крог. В этом нет ничего необычного.

Эта информация значительно понизила Мэри в ее собственной оценке. Она медленно снова села.

- У вас не могло быть никакого опыта в подобных вещах, мисс Крог?

Мэри покачала головой.

- В таком случае меня удивляет, что вы смогли вовремя сбежать от Йоргена Тиса; унего было предостаточно.................

Мэри ничего не ответила.

- Мы ожидали, особенно после того, как ваш отец и миссис Доуз оба стали инвалидами, что вы поженитесь до осени.

- Мы собирались, но это оказалось невозможным.

Маргрете не могла понять, что скрывается за этим загадочным ответом, но спросила, испытующе взглянув на него: “Это, несомненно, значительно усилило его пыл?”

Мэри внутренне содрогнулась, но взяла себя в руки.

- Вы, кажется, знаете его? - спросила она.

Маргрете на мгновение задумалась, затем ответила: “Да. Я старше тебя, старше и Юргена тоже. Но в Христиании я тоже, к своему стыду, ксожалению, была без ума от него. Он это обнаружил и попытался воспользоваться этим ”. Она рассмеялась.

Мэри побледнела, встала и подошла к окну. Ветер хлестал дождевыми струями по стеклам со все возрастающей силой. Несколько мгновений она стояла, вглядываясь в бурю, затем подошла и встала перед Маргрет, взволнованная, беспокойная.

- Обещаете ли вы мне никогда и никому не рассказывать о том, о чем мы говорили сегодня, ни при каких обстоятельствах?

Маргрете удивленно посмотрела на нее. - Вы хотите, чтобы я никому не говорила, что вы спрашивали меня о Юргене Тайсе?

- Я искренне желаю, чтобы никто об этом не узнал.

- Вы имеете в виду кого-то конкретного?

Мэри посмотрела на нее. “ Кого-нибудь конкретного? Она не поняла.

Маргрет Роуз. “Мужчина специально приехал в этот город, чтобы сказать тебе, что Юрген Тийс недостоин тебя. Он пришел слишком поздно, но я думаю, он заслуживает того, чтобы знать, что вы сами открыли для себя, кто такой Йорген Тийс”.

Мэри нетерпеливо ответила: “Скажи ему. Во что бы то ни стало скажи ему!... Так вот зачем он пришел, ” медленно добавила она. “Ярад, что вы мне рассказали. Потому что другой причиной моего желания увидеть вас было... — Она немного поколебалась. — Еще одна вещь, о которой я хотела вас попросить, это передать добрые воспоминания вашему брату.

“ Я с радостью это сделаю. Спасибо тебе за сообщение. Ты знаешь, кто ты для моего брата.

Мэри отвела взгляд. Мгновение она боролась с собой, затем сказала: “Я одна из тех несчастных людей— которые не могут понять свою собственную жизнь - не могут понять, что произошло. Я не могу найти к этому никакого ключа. Но что-то подсказывает мне, что твой брат внес в это свою лепту.

Она, очевидно, хотела сказать что-то еще, но не смогла. Вместо этого она вернулась к окну и снова осталась стоять там. Внешняя буря звала в комнату своим тысячеголосым гневом. Она звала ее.

- Какая ужасная буря! - воскликнула Маргрета, повышая голос.

- Я радуюсь при мысли выйти на улицу, - сказала Мэри, оборачиваясь с сияющими глазами.

- Ты никогда не выйдешь на улицу в такую погоду! - воскликнула Маргрета.

- Я собираюсь пойти домой пешком, - ответила Мэри.

- Чтобы прогуляться?

Мэри вышла вперед и встала перед Маргрет, как будто собиралась сказать что-то дикое и ужасное. Она резко остановилась, но то, что она не сказала, отразилось в ее глазах, на всем ее лице, в ее сердце. Она всплеснула руками и с громким стоном откинулась на спинку материнского дивана и закрыла лицо руками.

Маргрет опустилась рядом с ней на колени. Мэри позволила подруге обнять ее и притянуть к себе, как уставшего, страдающего ребенка. И она заплакала, как плачет ребенок, трогательно и беспомощно; ее голова опустилась на плечо Маргрете.

Но только на мгновение; затем она резко села. Потому что Маргрета прошептала ей на ухо: “С тобой что-то не так. Поговори со мной.

В ответ не последовало ни слова. Маргрета не осмелилась больше ничего сказать. Она встала, чувствуя, что пора уходить.

Мэри также не сделала ничего, чтобы удержать ее. Она тоже поднялась на ноги. Они попрощались.

Но Маргрете, выходя из комнаты, не удержалась и спросила: “Ты действительно собираешься идти пешком?..”

Мэри кивнула, что означало: “Сказано достаточно! Это мое дело!”

Маргрет закрыла дверь.

На улицах зажглись фонари, когда Мэривышла из дома. Она с трудом удерживалась на ногах при порывах ветра, дувших с юго-запада, усиливавшихся из-за сжатия между домами. На ней был непромокаемый плащ с надежно закрепленным капюшоном и длинные непромокаемые ботинки. Она шла так быстро, как только могла. После разговора с Маргрет Рей у нее осталась только одна мысль. Но это, объединившись с ветром и дождем, подгоняло ее, хлестало вперед — мысль о глазах Маргрет, полных ужаса, и бледном лице, когда она сказала: “С тобой что-то не так; скажи мне!” Боже милостивый! Маргрет поняла. Они все вот так посмотрели бы на нее, когда услышали. Так ужасно она разочаровала и ранила тех, кто верил в нее. Ей казалось, что они все у нее за спиной, что она убегает от них — от стаи ворон! Она полетела дальше и достигла окраины города, прежде чем поняла, где находится. Здесь, за последней лампой, царила кромешная тьма; ей пришлось немного подождать, прежде чем она смогла разглядеть дорогу. Но с какой скоростью она двинулась тогда! Шторм надвигался наполовину сзади, наполовину сбоку.

Вынесенный ей приговор выгонял ее в широкий мир — нет, гораздодальше! Ей показалось, что в тот момент, когда она впервые осознала свое положение, ей дали пакет, который она до сих пор не открывала. Она все время чувствовала, что в нем, но только вчера открыла его. В нем была большая черная вуаль, достаточно большая, чтобы она могла скрыть себя и свой позор — вуаль смерти. Но даже это было дано при определенном условии — условии, о котором она знала с детства. Ибо в детстве она слышала историю о своей собственной двоюродной бабушке, которая в надежде скрыть, что забеременела в отсутствие мужа, ночь за ночью тайно ходила босиком по ледяному полу, чтобы умереть естественной смертью. Никогда не станет известно, что она сама виновата в этом, так что не будет повода спрашивать, почему она это сделала.

Но кто-то слышал, как она так расхаживала ночь за ночью, и вопрос все-таки был задан.

На этот раз все должно быть устроено лучше! Слабость, которой Мэри так неожиданно поддалась в присутствии Маргрет, совершенно прошла. Теперь у нее были силы осуществить свою цель.

Словно для того, чтобы немедленно подвергнуть это испытанию, рядом с ней появилось что-то темное. Он неожиданно возник из темноты, так пугающе близко, что она бросилась бежать. К своему ужасу, она, казалось, услышала сквозь рев бури, что ее преследуют! Тогда она набралась храбрости и остановилась. Что бы ни преследовало ее, оно тоже остановилось. Мэри двинулась дальше; оно тоже двинулось дальше. “Так не пойдет”, - подумала она. “Если я недостаточно храбра, чтобы встретиться с этим лицом к лицу, то я недостаточно храбра и для того, что будет дальше”. После этого она повернулась и направилась прямо к преследующему ее чудовищу, которое добродушно заржало. Это была молодая лошадь, ищущая в своей безлюдности человеческого присутствия. Она погладила ее и заговорила с ней. Это был вестник жизни — опустошенный утешал отчаявшихся. Но поскольку животное продолжало следовать за ней, она отвела его на соседнюю ферму. Должно быть, она одна. Люди на ферме были очень удивлены. Они не могли понять, что кто-то может находиться на улице в такую погоду, тем более женщина! Мэри поспешила прочь от света и снова погрузилась в темноту.

Это маленькое происшествие придало ей сил. Теперь она знала, что у нее есть мужество, и быстро зашагала дальше.

Она приближалась к первому мысу, вокруг которого была прорезана дорога.Либо так было на самом деле, либо ей казалось, что ураган усиливается. Несомненно, вскоре он достигнет своего пика. Для нее это олицетворяло ее собственные страдания и позор. Эта мысль придала ей сил. Она боялась не смерти, а жизни.

Продолжая настаивать, она еще раз все это обдумала. Она не спасла бы себя, позволив убить своего ребенка, и не отослала бы его незнакомым людям и таким образом отреклась бы от него; она не могла жить без самоуважения.

Если придут поклонники — а их, несомненно, будет столько же, сколько и в прошлые дни, — должна ли она начать с признания? Или ей следует хранить позорное молчание? Было только одно, что она могла сделать с честью — умереть со своим ребенком. Она чувствовала себя неспособной ни на что другое. Но ни у кого не должно возникнуть никаких подозрений. Она должна умереть от болезни; следовательно, должна быть обеспечена болезнь, которая закончилась бы смертью.

Этим она была обязана самой себе, потому что сегодня она была так же уверена, как и в тот вечер, когда вошла в комнату Йоргена, что ее поступок не был таким, за который она заслуживала бы позора.

Несомненно, это была ужасная ошибка, но вина лежала не на ней. Там, несомненно значительной примесью природного инстинкта чувствует, что prompte внее; но даже предоставление этом, это была акция, которая ей не было стыдно. Она была обязана умереть ради себя, вызвав неизменное сочувствие всех, кто ее знал; она также была обязана сделать это ради товарищей, которые признали ее своим лидером. Она не предала их веру в нее.

Теперь она достигла наиболее открытой части мыса, и борьба, начавшаяся там, бессознательно превратилась для нее в борьбу за разрешение этого вопроса. Это было так, как будто все силы природы пытались лишить ее самоуважения и добиться ее осуждения. Море здесь было открытым, и с расстояния в несколько миль накатывали волны, набирая силу по мере приближения. Ударившись о скалу, они подскочили на несколько ярдов в воздух. Самые большие из них хлестали ее своими самыми высокими струями. “Возьми это! Возьми это!” И шторм напряг всю свою силу, пытаясь отогнать ее от высеченного утеса. Более того, казалось, что он пытается, хотя ее юбки были хорошо защищены плащом, скрутить и сорвать их с нее. “Стой обнаженной в своем позоре, в своем позоре!”

Но бушующие волны не напугали ее до такой степени, что она почувствовала себя виноватой, и шторму не удалось сбросить ее с парапета в море. Ей приходилось идти согнувшись; ейприходилось даже стоять неподвижно, когда налетали самые сильные порывы ветра; но как только они стихали, она снова пускалась в путь и твердо держалась своего пути. “Я не расстанусь со своим почетным венком; я умру с ним. Следовательно, ты не получишь меня!”

Она обогнула мыс и повернула вглубь материка, к низине между ним и следующим мысом. Когда-то здесь был оползень; обвалившийся кусок утеса лежал внизу в виде груды камней, и теперь через них проходила дорога. Среди осыпающихся камней у обочины стояла стройная березка, совершенно одинокая. Мэри вспомнила ее, когда подошла к ней. Выдержала ли она такую бурю невредимой? Да, он был цел и невредим. Она остановилась возле него, чтобы перевести дыхание. Он наклонился так низко, что каждое мгновение она думала: сейчас он сломается! Но он поднимался снова, такой же свежий, как всегда. Сама она не могла стоять спокойно, с такой ураганной силой здесь дул шторм; но молодая березка, которая была такой высокой, с такой раскидистой верхушкой и таким тонким, покачивающимся стволом, — она стояла совсем одна.

Она думала об этом, спускаясь к ровной площадке, когда внезапно налетевший шторм хлестнул ее дождем по лицу; каждая струя была похожа на острую стрелу. “О нет! - подумала она. -tЕго было бы тем, что я почувствовала бы, если бы попыталась встретить лицом к лицу ожидающую меня бурю”.

Огни маленьких фермерских домиков, единственное, что она видела, провозглашали мир. Но она знала, что это не для нее.

Она быстро мчалась вдоль берега, но теперь начала уставать. Одним из признаков этого было то, что воображение начало брать верх; реальность исчезла в видимости — в старых мифических представлениях. Когда она с трудом продвигалась вверх и наружу, к следующему пункту, море больше не было морем, а сотнями и сотнями разинувших рты морских чудовищ, ревущих от желания. И разъяренные воздушные чудовища с огромными крыльями пообещали тем, кто внизу, вышвырнуть ее к ним. Изо всех оставшихся у нее сил она держалась поближе к скалистой стене; но здесь под ней была канава, в которую она упала и промокла насквозь. "Сегодня ночью еще больше врагов бродит поблизости", - подумала она, выползая наружу. К счастью, этот мыс был узким; вскоре она добралась до следующего ровного участка. Теперь оставалось отыграть еще одно очко. Она так не хотела, чтобы ее унесло в море не для того, чтобы спасти свою жизнь, а для того, чтобы спасти свою честь! Если бы ее нашли в море или она вообще исчезла, они бы сказали, что она искала смерти, и попытались бы выяснить причину ее поступка.

Но теперь она услышала в темноте лай старой лапландской собаки. Он звучал совсем рядом. Она шла быстрее, чем думала; она была недалеко от его дома. Там были его огни!

Простая мысль о встрече с живым существом, которому она небезразлична, тронула ее. Она любила жизнь и больше не верила, что настолько непригодна для жизни. Этот знакомый голос, звавший ее из темноты, подействовал на нее так, как вид людей на берегу действует на тех, кто цепляется за затонувшее судно.

Когда она проезжала мимо фермы, пес покинул свой сторожевой пост и подошел, чтобы с ним заговорили, виляя хвостом и дружелюбно гавкая. Мэри трижды на прощание похлопала его по мокрой шерсти и поспешила дальше. Вскоре она снова услышала, как он залаял, но это был другой, более сердитый лай. Она невольно подумала о Юргене — и продолжала думать о нем всю эту последнюю часть пути, которая, если бы не он, была бы священна для ее отца. Сколько сотен раз, начиная с детства, она ходила сюда пешком и каталась на велосипеде со своим отцом! Теперь и это место было испорчено Юргеном. Никогда больше она не сможет прийти сюда без него. Ни шагу дальше в своей жизни она не могла сделать сним!

Невольно она посмотрела на небо — но не увидела ничего, кроме облаков и густой темноты. Она добралась до последнего мыса совершенно измученная и обогнула его, совершенно не думая, без всякого чувства, что это в последний раз, но и без страха.

В том, что сейчас находилось перед ней, Мэри была так же уверена, как в дороге под ногами, которая вела ее через Крогскогенские поля к пристани. Было так темно, что ее глаза, хотя к этому времени и привыкли к темноте, не различали белых стен часовни, пока она не подошла вплотную к пристани. Ее мысли устремились к могилам на церковном кладбище, но тут же покинули их, чтобы сосредоточиться на том, что она собиралась сделать. Она без колебаний ступила на набережную и быстро пошла по ней. Шторм здесь не угрожал, дождь больше не хлестал ее по лицу; оба они стали сдержанными и дружелюбными силами с того момента, как она ступила на землю Крогскогена, с его защитным хребтом и островами. При других обстоятельствах она почувствовала бы облегчение и, возможно, покой, вернувшись под кров своего дома — сейчас все мысли были притуплены. Совершенно машинально она поспешила дальше. Машинально она расстегнула несколько пуговиц своего плаща, чтобы достать ключ, машинально вставила его в замочную скважину и открыла дверь купальни. Только когда она оказалась внутри, в кромешной темноте, ее чувства проснулись и она почувствовала тревогу. Когда остатки юго-западного ветра, дувшего здесь, захлопнули дверь, она вздрогнула. Ей казалось, что она не одна.

А теперь она должна раздеться и спуститься по ступенькам, чтобы стать ледяной—ледяной-холодной! Затем снова одевайтесь и отправляйтесь домой, к лихорадке и ее последствиям.

Если лихорадка не подействовала так, как она ожидала, у нее было то, что могло помочь. Она нашла это среди запасов миссис Доуз. Вину возложили бы на лихорадку.

Но теперь, когда настал момент начать раздеваться, она съежилась и задрожала. Это была вода, ледяная вода, от которой она шарахалась. Скорее всего, здесь на краю будет лед, и ей придется ходить по нему босиком. Нет, она останется в чулках; она сможет высушить их потом, и ни у кого не возникнет никаких подозрений. Но ледяная вода ... что, если ее сведет судорогой? Нет, она будет продолжать двигаться, она будет плавать. Но что, если она порежется об лед, выходя из дома? Она тоже должна остаться в нижнем белье. Но высохнет ли оно к завтрашнему утру? Да, если бы она повесила его рядом с плитой. Она заперла бы дверь и привела бы все в порядок до прихода горничной. Если бы только утром она была в здравом уме! Она никогда не болела и понятия не имела, что может случиться.

Прежде чем погрузиться в эту длинную череду размышлений, она расстегнула свой непромокаемый плащ. Теперь, вместо того чтобы снять капюшон, как это было естественно, она начала, без сознательного намерения, расстегивать платье на шее, где висел медальон с портретом ее матери. Ее руки дрожали, когда она это делала, и ее тело тоже начало дрожать. Она не вспоминала о медальоне много лет и не думала о нем сейчас; дрожь не имела к нему никакого отношения. Но медальон стал, так сказать, частью трепета. Она должна снять его. Только бы она не забыла его! Она убедилась бы в этом, сразу же положив его в карман.

О, ужас из ужасов! что она услышала? Твердые шаги на пристани, все ближе и ближе. Дрожь прекратилась; Мэри инстинктивно застегнула сначала воротник платья, потом плащ - быстро, быстро. У кого здесь могло быть какое-нибудь поручение? Во всяком случае, это не могло быть в купальне.

Но именно там раздались шаги. Кто-то схватился за ручку, дверь распахнулась, и дверной проем заполнила огромная фигура в непромокаемом плаще. Голова в капюшоне была значительно выше двери. Электрическая лампа бросила свет прямо в лицо Мэри. Она издала дикий крик, узнав Франса Рея.

Ее охватило такое чувство слабости, что она чуть не упала; но ее подхватили и вынесли. Все произошло в одно мгновение. Она услышала, как хлопнула дверь; ее подняли и унесли. Она не могла вымолвить ни слова, и Франс тоже ничего не сказал.

Но прежде чем они покинули пристань, она снова пришла в себя. Франс сознавал это; и вскоре он услышал, как она сказала: “Это насилие!” Никакого ответа. После решительной попытки освободиться она повторила более четким и сильным голосом: “Это насилие!” Никакого ответа. Но его свободная рука мягко обняла ее. Она взволнованно спросила: “Как ты сюда попала?” Теперь ответил он. “Мне рассказала моя сестра”. Его голос обнимал ее так же нежно, как и его рука. Но она боролась и с тем, и с другим. “Если твоя сестра хоть немного привязана ко мне, или если у тебя есть, оставь меня в покое!” Он пошел дальше. “Отпусти меня, я говорю! Это позор! Она сопротивлялась так яростно, что ему пришлось ослабить хватку; но там, где она была, она должна была оставаться. Со слезами в голосе она сказала: “Я никому не позволяю решать за меня”. Тогда он ответил: “Ты можешь бороться изо всех сил, но я отвезу тебя домой. И если ты не подчинишься мне, я прикажу заключить тебя под стражу.

Эти слова подействовали как железные оковы. Она застыла.

- Вы возьмете меня под стражу?

- Я это сделаю, потому что ты потерял контроль над собой.

Никогда с тех пор, как она вообще научилась слышать, она не слышала ничего более глупого, чем это. Но она не хотела обсуждать с ним этот вопрос. Она просто спросила: “И ты думаешь, от этого будет какая-то польза?”

“ Я думаю, что да. Когда ты увидишь, что мы делаем для тебя все, что в наших силах, ты сдашься нам, потому что ты хороший”.

После короткого молчания она сказала: “Я не могу принять помощь от человека, который не испытывает ко мне полного уважения”, — и она заплакала.

Затем Франс Рей остановился и заглянул ей под капюшон. - Ты же не воображаешь, что я не испытываю к тебе полного уважения? Неужели ты думаешь, что я бы нес тебя сейчас, если бы не сделал этого? Для меня ты - самое благородное и прекрасное. Вот почему я несу тебя. Возможно, вы совершили Бог знает какой дурной поступок — я знаю, что если вы это сделали, то из самых благородных побуждений. Ты не можешь поступить иначе! Если тебя обманули, если ты совершил ужасную ошибку — что ж, я люблю тебя еще больше! — потому что тогда ты несчастлив — это я знаю. И, возможно, теперь я тоже смогу помочь тебе. Большего счастья мне не выпало бы. Я покину тебя, если ты настаиваешь на этом. Я выйду за тебя замуж, если ты сможешь довериться мне. Я убью этого парня, если так будет твое желание. Я сделаю для тебя все, что угодно, если только ты будешь счастлива, потому что это мое главное желание”.

Он резко остановился, но начал снова.

“Когда я отправился за тобой этим вечером, я был в таком отчаянии, какого даже представить себе не мог. "Она собирается броситься в море", - подумал я. Конечно, я пойду за ней. В такую бурю это означает смерть для нас обоих; но тут уж ничего не поделаешь. Но не это меня огорчало. Нет, это было ваше несчастье, ваше отчаяние — мысль о том, что вы могли считать себя недостойным жить — вы, кто не мог поступить недостойнотого, чтобы получить высшую награду жизни! Никогда, никогда я не встречал человека, за которого я мог бы ответить с такой уверенностью. И я не мог сказать тебе этого; я не мог помочь тебе. Я знал тебя; Я не смел приблизиться к тебе. Но я все-таки смог спасти тебя. Неужели ты хочешь умереть сейчас, после того, как выслушал меня?

Он услышал, как она всхлипнула; теперь ее руки обвились вокруг его шеи, почти заглушая его слова. Он позволил ей медленно соскользнуть вниз. Но она все еще крепко держалась рукой, обвивавшей его шею; и когда она достигла земли, то обвила ее и другой рукой и положила голову ему на грудь, рыдая — но теперь уже от счастья. Он чувствовал учащенное биение ее сердца; это была скорость радости.

Городская экономка позвонила Крогскогену, что мисс Крог возвращается домой в такую сильную бурю, какой никто не помнил, и снова и снова спрашивала, приехала ли она.

Нанна и собака несколько раз выходили на крыльцо, но собака ни разу не залаяла. Теперь он не только залаял, но и помчался прочь по дороге.

Слуги были в сильнейшем беспокойстве. Им вовсе не показалось примечательным, что неловкость и отчаяние Мэривыгнали ее из дома в такую бурю. Такое действие, как рисковать жизнью, которой она больше не дорожила, было для нее настоятельной необходимостью. Поэтому теперь, когда маленькая Нанна вбежала с криком: “Вот она идет! вот она идет!” - они плакали от радости. У них уже давно были согреты комнаты и приготовлена горячая еда. Теперь они накрыли еще одно укрытие, потому что Нанна снова вбежала к ним, чтобы сказать, что мисс Крог была не одна; она слышала, как говорил мужчина. Служанки сразу же сказали друг другу, что наконец-то пришел Юрген Тийс. “Нет, - сказала Нанна, - это был не его голос, это был голос сильного человека!”

Но радости пса, снова увидевшего Мэри, не было предела. Он лаял, он визжал, он прыгал прямо к ее лицу; его демонстрациям не было конца. Когда Франс Рей заговорил с ним, он сразу подошел к нему, как к старому другу, но тут же вернулся к Марии. Пылкий восторг маленького лохматого существа олицетворял для нее радость ее родных, снова увидевших ее спасенной. Это было приветствие как мертвых, так и живых. Это было то, что чувствовала Мэри. И она также чувствовала, что его счастье, возможно, предшествовало ее собственному пробуждению, когда ей удалось избавиться от впечатления пережитых ужасов.

Когда она вошла вдом, возвещенная собакой, которая, как всегда, была вне себя от радости, все три служанки были в холле, чтобы поприветствовать ее, и Нанна с ними. Они резко оборвали свои восклицания, когда увидели огромную фигуру, маячившую позади нее; в своем непромокаемом плаще с капюшоном Франц Рей казался сверхъестественно высоким. Но это длилось всего мгновение; затем они взорвались: “О, мисс, подумать только, что вы оказались на улице в такую бурю! Мы ужасно беспокоились. Экономка в городе дала нам знать. Но нам некого было послать вам навстречу, потому что по соседству пожар, и все мужчины ушли туда. Слава Богу, что вы снова у нас, целые и невредимые!”

Мэри скрыла свое волнение, поспешив наверх. В ее комнате было тепло, горела лампа.

“Неужели вся эта привязанность и забота новы? Или я просто никогда раньше этого не замечал?”

Пес скулил снаружи до тех пор, пока ей не пришлось впустить его. Он был так навязчив в своей благодарности, что ей с трудом удалось переодеться.

Укладывая волосы, она вспомнила о медальоне с портретом матери. Она достала его из кармана и, прежде чем повесить себе на шею агаин, посмотрела на портрет — впервые за много лет - погладила и поцеловала его. Вскоре она зажгла свечу и с ней в руке прошла по коридору в комнату отца. Там она поставила свечу и, подойдя к его кровати, склонилась над ней и поцеловала подушку. Выйдя, она остановилась у двери комнаты для посетителей. “В этой комнате он будет спать; завтра ее можно будет снова открыть; отвратительные ассоциации исчезнут”. Служанка, которой она приказала разжечь огонь, сказала ей, что это уже сделано, и, взяв свечу Мэри, вошла, чтобы зажечь лампу. Мэри стояла, глядя ей вслед. “Они действительно были такими все это время?”

Горничная осталась в комнате, наводя порядок. Мэри направилась к лестнице. Там она снова остановилась. Собака, которая сбежала вниз, подбежала к нему; он был полон решимости больше ее не терять. Она благодарно погладила его; это было как первая маленькая порция той благодарности, которой было переполнено ее сердце.

“Завтра — сегодня вечером я слишком устала — завтра я расскажу Франсу Рею все! Все, что произошло! Возможно, это поможет мне самому все это понять”.

С этой храброй решимостью она спустилась по лестнице, но снова остановилась, не дойдя до подножия. “Странно, этоочень странно, но я чувствую, что могу рассказать об этом всему миру!”

Пес стоял у двери голландской комнаты. Он почуял там Франса Рея.

Мэри последовала за ним и открыла дверь. Когда она вошла, Франс воскликнул, как будто ему было трудно так долго хранить молчание: “Какой красивый дом!” Заметив, что собака продолжает проявлять к нему внимание, он добавил: “И как много о тебе думают!” Его лицо просветлело.

- Вы в форме! - воскликнула она.

“ Да. Я был на свадьбе, когда за мной послали. Он рассмеялся.

Форма натолкнула Мэри на мысль. Собака дергала ее за платье, и она сказала, радостно глядя Франсу Рею в лицо: “Это будет не первый случай, когда инженерный генерал живет в Крогскогене”.

OceanofPDF.com

ОВИНД

ИСТОРИЯ ДЕРЕВЕНСКОЙ ЖИЗНИ В НОРВЕГИИ

Перевод с норвежского Сиверта и Элизабет Йерлейд

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКОВ

Предлагая публике наш перевод "Овинда", мы хотим сказать, что работа была начата просто ради удовольствия и без какой-либо цели публикации; но, завершив ее, мы решили последовать совету многих наших друзей, которые прочитали книгу и считают, что жаль оставлять в рукописи перевод столь оригинального произведения, как это. Поэтому книга предлагается английскому читателю в надежде, что в этой стране она встретит такой же успех, как и в других; ибо Бьернстьерне Бьернсон, этот необычный человек, которому, казалось, так долго суждено было выделяться лишь глупыми шалостями в детстве и неспособностью в школе и колледже, снискал себе высокие литературные почести не только у себя на родине, но и во всей Северной Европе. Беспокойная натура, блуждающий в глуши без определенной цели, он неоднократно был на грани того, чтобы сдаться ни на что не годному, пока, наконец, уединенная долина и скромная и тихая жизнь его дома не предстали перед его удивленным взором в формах, которые он искал в том мечтательном полусознательном инстинкте, который так часто был предвестником величия.

“Бонде”, этот крепкий аристократ из северного поселения, человек благородного происхождения, хозяин своей земли и опора своей страны, скрывающий под грубым одеянием своей повседневной жизни сердце, которое горит привязанностью к ближним, и врожденную гордость, взращенную воспоминаниями о Сагах и семейными традициями, — вот текст Бьернсона, и с текстом он справляется хорошо. Его романы верны природе, и мрачное величие его страны вдохновляет его на идеи, которые мы встречаем только в его произведениях и которые полностью принадлежат ему. Весь его разум наполнен странным светом, отраженным в его работах, который не отталкивает, а манит. Короче говоря, Бьернсон, кажется, из всех живущих людей, наиболее полно вошел в жизнь своей нации такой, какая она есть в ее реальности, в жизнь, которая существует на основе национальных традиций, обычаев, мышления, передаваемых из поколения в поколение.

Этот рассказ, который мы постарались перевести как можно более буквально, является одним из самых ранних произведений автора. В оригинале главы без заголовков, но мы добавили их как более соответствующие английскому вкусу и обычаям. Поскольку норвежское название “En glad Gut” едва поддается переводу, мы дали книге имя героя рассказа. Думая, что это будет приемлемо для наших читателей, мы добавили два коротких произведения Бьернсона: “Орлиное гнездо” и “Отец”.

Нам показалось бы, что мы не отдаем должное герру Бьернсону, если бы говорили только о его романах и не упоминали о его успехе как поэта и драматурга. В драме он в основном выбирал для своих сюжетов сцены из древней норвежской истории, но его пьеса под названием “Мария Стюарт” и другая, представляющая более общий интерес, “Молодожены”, возможно, лучше подошли бы английскому читателю.

Северный Ормсби,

"Мидлсбро", октябрь 1869 года.

ГЛАВА I.

ПОТЕРЯВШИЙСЯ КОЗЕЛ.

Они назвали его Овиндом, и он плакал, когда родился. Но когда он смог сесть к матери на колени, он улыбнулся, а когда в сумерках они зажгли свечу, он смеялся и снова смеялся, но заплакал, когда у него ничего не вышло.

“Этот ребенок будет чем-то редким”, - сказала мать.

Там, где он родился, нависали дикие скалы. С вершины хребта на коттедж смотрели ели и березы; черемуха усыпала своими цветами крышу. А наверху, на крыше, пасся козленок Овинда; они держали его там, чтобы он не заблудился, и Овинд собирал для него листья и траву. В одно прекрасное утро козел спрыгнул вниз и запрыгал среди камней, там, где он никогда раньше не бывал. Когда Овинд вышел днем, козла уже не было. Он сразу подумал о лисе, ему стало жарко, и он прислушался: ”Билли, Билли, Билли, Билли—коза!” “Ба-а-а!” - откликнулся он с гребня, склонил голову набок и посмотрел вниз.

Рядом с козой сидела маленькая девочка. “ Коза твоя? - спросила она.

Овинд стоял с открытыми глазами и ртом, засунув обе руки в карманы. - Кто ты? - спросил он.

“Я Марит, любимица моей матери, любимица моего отца, домашняя фея, внучка Оле Нордистуэна из Хайдегарда, мне четыре года осенью, через два дня после морозных ночей!”

“ О! это ты? - сказал он, глубоко вздохнув, потому что не пошевелился, пока она говорила.

“ Коза твоя? - снова спросила девочка.

- Ну да, - сказал он и поднял глаза.

— Мне так понравилась эта коза, ты мне ее не отдашь?

-Нет, этого я не сделаю.

Она изогнулась, посмотрела на него сверху вниз и спросила: “Но если я дам тебе сдобное печенье, можно мне взять козленка?”

Овинд был из бедняков, он ел сдобное печенье только раз в жизни, когда приехал его дедушка, и ничего подобного он никогда не пробовал ни до, ни после. - Дай мне сначала взглянуть на печенье, - сказал он.

Она подняла большую: ”Вот она!” — и бросила ее на стол.

“О! оно сломалось!” — сказал мальчик и тщательно собрал каждую крошку; он должен был попробовать даже самый маленький кусочек, и это было так вкусно, что ему пришлось брать еще и еще, пока, прежде чем он осознал это, все печенье не исчезло.

“Теперь коза моя”, - сказала маленькая девочка.

Мальчик остановился с последним кусочком во рту. Девочка сидела и улыбалась, рядом с ней стоял козел с белой грудкой и темно-каштановой лохматой шерстью.

“Неужели ты не мог немного подождать?” - взмолился мальчик, и его сердце учащенно забилось.

Тогда маленькая девочка засмеялась еще громче и встала на колени. “Нет, коза моя”, — сказала она, обвила рукой его шею, развязала подвязку и обвязала ею шею.

Овинд смотрел на это. Она встала и начала тянуть козла, но он не поддавался и вытянул шею в сторону Овинда. “ Ба-а, ” сказал он. Она взяла его одной рукой за волосы, а другой втянула веревку внутрь и ласково сказала: ”Ну же, козлик, пойдем, ты пойдешь на кухню, и я угощу тебя вкусным молоком и хлебом”, — затем она запела:

“Пришел теленок от моей матери,

Козел отпущен от парня,

Давай, киска, мяу, котенок,

О! Я так рада!

Появляются утята, такие желтые,

Идите каждый со своим товарищем,

Приходите, цыплята, и бегите,

Спешите присоединиться к веселью,

Прилетайте, воркующие голубки,

У тебя прекрасные перья —

Трава может быть влажной,

Но солнце все равно будет светить,

Рано, рано, рано, в летнем небе,

Взываю к осени, что дни ее близки!”

Там стоял мальчик. Он ухаживал за козленком с зимы, когда тот родился, и мысль о том, чтобы потерять его, никогда не приходила ему в голову, но теперь он исчез в одну минуту, и он больше никогда его не увидит.

Мать с пением поднялась от колодца. Она увидела мальчика, который сидел в траве и плакал, и подошла к нему. “О чем ты плачешь?”

“ О! козел, козел.

“Да, а где же коза?” - спросила мать, взглянув на крышу.

“Он больше не придет!” - сказал мальчик.

“Дорогая, как это может быть?”

Овинд не стал рассказывать об этом.

- Его забрала лиса? - спросил я.

“ О! Жаль, что это не лиса!

“Итак, чем ты занимался?” спросила мать. “Где коза?”

“О! о! о!... Я... я... продал козу за печенье!”

Как только он произнес эти слова, он почувствовал, что значит продать козу за печенье, раньше он об этом не думал. Мать спросила: “А что, по-твоему, козленок думает о тебе теперь, раз ты смог продать его за печенье?”

Теперь мальчик полностью понял это и почувствовал уверенность, что никогда больше не сможет быть здесь счастлив — даже с Богом, снова подумал он.

Ему стало так грустно, что он заключил с самим собой соглашение, что больше никогда не будет поступать неправильно — не перережет прядильную нить, не потеряет овцу и не спустится к морю один. И пока он лежал, он заснул, и ему приснилось, что козел отправился на небеса; Господь сидел там с огромной бородой, как в катехизисе, а козел стоял и щипал листья с сияющего дерева, но Овинд сидел один на крыше и не мог подняться.

Внезапно он почувствовал что-то мокрое у своего уха и вскочил. “Ба-а-а!” - сказало оно. Это снова вернулся козел.

“ О, ты снова пришел? - спросил я. Он вскочил, взял козу за обе передние ноги и танцевал с ней, как с братом; он потянул ее за бороду и как раз входил с ней в дом, когда услышал что-то позади и, обернувшись, увидел маленькую девочку, сидящую на лужайке. Теперь он понял это и отпустил козла. - Это ты привел его обратно?

Она села и вырвала траву. “ Они не позволили мне оставить его. Там, наверху, ждет мой дедушка.

В этот момент они услышали пронзительный голос, зовущий: ”Сейчас!” Затем она вспомнила, что должна сделать. Она встала, подошла к Овинду, вложила одну руку в его, посмотрела вниз и сказала: “Прости меня”. Но тут мужество покинуло ее; она бросилась на козла и заплакала.

- Козленочка останется у тебя, - сказал Овинд и отвернулся.

“Поторопись!” - сказал дедушка с холма.

Мейрит встала и медленно пошла дальше.

- Ты забыл свою подвязку! - воскликнул Овинд.

Она повернулась, посмотрела сначала на подвязку, потом на него и, наконец, пробормотала: ”Можешь оставить это себе”.

Он подошел и взял ее за руку: ”Спасибо!” — сказал он.

“О, благодарить меня не за что”, - ответила она, глубоко вздохнула и ушла.

Но Овинд уже не был так счастлив с козой, как раньше.

ГЛАВА II

В ШКОЛЕ

Рядом с коттеджем была привязана коза, но Овинд смотрел вверх, на холм. Его мать подошла и села рядом с ним; он хотел послушать истории о далеких вещах, потому что коза больше не могла его удовлетворить. Итак, ему рассказали, как когда—то все вещи могли говорить, - гора говорила с ручьем, а ручей с рекой, а река с морем, а море с небом; но потом он спросил, говорит ли небо ни с чем, - да, небо говорило с облаками, а облака с деревьями, а деревья с травой, а трава с мухами, а мухи с животными, а животные с детьми, а дети со стариками, и так продолжалось снова и снова, и по кругу, и никто не знал, кто начал. Овинд посмотрел на гору, деревья, море и небо, хотя на самом деле никогда раньше их не видел. Кошка вышла и улеглась на пороге, греясь на солнышке. “Что говорит киска?” - спросил Овинд и показал пальцем. Мать запела:

“Мягко солнце проливает свои вечерние лучи,

Лениво лежит кот на пороге.

- Два маленьких мышонка,

Немного сливок из чашки,

И ломтик нежной рыбы

Я уже наелся, —

И мне слишком лень помешивать,

Я могу только сидеть здесь и мурлыкать",

- Говорит кот.

Мимо прошел петух со всеми своими курами. “ Что говорит петух? ” спросил Овинд и хлопнул в ладоши. Мать пела:

“Добрая мать-курица расправляет свои крылья,

Гордо стоит петух на одной ноге и поет:

"Высоко в воздухе, с серым оперением,

Дикий гусь может быстро следовать своим курсом,

Но разумом скажи мне, я молюсь

Сможет ли он когда-нибудь сравниться с сэром Шантеклером!

Идите, идите, мои курицы, отдыхать, отдыхать...

Скоро солнце зайдет на западе",

Говорит петух.

Две маленькие птички сидели и пели на крыше. - Что говорят маленькие птички? - спросил Овинд и засмеялся.

“О! как приятна и сладостна жизнь

Свободен от суматохи постоянной борьбы",

Говорят маленькие птички.

И вот он услышал, о чем говорят все, вплоть до муравья, ползущего по мху, и червяка, пробуравившего кору.

Тем же летом мать начала учить его читать. Он часто задавался вопросом, что будет, когда книги начнут разговаривать, и теперь все буквы будут животными, птицами или чем-то еще, о чем он подумает; но вскоре они начали складываться по двое; А встал, прислонился к дереву и позвал Б, затем подошел Е и сделал то же самое, но теперь их было три или четыре вместе, и казалось, что они расходятся во мнениях, — чем дальше он заходил, тем больше забывал, что это такое. Дольше всего он помнил А, потому что это был маленький черный ягненок, который дружил со всеми; но вскоре он тоже забыл А. В книге не было историй, это были просто уроки.

Однажды пришла его мать и сказала ему: “Завтра снова начинаются занятия в школе, и я отведу тебя туда, на ферму”. Овинд слышал, что школа - это место, где маленькие мальчики играют вместе, и ему нечего было возразить. Он был в восторге и побежал впереди матери вверх по холму, полный ликования и ожидания. Они добрались до здания школы, и их ушей достиг напряженный гул, похожий на стук водяной мельницы у нас дома. Он спросил, что это. “Это детское чтение”, - ответила она, и тогда он обрадовался, потому что сам читал так до того, как выучил буквы. Когда он вошел, за столом сидело столько детей, сколько он никогда не видел в церкви. Другие сидели на своих обеденных тарелках по всей комнате, а некоторые стояли небольшими группами перед классной доской. Школьный учитель, старый седовласый человек, сидел на табурете у камина и набивал трубку. Когда вошли Овинд и его мать, все они подняли головы, и журчание прекратилось, как будто мельничный ручей внезапно перекрыли. Мать сказала “Доброе утро” и пожала руку школьному учителю.

“Вот я иду с маленьким мальчиком, который научится читать”, - сказала мать.

- Как зовут ребенка? - спросил школьный учитель, доставая из кисета табак.

- Овинд, - сказала мать, - он знает буквы и несколько коротких слов.

“О! в самом деле!” - сказал школьный учитель. “Иди сюда, маленькая седая головка!”

Овинд подошел к нему, школьный учитель посадил его к себе на колено и снял с него шапку. “Вот славный малыш!” - сказал он и погладил его по волосам.

Овинд посмотрел ему в лицо и улыбнулся.

- Ты смеешься надо мной? - и он нахмурился.

“ Да, это так, ” ответил Овинд и громко рассмеялся. Тогда школьный учитель тоже засмеялся, и мать, так что дети поняли, что могут присоединиться, и все они засмеялись вместе.

Таким образом Овинд и поступил в школу.

Когда ему пришлось занять свое место, все хотели освободить ему место, но он стоял, оглядываясь по сторонам, с кепкой в руке и книгой подмышкой, а они перешептывались и показывали на него пальцами.

“Что же тогда?” - спросил школьный учитель и снова взялся за трубку.

Когда мальчик повернулся к учителю, он заметил Марит со множеством имен, сидящую на маленьком красном ящичке в углу у камина: она закрыла лицо обеими руками и сидела, поглядывая на него.

“ Я посижу здесь! ” быстро сказал Овинд, перепрыгнул через комнату и сел рядом с ней. Теперь она подняла руку и посмотрела на него из-под локтя; тогда он сделал то же самое. Это продолжалось до тех пор, пока все снова не рассмеялись.

“Замолчите, вы, непослушные, надоедливые, хихикающие безделушки! — А теперь будьте хорошими маленькими детьми!”

Это был голос школьного учителя, который, если и бушевал, то обязательно успокаивался до того, как заканчивал.

Вскоре дети снова притихли, пока каждый не начал вслух повторять свой урок. Затем высокие голоса зазвучали выше, в то время как басы барабанили все громче и громче, чтобы заглушить их, и то один, то другой подхватывали их, пока Овинду не показалось, что ему никогда в жизни не было так весело.

- Здесь всегда так? - прошептал он Мейрит.

“Да, так бывает всегда”, - сказала она.

Вскоре им пришлось пойти к школьному учителю почитать, потом их послушал маленький мальчик, и вскоре у них появился шанс снова ускользнуть в свой угол.

- У меня теперь тоже есть маленькая козочка, - сказала Мейрит.

- А ты слышал?

“Да, но он не такой красивый, как твой”.

- Почему ты не поднимаешься почаще на гребень?

“Дедушка боялся, что я упаду”.

- Но это не так уж и высоко.

- Но дедушка не разрешает мне приходить.

- Моя мама знает так много песен, - сказал Овинд.

“ О! дедушка тоже.

“Да, но не так, как поет мама”.

“Дедушка знает танцевальную песню! — Ты ее послушаешь?”

“О да!”

- Тогда отойди подальше, чтобы школьный учитель нас не увидел.

Он подошел к ней совсем близко, и она повторяла песню снова и снова, пока он не выучил ее наизусть, и это было первое, что он выучил в школе, —

“ Танцуй! - кричала скрипка

Настраивая струны,

Затем внезапно возникает

Юноша и кричит "Хо!"

- Эй! - воскликнул Эразмус,

Обнимаю прекрасную Рэнди,

"Приди скорее, чтобы отдать мне

Поцелуй, который ты задолжал!

- Нет, - ответила Рэнди,

Но застенчиво ускользнул,

И, кивнув, лукаво сказал:

”Из этого ты, возможно, узнаешь!"

“Вставайте, дети, - крикнул школьный учитель, “ сегодня первый день в школе, и вы можете идти пораньше, но сейчас мы должны помолиться и попеть”. Наверх бросились дети, смеясь, болтая и носясь по полу. “Тишина! вы, маленькие ни на что не годные болтуны, - будьте умницами и красиво ступайте по полу, дети мои!” - сказал школьный учитель, после чего они тихо заняли свои места, школьный учитель вышел вперед и прочел короткую молитву, а затем они запели. Он вел глубоким басом, и все дети стояли, сложив руки. Овинд и Марит стояли возле двери — они тоже сложили руки, но петь не умели. Так закончился первый день в школе.

ГЛАВА III

ИСТОРИЯ ШКОЛЬНОГО УЧИТЕЛЯ

Овинд вырос и стал многообещающим парнем. В школе он всегда был одним из первых, а дома был прилежным, потому что дома любил свою мать, а в школе - школьного учителя. Он почти не видел своего отца, который либо рыбачил, либо работал на мельнице.

То, что в то время оказало наибольшее влияние на его сознание, было историей школьного учителя, которую мать рассказала ему однажды вечером, когда они сидели у камина. Она проникла в его учебники, она сквозила в каждом слове, сказанном школьным учителем, и кралась по классу, когда все было тихо. Это сделало его послушным и уважительным и, так сказать, расширило возможности его разума. История гласила так: — Школьного учителя звали Баард, и у него был единственный брат по имени Андерс. Они были очень привязаны друг к другу, вместе записались в армию, служили в одной роте, вместе были на войне и оба были произведены в капралы; и когда после войны они вернулись домой, все смотрели на них как на двух храбрых парней.

Вскоре после этого их отец умер, оставив большую часть имущества, которую нелегко было разделить. Чтобы преодолеть эту трудность, они решили провести аукционную распродажу, когда они могли бы разделить прибыль, и каждый мог бы купить те вещи, которые ему больше всего понравились. Теперь отец оставил большие золотые часы, известные по всей стране, потому что это были единственные золотые часы, которые местные жители когда-либо видели. Когда эти часы были выставлены на продажу, было много предложений, пока не начали оба брата, а затем другие прекратили. Теперь Баард ожидал, что Андерс отдаст ему часы, и Андерс думал то же самое о Баарде. Когда цена часов поднялась до двадцати долларов, Баард подумал, что это нехорошо со стороны его младшего брата, и снова предлагал цену, пока она не приблизилась к тридцати, но Андерс не сдавался. Затем Баард сказал, что одна ставка составляет сорок долларов, и больше не смотрел на своего брата. В комнате воцарилась глубокая тишина, нарушаемая только тем, что аукционист тихо назвал последнюю ставку. Андерс подумал, что если Баард может позволить себе заплатить сорок долларов, он мог бы сделать это с таким же успехом, а если Баард не отдаст ему часы, он должен дорого заплатить за них, поэтому он предложил более высокую цену. Затем Баард рассмеялся— ”Сто долларов и мое братство в придачу”, - сказал он и вышел. Мгновение спустя, когда он седлал свою лошадь, один из них вышел и сказал ему: “Часы твои; Андерс сдался”. Когда он услышал это, его пронзила глубокая боль - он подумал о своем брате, а не о часах. Лошадь была оседлана, но он, казалось, не был уверен, ехать ему верхом или нет. Как раз в этот момент вышло много людей, и среди них Андерс, который, увидев Баарда с оседланной лошадью наготове и почти не подозревая о его настоящих мыслях, громко крикнул: —

“Спасибо тебе, Баард, ты никогда не доживешь до того дня, когда я снова встану у тебя на пути!”

- И ты тоже в тот день, когда я ступил на эту ферму, - возразил Баард, бледный как смерть, вскакивая в седло.

Ни один из них больше никогда не переступал порога отцовского дома.

Вскоре после этого Андерс женился, но Баарда не пригласили на свадьбу.

В том же году единственная корова Андерса была найдена мертвой недалеко от его дома, и никто не мог сказать, как это произошло. Одно несчастье следовало за другим, и все, казалось, шло наперекосяк; наконец, в середине зимы его сеновал и все, что на нем находилось, сгорело дотла, и так и не удалось выяснить, как возник пожар. “Это сделал тот, кто желает мне зла”, - сказал Андерс и заплакал. Теперь он был доведен до нищеты, и вся его энергия для работы иссякла.

На следующий вечер Баард появился в доме своего брата; Андерс лежал, но вскочил при неожиданном зрелище.

- Что вам здесь нужно? - спросил он и остановился, пристально глядя на него.

Баард немного подождал, прежде чем ответить: “Я пришел помочь тебе, Андерс; ты в беде”.

“ Со мной все прошло так, как ты хотел, Баард! Уходи, или я не смогу сдержаться.

“Ты ошибаешься, Андерс, я сожалею...”

“Вперед, Баард, или мы оба жертвы!”

Баард отступил на несколько шагов, затем дрожащим голосом сказал: ”Если вам нужны часы, вы их получите”.

- Вперед, Баард! - завизжал другой, и Баард пошел.

Теперь с Баардом все было так: Узнав, что его брату так плохо, он смягчился сердцем, но гордость удержала его. У него возникло желание пойти в церковь, и там он принял благие решения, но не смог их осуществить. Он часто подходил так близко, что мог видеть дом, но либо кто-то выходил из дверей, либо там был незнакомец, либо Андерс стоял и рубил дрова, — всегда что-то мешало. Но однажды зимой, в воскресенье, он снова пошел в церковь, и Андерс тоже был там. Баард увидел его, он выглядел очень бледным и худым, и на нем была та же одежда, что и тогда, когда они жили вместе, но теперь она была старой и поношенной. Во время проповеди он поднял глаза на пастора, и Баард подумал, что тот кажется хорошим и добросердечным, и он вспомнил годы их детства и то, каким хорошим парнем он был.

В тот день Баард сам подошел к алтарю и дал торжественное обещание перед Богом, что примирится со своим братом, чего бы это ему ни стоило.

Это решение овладело им в тот же момент, когда он пригубил вино, и когда он встал, то хотел подойти и сесть рядом с братом, но кто-то преградил ему путь, и Андерс не поднял глаз. После службы тоже были помехи — там было так много людей, — его жена шла рядом с ним, и Баард не знал ее; он подумал, что будет лучше пойти домой к нему одному и откровенно поговорить с ним.

Когда наступил вечер, он ушел. Подойдя к двери комнаты, он прислушался и услышал, как упомянули его собственное имя; это была жена.

“Сегодня он подошел к алтарю, - сказала она, - и, несомненно, думал о тебе”.

“Нет, он никогда не думал обо мне, - сказал Андерс. - Я его знаю; он думал только о себе”.

Затем последовала долгая пауза; Баард почувствовал, как на лбу у него выступил пот, хотя ночь была холодной. Он слышал, как жена возится с чайником; огонь пылал и потрескивал, время от времени плакал маленький ребенок, и Андерс качал колыбель.

Затем она произнесла эти несколько слов: ”Я верю, что вы оба думаете друг о друге, сами себе в этом не признаваясь”.

- Давайте поговорим о чем-нибудь другом, - сказал Андерс.

Вскоре после этого он встал и направился к двери; Баард спрятался в домике из палок, но как раз туда за дровами пришел Андерс. Баард скорчился в углу и мог отчетливо видеть его; он снял бедную одежду, в которой ходил в церковь, и надел вместо нее форму, которую привез домой с войны, такую же, как у Баарда, и которую они пообещали друг другу никогда не использовать, а передать в качестве семейной реликвии. Одежда Андерса теперь была вся в заплатах и рванине. Его сильное, хорошо сложенное тело, казалось, было завернуто в кучу тряпья, и в тот же момент Баард услышал, как в его собственном кармане тикают золотые часы. Андерс подошел к тому месту, где лежали дрова, но вместо того, чтобы взять их, он встал, прислонился к куче и, глядя в небо, где звезды сияли ярко и ясно, вздохнул и сказал: “Да, да, да, Боже мой! боже мой!”

Пока Баард был жив, эти слова звучали в его ушах. Он шагнул к нему, но в этот момент его брат закашлялся, и это было так тяжело, что он остановился. Андерс взял вязанку дров и прошел так близко от Баарда, что ветки касались его лица. Он стоял, не двигаясь, пока холодная дрожь не пробежала по его телу. Это возбудило его; он вышел и признался себе, что слишком слаб, чтобы встретиться лицом к лицу со своим братом, и поэтому решился на другой план. В углу шалаша из бревен он нашел несколько кусков древесного угля; затем выбрал кусок пихты для факела, поднялся на сеновал и раздул огонь. Зажег факел и принялся искать гвоздь, на который Андерс повесит свою лампу, когда придет утром в трэш. На этот гвоздь Баард повесил золотые часы, задул лампу и спустился вниз; у него было так легко на сердце, что он прыгал по снегу, как мальчишка.

На следующий день он услышал, что в ту же ночь сгорел сеновал. Несомненно, искра упала с его фонарика, когда он повернулся, чтобы повесить часы.

Это так подействовало на него, что он просидел весь день, как больной; затем он достал псалтырь и запел, чтобы люди в доме не могли сообразить, в чем дело. Но вечером он вышел. Был яркий лунный свет; он направился к развалинам сеновала и пошарил среди пепла. Там, конечно же, он нашел маленький комочек золота; это были часы.

Именно с этим в руке он отправился в тот вечер к своему брату, как уже рассказывал, и искал примирения.

Маленькая девочка видела, как он шарил среди пепла. Его также видели идущим к ферме в предыдущее воскресенье вечером; люди в доме рассказали, как странно он вел себя в понедельник; все знали, что он и его брат были не в хороших отношениях, и на него донесли, и он предстал перед судом. Против него ничего нельзя было доказать, но подозрение падало на него, и теперь более чем когда-либо казалось невозможным приблизиться к его брату.

Хотя Андерс ничего не сказал, он подумал о Баарде, когда горел сеновал, и когда следующим вечером он увидел, как тот входит в комнату, такой бледный и странный, он сразу же пришел к выводу, что теперь его охватило раскаяние, но за такое преступление, совершенное против его собственного брата, прощения не было. Выслушав косвенные улики против него, хотя на суде ничего не было доказано, он твердо поверил, что Баард виновен. Они встретились на суде, Баард в своей хорошей одежде, а Андерс в поношенной. Баард поднял голову, когда вошел, с таким умоляющим взглядом, что Андерс глубоко это почувствовал. “Он не хочет, чтобы я что-нибудь говорил”, - подумал Андерс, и когда его спросили, считает ли он своего брата виновным, он ответил ясно и решительно: “Нет”.

С того дня Андерс пристрастился к выпивке, и дела у него шли все хуже и хуже. С Баардом было немногим лучше, хотя он никогда не пил; он был не похож на себя.

Однажды поздно вечером в маленькую комнату, где жил Баард, вошла бедная женщина и стала умолять его пойти с ней. Он узнал ее: это была жена его брата. Он понял, с каким поручением она пришла, смертельно побледнел и молча последовал за ней. Мерцающий свет из окна комнаты Андерса помогал им ориентироваться, потому что в снегу не было тропинки. Они добрались до дома и вошли. Войдя, Баард сразу почувствовал, что здесь царила бедность; комната была тесной; маленький ребенок сидел у очага и ел кусочек угля: его лицо было полностью черным, но он поднял голову, обнажив белые зубы, и ухмыльнулся. Там, на кровати, укрытый всевозможной одеждой, лежал Андерс, худой и изможденный, с чистым высоким лбом, кротко смотревший на него. Баард задрожал всем телом, он сел в изножье кровати и разрыдался. Больной продолжал молча смотреть на него. Наконец он велел своей жене удалиться, но Баард сделал ей знак остаться, и оба брата заговорили вместе. Они рассказали друг другу свою историю, начиная с того дня, когда они сделали ставку на часы, и заканчивая тем временем, когда они теперь встретились вместе, и было ясно показано, что за все эти годы они ни разу не были счастливы ни на один день. Баард закончил тем, что достал маленький комочек золота, который он всегда носил с собой.

Андерс не мог много говорить, но пока он был болен, Баард продолжал дежурить у его постели. “Теперь я совершенно здоров, ” сказал Андерс однажды утром, проснувшись, ” Теперь, брат мой, мы всегда будем жить вместе, как в старые добрые времена!” Но в тот день он умер.

Баард взял жену и ребенка жить к себе, и с тех пор о них хорошо заботились. То, что братья сказали друг другу, вскоре стало известно всей деревне, и Баард стал самым уважаемым человеком среди них. Все встречали его как человека, познавшего великое горе и снова обретшего радость, или как человека, который долго отсутствовал. Все это дружелюбие вокруг придало Баарду сил, он больше любил Бога и испытывал желание быть полезным; так старый капрал стал школьным учителем. То, что он внушал своим ученикам в первую и последнюю очередь, было любовью, и эта заповедь была настолько воплощена в нем самом, что дети были привязаны к нему как к товарищу по играм и отцу одновременно.

Эта история, рассказанная старым школьным учителем, произвела такое впечатление на Овинда, что стала для него и религией, и образованием.

Он смотрел на школьного учителя как на существо почти сверхъестественное, хотя тот сидел рядом так фамильярно и поправлял их. Не знать его уроков было невозможно, и если, хорошо произнеся их, он получал улыбку или поглаживание по голове, он был рад и блажен весь день. На детей всегда производило сильное впечатление, когда перед пением школьный учитель иногда немного разговаривал с ними и, по крайней мере раз в неделю, читал вслух несколько стихов о любви к ближнему. Когда он читал первое из этих стихотворений, его голос дрожал, хотя он постоянно читал его уже двадцать или тридцать лет. Оно звучало так: —

“Будь добр к своему ближнему и не презирай его,

Хотя добродетель и красота будут полностью забыты,

И сверху не видно света;—

Помни, у него тоже есть душа, которую нужно спасти,

Он должен снова жить после смерти,

Тогда не забывай о силе любви!”

Но когда вся пьеса была сказана, и он немного постоял неподвижно, он посмотрел на них и моргнул глазами: ”Вставайте, дети, и идите тихо домой, идите красиво, чтобы я мог слышать о вас только хорошее, малыши!” Затем, пока они спешили найти каждый свои вещи, он крикнул сквозь шум: ”Приходите снова завтра, приходите вовремя, маленькие девочки и маленькие мальчики, чтобы мы могли быть трудолюбивыми”.

ГЛАВА IV

ДВЕ ЯРКИЕ КНОПКИ И ОДНА ЧЕРНАЯ

О его жизни, за год до конфирмации, рассказывать особо нечего. Он читал по утрам, работал днем и играл по вечерам.

Поскольку он был очень жизнерадостным, соседские дети искали его общества в часы игр. Недалеко от фермы, как уже упоминалось, находился большой холм, где в погожий день они собирались покататься на санях по снегу. Овинд всегда был мастером в этом деле: у него было две упряжки: “Быстрый рысак” и “Превосходящий”. Последнюю он одолжил, а первой воспользовался сам, взяв с собой Марит.

Первое, что делал Овинд, проснувшись утром, это выглядывал наружу и проверял, хорошая ли погода; если стояла густая мгла или он слышал, как капает с крыши, он одевался так медленно, как будто в этот день ничего не предстояло сделать. Но, наоборот, и особенно в праздничные дни, если стояла резкая, холодная и ясная погода, — одевайся в свою лучшую одежду и никакой работы, весь день и вечер свободен,—эй! он вскочил с кровати, был одет молниеносно и едва мог что-либо съесть от волнения. Когда наступил полдень, он спрыгнул с холма на площадку для катания на санях и присоединился к отряду с протяжным криком, который эхом разнесся от утеса к утесу, и звук затих вдали. Затем он поискал взглядом Мейрит, а когда нашел ее там, то больше не обращал на нее внимания.

И вот однажды на Рождество мальчику и девочке было обоим по шестнадцать-семнадцать лет, и весной они оба должны были пройти конфирмацию. На рождественской неделе должна была состояться грандиозная вечеринка в Хайдегорде, где жили дедушки и бабушки Марит, которые вырастили ее и дали образование. Они обещали ей этот праздник в течение трех лет, и теперь, наконец, были вынуждены сдержать свое слово. На этот праздник был приглашен Овинд.

Вечер был пасмурный, не было видно ни единой звезды; вероятно, на следующий день пойдет дождь. Вдоль склона горы лежали огромные сугробы снега, кое-где виднелись голые места, и снова группы берез, стоявших изолированно и бросавшихся в глаза на фоне белой равнины. Усадьба располагалась посреди полей на склоне горы, и в темноте дома казались черными глыбами, из которых струился свет сначала из одного окна, потом из другого. Казалось, что они были заняты внутри. Старые и молодые стекались туда с разных сторон. Никому не нравилось заходить в дом первыми, поэтому, добравшись до фермы, они вместо того, чтобы направиться прямо к дому, побродили по хозяйственным постройкам. Кто-то спрятался за сараем для скота, кто-то под зернохранилищем, кто-то стоял рядом с сеновалом и подражал лисам, в то время как другие отвечали издали кошками; один стоял за пекарней и выл, как разъяренный старый пес, пока не началась всеобщая погоня. Девочки приходили в большом количестве в сопровождении своих младших братьев, которые хотели бы вести себя как взрослые мужчины. Девочки были очень застенчивы, и когда старшие юноши, уже собравшиеся, вышли им навстречу, они разбежались во все стороны, и их пришлось приводить одну за другой. Было несколько человек, которых никто не хотел уговаривать войти, пока Мейрит не пришла сама и не пригласила их. Время от времени приходили и те, кого, конечно, не пригласили, и чьим намерением было просто понаблюдать со стороны, но кто, увидев танцы, наконец отважился войти всего на один-единственный круг. Мейрит пригласила тех, кто ей больше всего понравился, в отдельную гостиную, где сидели ее бабушка с дедушкой, и им было очень хорошо. Теперь Овинд был не из их числа, и это показалось ему очень странным.

Местный скрипач не смог прийти допоздна, поэтому им пришлось довольствоваться старым садовником, известным под именем “Серый Кнут”. Он мог сыграть четыре танца: два весенних, халлинг,30 и вальс. Когда им это надоело, они заставили его изменить приветствие в соответствии с кадрилью и Весенним танцем таким же образом в соответствии с мазуркой-полькой.

Вечеринка проходила в доме ее дедушки, и Мейрит почти все время танцевала, и это еще больше привлекло к ней внимание Овинда. Он хотел танцевать с ней сам и поэтому присел во время одного круга, чтобы броситься к ней, как только танец закончится; и это ему удалось, но высокий, смуглый парень с черными волосами внезапно выступил вперед: ”Прочь, дитя мое!” - закричал он и так толкнул Овинда, что тот чуть не упал на Мейрит. Никогда прежде он не сталкивался с таким поведением, никогда никто не был так недобр к нему, и никогда его не называли “Ребенком!” таким презрительным тоном. Он густо покраснел, но ничего не сказал и повернулся туда, где только что вошел новый скрипач, который уселся и теперь настраивал инструмент. Все замерли, ожидая услышать первые сильные звуки “Самого себя”; они долго ждали, пока он настраивал скрипку, но наконец он начал с “Весны”; парни вышли и, пара за парой, быстро присоединились к танцу. Овинд посмотрел на Мейрит, танцующую с темноволосым мужчиной; он увидел ее улыбающееся лицо через плечо мужчины и впервые в жизни почувствовал странную боль в сердце.

Он смотрел на нее все более и более серьезно, и до него вдруг дошло, что Мейрит теперь совсем взрослая. “И все же этого не может быть, - подумал он, - потому что она все еще играет с нами в санки”. Но она определенно была взрослой, и темноволосый мужчина привлек ее к себе в конце танца; она высвободилась из его объятий, но продолжала сидеть рядом с ним.

Овинд посмотрел на мужчину: на нем был костюм из тонкой синей ткани и модная рубашка, в кармане у него был шелковый носовой платок; у него было маленькое лицо, темно-синие глаза, дерзкий смеющийся рот; он был хорош собой. Овинд долго смотрел на него и, наконец, посмотрел на себя. На Рождество он получил новые брюки, которые ему очень понравились, но теперь он увидел, что они были всего лишь из серой домотканой ткани; его куртка была из того же материала, но старая и темная; его жилет из обычной клетчатой ткани, тоже старый, с двумя светлыми пуговицами и одной черной. Он огляделся и подумал, что очень немногие были так бедно одеты, как он. На Мейрит был черный корсаж из тонкой материи, в галстуке красовалась брошь, а в руке она держала сложенный шелковый носовой платок. На ней был маленький черный головной убор, завязанный под подбородком широкими полосатыми шелковыми лентами; она была красно-белой; она улыбалась, а мужчина разговаривал с ней и смеялся; скрипач настроил инструмент, и танец должен был начаться снова.

Один из его спутников подошел и сел рядом с ним.

“ Почему бы тебе не потанцевать, Овинд? - приветливо спросил он.

“ О! нет! - сказал Овинд. - Я не похож на танцора.

— Не похоже, что ты танцуешь! - сказал его спутник, но прежде чем он успел продолжить, Овинд перебил его:

- Кто это там в синем суконном костюме танцует с Мейрит?

- Это Джон Хатлен; он учился в сельскохозяйственной школе, а теперь собирается заняться фермой.

В тот же момент Джон и Мейрит сели.

“Кто этот светловолосый парень, который сидит рядом со скрипачом и пялится на меня?” - спросил Джон.

Тогда Мейрит рассмеялась и сказала: “О! это сын крестьянина с маленькой фермы”.

Овинд всегда знал, что он крестьянский сын, но до сих пор никогда этого не чувствовал. Сейчас он чувствовал себя таким незначительным, что, чтобы не упасть духом, старался думать обо всем, что когда-либо вызывало у него чувство гордости, от игры на санках до малейшего слова похвалы. Но когда он думал о своих отце и матери, сидевших дома и представлявших его счастливым, он едва мог удержаться от слез. Все вокруг смеялись и шутили; скрипач бренчал совсем рядом с его ухом; казалось, у него потемнело в глазах; затем он вспомнил школу со всеми своими товарищами, и школьного учителя, который был так добр к нему, и пастора, который на последнем экзамене дал ему книгу и сказал, что он умный мальчик; даже его отец, который сидел рядом, услышав это, улыбнулся ему. “Будь хорошим мальчиком, Овинд”, - ему почудилось, что он слышит, как школьный учитель сажает его к себе на колени, как будто он все еще был ребенком. “Боже мой, это такая мелочь, а на самом деле они все добрые, это только кажется, что это не так, — мы двое попадем на Овинд, как Джон Хатлен, мы наденем хорошую одежду и будем танцевать с Мэрит, прекрасный зал, сотня человек, будем улыбаться и разговаривать вместе, вместе пойдем в церковь под звон колоколов, жених и невеста, пастор и я в ризнице, у всех радостные лица, и мама дома, большая ферма, двадцать коров, три лошади, и Мэрит хорошая и добрая, как в школе. ...”

Танец закончился, Овинд увидел напротив себя Мейрит, а Джон сел рядом с ней, приблизив свое лицо к ее лицу; он снова почувствовал острую боль в сердце, и ему показалось, что он сказал себе: ”Да, мне нехорошо”.

В тот же момент Мейрит встала и подошла прямо к нему. Она наклонилась, чтобы заговорить с ним: ”Ты не должен сидеть и так пялиться на меня, — сказала она, - люди это заметят; а теперь иди и потанцуй с кем-нибудь”.

Он не ответил, но посмотрел на нее, и слезы навернулись ему на глаза. Она уже повернулась, чтобы уйти, но, заметив это, остановилась. Она густо покраснела, повернулась и пошла на свое место, затем снова повернулась и заняла другое место. Джон быстро последовал за ней.

Овинд встал и вышел; он прошел через дом и сел на ступеньки соседнего крыльца, но не знал, зачем он это сделал. Он встал, но снова сел, потому что не хотел идти домой, и подумал, что с таким же успехом мог бы быть там, как и в любом другом месте. Он ничего не мог осознать из того, что произошло, и не хотел думать ни об этом, ни о будущем, оно казалось таким пустым.

“ Но о чем же это я думаю? - спросил я. - спросил он себя вполголоса и, услышав собственный голос, подумал: “Я все еще могу говорить; могу ли я смеяться?” И он попробовал: да, он мог смеяться, и он смеялся все громче и громче, и тогда ему показалось таким забавным сидеть там совсем одному и смеяться, что в конце концов он рассмеялся над собой.

Тут Ганс, его товарищ, сидевший рядом с ним в танцевальной комнате, вышел вслед за ним. - Боже мой, Овинд, над чем ты смеешься! — воскликнул он и остановился перед крыльцом.

Затем Овинд умолк. Ганс остался стоять, словно ожидая, что будет дальше. Овинд встал, внимательно огляделся и тихо сказал: ”Теперь я скажу тебе, Ханс, почему я был так счастлив до сих пор; это потому, что я ни о ком по—настоящему не заботился; с того дня, как мы о ком-то заботимся, мы перестаем радоваться”; и он разрыдался.

“Овинд!” чей-то голос прошептал в саду: “Овинд!” Он замер и прислушался; “Овинд!” - повторил голос чуть громче. Должно быть, так оно и есть, подумал он.

“ Да, ” ответил он тоже шепотом, быстро вытер глаза и шагнул вперед. Затем он увидел медленно приближающуюся женскую фигуру, —

- Ты здесь? - спросила она.

- Да, - ответил он и остановился.

- Кто с тобой? - спросил я.

“Ганс”.

Ханс хотел уйти, но Овинд сказал: “Нет! нет!”

Теперь она медленно подошла к ним; это была Мейрит.

- Ты так быстро ушел, - сказала она Овинду.

Он не знал, что ответить. Это смутило ее, и они все трое замолчали. Затем Ганс постепенно удалился. Теперь они стояли вдвоем, но не смотрели друг на друга и не двигались. Затем Мейрит сказала шепотом: “Я весь вечер носила в кармане это рождественское угощение для тебя, Овинд, но не смогла отдать его тебе раньше”. Затем она достала несколько яблок, кусок святочного пирога и маленькую бутылочку домашнего вина, которые подтолкнула к нему и сказала, что он может оставить себе.

Овинд взял его. - Спасибо, - сказал он и протянул ей руку; ее рука была теплой; он быстро отдернул ее, как будто обжегся.

- Вы много танцевали этим вечером.

“Я танцевала”, - ответила она; затем добавила: “Но ты почти не танцевал!”

- Нет, не видел!

- Почему же ты этого не сделал?

-О! -воскликнул

“Овинд!”

-Да.

- Почему ты сидел и так смотрел на меня?

-О! -воскликнул

“Мейрит!”

-Да.

- Почему тебе не понравилось, что я смотрю на тебя?

- Там было так много людей.

- Вы много танцевали с Джоном Хатленом этим вечером!

-О! да.

- Он хорошо танцует.

- Ты так думаешь?

- А ты разве нет?

“Почему бы и нет!”

- Не знаю, почему, но сегодня вечером мне невыносимо видеть, как ты танцуешь с ним, Мейрит!

Он отвернулся; ему стоило больших усилий сказать это.

- Я тебя не понимаю, Овинд.

“ Я сам этого не понимаю; это глупо с моей стороны. Прощай, Мейрит, теперь я должен идти.

Он сделал шаг, не оглядываясь; тогда она крикнула ему вслед: ”То, что ты видел, Овинд, ошибка!”

Он остановился: ”То, что ты выросла, по крайней мере, не ошибка”, — сказал он.

Он сказал не то, чего она ожидала, и поэтому она промолчала; но в этот момент она увидела перед собой огонек трубки; это был ее дедушка, который только что завернул за угол и теперь проходил мимо. Он стоял неподвижно. - Ты здесь, Мейрит?

-Да.

- С кем ты разговариваешь? - спросил я.

“Овинд”.

- Кто, ты сказал? - спросил я.

“Овинд Пладсен”.

“О, крестьянский парень с маленькой фермы! — Заходи немедленно!”

ГЛАВА V

НОВАЯ ЦЕЛЬ В ЖИЗНИ

Когда Овинд проснулся на следующее утро, он был погружен в долгий освежающий сон и видел счастливые сны. Мейрит была на горе и бросала на него траву; он собирал ее и бросал обратно; она поднималась и опускалась тысячью форм и цветов, солнце стояло высоко в небесах, и вся гора казалась ослепительной в своем сиянии. Проснувшись, он огляделся, чтобы увидеть все это снова; но потом он вспомнил события вчерашнего дня, и та же острая жгучая боль в его сердце вернулась. "Это никогда не покинет меня", - подумал он, и его охватило чувство беспомощности, как будто все будущее было потеряно для него.

“Ты долго спал”, — сказала его мать, сидя рядом с ним и прядя. - ”А теперь иди позавтракай, твой отец уже в лесу, рубит дрова”.

Голос как будто помог ему; он поднялся с чуть большим мужеством. Возможно, мать вспомнила свое собственное время танцев, потому что она сидела и напевала за рулем, пока он завтракал. Этого он вынести не мог; он встал из-за стола и подошел к окну; та же тяжесть и безразличие овладели им, но он старался преодолеть их, думая о своей работе. Погода изменилась, стало холоднее, и то, что вчера грозило дождем, сегодня перешло в мокрый снег. Он надел матросскую куртку и рукавицы, гетры и кожаную шапочку, затем сказал “Доброе утро” и взвалил топор на плечо.

Снег медленно падал большими белыми хлопьями; он с трудом перевалил через санный холм, чтобы войти в лес слева. Никогда прежде, ни зимой, ни летом, он не проезжал по санным холмам без какого-нибудь радостного воспоминания или счастливой мысли. Теперь это был безжизненный, усталый путь; он брел по мокрому снегу, колени у него затекли - то ли от танцев накануне, то ли от недостатка энергии. Он чувствовал, что игра в санки подошла к концу в этом году, а значит, и навсегда. Чего-то еще он жаждал, пробираясь между деревьями, где бесшумно падал снег; испуганная куропатка закричала и затрепетала в нескольких ярдах от него, и все, казалось, замерло, словно ожидая слова, которое так и не было произнесено. Но чего именно он жаждал, он не мог точно сказать, только это было не для того, чтобы быть дома, и не для того, чтобы быть где-то еще; это не было ни удовольствием, ни работой, это было что-то высоко над головой или далеко. Вскоре после этого это оформилось в определенное желание; оно должно было быть подтверждено весной и стать номером один. Его сердце забилось, когда он подумал об этом, и прежде чем он услышал стук отцовского топора среди ветвей, это желание овладело им сильнее, чем любое другое, которое он когда-либо испытывал с момента своего рождения.

Как обычно, отец почти не разговаривал с ним; они вдвоем рубили и складывали дрова в кучи. Время от времени они вступали в тесный контакт, и однажды Овинд обронил печальные слова: ”Бедному крестьянину приходится многое выносить!”

“Не меньше других”, - сказал отец, поплевал на руки и снова взялся за топор.

Когда дерево было срублено и отец оттащил его к куче, Овинд заметил: ”Если бы ты был богатым фермером, тебе не пришлось бы так работать в рабстве”.

“О, тогда бы меня беспокоили другие вещи”, - ответил он и продолжил работу.

Пришла мать с ужином, и они уселись. Мать, казалось, была в хорошем настроении, она сидела и напевала, постукивая ногами в такт.

“ Кем ты будешь, Овинд, когда вырастешь? - внезапно спросила она.

“ О! для крестьянского парня выбирать особо не из чего, - сказал он.

- Школьный учитель говорит, что ты должен пойти в учебное заведение.

“Можно ли попасть туда бесплатно?” - спросил Овинд.

“Школьный фонд платит”, - ответил отец, пока ел.

“Тебе бы это понравилось?” - спросила мать.

“Я хотел бы чему-нибудь научиться, но не быть школьным учителем”.

Все трое немного помолчали, она снова замурлыкала и огляделась. Овинд отошел и сел один.

- Нам не нужно брать из школьного фонда, - сказала она, когда мальчик ушел.

Ее муж посмотрел на нее: “Такие же бедняки, как мы!”

- Мне не нравится, Тор, что ты всегда выдаешь себя за бедняка, когда ты им не являешься.

Они оба украдкой посмотрели, слышит ли их парень с того места, где он сидел.

Затем отец пристально посмотрел на нее. “ Чепуха! ты ничего не понимаешь.

Она рассмеялась, затем серьезно сказала: “Похоже, не стоит благодарить Бога за то, что мы хорошо ладим”.

- Его можно поблагодарить и без серебряных пуговиц, - заметил отец.

- Да, но отпустить Овинда, как он ушел вчера на танцы, - это еще не значит поблагодарить Его.

“Овинд - крестьянский парень”.

- И все же он может прилично одеваться, когда мы можем себе это позволить.

- Скажи это так, чтобы он мог это услышать!

“Он не слышит, иначе я бы постаралась это сделать”, - сказала она, наивно глядя на мужа, когда он мрачно отложил ложку и достал трубку.

“Какая у нас бедная ферма”, - сказал он.

“Я не могу удержаться от смеха над тобой, ты всегда говоришь о ферме и никогда не упоминаешь мельницы!”

“ О боже! ты и миллс; я не думаю, что вас волнует, поедут они или нет.

- Да, слава Богу, если бы они только работали и днем, и ночью.

- Но теперь они стоят еще до Рождества.

“Никто не жует на Рождество”.

- Они мелют, когда есть вода; но с тех пор, как в Нистроммене поставили мельницу, ничего не поделаешь.

- Сегодня школьный учитель этого не говорил.

— Хм... я позволю более осмотрительному человеку, чем школьный учитель, вести наши дела.

- Да, и в последнюю очередь ему следует поговорить с твоей собственной женой.

Тор ничего не ответил на это, но, раскурив трубку, встал и прислонился к куче дров, посмотрев сначала на жену, потом на сына и, наконец, остановив взгляд на старом вороньем гнезде, которое опустело на сосне.

Овинд сидел в одиночестве, а будущее расстилалось перед ним, как длинная чистая полоса льда, по которой он впервые беспокойно метался из стороны в сторону. Он ясно видел, что бедность окружает его со всех сторон, но это придавало ему только больше решимости преодолеть ее. С Мейрит это, конечно, разлучило его навсегда; он почти считал ее помолвленной с Джоном Хатленом; но он решил, что изо всех сил будет стремиться идти с ними в ногу по жизни. Чтобы не быть еще более униженным, как это было вчера, он будет держаться в стороне до тех пор, пока, с Божьей помощью, не сможет стать чем-то большим, чем был сейчас, и у него не возникнет сомнений в том, что он добьется успеха. У него было какое-то чувство, что ему лучше всего заняться учебой, но к чему это приведет дальше, он должен оставить на будущее.

По вечерам здесь было отличное катание на санках; все дети приходили на холм, но не Овинд. Овинд сидел у огня и читал, у него не было ни минуты свободной. Дети долго ждали его; наконец им стало не терпеться, и то один, то другой подходили, заглядывали в дверь и звали его, но он делал вид, что не слышит. Вечер за вечером они приходили и в изумлении ждали снаружи, но он поворачивался к ним спиной и читал, не обращая внимания на их мольбы.

Позже он узнал, что Марит тоже не была на игре в санки. Он читал с таким усердием, что даже его отец подумал, что это зашло слишком далеко. Он стал задумчивым; его лицо, которое раньше было таким круглым и мягким, стало тоньше и резче, глаза глубже; он редко пел и никогда не играл, как будто времени было слишком мало. Когда им овладело желание присоединиться к своим старым товарищам, словно что—то нашептывало: “Еще нет, еще нет”, - и постоянно повторяло: “еще нет”. Дети, как и прежде, некоторое время играли, кричали и смеялись, но когда они увидели, что никакими средствами не смогут уговорить его прийти, они постепенно исчезли; они нашли другое место, и вскоре санная горка совсем опустела.

Школьный учитель вскоре заметил, что он уже не тот Овинд, который привык читать, потому что так получалось, и играть, потому что это было необходимо. Он часто разговаривал с ним и пытался найти причину, потому что на сердце у юноши уже не было так легко, как в прежние дни. Он поговорил также с родителями и, по договоренности, пришел однажды воскресным вечером поздней зимой и, посидев немного, сказал: ”Пойдем, Овинд, выйдем, я хочу с тобой немного поговорить”.

Овинд встал и пошел с ним. Они пошли по тропинке в сторону Хайдегарда. Разговор не затихал, но они не говорили ни о чем важном; когда они приблизились к фермам, школьный учитель направился к средней, и когда они подошли ближе, то услышали звуки смеха и веселья.

- Что здесь такое? - спросил Овинд.

“Они танцуют”, - сказал школьный учитель. - “Не зайти ли нам?”

“Нет”.

- А ты не пойдешь на танцы, парень? - спросил я.

- Нет, пока нет.

“ Еще нет? Когда же тогда?

Он не ответил.

— Что вы имеете в виду под “пока нет”?

Поскольку он не ответил, школьный учитель сказал: ”Перестань, не надо таких разговоров!”

- Нет, я не пойду.

Он был настроен очень позитивно и казался взволнованным.

“Что твой собственный школьный учитель стоит здесь и дважды просит тебя пойти потанцевать!”

Последовало долгое молчание.

“Есть ли кто-нибудь, с кем ты боишься встретиться?”

- Я не могу сказать, кто там может быть.

- Но может ли там быть кто-нибудь еще?

Ответа нет.

Тогда школьный учитель подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо: ”Ты боишься встречи с Мейрит?”

Овинд опустил глаза и задышал тяжело и часто.

- Скажи мне, Овинд.

По-прежнему никакого ответа.

- Возможно, тебе стыдно признаться в этом до конфирмации, но все равно скажи мне, и ты никогда не пожалеешь об этом.

Овинд поднял голову, но не смог вымолвить ни слова и снова опустил глаза.

- У тебя уже не такое беззаботное сердце, как раньше; любит ли она кого-нибудь больше, чем тебя?

Овинд по-прежнему молчал, учитель почувствовал себя немного обиженным и отвернулся; затем они пошли обратно.

Когда они отошли на некоторое расстояние, школьный учитель подождал, пока Овинд подойдет к нему. — Ты очень хочешь, чтобы тебя конфирмовали, - сказал он.

-Да.

- Что же вы тогда намерены делать?

- Я бы хотел пойти в Школу дрессировки.

- И стать школьным учителем?

“Нет”.

- Ты думаешь, этого недостаточно?

Овинд молчал.

- Тогда кем бы ты стал?

-Я как-то не задумывался об этом.

- Если бы у тебя были деньги, я полагаю, ты бы купил ферму?

- Да, но оставь себе мельницы.

- Тогда было бы лучше поступить в Сельскохозяйственную школу.

- Там учат так же много, как в Школе?

- Нет, но они узнают то, что впоследствии пригодится.

- У них там есть номера?

- Почему ты об этом спрашиваешь?

- Я хотел бы быть среди первых.

“Ты можешь быть таким и без цифр”.

Они снова замолчали, пока не увидели маленькую ферму; они могли видеть свет, льющийся из комнаты; нависающие горы казались черными зимним вечером, озеро внизу было сплошным слоем льда, а луна отражала тени сосен.

“Это прекрасное место!” - сказал школьный учитель.

Иногда Овинд мог видеть это теми же глазами, как тогда, когда мать рассказывала ему сказки, и как тогда, когда они играли с санками; так он делал и сейчас, — все выглядело приятным и ярким.

“Да, это прекрасно”, - сказал он, но вздохнул.

- Твой отец счел это достаточным; возможно, ты тоже сможешь поступить так же.

Радостный вид этого места сразу исчез. Школьный учитель встал, словно ожидая ответа, но, не получив его, покачал головой и вошел. Он немного посидел с ними, но был скорее молчалив, чем разговорчив. Когда он пожелал спокойной ночи, родители оба встали и вышли вслед за ним, словно ожидая, что ему есть что сказать. Они стояли в ожидании и смотрели в ночь.

“Стало так тихо, - сказала наконец мать, - с тех пор, как дети перестали здесь играть”.

“У вас в доме больше нет ребенка”, - сказал школьный учитель.

Мать поняла его: ”В последнее время Овинд не был счастлив”, — сказала она.

- Нет, тот, кто честолюбив, несчастлив. - И он спокойно поднял глаза к тихим небесам.

ГЛАВА VI

НЕ СОВСЕМ СПРАВЕДЛИВО

Полгода спустя, осенью, поскольку утверждение было отложено до этого времени, всех кандидатов собрали в классной комнате для экзамена, и среди них были Овинд Пладсен и Марит Хайдегард. Марит только что вернулась от пастора, который подарил ей книгу и много хвалил ее, и она смеялась и болтала со своими друзьями со всех сторон. Теперь Мейрит была совсем взрослой, с непринужденными манерами, и мальчики, так же как и девочки, знали, что Джон Хатлен, первый молодой человек в округе, обращает на нее внимание. Она вполне могла бы быть рада, думали они, пока она сидела там.

Рядом с дверью стояла группа девочек и мальчиков, провалившихся на экзамене, и они плакали, в то время как Марит и ее друзья смеялись. Среди них был маленький мальчик в отцовских сапогах и в церковном платке матери: ”Дорогой, о боже! — всхлипывал он. - Я не смею снова вернуться домой”.

А те, кто еще не был призван, были настолько поражены силой товарищеских чувств, что это вызвало всеобщее молчание. Страх сдавил им горло и глаза; они не могли ясно видеть и не могли глотать, хотя испытывали постоянное желание сделать это.

Человек сидел и подсчитывал, как много он знает, и хотя несколько часов назад он обнаружил, что знает все необходимое, теперь он с такой же уверенностью видел, что ничего не знает; он даже не умел читать. Другой вспомнил все свои проступки с самого раннего времени, которое он мог вспомнить, и до сих пор, когда он сидел там, и подумал, что со стороны Бога не было бы ничего странного, если бы Он не позволил ему пройти. Третий сидел и снимал знаки со всего, что его окружало. Если часы, которые вот-вот должны были пробить, не зазвучат, пока он не досчитает до двадцати, он пройдет; если шаги, которые он услышит в коридоре, принадлежат фермерскому мальчику Ларсу, он пройдет; если большая дождевая капля, стекающая по оконному стеклу, достигнет дна, он пройдет. Последним и окончательным доказательством должно было бы быть, если бы ему удалось закрутить одну ногу прямо вокруг другой, но это он всегда считал невозможным. Четвертый был уверен, что если бы они спросили его только об Иосифе в библейской истории, и о крещении в Катехизисе, или о Савле, или о Заповедях, или об Иисусе, или— он сидел и все еще проявлял себя, когда его позвали. Пятый испытывал сильное пристрастие к Нагорной проповеди, ему снилась Нагорная проповедь, он был уверен, что будет услышан в Нагорной проповеди; он повторил это про себя и подумал пойти и перечитать это еще раз, когда как раз в этот момент его вызвали на допрос о Пророках. Шестой подумал о пасторе, который был таким хорошим человеком и так хорошо знал своего отца, и о школьном учителе, у которого было такое дружелюбное лицо, и о Боге, который был таким по-настоящему добрым и помогал стольким людям до Джейкоба и Джозефа, а потом он подумал, что его мать и сестры дома будут молиться за него, и это, несомненно, поможет. Седьмой сел и в отчаянии отказался от всего, чем, как он думал, он станет, когда вырастет. Когда-то он думал о том, чтобы стать генералом или пастором, а однажды даже мечтал стать королем, но теперь это время прошло. До настоящего времени он думал о том, чтобы уйти в море и стать капитаном, возможно, пиратом, и таким образом разбогатеть; теперь он отказался сначала от богатства, затем от пирата, затем от капитана и помощника и остановился на простом матросе или, самое большее, на боцмане, если вообще когда-нибудь выйдет в море, но, вероятно, ему придется просто занять место на ферме своего отца.

Восьмой был более уверен в себе, но все же не уверен; даже самый умный не был уверен. Он думал об одежде, в которой ему предстояло пройти конфирмацию, и о том, на что ее можно было бы использовать, если бы он не сдал экзамен; но если он сдаст экзамен, то должен был поехать в город и купить одежду из ткани, а на Рождество снова вернуться домой и танцевать, к зависти юношей и удивлению девушек. Девятый считал по—другому; он составил небольшую бухгалтерскую книгу между собой и Богом. На одной стороне он написал: “Дебет; Он пропустит меня”, а на другой: “Кредит; поэтому я никогда больше не буду лгать и рассказывать небылицы; всегда хожу в церковь, предоставляю девочек самим себе и никогда больше не ругаюсь”. Десятый подумал, что если бы Оле Хансен сдал экзамен в прошлом году, было бы более чем несправедливо, если бы он, который всегда лучше учился в школе и, кроме того, был из лучшей семьи, не сдал экзамен в этом году. Рядом с ним сидел одиннадцатый, который прокручивал в уме самые страшные планы мести на случай неудачи: либо сжечь школу дотла, либо покинуть деревню и снова прийти в качестве грозного судьи пастора и всех школьных комиссаров, но с гордостью отдавая предпочтение милосердию перед правосудием. Для начала он должен был занять место пастора в соседнем округе, а в следующем году стать там номером один и давать ответы, которые удивят всю церковь.

Двенадцатый сидел в одиночестве под часами, засунув руки в карманы, и с удрученным и печальным видом оглядывал собравшихся. Никто здесь не знал, в чем заключалась его ответственность. Один дома знал это; он был помолвлен. Большой длинноногий папочка прополз по полу рядом с его ногами; раньше он наступал на отвратительное насекомое, но сегодня он любезно поднял ногу, чтобы позволить ему идти с миром, куда бы оно ни захотело. Его голос был мягким, как у Коллекционера; его глаза постоянно говорили, что все люди хорошие; его руки медленно вылезли из карманов и поднялись к волосам, чтобы пригладить их. Если бы только он мог протиснуться сквозь это опасное игольное ушко, он бы снова пришел в себя на другой стороне, выкурил табак и обнародовал свою помолвку.

На низеньком табурете, поджав под себя ноги, сидел встревоженный тринадцатый; его маленькие сверкающие глазки трижды за секунду обежали всю комнату, и в его сильной грубой голове в беспорядке пронеслись все мысли двенадцати, от самой светлой надежды до самого отчаянного сомнения, от самых скромных обещаний до самых грандиозных планов мести; а тем временем, откусив свой бедный большой палец, чтобы больше не кусаться, он принялся за ногти и разлетелся большими кусками по всему полу.

Овинд сидел у окна, проснувшись и дав правильные ответы на все, что его спрашивали; но ни пастор, ни школьный учитель не похвалили его, хотя в течение целых полугода он думал, что они оба скажут, когда узнают, как усердно он работал, и он чувствовал себя очень разочарованным и обиженным. Там сидела Мейрит, которая за гораздо меньший труд и знания получила и поощрение, и награду. Он учился быть великим в ее глазах, и теперь она смеялась, достигая того, чего он так упорно добивался. Ее смех и шутки задели его за живое, легкость, с которой она двигалась, ранила его. С того вечера он старательно избегал разговаривать с ней; сначала, думал он, должны были пройти годы, но вид ее сейчас, такой яркой и оживленной, подавил его, и все его гордые решения повисли, как мокрые листья.

Он мало-помалу пытался избавиться от этого; однако многое зависело от того, будет ли он сегодня Номером один, и осознания этого он ждал с нетерпением. Школьный учитель обычно оставался на некоторое время с пастором, чтобы обсудить порядок, в котором дети должны встать, а затем спускался и сообщал им результат; это, конечно, не было окончательным решением, но это было то, к чему они пришли вместе.

Беседа в комнате становилась все более оживленной по мере того, как один за другим рассматривались и принимались решения; но теперь честолюбивые люди начали отделяться от тех, кто был просто беззаботен. Последние либо сразу шли сообщить родителям и друзьям о своем успехе, либо ждали своих товарищей, которых еще не вызвали; первые, напротив, становились все более и более молчаливыми, их глаза постоянно были устремлены на дверь.

Наконец все молодые люди были готовы, спустился последний, и школьный учитель совещался с пастором. Овинд посмотрел на Мейрит; она была одной из тех, кто остался, но он не знал, ради нее самой или ради других. Какой красивой выросла Мейрит; у нее был восхитительно прекрасный цвет лица, он никогда не видел равного ему; ее нос был правильной формы, губы улыбались. Ее глаза были мечтательными, когда она ни на кого прямо не смотрела, но поэтому ее взгляд обретал неожиданную силу, когда он все-таки появлялся; и при этом она слегка улыбалась, как бы говоря, что ничего такого не имела в виду. Ее волосы были скорее темными, чем светлыми, они были волнистыми, и она носила длинные локоны, которые вместе с мечтательными глазами придавали глубину и очарование, которые завораживали. Никто не мог быть уверен, кого именно она искала, сидя там среди них всех, и что она на самом деле думала, когда поворачивалась к кому-нибудь, чтобы заговорить, потому что то, что она давала, она так же быстро забирала обратно. "Под всем этим, несомненно, скрывается Джон Хатлен", - подумал Овинд, но все же продолжал смотреть на нее.

Затем пришел школьный учитель. Все они дружно бросились к нему.

“Какой у меня номер?” - “А я?” - “А я, я?”

“Тишина! шумные дети, — не шумите здесь; помолчите, и тогда я вам скажу”.

Он медленно огляделся по сторонам. “Ты номер 2”, - сказал он парню с голубыми глазами, умоляюще смотревшему на него, и парень, танцуя, вышел из круга. “Ты номер 3”, — он дотронулся до рыжеволосого шустрого маленького мальчика, который встал и потянул его за пальто; “Ты номер 5”; “Ты номер 8” и так далее. Он заметил Мейрит: ”Ты первая среди девушек”. Она покраснела до ушей, но попыталась улыбнуться. “Ты, номер 12, был ленив, ты праздный никчемный негодяй”; “Номер 11, ты не мог ожидать, что станешь выше, мой мальчик”; “Ты, номер 13, должен прилежно прочитать перед конфирмацией, иначе у тебя ничего не получится!”

Овинд больше не мог этого выносить. Номер Один, конечно, не был назван, и все же он все время стоял так, чтобы школьный учитель мог его видеть. “Школьный учитель?” Он не расслышал. “Школьный учитель!” Ему пришлось трижды позвать, прежде чем его услышали.

Наконец школьный учитель посмотрел на него: ”Номер 9 или 10, не могу точно сказать, который”, — сказал он и быстро повернулся к другому.

“Кто же тогда номер один?” - спросил Ганс, который был лучшим другом Овинда.

- Только не ты, кудрявая башка! - и похлопала его по руке бумажным свертком.

“Тогда кто же это?” - спрашивали многие. “Кто это?” “Да, кто это?”

“Он узнает об этом сам!” - решительно заявил школьный учитель. У него больше не будет вопросов.

“А теперь, дети, идите по домам, слава Богу, и порадуйте своих родителей! Поблагодари и своего старого школьного учителя, если бы не он, ты бы ни на что не годился!”

Они поблагодарили его и, рассмеявшись, радостно разошлись по домам. Остался только один, который не смог быстро найти свои книги, а когда нашел их, сел, как будто собираясь снова читать.

Школьный учитель подошел к нему: “Ну что, Овинд, ты не пойдешь с остальными?”

Он не ответил.

- Почему ты снова открываешь свои книги?

“Я хочу посмотреть, что именно я ответил неправильно”.

- Вы не ответили ничего неправильного.

Овинд посмотрел на него, и слезы навернулись ему на глаза, он отвернул голову, в то время как одна за другой медленно скатывались вниз, но он не произнес ни слова.

Учитель шел впереди него: ”Ты не доволен, что сдал экзамен?”

Его губы задрожали, но он не ответил.

- Твои отец и мать будут очень довольны, - сказал школьный учитель и посмотрел на него.

Овинд некоторое время пытался выдавить из себя хоть слово; наконец он спросил медленными прерывистыми фразами: ”Это потому, что я крестьянский парень, что я номер 9 или 10?”

“Конечно, так и должно быть”, - сказал школьный учитель.

“Тогда мне нет смысла работать”, - безнадежно сказал он, и все его грандиозные мечты испарились. Внезапно он поднял голову, поднял правую руку, изо всех сил ударил ею по столу, упал ниц и разразился бурными слезами.

Школьный учитель оставил его лежать и выплакивать это; он долго ждал, пока, наконец, его горе не стало более детским. Затем он встал, взял голову Овинда обеими руками, приподнял ее и заглянул в заплаканное лицо.

- Ты думаешь, Бог был с тобой? - спросил он, ласково глядя на него.

Овинд всхлипнул еще, но уже не так сильно, слезы текли тише, но он не осмеливался ни взглянуть на того, кто заговорил, ни ответить.

“Это, Овинд, заслуженная награда; ты читал не из любви к религии и не из любви к своим родителям, а из тщеславия”.

Каждый раз, когда учитель говорил, в комнате воцарялась тишина, и Овинд чувствовал, что его взгляд останавливается на нем, и смягчался и смирялся под этим взглядом.

“С такими гневными чувствами в твоем сердце ты не смог бы выйти вперед и заключить договор со своим Богом, не так ли, Овинд?”

- Нет, - пробормотал он, запинаясь, насколько мог.

- А если бы ты стоял там, самодовольно льстя себе мыслью, что ты Номер Один, разве это не было бы неправильно?

- Да, - прошептал он, и его губы задрожали.

- Ты все еще привязан ко мне, Овинд?

- Да. - Он впервые поднял глаза.

- Тогда я должен сказать тебе, что это я записал твой номер пониже, потому что ты мне очень дорог, Овинд.

Старый школьный учитель посмотрел на него, несколько раз моргнул, и слезы быстро потекли по щекам.

- Вы ничего не имеете против меня за это?

- Нет. - Он поднял радостный взгляд, хотя голос его дрожал.

“Мое дорогое дитя, я буду присматривать за тобой, пока жив”.

Он подождал его, пока тот соберет свои книги, а потом сказал, что пойдет с ним домой. Они шли медленно: сначала Овинд молчал, борясь с самим собой, но постепенно он преодолел это. Он был убежден, что произошедшее - лучшее, что могло случиться, и, прежде чем он добрался домой, эта вера была настолько сильна, что он поблагодарил Бога и сказал об этом школьному учителю.

“Да, теперь мы будем надеяться достичь в жизни чего-нибудь лучшего, - сказал школьный учитель, - чем гоняться за слепцами и числами. Что вы скажете о Тренировочной школе?”

- Да, я бы хотел туда съездить.

- Вы имеете в виду Сельскохозяйственную школу?

-Да.

“Это, безусловно, самое лучшее; это открывает иные перспективы, чем работа школьного учителя”.

“ Но как мне туда попасть? Я так хочу этого, но у меня нет средств.

“Будьте трудолюбивы и добропорядочны, и средства будут найдены”.

Овинд был переполнен благодарностью. Он почувствовал огонек в глазах, беззаботность, нескончаемый огонь любви, который возникает, когда мы ощущаем неожиданную доброту наших ближних. Все будущее предстает перед нами на мгновение с таким ощущением, которое возникает при прогулке по свежему горному воздуху, когда тебя скорее несут, чем ты идешь пешком.

Когда они вернулись домой, оба родителя были в гостиной и спокойно ждали там, хотя время дня было самое напряженное. Первым вошел школьный учитель, за ним Овинд; оба улыбались.

“Сейчас?” - спросил отец, откладывая в сторону молитвенник, в котором он только что читал молитву оглашенного.

Мать стояла у камина; она улыбнулась, но ничего не сказала; руки у нее дрожали, и она явно ожидала хороших новостей, хотя и не хотела выдавать себя.

“Я подумал, что должен прийти только для того, чтобы сообщить вам хорошие новости: он правильно ответил на все вопросы и что пастор сказал после ухода Овинда, что он не рассматривал более многообещающего кандидата.

“О нет!” - сказала мать и была очень тронута.

“Молодец!” - сказал отец и беспокойно обернулся.

После долгого молчания мать тихо спросила: “Какой у него номер?”

“Номер 9 или 10”, - тихо сказал школьный учитель.

Мать посмотрела на отца, который посмотрел сначала на нее, потом на Овинда. — Крестьянский парень не может ожидать большего, - сказал он.

Овинд посмотрел на него в ответ; казалось, что-то вот-вот застрянет у него в горле, но он подавил это чувство, быстро придумывая одно ободряющее слово за другим.

- А теперь я должен уйти, - сказал школьный учитель, кивнул и повернулся, чтобы уйти.

Как обычно, оба родителя вышли вслед за ним; затем школьный учитель, взяв фунт, сказал, улыбаясь: “В конце концов, он будет номером один, но лучше не говорить ему об этом, пока не настанет день”.

“Нет, нет”, - сказал отец и кивнул. “Нет, нет”, - сказала мать и тоже кивнула; затем, взяв учителя за руку, сказала: ”Спасибо вам за все, что вы сделали”, — сказала она. “Да, спасибо”, - сказал отец, и школьный учитель ушел, но они еще долго стояли и смотрели ему вслед.

ГЛАВА VII

ГОЛОС С ГРЕБНЯ

Школьный учитель правильно рассудил, когда попросил пастора доказать, сможет ли Овинд занять Первое место. В течение трех недель, прошедших между этим моментом и конфирмацией, он был с мальчиком каждый день. Одно дело, когда чистое юное сердце поддается впечатлению, и совсем другое - крепко держаться за те хорошие качества, которыми оно обладает. Много мрачных часов выпало на долю юноши, прежде чем он научился строить свое будущее на лучших вещах, чем тщеславие и гордыня. Сидя за работой, он внезапно бросал ее, безнадежно говоря: ”Что толку? Что я получаю от этого?” Но затем, минуту спустя, он вспоминал добрые слова школьного учителя, и поэтому каждый раз, когда он терял из виду свои высшие обязанности, эти человеческие средства давали ему возможность снова вспомнить о них.

На маленькой ферме одновременно готовились к его экзамену и к его поступлению в Сельскохозяйственную школу, поскольку на следующий день после конфирмации он должен был отправиться в путь. Портной и сапожник сидели за работой на чердаке, мать пекла на кухне, а отец возился с сундуком. Они спрашивали, во сколько это им обойдется через два года, и сможет ли он приехать домой в первое Рождество, возможно, он даже не сможет приехать на второе, и как тяжело им будет так долго находиться в разлуке. Они говорили также о любви, которую он должен питать к своим родителям, когда они так усердно старались продвинуть своего ребенка вперед. Овинд сидел как человек, который во время своего первого испытания в море перевернул лодку и был подобран добрыми матросами.

Такое чувство приносит смирение, а вместе с ним и многое другое. По мере приближения великого дня он чувствовал, что полностью готов к нему, и с надеждой смотрел в будущее. Каждый раз, когда образ Мейрит возникал в его сознании, он старался тщательно отбросить его в сторону, хотя это всегда причиняло ему боль. Практикуясь в этом, он стремился укрепить себя, но вместо этого чувствовал только более глубокую боль. Поэтому он чувствовал усталость в последний вечер, когда после долгого самоутверждения молился Богу, чтобы Тот не испытывал его в этом вопросе.

Вечером пришел школьный учитель. Они все сели вместе, предварительно подготовившись, как это принято делать, вечером перед принятием Причастия. Мать была очень тронута, а отец был необычно молчалив; разлука произошла после утреннего праздника, и было неясно, когда они все смогут встретиться снова. Школьный учитель взял псалтырь, они отслужили небольшую службу и спели, а затем он помолился от всего сердца, когда до него дошли слова.

Эти четверо просидели так до позднего вечера; постепенно они замолчали, каждый был занят своими мыслями; затем они расстались с наилучшими пожеланиями наступающего дня и того влияния, которое он окажет.

Ложась спать в ту ночь, Овинд подумал, что никогда еще не был так счастлив, и дал этому свое особое толкование: "никогда прежде, - подумал он, - я не ложился с таким желанием исполнить Божью волю и таким доверием к ней". Вскоре лицо Мейрит появилось снова, и последнее, что он запомнил, было то, что он лежал и доказывал себе: — не совсем счастлив, не совсем; — и что он ответил: —да, вполне; —но снова: — не совсем; —да, вполне;—нет; не совсем.

Проснувшись, он сразу вспомнил, какой сегодня день; он помолился и почувствовал себя отдохнувшим, как бывает утром. Он вовремя встал и тщательно примерил свою новую одежду, потому что у него никогда раньше не было такой красивой. Особенно странной показалась ему круглая куртка; она была сшита из тонкой ткани, и он ощупывал ее снова и снова, пока не привык к ней. Когда он надел воротник и в четвертый раз примерил куртку, он взял в руки маленькое зеркальце и, увидев красивые волосы, обрамляющие его собственное самодовольное лицо, вдруг понял, что это опять тщеславие. - Да, но люди, несомненно, могут быть хорошо одеты и опрятны, - возразил он, отворачиваясь от зеркала, как будто смотреть в него было грехом. Что ж, но не стоит так много думать о себе из-за этого. Нет, конечно, но Господу должно нравиться, что человек заботится о порядке. Это возможно, но разве Ему не хотелось бы больше, чтобы вы хорошо выглядели, не думая так много об этом? Да, но это только потому, что все так ново. Что ж, тогда, со временем, ты забудешь об этом. Затем он начал таким же образом проявлять себя сначала в одном пункте, а затем в другом, он так боялся, как бы какой-нибудь грех не омрачил тот день.

Когда он спустился вниз, его родители были уже готовы и ждали его к завтраку. Он подошел к ним и поблагодарил за свою новую одежду; они пожелали ему, как обычно, “Здоровья, чтобы носить ее, и сил, чтобы порвать ее”; затем они сели за стол, произнесли молитву и приступили к трапезе. Когда они закончили, мать убрала со стола и принесла корзинку с обедом для поездки в церковь. Отец надел куртку, а мать - шаль, они взяли Псалтыри, заперли дом и отправились в путь. Добравшись до главной дороги, они встретили множество людей, идущих в церковь, кто на машине, кто пешком, среди них были несколько кандидатов на конфирмацию, а время от времени седовласые бабушки и дедушки, которые пытались попасть в церковь только на этот раз.

Это был осенний день без солнечного сияния, как будто погода вот-вот должна была испортиться. Облака встретились и снова расступились; огромные массы распались на маленькие лоскутки, гоняясь друг за другом далеко-далеко и унося с собой приказы о дожде; внизу, на земле, по-прежнему было тихо, листья висели мертвые и неподвижные, воздух был немного гнетущим; люди носили плащи, но не нуждались в них. Вокруг уединенной церкви собралось большое скопление людей, но все кандидаты на конфирмацию прошли прямо внутрь, чтобы занять свои места до начала службы. Затем школьный учитель в своем синем фраке и бриджах, высоких сапогах, плотном шейном платке и с трубкой, торчащей из кармана, ходил вокруг, кивая и улыбаясь, похлопывая одного по плечу и приказывая другому отвечать ясно и внятно, пока не дошел до нижнего конца, где Овинд разговаривал со своим другом Гансом и отвечал на все его вопросы о путешествии. “ Доброе утро, Овинд, ты сегодня очень хорошо выглядишь. Он взял его за пальто, доверительно сказав: “Я очень высокого мнения о тебе; я разговаривал с пастором, и ты должен занять свое место номер один; подойди, займи его и отвечай хорошо”.

Овинд удивленно посмотрел на него; школьный учитель кивнул; мальчик сделал несколько шагов вперед, затем остановился, затем еще несколько шагов, затем снова остановился; да, это правда — он поговорил с пастором за меня, — и мальчик пошел прямо дальше.

“В конце концов, ты Номер один”, - прошептал один из них.

- Да, - тихо сказал Овинд, но еще не знал, осмелится ли он это сказать.

Когда размещение было завершено, и пришел пастор, зазвонил колокол, и люди хлынули в церковь. Овинд поднял глаза и увидел Марит Хайдегард, стоящую прямо напротив него. Она тоже увидела его, но они оба были настолько поражены святостью этого места, что не осмелились поприветствовать друг друга. Он видел только, что она была яркой и красивой и что на голове у нее ничего не было. Овинд, у которого в течение полугода было так много приятных снов о том, как он стоит напротив нее, теперь, когда это действительно сбылось, забыл и это место, и ее саму.

Когда все закончилось, его родственники и друзья пришли поздравить; затем его товарищи, услышав, что на следующий день ему предстоит путешествие, пришли попрощаться; и многие из младших, которых он возил на санках и которым помогал в школе, немного поплакали при мысли о его отъезде. Наконец Овинд и его родители отправились домой в сопровождении школьного учителя. По дороге к нему подошли еще несколько человек, чтобы пожелать ему всего наилучшего и попрощаться; в остальном они почти не разговаривали, пока снова не сели в тихой комнате дома.

Школьный учитель пытался помочь им сохранить мужество, но теперь, когда дело дошло до сути, все трое, никогда прежде не расстававшиеся ни на один день, боялись разлуки целых два года, но никто из них не хотел показывать своих чувств. Время шло, Овинду становилось все хуже и хуже, и наконец он вышел на улицу, чтобы успокоиться.

Становилось все темнее, он стоял на ступеньках и смотрел вверх, прислушиваясь к тихому завыванию ветра. Затем он услышал, как с гребня выкрикнули его собственное имя, довольно тихо, но ошибки быть не могло, оно повторилось дважды. Он поднял голову и едва различил женскую фигуру, выглядывающую из-за деревьев.

- Кто это? - спросил он.

- Я слышала, ты уезжаешь, - тихо сказала она, - вот я и подумала, что зайду попрощаться с тобой, раз уж ты не пришел ко мне.

“ Дорогая, это ты, Марит? Я подойду к тебе.

“Нет, не надо, я пробыл здесь так долго, а потом мне придется оставаться еще дольше, и никто не знает, где я, так что я должен побыстрее вернуться домой”.

- С вашей стороны было очень любезно прийти, - сказал он.

- Я бы не вынесла, если бы ты ушел таким образом, Овинд; мы знаем друг друга с детства.

- Да, у нас есть.

- А теперь мы не разговаривали друг с другом полгода.

-Нет, мы этого не делали.

- В тот раз мы тоже так странно расстались.

- Да, я думаю, что должен подойти к вам.

“ О нет, не надо! но скажи мне, я надеюсь, ты не горюешь вместе со мной?

- Дорогая, как ты могла так подумать?

- Тогда до свидания, Овинд, и спасибо тебе за все то приятное время, которое мы провели вместе!

“Мейрит!”

- Да, но теперь я должен идти, они будут скучать по мне.

—Мэрит,Мэрит!

- Нет, я не смею оставаться дольше, Овинд; прощай!

“Прощай!”

Остаток вечера он провел как бы во сне, рассеянно отвечая, когда к нему обращались. Они приписали это мысли о его скором отъезде, что было вполне естественно и, безусловно, занимало его внимание в тот момент, когда школьный учитель, прощаясь, сунул ему что-то в руку, что, как он впоследствии обнаружил, было пятидолларовой монетой. Вскоре, однако, это вылетело у него из головы, и он думал только о словах, которые спустились с гребня и снова поднялись наверх.

ГЛАВА VIII

ОБЯЗАТЕЛЬНО СОЖГИ ЭТО

Дорогие родители, — Сейчас нам нужно еще многое прочитать, но поскольку я гораздо больше доверяю другим, это не такая уж тяжелая работа. Когда я вернусь домой, я произведу большие перемены на отцовской ферме, потому что там многое очень плохо, и просто чудо, что все так хорошо сложилось. Но я приведу все в порядок, потому что здесь я многому научился. Я хотел бы быть в месте, где у меня могли бы быть вещи такими, какими, как я теперь знаю, они должны быть; поэтому, когда я буду готов, я должен искать хорошую ситуацию. Все здесь говорят, что Джон Хатлен не так умен, как думают дома, но у него есть своя ферма, так что это не имеет значения. Многие приезжие отсюда получают очень высокую зарплату, и им так хорошо платят, потому что это лучшая сельскохозяйственная школа в стране. Некоторые говорят, что в соседнем округе есть место получше, но это неправда.

Здесь есть два слова, одно называется Теорией, а другое Практикой; одно ничто без другого, но полезно знать их оба; последнее, однако, является лучшим. Теория заключается в том, чтобы знать причину, по которой что-то должно быть сделано, а практика - в том, чтобы уметь это делать. Здесь мы учимся и тому, и другому. Директор настолько умен, что никто не может подойти к нему. На последнем Общем сельскохозяйственном собрании он вынес на обсуждение две темы, в то время как директора других школ ни в одной из них не было больше одной, и в ходе дискуссий они обнаружили, что он всегда был прав. Но последняя встреча, когда его там не было, закончилась ничем, кроме разговоров. Лейтенант, который преподает у нас геодезию, был нанят только потому, что он очень умен; в других школах лейтенантов нет.

Школьный учитель спрашивает, хожу ли я в церковь; да, конечно, я хожу в церковь, потому что теперь у пастора есть викарий, который проповедует так, что все приходят в ужас, и слушать его одно удовольствие. Он окончил колледж в Христиании, и люди думают, что он слишком строг, но им это на пользу.

В настоящее время мы читаем историю, которую никогда раньше не читали, и замечательно видеть все, что происходило в мире, особенно в нашей стране, потому что мы постоянно побеждали, за исключением случаев, когда проигрывали, и это было только тогда, когда мы не были равны. Сейчас у нас больше свободы, чем в любой другой стране, кроме Америки, но там они несчастливы; и нашу свободу мы должны ценить превыше всего.

Теперь я должен закончить на этот раз, ибо написал очень много. Школьный учитель прочтет это письмо, и когда он ответит за вас, попросите его сообщить мне какие-нибудь новости о том или ином предмете, поскольку он этого не делает.

С наилучшей любовью,

Твой привязанный сын,

Овинд Торесен Пладсен.

Дорогие Родители,

Теперь я должен сказать вам, что у нас был экзамен, и я занимаю очень высокое положение во многих вещах. Я преуспеваю в написании и оценке земель, но не так хорош в композиции. Директор школы говорит, что это потому, что я недостаточно читал, и он дал мне несколько книг Оле Вига, которые очень просты для понимания.

Здесь все так мало по сравнению с тем, что есть в других странах; мы почти ничего не понимаем, всему учимся у шотландцев и швейцарцев, но садоводству больше всего - у голландии.

Я пробыл здесь почти год и думал, что многому научился; но когда я увидел, что знали те, кто уехал после последнего экзамена, и подумал, что даже они ничего не знают по сравнению с иностранцами, я почувствовал себя совершенно обескураженным. Сейчас я учусь в первом классе и должен пробыть здесь еще год, прежде чем буду готов. Но большинство моих товарищей уехали, и я тоскую по дому. Кажется, что я стою один, хотя, конечно, это не так, но это так странно, когда тебя долго не было.

Что мне делать, когда я уйду отсюда? Естественно, сначала я вернусь домой, а потом мне придется искать какую-нибудь работу, но она не должна быть далеко.

До свидания, дорогие родители. Передайте мои добрые слова тем, кто спросит обо мне, и скажите, что у меня все хорошо, но я очень хочу вернуться домой.

Твой привязанный сын,

Овинд Торесен Пладсен.

Дорогой Школьный учитель,

Я прошу вас, не будете ли вы так любезны отправить прилагаемое письмо, но будьте уверены, никому об этом не говорите. Если вы этого не сделаете, то его придется сжечь.

Овинд Торесен Пладсен.

Посвящается Марит Кнудсдаттер Хайдегард.

Вы, скорее всего, будете удивлены, получив от меня письмо, но вам незачем удивляться, потому что я только спрошу, как у вас дела, и вы должны сообщить мне об этом как можно скорее и во всех отношениях.

Уважая себя, я должен только сказать, что буду готов уехать отсюда через год.

С уважением,

Овинд Пладсен.

Овинду Пладсену,

В Сельскохозяйственной школе.

Я должным образом получил ваше письмо от школьного учителя и отвечу на него так, как вы меня просите, хотя я немного боюсь, потому что вы теперь такой образованный; у меня есть записная книжка, но она мне не подходит. Как бы то ни было, я сделаю все, что в моих силах, и ты должен взять завещание для совершения поступка; но ты не должен показывать его, иначе ты не тот, за кого я тебя принимаю; и ты не должен прятать его, потому что любой может легко заполучить его, но ты должен сжечь его, это ты должен пообещать мне. Есть очень много вещей, о которых я хотел написать, но не осмеливаюсь. У нас была хорошая осень; картошка высока, и здесь, в Хайдегорде, у нас ее вдоволь. Но этим летом медведи нанесли серьезный ущерб стаду; они убили двух коров Оле Недрегаарда и ранили теленка нашего арендатора, так что его пришлось убить.

Я плету очень большое полотно, похожее на шотландский плед, и это очень сложно. А теперь я должен сказать вам, что я все еще дома, хотя есть некоторые, кто хотел бы, чтобы было иначе.

На этот раз мне больше нечего сказать, так что до свидания.

Марит Кнудсдаттер.

Вы должны обязательно сжечь это письмо.

Овинду Торесену Пладсену.

Я говорил тебе, Овинд, что тот, кто ходит с Богом, получит хорошее наследие. А теперь послушай моего совета: не смотри на мир со слишком большой тоской и беспокойством, но доверься Богу и пусть твое сердце не унывает.

Твои отец и мать оба здоровы, но я сильно страдаю, потому что сейчас я ощущаю последствия тех лишений, которые мне пришлось пережить на войне. То, что вы посеяли в молодости, вы пожинаете в старости, как телом, так и душой, и теперь это мой опыт. Но пожилым людям не следует жаловаться, ибо горе учит мудрости, а невзгоды вырабатывают терпение и укрепляют перед последним путешествием.

Есть много причин, по которым я беру перо, чтобы написать вам сегодня, но в первую очередь из-за Марит, потому что она выросла хорошей девочкой, хотя и легка, как северный олень, и переменчива. Она хотела бы придерживаться одного из них, но это не в ее характере. Я часто замечал, что с такими нежными сердцами Господь милостив и снисходителен и не допускает, чтобы они подвергались искушениям сверх тех, которые они в состоянии вынести.

Я должным образом передал ей письмо, и она спрятала его от всех, кроме своего собственного сердца. Если Господу будет угодно продолжить это дело, я ничего не имею против. Легко заметить, что она находит одобрение в глазах молодых людей, и у нее в избытке благ этого мира, а также небесных, но в последнем много неустроенности; страх Божий для нее подобен воде в неглубокой плотине, он есть, когда идет дождь, но уходит, когда светит солнце.

Теперь мои глаза больше не выдержат, потому что, хотя я довольно хорошо вижу на расстоянии, они начинают слезиться, когда я смотрю на что-нибудь пристально. Наконец, позволь мне напомнить тебе, Овинд, к чему бы ты ни стремился, советуйся с Богом, как написано: ”Лучше пригоршня в покое, чем обе руки, полные труда и томления духа”. (Притчи IV. 6.)

Твой старый школьный учитель,

Baard Andersen Opdal.

Посвящается Марит Кнудсдаттер Хайдегард.

Спасибо за ваше письмо, которое я прочитал и сжег, как вы мне велели. Ты много пишешь, но ничего не говоришь о том, чего я от тебя хочу, а я не осмеливаюсь писать о некоторых вещах, пока не узнаю, как у тебя дела во всех отношениях.

Школьный учитель говорит, что ни на что нельзя положиться, он хвалит тебя, но называет колеблющимся. Таким ты был раньше. Теперь я не знаю, чему верить; вы должны написать, потому что я буду чувствовать себя неловко, пока не получу от вас весточку. Прямо сейчас я часто думаю о том последнем вечере, когда ты пришел на хребет, и о том, что ты тогда сказал.

На этот раз я больше писать не буду, так что до свидания.

При всем уважении,

Овинд Пладсен.

Овинду Торесену Пладсену.

Школьный учитель дал мне новое письмо от тебя, которое я только что прочитал, но не могу понять его, должно быть, потому, что я неученый. Вы хотите знать, как у меня дела во всех отношениях. Я вполне здоров. У меня хороший аппетит, и я сплю по ночам, а иногда и днем. Я много танцевала этой зимой, потому что здесь было много восхитительных вечеринок. Я хожу в церковь, когда выпадает не слишком много снега, но он очень густой. Теперь вы, должно быть, все слышали, но, если нет, я не знаю ничего лучше, чем то, что вам следует написать мне снова.

Марит Кнудсдаттер.

Посвящается Марит Кнудсдаттер Хайдегард.

Я получил твое письмо, но ты, кажется, хочешь, чтобы я оставался таким же мудрым, как прежде. Возможно, это все-таки ответ, я не знаю. Я не осмеливаюсь написать то, что хочу, потому что чувствую, что не знаю вас. Возможно, вы знаете меня не лучше. Ты не должна думать, что я больше не тот мягкотелый парень, из которого ты выбила дух, когда я сидел и смотрел, как ты танцуешь; С тех пор у меня было много испытаний. Я тоже не такой, каким был раньше, как те длинношерстные собаки, которые вешают уши и сторонятся людей; но хватит об этом сейчас.

Ваше письмо было достаточно юмористичным, но шутка была как раз там, где ее быть не должно, потому что вы меня достаточно хорошо поняли, и вам следовало бы знать, что я спрашивал не в шутку, а потому, что в последнее время я не мог думать ни о чем другом, кроме того, о чем я вас спрашивал. Я с тревогой ждал, а потом не последовало ничего, кроме глупости.

Прощай, Марит Хайдегард. Я постараюсь не смотреть на тебя слишком пристально, как на том танце. Дай бог, чтобы вы оба хорошо ели и спали, и закончили свою новую паутину, и дай бог, прежде всего, чтобы вы могли разгрести снег, лежащий перед дверью церкви.

При всем уважении,

Овинд Торесен Пладсен.

Посвящается Овинду Торесену.

Несмотря на мой возраст и слабость глаз, а также на боль в бедре, я все же должен уступить мольбам молодежи, ибо они рады воспользоваться услугами стариков, когда те сами крепко держатся. Они зовут и плачут, пока их не отпускают, а потом снова убегают и больше нас не слышат. На этот раз это Марит, которая множеством ласковых слов умоляла меня написать письмо для отправки вместе с ее письмом, поскольку она не осмеливается доверить себе писать в одиночку. Она думала, что ей придется иметь дело с Джоном Хатленом или другим дураком, а не с тем, о котором говорил школьный учитель Баард, но теперь дело дошло до критической точки. И все же вы были немного чересчур строги, потому что есть женщины, которые шутят, чтобы не расплакаться. Однако я рад, что вы серьезно смотрите на серьезные вещи, иначе вы не могли бы смеяться над тем, что смешно. Положение, в котором вы стоите друг перед другом, теперь очевидно по многим вещам. У меня часто возникали сомнения относительно Мейрит, потому что она переменчива, как ветер, но теперь я знаю, что она отказала Джону Хатлену и этим сильно разозлила своего дедушку. Она была довольна, когда получила ваше письмо, и написала в шутку вовсе не для того, чтобы оттолкнуть вас. Она много страдала, и это в ожидании того, о ком она заботилась, а теперь ты не получишь ее, а оставишь в стороне, как неразумное дитя.

Вот что я хотел тебе сказать, и если ты последуешь моему совету, тебе следует быть с ней заодно, потому что ты найдешь достаточно других причин для беспокойства. Я подобен старику, который видел три поколения; я знаю глупость и ее награду.

Твои отец и мать передают тебе свои наилучшие пожелания: они жаждут увидеть тебя снова. Я всегда избегал говорить об этом раньше, чтобы ты не затосковала по дому. Ты не знаешь своего отца, и когда ты по-настоящему узнаешь его, ты будешь поражен. Он был подавлен и молчалив в отношении своих дел, но твоя мать успокоила его, и теперь все выглядит лучше.

Теперь мои глаза тускнеют, а рука моя дрожит, поэтому я вверяю тебя Тому, чей глаз всегда бдителен и чья рука непоколебима.

Baard Andersen Opdal.

Овинду Пладсену.

Мне жаль, что вы сердитесь на меня, потому что я имел в виду совсем не то, что вы поняли. Я знаю, что не всегда поступал правильно по отношению к вам, и я хочу сказать вам об этом, но вы не должны никому этого показывать. Когда-то, когда я получил то, что мне нравилось, я был плохим, а теперь обо мне больше никто не заботится, и я очень несчастен. Джон Хатлен написал песню обо мне, и все парни поют ее, так что я не осмеливаюсь никуда идти. Оба старика знают об этом и они очень сердиты. Я пишу это один, и вы не должны никому это показывать.

Я часто навещал твоих родителей. Я разговаривал с твоей матерью, и теперь мы понимаем друг друга, но я не могу сказать тебе больше, потому что в прошлый раз ты так странно написала. Школьный учитель только подшучивает надо мной, но он ничего не знает об этой песне, потому что никто не осмеливается петь ее до него. Я стою один и чувствую, что мне не с кем поговорить. Я часто думаю о том времени, когда мы были детьми, когда я всегда каталась на твоих санках, и ты был так добр ко мне. Я бы хотела, чтобы мы снова стали детьми.

Я больше не смею просить тебя отвечать мне, но если ты напишешь хотя бы раз, я никогда этого не забуду, Овинд.

Марит Кнудсдаттер.

P.S. — Умоляю вас сжечь это письмо, я не знаю, осмелюсь ли отправить его.

Дорогая Марит,

Это был счастливый момент, когда ты написал то письмо, и я благодарю тебя за это.

Я чувствую, что едва ли смогу оставаться здесь дольше, Марит, я так сильно люблю тебя, и если ты любишь меня так же искренне, то песня Джона Хатлена и горькие слова других будут подобны мякине, которую уносит ветер. С тех пор как я получил твое письмо, я стал другим человеком — я чувствую себя намного сильнее и не боюсь ничего на всем белом свете. После того как я отправил свое последнее письмо, я так сожалел об этом, что мне чуть не стало плохо, и теперь вы услышите, к чему это привело. Директор отвел меня в сторону и спросил, в чем дело; по его мнению, я слишком много читаю. Затем он сказал мне, что, когда мой год здесь закончится, он позволит мне остаться еще на год бесплатно; я должен помочь ему несколькими способами, и он даст мне шанс узнать больше. Тогда я думал, что работа - это единственное, что для меня есть, и я был очень благодарен, и даже сейчас, хотя я так сильно хочу прийти к вам, я не жалею об этом, потому что это поставит меня в лучшее положение в будущем. Как я счастлив! Я выполняю работу за троих и никогда ни в чем не буду отставать. Я пришлю тебе книгу, которую сейчас читаю, потому что в ней много о любви, и я читаю ее по ночам, когда остальные спят; потом я перечитываю и твое письмо.

Ты думал о том времени, когда мы встретимся снова? Я думаю об этом очень часто, и ты тоже должен, это так восхитительно. Я рад, что так много писал раньше, хотя это было так трудно, потому что теперь я могу открыть тебе все свое сердце. Я пришлю вам несколько книг для прочтения, чтобы вы могли увидеть, через что пришлось пройти тем, кто по-настоящему любит друг друга, решив скорее умереть от горя, чем расстаться друг с другом. И нам следует поступить так же. Хотя пройдет два года, прежде чем мы увидимся, и еще больше времени, прежде чем мы по-настоящему будем принадлежать друг другу, мы должны подбадривать наши сердца мыслью о том, что каждый проходящий день приближает нас на день ближе.

Мне есть о чем написать, но я оставлю это до следующего раза, так как сегодня вечером у меня больше нет бумаги, а все остальные спят.

Теперь я пойду спать и буду думать о тебе, пока не усну.

Твой друг,

Овинд Пладсен.

ГЛАВА IX

ОВИНД ПОДБРАСЫВАЕТ СВОЮ КЕПКУ В ВОЗДУХ

Однажды в субботу, в разгар лета, Торе Пладсен переплыл на лодке озеро, чтобы встретить своего сына, который в тот день возвращался из Сельскохозяйственной школы. Мать наняла домработницу на два или три дня, и все было прекрасно прибрано. Комната Овинда уже давно была готова, и плита была приведена в порядок. Сегодня его мать украсила ее зеленью, убрала постельное белье и застелила постель, время от времени поглядывая на воду, нет ли там лодки. Стол был накрыт, и все же всегда нужно было что—то делать -отгонять мух или пыль, постоянную пыль.

Лодки по-прежнему не было. Она села на подоконник и выглянула наружу; потом услышала шаги с другой стороны и обернулась, чтобы посмотреть, кто там; это был школьный учитель, который медленно шел, опираясь на палку, потому что у него было очень больное бедро. Он остановился на минутку, чтобы передохнуть, выразительные глаза спокойно обвели комнату; он кивнул ей: “Еще не пришла?”

- Нет, я ожидаю их с минуты на минуту.

“Сегодня хорошая погода для сенокоса”.

- Но старикам очень жарко гулять.

Учитель улыбнулся: “Кто-нибудь еще был сегодня на улице в такую жару?”

- Да, но она снова ушла.

“ О! что ж, может быть, они где-нибудь встретятся сегодня вечером.

- Полагаю, что так, но Тор говорит, что они не будут встречаться в его доме, пока старики не дадут своего согласия.

- Совершенно верно.

“Я верю, что они идут!” - воскликнула мать.

- Да, это они.

Пришел школьный учитель и немного отдохнул, а потом они спустились к озеру, в то время как лодка быстро плыла вперед, потому что и отец, и сын гребли. Когда они подплыли поближе, Овинд обернулся, опустил весла и крикнул: “Доброе утро, мама; доброе утро, школьный учитель!”

“Какой мужественный голос, - сказала мать, - но все те же светлые волосы”, - добавила она.

Овинд выскочил и пожал им руки; он рассмеялся и, так непохожий на крестьян, сразу же начал рассказывать им все об экзамене, путешествии, аттестате директора, своих перспективах и т. Д.; Затем он спросил об урожае и о своих друзьях, обо всех, кроме одного. И вот они пошли домой, Овинд смеялся и разговаривал; мать улыбалась, не зная, что именно сказать; школьный учитель и отец слушали. Овинду понравилось все, что он увидел, — во-первых, то, что дом покрасили; затем, что мельницу расширили; затем, что из гостиной убрали свинцовые окна и заменили их зелеными стеклами белого цвета.

Когда они вошли, все выглядело таким крошечным, таким непохожим на то, каким он его помнил; но таким веселым, и все выглядело таким привлекательным.

Они сели за стол, но ели немного, потому что Овинд постоянно болтал. Однажды, когда он рассказывал им длинную историю об одном из своих школьных товарищей, и наступила минутная пауза, его отец сказал: “Я едва понимаю ни единого слова из того, что ты говоришь, парень, ты говоришь так необычайно быстро”. Все рассмеялись, и Овинд не в последнюю очередь; он знал, что это правда, но, казалось, ничего не мог с собой поделать.

Все, что он увидел и услышал за время своего долгого отсутствия, произвело на него такое впечатление и возбудило, что силы, которые до сих пор дремали, теперь пробудились, и мозг постоянно работал.

Он был в восторге от своей маленькой комнаты; он подумал, что хотел бы какое-то время побыть дома, помогая на уборке сена и читая; куда он пойдет потом, он не мог сказать, но ему было все равно. Они боялись, как бы он не стал легкомысленным, но, напротив, он все вспомнил; и именно он подумал о лодке и распаковал вещи. Он обрел живость и силу мышления, которые были весьма освежающими, и живость в выражении своих чувств, которые в течение целого года только подавлялись.

Школьный учитель выглядел лет на десять моложе. “Теперь мы так далеко продвинулись с ним”, - сказал он, вставая, чтобы уйти.

Мать отозвала Овинда в сторону: “Кое-кто ожидает тебя в девять часов”, - прошептала она.

-Где? -спросиля.

- Наверху, на гребне холма.

Овинд посмотрел на часы, было почти девять. Он не мог ждать в доме, но вышел, взобрался на гребень и огляделся. Крыша дома лежала совсем близко; кусты на крыше были намного больше, и все маленькие деревца выросли; он мог вспомнить каждое из них. И там лежала дорога, серая и мрачная, и лес с его разнообразной листвой, и в бухте стояло судно, груженное досками, ожидающее ветра. Озеро было светлым и спокойным; несколько морских птиц пролетали над ним, но не кричали, так как было поздно. Он сел и стал ждать; невысокие деревья мешали ему видеть далеко, но он прислушивался к малейшему шуму. Некоторое время были только птицы, которые вспархивали и обманывали его; затем снова белка, перепрыгивающая с дерева на дерево. Но наконец он услышал шорох, затем он прекратился; затем он раздался снова. Он поднялся — сердце его учащенно забилось, кровь бросилась в голову; в кустах рядом с ним что-то зашевелилось, и появилась лохматая собака; это была собака из Хайдегаарда, и совсем рядом снова зашуршало; собака оглянулась и завиляла хвостом; теперь идет Марит.

Куст зацепился за ее платье, она повернулась, чтобы высвободить его, и так и стояла, когда он впервые увидел ее; волосы у нее были просто уложены, как это было принято у крестьянских девушек в будние дни; на ней было платье из плотной пледовой ткани без рукавов, а на шее ничего не было, кроме полотняного воротника. Она оторвалась от работы и не осмелилась остаться, чтобы привести себя в порядок. Она подняла глаза и улыбнулась, затем пошла вперед, краснея с каждым шагом все больше и больше. Он пошел ей навстречу и взял ее за руку обеими руками; она опустила глаза, и так они и стояли.

“Спасибо за все твои письма”, - было первое, что он сказал, и когда она слегка подняла глаза и рассмеялась, он почувствовал, что она самая проказливая маленькая эльфийка, которую он когда-либо встречал в лесу; но он был пойман, а она тем не менее.

- Как ты вырос! - сказала она, но имела в виду совсем другое.

Они посмотрели друг на друга, но ничего не сказали. Тем временем пес уселся на краю гребня и посмотрел вниз, на ферму, и Тор, наблюдавший за его головой снизу, ни за что в жизни не мог сообразить, что бы это могло быть.

Когда, наконец, они заговорили, Овинд заговорил так быстро, что Мейрит не смогла удержаться от смеха.

“Да, понимаете, это когда я рад, по-настоящему рад, понимаете, и когда мы начали понимать друг друга, внутри меня как будто открылся замок, распахнулся, понимаете”.

Она рассмеялась, потом сказала: “Я знаю все письма, которые ты мне присылал, наизусть”.

- И твои я тоже знаю, но ты всегда писал такие короткие письма.

- Потому что ты всегда так долго этого хотел.

“И когда я хотел, чтобы ты написал об одной конкретной вещи, ты ускользнул, и я так и не узнал, как ты избавился от Джона Хатлена”.

- Я рассмеялся.

-Какимобразом?

“Смеялся, разве ты не знаешь, что значит смеяться?”

“Да, я умею смеяться!”

- Дай-ка мне посмотреть!

“ Ты когда-нибудь слышал что-нибудь подобное? Сначала мне нужно над чем-то посмеяться.

“Мне это не нужно, когда я счастлив”.

- Теперь ты счастлива, Мейрит?

- Значит, теперь я смеюсь?

- Да, именно так ты и поступаешь!

Он взял обе ее руки и, глядя на нее, хлопнул в ладоши. Тут пес начал рычать, потом шерсть у него встала дыбом, и он залаял, и становился все более и более сердитым, пока, наконец, не стал казаться совсем свирепым. Мейрит в страхе вскочила, но Овинд вышел вперед и посмотрел вниз. Собака лаяла на его отца; он стоял совсем близко под гребнем, засунув обе руки в карманы.

“ Что? ты тоже здесь? Скажи на милость, чья это дикая собака?

“Это собака из Хайдеггера”, - ответил Овинд, несколько озадаченный.

- Как, черт возьми, он туда попал?

Мать, услышав шум, вышла посмотреть, что это такое, и, сразу поняв, в чем дело, рассмеялась и сказала: “Собака приходит сюда каждый день, так что ничего удивительного”.

- Но какое свирепое животное!

“ Он успокоится, если с ним заговорить, ” сказал Овинд и потрепал его. Собака перестала лаять, хотя продолжала рычать. Отец остался доволен и снова спустился вниз.

- На этот раз безопасно! - воскликнула Мейрит. - Но есть еще кое-кто, кто присмотрит за нами.

- Твой дедушка?

-Совершенноверно.

- Но это не причинит никакого вреда.

- Ни малейшего.

- Ты обещаешь мне?

- Да, я знаю, Овинд.

- Какая ты хорошенькая, Мейрит!

“Так сказала лиса ворону и взяла сыр”.

- Ты, наверное, думаешь, что я тоже хочу сыр.

- Но ты этого не получишь.

- Тогда я возьму это.

Она повернула голову, но он не взял ее.

- Я тебе кое-что скажу, Овинд, - и она лукаво огляделась.

-Чтож.

“Какой же ты уродливой выросла”.

- Но сыр ты мне все же отдашь.

- Нет, конечно, не буду, - и она снова отвернулась.

- А теперь мне нужно идти, Овинд.

- Я пойду с тобой.

- Но не выходи из леса, а то дедушка увидит тебя.

“Нет, не из леса, дорогая, ты бежишь?”

“Мы не можем идти здесь бок о бок”.

- Но это не для того, чтобы идти в компании.

- Тогда лови меня, - и она побежала дальше.

Добравшись до конца рощи, они остановились.

- Когда мы снова встретимся? - прошептала она.

- Завтра, завтра.

- Да, завтра.

- До свидания, - пробежала она.

- Мейрит! - и она остановилась.

- Как странно, что мы встретились первыми на гребне.

- Да, это так. - она снова побежала.

Он долго смотрел ей вслед — собака бежала впереди и лаяла, она следом, пытаясь заставить его замолчать. Овинд взял свою шапку и подбрасывал ее снова и снова. “Теперь, я думаю, я действительно начинаю быть счастливым”, - сказал он и запел, возвращаясь домой.

ГЛАВА X

ПОВЕРНИ РЕКУ ТУДА, ГДЕ ОНА МОЖЕТ ТЕЧЬ

Однажды летним днем, когда все они заготавливали сено, маленький мальчик с непокрытой головой и босыми ногами прибежал по склону холма через поле к Овинду и передал ему записку.

- Ты быстро бегаешь, - сказал Овинд.

“Да, мне за это платят”, - ответил мальчик.

Овинд был немного озадачен, когда распечатал записку, настолько тщательно она была завернута и запечатана; в ней говорилось следующее: —

“ Он уже в пути, но идет медленно. Иди в лес и спрячься.

Ты знаешь, от кого.

“Нет, этого я не сделаю”, - подумал Овинд и вызывающе посмотрел вверх, за холм.

Прошло совсем немного времени, прежде чем на вершине холма показался старик; он отдыхал, затем прошел немного дальше и снова отдыхал. Отец и мать оторвались от работы, чтобы посмотреть на него. Тор улыбнулся, но мать, напротив, изменилась в лице.

- Вы его знаете? - спросил я.

- Да, с ним нельзя ошибиться.

Старик медленно подходил все ближе и ближе. Он был довольно высоким и дородным и, будучи довольно хромым, с трудом передвигался, опираясь на посох. Подойдя вплотную, он остановился, снял кепку и вытер лоб. Его голова была совершенно лысой сзади; у него было круглое, резко очерченное лицо, маленькие пронзительные глазки, кустистые брови и полный ряд зубов. Он говорил резким пронзительным голосом, как бы подпрыгивая по гравию и камням и время от времени с большим удовольствием останавливаясь на манящей букве R. В молодости он был известен как веселый, но вспыльчивый человек; теперь, после многих невзгод, он стал раздражительным и недоверчивым.

Тору и его сыну пришлось много ходить взад и вперед, прежде чем старый Оле подошел к ним, но наконец, когда они вышли с сеновала, то увидели, что он стоит перед кухонной дверью, словно не зная, что делать; в одной руке он держал шапку и посох, а другой вытирал лысину носовым платком. Овинд стоял позади своего отца, когда тот подошел и обратился к нему.

- Вы, должно быть, устали, не зайдете ли ко мне?

Оле повернулся и пристально посмотрел на него, одновременно поправляя кепку, прежде чем ответить:

- Нет, я могу отдохнуть там, где стою, я ненадолго.

С тех пор как он облысел, кепка была ему слишком велика и надвинулась на глаза, так что, чтобы что-то видеть, ему приходилось откидывать голову назад.

- Это ваш сын стоит там, позади вас? - начал он резким голосом.

- Они так говорят.

- Его зовут Овинд, не так ли?

- Да, они зовут его Овинд.

- Он учился в одной из сельскохозяйственных школ на юге, не так ли?

- Да, что-то в этом роде.

“Хм, моя девочка, моя внучка, Марит, кажется, в последние дни лишилась рассудка”.

- Какая жалость.

- Она не выйдет замуж.

-Что? -спросиля

- Она не потерпит ни одного из тех прекрасных молодых людей, которые приходят за ней ухаживать.

-Всамомделе?

- И это его вина, его, кто стоит там.

-Всамомделе?

- Он совершенно вскружил ей голову, этот твой сын, Овинд.

- Ты так считаешь?

“Видите ли, мне не нравится, что кто-то должен забирать моих лошадей, когда я отпускаю их в горы; и точно так же мне не нравится, что кто-то должен забирать моих дочерей, когда я отпускаю их на танцы, мне это совсем не нравится”.

-Нет, конечно, нет.

“Я не могу пойти за ними, я стар, я не могу заботиться о них”.

-Нет, нет, нет.

- Видите ли, я хочу поддерживать порядок, и когда я говорю, что что-то должно быть сделано, это должно быть сделано, а когда я говорю ей: “не он, а именно он”, - это должен быть он, а не она!"

-Разумеется!

“Но это не так; в течение трех лет она говорила "нет", и в течение трех лет между нами не было хорошего взаимопонимания. Это нехорошо, и если это он является причиной этого, я только скажу ему, чтобы вы это услышали, вы, кто его отец, что это бесполезно, он должен сдаться ”.

-Чтож.

Оле с минуту смотрел на Тора, затем сказал: “Ты даешь такие короткие ответы”.

- Я не могу сделать сосиску длиннее, чем она есть.

Тут Овинд, должно быть, рассмеялся, хотя на самом деле ему было не до смеха; но с некоторыми людьми смех и страх идут рука об руку.

- Над чем ты смеешься? - резко спросил Оле.

“Я”?

- Ты смеешься надо мной?

- Да сохранят меня небеса! - но от собственного ответа ему стало только хуже.

Оле увидел это, и это привело его в ярость. Они меняли тему разговора и умоляли его войти, но это был трехлетний сдерживаемый гнев, который теперь стремился вырваться на свободу, и его нельзя было остановить.

“Не думайте делать из меня дурака, - начал он, - я стремлюсь к счастью моей внучки, как я его понимаю, и ваш хихикающий смех мне не помешает. Никто не воспитывает девушку только для того, чтобы отдать ее первому попавшемуся крестьянину, и никто не трудится сорок лет, чтобы оставить все первому, кто ее одурачит. Моя дочь продолжала в том же духе, пока, наконец, не вышла замуж за негодяя; он разорил их обоих пьянством, и мне пришлось взять ребенка и платить за развлечения, но, честное слово, с моей внучкой так не будет, слышишь? Я говорю вам, что, хотя я и Оле Нордистуэн из Хайдегарда, священник с таким же успехом мог бы подумать о том, чтобы опубликовать оглашение троллей в лесу, чем произносить с кафедры такие имена, как Марит и твое, щенок ты этакий! Хитрый лис, как будто я не знаю, о чем ты думаешь, о тебе и о ней! Ты думаешь, что старина Оле скоро задерет нос на церковном дворе, и тогда ты отправишься к алтарю. Нет, нет, я прожил уже семьдесят лет, и ты увидишь, мальчик, что я не умру, пока вы оба не устанете! Говорю тебе, ты можешь понаблюдать за ней и даже не увидеть ее следов, потому что я отошлю ее куда-нибудь, где она будет в безопасности, а ты можешь бродить, как дурак, в компании ветра и дождя! И теперь я больше ничего тебе не скажу, но ты, его отец, знаешь мою волю, и если ты желаешь ему счастья в этом отношении, ты заставишь его повернуть реку туда, где она может течь, потому что через мою территорию она не пройдет ”. Он повернулся и заковылял прочь короткими быстрыми шагами, поднимая правую ногу выше левой и ворча себе под нос.

Недоброе предчувствие омрачило тех, кто остался; больше не было шуток и смеха, и дом стоял как будто пустой. Они вошли, не сказав ни слова. Мать, которая все слышала из-за кухонной двери, посмотрела на Овинда печально, почти со слезами, и не стала усложнять ему жизнь, ничего не сказав. Отец сел у окна и посмотрел вслед Оле. Овинд следил за малейшей переменой выражения на этом серьезном лице, ибо от первого его слова могла зависеть судьба будущего. Если бы Тор присоединился к Оле и сказал "нет", вряд ли было бы возможно преодолеть это. Испуганные мысли быстро переносили его от одного препятствия к другому. Он видел перед собой только бедность, противодействие и непонимание, и каждая опора, на которую он полагался, казалось, рушилась при этой мысли. Его беспокойство усилилось от того, что мать стояла, положив руку на дверную щеколду, не зная, остаться и посмотреть на результат или нет, и что в конце концов она совсем потеряла мужество и тихонько выскользнула наружу. Тор все еще смотрел в окно, и Овинд не осмеливался заговорить с ним, потому что знал, что тот должен высказать свою мысль. Именно тогда, когда его собственные мысли пошли своим печальным чередом, он снова набрался смелости и, глядя на нахмуренные брови отца, подумал: “В конце концов, никто, кроме Бога, не сможет разлучить нас”. Тор глубоко вздохнул, поднялся и в то же время встретился взглядом со своим сыном. Он остановился и долго смотрел на него: “Мне бы больше всего хотелось, чтобы ты мог отказаться от нее, потому что не следует ни просить, ни навязываться другим; но если ты не можешь, ты должен дать мне знать, и, возможно, я смогу тебе помочь”. Он вернулся к своей работе, и сын последовал за ним.

Вечером у Овинда был полностью готов план. Он попробует стать агрономом в округе и попросит директора и школьного учителя помочь ему. “Если она выстоит, с Божьей помощью я завоюю ее своей работой”.

В тот вечер он напрасно ждал Марит, но пока ждал, спел песню, которую любил больше всего:

- Ну же, подними голову, мой вдумчивый мальчик,

Если надежда в твоем сердце будет разбита,

Другой может осветить твои заплаканные глаза,

Если ты обратишься к небесному свету!

Ну же, подними голову и оглянись вокруг,

Голоса ласково зовутъ,—

Тысячи голосов призывают тебя прийти,

Тихо падает их эхо!

Ну же, подними свою голову, ибо глубоко внутри

Лежит источник благословения,

Звуки музыки льются свободно,

Любовь производит впечатление на твое сердце.

Поднимай голову выше и весело пой,

И не бойся наступающего завтра, —

Когда весенние почки снова распускаются,

Так что радость придет после печали.

Тогда подними голову выше и наберись смелости

В надежде, что вокруг тебя расцветет,

От синего вверху к зеленому внизу,

Всему миру, о котором она когда-либо поет”.

ГЛАВА XI

СОБИРАЮ ЯГОДЫ

Это было в разгар полуденного отдыха; люди в Хайдегорде спали, сено было разбросано по полю, а все грабли были воткнуты в землю. Сани с сеном стояли возле амбара, а лошади паслись чуть поодаль. Кроме них и нескольких кур, заблудившихся на кукурузном поле, не было видно ни одного живого существа.

Дорога от фермы к богатым травянистым полям Хайдегардовских Сестер,31 год, пролегала через горный перевал. Наверху, на перевале, стоял человек и смотрел вниз, на равнину, как будто ожидая чего-то. Позади него лежало озеро, из которого вытекал бек, образовавший расселину в горе. По обе стороны озера были овечьи тропы, ведущие к пастбищам, которые он мог видеть далеко вдалеке. Лай собак и звон колокольчиков раздавались среди скал; коровы бешено мчались к воде, в то время как бедные пастухи и собаки тщетно пытались поймать их. Коровы появлялись в самых удивительных формах, с поднятыми хвостами, брыкаясь и ныряя, ревя и мыча; направлялись прямо к озеру, где, к их восторгу, стояли совершенно неподвижно, по шею в воде; их колокольчики позвякивали при каждом движении головы. Собаки немного попили, но держались подальше от сухой земли; пастухи пришли следом и уселись на теплом гладком склоне горы. Здесь они достали свои припасы, обменялись ими друг с другом; похвалили собак, быков и людей друг друга; наконец разделись и прыгнули в воду. Собаки не стали заходить внутрь, а лениво бродили вокруг, свесив головы и свесив языки набок. Не было видно ни одной птицы, не было слышно ни звука, кроме голосов мальчиков и звона колокольчиков; линь сгорел и увял; солнце опалило весь горный склон, и жара стояла невыносимая.

Овинд долго сидел под палящим солнцем, недалеко от ручья, вытекавшего из озера; он ждал и ждал, но в Хайдегорде по-прежнему никого не было видно, и он начал немного беспокоиться, как вдруг из дверей, тяжело дыша, выбежала большая собака, за ней следовала молодая девушка в летнем наряде; она помчалась через поля к горе. Овинд испытывал сильное желание окликнуть ее, но не осмеливался; он все время выглядывал, не выйдет ли кто-нибудь случайно с фермы и не увидит ее, но она ускользнула незамеченной. Наконец она подобралась поближе, пробираясь по берегу ручья и цепляясь за невысокие кусты, собака шла немного впереди нее, принюхиваясь к воздуху. Овинд выбежал ей навстречу, собака зарычала и была утихомирена, и как только Мейрит увидела, что он подошел, она уселась на Большой Камень, вся огненно-красная и совершенно измученная жарой. Он сел рядом с ней.

- Я так рада, что ты пришел.

“ Как ужасно жарко! Ты долго ждал?

“Нет. — Поскольку они так наблюдают за нами по вечерам, мы должны использовать середину дня; но после этого, я думаю, нам не следует держать все в таком секрете, и именно об этом я хотел с вами поговорить”.

-Не секрет?

“ Я очень хорошо знаю, что тебе больше всего подходит держать все в секрете, но тебе также подходит демонстрировать мужество. Я пришел сегодня, чтобы долго говорить с вами, и теперь вы должны меня выслушать”.

- Это правда, что ты собираешься попробовать стать районным агрономом?

“Да, и я тоже надеюсь добиться успеха. У меня перед глазами двоякая цель— во-первых, завоевать положение; и, во-вторых, сделать что-то такое, что твой дедушка мог бы и увидеть, и понять. К счастью, большинство фермеров в окрестностях Хайдегарда - молодые люди, которые хотят что-то улучшить и которым требуется помощь; кроме того, они располагают средствами. Итак, я начну с этого. Я буду улучшать все, от мельчайших вещей до величайших. Я буду читать лекции, а также работать; и, так сказать, осадить старика добрыми делами”.

“ Отличная работа, Овинд! Что еще?

— Следующее касается нас самих: ты не должен уходить.

- Когда он прикажет?

- И не держи ничего в секрете относительно нас двоих.

- Когда он будет пытать меня?

“Но мы получаем больше и лучше защищаем себя, имея все открытым. Люди будут так пристально наблюдать за нами, что они будут говорить о том, как сильно мы заботимся друг о друге, и тем скорее пожелают нам всего наилучшего. Ты не должен уходить. Для тех, кто отделен, существует опасность, что между ними встанет клевета; первый год они ничему не верят, но на второй год мало-помалу начинают поддаваться влиянию. Мы двое должны встретиться, когда сможем, и посмеяться над всеми дурными слухами, которые они распространят между нами. Мы сможем время от времени встречаться на танцах и весело кружиться, пока рядом сидят те, кто клевещет на нас. Мы встретимся в церкви и поговорим друг с другом в присутствии тех, кто желает нам добра за сотни миль отсюда. Если кто-нибудь напишет о нас песенку, посмотрим, сможем ли мы написать ее в ответ. Никто не сможет причинить нам вреда, если мы будем держаться вместе и позволим людям увидеть это. Все несчастья в любви принадлежат либо тем, кто боится, либо тем, кто слаб, либо тем, кто болен, либо тем расчетливым людям, которые выжидают определенных возможностей, либо тем хитрым людям, которые в конце концов страдают сами по себе, либо тем прозаичным людям, которые не так сильно заботятся друг о друге, что состояние и положение могут исчезнуть; они тихонько ускользают, и посылают письма, и дрожат при одном слове, и в конце концов принимают это постоянное беспокойство за любовь; они чувствуют себя несчастными и растворяются, как сахар. Пух, пух! если бы они действительно заботились друг о друге, они бы ничего не боялись, у них было бы беззаботное сердце, им было бы все равно, кто их видит. Я читал об этом в книгах. Я и сам это видел; это бедная любовь, которая ходит вокруг да около. Настоящая любовь должна начинаться в тайне, потому что она начинается с сдержанности и скромности, но она должна жить в открытости, потому что ее существование - это радость. Это как весной, когда начинают распускаться листья, все увядшее и сухое опадает с дерева, как только начинается новая жизнь. Тот, кто влюбляется, оставляет бесполезные игрушки, за которые держался раньше, начинается новая жизнь, и тогда неужели никто этого не видит? Эй, Марит! они будут рады, увидев, как мы радуемся. Двое обрученных, которые верны друг другу, приносят пользу публике, поскольку читают им стихотворение, которое дети заучивают наизусть, к стыду своих расчетливых родителей. Я читал о многих случаях, и даже здесь, в округе, ходят слухи о таких, и только дети тех, кто когда-то был причиной всех несчастий, теперь говорят об этом и тронуты этим. Что ж, а теперь давайте возьмемся за руки и пообещаем быть верными друг другу, и мы добьемся успеха”.

Он собирался обнять ее, но она отвернула голову и соскользнула с камня. Пока он продолжал сидеть, она снова вернулась и, положив руки ему на колени, встала рядом и заговорила с ним, подняв глаза.

- Послушай, Овинд, когда он скажет, что я должен уйти, что я скажу?

- Ты должен прямо сказать “нет”.

“ О боже! это подойдет?

- Он не может взять тебя и отнести в карету.

- Если он не сделает именно этого, есть много других способов заставить меня.

“ Я так не думаю. Послушание, безусловно, является вашим долгом до тех пор, пока оно не является грехом; но также ваш долг - дать ему полностью понять, как трудно вам повиноваться в этом случае. Я думаю, когда он это услышит, он пересмотрит свой вопрос; потому что в настоящее время, как и большинство других, он считает это всего лишь детской забавой. Ты должна показать ему, что это нечто большее”.

“Вы можете подумать, что с ним нелегко иметь дело; он следит за мной, как привязанный козел”.

“Но ты разрываешь цепь снова и снова за один день”.

- Это неправда.

“Да, каждый раз, когда ты втайне думаешь обо мне, ты нарушаешь это”.

- Да, именно так, но ты уверен, что я так часто думаю о тебе?

- Будь иначе, тебя бы сейчас здесь не было.

“ О! но ты прислал мне сообщение, чтобы я приехала.

- Но ты пришел, потому что тобой руководили твои мысли.

- Скорее потому, что день был погожий.

- Ты только что сказал, что было слишком жарко.

- Подняться на холм, да; но снова спуститься?

- Тогда зачем ты поднялся наверх?

“Чтобы иметь возможность сбегать вниз”.

- Тогда почему ты не идешь?

- Потому что я хочу отдохнуть.

- И расскажешь мне о любви?

- Я не мог отказать тебе в этом удовольствии.

“Пока пели маленькие птички”, —

“И все спали”;

“И зазвонили колокола”, —

“Над крутым зеленым лесом”.

Тут они оба увидели, как дедушка Мейрит, прихрамывая, вышел на ферму и направился к колокольному звону, чтобы позвать людей. Люди медленно спускались из пристроек, сонно потягивались к лошадям и граблям, разбредались по разным концам поля, и вскоре все снова ожило и заработало. Дедушка только выходил из одного дома, заходил в другой и, наконец, забрался на сеновал и огляделся по сторонам. К нему вприпрыжку подбежал маленький мальчик, очевидно, он позвал его. Мальчик спустился в сторону Пладсена, а дедушка тем временем обошел ферму, часто поглядывая на гору, но почти не подозревая, что темное пятно на “большом камне” - это Марит и Овинд. Но снова собака Марит принесла несчастье, потому что, увидев, как незнакомая лошадь въехала в Хайдегаарда, он, казалось, счел частью своего бизнеса лаять во весь голос. Они пытались успокоить его, но он был возбужден и не сдавался; дедушка стоял внизу и смотрел прямо вверх. Но дело стало еще хуже, потому что овчарки, услышав голос незнакомца, подбежали и, увидев великого, похожего на волка чемпиона, все эти финские собаки с прямой шерстью объединились против него и так напугали Марит, что она убежала, даже не попрощавшись; в то время как Овинд в разгар битвы пинал и колол, но преуспел только в том, что отогнал собак еще дальше, потому что вскоре они оказались на другом поле битвы; он снова погнался за ними, и так далее, пока, наконец, они не оказались у края ручья; здесь Овинд снова бросился на них и растерзал их всех. в воду, как раз там, где было по-настоящему глубоко; и они выползли, выглядя весьма пристыженными, и пошли каждый своей дорогой; так закончилась драка.

Овинд пошел прямо, пока не добрался до большой дороги, но Мейрит встретила своего дедушку чуть выше фермы, и в этом была виновата собака.

- Где ты был? - спросил я.

“В лес”.

- Что ты там делал? - спросил я.

“Собираю ягоды”.

- Это неправда.

- Нет, это не так.

- И что вы сделали потом?

- Я тут кое с кем разговаривал.

- Это был тот крестьянский парень?

-Да.

- Послушай, Мейрит, завтра ты уезжаешь.

“Нет”.

- Что ж, Мейрит, я скажу только одно: ты должна уйти.

- Ты не можешь поднять меня в карету.

“ Нет? Разве я не могу?

“Нет, потому что ты этого не сделаешь”.

- Разве нет? Послушай, Мейрит, только ради удовольствия, понимаешь, только ради удовольствия, я задам этому оборванцу настоящую хорошую трепку.

- Нет, ты не посмеешь этого сделать.

“ Не смею? Ты говоришь, я не смею? Кто мог мне что-нибудь сделать, кто?

“Школьный учитель”.

“ Школьный учитель? Ты думаешь, он о нем заботится?

- Да, это он отправил его в Сельскохозяйственную школу.

- Школьный учитель?

- Школьный учитель! - воскликнул я.

“ Послушай, Марит, я больше не потерплю этой чепухи, ты должна уйти, ты приносишь мне только горе и неприятности, точно так же было с твоей матерью, только горе и неприятности. Я старый человек, и я хочу, чтобы ты была хорошо обеспечена, и я не позволю, чтобы обо мне говорили как о дураке в этом вопросе; я забочусь о твоем благе, ты можешь быть уверена в этом, Мейрит. Возможно, я скоро уйду, и тогда ты останешься там одна; что было бы с твоей матерью, если бы не я? Ну же, Мейрит, будь хорошей девочкой и послушай, что я скажу, я стремлюсь только к твоему благу.

- Нет, ты не понимаешь.

“ Как? Тогда чего я ищу?

“Поступать по-своему, не считаясь с моими”.

“ У тебя есть собственная воля, не так ли, юная морская птица? Ты думаешь, что знаешь свое благо, не так ли, маленькая дурочка? Я дам тебе попробовать березовый прут, ты такая высокая и крупная. Теперь послушай, Марит, позволь мне поговорить с тобой немного по-доброму. Ты не так уж плоха в глубине души, но ты заблуждаешься. Ты должен прислушаться к тому, что я говорю, я стар и опытен. Я не так богат, как думают люди, бедная птица без клетки могла бы вскоре улететь с тем немногим, что у меня есть; твой отец изо всех сил нырнул в это. Нет, давайте сами о себе позаботимся в этом мире, лучшего это не стоит. Школьному учителю очень хорошо говорить, потому что у него самого есть деньги, и священнику тоже, они могут позволить себе проповедовать; но с нами, которые должны зарабатывать себе на жизнь, это совсем другое дело. Я стар и через многое прошел; я могу сказать вам, что о любви достаточно приятно говорить, и, возможно, это очень хорошо для духовенства и им подобных, но это не годится для крестьян, они должны смотреть на это в другом свете. Сначала, как вы видите, пропитание, затем религия, затем немного школьного образования, затем немного любви, если так получится; но я говорю вам, что бесполезно начинать с любви и заканчивать едой. Что ты теперь можешь сказать, Мейрит?

- Я не знаю.

- Ты не знаешь? - спросил я.

- Да, но я знаю.

- Что тогда? - спросил я.

- Я должен сказать?

-Да, конечно, ты должен.

“Я связан этой любовью”.

Он на мгновение застыл в изумлении, затем, вспомнив множество похожих разговоров, приводивших только к тому же концу, покачал головой, повернулся спиной и ушел.

Он выместил свой гнев на мужчинах, оскорбил девочек, избил большую собаку и чуть не до смерти напугал маленькую курицу, заблудившуюся в поле, но Марит ничего не сказал.

В тот вечер Марит была так счастлива, когда поднялась наверх, чтобы лечь спать, что открыла окно, выглянула наружу и запела. Она получила от Овинда прекрасную маленькую книжечку, и в ней была прекрасная маленькая песенка о любви, которую она спела:

Ты любишь меня по-настоящему,

Все так же, как я люблю тебя,

Всем долгожданного счастливого дня;—

Лето быстро пролетает,

Листья и цветки отмирают,

Но мы говорим прийти снова.

То, что ты сказал раньше,

Приходит ко мне снова и снова,

Как маленькая птичка на дереве, —

Трепещет своими крошечными крылышками,

Устраивается поудобнее и поет:

Весело щебечущая, счастливая и свободная.

Литли, литли, лу,

Ты слышишь меня, ты,

Парень из-под березовой изгороди?

Быстро сгущается тьма,

Скоро рассветет,

Интересно, кто проводит меня домой?

Гарри, Гарри, гисс,

Пел я о поцелуе?

Нет, любовь моя, этого никогда не может быть,—

Ты говоришь, что сомневаешься в этом?

Не думай больше об этом,

Вот увидишь, я ускользну.

О, спокойной ночи, спокойной ночи,

Страна грез кажется такой яркой,

Шепот твоих голубых глаз правдив, —

О маленьком безмолвном слове,

Однажды, знаете ли, я случайно услышал,

О, это было так опрометчиво с твоей стороны!

Видишь, я закрыл дверь,

Ты хочешь меня еще?

Эхо, падающее на мое ухо,

Тикать и смеяться свободно,

Ты хочешь со мной большего?

Ночь такая мягкая и ясная.

ГЛАВА XII

СТАРИК ДОБИВАЕТСЯ СВОЕГО

С момента последней сцены прошло несколько лет. Дело осенью; школьный учитель идет навстречу Хайдегарду; он открывает наружную дверь, никого не находит дома, заходит дальше, там по—прежнему никого, пока он не доходит до самой дальней комнаты; там сидит Оле Нордистуэн перед своей кроватью и смотрит на свои руки.

Школьный учитель отдает ему честь, и тот приветствует его; берет табурет и садится напротив Оле.

- Вы посылали за мной.

- Да, слышал.

Учитель оглядывается, берет книгу, лежащую на диване, и открывает ее.

- Чего ты от меня хотел? - спросил я.

- Я просто обдумываю это.

Школьный учитель не торопится, достает очки, чтобы прочитать название книги, вытирает их и надевает.

- Ты уже стареешь, Оле.

“Да, как раз об этом я и хотел тебя повидать; дела идут наперекосяк, и я скоро уеду”.

- Тогда тебе следует убедиться, что ты готов к работе, Оле. - Он захлопывает книгу и садится, разглядывая переплет.

- У тебя в руках хорошая книга.

— Да, это правда. - Ты часто заходил дальше форзаца, Оле?

— В последнее время, да...

Школьный учитель откладывает книгу в сторону и надевает очки.

- Сейчас все не так, как тебе хотелось бы, Оле.

- И насколько я помню, в далеком прошлом их тоже не было.

“Ну, со мной долгое время было то же самое. Я не был в хороших отношениях с моим другом, я хотел, чтобы он пришел ко мне, и я был несчастен; наконец я решил, что пойду к нему, и с тех пор я счастлив ”.

Оле поднимает голову, но молчит.

Школьный учитель: “Как, по-твоему, дела на ферме, Оле?”

“Это движение назад, как и я сам”.

“Кто возьмет это, когда тебя не станет?”

- Вот этого я как раз и не знаю, и это меня беспокоит.

- У твоих соседей все хорошо, Оле.

- Да, у них есть Агроном, который им помогает.

Учитель поворачивается к окну и несколько небрежно говорит: “Тебе тоже нужна помощь, Старина, ты не можешь много ходить и очень мало знаешь о новом методе”.

“О, нет никого, кто бы мне помог!”

- Ты кого-нибудь спрашивал?

Но Оле ничего не отвечает.

Школьный учитель: “Так долго было между мной и Богом. "Ты не добр ко мне", - сказал я Ему. ‘Ты просил меня быть таким?’ Он ответил. Нет, я этого не делал, тогда я помолился, и все пошло хорошо”.

Оле по-прежнему молчит, и теперь молчит и школьный учитель.

Наконец Оле говорит: “У меня есть внучка, она знает, что мне было бы приятно увидеть, прежде чем меня унесут, но она этого не делает”.

Школьный учитель улыбается: “Может быть, это ей не понравилось бы? Вас многое беспокоит, но, насколько я вижу, все трудности в конечном итоге сосредоточены на ферме.

Оле с чувством отвечает: “Да, это передавалось из поколения в поколение, и почва здесь хорошая. Все, что собирал отец за отцом, было разложено там, и теперь ничего не растет. И я не знаю, кто придет вместо меня, когда меня заберут. Он не может быть нашим родственником.

— Но ведь есть еще ваша внучка.

“ Но тот, кто заберет ее, как он будет управлять фермой? Я жажду узнать это перед смертью. Нужно поторопиться, Баард, и мне, и ферме.

После паузы школьный учитель сказал: “Не выйти ли нам ненадолго и не посмотреть ли на ферму в этот погожий денек?”

“Да, пойдем, у меня там есть рабочие; они собирают листья, но они не работают, пока не увидят меня”.

Он заковылял за своей огромной шляпой и тростью, приговаривая на ходу: “Им не нравится работать на меня, я не знаю, как это бывает”.

Выйдя и завернув за угол, он воскликнул: “Вот видите, никакого порядка; дрова разбросаны повсюду, топор не застрял в бревне”. Он с трудом наклонился, поднял его и вонзил внутрь.

“Видишь, эта овечья шкура упала, но кто-нибудь повесил ее?” Он сделал это сам.

“А вон и лестница не на своем месте. Он исправил это и, повернувшись к школьному учителю, сказал: “Изо дня в день одно и то же!”

Продолжая свой путь, они услышали веселую песню, доносившуюся с полей.

“ Послушайте! они поют за работой, - сказал школьный учитель.

“ Нет, это поет маленький Кнут Остистуэн; он собирает листья для своего отца. Именно там работают мои люди, они не поют”.

- Это случайно не одна из песен в стиле кантри?

“Нет, я слышал, что это не так”.

“Овинд Пладсен часто бывал в Остистуэне; должно быть, это один из тех, кого он представил; там, где он, наверняка будут песни”.

Ответа нет.

Поле, по которому они шли, было в плохом состоянии, оно требовало внимания. Школьный учитель заметил это, после чего Оле остановился.

“Я больше ничего не могу сделать, - сказал он почти со слезами на глазах. - Но, можете быть уверены, по такому полю идти тяжело”.

Когда они снова заговорили о размерах фермы и о том, что больше всего требовало внимания, они решили подняться на склон холма, откуда можно было обозревать все вокруг. Когда они добрались до места и увидели раскинувшуюся перед ними ферму, старик был совершенно тронут.

“Мне бы не хотелось оставлять все как есть. Мы усердно трудились там, и я, и мои родители до меня, но сейчас о нашем труде ничего не видно”.

В этот момент прямо над их головами грянула песня с той особенной резкостью, которая появляется у юноши, когда он меняется. Они были недалеко от дерева, на котором сидел маленький Кнут Остистуэн и рвал листья для своего отца, и слушали песню:

Все время по рощице и поляне

Вверх по скалистой горе,

В приятной тени березового дерева,

У серебряного фонтана.

Гони прочь каждую мысль о заботе,

Весело, с удовольствием поет,

Сквозь чистый и бодрящий воздух

Звенит радостное эхо.

Птицы приветствуют нас с каждого дерева,

Они образуют очаровательный хор,

Воздух становится чистым, и легким, и свободным,

Все выше и выше.

Итак, мысль о часах детства

В память врывается,

Воспоминания о цветах

Подглядывай с розовым румянцем.

Останься и послушай; — это хорошо,

Взываю к твоему сердцу—

Великая глубокая песня одиночества,

Говорит о каждом чувстве.

Но журчащий ручеек продолжается,

Но маленький камешек катится,

Вспоминает забытые обязанности, ушедшие в прошлое,

Как похоронный звон.

Трепещи, да, но молись, бедняжка

"Среди твоих самых печальных размышлений;—

Вперед к победному голу,—

Не дай своему сердцу упасть.

Есть Христос, как когда-то в древности,

Также Илия и Моисей;

Когда вы узрите их славу,

Вера в радость успокаивается.

Оле сел и обхватил голову руками.

- Давайте поговорим здесь, - сказал школьный учитель и сел рядом с ним.

* * * *

Внизу, на маленькой ферме, Овинд только что вернулся из долгого путешествия, карета все еще стояла у дверей, а лошади отдыхали.

Хотя Овинд теперь получал хорошую зарплату как окружной агроном, он по-прежнему содержал свою маленькую комнатку в Пладсене и помогал им в свободное время. Пладсен теперь был хорошо обработан от края до края, но он был таким маленьким, что Овинд назвал его “Маминой кукольной игрой”, потому что хозяйничала на ферме главным образом она.

Он только что оделся после путешествия, как и отец, который вернулся домой с мельницы бледный, и они говорили о том, чтобы выйти незадолго до ужина, когда вошла мать, очень бледная:

“Пожалуйста, выгляни наружу, посмотри, как незнакомцы подходят к дому!”

Они оба подошли к окну, и Овинд первым воскликнул:

— Это школьный учитель, и ... да, я действительно верю, что это он... да, это он!

“Да, это старый Оле Нордистуэн”, - сказал Тор, отвернувшись от окна, чтобы его не заметили, потому что они были совсем рядом.

Овинд поймал взгляд школьного учителя, когда тот отходил от окна; Баард улыбнулся и оглянулся на старого Оле, который трудился со своей палкой маленькими шажками, всегда поднимая одну ногу выше другой. Изнутри они услышали, как школьный учитель сказал: “Он только что вернулся домой”, и Оле дважды повторил: “Хм-хм”.

Они долго ждали в коридоре, мать ушла в кладовую, где стояло молоко, Овинд занял свое старое место, прислонившись спиной к большому столу лицом к двери, а отец сел рядом с ним. Наконец раздался стук, и вошел школьный учитель и снял шляпу, затем старый Оле тоже снял кепку, но повернулся, чтобы закрыть дверь, и долго стоял, явно растерянный. Тор встал и предложил им сесть; они сели рядышком на подоконник. Тор снова сел.

Итак, вопрос был улажен.

Школьный учитель: “Этой осенью у нас была прекрасная погода”.

Тор: “Да, в последнее время это заняло много времени”.

“Это наверняка продлится до тех пор, пока ветер будет дуть с той же стороны”.

- У вас там, наверху, все готово к уборке урожая?

- Нет, в самом деле, Оле Нордистуэн, как ты, возможно, знаешь, хотел бы воспользоваться твоей помощью, Овинд, если ничего не помешает?

Овинд: “Когда меня попросят, я буду рад сделать все, что в моих силах”.

“ Да, но это было не только на данный момент, он имел в виду. Он видит, что дела на ферме идут неважно, и считает, что не хватает правильного метода и надзора ”.

Овинд: “Я так мало бываю дома”.

Школьный учитель смотрит на Оле, который чувствует, что теперь его очередь говорить, он несколько раз неловко шевелится, а затем начинает быстро и отрывисто: “Было, есть, да, я подумал, что ты мог бы остаться, то есть ты мог бы жить с нами там, наверху, быть там, когда ты не уезжал в свои путешествия”.

- Я очень благодарен вам за предложение, но я предпочел бы остаться там, где я есть.

Оле смотрит на школьного учителя, который объясняет:

- У Оле сегодня, кажется, полный беспорядок; видите ли, он уже был здесь однажды, и при воспоминании об этом становится несколько неловко.

Оле, быстро: “Да, именно так, я вел себя как дурак, я так долго боролся с девушкой, что лезвие топора затупилось. Но прошлое остается в прошлом. Дождевые ручьи скоро пересыхают. Майский снег длится недолго. Людей убивает не гром.”

Все рассмеялись, и школьный учитель сказал: “Оле хочет сказать, что ты должен забыть прошлое, и ты тоже, Торе”.

Оле смотрит и не знает, осмелится ли начать снова.

Тогда Тор говорит: “Острый порез заживет быстрее, чем слеза, и ты не найдешь на мне ни единого шрама”.

Оле: “В то время я не знал этого парня. Теперь я вижу, что под его рукой все процветает; осень сменяется весной; у него полно денег, и я хотел бы заполучить его”.

Овинд смотрит на отца, тот на мать, она переводит взгляд с них на школьного учителя, и наконец все взгляды устремляются на него.

— Оле имеет в виду, что у него большая ферма...

Оле перебивает: “Большая ферма, но плохо возделанная; большего я сделать не могу, я стар, и мои ноги отказываются повиноваться моим командам, но любому было бы приятно туда подняться”.

“Самая большая ферма в округе, и ошибки быть не может!” - говорит школьный учитель.

- Самая большая ферма в округе; в этом-то и беда, что отличная обувь не держится; иметь хорошее ружье - это нормально, но ты должен уметь его поднимать. (Бросив быстрый взгляд на Овинда.) - Может быть, ты меня подвезешь, а?

- Управлять фермой?

- Именно так; ферма должна принадлежать тебе.

“Должен ли я ПОЛУЧИТЬ ферму?”

- Именно так; и тогда ответственность за это ляжет на вас.

“Но?..”

- А ты разве нет?

-Да, конечно.

“Да, да, да, тогда решено”, - сказала курица, летя к воде.

“Но?..”

Оле вопросительно смотрит на учителя.

-Овинд хочет знать, получит ли он Мейрит?

- Марит в придачу, Марит в придачу! - быстро крикнул он.

Овинд подпрыгнул и засмеялся от радости, потер руки и забегал вокруг, непрерывно повторяя: “Марит в придачу! Марит в придачу!”

Тор громко рассмеялся; мать села в углу, не сводя глаз с сына, пока не выступили слезы.

Оле, очень нетерпеливо: “Что ты думаешь о ферме?”

“Это превосходная почва!”

“Превосходно, не правда ли?”

- И бесподобные пастбища!

“Бесподобные пастбища! Выдержит ли это?”

“Это будет лучшая ферма в округе!”

“ Лучшая ферма в округе? Ты так думаешь? Ты серьезно?

“Так же верно, как то, что я стою здесь”.

- Именно так, как я сказал!

Они оба говорили одинаково быстро и соответствовали друг другу, как пара колес.

“Но деньги, понимаете, деньги? У меня нет денег”.

“Без денег мы будем жить медленно, но все же мы будем жить!”

“ Мы справимся! Конечно, справимся! Но все наладилось бы гораздо быстрее, если БЫ У нас БЫЛИ деньги, вы говорите?

- Гораздо быстрее.

“ Очень много? У нас должны были быть деньги; да, да; но человек может жевать без всех зубов; тот, кто ездит только на волах, все равно преуспевает”.

Мать встала и подмигнула Тору, который часто бросал на нее быстрые взгляды, когда сидел и раскачивался взад-вперед, поглаживая руками колени; школьный учитель моргнул, глядя на него.

Тор слегка откашлялся и попытался начать, но Оле и Овинд так без умолку болтали, смеялись и производили такой шум, что никто другой не мог их услышать.

- Не могли бы вы немного помолчать, Тор хочет что-то сказать? - вмешивается школьный учитель, после чего они останавливаются и смотрят на Тора.

Наконец он начинает тихим голосом: “Случилось так, что в этом месте у нас была мельница, а в последние годы случилось так, что у нас их стало две. Из года в год мы всегда получали пенни или два с этих мельниц, но ни мой отец, ни я не прикасались к этим деньгам, за исключением того времени, когда Овинд был в отъезде. Школьный учитель отвечал за это заведение, и он говорит, что оно процветает, но теперь будет лучше, если Овинд передаст его Нордистуэну”.

Мать стояла в углу, сделавшись совсем маленькой, и с сияющим от удовольствия лицом смотрела на Тора, который, в свою очередь, сидел неподвижно и выглядел почти глупо; Оле Нордистуэн сидел перед ним с разинутым ртом; Овинд первым пришел в себя от неожиданности и, воскликнув: “Удача сопутствует мне!”, прошел через комнату к отцу и хлопнул его по плечу. “О, отец!” - сказал он, потер руки и пошел обратно.

“Сколько это будет денег?” Наконец Оле тихо спросил школьного учителя.

- О, не так уж и мало.

- Несколько сотен?

- Более того.

“ Больше, чем это? Овинд, больше, чем это! Боже милостивый, что это будет за ферма! Он встал и громко рассмеялся.

- Я должен подняться с тобой Наверх, чтобы повидать Мейрит, - сказал Овинд. - Мы сядем в карету, которая стоит снаружи, и быстро доберемся туда.

“ Да, быстро, быстро! Значит, ты хочешь, чтобы все было быстро?

- Да, быстро и опрометчиво.

“ Быстро и опрометчиво! Точь-в-точь как в молодости, именно так!

“Вот твоя кепка и трость, а теперь я тебя выгоню!”

“ Ты меня выгоняешь, ха-ха-ха! Но ты ведь пойдешь со мной, правда? Остальные тоже должны прийти; мы должны сидеть вместе сегодня вечером, пока в тлеющих углях горит искра, пойдем!”

Они пообещали. Овинд помог ему забраться в экипаж, и они отправились в Нордистуэн. Огромный пес был не единственным, кто был поражен, когда Оле Нордистуэн въехал на ферму вместе с Овиндом Пладсеном. Пока Овинд помогал ему выйти из кареты, а слуги и рабочие глазели на него, разинув рты, Мейрит вышла в коридор посмотреть, на что это собака так беспрестанно лает; но когда она увидела, то остановилась, как приклеенная к месту, затем отчаянно покраснела и снова вбежала в дом. Однако, когда старый Оле вошел в комнату, он так грозно окликнул ее, что ей ничего не оставалось, как снова выйти.

“Иди и готовься, дитя, вот тот, у кого будет ферма!”

- Возможно ли это? - восклицает она, сама того не сознавая, и так громко, что телефон снова зазвенел.

“Да, это возможно!” - отвечает Овинд, хлопая в ладоши; после чего она разворачивается на одной ноге, далеко швыряет то, что держит в руке, и выбегает; Овинд следует за ней.

Вскоре пришел школьный учитель с Тором и его женой; старик поставил лампу на стол, покрытый белой скатертью; он заказал вина и пива, а сам принялся деловито ходить по кругу, задирая ноги еще выше, чем обычно, и по-прежнему ставя правую ступню выше левой.

* * * *

Прежде чем закончить эту маленькую историю, можно рассказать, что пять недель спустя Овинд и Марит обвенчались в церкви Согнета. В тот день школьный учитель сам пел песню, поскольку пономарь был болен. У него был надломленный голос, потому что он был стар, но Овинд подумал, что ему приятно его слушать. И когда он подал Марит руку и повел ее к алтарю, школьный учитель кивнул ему с хора, точно так, как это представлял себе Овинд, когда он сидел такой подавленный во время танца; он снова кивнул в ответ, хотя слезы текли ручьем.

Те слезы на танцах были предвестниками тех, что были здесь, и между ними лежали его вера и его работа.

На этом заканчивается история Овинда.

30 “Весенний танец” и “Халлинг” - национальные танцы страны.

31 Тем из наших читателей, кто путешествовал по горным районам Норвегии, идея “Сестер”, несомненно, произведет романтическое и приятное впечатление, и хотя мы опасаемся, что не сможем дать точное представление об этих оплотах брауни, мы можем, по крайней мере, объяснить значение этого слова.

В преддверии долгой зимы фермеры стремятся использовать в качестве лугов все доступные участки земли в долине, и поэтому в летние месяцы скот отправляют пастись в леса и на склоны гор, где у каждой фермы есть свой участок, обычно в нескольких милях от самой фермы. Часть семьи поселяется в маленьком деревянном домике, подготовленном самым простым способом для их проживания; несколько простых деревянных стульев и стол могут быть всей мебелью, но все безупречно чисто, и здесь многие молодые девушки могут получить свой первый опыт ведения домашнего хозяйства и присмотра за молочной.

Ранним утром, когда росистая свежесть воздуха придает жизнь и бодрость всему вокруг, встанет доярка и чистым красивым голосом споет деревенскую песню и соберет вокруг себя скот, раздав каждому по горсти соли и назвав их всех по имени. Горы возвышаются со всех сторон, и ее песня эхом разносится от утеса к утесу. Далеко вдалеке, среди высоких вершин, тут и там проглядывают глубокие расселины, заполненные вечным снегом; ледяная поверхность придает им вид ледника, и там вы можете увидеть величественные изображения солнца, отражающиеся подобно гигантским звездам.

Пастухи в горах искусно играют на странном деревянном инструменте, характерном для этой местности. Это слышно за многие мили, и если какой-нибудь скот отбился от остальных, его направляют обратно сладостные звуки “Луур”.

OceanofPDF.com

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

Перевод с норвежского Сиверта и Элизабет Йерлейд

Эндрегарден - так называлась маленькая уединенная деревушка, окруженная высокими горами, из которых вытекала широкая река, разделявшая плоскую плодородную долину надвое.

Река впадала в озеро, лежавшее недалеко от деревни, и с этого места открывался прекрасный вид. Однажды по воде Эндре плыл человек; его звали Эндре, и именно он первым поселился в долине, а его родственники теперь жили там. Одни говорили, что он бежал сюда ради убийства, и именно поэтому его потомки были такими темными; другие говорили, что это из-за гор, которые закрывают солнце в пять часов в день летнего солнцестояния.

Над этой деревушкой на выступающих скалах высоко в горах висело орлиное гнездо, и хотя все могли видеть, когда орел сидел, гнездо было совершенно недосягаемо. Самец птицы парил над деревушкой, набрасываясь то на ягненка, то на козленка, однажды он тоже взял маленького ребенка и унес; поэтому не было никакой безопасности, пока орлица устраивала свое гнездо в этой горной твердыне.

В народе существовало предание, что в незапамятные времена два брата забрались наверх и разрушили гнездо; но теперь не было никого, кто мог бы это сделать.

Когда двое встречались в Эндрегардене, они говорили об орлином гнезде и смотрели вверх. Каждый знал, во сколько в новом году вернулись орлы, где они набросились на землю и натворили бед, и кто в последний раз пытался подняться наверх.

В надежде однажды повторить подвиг двух братьев, мальчики, начиная с совсем маленьких, упражнялись в лазании по деревьям и утесам, борьбе и т. Д.

В то время, о котором мы сейчас говорим, первый мальчик в Эндрегардене был не из рода Эндре; его звали Лейф, у него были вьющиеся волосы и маленькие глазки, он был ловок во всех играх и любил представительниц слабого пола. Он очень рано сказал о себе, что однажды доберется до орлиного гнезда, но люди намекали, что лучше бы ему не произносить этого вслух.

Это его пощекотало, и, еще не достигнув совершеннолетия, он поднялся наверх. Было ясное воскресное утро в начале лета; молодые птицы едва вылупились. Люди собрались толпой под горой, чтобы посмотреть; и старые, и молодые советовали ему воздержаться от этой попытки.

Но он прислушался только к голосу своей собственной сильной воли и, дождавшись, пока орлица покинет свое гнездо, совершил один прыжок и повис на дереве в нескольких ярдах от земли. Оно росло в расщелине, и он начал карабкаться вверх по этой расщелине. Мелкие камешки вылетали у него из-под ног, почва и гравий осыпались вниз, в остальном было совершенно тихо, если не считать шума реки сзади с ее приглушенным и непрерывным вздохом.

Вскоре он добрался до той части, где гора начинала выступать, и здесь повис, держась за одну руку, нащупывая ногой опору; он ничего не мог видеть. Многие, особенно женщины, отворачивались, говоря, что он не сделал бы этого, если бы его родители были живы. Наконец он нашел опору, попытался снова, сначала рукой, потом ногой; промахнулся, поскользнулся, затем снова крепко повис. Те, кто стоял внизу, слышали дыхание друг друга.

Затем поднялась высокая молодая девушка, сидевшая на камне отдельно от остальных; они сказали, что она с детства посвятила себя ему, хотя он не был из рода Эндре, и ее родители никогда не дали бы своего согласия. Она протянула руки и громко позвала: “Лейф, Лейф, зачем ты это делаешь!” Все повернулись к ней; отец стоял рядом и сурово посмотрел на нее, но она не обратила на него внимания. “Спускайся снова, Лейф”, - закричала она. “Я, я люблю тебя, и там, наверху, ничего не добьешься!”

Было видно, что он раздумывает, он подождал минуту или две, а затем пошел дальше наверх. Он нашел твердую опору и какое-то время шел хорошо; потом, казалось, устал, потому что часто останавливался.

Маленький камешек покатился вниз, как будто он был предвестником, и все, кто стоял там, должны были следить за его движением ко дну. Некоторые не могли больше этого выносить и уходили. Девушка, все еще стоявшая высоко на камне, заломила руки и посмотрела вверх. Лейф снова ухватился одной рукой; она соскользнула, она отчетливо видела это; он ухватился другой, она тоже соскользнула; “Лейф!” - закричала она так, что это зазвенело в горах, и все остальные присоединились. “Он скользит!” - закричали они и протянули к нему руки, мужчины и женщины. Он продолжал скользить по песку, камням и почве; скользить, скользить, быстрее, быстрее. Люди отвернулись, и тут они услышали шорох и дребезжание на горе позади них, и что-то тяжелое упало вниз, похожее на большой кусок мокрой земли. Когда они снова оглянулись, он лежал там, растерзанный и изуродованный. Девочка лежала на камне; отец поднял ее и унес. Парни, которые больше всего взволновали Лейфа во время восхождения, теперь не осмеливались подойти и помочь ему, некоторые даже не могли смотреть на него; поэтому старикам пришлось выйти вперед. Старший из них сказал, поднимая его: “Увы! увы! но, — добавил он, - хорошо, что что-то висит так высоко, что каждый не может до этого дотянуться”.

OceanofPDF.com

ОТЕЦ

Перевод с норвежского Сиверта и Элизабет Йерлейд

Торд Овераас, о котором мы сейчас поговорим, был самым богатым человеком в приходе.

Однажды его высокая фигура появилась в кабинете пастора: “У меня есть сын, - сказал он нетерпеливо, - и я хочу, чтобы его крестили”.

- Как его назовут? - спросил я.

- Финн, в честь моего отца.

-А его крестные родители?

Они были названы так потому, что были родственниками Торда и лучшими мужчинами и женщинами в округе.

- Есть что-нибудь еще? - спросил пастор и поднял глаза.

Фермер постоял минуту;

“Я бы хотел, чтобы он крестился сам”, - сказал он.

- То есть в будний день?

- В следующую субботу, в двенадцать часов.

- Есть что-нибудь еще? - спросил я

- Больше ничего.

Фермер взял шляпу и направился к выходу.

Затем пастор поднялся; “Это все еще остается”, - сказал он и, подойдя к Торду, взял его за руку и посмотрел ему в лицо: “Дай Бог, чтобы ребенок стал для вас благословением!”

Шестнадцать лет спустя после того дня Торд снова стоял в кабинете пастора.

- Ты прекрасно выглядишь, Торд, - сказал пастор; он не заметил в нем никаких изменений.

“У меня нет проблем”, - ответил Торд.

Пастор помолчал, но через мгновение спросил: “Какое у вас задание сегодня вечером?” он спросил.

-Я пришел сегодня вечером по поводу моего сына, конфирмация которого состоится завтра.

- Он умный парень.

“Я не хотел платить пастору, пока не узнаю, какой номер он получит”.

— Я слышу это, и вот вам десять долларов для пастора.

“Есть что-нибудь еще?” - спросил пастор, посмотрев на Торда.

“ Больше ничего. Торд ушел.

Прошло еще восемь лет, и вот однажды пастор услышал шум за дверью своего дома, потому что там было много мужчин, и Торд был первым среди них. Пастор поднял глаза и узнал его: “Вы пришли сегодня вечером с мощным эскортом”.

- Я пришел просить опубликовать объявление о помолвке моего сына; он женится на Карен Сторлиден, дочери Гудмунда, которая находится здесь со мной.

- То есть за самую богатую девушку в приходе.

“Они так говорят”, - ответил фермер, приглаживая волосы одной рукой.

Пастор посидел минуту, словно задумавшись, он ничего не сказал, но занес имена в свои книги, и мужчины записались под ними.

Торд выложил на стол три доллара.

“У меня должен быть только один”, - сказал пастор.

- Я прекрасно это знаю, но он мой единственный ребенок; он справится со всем хорошо.

Пастор взял деньги: “Торд, ты стоишь здесь уже в третий раз из-за своего сына”.

“Но теперь я с ним покончил”, - сказал Торд, взял свою записную книжку, пожелал спокойной ночи и ушел. Мужчины медленно последовали за ним.

Всего через две недели после этого отец и сын в тихую погоду плыли на веслах по озеру в Сторлиден, чтобы договориться о свадьбе.

“Подушка неровная”, - сказал сын и встал, чтобы поправить ее. В тот же миг его нога соскользнула; он раскинул руки и с криком упал в воду.

“Держись за весло!” - крикнул отец, он встал и протянул его. Но когда сын предпринял несколько попыток, он одеревенел.

“ Подождите минутку! ” крикнул отец и начал грести. Затем сын перевернулся на спину, пристально посмотрел на отца и утонул.

Торд едва мог поверить, что это правда; он держал лодку неподвижно и смотрел на то место, где утонул его сын, как будто тот мог вынырнуть снова. Поднялось несколько пузырьков, еще несколько, затем один большой лопнул — и море снова стало ярким, как зеркало.

В течение трех дней и трех ночей видели, как отец греб круг за кругом вокруг этого места без еды и сна; он искал своего сына. Утром третьего дня он нашел его и отнес через холмы на свою ферму.

Прошло около года с того дня, когда пастор однажды осенним вечером услышал, как что-то шуршит за дверью в коридоре и возится с замком. Дверь открылась, и вошел высокий худой мужчина с сутулой фигурой и седыми волосами. Пастор долго смотрел на него, прежде чем узнал; это был Торд.

“Вы приходите так поздно?” - спросил пастор и остановился перед ним.

“Ну да, я действительно прихожу поздно”, - сказал Тор, усаживаясь. Пастор тоже сел, словно ожидая; воцарилось долгое молчание.

Тогда Торд сказал: “У меня есть кое—что с собой, что я хотел бы раздать бедным”, - он встал, положил немного денег на стол и снова сел.

Пастор пересчитал их: “Это большие деньги”, - сказал он.

- Это половина моей фермы, которую я сегодня продал.

Пастор долго сидел молча; наконец он спросил, но мягко: “Что вы намерены теперь делать?”

- Кое-что получше.

Они посидели так некоторое время: Торд с опущенными глазами, пастор с поднятыми на Торда глазами. Затем пастор медленно и тихо произнес: “Я думаю, что наконец-то ваш сын действительно стал для вас благословением”.

“Да, я и сам так думаю”, - сказал Торд, он поднял глаза, и две слезинки медленно скатились по его лицу.

OceanofPDF.com

ДЕВУШКА-РЫБАК

Перевод с норвежского Сиверта и Элизабет Йерлейд

ГЛАВА I

ПЭР, ПИТЕР И ПЕДРО

Когда сельдь в течение длительного времени часто посещает побережье, постепенно, если этому способствуют другие обстоятельства, там возникает город. Не только о таких городах можно сказать, что они выброшены морем, но и издали они выглядят как выброшенные на берег бревна и обломки кораблей, или как куча перевернутых лодок, которые рыбаки вытащили на берег в поисках убежища в одну из штормовых ночей; подъезжая ближе, видишь, как случайно все это было построено: горы возвышаются посреди главной улицы, или деревушка разделена водой на три, четыре части, в то время как улицы изгибаются и ползут. Общим для всех них является только одно условие: в гавани безопасно для самого большого корабля; там есть укрытие и покой, и корабли находят эти ограждения благодарными, когда с порванными парусами и сломанными фальшбортами заходят из Северного моря в поисках передышки.

В таком маленьком городке тихо; весь шум, который там есть, направлен к набережной, где пришвартованы лодки крестьян, а корабли загружаются и разгружаются. Единственная улица в нашем маленьком городке тянется вдоль набережной, одно- и двухэтажные дома, выкрашенные в белый и красный цвета, тянутся вдоль нее, но не дом к дому, а с красивыми садами между ними; следовательно, это длинная широкая улица, которая, когда ветер дует с суши, пахнет тем, что находится на набережной.

Здесь тихо - не из-за страха перед полицией, потому что, как правило, таковой нет, — а из-за боязни донесений, поскольку все друг друга знают. Если вы идете по улице, вы должны кланяться у каждого окна, потому что там сидит пожилая леди, готовая поклониться снова. Кроме того, вы должны кланяться тем, кого встречаете, потому что все эти тихие люди думают о том, что происходит с местными жителями в целом и с ними самими в частности. Тот, кто выходит за рамки своего положения, теряет свою хорошую репутацию; ибо вы знаете не только его, но и его отца и деда, и вы ищете, где раньше в семье была склонность к тому, что не подобает.

Много лет назад в этот тихий маленький городок приехал уважаемый человек, пэр Ольсен; он приехал из деревни, где жил мелким торговцем и играл на скрипке. В этом городке он открыл маленький магазинчик для своих старых покупателей, где помимо других товаров продавал бренди и хлеб. Было слышно, как он ходит взад-вперед по комнате за магазином, наигрывая весенние танцы и свадебные марши; каждый раз, проходя мимо двери, он выглядывал через стеклянную форточку, когда, завидев покупателя, заканчивал трелью и входил внутрь. Торговля шла хорошо, он женился и обзавелся сыном, которого назвал в свою честь, но не пэром, а Питером. Маленький Питер должен был быть тем, кем, по мнению Пэра, он не был, - образованным человеком, поэтому мальчика отправили в латинскую школу. Теперь, когда те, кто должен был быть его товарищами, исключили его из своей игры, потому что он был сыном пэра Ольсена, пэр Ольсен снова выставил его к ним, поскольку это был единственный способ для мальчика научиться хорошим манерам. Поэтому маленький Питер, чувствуя себя покинутым в школе, стал бездельничать и постепенно стал настолько безразличен ко всему, что отец не мог выдавить из него ни улыбки, ни слез, поэтому отец перестал бороться с ним и отдал его в лавку. Как же он был тогда поражен, не так ли? когда он увидел, что парень дает каждому покупателю то, что тот просит, без лишней крупинки, никогда не прикасаясь даже к изюминке, сам предпочитая не разговаривать, а взвешивая, пересчитывая, вводя, не меняя выражения лица, очень медленно, но со скрупулезной точностью. Надежды его отца начали возрождаться, и он отправил его с удочкой в Гамбург, поступать в торговое училище и учиться хорошим манерам; он отсутствовал восемь месяцев, этого, несомненно, должно быть достаточно. Вернувшись, он запасся шестью новыми костюмами и, приземлившись, надел один костюм поверх другого, поскольку “вещи, которые носят в обычном виде, освобождены от пошлины”. Но за исключением толщины, на следующий день он изобразил примерно такую же фигуру на улице. Он ходил прямо или скованно, с перпендикулярными руками, пожимал руки внезапным рывком и кланялся так, словно у него не было суставов, чтобы тут же снова стать скованным; он превратился в саму вежливость, но все делал, не произнося ни слова, быстро, с некоторой застенчивостью. Он подписывался больше не Ольсеном, а Ульсеном, что заставило городских остряков задаться вопросом: “Как далеко Петер Ульсен продвинулся в Гамбурге?” Ответ: “Вплоть до первой буквы”. Он даже зашел так далеко, что подумывал назвать себя Педро, но ему пришлось вынести столько раздражения из-за буквы "х", что он отказался от этого и подписался П. Ульсеном. Он расширил бизнес и, хотя ему было всего двадцать два, женился на продавщице, пойманной с поличным, потому что его отец только что овдовел, а иметь жену было безопаснее, чем домработницу. В тот день у него родился сын, которого на той неделе назвали Педро. Когда достойный пэр Олсен стал дедушкой, он почувствовал внутреннее призвание состариться. Поэтому он оставил это дело своему сыну, сидел снаружи на скамейке и курил самокрутку из короткой трубки; и когда однажды ему стало надоедать сидеть там, он пожелал поскорее умереть, и хотя все его желания тихо исполнились, то же самое произошло и с этим.

Если сын Питер унаследовал исключительно одну черту характера своего отца — склонность к бизнесу, то внук Педро, казалось, унаследовал исключительно другую - музыкальный талант. Он очень медленно учился читать, но быстро научился петь и так изысканно играл на флейте, что легко можно было догадаться, что он был утонченной и восприимчивой натурой. Но это было только помехой для отца, как будто мальчика следовало воспитывать в соответствии с его собственной деловитой аккуратностью. Затем, когда он что-нибудь забывал, его не ругали и не били, как отца, но щипали. Это было сделано очень тихо и с добротой, которую можно было бы назвать почти вежливой, но делалось это при каждом возможном случае. Каждую ночь, раздевая его, мать считала синие и желтые отметины и целовала их, но она не сопротивлялась, потому что ее саму щипали. В каждой прорехе на его одежде (гамбургские костюмы отца были заново заштопаны), в каждой помарке в его тетради была виновата она. И так было постоянно: “Не делай этого, Педро!” “Береги себя, Педро!” “Помни, Педро!” Он боялся своего отца, а мать утомляла его. Он не сильно пострадал от своих товарищей, так как сразу заплакал и стал умолять их не портить его одежду, поэтому они назвали его “Сухая палка!” и больше не обращали на него внимания. Он был похож на слабого утенка без перьев, прихрамывающего вслед за остальными и ковыляющего в сторону с тем небольшим кусочком, который мог урвать для себя, никто с ним не делился, и поэтому он ни с кем не делился.

Но вскоре он заметил, что с детьми из бедных слоев населения города дело обстояло иначе: они терпели его, потому что он был одет лучше, чем они сами. Вожаком стаи была высокая сильная девушка, которая взяла его под свое особое покровительство. Он никогда не уставал смотреть на нее, у нее были иссиня-черные волосы, заплетенные в один локон, который никогда не расчесывали, кроме как пальцами; у нее были темно-голубые глаза, невысокий лоб; выражение ее лица действовало одновременно. Она была полна деятельности и возбудима; летом - босиком, с обнаженными руками и загорелая; зимой - одетая так, как другие одеваются летом. Ее отец был пилотом и рыбаком, она летала повсюду и продавала его рыбу; она оснастила его лодку, а когда он был лоцманом, она ходила на рыбалку одна. Каждый, кто видел ее, оборачивался, чтобы посмотреть еще раз, такой уверенной она была в себе. Ее звали Гунлауг, но ее называли “Девочка-рыболов”, титул, который она принимала как бы по рангу. В играх она принимала более слабую сторону; в ее натуре было необходимо о чем-то заботиться, и теперь она заботилась об этом хрупком мальчике.

В ее лодке он мог играть на своей флейте, которую запретили дома, потому что они воображали, что она отвлекает его мысли от уроков. Она выводила его на веслах во фьорд, затем брала с собой в свои более длительные рыбацкие экспедиции, а со временем и на ночную рыбалку. На закате они уплывали в легкую летнюю тишину, когда он играл на флейте или слушал, как она рассказывала ему все, что знала о водяных, драконах, кораблекрушениях, чужих землях и черных людях, как она слышала это от моряков. Она делилась с ним своими яствами, как делилась своими знаниями, и он получал все, ничего не давая взамен, потому что у него не было с собой провизии из дома и воображения из школы. Они гребли, пока солнце не скрылось за заснеженными горами, затем пристали к берегу на каком-то скалистом острове и разожгли костер, то есть она собирала ветки и палки, а он наблюдал. Она захватила с собой матросскую куртку своего отца и плед для него, и в них он был завернут. Она поддерживала огонь, пока он засыпал; она бодрствовала, напевая отрывки псалмов и песен; она пела полным чистым голосом, пока он не заснул, а потом тихо. Когда солнце снова взошло с другой стороны и, как предвестник, отбросило свои бледно-желтые лучи перед ним над горами, она разбудила его. Лес по-прежнему был черным, поля - темными, но менялись на коричнево-красные и мерцающие, пока вершина хребта не засветилась, и все краски не заиграли рекой. Затем они снова спустили лодку на воду, рассекли волны под резким утренним бризом и вскоре оказались на мели вместе с рыбаками.

Когда наступила зима и рыболовные туры прекратились, он разыскал ее в ее собственном доме; он часто приходил и наблюдал за ней, пока она работала, но ни один из них почти не разговаривал; казалось, они сидели вместе и ждали лета. Однако, когда наступило лето, эта новая цель в жизни, к сожалению, тоже исчезла; отец Гунлауг умер; она уехала из города, и, по предложению школьного учителя, мальчика отдали в лавку. Там он стоял вместе со своей матерью, потому что его отцу, который мало-помалу приобрел цвет взвешиваемых им зерен, приходилось держать свою кровать в задней комнате. Оттуда он должен был еще принимать участие во всем, должен был знать, что конкретно продал каждый из них, а затем делать вид, что не слышит, пока не приблизит их настолько, что сможет ущипнуть. И однажды ночью, когда фитиль в этой маленькой лампе совсем высох, она погасла. Жена плакала, сама не зная почему, но сын не мог сдержать ни слезинки. Поскольку у них было достаточно средств к существованию, они бросили это дело, выкинули все напоминания и превратили магазин в гостиную. Там мать сидела у окна и вязала чулки; Педро сидел в комнате по другую сторону коридора и играл на флейте. Но как только наступило лето, он купил легкую парусную лодку, приплыл на скалистый остров и лег там, где лежал Гунлауг.

Однажды, когда он отдыхал среди линг, он увидел лодку, направлявшуюся прямо к нему; она поравнялась с его лодкой, и Гунлауг вышел из нее. Она была точно такой же, только совсем взрослой и выше других женщин. Как только она увидела его, то очень медленно отошла в сторону; она не подумала о том, что он тоже вырос.

Это бледное худое лицо она не знала; оно больше не было нежным и изящным; оно было неживым. Но когда он посмотрел на нее, в его глазах вспыхнули воспоминания о прошлых мечтах; она снова пошла вперед; с каждым ее шагом, казалось, у него уходил год, и когда она встала рядом с ним, там, где он вырос, он засмеялся как ребенок и заговорил как ребенок; старое лицо казалось маской над ребенком; он, конечно, стал старше, но не вырос.

И все же, хотя это был ребенок, которого она искала, теперь, когда она нашла его, она не знала, что дальше делать; она улыбнулась и покраснела. Невольно он как бы почувствовал в себе силу; это было впервые в его жизни, и в ту же минуту он стал красивым; это длилось, может быть, едва ли мгновение, но в это мгновение она была поймана.

Она была одной из тех натур, которые могут любить только слабое, то, что они носили на руках. Она намеревалась пробыть в городе два дня, но пробыла там два месяца. За эти два месяца он развился больше, чем за всю остальную свою юность; он настолько оторвался от мечтаний и дремоты, что начал строить планы; он уедет, он научится играть! Но когда однажды он повторил это, она побледнела. “Да, - сказала она, - но сначала мы должны пожениться”. Он посмотрел на нее, она снова посмотрела задумчиво, они оба густо покраснели, и он спросил: “Что скажут люди?”

Гунлауг никогда не задумывался о том, что он может сделать, кроме как согласиться с тем, что она хотела, потому что она выполняла каждое его желание. Но теперь она увидела, что в глубине своей души он ни на минуту не думал о том, чтобы поделиться с ней чем-то еще, кроме того, что она давала. В одну минуту она осознала, что так было всю их жизнь. Она начала с жалости, а закончила любовью к тому, за кем ухаживала сама. Если бы она была спокойна хоть на одно мгновение! Видя ее нарастающий гнев, он испугался и воскликнул: “Я сделаю это!” - Она услышала это, но гнев на свою собственную глупость и его ничтожество, на свой собственный стыд и его трусость вскипел таким неистовым жаром, что достиг точки взрыва, что никогда любовь не начиналась в детстве, а вечернее солнце, убаюкиваемое волнами и лунным светом, ведомый флейтой и нежной песней, заканчивался более плачевно. Она схватила его обеими руками, приподняла и от всего сердца хорошенько поколотила, затем поплыла обратно в город и направилась прямиком через горы.

Он отплыл, как влюбленный юноша, собирающийся стать мужчиной, а обратно греб, как старик, которому это было неведомо. В его жизни было только одно воспоминание, и оно было с треском утрачено, но в мире было одно место, куда он мог обратиться, и туда он никогда не осмеливался прийти снова. Размышляя о своем собственном несчастье, о том, как все это произошло на самом деле, его энергия погрузилась в трясину, чтобы никогда больше не подняться. Городские мальчишки, заметив его необычность, вскоре начали дразнить его, а так как он был малоизвестным человеком, которого никто толком не знал ни на что он жил, ни чем занимался, никому и в голову не приходило защищать его, и вскоре он уже не осмеливался выходить, во всяком случае, на улицу. Все его существование превратилось в борьбу с мальчиками, от которых, возможно, было столько же пользы, сколько от комаров в летнюю жару, потому что без них он погрузился бы в вечную сонливость.

Девять лет спустя Гунлауг приехала в город так же неожиданно, как и покинула его. С ней была восьмилетняя девочка, такая же, как она сама раньше, только более изящная и словно окутанная мечтой. Говорили, что Гунлауг был женат, и теперь, когда у нее что-то осталось, он приехал в город, чтобы основать пансион для моряков. Это она делала таким образом, что купцы и шкиперы приходили к ней нанимать своих людей, а матросы - наниматься; кроме того, весь город заказывал там рыбу. Ее звали “Рыба-Гунлауг”, или “Гунлауг на берегу”; прозвище “Девочка-рыбачка” перешло к дочери, которая повсюду была во главе мальчишек в городе.

Здесь будет рассказана ее история; она унаследовала кое-что от природной силы своей матери и получила возможность ею воспользоваться.

II

“НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ МАЛЬЧИКИ”

Многочисленные прекрасные сады города благоухали после дождя во время своего второго и третьего цветения. Солнце зашло за вечные заснеженные горы, все небеса там, вдали, были полны огня и света, и снег давал приглушенный отблеск. Ближайшие горы стояли в тени, но их освещали леса в их разноцветных осенних переливах. Скалистые острова, которые посреди фиорда следовали один за другим, точно гребя к суше, придавали своим густым лесам еще более яркую окраску, потому что они лежали ближе. Море было совершенно спокойно, большое судно приближалось к берегу. Люди сидели на деревянных ступеньках своих дверей, полускрытых с обеих сторон розовыми кустами; они переговаривались от крыльца к крыльцу, или переступали порог, или обменивались приветствиями с теми, кто шел по длинной аллее. Звуки пианино могли доноситься из открытого окна, в противном случае в промежутках между разговорами почти не было слышно ни звука; ощущение тишины усиливалось последним лучом солнца над морем.

Внезапно в центре города поднялся такой шум, как будто его брали штурмом. Мальчишки кричали, девочки визжали, другие мальчишки кричали “ура”, старухи бранились и отдавали приказы, большая собака полицейского выла, и вся городская нечисть откликнулась; те, кто был в домах, должны были выйти вон, вон; шум стал таким ужасным, что даже сам судья обернулся на пороге и произнес такие слова: "Должно быть, что-то случилось".

“Что это?” - донеслось до ушей тех, кто стоял на пороге, от других, пришедших с проспекта. — ”Да, что это может быть!” - ответили они.”Что бы это могло быть?” — спрашивали они теперь всех подряд, кто проходил мимо из центра города. Но поскольку этот город расположен в форме полумесяца, слегка изгибающегося вокруг залива, прошло много времени, прежде чем все на обоих концах услышали ответ: “Это всего лишь девушка-фишер”.

Эта предприимчивая душа, находящаяся под защитой матери, перед которой все благоговели, и уверенная в защите каждого моряка (ибо за это они всегда получали от матери бесплатную драхму), во главе своей армии мальчишек напала на огромную яблоню в саду Педро Ульсена. План нападения был таков: кто-нибудь из мальчиков должен привлечь внимание Педро к фасаду дома, ударив кусты роз об окно; один должен потрясти дерево, а остальные разбрасывают яблоки во все стороны через изгородь, но не для того, чтобы украсть их — отнюдь нет, — а только для того, чтобы немного повеселиться. Этот хитроумный план был разработан в тот же день за садом Педро; но, по воле судьбы, Педро сидел как раз по другую сторону изгороди и слышал каждое слово. Поэтому незадолго до назначенного времени он отвел пьяного городского полицейского и его огромного пса в заднюю комнату, где обоих угостили. Когда над дощатой оградой показалась кудрявая макушка Девушки-Рыбачки, и в то же время из каждого угла донеслось хихиканье мелкой сошки, Педро позволил негодяям перед домом ломать его розовые кусты в свое удовольствие, а сам спокойно ждал в задней комнате. И как раз в тот момент, когда все они стояли вокруг дерева в полной тишине, а Девочка-Рыбачка, босая, ободранная и поцарапанная, поднялась, чтобы потрясти его, боковая дверь внезапно распахнулась, и Педро с полицейскими выбежали с палками, а за ними последовал огромный пес. Крик ужаса вырвался у мальчиков, в то время как несколько маленьких девочек, которые во всей невинности играли в “Последнюю биту” за дощатой оградой, думая, что внутри кого-то убивают, начали визжать во весь голос; сбежавшие мальчики кричали "ура!" те, кто еще висел на заборе, визжали под ударами палок, и в довершение ко всему несколько старушек поднялись из глубины, как всегда, когда кричат парни, и кричали вместе с ними. Педро и полицейский, испугавшись сами, попытались заставить женщин замолчать; но тем временем мальчики убежали, собака, которой они больше всего боялись, погналась за ними через изгородь, — потому что это было кое—что для него, - и теперь они летели, как дикие утки, мальчики, девочки, собака и крики разносились по всему городу.

Все это время Девочка-Рыбачка совершенно неподвижно сидела на дереве, думая, что никто ее не заметил. Скорчившись на самой верхней ветке, она сквозь листья следила за ходом схватки. Но когда полицейский в ярости вышел к женщинам, а Педро Ульсен остался один в саду, он подошел прямо к дереву, посмотрел вверх и крикнул: “Спускайся сию же минуту, негодяй!” — С дерева не доносилось ни звука. — ”Спускайся с собой, я говорю! Я знаю, что ты там!” — Самая совершенная тишина. — ”Я должен сходить за своим пистолетом и выстрелить вверх, не так ли?” Он притворился, что уходит. — ”Ху-ху-ху-ху!” - ответило оно совиным голосом. — “Я так напуган!” - ”О, будь уверен! Ты самый худший молодой негодяй во всей компании, но теперь у меня есть ты!” — ”О боже! добрый сэр, я больше не буду этого делать”, - в то же время она швырнула гнилое яблоко прямо ему в нос, и вслед за этим раздался взрыв смеха. Яблоко покрылось коркой, и пока он вытирал его, она сползла вниз; она уже висела на дощатом заборе, прежде чем он успел догнать ее, и она могла бы перелезть, если бы не была так напугана тем, что он отстал, что вместо этого отпустила его. Но когда он поймал ее, она начала визжать; пронзительный вопль, который она издала, напугал его так, что он ослабил хватку. По ее сигналу тревоги люди высыпали наружу, и, услышав их, она набралась храбрости. “Отпустите меня, или я расскажу маме!” - пригрозила она, и все ее лицо вспыхнуло огнем. Потом он узнал это лицо и воскликнул: “Твоя мать? Кто твоя мать?” — ”Гунлауг на берегу, Рыбак Гунлауг”, - торжествующе ответил мальчик; она видела, что он напуган. Будучи близоруким, Педро никогда раньше не видел эту девушку; он был единственным в этом месте, кто не знал, кто она такая, и он даже не знал, что Гунлауг находится в городе. Как одержимый, он закричал: “Как они тебя называют?” — ”Петра”, - еще громче закричал другой. — ”Петра!” - взвыл Педро, повернулся и побежал в дом, как будто разговаривал с дьяволом. Но поскольку самый бледный страх и самый бледный гнев похожи друг на друга, она подумала, что он бросился за своим пистолетом. Ее охватил ужас, и она уже почувствовала выстрел в спину, но как раз в этот момент они взломали дверь снаружи, и она убежала; ее темные волосы развевались за спиной, словно от ужаса, глаза горели огнем, собака, которую она только что встретила, с воем последовала за ней, и таким образом она упала на свою мать, которая выходила из кухни с супницей, девочка в супе, суп на полу, и криком “Идите к собакам!” вдогонку им обоим. Но, лежа в супе, она кричала: “Он пристрелит меня, мама, пристрели меня!” — ”Кто пристрелит тебя, негодница?” — ”Он, Педро Ульсен?” — ”Кто?” — ревела мать. — ”Педро Ульсен, мы отобрали у него яблоки”. Она никогда не осмеливалась сказать ничего, кроме правды.— ”О ком ты говоришь, дитя?” — ”О Педро Ульсоне, он охотится за мной с большим ружьем и пристрелит меня!” - ”Педро Ульсен!” - кипятилась мать. мать, и с яростным смехом выпрямилась.—Ребенок заплакал и попытался убежать, но мать прыгнула на нее, сверкнув белыми зубами, и, схватив ее за плечо, подняла на ноги. — ”Ты сказала ему, кто ты?” — ”Да!” - закричал ребенок, но мать не слышала, не видела, она только переспросила дважды, трижды: — ”Ты сказала ему, кто ты?” — ”Да, да, да, да!” и ребенок умоляюще поднял руки. Тогда мать выпрямилась во весь рост: ”Значит, он узнал!— Что он сказал?”— ”Он побежал за пистолетом, чтобы застрелить меня”. — ”Он застрелил тебя!” - она рассмеялась с величайшим презрением. Испуганный ребенок, забрызганный супом, забрался в угол камина, вытирался и плакал, когда мать снова подошла к ней: ”Если ты пойдешь к нему, - сказала она, взяла и встряхнула ее, “ или поговори с ним, или послушай его. Да смилостивятся Небеса и над ним, и над тобой! Передай ему это от меня! Передай ему это от меня! ” повторила она угрожающе, поскольку ребенок не ответил прямо: “Да, да, да, да!” - Передай ему это от меня! - повторила она еще раз, но медленно, кивая при каждом слове.

Девочка умылась, переоделась и села на ступеньки в своей воскресной одежде. Но при мысли о пережитом ужасе она снова начала всхлипывать. ”О чем ты плачешь, дитя мое?” — спросил голос более ласковый, чем любой, который она слышала прежде. Она подняла глаза: перед ней стоял красивый мужчина с высоким лбом и в очках. Она быстро встала, потому что это был Ханс Одегаард, молодой человек, которого почитал весь город. “О чем ты плачешь, дитя мое?” Она посмотрела на него и сказала, что собиралась взять немного яблок из сада Педро Ульсена вместе с “несколькими другими мальчиками”, но потом пришли Педро и полицейский, и тогда ... Она вспомнила, что мать не давала ей знать о стрельбе, поэтому она не осмелилась рассказать об этом; но вместо этого глубоко вздохнула.

“Возможно ли, - сказал он, “ чтобы ребенок вашего возраста мог подумать о совершении такого великого греха?” Петра посмотрела на него; она достаточно хорошо знала, что это грех, но она всегда слышала, как его осуждали таким образом: “Ты дитя дьявола, ты, черноволосый негодяй!” Теперь ей стало стыдно. “Что ты не ходишь в школу и не изучаешь Божью заповедь для нас о том, что такое добро и зло!” Она стояла, поглаживая свое платье, и ответила, что мама не хочет, чтобы она ходила в школу. — ”Может быть, ты даже читать не умеешь?” Да, она умела читать. Он взял маленькую книжечку и дал ей. Она заглянула в него, затем перевернула, чтобы посмотреть снаружи: “Я не могу прочесть такой мелкий шрифт”, - сказала она. Но она была вынуждена попытаться, и она почувствовала себя совершенно глупой; ее глаза и рот отвисли, все ее члены подкосились: “Б-г-г-л-о-р-д, Бог Господь с-а-и-д, Бог Господь сказал М-м-М—” — ”Боже мой! Почему ты не можешь даже прочесть это! И ребенок десяти или двенадцати лет? Ты бы не хотел научиться читать? Постепенно она растянула слова, что ей бы это понравилось. “Тогда пойдем со мной, мы должны начать немедленно”. Она встала, но только для того, чтобы осмотреть дом. “Да, скажи своей матери”, - сказал он. Мать как раз проходила мимо и, увидев, что ребенок разговаривает с незнакомцем, вышла на порог. “Он научит меня читать”, - с сомнением сказал ребенок, не сводя глаз с матери, которая не ответила, но стояла, уперев руки в бока, и смотрела на Одегаарда. — ”Твой ребенок невежественный, “ сказал он, — ты не можешь отвечать ни перед Богом, ни перед человеком, чтобы позволить ей уйти такой, какая она есть”. - ”Кто ты?” — резко спросил Гунлауг. - ”Ханс Одегаард, сын твоего пастора”. Ее лоб немного разгладился, она слышала, как о нем хорошо отзывались. Он начал снова: “За то время, что я был дома, я обратил внимание на эту девочку, и сегодня мне снова напомнили о ней. Она больше не должна быть приучена только к тому, что бесполезно”. — Тебе-то какое дело? лицо матери отчетливо выразилось. Затем он тихо спросил ее: “Но ты хочешь сказать, что она чему-то научится?” — ”Нет.” — Он слегка покраснел. “Почему бы и нет?” — ”Возможно, людям, у которых есть знания, это идет на пользу?” У нее был всего один опыт, и она твердо придерживалась его. — ”Я поражена, что кто—то может спрашивать о таких вещах!” - ”Ах, но я знаю, что это не так”; она спустилась по ступенькам, чтобы положить конец этой бессмыслице. Но он встал перед ней: “Это долг, от которого ты не должна отказаться. Ты легкомысленная мать.” — Гунлауг смерил его взглядом с головы до ног: “Кто сказал тебе, кто я?” — спросила она, проходя мимо него. - ”Ты только что сделал это сам, иначе ты должен был видеть, что ребенок на грани гибели”. — Гунлауг повернулась, и ее глаза встретились с его; она поняла, что он имел в виду то, что сказал, и ей стало страшно. Она имела дело только с моряками и торговцами; такого языка она никогда раньше не слышала. “ Что ты собираешься делать с моим ребенком? она попросила. — ”Научи ее тому, что необходимо для спасения ее души, и тогда увидишь, какой она должна быть”. — ”Мой ребенок не должен быть иным, чем я хочу, чтобы она была”. — ”Да, она будет такой, какой пожелает Бог”.Гунлауг замолчал: “Что это значит?” — спросила она и подошла ближе. - ”Это значит, что она должна научиться тому, на что способна благодаря своим природным способностям, ибо для этого Бог дал их”. — Гунлауг подошел совсем близко. “Тогда не должна ли я направлять ее, я, кто ее мать?” — спросила она, как будто действительно хотела научиться. ”Это ты должен, но ты должен уважать советы тех, кто знает лучше; ты должен прислушиваться к воле Божьей”. — Гунлауг на мгновение замер. “Но если она узнала слишком много, - сказала она, - дитя бедняка!” — добавила она и нежно посмотрела на дочь. - ”Если она узнала слишком много для своего положения, то тем самым достигла более высокого”. — Она быстро поняла, что он имел в виду, и сказала как бы про себя, все с большей тревогой поглядывая на ребенка: “Но это опасно”. — ”Вопрос не в этом, - мягко сказал он, - а в том, что правильно”.Ее глубокие глаза приняли странное выражение; она снова пронзительно посмотрела на него; но в его голосе, словах, выражении лица было столько правды, что Гунлауг почувствовала себя побежденной. Она подошла к девочке, положила руку ей на голову и не могла вымолвить ни слова.

“Я буду читать с ней, пока она не получит конфирмацию”, - сказал он, словно желая помочь ей. — “Я хочу взять этого ребенка на руки”. - ”И вы заберете ее у меня?”— Он заколебался и вопросительно посмотрел на нее. - ”Ты, должно быть, понимаешь это лучше меня”, - с трудом произнесла она. - “Но если бы дело было не в том, что ты назвала нашего Господа...” — она замолчала; она пригладила волосы дочери, а теперь взяла носовой платок и повязала ей на шею. Она никак иначе не сказала, что ребенок должен пойти с ним, и поспешила обратно в дом, как будто не хотела этого видеть.

Такое поведение заставило его внезапно забеспокоиться о том, что в своем юношеском пылу он взял на себя. Ребенок тоже боялся того, кто впервые одолел ее мать, и поэтому с этим естественным страхом они пошли на свой первый урок.

Однако изо дня в день ему казалось, что она растет в мудрости и знаниях, и временами его разговоры с ней принимали сами по себе довольно своеобразный тон. Он часто привлекал ее внимание к персонажам священной и светской истории, указывая на призвание , данное им Богом. Он останавливался на Сауле, который вел дикую бродячую жизнь, и на парне, подобном Давиду, который пас овец своего отца, пока не пришел Самуил и не возложил на них руку Господню. Но величайшее призвание из всех было, когда сам Господь был на земле, когда он остановился в рыбацкой деревне и воззвал, и бедные рыбаки встали и пошли — к бедности, как к смерти, но всегда радостно; ибо чувство призвания переносит все невзгоды.

Эти мысли преследовали ее так сильно, что, наконец, она больше не могла этого выносить и спросила его о своем собственном призвании. Он смотрел на нее до тех пор, пока она не покраснела, затем ответил ей, что мы должны достичь своего призвания через работу; это может быть скромно и просто, но это доступно всем. Затем ее охватило нетерпеливое рвение; это заставило ее работать с силой взрослого человека, это расстроило ее игру, она совсем похудела. У нее были романтические стремления; она стригла волосы, одевалась как мальчик и отправлялась на битву. Но когда однажды ее учительница сказала, что ее волосы были бы прекрасны, если бы за ними хорошо ухаживали, она начала много думать об этом и ради своих длинных волос пожертвовала именем героя.

Впоследствии быть девочкой стало для нее важнее, чем раньше, и ее учеба спокойно продолжалась под покровом меняющихся снов.

III

ГОТОВЫ К ПОДТВЕРЖДЕНИЮ

Ханс Одегаард уехал молодым человеком из деревушки Одегаард в графстве Берген; люди прониклись к нему симпатией, и теперь он был образованным человеком и строгим проповедником. Кроме того, он был влиятельным человеком не столько на словах, сколько на деле, ибо, как было сказано, он “никогда не забывал”. Этот человек, который своим упорством доводил все до конца, однако был остановлен способом, которого он меньше всего ожидал, и там, где это было наиболее болезненно.

У него было три дочери и один сын. Ганс, сын, был светом школы, и отцу доставляло удовольствие ежедневно готовить его самому. У Ганса был друг, которому он помог занять второе место и который поэтому, за исключением его матери, любил его больше всего на свете. Они вместе ходили в школу и в университет; вместе сдали два первых экзамена, а затем должны были учиться на одну и ту же профессию. Однажды, когда они радостно спускались по лестнице после занятий, Ганс в порыве приподнятого настроения и ликования бросился своему товарищу на спину, тем самым спровоцировав его падение, которое несколько дней спустя закончилось его смертью. Умирая, он умолял свою мать, которая была вдовой, а теперь потеряла своего единственного сына, выполнить его последнюю просьбу и взять Ганса на воспитание вместо него. Почти сразу после смерти матери ее очень значительное состояние перешло к Хансу Одегарду.

Прошли годы, прежде чем Ганс смог прийти в себя после этого. Долгое путешествие по континенту настолько восстановило его силы, что он смог возобновить свои богословские занятия; но по возвращении домой его так и не удалось убедить сдать экзамены.

Самой большой надеждой отца было видеть его своим помощником в служении, но теперь его ни разу не удалось убедить подняться за кафедру; он всегда давал один и тот же ответ: “он не чувствовал призвания”: это было таким горьким разочарованием для отца, что сделало его на несколько лет старше. Он начал работать поздно и был уже стариком; он много работал, и всегда с этой целью. Теперь сын занимал большую часть дома, красиво обставленную, в то время как внизу, в своем маленьком кабинете, при свете лампы, освещавшей пожилую ночь, сидел трудолюбивый старый отец.

После этого разочарования он не мог и не захотел принять другую помощь, не уступил бы своему сыну и вообще отказался бы от работы; поэтому ни летом, ни зимой он не знал покоя; но каждый год сын уезжал в более продолжительное турне за границу. Когда он был дома, он ни с кем не общался, за исключением того, что в большей или меньшей тишине обедал за столом своего отца. Если кто-нибудь начинал с ним беседовать, их встречали превосходящая ясность и стремление к истине, из-за чего они всегда чувствовали себя немного неловко во время разговора. Он никогда не ходил в церковь, но отдавал более половины своего дохода на благотворительные цели, и всегда с самыми недвусмысленными предписаниями относительно их присвоения.

Это благодеяние настолько отличалось по своим масштабам от узких обычаев маленького городка, что покорило сердца всех. Добавьте к этому его сдержанность, его частые поездки за границу, неуверенность, которую все испытывали в разговорах с ним, и можно легко понять, что его считали таинственным существом, к которому каждый добавлял все возможные качества и свое собственное здравомыслие. Поэтому, когда он снизошел до того, чтобы взять Девочку-Фишер под свою ежедневную опеку, это облагородило ее.

Все, особенно женщины, казалось, стремились оказать ей какую-нибудь услугу. Однажды она пришла к нему, одетая во все цвета радуги; она надела свои подарки, думая, что теперь она действительно придется ему по вкусу, поскольку он всегда хотел, чтобы она была опрятной. Но он едва взглянул на нее, как запретил ей когда-либо получать подарки; он назвал ее тщеславной, глупой: ее цели были поверхностны, она находила удовольствие в глупости.

Когда она пришла на следующее утро с глазами, полными слез, он взял ее с собой на прогулку над городом. Он рассказывал ей о Дэвиде в такой манере, что брал то один, то другой инцидент и заново создавал хорошо известную историю. Во-первых, он изобразил его в юности, прекрасного, богатого талантом и детской верой; как, будучи еще мальчиком, он сопровождал триумфальную процессию. Из пастуха он был призван стать царем, он жил в пещерах, но закончил тем, что построил Иерусалим. Когда Саул был болен, он приходил в прекрасном наряде и играл и пел перед ним, но когда он сам был болен как царь, он играл и пел, одетый в одежды покаяния. Когда он совершил свои великие дела, он успокоился во грехе, затем пришел пророк и наказание, и он снова стал ребенком. Давид, который мог призвать народ Божий к хвалебным песням, в раскаянии лежал у ног Господа. Был ли он прекраснее всего, когда, увенчанный победой, танцевал перед ковчегом под собственные песни или когда в своем личном кабинете молил о пощаде карающую руку?

В ночь после этого разговора Петре приснился сон, который она так и не забыла за всю свою жизнь. Она восседала на белом коне и шла триумфальной процессией, но в то же время видела себя танцующей перед конем в лохмотьях.

Однажды вечером, некоторое время спустя после этого, когда она сидела на опушке леса над городом и учила уроки, Педро Ульсен, который с того дня в саду постепенно подходил все ближе, прошел совсем рядом и со странной улыбкой прошептал: “Добрый вечер!” Хотя прошло уже больше года, запрет матери не разговаривать с ним был настолько убедителен для нее, что она не ответила. Но день за днем он проходил мимо одним и тем же путем и всегда с одним и тем же приветствием; наконец она скучала по нему, когда он не приходил. Вскоре он мимоходом задал небольшой вопрос, постепенно их число увеличилось до двух, и, наконец, это был настоящий разговор. После такого единственного дня он позволил серебряному доллару упасть ей на колени, а затем в восторге поспешил прочь. Так вот, если разговаривать с Педро Ульсеном было противозаконно со стороны матери, то Одегаарду было противно принимать подарки от кого бы то ни было. Первый запрет она мало-помалу переступила, но теперь он пришел ей в голову, когда это привело к тому, что она переступила и второй. Чтобы избавиться от денег, она попросила кого-нибудь угостить; но, несмотря на все их усилия, они не смогли съесть больше, чем на четыре марки; и впоследствии ее беспокоило, что она не по назначению потратила доллар, вместо того чтобы вернуть его. Метка, которая все еще лежала у нее в кармане, была такой горячей, что могла прожечь дыру в ее одежде; она взяла ее и выбросила в море. Но таким образом она не избавилась от доллара; он сжег ее мысли. Она чувствовала, что, если признается, это пройдет, но страшный гнев ее матери накануне и добрая вера Одегаарда в нее, каждое по-своему, вызывали одинаковую тревогу. Хотя мать ничего не сказала, Одегаард быстро заметил, что было что-то, что делало ее несчастной.

Однажды он нежно спросил ее, в чем дело, и, поскольку вместо ответа она разрыдалась, он подумал, что они, должно быть, нуждаются дома, и дал ей десять долларов звонкой монетой. На нее произвело сильное впечатление то, что, хотя она и согрешила против него, он все же дал ей денег, и поскольку в придачу она теперь могла открыто отдать их своей матери, она почувствовала себя освобожденной от своей вины и предалась величайшей радости. Она взяла его за руку обеими руками, она поблагодарила его, она смеялась, она прыгала и восторженно улыбалась сквозь слезы, глядя на него примерно так, как собака смотрит на своего хозяина, когда выходит на улицу. Он больше не узнавал ее; она, которая всегда была поглощена тем, что он говорил, теперь забрала у него всю власть; впервые он почувствовал, как в нем поднимается сильная, дикая натура, впервые источник жизни окатил его своими красными струями, и он отпрянул, весь пунцовый. Тем временем Петра вышла, чтобы сбегать домой через холмы за городом. Оказавшись там, она положила деньги на камень для выпечки перед матерью, обняв ее за шею. “Кто давал тебе деньги?” — спросила мать, уже раздраженная. - ”Одегор, мама, он величайший человек на земле”. — ”Что мне с ними делать?” — ”Я не знаю, боже мой! мама, если бы ты знала...” — и она снова обвила руками ее шею; теперь она могла бы рассказать ей все, но мать нетерпеливо высвободилась: “Ты хочешь, чтобы я взяла милостыню? Немедленно заберите деньги обратно. Если ты заставила его поверить, что я нуждаюсь, ты солгала!” — ”Но, мама?” — ”Отнеси ему деньги, говорю я, или я пойду сама и брошу их ему, ему, который отнял у меня моего ребенка!” Губы матери задрожали после последних слов. Петра сильно побледнела. Она тихо открыла дверь и выскользнула из дома. Прежде чем она поняла, что задумала, десять банкнот были разорваны в клочья у нее в пальцах. Когда она поняла, что натворила, то разразилась бранью в адрес матери. Но Одегаард ничего не должен знать об этом, да, он должен знать все! потому что ему она не должна лгать. Мгновение спустя она стояла в его доме и сказала ему, что ее мать не взяла бы денег и что в досаде на то, что ей пришлось вернуть их обратно, она разорвала банкноты надвое. Она бы рассказала ему больше, но он принял ее холодно и велел идти домой, напутствовав показать своей матери послушание, даже если это было трудно сделать. Это, однако, показалось ей странным, поскольку она знала так много, что он не сделал того, чего больше всего хотел отец! По дороге домой она была совершенно потрясена, и как раз тогда она встретила Педро Ульсена. Она избегала его все это время и сделала бы то же самое сейчас, потому что от него исходило все это несчастье, но он последовал за ней и спросил: “Где ты была, с тобой что-нибудь случилось?” Волны ее разума поднялись так высоко, что забрасывали ее куда угодно, и, обдумывая это, она не могла понять, почему мать запрещает ей иметь с ним что-либо общее; это могло быть всего лишь фантазией, как той, так и другой. “Ты знаешь, что я сделал?” сказал он почти смиренно, когда она замолчала. “Я купил для тебя парусную лодку. Я подумал, что тебе, возможно, понравится ходить под парусом”, - и он рассмеялся. Его доброта, похожая на мольбу бедняка, могла теперь тронуть ее; она кивнула; он очень спешил и нетерпеливо прошептал, что она должна пройти через город и по аллее направо, пока не дойдет до большого желтого лодочного сарая, за которым он зайдет за ней; там их никто не мог увидеть. Она ушла, а он пришел и забрал ее. Некоторое время они плыли под легким бризом, затем направились к скалистому острову, где пришвартовали лодку и вышли. Он принес ей поесть чего-нибудь вкусненького, достал свою флейту и заиграл. Видя его радость, она на время забыла о своих печалях, и, радуясь тому, что слабые люди оказывают на нее ласковое влияние, она привязалась к нему.

После этого дня у нее появился новый постоянный секрет от матери, и вскоре это привело к тому, что она все скрывала от нее. Гунлауг не расспрашивала, она верила всему, пока не усомнилась во всем.

Но теперь у Петры был секрет и от Одегора, потому что она принимала много подарков от Педро Ульсена; он тоже не задавал вопросов, но уроки день ото дня проходили все более отстраненно. Петра теперь была разделена между тремя; она никогда не говорила ни с кем из них об остальных, и ей было что скрывать от каждого в отдельности.

Несмотря на все это, она выросла, сама того не осознавая, и однажды Одегор сообщил ей, что теперь она должна пройти конфирмацию.

Этот намек наполнил ее тревогой, ибо она знала, что с конфирмацией ее уроки прекратятся, и что тогда с ней будет? Мать заказывала для нее комнату на чердаке, чтобы после конфирмации у нее могла быть своя комната, и постоянный стук в дверь был болезненным напоминанием. Одегаард заметил, что она становилась все более и более тихой, иногда он замечал также, что она плакала. При таких обстоятельствах религиозные наставления произвели на нее большое впечатление, хотя Одегор с большой осторожностью избегал всего, что могло бы взволновать или тронуть ее. По этой причине за две недели до конфирмации он отказался от уроков, коротко намекнув, что это в последний раз. Под этим он подразумевал последнее, что было с ним, потому что он, несомненно, по-прежнему будет присматривать за ней, хотя и через других. Она, однако, осталась сидеть там, где была, кровь отхлынула от ее вен, глаза оставались неподвижными и невольно тронулись, он поспешил объяснить причину: “Не все молодые девушки становятся взрослыми после конфирмации; но вы должны знать, что с вами это так”. Если бы она стояла в свете большого камина, она не могла бы покраснеть сильнее, чем при этих словах; ее грудь вздымалась, глаза принимали неопределенное выражение и наполнялись слезами, и, доведенный до отчаяния, он поспешил сказать: “Возможно, мы все еще можем продолжать?” Только после этого он осознал, что предложил; он был неправ, он должен был взять свои слова обратно; но она уже подняла на него глаза. Она не ответила одними губами “да", но яснее этого сказать было нельзя. Чтобы оправдать себя в собственных глазах, найдя предлог, он спросил: “Есть ли что—то, что ты особенно хотела бы сделать сейчас, к чему ты...” он наклонился к ней: ”чувствуешь призвание, Петра?” — ”Нет”, — ответила она так быстро, что он покраснел и, словно похолодев, вернулся к размышлениям, которые годами занимали его ум; ее неожиданный ответ напомнил о них.

В том, что она обладала некоторыми особыми качествами, он никогда не сомневался с тех пор, как она была ребенком, и он видел, как она распевала марш во главе уличных мальчишек; но чем дольше он учил ее, тем меньше понимал ее талант. Это присутствовало в каждом движении; то, о чем она думала, чего желала, разум и тело одновременно проявляли во всей полноте силы и свете красоты, но выраженное словами, и особенно письменно, это всего лишь детская простота. Она казалась воплощением воображения, но особенно он уловил в этом чувство беспокойства. Она была очень серьезной, но читала больше, чтобы двигаться дальше, чем учиться; то, что могло быть по ту сторону, занимало ее больше всего. У нее были религиозные чувства, но, как выразился пастор, “не было склонности к религиозной жизни”, и Одегор часто беспокоился о ней. Теперь, когда он подошел к завершающему моменту, его мысли невольно вернулись к каменной ступеньке, на которой он встретил ее; он услышал резкий голос матери, перекладывающей ответственность на него, потому что он использовал имя Нашего Господа. Походив несколько раз взад-вперед, он взял себя в руки: “Сейчас я уезжаю за границу, ” сказал он с некоторой застенчивостью. “ Я попросил свою сестру позаботиться о тебе в мое отсутствие, и когда я вернусь, мы попробуем еще раз. Прощайте! Мы еще встретимся, прежде чем я уйду! он так быстро вышел в соседнюю комнату, что она даже не успела пожать ему руку.

Она снова увидела его там, где меньше всего этого ожидала, на скамье пастора рядом с хором, прямо перед собой, когда она вместе с остальными вышла на конфирмацию. Это так подействовало на нее, что ее мысли улетели далеко от святого деяния, к которому она в смирении и молитве приготовила себя. Да, если это был старый отец Одегаарда, то он остановился и долго смотрел на своего сына, прежде чем шагнуть вперед, чтобы начать. Вскоре Петре снова пришлось вздрогнуть в церкви, потому что чуть ниже сидел Педро Ульсен в чопорной новой одежде; он просто вытянул шею, чтобы мельком увидеть ее поверх голов мальчиков; вскоре он пригнулся, но она видела, как он несколько раз поднимал свою жидковолосую голову, чтобы снова покачать. Это отвлекло ее, она не хотела смотреть, но она посмотрела, и там, — точно так же, как все остальные были глубоко тронуты, многие в слезах, — она была в ужасе, увидев, как он встал с застывшим открытым ртом и прикованным взглядом, без сил сесть или пошевелиться, потому что напротив него, вытянувшись во весь рост, стояла Гунлауг; Петра вздрогнула, увидев ее, она была белой, как алтарная ткань. Ее черные вьющиеся волосы, казалось, встали дыбом, а глаза внезапно приобрели отталкивающую силу, как будто говорили: “Прочь от нее, какое тебе до нее дело?” Под этим взглядом он опустился на бланк и через минуту выскользнул из церкви.

После этого Петра почувствовала себя успокоенной, и чем дальше продвигался обряд, тем полнее она погружалась в него. И когда, дав свое обещание, она обернулась и посмотрела сквозь слезы на Одегаарда, как на человека, который был ближе всех к ее добрым намерениям, она решила в своем сердце, что не посрамит его надежд. Пристальный взгляд, который выразительно смотрел в ответ, казалось, умолял ее о том же, но когда она заняла свое место и хотела снова найти его, он исчез. Вскоре она отправилась домой со своей матерью, которая по дороге обронила такие слова: “Я выполнила свою часть работы, теперь пусть Наш Господь выполнит Свою!”

Когда они поужинали вдвоем, мать сказала, вставая: “Теперь мы можем пойти к нему, к сыну пастора. Хотя я не знаю, к чему приведет то, что он делает, у него наверняка добрые намерения. Снова надень свои вещи, дитя!”

Дорога в церковь, по которой они так часто ходили вдвоем, пролегала над городом, но по этой улице они никогда раньше не ходили вместе; действительно, мать почти не бывала там с тех пор, как вернулась в это место, но теперь она пройдет весь путь со своей взрослой дочерью!

Днем в воскресенье, посвященное конфирмации, весь этот маленький городок находится в движении: либо они переходят от дома к дому, чтобы поздравить, либо выходят на улицу, чтобы посмотреть и быть замеченными; на каждом шагу раздаются приветствия и остановки, пожимаются руки и обмениваются добрыми пожеланиями: бедные дети появляются в поношенной одежде богатых, и их выводят напоказ, чтобы выразить им свою благодарность. Моряки в своих заграничных нарядах, в шляпах на трех волосках, и щеголи, торговцы, приказчики шли группами, кланяясь всем, кто проходил мимо. Подросшие парни из латинской школы, каждый под руку со своим лучшим другом в мире, неторопливо шли следом, осыпая его безрассудной критикой; но сегодня каждый по своему разумению должен был уступить пальму первенства льву заведения, молодому торговцу, самому богатому человеку в городе, Ингве Вольду, только что вернувшемуся из Испании, в полном снаряжении, чтобы завтра возглавить обширную рыбную торговлю своей матери. В светлой шляпе на светлых волосах он прогуливался по улицам; все приветствовали его, он со всеми разговаривал, всем улыбался; так что молодые люди, только что прошедшие конфирмацию, были почти забыты; взад и вперед можно было видеть светлую шляпу на светлых волосах и слышать легкий смех. Когда Петра и ее мать вышли на улицу, он был первым, на кого они наткнулись, и, как будто они действительно наткнулись на него, он отшатнулся перед Петрой, которую не узнал.

Она выросла высокой, не такой высокой, как мать, но выше среднего роста, легкой, элегантной и бесстрашной, мать и не мать постоянно менялись местами. Молодой торговец, шедший позади них, больше не мог привлекать внимания прохожих; эти двое, мать и дочь, представляли собой более поразительное зрелище. Они шли быстро, никого не замечая, потому что их редко приветствовали, кроме моряков; вскоре они вернулись еще быстрее, потому что услышали, что Одегаард только что уехал из дома на пароход и скоро уедет. Петра очень спешила; она должна, она действительно должна увидеть его и поблагодарить до того, как он уйдет; с его стороны было неправильно оставлять ее вот так! Она не видела никого из тех, кто смотрел на нее; это был дым от парохода, который она видела над крышами домов, и казалось, что он становится все дальше. Когда они подошли к причалу, лодка только что отчалила, и с рыданиями в горле она поспешила дальше по дорожке; на самом деле она скорее прыгала, чем шла, и мать зашагала следом. Поскольку пароходу потребовалось несколько минут, чтобы войти в гавань, она успела как раз вовремя, чтобы спрыгнуть на причал, взобраться на камень и помахать носовым платком. Мать осталась на дорожке и не спускалась вниз; Петра махала — махала все выше и выше, но больше никто не помахал.

Тогда она больше не могла этого выносить; она не смогла сдержать слез и была вынуждена вернуться домой более высоким путем; мать последовала за ней, но молча. Чердак, который приготовила для нее мать и где она в первый раз спала прошлой ночью, а утром с таким восторгом надела свое новое платье, теперь принял ее залитую слезами и даже не взглянувшую по сторонам; она не захотела спускаться туда, где сидели моряки и другие; она сняла платье для конфирмации и просидела на кровати до наступления ночи; быть взрослой казалось ей самым несчастным, что только могло быть.

IV

ОДНО И ДРУГОЕ

Однажды после Конфирмации Петра подошла к сестрам Одегаарда, но вскоре поняла, что это, должно быть, было ошибкой с его стороны, потому что пастор прошел мимо, как будто никогда ее не видел, а дочери, обе старше Одегаарда, приняли ее чопорно. Они удовлетворились простым отчетом своего брата о том, что ей теперь предстояло сделать. Всю первую половину дня она должна была заниматься домашними делами в доме на окраине города, а после обеда отправиться в школу шитья; спать она должна была дома и там же завтракать и ужинать.

Она действовала в соответствии с этим соглашением и находила его достаточно приятным, пока оно было новым, но потом, и особенно когда наступило лето, она начала уставать от этого, потому что привыкла летом целыми днями сидеть в лесу и читала книги, по которым в глубине души теперь скучала, как по Одегарду, как по разговорам. Следствием этого было то, что в конце концов она отнесла его туда, где его можно было найти. Примерно в это время в школу шитья поступила молодая девушка по имени Лиз Лет, то есть Лиза, но не Лет; так звали молодого кадета, который был дома как-то на Рождество и обручился с ней на льду, когда она была всего лишь ребенком в школе. Лиз клялась, что это неправда, и плакала, если кто-нибудь называл это; тем не менее, она назвалась Лиз Лет. Маленькая, деятельная Лиз Лет часто смеялась и часто плакала; но независимо от того, смеялась она или плакала, она думала о любви. Вскоре школу наполнил целый рой новых и любопытных мыслей; если рука тянулась к ножницам, это означало ухаживание, и ножницы говорили "да" или давали отказ. Иголка была привязана к нитке, и нитка приносила себя в жертву бессердечному тирану, стежок за стежком; та, кто уколола палец, пролила кровь своего сердца и менять иголки означало быть неверной. Если две девушки шептались между собой, это означало, что с ними произошло что-то замечательное; вскоре начинали шептаться еще две, потом снова две; у каждой был свой наперсник, и была тысяча секретов: выносить это было невозможно.

Однажды в сумерках, под мелким моросящим дождем, Петра, накинув на голову большой носовой платок, стояла у дома своей матери и заглянула в коридор, где стоял молодой моряк, насвистывая вальс. Обеими руками она крепко прижимала носовой платок к подбородку, так что были видны только ее глаза и нос, но моряк заметил, что она подмигивает ему, и быстро вышел туда, где она стояла. “Послушай, Гуннар, не пойдешь ли ты прогуляться?” — ”Но ведь идет дождь!” — ”Тут что-нибудь есть!” и так они отправились в маленький домик выше по горе. “Купи мне несколько пирожных, с глазурью!” — ”Ты всегда хочешь пирожные”.— ”С глазурью!” Он снова вышел с ними; она высунула одну руку из-под носового платка, взяла их и снова пошла дальше, на ходу поедая. Когда они поднялись как раз над городом, она сказала, протягивая ему пирог: “Вот что я скажу сейчас, Гуннар! мы всегда так много думали друг о друге, мы двое; Ты мне всегда нравился больше, чем любой другой мальчик! Ты не веришь этому? Но я уверяю тебя, Гуннар! А теперь ты второй помощник и скоро сможешь сесть на корабль; мне кажется, тебе следует обручиться, Гуннар! Дорогая, почему бы тебе не съесть торт?” — ”Я начал жевать табак”.— ”Ну, что ты скажешь?” — ”О! для этого нет никакой спешки!” — ”Нет никакой спешки? И ты уезжаешь послезавтра?” — ”Да, но разве я не вернусь снова?” — ”Но не уверен, что у меня тогда будет время, и ты тоже не знаешь, где я буду” — ”Значит, это должно быть для тебя?” — ”Да, Гуннар, ты мог бы это понять, но ты всегда был медлительным, вот почему ты тоже был всего лишь моряком”. — ”О! Я не жалею об этом, быть моряком довольно приятно”. — ”Да, конечно, у твоей матери есть корабли. Но что ты теперь скажешь? Ты такой скучный!” — ”Да, что мне сказать?” — ”Что ты скажешь? Ха-ха-ха, возможно, ты меня не возьмешь!” — ”Ах! Петра, ты прекрасно знаешь, что я так и сделаю, но я не думаю, что могу доверять тебе”. — ”Да, Гуннар, я буду таким же правдивым, таким же правдивым!”— Он постоял минуту неподвижно; “Дай мне увидеть твое лицо, Петра!” — ”Зачем это?” — ”Я хочу убедиться, что ты действительно это имеешь в виду”. — ”Ты думаешь, я иду и шучу с тобой, Гуннар?” Она была раздосадована и подняла платок. — ”Ну, Петра, если это будет правильно, серьезно, тогда поцелуй меня в него, потому что каждый знает, что это значит”. — ”Ты что, с ума сошла?” Она натянула платок и продолжила. — Останься, Петра, останься! Ты не понимаешь.— Если мы помолвлены... глупости с тобой!” — ”Да, но я знаю, что это принято, и, насколько позволяет опыт, я обыгрываю тебя нагло. Вспомни все, что я видел”. — ”Да, ты все видела, как простушка, и говоришь так, как видела”. — ”Тогда что ты подразумеваешь под помолвкой, Петра? Я, конечно, могу спросить об этом! Нет смысла бегать друг за другом вверх и вниз по холму!”— ”Нет, это правда”. Она рассмеялась и остановилась. “Но послушай сейчас, Гуннар! Пока мы стоим здесь и пыхтим — пыхти! — я расскажу тебе, как поступают влюбленные. Каждый вечер, пока ты здесь, ты должна ждать у школы шитья и провожать меня домой до двери, а если меня нет где-нибудь еще, ты должна ждать на улице, пока я не приду. А когда ты уедешь, ты должна написать мне и купить вещи, чтобы прислать мне. Чтобы быть уверенным: мы должны обменяться кольцами, где на одном будет написано твое имя, а на другом - мое, а затем год и день; но у меня нет денег, поэтому ты должен купить их оба”. — ”Да, я сделаю это, но ...” — “Ну, а как насчет ‘но’ еще раз?” — ”Боже мой! Я только имел в виду, что у меня должна быть мера с твой палец”. — ”Да, это ты получишь прямо сейчас”, - и она взяла соломинку и откусила от мерки: “Только не потеряй ее!” Он завернул его в бумагу и положил в свою записную книжку; она наблюдала за ним, пока записная книжка снова не спряталась. “Пойдем сейчас, я устал здесь стоять”.— ”Но, должен сказать, я нахожу это довольно скучным, Петра!” — ”Очень хорошо, если ты не хочешь, мне все равно!” — ”Конечно, я пойду, дело не в этом; но разве я не могу хотя бы взять тебя за руку!” — ”Зачем это?” — ”В знак того, что мы действительно помолвлены”.— ”Такая чушь, разве это делает это более определенным? Во всяком случае, ты можешь взять мою руку; вот она! Нет, спасибо, не сжимайте, сэр!” — Она снова спрятала голову в носовой платок, затем внезапно подняла платок обеими руками, и ее лицо оказалось полностью на виду. “Если ты кому-нибудь расскажешь, Гуннар, я скажу, что это неправда, чтобы ты знал!” Она засмеялась и пошла дальше вниз по склону. Немного погодя она остановилась и сказала: “Школа шитья заканчивается завтра в девять, так что ты можешь пойти и постоять в конце сада”. — ”Очень хорошо”. — ”Да, но теперь тебе пора идти!” — ”Неужели ты даже не подашь мне руку на прощание?” — ”Я не знаю, чего ты всегда хочешь от моей руки, — нет, ты этого сейчас не получишь. До свидания! - крикнула она и бросилась прочь.

На следующий вечер она устроила так, что пришла в школу шитья последней. Было почти десять, когда она ушла, но когда она прошла через сад, Гуннара там не было. Она воображала себе всевозможные несчастья, но не это; она была так сильно оскорблена, что ждала только для того, чтобы всерьез признаться ему, когда он наконец придет. Кроме того, когда она прогуливалась взад и вперед, у нее была хорошая компания, потому что певческий клуб торговцев как раз начал репетировать при открытых окнах в соседнем доме, и в тот тихий вечер испанская песня занимала ее мысли, пока она не оказалась в Испании и не услышала, как ей поют дифирамбы с открытого балкона. Испания была ее великой мечтой, потому что каждое лето в гавань заходили темные испанские корабли, на улицах звучали испанские песни, а на стенах Одегаарда висел ряд картин из Испании; возможно, сейчас он снова там, и она с ним! Но в ту же минуту ее снова позвали домой, потому что там, за яблоней, наконец появился Гуннар; она бросилась навстречу — не Гуннару, а тому, кто вернулся из Испании, в светлой шляпе на светлых волосах. “ Ха-ха-ха-ха, - раздался легкий смех. - Значит, ты принимаешь меня за другого? Она отрицала это горячо, поспешно и в досаде бросилась бежать, но он побежал следом, не переставая говорить, пока бежал очень быстро, и с тем смешанным акцентом, который появляется у людей, говорящих на нескольких языках. “Да, я легко могу составить вам компанию, потому что я столичный бегун, — это вам не поможет, — я должен поговорить с вами, — здесь слишком тихо, люди мертвы, но вы не мертвы, я вижу. Я должен поговорить с вами; я здесь уже восьмой вечер”. — ”Восьмой вечер!” — ”Восьмой вечер; ха, ха, ха, я бы с радостью согласился еще на восемь, потому что мы подходим друг другу, не так ли? Это бесполезно, я не позволю тебе ускользнуть, потому что сейчас ты устал, я вижу”. — ”Нет, я не устал”. — ”Да, ты устал”. — ”Нет, я не устал”. — ”Да, ты устал! Тогда говори, если не устал!” — ”Ха, ха, ха!” — ”Ха, ха, ха, ха! Да, это не для разговоров”, и они замолчали. Они обменялись несколькими остроумными словами, наполовину в шутку, наполовину всерьез; затем он начал восхвалять Испанию, и одна картина следовала за другой, пока он не закончил тем, что проклял маленький городок у их ног. За первым Петра проследила сияющими глазами; от второго у нее зазвенело в ушах, в то время как ее взгляд скользнул вверх и вниз по золотой цепочке, дважды обвивавшей его шею. “ Да, это, ” поспешно сказал он и вытащил конец цепочки, к которой был прикреплен золотой крестик. - Смотрите, я взял его с собой сегодня вечером, чтобы показать в певческом клубе; он из Испании. Вы услышите его историю”. Затем он рассказал: “Когда я был на юге Испании, я присутствовал на состязании по стрельбе и выиграл этот приз; его вручили мне на фестивале со словами: ‘Возьми это с собой в Норвегию и вручи самой красивой женщине в твоей стране с почтительным почтением испанских кавалеров’. Затем последовали крики и процессии, размахивание знаменами и рукоплескания кавалеров, и я получил подарок”. — "Нет, как великолепно! Рассказывай еще, еще!” - вырвалось у Петры, потому что ее воображение уже рисовало испанский праздник с испанскими цветами и песнями, и смуглых испанцев, стоящих под виноградными лозами в лучах вечернего солнца и обращающих свои мысли к самой красивой женщине в стране снегов. Он сделал, как она просила; он усилил ее страстное желание новыми концертами, и, словно перенесшись в ту чудесную страну, она начала напевать испанскую песню, которую только что услышала, и мало-помалу двигать ногами в такт музыке. “ Что? Ты умеешь танцевать испанский танец? — Да, да, да! — воскликнул он. - Да, да, да! - пропела она в такт танцу, щелкая пальцами, подражая кастаньетам, и делая несколько быстрых шагов на том месте, где стояла, потому что видела танец испанских моряков! — Ты получишь дар испанских кавалеров! - воскликнул он в экстазе. - Ты самая красивая женщина, которую я встречал. Он снял золотую цепочку со своей шеи и пару раз легонько накинул ее на нее, прежде чем она поняла это. Но когда она поняла это, то залилась густым румянцем, присущим только ей, и слезы были готовы хлынуть наружу, так что он, переходя от одного удивления к другому, не знал, что еще делать, но чувствовал, что должен уйти, и ушел.

В двенадцать часов с цепочкой в руке она все еще стояла у открытого окна своей маленькой комнаты. Летняя ночь мягко опустилась на город, фиорд и далекие горы; с улицы снова зазвучала испанская песня, потому что клуб разошелся по домам с молодым Ингве Вольдом. Можно было услышать слово в слово о прекрасном венке. Два голоса пели только слова, остальные напевали под гитарный аккомпанемент.

Возьми венок, дорогая, это для тебя,

Возьми венок, дорогая, думая обо мне;

Вот самый редкий

Травы для прекраснейшей,

Здесь самый белый

Цветов для самых ярких.

Вот припухлость

Бутон для любимой,

Вот показательный

Лист для верующего.

Возьми венок, дорогая, это для тебя,

Возьми венок, дорогая, думая обо мне!

Когда она проснулась утром, то оказалась в лесу, где со всех сторон светило солнце, где все деревья были из тех, что они называли “золотым дождем”, их длинные желтые кисти свисали вниз и почти касались ее, когда она проходила мимо. Вскоре она вспомнила о цепочке, взяла ее и повесила поверх белой, затем накинула черный носовой платок, а поверх него цепочку, так как она лучше смотрелась на черном. Она села в постели и продолжала разглядывать себя в маленькое ручное зеркальце: действительно ли она так красива? Она встала, чтобы причесаться, а затем еще раз взглянуть на себя, но, вспомнив, что ее мать ничего об этом не знала, поспешила спуститься и рассказать ей. Как раз в тот момент, когда она была готова и собиралась повесить цепочку себе на шею, ей пришло в голову, что сказала бы ее мать, что сказали бы все остальные и что она должна ответить, когда ее спросят, почему она носит такую дорогую цепочку. Вопрос был вполне резонный, и она возвращалась к нему снова и снова, пока, наконец, не вытащила маленькую коробочку, в которую положила цепочку, положила коробочку в карман и впервые в жизни почувствовала себя бедной.

В тот день она не пошла туда, куда следовало, потому что над городом, недалеко от того места, где она взяла цепочку, она сидела с ней в руке с таким чувством, словно украла ее.

В ту ночь, у подножия сада, она еще дольше ждала Ингве Вольда, чем накануне вечером ждала Гуннара: она хотела вернуть ему цепочку. Но поскольку корабль, на котором плыл Гуннар, накануне неожиданно снялся с якоря, потому что в соседнем городе у него был великолепный груз, Ингве Вольду, владельцу судна, пришлось отправиться сегодня с тем же поручением; в то же время у него были другие дела, поэтому он отсутствовал три недели.

В течение этих трех недель цепочка постепенно перекочевывала из ее кармана в ящик шкафа, а оттуда снова в конверт, а конверт - в потайной уголок; и в течение этого времени она сама делала одно унизительное открытие за другим. Впервые она осознала дистанцию, отделявшую ее от дам из высших сословий; они могли бы носить цепочку, и никто не спрашивал, зачем и почему. Но ни одному из них Ингве Вольд не рискнул бы предложить цепочку, не протянув при этом руку; только с Девушкой-Фишером он мог это сделать. Но если он хотел дать ей что-нибудь, почему бы тогда не то, что она могла бы использовать; он хотел еще больше презирать ее, давая ей то, чем она никогда не сможет воспользоваться. История о “прекраснейшей", должно быть, была выдумкой, потому что, если бы цепочку ей подарили в тот день, он никогда бы не пришел тайком, да еще ночью. Досада и стыд грызли ее тем глубже, что она перестала кому-либо доверять. Поэтому неудивительно, что при первой встрече с ним, с тем, в ком сосредоточились все эти неприятные и наполняющие стыд мысли, она покраснела так сильно, что он неправильно истолковал это, и когда она увидела это, покраснела еще сильнее.

Она быстро повернула домой, схватила цепочку и, хотя едва рассвело, уселась над городом, чтобы дождаться его; теперь он должен вернуть ее! Она была уверена, что он придет, потому что он тоже покраснел, увидев ее, и все это время его не было. Но вскоре те же самые мысли начали говорить в его пользу; он не покраснел бы, если бы был к ней равнодушен; он пришел бы раньше, если бы был дома. Начинало смеркаться, потому что за эти три недели дни быстро укорачивались. Но с наступлением темноты наши мысли часто меняются. Она сидела недалеко от дороги среди деревьев; она могла видеть, оставаясь незамеченной. Когда она пробыла там некоторое время, а он не пришел, начали возникать противоречивые мысли; она слушала то с гневом, то со страхом; она могла слышать каждого, кто приходил, задолго до того, как видела их, но это никогда не был он. Маленькие птички, которые в полусне меняли свои насесты среди листьев, могли напугать ее, она сидела, затаив дыхание; каждый звук из города, каждый шорох привлекал ее внимание. Большое судно снималось с якоря, и матросы пели; ночью его снимут с якоря, чтобы насладиться первым утренним бризом. Ей тоже хотелось выйти в открытое море. Она подхватила песню, цепляющий удар троса придал ей поднимающую силу, куда, откуда? Прямо перед ней на дороге стояла светлая шляпа, она с визгом вскочила и, испугавшись того, что натворила, побежала, и на бегу вспомнила, что ей не следовало этого делать; это была одна ошибка за другой, поэтому она побежала изо всех сил. Но стыд и волнение пересилили ее, он был совсем рядом, и она бросилась вниз, среди деревьев. Когда он подошел к ней, она дышала так тяжело, что он слышал каждый вздох, и той же силой, которую в своем бесстрашии она проявила над ним при их последней встрече, она все еще обладала, когда лежала там в агонии страха; он склонился над ней и прошептал: “Не бойся!”

Но она задрожала еще сильнее. Тогда он опустился на колени рядом с ней и взял ее за руку, но медленно, потому что ему самому было страшно. При первом прикосновении его руки она вскочила, словно обожженная огнем, — и снова бросилась прочь, в то время как он остался стоять.

Она не убежала далеко, потому что у нее не было сил, в висках стучало, грудь вздымалась, она прижала к ней руки и прислушалась. Она услышала шаги в траве, шорох листьев - он приближался, и прямо к ней. Он видел ее? Нет, он не видел, — Да, боже мой, он видел!.. Нет, он прошел мимо, — И тогда она опустилась, слабая и обессиленная.

Спустя долгое время она встала и начала медленно спускаться с горы, потом остановилась и снова пошла дальше, как будто без всякой цели. Выйдя на дорогу, он уже ждал ее там; она шла словно в тумане и не заметила его раньше. Он встал; у нее вырвался слабый вскрик, но она не пошевелилась, только закрыла глаза руками и заплакала. Тогда он снова прошептал: “Я вижу, ты любишь меня!— Я люблю тебя!—Ты будешь моей!—Ты не отвечаешь? —Ты не можешь!—Но поверь мне, с этого часа ты моя!—Спокойной ночи! - и он нежно коснулся ее плеча.

Она вздрогнула, как перед внезапной вспышкой молнии, — тень беспокойства прошла, но тут же снова прояснилась; это было поистине чудо.

Насколько Ингве Волд занимал ее мысли в течение последних трех недель, настолько же сильно она изменилась теперь. Он был самым богатым человеком в округе и происходил из старейшей семьи; он возвысит ее до себя, невзирая ни на какие соображения. Это было нечто настолько отличное от ее мыслей в течение всего этого времени досады и страданий, что вполне могло бы начать делать ее счастливой! И она становилась все счастливее и счастливее по мере осознания своего нового положения. Она чувствовала себя равной всем, и все ее желания вот-вот должны были исполниться. Она видела, как в день ее свадьбы лучшее судно Ингве Волда было украшено в качестве флагманского корабля, и под салют из минутной пушки и фейерверк взяла их на борт, чтобы отвезти в Испанию, где сияло свадебное солнце.

Когда Петра проснулась на следующий день, девушка подошла сказать ей, что уже половина двенадцатого; она почувствовала зверский голод, съела свой завтрак и захотела еще, пожаловалась на головную боль и усталость и вскоре снова заснула; проснувшись около трех часов дня, она чувствовала себя вполне хорошо. Подошла мать и сказала, что она, несомненно, проспала болезнь, потому что раньше делала это сама; но теперь она должна встать и пойти в школу шитья. Петра выпрямилась в постели и подперла голову рукой; не вставая, она ответила, что больше не ходит в школу шитья. Мать подумала, что она, должно быть, все еще немного не в себе, и спустилась вниз за посылкой и письмом, которые принес мальчик-моряк. Подарки уже были там! Как только она осталась одна, Петра, которая снова легла, поспешно встала и с некоторой торжественностью открыла посылку; в ней была пара французских туфель; немного разочарованная, она откладывала их в сторону, когда почувствовала тяжесть в носках; она запустила руку в одну из них и вытащила маленький сверток, завернутый в тонкую бумагу; это был золотой браслет; в другой тоже был тщательно завернутый сверток; пара французских перчаток, — а в правой руке она обнаружила клочок бумаги с двумя простыми золотыми кольцами. “Уже!” - подумала Петра, и ее сердце забилось сильнее, когда она поискала надпись и, конечно же, прочитала в одной: “Петра" с датой, а в другой: “Гуннар”. Она побледнела, швырнула кольца и все остальное на пол, как будто обжеглась, и поспешно вскрыла письмо. Оно было датировано “Кале”, — она прочитала:

“Дорогая Петра,

От шестьдесят первого до пятьдесят четвертого градуса широты у нас был попутный ветер, а затем мы добрались сюда при сильном боковом ветре, что необычно даже для более совершенных судов, чем наше, а это прекрасное судно под полными парусами. Но теперь ты должен знать, что всю дорогу я думал о тебе и о том, что в последний раз произошло между нами двумя, и мне очень жаль, что я не смог увидеться с тобой, чтобы попрощаться. Я поднялся на борт, очень раздосадованный этим, но с тех пор никогда не забывал вас, за исключением время от времени промежутков, потому что моряку приходится нелегко. Теперь мы добрались сюда, и я потратила все свое жалованье, чтобы купить тебе подарки, как ты меня просила, и деньги, которые я получила от матери, тоже, так что у меня ничего не осталось. Но, если я получу разрешение, я приеду, как только получу подарки, потому что, пока это тайна, нет уверенности относительно других, особенно молодых людей, которых здесь много; но я сделаю это наверняка, чтобы никто не мог оправдаться, но остерегайтесь меня. Вы легко можете найти кого-то лучше меня, потому что вы можете найти любого, кого выберете, но вы никогда не сможете найти более верного, и это я. Теперь я заканчиваю, потому что я израсходовал два листа, и буквы становятся такими крупными; это худшее, что мне приходится делать, но, тем не менее, я делаю это, как вы того хотите. И поэтому в заключение я скажу, что надеюсь, что это было серьезно; ибо это было не серьезно, это был великий грех, и он принесет несчастье многим.

- Спрашивает Гуннар,

Второй помощник капитана, ”Конституция Норвегии".

Охваченная страхом, она вскочила с кровати и оделась. Она чувствовала, что должна выйти на улицу, где где-то можно было посоветоваться, потому что все стало неясным, неопределенным, опасным. Чем больше она думала об этом, тем запутаннее становилась ниточка; кто-то должен помочь распутать ее, иначе она никогда не сможет освободиться! Но кому она осмелится довериться? Там не могло быть никого, кроме матери. Когда после тяжелой борьбы она стояла рядом с ней на кухне, испуганная и почти плачущая, но полная решимости дать полную уверенность в том, что помощь может быть полной, мать сказала, не оборачиваясь и, следовательно, не видя лица Петры: “Он только что был здесь; он снова вернулся домой”. — ”Кто?” - прошептала Петра, крепко держась за опору; потому что, если Гуннар действительно пришел, всякая надежда была потеряна. Она знала Гуннара; он был скучным и добродушным, но стоило ему разозлиться, и он приходил в бешенство. “Тебе, должно быть, недолго осталось идти туда”, — сказал он. - ”Туда?” Петра вздрогнула, она пришла к выводу, что он, должно быть, все рассказал ее матери, и что тогда было бы? — ”Да, в дом священника”, - ответила мать. “ В дом священника? Это Одегаард вернулся домой?” — Теперь мать обернулась: “Да, кто же еще?” — ”Одегаард!” - воскликнула Петра, и буря радости мгновенно очистила воздух: “Одегаард пришел, Одегаард, о! он вернулся!” - она была уже у двери и летела над полями. Она мчалась вперед, она смеялась, она громко плакала; это был он, именно его она хотела; если бы он был дома, этой беды никогда бы не случилось! С ним она была в безопасности; стоило ей только подумать о его высоком, сияющем лице, о его мягком голосе, даже о тихих комнатах, богатых образами, где он обитал, как ей становилось спокойнее, и ею овладевало чувство защищенности. Ей потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки. Пейзаж и город были залиты потоком света, в ту раннюю осеннюю ночь фиорд особенно сиял лучезарным великолепием; там, в гавани, вился последний дымок от парохода, доставившего Одегаард. О, просто осознание того, что он снова дома, пошло ей на пользу, сделало ее решительной и сильной; она молила Бога помочь ей, чтобы Одегор никогда больше не покидал ее. И как раз в тот момент, когда ее сердце воспрянуло от этой надежды, она увидела, что он направляется к ней; он знал, каким путем она пойдет, и вышел ей навстречу! Это тронуло ее, она бросилась к нему, схватила обе его руки и поцеловала их; ему стало стыдно, и, увидев, что кто-то приближается вдалеке, он увлек ее за собой за деревья, подальше от дороги; он держал ее руки в своих, и всю дорогу она повторяла: “Как чудесно, что вы приехали! Нет, я с трудом могу поверить, что это ты, о! ты никогда не должен уходить снова! Не оставляй меня, нет, не оставляй меня!” Тут у нее потекли слезы, и он нежно притянул ее голову к себе; он хотел успокоить ее, потому что для него самого было необходимо, чтобы она успокоилась. Она подобралась к нему поближе, как птица под приподнятым для нее крылом, и ей больше не хотелось выходить.

Охваченный этой уверенностью, он обнял ее, словно желая дать ей убежище, которого она искала; но едва она осознала это, как подняла заплаканное лицо, их глаза встретились с его глазами, и все, чем можно обменяться одним взглядом, когда раскаяние встречается с любовью, когда благодарность встречается с радостью дающего, когда "да" встречается с "да", последовало в быстрой последовательности. Он обнял ее и прижался губами к ее губам; он рано потерял мать и впервые в жизни поцеловался; с ней было то же самое. Они не могли высвободиться, а когда наконец это им удалось, то только для того, чтобы еще раз обняться. Он дрожал, в то время как она сияла и краснела; она обвила руками его шею; она прильнула к нему, как ребенок. И когда они сели, и она могла играть его руками, его волосами, его нагрудной заколкой, шейным платком, всем тем, на что она привыкла смотреть с уважением на расстоянии, и когда он попросил ее говорить “ты”, а не “ты”, а она не смогла, и когда он рассказал ей, какой богатой она сделала его бедную жизнь с первого часа, как долго он боролся с этим, чтобы не останавливать ее этим и не позволять себе так расплачиваться, и когда он заметил, что она не в состоянии понять или разобрать ни слова из того, что он говорил, и когда он сам тоже больше не находил в этом никакого смысла; когда она захотела немедленно отправиться с ним домой, а он со смехом попросил ее подождать несколько дней, а потом они уедут совсем, - когда они почувствовали, когда сказали, пока сидели среди деревьев, глядя на фиорд, горы и вечернее солнце перед ними, пока вдали звучали рог и песня, что это и есть счастье.

О! сладка первая встреча любви

В сиянии вечернего луча,

Как песня мимолетной волны—

Это всплеск в конце дня.

Как песня в лесу звучащая,

Как рог над скалистыми утесами, —

Наши сердца, этот момент звучит громко

В удивлении замкам природы.

V

ОШИБКА

Когда на следующее утро Одегаард позвонил, чтобы ему принесли кофе, ему сообщили, что Ингве Волд, торговец, уже дважды звонил, чтобы повидаться с ним. Ему было неприятно общаться с незнакомцем именно сейчас, но у того, кто искал его так рано, должно быть, было важное поручение. Он едва успел одеться, как Ингве Волд пришел снова. “Вы, наверное, удивлены? Я тоже. Доброе утро!” — Они пожали друг другу руки, и он положил свою светлую шляпу на стол. “Вы поздно встаете, я был здесь уже дважды; У меня на сердце что-то важное, и я должен поговорить с вами!” — ”Присаживайтесь, пожалуйста!” он уселся в мягкое кресло. — ”Спасибо, спасибо, я лучше пройдусь, я слишком взволнован, чтобы сидеть. Я совершенно вне себя с позавчерашнего дня, совершенно безумен, ни больше ни меньше; и отчасти это твоих рук дело!” — ”Моих?” - ”Да, твоих. Ты вывел девушку вперед, никто не думал о ней, никто не замечал ее, кроме тебя. Но теперь я никогда не видел, нет, так правдиво, как я живу, никогда не видел ничего столь несравненного, ничего столь ... великолепного, не правда ли? Нет, во всей Европе я никогда не видел такого проклятого кудрявого чуда, а вы? Мне не было покоя, я был околдован, она была замешана во всем, я уходил, возвращался снова, это невозможно. — Не так ли? Сначала я не знал, кто она такая ... девушка—рыбак, говорили они, - сеньорита, которой следовало бы называть ее, цыганка, ведьма; весь огонь, глаза, грудь, волосы, — что? - искрящийся, прыгающий, смеющийся, заливистый, краснеющий, — что-то...! Побежал за ней, видишь, высоко среди деревьев, в лесу, тихий вечер,... Она стояла, я стоял, несколько слов, песня, танец,—а потом?.... что ж, тогда я отдал ей свою цепочку, настоящую, как моя жизнь, за минуту до этого я никогда об этом не думал! В следующий раз, в том же месте, в той же погоне, она испугалась, а я; —ну, —ты бы поверил в это? Я не мог произнести ни единого слова, не смел прикоснуться к ней; но когда она вернулась, вы бы подумали об этом? Я сделал ей предложение, я не думал об этом ни секундой раньше. Так вот, вчера я доказывал себе, держался от нее подальше, но тогда, верой и правдой, я сумасшедший, да, — я не могуmust, быть с ней; если я не получу ее, я застрелюсь, вот такова история. Меня не волнует, что говорит моя мать, и город, это не место, совсем не место, — она должна уехать, понимаете, далеко-далеко отсюда, она должна быть ‘комильфо’, уехать за границу, во Францию, в Париж, я плачу, а вы устраиваете. Я мог бы сам уехать с ней, жить в другом месте, не оставаться больше в этой маленькой норе, но какую рыбу вы видите! Я бы хотел сделать что-нибудь из этого места, но все это в оцепенении, никаких мыслей, никаких предположений, но рыба? Они не знают, как обращаться с рыбой; испанцы жалуются, что ее нужно готовить по-новому, заново сушить, заново вялить, город должен подняться, бизнес должен развиваться, рыба!— На чем это я остановился? рыба, девушка—рыболов - это вполне подходит: рыба, девушка-рыболов, ха-ха—ха, - разумеется: я плачу, вы договариваетесь, она будет моей женой, и тогда...

Дальше он ничего не добился; во время разговора он не заметил Одегора, который теперь поднялся, смертельно бледный, и стоял над ним с изящной испанской тростью. Изумление последнего не поддается описанию; он избежал первых ударов. “Осторожно, - сказал он, — ты можешь ударить меня!” - ”Да, я могу ударить тебя!" вы видите: испанец, испанская трость, это тоже к лицу!” и удары посыпались на плечи, руки, кисти рук, лицо, куда угодно; другой метался по комнате: “Ты с ума сошел, ты потерял рассудок; Я женюсь на ней!” — ”Вон!” - закричал Одегор, силы покидали его, и светловолосый бросился прочь от этого сумасшедшего и вскоре уже стоял на улице, крича вслед его светлой шляпе. Его выбросили из окна; послышался тяжелый звук падения, и когда они поднялись наверх, Одегаард лежал без сознания на полу.

Все это время Петра сидела в своей спальне полуодетая и целый день не могла продвинуться дальше. Каждый раз, когда она пыталась это сделать, ее руки опускались на колени. Ее мысли склонялись, как созревший початок кукурузы, как гроздья колокольчиков на полях. Спокойствие, защищенность, колышущиеся видения окутывали воздушные замки, в которых она жила. Она вспоминала вчерашнюю встречу, каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение руки, каждый поцелуй; она проходила весь путь от встречи до расставания, но никогда не доходила до конца; ибо каждое воспоминание исчезало во сне, и все мечты возвращались снова с прекрасными обещаниями. Но как ни сладки были эти мысли, она отвернулась от них, чтобы вспомнить, на чем остановилась; и как только она вспомнила, ее снова унесло в страну чудес.

Поскольку она не спустилась вниз, мать заключила, что после возвращения Одегора она снова начала заниматься; ей принесли еду наверх, и на весь день ее оставили одну. Когда наступил вечер, она встала, чтобы подготовиться к встрече со своим возлюбленным; она надела лучшее, что у нее было, — вещи, которые она надевала на конфирмацию; их было немного, но до сих пор она этого не чувствовала. У нее было слабое представление об элегантности, но сегодня она была вдохновлена этим: одна вещь на фоне другой выглядела уродливой, пока не были выбраны подходящие, и даже тогда все было некрасиво! Сегодня она отдала бы миры за то, чтобы быть самой прекрасной, — при этом слове промелькнуло воспоминание, от которого она отмахнулась рукой; ничто, нет, ничто не должно приблизиться, что могло бы ее потревожить. Она потихоньку наводила порядок в своей комнате, так как еще не пришло время уходить. Она открыла окно и выглянула наружу; теплые розовые облака стояли лагерем над горами, но прохладный ветерок принес весть из ближайшего леса. “Да, теперь я иду! теперь я иду!” Она снова вернулась к зеркалу, чтобы изучить свои чувства невесты.

Затем она услышала голос Одегора, спускавшегося с матерью по лестнице, услышала, что ему указали дорогу в ее комнату; он пришел за ней! Чувство застенчивой радости охватило ее, она огляделась, чтобы посмотреть, все ли у него в порядке; затем направилась к двери. - Войдите! - тихо ответила она на негромкий стук и немного отступила назад.

Как ледяной душ обрушился на нее, как будто земля ушла у нее из-под ног, таково было впечатление от лица, встретившего ее в дверях! Она отшатнулась, чтобы ухватиться за столбик кровати; ее мысли скользили из одной пропасти в другую; меньше чем за секунду она превратилась из счастливейшей невесты земли в величайшую грешницу; она услышала, как это прозвучало на этом лице: во времени и вечности он не сможет простить ее!

Едва слышно он прошептал: “Я вижу это, ты виновен!” Он прислонился к двери и крепко вцепился в замок, как будто без этого не мог стоять. Его голос дрожал, слезы катились по его лицу, хотя выражение его лица было совершенно спокойным.

“ Ты понимаешь, что ты натворила? ” и его взгляд пригвоздил ее к земле. Она не ответила, даже не заплакала; она была парализована полной и безнадежной неспособностью: ”Однажды я отдала свое сердце, и тот, кому я его отдала, умер по моей вине. Я не смог бы подняться над этим горем, если бы кто-нибудь не протянул ко мне руку и не дал мне снова богатство цельного сердца. Это ты сделал, и ты сделал это лицемерно!” Он остановился: два или три раза он тщетно пытался начать снова, затем с внезапным приступом боли: “И все, что я копил в течение этих лет, мысль за мыслью, у тебя хватило духу перевернуть, как будто это было глиняное изваяние! Дитя, дитя, неужели ты не могла понять, что я воспитывал в тебе себя? Теперь это в прошлом! Неужели ты не можешь сейчас понять этого: все, что я отдал, самое теплое, из самых глубин моего сердца, потеряно, как пламя в зимнем воздухе, не осталось и следа?—Кто ты, несчастное дитя?—Я считал тебя своим самым священным сокровищем, но, увы, ты более чем осквернен!— Он плакал от горечи своего горя.

“ Нет, ты слишком молода, чтобы понять это, - повторил он. - ты не знаешь, что натворила.— Но все же вы должны понять, ” воскликнул он, “ что это такое, когда то, что освещает нашу жизнь, то, что, как мы верим, может принести цветы и плоды, которых мы ищем, оказывается не чем иным, как чудовищным обманом!—Скажи мне, что я тебе такого сделала, что ты могла поступить так жестоко? Дитя, дитя, если бы ты только сказала мне это вчера! Почему, почему ты так страшно солгал?— Это, должно быть, моя вина, моя, которая наставляла тебя, — неужели я тогда забыл сказать об истине! Нет, тогда где же ты этому научился?”

Она услышала его, и это было абсолютной правдой. Он доковылял до стула у окна, чтобы прислониться головой к стоящему рядом столу. Он снова вскочил, заломил руки, у него вырвался всхлип боли, затем он опустился на землю и затих. “И я, который не в состоянии помочь моему старому отцу, - сказал он как бы самому себе, - я немогу, у меня нет призвания, я тоже ни от кого не получу помощи, все будет разбито вдребезги передо мной, все и вся покинут меня”. Он не мог больше говорить, его голова лежала на правой руке, левая бессильно свисала вниз; казалось, он не мог пошевелиться, — и так он остался сидеть и ничего не сказал. Затем он почувствовал что-то теплое на руке, которая свисала вниз, и, вздрогнув, отдернул ее, это было дыхание Петры; она стояла на коленях рядом с ним, опустив голову, теперь она сложила руки и смотрела на него с невыразимой мольбой о пощаде. Он посмотрел на нее сверху вниз, и ни один из них не отвернулся. Тогда он предупреждающе поднял руку, словно почувствовав в себе голос убеждения, которого он не хотел слышать, — поспешно наклонился за своей шляпой, упавшей на пол, и быстро пошел к двери; но еще быстрее она преградила ему путь, бросилась ниц, обхватила его колени и впилась в него глазами, но все это беззвучно; он и видел, и чувствовал, что она борется за жизнь. Затем его старая любовь оказалась слишком сильной, он снова склонился над ней и с выразительным взглядом, но полным боли, обнял ее и притянул к себе. И снова она легла ему на грудь, но внутри у нее все стонало и вздыхало, как орган после последнего удара, когда еще есть воздух, но уже нет звука. Снова и снова он прижимал ее к своему сердцу; — в последний раз! Он оставил ее со страстным криком: “Нет, нет! — ты можешь отказаться от себя, но ты не можешь любить!” Его переполняли эмоции: “Несчастное дитя, я не могу руководить твоим будущим; да простит тебя Бог за то, что ты разрушила мое!” Он прошел мимо нее, она не пошевелилась, он открыл дверь и снова закрыл ее, она не произнесла ни слова; —она слышала, как он поднимался по лестнице, она слышала его последние шаги по каменным плитам и дальше по дороге, — затем ее отпустили, и она вскрикнула, один-единственный раз, но с этим пришла мать.

Когда Петра снова пришла в себя, она лежала в постели раздетая и хорошо накормленная; перед ней сидела мать, обхватив руками колени; ее голова была обхвачена обеими руками, а горящие глаза были устремлены на дочь. “Ты уже достаточно с ним начиталась?” — спросила она. - ”Ты чему-нибудь научилась?— Кем ты теперь собираешься стать?” — ответила Петра со вспышкой горя. Мать долго сидела и слушала это, потом сказала со странной торжественностью: “Пусть Господь от всего сердца проклянет его!” — дочь встрепенулась: “Мама, мама! Не он, не он, а я, я, только не он!” — "О, я их знаю! Я знаю, кому она должна достаться!” — ”Нет, мама, он был обманут, ужасно обманут, и это я, я — это я обманула его!” — Она рассказала всю историю торопливо и всхлипывая; его нельзя ни на минуту недооценивать; она рассказала о Гуннаре и о том, о чем она просила его, о том, как она тогда едва понимала, что делает; затем о злополучной золотой цепочке Ингве Вольда, которая так многому научила ее и так страшно запутала, и о том, что она не могла понять. потом об Одегаарде, о том, как, увидев его, она забыла обо всем остальном. Она не могла понять, как все это произошло, но одно она понимала точно: она глубоко согрешила перед ними всеми, и особенно перед тем, кто взял ее на воспитание и дал ей все, что один человек может дать другому. После долгого молчания мать наконец сказала: “Значит, ты не совершил никакого греха против меня? Где я был все это время, что ты ни разу не сказала мне ни слова?” — ”О, мама, помоги мне, не будь сейчас ко мне сурова; я чувствую, что буду страдать из-за этого всю свою жизнь; но я буду молить Бога, чтобы Он позволил мне поскорее умереть!— Дорогой, дорогой Боже, — начала она, сложив руки и подняв глаза к Небу, — дорогой, дорогой Боже, услышь меня, я уже поплатилась за свою жизнь; мне больше нечего делать, я не в состоянии, я не знаю, как жить, тогда, дорогой Боже, я молю Тебя, дай мне умереть!” - Но Гунлауг, у которой больше всего на уме были жесткие слова, заглушила их и положила руку на плечо дочери, чтобы прекратить подобную молитву: “Управляй своими чувствами, дитя, не искушай Бога; мы должны быть вместе”. нужно жить, даже если это причиняет боль“. Она несколько раз тяжело вздохнула и встала; ей нечего было предложить в утешение. Дочь, без сомнения, теперь полностью ей доверяла, но было слишком поздно. Нога Гунлауга больше никогда не ступала в эту маленькую мансарду.

Одегор заболел болезнью, которая, вероятно, была опасной, поэтому его старый отец поднялся наверх и устроился рядом с ним, говоря всем, кто умолял его пощадить себя, что он не может этого сделать; его работа заключалась в том, чтобы присматривать за своим сыном каждый раз, когда он терял кого-то из тех, кого любил больше, чем своего отца.

Так обстояли дела, когда Гуннар вернулся домой.

Он напугал свою мать, показавшись задолго до корабля, на котором отплыл, — она подумала, что это его призрак, да и знакомые у него были ненамного лучше. На все их любопытные расспросы он мог дать лишь неудовлетворительный ответ. Однако вскоре у них получилось лучше, потому что в тот самый день, когда он пришел, его выгнали из дома Гунлауга, и это сделала сама Гунлауг. “Чтобы я никогда больше не видела тебя здесь!” - крикнула она ему с порога так, что это было слышно далеко и близко. “С нас хватит!” Не успел он уйти далеко, как его догнала девушка со свертком; у нее тоже был другой сверток, но она ошиблась, и Гуннар обнаружил в своем тяжелую золотую цепочку; он с минуту стоял, разглядывая ее и вертя в руках; он и раньше не понимал ярости Гунлауг, но еще меньше понимал, зачем она прислала ему золотую цепочку. Он перезвонил девушке, она, должно быть, ошиблась, и она спросила, отдавая ему другую посылку, не это ли это. В посылке оказались его подарки Петре. Да, так оно и было; но кому досталась золотая цепочка? “ Ингве Вольду, Купцу, - ответила девушка и пошла своей дорогой. Гуннар стоял, размышляя: Ингве Вольд - Купец? Он дарит подарки?— и Гунлауг наткнулся на них! Тогда это он украл ее у меня, Ингве Вольд, — но он должен... его досада и возбуждение должны были получить выход, кого—то нужно было выпороть, и это оказался Ингве Вольд.

Расскажу вкратце: несчастный торговец снова подвергся совершенно неожиданному нападению, и на этот раз на пороге его собственной двери. Он вбежал в офис, чтобы спастись от разъяренного мужчины, но Гуннар побежал за ним. Клерки “скопом” восстали против него, но он пинал и колотил со всех сторон; стулья, столы и конторки были опрокинуты; письма, бумаги и журналы разлетелись, как пыль; наконец со склада Ингве пришла помощь, и после упорного боя Гуннара выгнали на улицу.

Но тут битва снова разгорелась не на шутку. У причала стояли два корабля, и один из них был из-за границы; около полудня, когда матросы были на свободе, они были рады присоединиться к веселью; они бросились в бой, команда против команды, послали за многими другими, и они прибежали с удвоенной скоростью; рабочие, женщины и дети подтягивались, пока, наконец, не осталось никого, кто знал, почему или против кого они сражаются. Напрасно капитаны ругались; напрасно горожане приказывали послать за единственным полицейским: он как раз в это время был на фиорде, ловил рыбу. Они побежали к мировому судье, который также был начальником почты; но он заперся с только что прибывшей почтой и ответил в окно, что не может прийти; его помощник на похоронах, они должны подождать. Но так как они не могли ждать, то несколько крикнувших, особенно перепуганные женщины, что нужно послать за кузнецом Арне. Когда достойные граждане приняли такое решение, его собственная жена была отправлена за ним, “потому что полицейского не было дома”. Вскоре он подошел, к веселью школьников; он нанес несколько ударов в толпе, выбрал дородного испанца и беспорядочно бил его по остальным.

Когда все было улажено, пришел судья с палкой; он нашел нескольких старух и детей, беседовавших на поле битвы; им он строго приказал идти домой обедать, что и сделал сам.

Но на следующий день он начал разбираться в этом деле, расследование некоторое время продолжалось, хотя никто не имел ни малейшего представления, кто был потерпевшими сторонами. В одном, однако, все были согласны: кузнец Арне был замешан в драке, поскольку они видели, как он со всех сторон сражался с испанцем. За это Арне пришлось заплатить штраф в один доллар, за что его жена, которая втянула его во все это, получила множество побоев во второе воскресенье после троицы, которое она, возможно, хорошо помнит. Это было единственным судебным последствием драки.

Но это имело и другие последствия. Маленький городок больше не был тихим, девушка-Фишер подняла в нем переполох. Ходили самые странные слухи, вызванные злобной ревностью к ней из—за того, что она смогла завоевать себе лучшую голову в заведении и двух самых богатых женихов, не говоря уже о том, что несколько из них были на заднем плане; ибо Гуннар постепенно превратился в “нескольких молодых людей”. Вскоре поднялась всеобщая моральная буря. Позор крупной уличной драки и горе в трех лучших семьях легли на голову молодой девушки, которая всего полгода назад получила конфирмацию; три помолвки сразу, и одна из них с ее учителем, благодетелем ее жизни! Возмущение вполне могло вскипеть. Разве она с детства не раздражала весь город, и, несмотря на все это, разве ее ожидания не проявились в подарках, когда Одегаард взял ее на воспитание, и разве теперь она не презирала их всех, не раздавила его и, следуя инстинктам своей натуры, безрассудно встала на путь, который привел бы к тому, что она стала бы изгоем общества с тюрьмой на старость?

Мать, должно быть, тоже была виновата: в ее доме моряков ребенок научился быть легкомысленным. Они больше не будут нести ярмо, которое возложил на них Гунлауг, они больше не будут терпеть их, ни мать, ни дочь, они объединятся, чтобы изгнать их.

Однажды ночью на берегу собралась толпа; там были матросы, задолжавшие Гунлауг деньги, пьяные чернорабочие, которым она не давала работы, молодые парни, которым она не давала кредита, и представители высшего класса на задворках. Они свистели, они кричали, они звали Девушку-Фишера, Фишера Гунлауга; мало-помалу в дверь был брошен камень, потом еще один - в чердачное окно. Они ушли только после полуночи. За окнами было темно и тихо.

На следующий день ни одна живая душа не заглянула в Гунлауг, даже ни один ребенок не прошел мимо, вверх по холму. Но ночью снова тот же бунт, только теперь там были все без различия. Они разбили все окна, они разорили сад, вытоптали кусты, они разбросали молодые фруктовые деревья, а потом запели:

Мама, я выловил моряка, о!

“ А! неужели это так?

Мама, я выловил торговца, о!

“ А! неужели это так?

Мама, я выловил сына пастора

“Лучшее, что ты выиграл!”

Ах! динь-дон,

Нос становится длиннее.32

Крупная рыба может клюнуть, но в чем выгода,

Если они попадут в корзину, их никогда нельзя будет купить!

Мама, он ушел, этот моряк, о!

“ Ах! неужели он такой!

Мама, он ушел, этот купец, о!

“ А! неужели это так?

Мама, говорят, сын пастора уезжает!

“Тогда тащи отсюда!”—

Ах! динь-дон,

Нос становится длиннее,

Крупная рыба может клюнуть, но в чем выгода,

Если они попадут в корзину, их никогда нельзя будет купить!

Они звали специально Гунлауг, им было бы очень приятно услышать, как бушует ее несравненная ярость.

Гунлауг сидела внутри и слышала каждое слово; но она хранила молчание; человек должен быть в состоянии что-то вынести ради своего ребенка.

VI

ЗВУК ЧАСОВ

Петра была в своей комнате, когда в первый вечер начались крики, свист и улюлюканье. Она вскочила, как будто дом был в огне или как будто все вокруг обрушивалось на нее. Она металась по своей комнате, как будто ее хлестали раскаленными прутьями; это прожигало ей душу; ее мысли безудержно искали выхода; но спуститься к матери она не решалась, и они стояли перед единственным окном! Сквозь стену пролетел камень и упал на ее кровать; она вскрикнула, побежала в угол за занавеской и спряталась среди своей старой одежды. Там она сидела, скорчившись, сгорая от стыда, дрожа от страха, видения неведомых ужасов проносились перед ней, воздух был полон лиц, разинутых ртов, насмешливых лиц, они были совсем близко, вокруг них шел огненный дождь; о, не огонь, а глаза; шел дождь из глаз, больших, светящихся и маленьких, искрящихся; глаза, которые стояли неподвижно, глаза, которые бегали вверх и вниз, — Иисус, Иисус, спаси меня!

О, какое было облегчение, когда последний крик затих в ночи, и стало совсем темно и совершенно тихо. Она отважилась выйти, бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку, но не могла отвлечься от своих мыслей; мать мощно и угрожающе выступала вперед, как грозовые тучи собираются над горами, чего бы мать только не перенесла ради нее! Ни дремота не сомкнула ее век, ни покой не овладел ее душой, и день настал, но облегчения не принес.

Она ходила взад и вперед, взад и вперед, думая только о том, как бы сбежать, но она не осмеливалась встретиться со своей матерью, не осмеливалась выйти на улицу, пока был день, а ночью они придут снова! И все же она должна была подождать, потому что до полуночи бежать было еще опаснее. А потом куда? У нее ничего не было, и она не знала никакого способа; и все же где-то должны быть милосердные сердца, как был милосердный Бог. Он знал, что зло, которое она совершила, было совершено не со зла, Он знал ее раскаяние, и Он также знал ее беспомощность. Она прислушивалась, не раздадутся ли шаги матери внизу, но не услышала их; она вздрогнула, услышав ее шаги на лестнице, но та не пришла. Девушка, должно быть, тоже ушла, потому что никто не принес ей еду. Она не рискнула ни спуститься вниз, ни подойти к окну, потому что кто-нибудь мог стоять снаружи и ждать ее. Разбитое стекло впускало холодный воздух утром и еще больше, когда наступала ночь. Она собрала небольшой узел с одеждой и оделась сама, чтобы быть готовой; но она должна дождаться разъяренной толпы, а затем пройти через все, что подвернется.

Вот они снова! Свист, крики, швыряние камнями - хуже, гораздо хуже, чем прошлой ночью; она забилась в свой угол, сложила руки и молилась, молилась. Только бы ее мать не вышла к ним, только бы они не вломились! Затем они начали петь, низменный пасквиль, и хотя каждое слово резало ее как ножом, она все же была вынуждена слушать; но как только она услышала, что мать была замешана в этом, что они были виновны в такой постыдной несправедливости, она вскочила, она заговорила бы с подлой сворой из окна или бросилась бы к ним; но камень, и еще один, а затем целый град влетел в окно, осколки стекла засвистели, камни покатились по комнате, и она отползла обратно. Пот выступил у нее на лбу, как будто она находилась под палящим солнцем, но она больше не плакала, больше не испытывала страха.

Постепенно шум стих; она отважилась выйти вперед и хотела выглянуть в окно, но наступила на осколки стекла и отпрянула назад, затем наступила на камни и замерла, чтобы ее не услышали; потому что ей нужно было тихо улизнуть. Прождав добрых полчаса, она сбросила туфли, взяла свой сверток и тихо приоткрыла дверь. Ей было больно думать, что, причинив матери столько горя, она должна покинуть ее, не попрощавшись; но страх одолел ее: “Прощай, мама! прощай, мама!” — шептала она себе при каждом шаге вниз по лестнице: “Прощай, мама!” - Она остановилась внизу, несколько раз тяжело вздохнула, чтобы набрать воздуха, а затем повернулась к двери в коридор. Кто—то схватил ее сзади за руку, она тихонько вскрикнула и обернулась - это была ее мать.

Гунлауг, услышав, как открылась дверь, сразу догадалась о намерениях дочери и ждала ее здесь. Петра чувствовала, что не сможет пройти без состязания. Объяснения не помогут; что бы она ни сказала, этому не поверят. Что ж, если дело дойдет до борьбы, ничто в мире не может быть хуже самого худшего, и это она уже пережила. “Куда ты идешь?” тихо спросила мать. “Я должна бежать!” — ответила она с бьющимся сердцем. ”Куда?” — ”Я не знаю; но я должна убраться отсюда!” — Она крепче прижала к себе свой узел и пошла дальше. “Нет, пойдем со мной, ” сказала мать, держа ее за руку, - я позаботилась об этом”. Петра высвободилась, словно из слишком крепких объятий; выдохнула, как после конфликта, и отдалась матери. Последний провел ее в маленькую комнату за кухней, где горел свет и не было окна; здесь она пряталась, пока бушевала суматоха. Комната была такой узкой, что они едва могли в ней передвигаться; мать взяла сверток, немного меньший, чем у Петры, открыла его и достала комплект матросской одежды. “Надень это”, - прошептала она. Петра сразу поняла, почему она должна это сделать, но то, что мать не назвала причины, тронуло ее. Она сняла свои собственные вещи и надела их; мать помогла ей, и при этом свет упал ей прямо на лицо; Петра впервые увидела, что Гунлауг стар. Стала ли она такой в эти дни, или Петра не замечала этого раньше? Слезы ребенка потекли по матери, но она не подняла глаз, и поэтому ничего не было сказано. Последней вещью, которую нужно было надеть, была су'вестер; когда все было готово, мать взяла у нее сверток и задула свет: “А теперь пойдем!”

Они вышли в коридор, но не через парадную дверь; Гунлауг открыл заднюю дверь и снова запер ее за ними. Они прошли через вытоптанный сад, через вырванные с корнем деревья и сломанный забор. “Ты можешь также осмотреться, — сказала мать, - ты никогда больше сюда не придешь“. Она вздрогнула, но не посмотрела. Они пошли верхней тропинкой вдоль опушки леса, где она провела половину своей жизни; где она провела тот вечер с Гуннаром, те - с Ингве Вольдом и последний - с Одегаардом. Они ступали по увядшим листьям; ночь была холодной, и она дрожала в своем непривычном платье. Мать повернулась к саду; Петра снова узнала его, хотя и не была там с того дня, когда ребенком напала на него; это был сад Педро Ульсена. У матери был ключ от нее, и она заперла их там.

Гунлауг стоило больших усилий прийти к нему утром, ей стоило больших усилий пойти сейчас с несчастной дочерью, которой она сама больше не могла дать приюта. Но это должно быть сделано, а то, что должно быть сделано, Гунлауг мог сделать. Она постучала в боковую дверь, и почти сразу же они услышали шаги и увидели свет внутри. Вскоре после этого дверь открыл сам Педро в дорожном костюме, выглядевший бледным и нервным. Он держал в руке чашку и вздохнул, когда его взгляд упал на лицо Петры, распухшее от слез; она подняла на него глаза, но так как он не осмеливался узнать ее, то и она не осмелилась узнать его. “Этот человек обещал помочь вам сбежать”, - сказала мать, не глядя ни на кого из них, и, поднявшись по ступенькам, направилась в комнату Педро по другую сторону коридора, предоставив им следовать за собой. Комната была очень маленькой и низкой, и от специфического спертого запаха, витавшего в ней, Петра почувствовала слабость; вот уже больше суток она не ела и не спала. С середины потолка свисала клетка с канарейкой; им пришлось обойти ее, чтобы не наткнуться на нее. Несколько тяжелых старых стульев, массивный стол и два огромных шкафа, доходящих до потолка, были втиснуты в комнату, делая ее еще меньше. На столе лежали какие-то ноты, а на нем - флейта. Педро Ульсен переминался с ноги на ногу в своих огромных ботинках, как будто ему предстояло сделать что-то важное; из задней комнаты донесся слабый голос: “Кто это?— Кто вошел?” — после чего он еще быстрее закружился по комнате, бормоча: “О, это... хм, хм... это... хм, хм”, — и так далее туда, откуда доносился голос.

Гунлауг сидела у окна, упершись локтями в колени и обхватив голову руками, пристально глядя в песок, которым был усыпан пол; она ничего не говорила, но время от времени тяжело вздыхала. Петра стояла у двери, прислонившись к стене и прижав обе руки к груди, потому что чувствовала себя плохо. Старинный прибор "Тайме" разрывал часы на части, сальная свеча с длинным фитилем на столе оплывала. Мать хотела найти какое-нибудь оправдание их присутствию здесь и сказала: “Я знала этого человека когда-то, давным-давно”.

Больше ничего и никакого ответа. Педро не возвращался, свеча продолжала тлеть, а старые часы трещать. Чувство слабости охватывало Петру все больше и больше, и все это время в ее ушах постоянно звучали слова: “Я знала этого человека когда-то, давным-давно!” Старые часы начали отсчитывать: “Я-знал-этого-человека-когда-то-давным-давно”. Впоследствии, всякий раз, когда она оказывалась в тесной обстановке, эта комната всегда была перед ней, напоминая ей о слабости и о том, как часы говорили: “Я-знал-этого-человека-когда-то-давным-давно!”

Когда Педро вернулся, на нем были шерстяная шапка и старинный плащ, натянутый до ушей. “Теперь я готов”, - сказал он и натянул рукавицы, как будто собирался выйти на улицу в самую холодную зимнюю погоду. “Но мы не должны забывать”, — он обернулся, - "плащ для— для—” он посмотрел на Петру, а с нее на Гунлауга, который взял синее пальто, висевшее на спинке стула, и помог Петре надеть его; но когда оно оказалось у нее под носом, в комнате так сильно пахло, что она взмолилась о свежем воздухе; мать увидела, что она выглядит больной, и, открыв дверь, быстро вывела ее в сад. Здесь она несколько раз глубоко вдохнула свежий осенний воздух. “Куда я направляюсь?” — спросила она, когда начала приходить в себя. ”В Берген”, - ответила мать, помогая ей застегнуть пальто. “Это большое место, где тебя никто не знает”. Когда она была готова, Гунлауг остановился в дверях: “У тебя с собой будет 100 долларов наличными; если ты не справишься, тебе все равно будет на что опереться. Он дает тебе их взаймы, он здесь”. — ”Дает, дает”, — прошептал Педро, прошел мимо них и вышел на улицу. — ”Дает взаймы”, — повторила мать, как будто он ничего не сказал. — “Я верну ему”. — Она сняла с шеи носовой платок, повязала его Петре и сказала: “Ты должна написать, как только у тебя все наладится, не раньше”. — ”Мама!” - ”Он отвезет тебя на борт корабля, который стоит там”. - ”О, небеса, мама!” - ”Ну что ж, я верну тебе деньги". , тогда больше ничего нет. Я дальше не пойду”. — ”Мама, мама!” — ”Теперь да пребудет с тобой Бог. Прощай!” — ”Мама, прости меня, мама!” — ”И не простудись на море”. — Она потихоньку вывела ее за садовую калитку и теперь закрыла ее.

Петра стояла, глядя на закрытые ворота; она чувствовала себя настолько несчастной и одинокой, насколько это возможно для человека, — но именно в этот момент из страдания, несправедливости, слез возникло предвкушение, надежда; как отблеск огня, разгорающийся и гаснущий, вспыхивающий и гаснущий снова, но на одно мгновение сияющий величественно; она открыла глаза, яркость исчезла, и снова она стояла во тьме.

Тихо шагая по пустынным улицам маленького городка, мимо закрытых дверей и безлистных садов, мимо домов с зарешеченными стенами, где больше не горел свет, она потащилась за ним, который, согнувшись, шаркая ногами, без головы, в огромных сапогах и плаще. Они вышли на аллею, где снова ступили по увядшим листьям, и увидели призрачные ветви, которые, казалось, протягивали к ним руки, чтобы догнать. Они спустились с горы за желтым лодочным домиком; он вычерпал воду, а затем повел лодку вдоль берега, который теперь выглядел как одна черная масса, покрытая тяжелыми облаками. Все было стерто с лица земли: поля, дома, леса, горы, она больше ничего не видела из того, что до вчерашнего дня, с детства, ежедневно было у нее перед глазами; все замкнулось, как город, как люди, в ту ночь, когда ее увезли, и она не попрощалась.

Какой-то человек расхаживал взад и вперед по палубе корабля, стоявшего на якоре, ожидая утреннего бриза; как только он увидел, что они причаливают, он спустил трап, помог им подняться на борт и подал знак капитану, который вскоре присоединился к ним. Она знала их, и они знали ее, но просто, как обычное дело, ей сказали все, что ей было необходимо знать, а именно, где она должна была спать и что она должна была делать, если ей чего-нибудь захочется или у нее начнется морская болезнь. Ей действительно стало плохо, и она почти сразу же спустилась вниз, поэтому, переодевшись, снова поднялась наверх. Здесь она почувствовала запах — о, шоколада! Она почувствовала неумеренный голод, и как раз в этот момент из хижины вышел тот же мужчина, который принимал их, с полной миской и большим количеством пирожных; по его словам, это было от ее матери. Пока она ела, он рассказал ей далее, что ее мать также отправила на борт коробку с ее бельем, фланелью и лучшей одеждой, а также несколько вкусных блюд. Услышав это, перед ней возникло очень яркое воспоминание о матери, возвышенный образ, какого у нее никогда раньше не было, но который она сохранила на всю оставшуюся жизнь. А над изображением покоилась надежда, уверенная и в то же время печальная в молитве, что она все же сможет доставить своей матери немного радости за все горе, которое она ей причинила.

Педро Ульсен сидел рядом с ней, когда она садилась, и шел рядом с ней, когда она ходила; он был постоянно занят тем, чтобы убраться с ее пути, и по этой причине постоянно вмешивался, поскольку палуба была завалена товарами. Она могла видеть только его большой нос и глаза, да и то не отчетливо, но у него создавалось впечатление, что у него что-то на уме, что он хотел сказать, но не мог. Он вздохнул, сел, встал, обошел ее, снова сел, но так и не произнес ни слова, и она промолчала. В конце концов он был вынужден отказаться от этого; он вытащил огромный кожаный бумажник и прошептал, что внутри находятся 100 видов животных и еще кое-что сверх того. Она протянула руку и поблагодарила его, подойдя при этом так близко к его лицу, что заметила, что его глаза увлажнились и с тревогой следят за ней. Потому что с ней он действительно терял все, что осталось от его безрадостной жизни. Он хотел бы сказать что-нибудь, что могло бы вызвать у него добрые воспоминания, когда его больше не будет; но это было запрещено ему, и хотя он все равно сказал бы это, он не смог этого сделать, потому что она не помогла ему! Петра слишком устала и не могла сейчас избавиться от мысли, что он был причиной ее первого греха против матери. Она больше не могла этого выносить, чем дольше он сидел, тем хуже становилось, а не лучше, потому что люди легко раздражаются, когда устают. Бедняга чувствовал это, он должен уйти, и вот, наконец, ему прошептали: “Прощай”, - и вытащили его сморщенную руку из варежки; она вложила в нее свою теплую ладонь, и тогда оба встали. “Спасибо тебе, и передай от меня привет маме!” - сказала она. Он вздохнул, или, скорее, всхлипнул, и, сделав еще два или три таких вздоха, оставил ее, повернулся и поплелся задом вниз по лестнице. Она подошла к перилам, он поднял глаза, кивнул и медленно поплыл прочь. Она стояла, пока он не скрылся в темноте, потом спустилась вниз; она так устала, что едва могла стоять, и хотя сразу же, как спустилась вниз, ей стало плохо, она едва успела положить голову на подушку и произнести первые две строфы “Молитвы Господней”, прежде чем уснуть.

До этого самого часа мать сидела у желтого лодочного сарая; она медленно следовала за ними всю дорогу и села за лодочным сараем как раз в тот момент, когда они отчаливали от берега. С этого самого места Педро Ульсен в прежние дни отплывал вместе с ней на лодке; это было давно, но она не могла не вспомнить об этом сейчас, когда он увозил дочь.

Как только она увидела, что он возвращается один, она встала и ушла; потому что тогда она знала, что Петра в безопасности на борту. Она не пошла по дороге домой, а пошла дальше: там, в темноте, она нашла тропинку, которая вела через горы, и пошла по ней. Ее дом стоял пустой и заброшенный больше месяца, она не возвращалась в него, пока не получила хороших вестей от своей дочери.

Но это дало время голосу против нее подвергнуться испытанию. Все низкие натуры испытывают волнующее удовольствие, объединяясь для преследования сильных; но только до тех пор, пока те оказывают какое-либо сопротивление; когда они видят, что спокойно терпят дурное обращение с собой, ими овладевает чувство стыда, и тот, кто бросит еще один камень, быстро будет повержен. В данном случае они надеялись увидеть, как Гунлауг выйдет к ним в ярости, возможно, призывая моряков взяться за оружие в ее защиту и, таким образом, устроить обычную уличную драку. Но так как она не показывалась, на третью ночь людей едва удалось удержать; они заявили, что пойдут за ней, они вышвырнут двух женщин на улицу и прогонят их из города! Окна не чинили со вчерашнего вечера, и под крики "ура" двое мужчин прокрались внутрь, чтобы открыть дверь, — и внутрь ворвалась толпа! Они заглянули во все комнаты, наверху и внизу, они взломали двери, уничтожили все, что попадалось у них на пути; они искали в каждом углу; в последнюю очередь в подвале, но ни матери, ни дочери найти не удалось. Как только было сделано это открытие, на людей мгновенно снизошла тишина; те, кто был внутри, один за другим выскользнули и спрятались за спинами остальных, и вскоре после этого участок земли перед домом опустел.

Вскоре в городе нашлись те, кто сказал, что это был недостойный способ обращения с двумя беззащитными женщинами. Они так тщательно обсудили факты дела, что в конце концов пришли к единодушному мнению: что бы ни натворила девушка Фишер, Гунлауг, безусловно, не виновата в этом, и поэтому с ней обошлись очень несправедливо.

Здесь ее очень не хватало; пьяные драки и дебоши стали обычным делом, потому что город лишился своей полиции. Проходя мимо, они не заметили ее высокой фигуры в дверях; моряки особенно остро переживали ее потерю. Они сказали, что нет места, подобного ее, потому что там с каждым обращались в соответствии с его заслугами, у него было свое место в ее доверии и она помогала в любых трудностях. Ни матросы, ни капитаны, ни хозяева, ни любовницы не понимали ее ценности до тех пор, пока она не ушла.

Поэтому всеобщее ликование вызвало сообщение о том, что Гунлауг видели сидящей в своем доме и готовящей, как и раньше. Каждый должен сам убедиться, что оконные стекла действительно были вставлены заново, дверь отремонтирована, а из трубы шел дым. Да, это была правда! Вот она снова!Они переползли на другую сторону холма, чтобы лучше видеть; она сидела перед пекарным камнем, она не смотрела ни вверх, ни вниз, но ее взгляд следил за рукой, а рука была занята; потому что она вернулась, чтобы вернуть то, что потеряла, и прежде всего 100 монет, которые она задолжала Педро Ульсону. Сначала они довольствовались этим, просто подглядывая за ней, но их мучила совесть, поэтому они не осмеливались на большее. Но постепенно они пришли — сначала жены, дружелюбные, добрые; однако у них не было возможности поговорить ни о чем, кроме бизнеса, потому что Гунлауг больше ничего не хотел слышать. Затем пришли рыбаки, затем торговцы и капитаны, и последними, в первое воскресенье, были моряки. Должно быть, это было по договоренности, потому что вечером, как раз в одно и то же время, дом был так переполнен людьми, что не только обе комнаты были полны, но и столы и стулья, которые летом стояли в саду, пришлось принести и расставить в коридорах, на кухне, в задней комнате. Никто из видевших это собрание не заподозрил бы, с каким чувством сидели там люди; в тот самый момент, когда они переступили ее порог, она взяла над ними свое тихое командование, и решительность, с которой она отдавала каждому должное, сдерживала всякий вопрос, каждое приветствие. Она была прежней, только волосы у нее больше не были черными, а манеры немного более спокойными. Но когда их настроение начало подниматься, они больше не могли сдерживаться, и каждый раз, когда Гунлауг и девушка выходили из комнаты, они звали Кнуда Лодочника, который всегда был любимцем Гунлауга, выпить за ее здоровье, когда она вернется. Но у него не хватало смелости сделать это, пока у него немного не потеплело в голове; наконец, однако, когда она вошла, чтобы забрать пустые бутылки и стаканы, он встал и сказал: “Как хорошо, что она вернулась; потому что не было ни малейшего сомнения, что... что это было очень хорошо, что она вернулась!” Остальным показалось, что это очень хорошо сказано, и они встали и закричали: “Да, это было правильно!” и все в коридоре, и на кухне, и в других комнатах тоже встали, чтобы присоединиться к решению; лодочник протянул ей стакан и закричал: “Ура!” и остальные закричали “Ура!” достаточно громко, чтобы поднять крышу и вознести ее к небесам. Вскоре один из них признал, что поступил с ней постыдно несправедливо, затем другой поклялся в том же, и вскоре весь дом осуждал себя за то, что они поступили с ней самым постыдным образом. Когда, наконец, наступило затишье, потому что они хотели поговорить с ней самой, Гунлауг сказала, что она должна их очень поблагодарить; “Но, — продолжила она, снова собирая пустые бутылки и стаканы, - пока я не упоминаю об этом, вам не нужно этого делать”. Когда она; собрала то, что могла унести, она вышла и вернулась снова за остальным, и с того часа она имела неоспоримое влияние.

VII

ПЕРВЫЙ АКТ

Был вечер и совсем стемнело, когда судно бросило якорь в гавани Бергена. Петру, наполовину одуревшую от морской болезни, провели в капитанской шлюпке через множество больших и малых судов, пока, наконец, они не вышли к пристани, которая была запружена паромщиками, а узкие переулки, ведущие к ней, кишели крестьянами и уличными мальчишками.

Они остановились перед аккуратным маленьким домиком, где по просьбе капитана пожилая женщина оказала Петре самый радушный прием. Она нуждалась в отдыхе и сне, и то и другое она получила. Бодрая и здоровая, она проснулась на следующий день в полдень под новые звуки и новый диалект, а когда занавески были подняты, перед новым пейзажем, новыми людьми и новым городом. Она сама стала новой, подумала она, стоя перед зеркалом, — это лицо не было прежним. Правда, она не могла определить разницу и не понимала, что в ее возрасте беды и горести оказывают очищающее, одухотворяющее влияние; но, увидев себя в зеркале, она вспомнила о последних ночах, и, дрожа при воспоминании, она поспешила приготовиться спуститься к ожидающей ее новой жизни. Там она познакомилась со своей хозяйкой и несколькими дамами, которые, пристально посмотрев на нее, пообещали сделать для нее все, что в их силах, и начали с того, что повели ее по городу. Ей нужно было кое-что купить, и она побежала за своей записной книжкой, но ей было стыдно спускать эту толстую неуклюжую старую вещь вниз по лестнице, поэтому она открыла ее, чтобы вынуть оттуда деньги. Вместо 100 долларов она нашла 300! Должно быть, это снова Педро Ульсен, который против воли и ведома ее матери дал ей деньги. Она так мало разбиралась в ценности вещей, что величина суммы ее не удивила; и поэтому ей не пришло в голову продолжать искать причину такой великой благотворительности. Вместо пылкого благодарственного письма с вопросами, свидетельствующими о подозрении в правдивости услышанного, Педро Ульсен получила письмо, отправленное Гунлауг и адресованное ей самой, в котором дочь с нескрываемым раздражением предавала своего благодетеля и спрашивала, что ей делать с подарком, сделанным таким образом тайно.

Первое впечатление Петры от города было полностью во власти стихии. Она не могла избавиться от ощущения, что горы стоят так близко над ней, что она должна быть осторожна. Она чувствовала себя обремененной каждый раз, когда смотрела на них, и снова какое-то желание побудило ее протянуть руку и постучать в них; иногда ей казалось, что выхода вообще нет. Там стояли горы, лишенные солнца и темные, тучи плотно нависали над ними или их поспешно прогоняли; ветер и дождь непрестанно соперничали друг с другом. Но на окружающих ее людях не лежало никакого бремени, и вскоре она почувствовала себя счастливой среди них; потому что в их напряженной деятельности чувствовались свобода, непринужденность и веселье, которые после того, через что ей пришлось пройти, она воспринимала как улыбки и приветствие.

Когда на следующий день она заметила за обеденным столом, что ей нравится бывать там, где много людей, ей сказали, что ей следует пойти в театр, потому что там она встретится со многими сотнями людей в одном доме. Да, ей бы этого хотелось; билет был взят, театр был совсем рядом, и в назначенное время ее отвели туда и показали место в первом ярусе галерки. Там она сидела среди многих сотен счастливых людей, в ослепительном свете, окруженная яркими красками, и разговоры доносились до нее со всех сторон вместе с шумом океана.

Петра не имела ни малейшего представления о том, что ей предстояло увидеть. Она не знала ничего, кроме того, что рассказал ей Одегаард, и того, что случайно услышала от других. Но о театре Одегор никогда не упоминал; матросы говорили только о таком, где были дикие животные и всадники, а ребятам и в голову не приходило говорить о пьесе, даже если те из школы немного знали о ней; потому что в маленьком городке не было собственного театра, даже дома, который назывался бы так; передвижные зверинцы, канатоходцы и арлекины выставлялись либо в балаганах, либо в открытом поле. Она была настолько невежественна, что даже не задавала никаких вопросов, а смело сидела, ожидая чего-то чудесного, например, верблюдов или обезьян. Захваченная этой идеей, она мало-помалу начала видеть животных во всех лицах вокруг себя: лошадей, собак, лис, кошек, мышей, и это ее забавляло. Тем временем оркестр собрался незаметно для нее. Она в испуге вскочила, потому что короткий резкий взрыв тромбонов, барабанов, труб и рожков открыл увертюру. Она никогда в жизни не слышала за раз больше музыки, чем пара скрипок и, возможно, флейта. Это звенящее величие заставило ее побледнеть, оно напоминало холодное, темное, тяжелое море, она сидела в страхе перед следующим, чтобы все не стало еще хуже, и все же она не хотела, чтобы это заканчивалось. Мало-помалу зазвучали более мягкие гармонии, перед ней открылись перспективы, о которых она даже не мечтала; мелодии убаюкали ее, в воздухе витали жизнь и веселье, весь марш поднимался ввысь, как на крыльях, мягко опускался, мощно собирался снова, трепетно и весело расступался, — пока на все не опустился мрачный мрак; казалось, его уносит прочь грохочущий водопад. Затем возник единственный звук, подобный птице на мокрой ветке у самой глубины; печально и робко он зазвучал, но воздух над ним очистился по мере того, как он пел, появился солнечный отблеск - и снова длинная голубая панорама наполнилась той чудесной волной, которая трепетала за лучами солнца; когда это длилось мгновение, о чудо! все стихало в кротком покое; ликующее воинство удалялось все дальше и дальше, ничего не было видно, кроме солнечных лучей, сочащихся и растворяющихся в воздухе, — над всей бесконечной равниной было только солнце, над всем светом и тишиной, — и в этом блаженстве оно угасло. Она невольно встала, потому что почувствовала, что все кончено. О чудо! красивая расписная стена перед ней уходила прямо сквозь крышу! Она была в церкви, церкви с колоннами и арками, красиво украшенной; звучал орган, и к ней приближались люди в странных одеждах, и они разговаривали, — да, разговаривали в церкви, и на языке, которого она не понимала. Что? Они тоже разговаривали у нее за спиной: “Сядь!” - сказали они, но сесть там было не на что, и те двое в церкви тоже продолжали стоять; когда она посмотрела на них, ей пришло в голову, что платье было таким же, какое она видела на картине Святого Олафа, — и там они выкрикивали имя Святого Олафа! — ”Сядь!” снова прозвучало у нее за спиной; “Сядь!” — закричало множество голосов, - ”возможно, за ним тоже что-то есть”, - подумала Петра, оборачиваясь. Море сердитых, угрожающих лиц встретилось с ее взглядом; ”Здесь что—то не так”, - подумала она и хотела убежать; но пожилая женщина, сидевшая рядом с ней, мягко потянула ее за платье: “Подойди, сядь, дитя, - прошептала она, - ты же знаешь, что они сзади не видят!” Она мгновенно оказалась на своем месте, потому что, конечно, это театр, и мы смотрим на него, театр! она повторила это слово, как бы вспоминая себя. Затем она снова оказалась в церкви; несмотря на все свои усилия, она не могла понять говорившего; но когда она убедилась, что это молодой, красивый мужчина, она начала время от времени понимать отдельные слова, а когда она услышала, что он влюблен, и любовь была его темой, она поняла больше всего. Затем вошел третий, который на мгновение отвлек ее внимание, потому что по рисункам она поняла, что это, должно быть, монах, и у нее было большое желание увидеть монаха. Он ступал так мягко, был таким тихим, да, он, должно быть, действительно был богобоязненным человеком; он говорил медленно, отчетливо, она следила за каждым словом. Но в следующую минуту он повернулся и сказал прямо противоположное тому, что говорил раньше, — боже мой! он негодяй, он негодяй! у него такой вид! И этот молодой красивый мужчина не может этого видеть! он, во всяком случае, может это услышать! “Он обманывает тебя!” - прошептала она вполголоса. “Тише!” - сказала старая леди. Нет, молодой человек не слышит, он добросовестно удаляется, они все уходят, а старик приходит один. Как это? Когда говорит старик, это похоже на то, как если бы говорил молодой, и все же это старик ... о! посмотрите туда! посмотрите туда! сверкающая процессия девочек, всех в белом, парами они молча проходят через церковь; она увидела их еще долго после того, как они прошли мимо, — и похожее впечатление из ее детства запечатлелось в ее памяти. Однажды зимой она отправилась с матерью в горы; пробираясь по свежевыпавшему снегу, они вспугнули стаю куропаток, которые слаженно взлетели перед ними; они были белыми, снег был белым, лес белым, — долгое время спустя все ее мысли предстали перед ней белыми, и теперь снова то же самое. Но одна из этих дев, одетая в белое, выходит одна, с венком в руке, и преклоняет колени, старик тоже преклонил колени, и она разговаривает с ним, он привез послания и письмо для нее из чужих земель, он достает его, — по ее лицу ясно видно, что оно от того, кого она любит, о! как восхитительно, кажется, им всем здесь нравится! Она открывает его, — это не письмо, это музыка, — да, смотрите, да, смотрите! он сам - это письмо, старик - это молодой человек, и он тот, кого она любит! Они обнимаются, небеса, они целуют друг друга, —Петра почувствовала, что краснеет, и закрыла лицо руками, наблюдая дальше; —послушай, он говорит ей, что они скоро поженятся; и она со смехом дергает его за бороду и говорит, что он вырос варваром, а он говорит, что она стала такой прелестной, и он дарит ей кольцо, и обещает ей алое и бархатное, золотые туфельки и золотой пояс; он весело прощается и отправляется к королю договариваться об их свадьбе. Его нареченная смотрит ему вслед, и глаза ее блестят, но, оборачиваясь без него, все кажется таким пустым!

Стена снова опускается. Сейчас все кончено? так же, как это началось? Покраснев, она повернулась к старой леди: “Все кончено?” — ”Нет, нет, дитя мое, это первый акт. Таких пять, да, действительно, есть, — повторила она со вздохом. - Таких пять. - ”Примерно столько же?“ - спросила Петра. “Что вы под этим подразумеваете?” — ”Снова приходят те же люди, и все это продолжается дальше?” “Значит, вы никогда не были на комедии?” — ”Нет”. — ”Ну, во многих местах нет театра, это так дорого”. “Но что это такое?” - с тревогой спросила Петра, уставившись на меня так, словно не могла дождаться ответа. “Кто эти люди?” — ”Компания, которой владеет директор Назо, первоклассная компания; он очень умен.” — ”Он это изобрел? — или что это? Умоляю, скажи мне!”— ”Дорогое дитя, ты действительно не знаешь, что такое пьеса? Откуда ты?” Но когда Петра подумала о своей родине, она подумала также о своем позоре, о своем бегстве, она ничего не сказала и не осмелилась больше задавать вопросов.

Наступил второй акт, а вместе с ним и король, и тогда она действительно увидела короля! Она не слышала, что он сказал, она не видела, с кем он разговаривал, она разглядывала королевскую одежду, королевские манеры, королевскую осанку; ее впервые отозвали, когда молодой человек снова вошел, и теперь все они удалились, чтобы привести невесту! Так что она должна подождать еще раз.

В перерыве между актами пожилая дама наклонилась к ней: “Тебе не кажется, что они прекрасно играют?” сказала она. Петра удивленно посмотрела на нее. “ Играть, что ты имеешь в виду? Она не видела, что все вокруг смотрят на нее и что старухе поручили спросить ее, и не слышала, что они сидели и смеялись над ней. “Но они говорят не так, как мы?” - спросила она, поскольку не получила никакого ответа. “Они, конечно, датчане”, - сказала дама и сама начала смеяться. Тогда Петра поняла, что добрая женщина смеется над ее многочисленными вопросами, и замолчала; она пристально смотрела на занавеску.

Когда он снова поднялся, она имела огромное удовольствие увидеть архиепископа. Теперь все было так же, как и раньше; она была поглощена зрелищем и не слышала ни слова из того, что он говорил. Но затем послышалась музыка, о, такая тихая, такая далекая, но она приближалась; пели женские голоса, звучали флейты и скрипки, и инструмент, это была не гитара, и все же, как у многих гитар, но мягче, полнее, возвышеннее по тону, вся гармония лилась длинными волнами, — и, как будто все было смешением красок, появилась процессия: солдаты с алебардами, хористы с цензурами, монахи со свечами, король в короне, а жених, одетый в белое, рядом с ним. , — затем девушки в белых одеждах усыпали цветами и играли под музыку невесту, которая была одета в белый шелк и носила красный венок; рядом с ней шла высокая дама с пурпурным шлейфом, украшенным золотыми коронами, и маленькой сверкающей короной на голове, которая, должно быть, была королевой! Вся церковь наполнилась их песнями и красками, и все, что сейчас происходило, начиная с жениха, ведущего невесту к алтарю, где они преклонили колени, и всей компании, преклонившей колени вместе с ними, и заканчивая архиепископом, торжественно входящим со своими братьями, было лишь новыми звеньями в музыкальной цепи.

Но как раз в тот момент, когда церемония должна была состояться, архиепископ взмахнул своим посохом и запретил это; их брак противоречил священному Писанию, здесь, на земле, они никогда не могли соединиться, — о, небеса, помилуй! — невеста упала, и с пронзительным криком поднявшаяся Петра тоже упала!

- Воды, принесите воды! - закричали окружающие.

“Нет, ” ответила пожилая леди, “ в этом нет необходимости, она не падала в обморок!” “Не нужно, — повторяли они, — тишина!” - “Тишина!” - кричали они с партера. ”Тишина на галерее!” - “Тишина!” - отвечали те, кто был наверху. - ”Вы не должны принимать это так близко к сердцу; это всего лишь выдумка и полная бессмыслица, - прошептала пожилая дама. - но мадам Назо играет чудесно”.

“ Тишина! ” теперь воскликнула сама Петра; она уже была полностью поглощена игрой, потому что дьявольский монах выступил вперед с мечом, влюбленным пришлось держать носовой платок, и он разорвал его на части между ними, — как разорвалась церковь, как разорвалась скорбь, как разорвался меч над вратами рая в тот первый день. Плачущие девы сняли с невесты красный венок и заменили его белым; таким образом, она была прикована к монастырю на всю жизнь. Тот, кому она принадлежала во времени и вечности, он должен был знать, что она жива, но потеряна для него, знать, что она внутри, но никогда не видеть ее; теперь, затягивая их прощание, на земле не было большего страдания, чем у них!—

“ Помилуйте, - прошептала пожилая леди, когда опустился занавес. - Не будьте такой глупой; вы же знаете, что это всего лишь мадам Назо, жена режиссера. Петра уставилась на старую леди, она подумала, что та, должно быть, сошла с ума, и поскольку последняя уже давно думала о ней то же самое, они продолжали немного косо смотреть друг на друга, но больше не разговаривали.

Петра не могла уследить за сценой, когда поднялся занавес; невеста в монастыре и жених, день и ночь пребывающий в сомнениях за стенами, - вот что она увидела, она перенесла их страдания, она молилась их молитвами; но то, что происходило у нее на глазах, прошло незамеченным. Зловещая тишина опустилась на все, и это привело ее в себя; церковь, казалось, стала больше, двенадцать ударов часов прозвучали в пустом пространстве; грохот раздался под сводами, стены задрожали, Святой Олаф восстал из своей могилы и, завернувшись в простыню, высокий и ужасный, с копьем в руке, он зашагал вперед: часовые разбегаются, гремит гром, монаха пронзает протянутое копье; затем все погружается во тьму, и видение исчезает. Но там, куда ударила молния, монах лежит, как кучка пепла.

Сама того не сознавая, Петра крепко схватила старую леди и сжала ее так крепко, что напугала ее, и, видя, как Петра все больше бледнеет, она воскликнула: “Ах, мое дорогое дитя, это всего лишь Кнутсен; это единственная роль, которую он может сыграть, он говорит так широко”. — ”Нет, нет, нет, — сказала Петра, — я видела пламя вокруг него, и вся церковь сотрясалась от его шагов!” — “Тише там!” - послышалось с нескольких сторон; ”Долой тех, кто не может вести себя тихо!” - Тишина на галерее! - крикнул паркет. - Тишина! - ответила галерея. - Петра подобралась поближе, как будто хотела спрятаться, но вскоре совсем забыла о них; смотрите! влюбленные снова здесь, молния открыла им путь, они спасутся! Они нашли друг друга, они обнимаются; Храни их Небеса!

Затем поднимается суматоха, раздаются голоса и трубы, жениха отрывают от нее, они сражаются за свою страну, он ранен и, умирая, приветствует свою невесту, ... Петра впервые понимает, что произошло, когда тихо входит невеста и видит его мертвым! Это похоже на то, как если бы тучи скорби собирались над одним местом, но взгляд рассеивает их: невеста поднимает глаза от тела покойного и молится, чтобы она тоже могла умереть! Небеса разверзаются от ее взгляда, сверкает молния, наверху находится чертог бракосочетания; впусти невесту! Да, — она уже может видеть изнутри; ибо ее глаза излучают благословенный покой, подобный тому, что бывает на горных вершинах. Затем веки закрываются: у битвы было более высокое решение, их постоянство - более яркое завершение; теперь она была с ним.

Петра долго сидела неподвижно: сердце ее было исполнено веры, и сила Всевышнего наполняла ее душу. Она поднялась над всем, что было маленьким, над страхом и болью, поднялась с улыбкой всем, — не были ли они братьями и сестрами; зла, которое разделяет, не было, оно было сокрушено громом. Они смеялись над ней в ответ, это была та самая девушка, которая была наполовину сумасшедшей во время спектакля; но в их улыбках она видела лишь отражение победы, которую одержала сама. В этой уверенности, что они улыбались вместе с ее радостью, на ее лице было такое лучезарное выражение, что они не могли сопротивляться этому и улыбнулись ей в ответ; она спустилась по широкой лестнице между людьми, которые расступались перед ней с обеих сторон, отвечая радостью на ее радость и красотой на красоту, которая сияла на них. Бывают моменты, когда наши души сияют в таком великолепии, что мы излучаем сияние на все вокруг, хотя сами этого не видим. Величайшее триумфальное шествие в мире - это когда тебя ведут, поддерживают и сопровождают твои собственные сияющие мысли.

Когда, сама не зная как, она добралась до дома, то спросила, что все это было. Среди присутствующих были такие, кто смог понять ее и дать ей удовлетворительный ответ; и когда она по-настоящему оценила, что это за драма и что в силах сделать великие актеры, она встала и сказала: “На земле нет ничего более великого, чем это, и я должна быть такой”.

К их удивлению, она надела свои вещи и снова вышла; ей нужно было побыть одной на свежем воздухе. Она вышла из города и направилась к соседнему мысу, — дул сильный ветер, и море бушевало под ней. — город по обе стороны залива был окутан легким туманом, за которым бесчисленные огни, несмотря на все их усилия, могли лишь рассеять туман, который они не могли рассеять.

Это был образ ее души.

Великая тьма, влажно вздымавшаяся у нее под ногами, предупреждала о непроглядной пучине; ей предстояло погрузиться туда или подняться в попытке осветить ее. Она спросила себя, почему у нее никогда раньше не возникало таких мыслей, и ответила, потому что только эти моменты имели над ней власть, но потом она почувствовала, что у нее есть власть и над ними. Теперь она поняла это: ей будет дано столько мгновений, сколько там было мерцающих огней, и она молила Бога, чтобы она смогла усовершенствовать их все, чтобы Его любовь не зажгла свет напрасно.

Она встала, потому что ветер был ледяной; она отсутствовала недолго, но, возвращаясь домой, знала, куда идет.

На следующий день она стояла у дверей кабинета директора. Изнутри доносились горячие слова; один из голосов показался ей похожим на голос вчерашней невесты; конечно, в другой тональности, сегодняшней, но все равно это заставило Петру затрепетать. Она долго ждала, но так как звук не прекращался, наконец постучала. “Войдите”, - сердито произнес мужской голос. “О!” - вскрикнула какая-то дама, и когда Петра вошла, она увидела летящий ужас в ночной рубашке и с растрепанными волосами, исчезающий через боковую дверь. Директор, высокий мужчина с затуманенными глазами (которые он поспешил спрятать за золотыми очками), в волнении расхаживал взад-вперед. Его длинный нос настолько подчеркивал его лицо, что все остальное было ради носа, глаза торчали, как два ружейных ствола за этим валом, рот был траншеей перед ним, а лоб - легким мостом над лесом или баррикадой из срубленных деревьев.”Чего ты хочешь?” - он резко остановился. “Это ты хочешь присоединиться к хору?” поспешно спросил он. “’Припев’, что это?” — ”Ха! так ты этого не знаешь; чего же тогда ты хочешь?” — ”Я хочу быть актрисой”. — ”Действительно актрисой, а не знаешь, что такое хористка! Но вы говорите на диалекте?”— ”’Диалект’, что это такое?” “Эх! так что ты тоже этого не знаешь и все равно станешь актрисой, что ж, что ж; да, это похоже на скандинавов. Диалект означает, что вы говорите не так, как мы”. — ”Да, но я тренировался все утро”.— ”Неужели? Ну же, ну же, дай мне послушать!” Петра приняла позу и сказала с точно таким же акцентом, как вчерашняя невеста: “Я приветствую тебя, любовь моя. Доброе утро!” — ”Я говорю, ты одержимый, ты пришел сюда, чтобы выставлять мою жену дурой!” В соседней комнате послышался взрыв смеха, режиссер открыл дверь и, совершенно не помня, что всего минуту назад они дрались не на жизнь, а на смерть: “Вот норвежская потаскушка, - сказал он, - изображает вас, прошу вас, подойдите и посмотрите на нее!” Женская головка с растрепанными, непокорными черными волосами, темными глазами и большим ртом заглянула внутрь и рассмеялась. И все же Петра поспешила к ней, потому что это, должно быть, невеста, нет, ее мать, подумала она, подходя ближе. Она посмотрела на даму и сказала: “Я не уверена, вы это или ваша мать!” на что режиссер тоже рассмеялся. Голова удалилась, но смеялась в боковой комнате. Смущение Петры было ясно изображено на ее лице и позе; это привлекло внимание режиссера, он посмотрел на нее и, взяв книгу, сказал так, как будто ничего в мире не произошло: “Возьми это, моя девочка, и прочти, но читай так, как говоришь сама”. — Она так и сделала. “Нет, нет, это неправильно, читайте по—норвежски, я говорю, по-норвежски!” — и Петра прочла, но так же, как и раньше. “Нет, говорю вам, это совершенно неправильно. Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты что, дурак?”— Он пробовал снова и снова, потом забрал у нее книгу и дал другую: “Видишь, это наоборот, это комично, прочти это!” — ”Да, Петра читала, но с тем же результатом, пока она ему не надоела”. — ”Нет, нет!” — закричал он. “Ради бога, брось, — зачем тебе сцена, какого черта ты хочешь играть?” - ”Пьеса, которую я видел вчера”. — ”Ага! Чтобы быть уверенным! ну, а потом?” — ”Да, ” сказала она, чувствуя себя немного застенчиво, “ вчера я думала, что это было так восхитительно, но сегодня я подумала, что было бы еще восхитительнее, если бы у этого был хороший конец, и я бы так и поступила”. — ”Да, это все? Что ж, будьте уверены! Ничто не мешает; автор мертв. Конечно, он больше не прав, и вы, не умеющий ни говорить, ни читать, улучшите его работы; — да, это норвежский!” Петра не поняла слов, она поняла только, что они были направлены против нее, и она начала бояться. “Ты позволишь мне?” — тихо спросила она. ”Конечно, сохрани нас Господь, ничто не мешает, будь таким хорошим!— Послушай, ” сказал он другим тоном, подойдя к ней вплотную, - ты разбираешься в драме не больше, чем кошка; и у тебя нет таланта ни к комедии, ни к трагедии; я пробовал тебя и в том, и в другом. Поскольку у вас хорошенькое личико и прекрасная фигура, я полагаю, люди вбили вам в голову, что вы могли бы сыграть гораздо лучше моей жены, и поэтому вы возьмете на себя первую роль в моем "репертуаре" и для начала внесете изменения; — да, это норвежцы, они те люди, которые могут это сделать.”— Петра едва могла дышать, она боролась и боролась; наконец она осмелилась сказать: “Вы действительно не позволите мне?” Он стоял, глядя в окно, и был уверен, что она ушла; теперь он удивленно обернулся и был поражен ее чувством и той удивительной силой, с которой оно было разлито во всем ее существе; он мгновение смотрел на нее, затем внезапно схватил книгу и сказал таким тоном, как будто ничего не произошло раньше: “Смотри, возьми вот этот отрывок и медленно прочти, дай мне услышать твой голос. Подойди сейчас же! Но она не могла читать, потому что не могла видеть букв. “Не бойся!” Наконец она начала, но холодно, без всякого воодушевления; он попросил ее перечитать еще раз с большим чувством; но это было еще хуже, поэтому он спокойно забрал у нее книгу: “Я испытывал вас всеми способами, - сказал он, - так что я не несу никакой ответственности. Уверяю тебя, моя хорошая девочка, если бы я отправил свои ботинки на сцену или отправил тебя, впечатление было бы точно таким же, а именно, очень примечательным. Так что на этом дело должно быть закончено!” Но в качестве последней попытки Петра отважилась умоляюще произнести: “Я верю, что понимаю это, если только я получу ...” “Да, конечно, каждая рыбацкая деревня понимает это намного лучше, чем мы; норвежская общественность самая просвещенная в мире”. "Ну же, если ты не хочешь исчезнуть, я должна!” Она повернулась к двери и разрыдалась. “ Послушайте, - эта яростная вспышка пролила новый свет на предмет, “ послушайте, я полагаю, это не вы устроили такой переполох в театре прошлой ночью? — Она обернулась, густо покраснев. “ Да, конечно, теперь я вас знаю, девочка Фишер! После спектакля я был в компании джентльмена из вашего города, он ‘хорошо вас знал’. Ха! так вот почему вы хотели попасть на сцену; вы хотели попробовать там свои трюки, я понимаю!—Послушайте: Мой театр - респектабельное заведение, и я отвергаю все попытки преобразовать его. Идите! Уходи, я говорю!” — и Петра, испуганно всхлипывая, спустилась по ступенькам и вышла на улицу. Она с плачем пробежала мимо всех людей, и леди в полдень, бегущая и плачущая по улице, произвела, как можно себе представить, большую сенсацию. Люди остановились, собаки побежали за ней, и за ними последовали другие. Жужжание позади напомнило ей о тех ужасных ночах на чердаке, она вспомнила лица в воздухе и побежала быстрее. Но воспоминание становилось ярче с каждым шагом, шум позади нее усиливался, и когда она добралась до дома и закрыла входную дверь, вошла в свою комнату и заперлась, она бросилась в угол, чтобы защититься от лиц; она отмахивалась от них руками и угрожала им, затем в изнеможении опустилась на колени, заплакала тише — и была спасена.

В тот же день ближе к вечеру она покинула Берген и отправилась за город; она не знала, куда, но она поедет туда, где ее не знают. Она поехала в повозке, мальчик-водитель сидел на ее багажнике, пристегнутом ремнями сзади. Шел сильный дождь, она сидела, съежившись, под огромной дождевой шляпой и с тревогой смотрела то на гору над головой, то на пропасть внизу. Лес перед ней был плотной массой тумана, кишащей призраками; в следующий момент она должна была войти в него, но туман расступался с каждым шагом, который она делала по направлению к нему. Могучий грохот, который становился все сильнее и сильнее, усиливал ощущение, что она вступала в неизведанную область, где все имело свой собственный смысл и какую-то темную и таинственную связь, где человек был всего лишь нервничающим путешественником, которому еще предстояло выяснить, сможет ли он продвинуться дальше. Грохот доносился от нескольких водопадов, которые в сырую погоду превратились в настоящую битву и теперь с ужасающим грохотом обрушивались со скалы на скалу. Время от времени они проезжали по узким мостикам; она могла видеть, как вода кипит во впадинах внизу. Вскоре дорога начала изгибаться и спускаться с горы; тут и там простирались возделанные поля и стояло несколько домиков из дерна; затем она снова повернула к грохочущему лесу. Она промокла насквозь и дрожала, но все равно шла дальше, пока длился день, и еще дальше на следующий день, все глубже, пока не добралась до места, которому осмеливалась доверять. В этом Он Сам помог бы ей, Всемогущей, которая сейчас вела их сквозь тьму и бурю.

VIII

У СЕЛЬСКОГО БЛАГОЧИННОГО

Довольно поздней осенью среди гор в графстве Берген, где земля защищена и плодородна, иногда бывают дни, почти как летом. В такие послеполуденные часы скот, даже если он уже приступил к зимнему кормлению, снова выпускают на пастбище; он хорошо накормлен и резв, и когда вечером его отгоняют домой, сцена становится оживленной. Так они спустились по горной тропе, коровы, овцы и козы, мычали, бодались и скакали вприпрыжку, их колокольчики весело звенели, и как раз подъезжали к ферме, когда мимо проезжала Петра. Был прекрасный день, оконные стекла в длинных белых деревянных зданиях блестели на солнце, а над домами возвышались горы, так густо поросшие елями, березами, ясенями, черемухой, рябинами и выступающими скалами с кустами можжевельника, что дома казались совершенно защищенными ими. Перед домом, выходящим на дорогу, был разбит сад, в изобилии цвели яблони, вишни и сливы; вдоль дорожек и заборов росли кусты красной и черной смородины и крыжовника, а над всем этим возвышалось несколько величественных старых ясеней с их широкими и величественными кронами. Дом был похож на гнездо, наполовину скрытое среди ветвей, недоступное ни для чего, кроме солнца. Но именно это уединение пробудило в Петре страстное желание, и когда она услышала, что это благочиние, она воскликнула: “Я должна войти сюда!” - и, натянув поводья, повернула вдоль сада.

Пара финских собак бросилась на нее, когда она въехала во двор фермы, большую площадь, окруженную постройками, стойло для скота напротив дома, другое крыло дома справа, а слева - пивоварня, прачечная и комната для рабочих. Двор фермы теперь был полон скота, и посреди них стояла высокая и элегантная дама; на ней было облегающее платье и маленький шелковый платочек на голове; вокруг нее и над ней33 были козы, белые, черные, коричневые и пестрые, у всех были гармонично звучащие колокольчики; у нее было имя для каждой из своих коз, и теперь у нее было для них что-нибудь вкусненькое на блюде, которое доярка постоянно пополняла. На низкой ступеньке, ведущей из дома во двор фермы, стоял сельский настоятель с тарелкой соли, а перед ним коровы слизывали соль с его руки и со ступеньки, куда он ее рассыпал. Декан был невысоким человеком, но плотного телосложения, с короткой шеей и невысоким лбом; кустистые брови нависали над глазами, которые не часто смотрели прямо перед собой, но время от времени бросали сверкающий взгляд в сторону. Его густые седые волосы были коротко подстрижены и торчали во все стороны, они ниспадали на шею почти так же, как и на голову; шейного платка он не носил, а запонял рубашку; спереди рубашка была расстегнута — виднелась волосатая грудь; на запястьях она также не была застегнута, так что манжеты рубашки спускались на маленькие, сильные руки, теперь все вылизанные коровами; обе кисти были лохматыми. Он резко взглянул сбоку на незнакомую леди, которая вышла из машины и пробралась между козами туда, где стояла его дочь. Из-за шума скота, собак и звона колокольчиков было невозможно расслышать, о чем они говорили, но теперь обе дамы смотрели на него, и в окружении коз они подошли к крыльцу. Пастух по знаку декана начал отгонять скот. Сигне, его дочь, крикнула (Петра была поражена гармонией ее голоса): “Отец, здесь путешествующая леди, которая хотела бы провести у нас денек”. — ”Мы будем рады видеть ее!” - крикнул декан в ответ, отдал блюдо парню и пошел в свой кабинет в правом крыле дома, очевидно, чтобы привести себя в порядок. Петра последовала за молодой леди в коридор, который, скорее, был холлом, он был таким светлым и широким; мальчик-кучер был отпущен, ее вещи внесены, а сама она прошла в боковую комнату напротив кабинета, где сняла свои вещи и снова вышла в коридор, чтобы ее провели в столовую.

Какая большая светлая комната! Почти всю стену, выходящую в сад, занимали окна, среднее открывалось как дверь в сад. Окна были широкими и высокими, доходили почти до пола, и они были полны цветов, растения стояли на подставках тут и там по комнате, а вместо занавесок был увит плющом, свисавшим с двух небольших живых изгородей из цветов в раме наверху. Поскольку со всех сторон были кусты и цветы, растущие по стенам и на зеленой лужайке перед ней, это казалось оранжереей посреди сада; и все же не прошло и минуты, как в комнате уже не было видно цветов; потому что церковь, одиноко стоявшая на холме справа, была тем, что можно было увидеть, — голубые воды, отражающие ее изображение, струились, сверкая, так далеко между горами, что нельзя было сказать, озеро это или изгибающийся морской рукав. А затем и сами горы! Не одиночные, а горные цепи, каждая из которых вздымает свой могучий фронт позади другой, словно граница мира.

Когда Петра отвела глаза, все в комнате, казалось, было освящено открывшейся снаружи сценой; она была чистой и светлой — цветочная рамка для великолепной картины. Она чувствовала, что ее окружает чье-то невидимое присутствие, наблюдающее за ее поведением, да, даже за ее мыслями; она обошла комнату, сама того не сознавая, и прикоснулась к вещам. Внезапно она увидела портрет дамы в натуральную величину, улыбающейся ей сверху вниз с дивана, лицом к свету. Она сидела, немного склонив голову набок и сложив руки, ее правая рука покоилась на книге, на корешке которой четкими буквами было написано: “Субботние часы”. Ее светлые волосы и светлый цвет лица излучали сияние, распространяя субботний покой на все вокруг. Ее улыбка была серьезной, но серьезность была привязанностью. Казалось, она могла привлечь к себе всех влюбленных; казалось, она все понимала, потому что во всем видела только хорошее. На ее лице читались следы деликатности, возможно, эта деликатность была ее сильной стороной, потому что не нашлось бы никого, кто осмелился бы злоупотребить ею. Над рамой висел вечный венок; она была мертва.

“Это была моя мать”, - тихо услышала она за спиной и обернулась - это была дочь, которая вышла, а теперь вошла снова. Вся комната, казалось, была заполнена портретом, все было приспособлено к нему, и дочь была его тихим отражением; она казалась немного более молчаливой, немного более сдержанной. Мать встретила всеобщий взгляд и полностью отдала свой в ответ, дочь наклонила голову, но в обоих были одинаковое спокойствие и кротость. Фигурой она тоже походила на мать, но без малейшего следа слабости — напротив, яркие цвета ее облегающего платья, фартука и маленького шелкового шейного платка, скрепленного римской булавкой, придавали свежести ее лицу и придавали очарование, которое делало ее одновременно дочерью портрета и местной нимфой. Прогуливаясь там среди материнских цветов, Петра почувствовала сильное влечение к ней; в присутствии такой женщины и в таком месте должно расти все хорошее; осмелится ли она только ступить внутрь! Теперь она вдвойне остро ощущала свое одиночество; ее взгляд неотступно следовал за Сигне, Сигне чувствовала это и пыталась уклониться от него, но это не помогало, она смутилась и склонилась над цветами. Наконец Петра осознала свою неприличность, ей стало стыдно, и она хотела было извиниться, но что-то в аккуратно уложенных волосах, красивом лбу и платье заставляло ее быть осторожной. Она посмотрела на мать; ее она уже могла бы обнять! Разве это не было похоже на приветствие. Осмелится ли она поверить в это? Никто никогда раньше не смотрел на нее так; казалось, это говорило о том, что она знала все, что случилось с путницей, и все же простила бы ее. Терпение, в котором она нуждалась, и она не могла отвести глаз от этого благожелательного взгляда, — она склонила голову набок, как на портрете, она сложила руки, как он, и, почти сама того не сознавая, воскликнула: “О, позвольте мне остаться здесь!” Сигне встала и повернулась к ней, она не могла ответить от изумления. “Позволь мне остаться здесь!” - снова взмолилась Петра, делая шаг к ней. “Это восхитительно!” - и ее глаза наполнились слезами.

“Я попрошу моего отца прийти”, - сказала молодая леди. Петра смотрела ей вслед, пока та не переступила порог кабинета, но как только она осталась одна, ей стало страшно от того, что она натворила, и она задрожала, увидев в дверях изумленное лицо декана. Он пришел немного лучше одетый, чем раньше, и с трубкой во рту; он крепко держал ее, вынимая изо рта при каждом вдохе и выпуская дым тремя затяжками, каждая с легким привкусом; он повторил это два или три раза, стоя перед Петрой посреди зала, не глядя на нее, но как бы ожидая, что она заговорит. Она не осмеливалась повторить свою просьбу в присутствии этого человека; он выглядел таким суровым. “Ты хочешь остаться здесь?” спросил он, бросив на нее быстрый веселый взгляд сбоку. От ужаса ее голос слегка задрожал: “Мне некуда идти”. — ”Откуда ты?” Тихим голосом она назвала город и свое собственное название. “Как вы сюда попали?” — ”Я не знаю, ... Я ищу... Я могу заплатить за себя,... Я, ... Да, я не знаю, - с минуту она не могла больше вымолвить ни слова, потом набралась смелости и продолжила: - Я сделаю все, что ты мне скажешь, если только я смогу остаться здесь и не ехать дальше... и мне больше не нужно ни о чем спрашивать. Дочь вошла в дом вслед за отцом, но осталась стоять у плиты, где, не поднимая глаз, перебирала пальцами сухие листья роз, которые лежали там. Декан не ответил, было слышно только, как он попыхивает трубкой, переводя взгляд то на нее, то на Петру, то на портрет. Теперь одна и та же вещь может произвести два совершенно разных впечатления: пока Петра молилась о том, чтобы портрет подтолкнул его к снисхождению, ему показалось, что он прошептал: “Защити нашу девочку; не пускай к ней незнакомых людей!” — Он резко повернулся к Петре: “Нет, ты не можешь оставаться здесь!”

Петра побледнела, испустила глубокий вздох, нерешительно огляделась по сторонам, а затем бросилась в боковую комнату, дверь в которую была полуоткрыта, бросилась на землю у стола и дала волю своему горю и разочарованию! Отец и дочь посмотрели друг на друга; эта невоспитанность — ворваться в другую комнату, не сказав ни слова, а затем сесть в одиночестве - была всего лишь повторением ее прежнего поступка — прийти с дороги, умолять остаться с ними и разрыдаться, когда она не получила разрешения. Декан пошел за ней, но не для того, чтобы заговорить с ней, а для того, чтобы закрыть дверь. Он вернулся весь раскрасневшийся и тихо спросил дочь, которая все еще стояла у плиты: “Ты когда-нибудь видела ее равной?— Кто она? Что у нее за цель?”Дочь ответила не сразу, а когда ответила, то еще более приглушенным тоном, чем отец. — ”Она ходит не в ту сторону, но в ней есть что—то очень примечательное”. — Декан расхаживал взад—вперед, поглядывая на дверь; наконец он остановился и прошептал: “Не может быть, чтобы она была совсем в своем уме?” - и поскольку Сигне не отвечала, он подошел ближе и повторил более решительно: “Она, должно быть, сумасшедшая, Сигне, слабоумная; это в ней и примечательно”. — ”Я не думаю, что она в своем уме”. - да, - ответила Сигне, - но она определенно очень несчастна. - И она склонилась над засушенными розовыми листьями, с которыми все еще играла.

Интонация голоса, равно как и движения, ни в коей мере не поразили бы другого; но это сразу изменило отца, он прошелся несколько раз взад и вперед, глядя на портрет; наконец он сказал очень медленно: “Вы хотите сказать, что из—за того, что она выглядит несчастной, мать попросила бы ее остаться?” — ”Мама не давала бы никакого ответа в течение двух или трех дней”, - прошептала дочь, еще ниже склоняясь над розами. Самое нежное напоминание о ней там, наверху, когда дочь принесла это ему таким образом, могло сделать эту волосатую голову льва такой же мягкой и кроткой, как у ягненка. Он сразу понял правду и встал, как школьник, пойманный на уловке; он забыл закурить и принялся расхаживать взад-вперед, а спустя долгое время прошептал: “Должен ли я попросить ее остаться на несколько дней?” — ”Вы уже ответили ей”. - ”Да, но одно дело принять ее совсем, и совсем другое - позволить ей остаться здесь на несколько дней”. - Сигне, казалось, обдумывала этот вопрос и наконец сказала: “Поступай, как считаешь нужным”. Декан еще раз докажет это, снова расхаживая по комнате и запоем куря. Наконец он остановился: “Вы войдете сами или мне?” — ”Конечно, будет лучше, если вы войдете”, - сказала дочь и кротко посмотрела на него.

Он как раз собирался повернуть ручку двери, когда изнутри послышался громкий раскат смеха, затем тишина и снова новый рев. Декан, который уже повернул назад, снова пошел вперед, дочь последовала за ним, потому что с тем, кто был там, должно быть, что-то случилось.

Когда дверь открылась, они увидели, что она сидит точно там же, где они ее оставили, но перед ней раскрыта большая книга, над которой она, сама того не подозревая, склонилась. Ее слезы капали на его листья; она наблюдала за этим и уже собиралась вытереть их, когда ее взгляд наткнулся на сочное выражение, которое она помнила по уличным дням своего детства, но которое она никогда не думала увидеть в печати. От изумления она забыла заплакать и уткнулась в книгу, — какая это была абсурдная книга!Она читала с открытым ртом, становилось все хуже и хуже, так тихо, но так неотразимо забавно, что остановиться было невозможно, она должна была читать дальше; она читала, пока не забыла обо всем остальном, она читала, прогоняя и печаль, и голод, и время, и место — со старым отцом Хольбергом, для него это было так. Она смеялась, она ревела — даже сейчас, когда пастор и его дочь стояли над ней, она не заметила, насколько они были серьезны, она никогда не думала о своей просьбе, но засмеялась и спросила: “Что это, что это вообще такое?” - и она перевернула титульный лист.

Затем она побледнела, подняла глаза на них и снова опустила в книгу, на хорошо знакомых персонажей; есть вещи, которые поражают сердце, как пушечное ядро, вещи, которые, как нам казалось, находятся за сотни миль отсюда, мы видим прямо перед собой, — здесь на первой странице было написано: “Ханс Одегаард”. Покраснев, она воскликнула: “Книга принадлежит ему, — он приедет сюда?” Она встала. — ”Он обещал это сделать”, — ответила Сигне, - и теперь Петра вспомнила, что в графстве Берген есть семья священника, с которой он познакомился за границей.— Она путешествовала только по кругу, она оказалась как раз на его пути. “Он идет прямо? Может быть, он сейчас здесь?” она тут же улетала дальше. — ”Нет, он болен”, — говорила Сигне. - ”Да, это правда, он болен”, - с болью сказала Петра и опустилась на землю.

“Но скажите мне, ” воскликнула Сигне, - возможно ли, чтобы вы были...?” “Девушкой Фишера!” - вставил пастор. Петра умоляюще посмотрела на них. “Да, я девушка-Фишер”, - сказала она.

Но ее они знали довольно хорошо, потому что Одегаард ни о чем другом не говорил. “Это другое дело”, — сказал декан, чувствуя, что что-то не так и нуждаясь в небольшой дружеской помощи. — ”Оставайтесь здесь, сколько хотите, мы поможем вам!” Петра подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть теплый взгляд, которым Сигне наградила его в знак благодарности; это принесло ей столько пользы, что она подошла и взяла обе руки Сигне, сказав, хотя и застенчиво: “Как только мы останемся наедине, я тебе все расскажу!”

Через час Сигне узнала всю историю Петры, о чем сразу же рассказала своему отцу. По его совету Сигне в тот же день написала Одегарду и продолжала это делать, пока Петра была в их доме.

Когда в тот вечер Петра прилегла отдохнуть на мягком гагачьем пуху в теплой комнате с потрескивающими березовыми дровами в печи и Новым Заветом, лежащим между двух ламп на белом туалетном столике, она поблагодарила своего Бога, когда взяла книгу, за все, как злое, так и доброе.

В молодости декан с горячим темпераментом и ораторским талантом хотел учиться для министерства; его родители, люди состоятельные, были против этого; они предпочли бы, чтобы он выбрал то, что они называли независимой должностью; но их противодействие только усилило его рвение, и, окончив школу, он уехал за границу для дальнейшего обучения. Во время предварительного пребывания в Дании он часто встречался с дамой, которая принадлежала к недостаточно строгой для него религиозной секте, и поэтому он был настроен против нее: он постоянно пытался повлиять на нее, но то, как она смотрела на него, тем самым заставляя его замолчать, он никогда не мог забыть за все время своего пребывания на континенте. Вернувшись, он сразу же навестил ее. У них было много общения, и близость росла, пока, наконец, они не обручились, а вскоре после этого поженились. И теперь было очевидно, что у каждого из них были свои личные мысли; он намеревался привлечь ее со всей ее простой грацией к своему мрачному учению, а она была так наивно уверена, что сможет обратить его силу и красноречие на служение своей церкви. Его первая, самая осторожная попытка была встречена ее первой, самой осторожной: Он отступил, разочарованный, недоверчивый. Она сразу это поняла, и с того дня он ждал ее следующей попытки, в то время как она делала то же самое для него. Но ни один из них не попытался сделать это снова, потому что оба испугались: он боялся своей собственной страстной натуры, а она - того, что тщетной попыткой упустит возможность повлиять на него; ведь она никогда не теряла надежды — она сделала это целью своей жизни. Но дело никогда не доходило до конфликта; ибо там, где была она, такого быть не могло; и все же своей активной воле, своим подавленным эмоциям он должен был дать выход, и так происходило каждый раз, когда он поднимался за кафедру и видел ее сидящей внизу. Члены его церкви были увлечены им, как вихрем, он возбуждал их, и вскоре они стали его. Она видела это и пыталась успокоить свое терзаемое дурными предчувствиями сердце делами милосердия, а позже, когда она стала матерью, - дочерью, на которую она расточала свою нежность, физическую и душевную, и выносила ее в часы покоя. Там она отдавала, там она брала, там в детской невинности она присматривала за своим великим ребенком, там она устраивала праздник любви, и оттуда она вернулась к нему в его строгости, с объединенной мягкостью женщины и христианина; — тогда он не мог сказать ничего, что могло бы ее ранить. Возможно, он действительно любил ее больше всего на свете, но чем больше он убеждался, что ничем не может помочь ей в деле спасения, тем больше ему становилось грустно. Со спокойным материнским правом она оторвала ребенка и от его религиозных наставлений; детские песни, детские вопросы вскоре стали для него новым и глубоким источником боли, — и теперь, когда его сильное волнение довело его до жесткости за кафедрой, его жена приняла его с еще большей мягкостью, только когда они вместе шли домой. Глаза говорили, но рот не произносил ни единого слова. И дочь вцепилась в его руку и посмотрела на него глазами матери.

В этом доме обсуждались самые разные темы, но только не та, которая была корнем всех их мыслей. Но в конце концов это напряжение больше не могло рождаться; она все еще улыбалась, это правда; но только потому, что не осмеливалась плакать. Когда приблизилось время, когда дочь должна быть подготовлена к конфирмации, и, следовательно, по праву своей должности он мог так же спокойно подчинить ее своим указаниям, как до сих пор мать держала ее в своих руках, беспокойство возросло до предела, и после воскресенья, когда было объявлено о записи кандидатов на конфирмацию, мать заболела, как и мы, когда устаем. Она с улыбкой сказала, что больше не может ходить, а несколько дней спустя, тоже с улыбкой, сказала, что не может сидеть. Хотя она не могла поговорить с дочерью, она все равно всегда была рядом с ней, потому что могла видеть ее. И дочь знала, чего бы ей хотелось больше всего; она читала ей отрывки из Книги Жизни и пела ей гимны ее детства, новые и мирные гимны ее единоверцев. Прошло много времени, прежде чем декан понял, что здесь готовится; но когда он понял это, он потерял нить, он мог сосредоточить свои мысли только на одном — услышать, как она что-то говорит ему, всего несколько слов, но она была не в состоянии этого сделать; она больше не могла говорить. Он стоял в ногах кровати, смотрел и молился; она улыбалась ему, пока он не упал на колени, не взял руку дочери и не вложил ее в руку матери, как бы говоря: “Вот, возьми ее, она навсегда останется с тобой!” Затем она улыбнулась, как никогда прежде, — и с этой улыбкой скончалась.

После этого прошло много времени, прежде чем удалось разговорить декана; для исполнения его обязанностей был назначен другой, — сам он бродил из комнаты в комнату, с места на место, как будто чего-то искал. Он ходил тихо; когда он говорил, то приглушенным тоном, и только усвоив весь этот молчаливый метод, дочь мало-помалу смогла разделить его общество. Но теперь она помогала ему в его поисках, вспоминалось каждое слово матери, — то, чего она пожелала бы, стало их путеводителем на будущее. Общение дочери с ней, то, чего он сам был незнаком, теперь переживалось заново; все повторялось заново с того первого часа, который ребенок мог вспомнить; гимны матери были спеты, ее молитвы произнесены, проповеди, о которых она думала больше всего, были прочитаны одна за другой, и ее объяснения и наблюдения по поводу них с любовью вспоминались в вере. Побужденный таким образом к деятельности, он почувствовал желание посетить то место, где нашел ее, и там таким же образом пойти по ее стопам. Они уехали, и, сделав ее жизнь полностью своей, он частично выздоровел. Сам будучи новичком, он проявлял интерес к каждому новому начинанию вокруг себя, великому, малому, национальному, политическому, — которое вернуло ему многое из его собственной молодой жизни. Его силы снова хлынули потоком, а вместе с ними и его страстные желания — теперь он будет проповедовать Слово, чтобы оно готовило к жизни, а не только к смерти!

Прежде чем он снова замкнулся со своей любимой работой в своем доме в горах, он почувствовал желание взглянуть на мир шире в другом месте. Поэтому они продолжили свое путешествие дальше, и теперь у них было много приятных воспоминаний.

Среди этих людей жила Петра.

IX

ОПАСЕНИЯ

Однажды в пятницу, за несколько дней до Рождества третьего курса, две девочки сидели вместе в вечерних сумерках, и декан только что вошел со своей трубкой. День прошел так же, как и большинство других за эти два года; по утрам начиналась прогулка, после завтрака часовая практика, затем изучение языков или других предметов, а затем небольшое выполнение домашних обязанностей. Днем, каждая в своей комнате, Сигне была занята перепиской с Одегаардом, о котором Петра никогда не спрашивала, так же как она никогда не говорила о прошлом. Ближе к сумеркам подъезжали сани, и теперь они были дома, чтобы поболтать или спеть, а позже почитать вслух. Для этого декан всегда присоединялся к ним. Он читал на удивление хорошо, и его дочь не менее хорошо; Петра изучила стиль обоих, и особенно их произношение. Тон голоса и акцент Сигне были ей так приятны, что звенели у нее в ушах, когда она была одна. Петра ценила Сигне так высоко, что четвертую часть мужчина принял бы за пылкую любовь; она часто заставляла Сигне краснеть. Благодаря тому, что декан или Сигне читали вслух каждый вечер (Петру уговаривать было нельзя), они познакомились с главными поэтами Скандинавии и, кроме того, прочли многие из лучших произведений иностранной литературы; предпочтение было отдано драме. Как раз в тот момент, когда они собирались зажечь лампы, чтобы начать этот вечер, вошла кухарка и сказала, что снаружи кто-то есть с сообщением для Петры. Это оказался моряк с ее родины; ее мать велела ему разыскать ее, поскольку он направлялся в том направлении, но теперь он отклонился от своего пути на семь миль и должен был поспешить обратно, так как судно должно было отплыть. Поскольку Петре хотелось поговорить с ним, она прошла часть пути по дороге, потому что он был надежным человеком, которого она знала. Вечер был довольно темный, и в окнах не было света, кроме как в прачечной, где они вовсю мылись; на дороге не было света, и саму дорогу едва можно было разглядеть, пока луна не взошла над горами; но Петра смело пошла дальше в лес, хотя между ветвями отбрасывались причудливые тени. Одно известие особенно побудило ее поехать с ним: моряк сказал ей, что мать Педро Ульсена умерла, после чего он продал дом и переехал в Гунлауг, где занял комнату Петры. Это было около двух лет назад, но мать никогда ни словом не обмолвилась об этом. Теперь, однако, Петра могла судить, кто именно писал письма для ее матери, вопрос, который она часто задавала, но всегда напрасно, потому что каждое письмо заканчивалось такими словами: “и привет от того, кто пишет это письмо”. Матросу было поручено спросить ее, как долго она собирается пробыть в благочинии и что намерена делать потом. Петра ответила первому, что она не знает, а второму, что он должен сказать матери, что в мире есть только одно, чего она желает, и если она этого не получит, то будет несчастна всю свою жизнь; но сейчас она не могла сказать, чего именно.

Пока Петра разговаривала с моряком, декан и Сигне сидели в столовой и говорили о ней, к которой они оба были очень привязаны. Затем подошел стюард и, отчитавшись за день, спросил, знает ли кто-нибудь из них, что молодая леди, живущая с ними, по ночам поднималась и спускалась из своей комнаты по веревочной лестнице. Ему пришлось повторить это трижды, прежде чем кто-либо из них смог понять, что он имел в виду; потому что с таким же успехом он мог бы сказать им, что она ходила взад и вперед в лунных лучах. В комнате было темно, и теперь стало совершенно тихо; не было слышно даже звука трубки декана. Наконец, с каким-то унылым звоном в голосе, он спросил: “Кто это видел?” — ”Видел; я был наверху, ухаживал за лошадьми, должно быть, около часу дня”. — ”Она спустилась по веревочной лестнице?” — ”И снова наверх.” - Снова долгое молчание. Петра занимала комнату наверху, окна которой выходили во двор фермы; она была там одна, ни у кого, кроме нее, не было комнаты в этой части дома, так что ошибки быть не могло, кто это был. — ”Возможно, это было во сне”, — сказал управляющий, собираясь уходить. - ”Она не могла забраться по веревочной лестнице во сне”, — сказал декан. — ”Нет, я тоже так подумал, поэтому решил, что лучше всего рассказать об этом ему, отец; я никому больше об этом не рассказывал”. — ”Есть ли кто—нибудь, кто видел это во сне?” это помимо вас?” - ”Нет, но если он, отец, сомневается в этом, пусть сама веревочная лестница будет свидетелем; если ее там нет, значит, я ошибся". — Декан быстро поднялся. “Отец!” — взмолилась Сигне. - ”Принесите свет”, - сказал декан таким тоном, который не допускал возражений. Сигне зажгла его сама. “Отец!” — еще раз взмолилась она, отдавая его ему. ”Да, я тоже ее отец, пока она в моем доме; мой долг разобраться в этом”, — он шел впереди со светом, Сигне и управляющий следом.

В маленькой комнате все было в порядке; только на столике перед кроватью лежал целый ряд раскрытых книг, одна на другой. “Читает ли она по ночам?” — ”Я не знаю, но она никогда не гасит свет раньше часа дня”. Декан и Сигне переглянулись — они расстались в деканате около десяти или половины шестого и снова собрались утром в шесть или семь. - “Вы что-нибудь об этом знаете?” Сигне не ответила. Но управляющий, который стоял на коленях в углу и что-то искал, ответил оттуда: “Она, конечно, не одна”. — ”Что это вы говорите?” — ”Нет, с ней всегда кто-то есть, разговаривает с ней; они часто говорят очень громко; я слышал, как она одновременно умоляла за себя и угрожала. Должно быть, она в руках какой-то злой силы, бедняжка! Сигне отвернулась; декан смертельно побледнел. — А вот и лестница, ” сказал стюард, вытащил ее и встал. Две бельевые веревки скрепляли вместе третьей, завязывали крепким узлом, затем переносили поперек и завязывали узлом примерно на полфута ниже, затем обратно, и так далее, пока лестница не становилась достаточно длинной. Они внимательно осмотрели его. — ”Она долго отсутствовала?” - спросил декан.Стюард посмотрел на него: “Как, далеко?” — ”Ее долго не было, когда она спустилась?” — Сигне стояла и дрожала от страха и холода.— ”Она никуда не уходила, она снова поднялась наверх”.— ”Снова наверх? Тогда кто же ушел?” — Сигне повернулась и разрыдалась. “В тот вечер с ней никого не было, это было вчера”. — ”Значит, на лестнице никого не было, кроме нее?” — ”Нет”.— ”И она сразу спустилась и снова поднялась?” — ”Да”.

“Значит, она это доказала”, - сказал декан и глубоко вздохнул, словно испытывая облегчение. ”Да, прежде чем она отпустила кого-то еще”, - добавил управляющий. Декан посмотрел на него: “Тогда вы хотите сказать, что это не первое, что она сделала?” — ”Нет, иначе как бы люди могли к ней подобраться?” — ”Вы давно знали, что к ней кто-то приходил?” — ”Не раньше этой зимы, когда она начала зажигать свою лампу по ночам. Раньше мне и в голову не приходило спускаться туда”. — ”Значит, вы знали об этом всю зиму, - сурово сказал декан. “ почему вы не сказали мне раньше?” — ”Я думал, с ней был кто-то из дома; но когда я увидел ее вчера вечером на лестнице, мне пришло в голову, что это может быть кто-то другой. Если бы это пришло мне в голову раньше, я бы сказала об этом раньше”. — ”Да, совершенно очевидно, что она обманула нас всех!” Сигне умоляюще посмотрела на нее. “Ей не следовало бы занимать комнату так далеко от остальных”, - заметил стюард, вкатывая лестницу. “Ей не следует занимать комнату под моей крышей”, - сказал декан и ушел; остальные последовали за ним.

Когда он спустился вниз и поставил лампу подальше от себя на стол, Сигне подошла и бросилась в его объятия: ”Да, дитя мое, это ужасное разочарование”. Вскоре после этого Сигне сидела в углу дивана с носовым платком перед глазами, декан раскурил свою трубку и быстро ходил взад-вперед. Внезапно из кухни донесся крик, и они услышали, как слуги взбежали по лестнице и помчались по коридорам наверху; они оба поспешили наружу: комната Петры была в огне! Должно быть, искра упала из светильника в углу, потому что огонь вырвался оттуда и через мгновение пронесся по обоям и добрался до деревянной рамы окна, когда это заметил кто-то из прохожих, который вбежал в прачечную и рассказал им об этом. Пожар был вскоре потушен, но в стране, где все идет своим чередом от конца года до другого, любое внезапное прерывание вызывает большое волнение. Огонь - их худший, самый опасный враг, он никогда не выходит у них из головы, и когда он появляется ночью, высовывая голову над пропастью и жадно облизывая свою добычу, они дрожат и не могут прийти в себя неделями, а некоторые даже всю жизнь.

Когда после этого декан и его дочь снова стояли вместе в столовой, зажегши лампы, они оба почувствовали, что было что-то зловещее в мысли о том, что комната Петры таким образом была разрушена, а все следы ее пребывания выгорели. В тот же миг они услышали ее звонкий голос, зовущий и вопрошающий; она запрыгала вверх и вниз по лестнице, пробежала с чердака в коридор, из коридора на кухню и, наконец, ворвалась туда со своими вещами: “Боже! моя комната сгорела!” Никто не ответил, и на том же дыхании она спросила: “Кто там был? Когда это произошло? Как начался пожар?” Декан теперь ответил, что это они были там: они что-то искали; он бросил на нее проницательный взгляд. Но Петра не подала ни малейшего признака того, что находит это чем-то замечательным, и не выказала никакого страха за то, что они могли бы найти. Она даже не заподозрила ничего плохого, когда Сигне не подняла глаз с дивана; она приписала это своему испугу от пожара и не переставала спрашивать, как его обнаружили, потушили, кто добрался туда первым и т.д., А поскольку ответа быстро не получила, выбежала так же, как и вошла. Но вскоре она вбежала снова, частично сняв свои вещи, и рассказала им, как она сама увидела свет и так испуганно убежала, но теперь была так рада обнаружить, что хуже не стало. С этими словами она сняла остальные свои вещи, вынесла их и, вернувшись обратно, уселась за стол, не переставая болтать о том, что сказал и сделал тот или иной человек, все помещение действительно было перевернуто вверх дном, и это было очень забавно. Поскольку остальные продолжали молчать, она выразила сожаление, что это испортило им вечер; потому что она с таким удовольствием предвкушала “Ромео и Джульетту”, которую они тогда читали вслух; она собиралась попросить Сигне в тот же вечер перечитать эту сцену еще раз, которая показалась ей самой прекрасной из всех: расставание Ромео и Джульетты на балконе. В разгар ее болтовни подошла одна из девушек из прачечной и сказала, что у них не хватает бельевых веревок, не хватает одного свертка. Петра внезапно покраснела и встала. “Я знаю, где это, я пойду за этим”, - она сделала несколько шагов, затем, вспомнив о пожаре, остановилась: “Боже, это сгорит! это было в моей комнате! Сигне повернулась к ней, декан посмотрел на нее сбоку: “Что вы делаете с бельевыми веревками?” Он тяжело дышал, едва мог говорить. Петра посмотрела на него, его пугающе серьезный вид наполовину напугал ее, но в следующий момент это заставило ее рассмеяться, она с минуту боролась с этим, но, снова взглянув на него, разразилась таким сердечным приступом смеха, что не могла остановиться; — от беспокойной совести в этом было не больше, чем в журчащем ручье. Сигне услышала это в ее голосе и вскочила с дивана: “В чем дело, в чем дело?”— Петра обернулась, засмеялась и запрыгала, она побежала к двери, но Сигне преградила ей путь: “В чем дело, Петра, скажи мне?” Петра побежала за ней, словно пытаясь спрятаться, но продолжала безудержно смеяться. Нет, чувство вины так себя не ведет, теперь декан тоже мог это видеть; — он, который был готов разразиться гневом, вместо этого разразился смехом, и Сигне последовала за ним; нет ничего в мире более захватывающего, чем смех, и особенно смех, который совершенно непонятен. Тщетные попытки, которые предпринимали то декан, то Сигне, чтобы узнать, над чем они смеются, только заставляли их смеяться еще больше; горничная, которая стояла и ждала, наконец, не смогла больше сопротивляться и начала реветь; у нее был тот необычный смех, как будто он исходил из ямы с хрипами и раскачиваниями; она сама чувствовала, что он не подходит для изысканной мебели и людей, поэтому поспешила к двери, чтобы дать ему волю на кухне. Конечно, она заразилась этим; вскоре из кухни, где они еще меньше понимали, над чем смеются, донесся целый взрыв смеха, и это вызвало новый взрыв смеха в столовой.

Когда, наконец, они почти закончили, Сигне предприняла последнюю попытку выяснить причину: “Теперь ты должна рассказать мне!” — воскликнула она, беря Петру за руки. - ”Нет, ни за что на свете!” — ”Да, но я знаю, что это такое!” - сказала она: “и мой отец тоже знает!” Петра закричала и выскользнула, но, добравшись до двери, Сигне снова поймала ее, затем Петра повернулась, чтобы освободиться, она вырвалась бы любой ценой, она смеялась, пока боролась, но в ее глазах были слезы; затем Сигне вырвалась, — Петра побежала, а Сигне за ней, пока они не добрались до комнаты последней. Там они обняли друг друга: “Пощадите! ты действительно знаешь? ” прошептала Петра. — Да, мы были в твоей комнате со стюардом, который видел тебя, — и мы нашли лестницу!” — Новые крики и новое бегство, но на этот раз только в угол дивана, где она спряталась, подошла Сигне и, склонившись над ней, прошептала ей на ухо все об их путешествии к открытиям с его приятными последствиями;—то, что час назад стоило ей слез и страхов, теперь показалось ей таким забавным, что она рассказала об этом с юмором! Петра слушала и затыкала уши, поднимала глаза и по очереди пряталась. Когда Сигне закончила, и они сидели вместе в темноте, Петра прошептала: “Ты знаешь, как это бывает? Невозможно заснуть в десять часов, когда мы расходимся по своим комнатам, то, что мы прочитали, имеет слишком большую власть надо мной. Поэтому я заучиваю это наизусть, все лучшие пьесы, — я знаю несколько сцен и читаю их вслух про себя. Когда мы дошли до "Ромео и Джульетты", это показалось мне самой восхитительной вещью на земле; я обезумела, я должна попробовать то же самое с веревочной лестницей, я никогда не думала, что кто-то может подниматься и спускаться по веревочной лестнице.... Я ухватился за какие—то веревки, а там внизу стоял тот парень и наблюдал за мной!— Да, но тут не над чем смеяться, Сигне, это так по-мальчишески, я никогда не буду никем иным, как мальчиком, а завтра я стану посмешищем для всей округи”. Но Сигне, которая снова начала смеяться, поцеловала ее, похлопала в ладоши и выбежала, говоря: “Нет, я должна рассказать отцу!” — ”Ты с ума сошла, Сигне!” — и они бросились прочь. Декан как раз выходил посмотреть, что с ними стало, и они чуть не сбили его с ног; Сигне рассказала ему всю историю.

После чая, где декан должным образом поддразнил ее, Петра в качестве наказания должна была рассказать то, что знала наизусть. Оказалось фактом, что она знала все самые знаменитые сцены и не только одну роль в них, но и все. Она декламировала так, как будто читала, время от времени она почти загоралась, но потом внезапно останавливала себя. Декан едва ли заметил это, прежде чем у него появилось немного большее выражение лица, но это только сделало ее еще более застенчивой. Декламация продолжалась несколько часов; она знала комические сцены так же хорошо, как трагические, игривые так же хорошо, как серьезные; ее память одновременно удивляла и забавляла их, она смеялась и просила их только испытать ее.

“Я бы хотела, чтобы у бедных актеров была хотя бы восьмая часть памяти, которая есть у вас!” — воскликнула Сигне. - ”Боже, сохрани ее от того, чтобы когда-нибудь стать актрисой”, - сказал декан, сразу становясь серьезным. — ”Но, отец, ты же не думаешь, что Петра имеет представление о таких вещах?” Сигне, смеясь, сказала: “Я всегда замечала, что любой, с юности воспитанный в поэзии своего языка, совсем не стремится попасть на сцену, в то время как те, кто мало что смыслит в поэзии, пока не вырастут, упиваются мыслью о ней, именно жажда поэзии, внезапно проснувшаяся в них, побуждает их”. — ”Это совершенно верно; не часто по—настоящему образованный человек выходит на сцену”. — ”И еще реже поэтически образованный человек”, - сказала Сигне. - ”Да, если бы это было так, то это было бы правдой". оказывается, в характере есть недостаток, который позволяет тщеславию и легкомыслию взять верх. Во время моих поездок за границу, а также во время учебы я познакомился со многими актерами, но я никогда не знал и не слышал о том, чтобы кто-нибудь знал актера, который вел бы по-настоящему христианскую жизнь. Я видел, что они чувствовали себя призванными, но в их профессии было что-то беспокойное и неудовлетворяющее; они обнаружили, что не могут собраться с силами — даже спустя долгое время после того, как оставили ее. Если я говорил с ними об этом, они признавали и сокрушались по этому поводу, но все же тут же добавляли: "Но мы можем утешать себя мыслью, что мы не хуже многих других’. Но это то, что я называю слабым утешением. Жизнь, которая никоим образом не укрепляет нашу духовную мужественность, - это греховная жизнь. Да поможет им Господь, и пусть Он убережет от этого чистые сердца!”

На следующий день, в субботу, декан, как обычно, встал до семи, совершил утренний обход рабочих, а затем, пройдя дальше, вернулся при свете дня. Проходя мимо дома во двор фермы, он увидел открытую тетрадь или что-то в этом роде, которую, должно быть, накануне вечером выбросили из окна Петры и не нашли, потому что она была цвета снега. Он взял книгу и отнес ее с собой в свой кабинет; развернув листы, чтобы высушить их, он увидел, что это старая французская тетрадь, в которой теперь были написаны стихи. Ему и в голову не приходило читать стихи, но он заметил слово “Актриса”, написанное повсюду, даже в самих стихах ... Он сел, чтобы рассмотреть его.

После неоднократных подчисток и исправлений он, наконец, пришел к следующей рифме, которую, хотя и не скопировали, все же можно было прочитать:

“Подойди, послушай, любовь моя, и услышь, как я скажу:

Тоска, которая наполняет меня изо дня в день,

Я буду актрисой, и я буду изображать правду,

Для всего мира женщина со всех точек зрения,—

Как она страдает и как смеется,

Как она молится, и любит, и смеется,

Какой она бывает, когда грешна,

Какой она бывает, когда умиротворена,

О Боже, я молю Тебя, помоги Мне,

Быть тем, кем я стремлюсь быть!”

И чуть ниже следующее:

“Не могу ли я быть Твоим слугой, господин?

Разве Твоя помощь Тебе не по силам?

Под этим был стих, без сомнения, подражающий стихотворению, которое они читали несколько месяцев назад:

- О, стать речной нимфой,

Будущая Нимфа,

Лунные лучи сияют полно и свободно,

Полностью и бесплатно,

Скользи вперед и кружись в ликовании,

Обрадуйся,

Смерть тому, кто это увидит,

Ин увидит,

— Нет, это было бы грехом, лирум, ларум, ба! — ”

И после неоднократных исправлений, пометок и примечаний:

“Hop, sa, sa,—hop, sa, sa,

Я буду танцевать со всеми, но они никогда не поймают меня, ха!

Tra, la, la,—tra, la, la,

Будь всегда номером один, но держи их всех подальше!”

Затем отчетливо и разборчиво выведите следующую букву:

“Дорогой Генрих,

Тебе не кажется, что мы с тобой лучшие во всей этой комедии? Это доставляет нам немало хлопот, но это пустяки; я приглашаю тебя пойти со мной на маскарад завтра вечером; потому что я никогда там не был и жажду настоящего веселья; здесь, дома, так тихо и одиноко. Ты большой негодяй, Генрих, — где ты прячешься? ибо здесь сидит

Твоя Пернилле.

Наконец крупными буквами, разборчиво и несколько раз переписанный, следующий стих; возможно, она где-то нашла его и хотела выучить наизусть:

“В моем сердце внутреннее жжение,

Это Великая тоска внутри меня, —

Из скрытых пружин извлекать,—

Локи связан законом Бальдра,

Способность говорить впитывает силу,

Описывают высокие и благородные мысли,—

Помоги Мне в милосердии, Ты

В ком сейчас просыпается нужда!”

Там было еще много чего, но декан не стал этого читать.

Затем, чтобы стать актрисой, она вошла в его дом и получила наставления от его дочери. Именно с этой тайной целью ей так хотелось услышать, как их читают вслух, а потом выучить наизусть. Она обманывала их все это время; даже вчера, когда она, казалось, рассказывала им все, она что-то скрывала: когда она, казалось, так невинно смеялась, она лгала.

О эта тайная цель! То, что декан так часто осуждал в ее присутствии, она приукрасила Божьим призванием и осмелилась просить Его благословения на это! Жизнь, полная изобилия и легкомыслия, ревности и страсти, праздности и чувственности, лжи и растущей беспринципности, жизнь, над которой, как над тушей, слетаются стервятники, - вот к чему она стремилась привязаться и молила Бога посвятить ее! И именно к этой жизни декан и его дочь помогли ей продвинуться в тихом приходском доме, под бдительным присмотром пробудившейся церкви.

Когда Сигне, яркая и жизнерадостная, как зимнее утро, вошла поприветствовать отца, она обнаружила, что кабинет полностью заполнен табачным дымом. Это всегда было признаком неприятностей, но особенно таким ранним утром. Он не сказал ей ни слова, но отдал ей книгу, — она сразу поняла, что это книга Петры; тень вчерашнего недоверия и боли нахлынула на нее, она не осмеливалась взглянуть на нее; ее сердце забилось так сильно, что она была вынуждена сесть. Но то же самое слово, которое привлекло внимание декана, привлекло и ее; она должна была увидеть больше, поэтому читала дальше. Ее первым чувством был стыд — не за Петру, — а за то, что ее отец тоже это видел.

Но вскоре она испытала глубокое унижение, которое приходит, когда мы обнаруживаем, что нас обманул тот, кого мы любим. На мгновение тот, кто смог это сделать, кажется более великим, изобретательным, мудрее нас, да, он может даже проникнуть в таинственное. Но вскоре разум приходит в негодование; целостность укрепляется силами, которые не являются тайными, хотя и невидимы: мы чувствуем себя способными бросить вызов сотне хитрых уловок; мы презираемто, что поначалу вызывало у нас унижение.

Петра села за пианино в столовой, и теперь они слышали, как она поет:

“Настало утро, и просыпается радость,

— Форты уныния взяты штурмом,—

Над пылающими горными вершинами,

Воинство короля дневного света падает.

"Выше, выше, выше", маленькие лесные птички,

"Выше, выше, выше", хорошие детки,

И поднимайся, моя надежда, вместе с солнцем!”

И тут над инструментом пронеслась буря, и из него вырвалась следующая песня:

“Напрасно ты молишься,

Я должен вести свою лодку,

Сквозь бурные волны,

К буре крепок.

И если это будет доказано последним толчком от берега,

Я должен отважиться на то, на что никогда раньше не отваживался.

Не ради фантазии или хвастовства

Покидаю ли я ваши берега?—

Я должен достичь морских глубин,

И волны плывут свободно.

Я должен увидеть киль, когда она рассекает волну,

И таким образом докажу, знает ли мое судно, как себя вести!”

Нет, это было уже слишком для декана, он выхватил книгу из рук Сигне и бросился к двери; на этот раз она не удержала его. Он направился прямо к Петре, бросил книгу на пианино перед ней, повернулся и зашагал через комнату; когда он вернулся, она встала и, прижимая книгу к сердцу, растерянно огляделась по сторонам. Он остановился, чтобы высказать ей все, что думал, но гнев при мысли о том, что эта коварная девушка более двух лет использовала его, и особенно о том, что она обманула его сердечную, любящую дочь, охватил его с такой силой, что он не сразу нашел слова, а когда нашел их, то почувствовал, что они были слишком жесткими. Еще раз прошагав по комнате и еще раз оказавшись напротив нее с побагровевшим лицом, он повернулся спиной и, не говоря ни слова, вошел в свой кабинет. Когда он пришел туда, Сигне уже не было.

Весь тот день они не выходили из своих комнат. Декан ужинал один, ни одна из девушек не появилась. Петра была в комнате экономки, которую выделили ей после пожара; она повсюду искала Сигне, чтобы объяснить ей, но тщетно: той не могло быть дома.

Петра почувствовала, что это решающий момент в ее жизни. Ее самые сокровенные мысли ускользнули от нее, и они попытаются оказать на них влияние, чего она не могла вынести. Она лучше самой себя знала, что если откажется от этой цели, то окажется во власти ветров. Она могла быть беззаботной с беззаботными и доверительной с доверенными, обнадеживающей во всем, но все зависело от силы этой тайной цели — что когда-нибудь она сможет добиться того, к чему стремились ее силы. Довериться кому-либо после той первой неудачной попытки в Бергене — нет, она не могла этого сделать, даже самому Одегарду! Она должна быть одинока в этом, пока ее цель не станет настолько сильной, что сможет вынести сомнения, которые будут высказаны в ее адрес.

Но теперь все произошло иначе: огненно-красное лицо декана постоянно смотрело сверху вниз на ее испуганную совесть.—Она должна спасти себя!Днем она искала Сигне более усердно и поспешно, но ее по-прежнему не было. Чем дольше тот, кого мы ищем, прячется от нас, тем больше мы изображаем причину разлуки, и так получилось, что в конце концов она заставила себя поверить, что это было предательством по отношению к Сигне, тайно использовать ее дружбу для того, что Сигне считала грехом. Всеведущий Бог должен быть ей свидетелем, что такой взгляд на свое поведение никогда раньше не приходил ей в голову; она чувствовала себя великой грешницей.

Как и прежде, дома, теперь она стояла с ощущением большого греха на своей совести, о котором минуту назад и не подозревала. Мысль о том, что этот ужасный опыт может повториться, усилила ее смутный страх до ужаса; она видела перед собой несчастливое будущее. Но по мере того, как возрастала ее собственная вина, образ Сигне проявлялся в чистоте и бескорыстной привязанности.

Уже стемнело, где бы Сигне ни была, она, должно быть, вернулась домой. Она побежала по коридору, ведущему в то крыло, где находилась комната Сигне; дверь была заперта — знак того, что она была там. Ее сердце забилось сильнее, когда она взялась за ручку и снова взмолилась: “Сигне, позволь мне поговорить с тобой!— Сигне, я этого не вынесу!”Ни звука; Петра наклонилась, прислушиваясь, и постучала снова: “Сигне, о, Сигне, ты не представляешь, как я несчастна”. Ответа не последовало; долго слушала, по-прежнему никакого. Если не получаешь ответа, то в конце концов начинаешь сомневаться, есть ли там кто-нибудь, даже если знаешь, что кто-то есть, а если темно, то начинаешь бояться. “Сигне, Сигне! если ты там, будь милосердна, ответь мне, Сигне! Наступила тишина; ее пробрала холодная дрожь. Дверь кухни открылась, и во дворе внизу послышались быстрые шаги. Это навело ее на мысль, что она могла бы выйти сама, забраться на выступ на стене крыла и обойти все здание, чтобы попасть на другую сторону, где оно было очень высоко. Она увидит Сигне.

Ночь была яркой, звездной, горы вырисовывались четкими очертаниями, снег искрился, темные тропинки только усиливали резкость света; с дороги доносился звон колокольчиков на санях, она почувствовала вдохновение и вскочила на уступ. Она попыталась ухватиться за наружную доску дома, но потеряла равновесие и упала. Затем она подкатила пустую бочку к стене и встала с нее на карниз. Двигая руками и ногами вместе, она могла подниматься примерно на полфута за раз; для этого требовалась сильная рука; она не могла хорошо ухватиться за доски толщиной едва ли в дюйм. Она боялась, что ее кто-нибудь увидит, потому что они, естественно, связали бы это с веревочной лестницей. Если бы только она могла уйти с этой стороны, обращенной к ферме, и добраться до поперечной стены; но когда она наконец добралась туда, ее ждала новая опасность: перед окнами ничего не было, и ей приходилось пригибаться, очень боясь упасть, каждый раз, когда она проходила мимо них. Длинная стена была очень высокой, но там была живая изгородь из крыжовника, которая примет ее, если она упадет; она не боялась. Ее пальцы покалывало, мышцы дрожали, но она шла дальше. Еще несколько шагов, и она доберется до окна. В комнате Сигне не было света, и жалюзи не были опущены; луна светила вовсю, так что она могла заглянуть в самые дальние уголки. Это придало ей смелости, она добралась до подоконника и, наконец, смогла полностью опереться и отдохнуть; когда она подошла ближе, ее сердце забилось так, что у нее почти перехватило дыхание, но так как от ожидания становилось только хуже, ей нужно было поторопиться — поэтому она внезапно прислонилась прямо к окну. В ответ из комнаты донесся резкий крик. Сигне, сидевшая в углу дивана, спрыгнула на пол и, обеими руками отгоняя страшное видение, выбежала из комнаты.

Через мгновение Петра поняла, что натворил ее несчастный урод; — эта фигура на фоне окна, эта бездумная отталкивающая дерзость; отныне ее образ будет постоянным ужасом для Сигне; она потеряла сознание и упала с пронзительным криком.

Люди в доме выбежали на крик Сигне, но ничего не нашли, — еще один крик, — вся ферма была на взводе; они искали, они звали, но напрасно; это была чистая случайность, что декан подошел выглянуть из окна в комнате Сигне и при лунном свете увидел Петру, спрятавшуюся в кустах. С большим трудом им удалось вытащить ее и отнести наверх; ее отнесли в комнату Сигне, так как в комнате экономки было холодно, ее раздели и уложили в постель. Некоторые из них омыли ей руки и шею, в то время как другие сделали комнату теплой, светлой и уютной. Когда она пришла в себя и огляделась, она попросила оставить ее в покое.

Тихий уют комнаты, тонкий белый полумрак, окутывавший окно, туалетный столик, стулья и кровать, сразу напомнили ей о Сигне. Она думала о своей чистой красоте, о своем мягком голосе, отливающем молочно-белой белизной, о своем тонком чувстве мыслей других, о своей мягкой доброжелательности. Она отгородилась от всего этого; скоро ей придется покинуть комнату, а возможно, и дом. И куда потом? Она не могла ожидать, что в третий раз ее заберут с шоссе, а если бы и могла, то не стала бы этого делать, потому что все закончилось бы точно так же. Ни одно человеческое существо не могло доверять ей; какова бы ни была причина, она чувствовала, что это так. Она не продвинулась ни на шаг, она никогда не смогла бы продвинуться дальше, потому что без доверия своих собратьев она не смогла бы добиться успеха. Как она молилась, как плакала! Она упала на спину и ломала руки в душевной агонии, пока не почувствовала себя совершенно измученной и не заснула.

Во сне все вокруг становилось белоснежным и мало-помалу возвышалось; она никогда прежде не видела такого высокого и ослепительного блеска миллионов звезд.

X

ЗАКОННА ЛИ МУЗЫКА?

Проснувшись, она все еще была в небе. Мысли, нахлынувшие на нее в тот день, должны были последовать за ними, но были подхвачены и унесены чем—то, что наполнило весь воздух, - это были субботние колокола. Она вскочила и оделась, взяла что—нибудь перекусить в комнате для завтрака, потеплее закуталась и поспешила прочь; - никогда прежде она так не жаждала Слова Божьего!

Когда она пришла, они только начали, и дверь была закрыта. Декан стоял перед алтарем, она подождала у двери, пока он закончит и ассистент снимет с него мантию; затем она подошла к так называемой епископской скамье, которая стояла на хорах и была завешена занавесками. Специальная скамья для семьи священника находилась выше, но если кто-то испытывал желание уединиться, они садились на скамью епископа. Когда Петра добралась до него и скользнула внутрь, она увидела Сигне, сидящую в самом дальнем углу. Она отступила на шаг, но как раз в этот момент настоятель повернулся, чтобы пройти от алтаря в ризницу; она поспешила обратно на скамью и села как можно ближе к двери; Сигне опустила вуаль. Это огорчало Петру. Она оглядела прихожан, сгрудившихся на высоких деревянных скамьях, мужчин по правую руку, женщин по левую; их дыхание стелилось над ними, как туман в воздухе; лед на окнах был толщиной в несколько дюймов, грубо вырезанные деревянные статуи, тяжелое протяжное пение, закутанные люди — все это звучало в унисон, резко и отстраненно, — она подумала о впечатлении, которое природа произвела на нее в тот день, когда она покинула Берген; здесь она тоже была всего лишь робкой путницей.

Декан взошел на кафедру, он тоже выглядел суровым. Его молитвой было: “Не введи нас в искушение”. Мы знали, что таланты, данные нам Богом, сами по себе содержат элементы искушения; но Он будет милостив и не допустит, чтобы мы подвергались искушениям сверх того, что мы в состоянии вынести, об этом мы всегда должны помнить и молиться; ибо только положив наши таланты к Его ногам, они смогут принести нам какую-либо реальную пользу. Священник расширил тему, указав на нашу двойную обязанность — с одной стороны, осуществлять призвание нашей жизни в соответствии с нашими талантами и положением, а с другой - развивать духовную жизнь в себе и в тех, кто вверен нашей заботе. Нужно быть осторожным в выборе призвания, ибо может быть призвание, греховное само по себе, и может быть такое, которое стало бы таковым для нас, — либо потому, что оно нам не подходило, либо потому, что оно соответствовало нашим похотям и страстям. Еще раз: так же верно, как каждый должен выбирать призвание в соответствии со своими талантами, так и выбор, правильный и хороший сам по себе, может стать для нас ловушкой, если мы позволим ему занимать все наше время и мысли. Нашей духовной жизнью следует пренебрегать не больше, чем нашим родительским долгом по отношению к нашим детям. Мы должны быть собраны в себе, чтобы Святой Дух мог совершать в нас свою постоянную работу; мы должны посеять и сохранить добрые семена христианской жизни в наших детях. Нет ни долга, ни предлога, которые могли бы освободить нас от этого, хотя возможности могут быть разными. И теперь он пошел дальше — к их призванию, которое сидело там, к их домам, их поведению, их мнениям. Затем он привел примеры из других условий и более благородных занятий, которые бросают на нас свои побочные лучи.

С того момента, как декан разгорячился за кафедрой, он стал совершенно новым человеком для тех, кто знал его только в повседневной жизни. Даже внешне он изменился; его сдержанное и властное лицо открылось, показывая игру мыслей внутри; его взгляд был полон, и он смотрел серьезно, когда излагал радостную весть о спасении. Косматая голова вытянулась вверх, как у льва. Его голос раскатывался громом или поражал короткими серьезными вариациями, иногда понижаясь до нежного тона, но только для того, чтобы снова подняться на новые высоты. В самом деле, он никогда не мог говорить иначе, как в большой комнате и с вечностью над его мыслями; ибо его голос не имел гармонии, пока не возвысился, его лицо не было ясным, его мысли не отличались поразительной ясностью, пока они не загорелись энтузиазмом. Не то чтобы материал был найден тогда впервые, нет, если горе обогатило его душу, то и размышление сделало то же самое; он был прилежным работником. Но он не был приспособлен к общему разговору, он должен был вести его при себе, во всяком случае, он должен был уметь интонировать свой голос. Начинать дискуссию с ним было почти все равно что нападать на беззащитного человека, но, тем не менее, опасно; ибо его убеждения были высказаны быстро и с такой силой, что доводы отошли на второй план; если, наконец, на него оказывали давление, чтобы он их высказал, происходило одно из двух: либо он полностью побеждал противоборствующую сторону, либо внезапно замолкал, потому что боялся самого себя. Никого так легко было заставить замолчать, как этого сильного, красноречивого человека.

Петра задрожала, как только декан начал свою молитву; она почувствовала, к чему это клонится. Чем дальше он заходил в своей проповеди, тем больше она чувствовала, что он верен себе; она подкралась поближе и увидела, что Сигне делает то же самое. Но он продолжал неумолимо; лев гнался за своей добычей, она чувствовала, что ее преследуют со всех сторон, что она заперта и схвачена; но то, что было схвачено так энергично, мягко удерживалось в руке милосердия. Это было так, как будто без единого слова осуждения она просто была заключена в объятия Божественной любви. И там она молилась и плакала; Сигне делала то же самое — и она любила ее за это!

Когда декан спустился с кафедры, чтобы пройти в ризницу, отблеск общения со Всевышним все еще отражался на его лице. Его взгляд прямо и вопросительно упал на Петру; и когда она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, озарился лучом кротости: проходя мимо, он быстро взглянул в угол на свою дочь.

Вскоре после этого Сигне поднялась; ее вуаль была опущена, так что Петра не рискнула пойти с ней; поэтому она подождала дольше. Но за ужином они встретились все втроем; декан говорил немного, но Сигне была сдержанна. Если декан, который, очевидно, собирался затронуть недавние события в разговоре, делал малейший намек на это, Сигне обращала его замечания в застенчиво—деликатную манеру, сразу напоминая ему о своей матери; он становился молчаливым и постепенно печальным.

Нет ничего более болезненного, чем безуспешная попытка примирения. Они встали, не в силах взглянуть друг на друга, чтобы поблагодарить за угощение. В столовой наконец стало так гнетуще, что все трое охотно покинули бы комнату, но никто не хотел уходить первой. Петра, со своей стороны, чувствовала, что если она уйдет, то это будет навсегда. Она не могла снова увидеть Сигне, если бы не любила ее, ей было бы невыносимо видеть, как декан печалится из-за нее. Но если она должна была уйти, то должна была уйти, не попрощавшись; ибо как она могла проститься с этими людьми? Одна мысль об этом так взволновала ее, что она с величайшим трудом подавила ее.

Такое гнетущее молчание, когда каждый ждет другого, с каждым мгновением становится все более невыносимым. Мы не можем пошевелиться, потому что чувствуем, что это будет замечено, слышен каждый вздох, и если мы совершенно неподвижны, это тоже слышно, потому что воспринимается как резкость. Нас держат в напряжении, потому что никто ничего не говорит, и мы дрожим, ожидая, что кто-нибудь начнет.—Все они чувствовали, что это был момент, который никогда не повторится.Стены, которые мы воздвигаем друг между другом, становятся все выше, наша собственная вина и вина других возрастает с каждым вздохом; теперь мы в отчаянии, теперь в гневе; ибо тот, кто так поступает с нами, немилосерден, порочен, мы не терпим этого, мы не прощаем этого! Петра больше не могла этого выносить, она должна была либо убежать, либо закричать.

Но как раз в этот момент на дороге послышался звон саней, мимо промчался человек в шубе из волчьей шкуры и свернул на ферму. — Все вздохнули с облегчением и прислушались к освобождению. Они услышали незнакомца в холле, он снял дорожное пальто и сапоги и заговорил со слугой, который ему помогал; декан поднялся ему навстречу, но повернулся, чтобы не оставлять двух девушек одних, — они услышали, как незнакомец снова заговорил, на этот раз ближе, так что его голос заставил всех троих поднять головы, и Петра встала, устремив взгляд на дверь, — раздался стук, — ”Войдите!” — взволнованно сказал декан; в дверях появился высокий джентльмен со светлым лицом и в очках, Петра вскрикнула и упала в обморок. - это был Одегаард. Его ждали в благочинии на Рождество, хотя Петре никто не сказал, но то, что он должен был приехать именно в этот момент, должно быть, было велением Провидения; это почувствовали сразу и все они.

Когда Петра пришла в сознание, он стоял рядом с ней и держал ее за руку. Он продолжал держать ее, но ничего не сказал, так же как и она; она была не в силах даже подняться. Но пока она продолжала смотреть на него, две слезинки скатились по ее щекам. Он был очень бледен, но совершенно спокоен и добр; он убрал руку и прошелся по комнате; затем подошел к Сигне, которая присела на корточки среди цветов своей матери у самого дальнего окна.

Петре захотелось побыть одной, и она удалилась. Домашние дела требовали внимания Сигне, поэтому декан и Одегаард отправились в кабинет, чтобы выпить по бокалу вина, в котором так нуждался путешественник. Здесь ему вкратце рассказали о событиях последних нескольких дней, это заставило его очень задуматься, но он ничего не сказал. Их прервали странным образом.

Две женщины и трое мужчин прошли мимо окон, следуя друг за другом; как только декан заметил их, он вскочил: “Вот они снова! — теперь для испытания терпения”. — Они вошли, сначала женщины, затем мужчины, медленно, молча. Они расположились вдоль стены под книжными полками, напротив дивана, на котором сидел Одегаард. Декан расставил стулья и принес другие из соседней комнаты; все они сели, за исключением молодого человека в современном костюме, который отказался и прислонился к дверному косяку, не без вызывающего выражения лица и засунув обе руки в карманы.

После долгого молчания, во время которого декан набивал трубку, а Одегаард, который не курил, разглядывал посетителей, разговор наконец открыла бледная светловолосая женщина лет сорока. Лоб у нее был довольно узкий, глаза большие, но застенчивые; они не знали точно, в какую сторону смотреть. “Отец произнес сегодня превосходную проповедь, ” сказала она, - она затронула то, о чем мы только что думали; ибо в Ойгарене в последнее время мы много говорили об искушениях”. — Она вздохнула; мужчина с маленьким лицом и большим лбом тоже вздохнул: “Отведи мои глаза от созерцания суеты, о Господи, и оживи меня на пути Твоем’. Затем та, что заговорила первой, снова вздохнула и сказала: “Господи, чем юноша очистит свой путь? прислушиваясь к этому согласно слову Твоему”. — Это казалось довольно странным, потому что она была уже немолода. Но мужчина средних лет, который сидел, склонив голову набок, раскачиваясь взад-вперед, его веки так и не поднялись, сказал, словно в полусне:

“Искушение, огненный дротик сатаны,

Никто не освобожден от совместного использования—

Кто принимает участие в смерти Иисуса,

Имя Христа, носящее его таким образом”.

Декан знал их слишком хорошо, чтобы не понимать, что это было всего лишь вступление, поэтому он ждал, как будто ничего не было сказано, хотя снова последовало долгое молчание с повторяющимися вздохами.

Маленькая женщина, которая стала еще меньше из-за сутулости и была закутана в такое множество шалей, что походила на сверток, — лицо ее почти исчезло, — теперь начала беспокойно ерзать на стуле, и наконец послышалось “хм, хм!”. Светловолосая женщина сразу же испугалась и сказала: “Теперь музыке и танцам в Ойгарене пришел конец; но...” Она снова замолчала, после чего Ларс, человек с большим лбом и коротким лицом, продолжил: ”Но есть один человек, Ханс музыкант, который не откажется от этого”. - Пока Ларс думал об остальном, молодой человек высказался: “Потому что он знает, что у декана есть инструмент, под который они оба танцуют и поют в здешнем деканате”.—” Для него это, конечно, не может быть большим грехом, чем для декана, — сказал Ларс. — И музыка, должно быть, тоже является искушением для деканата, — осторожно сказал Элс, как бы желая продвинуть дело дальше. Но молодой человек добавил более решительно: “Это камень преткновения для молодежи, как написано: ‘И всякий, кто обидит одного из этих малышей, для него было бы лучше, если бы ему повесили мельничный жернов на шею и бросили в море”. И Ларс продолжил: “Поэтому мы просим вас отослать инструмент или сжечь его, чтобы он перестал быть камнем преткновения”. “Для ваших прихожан”, - добавил молодой человек. Декан энергично курил и, наконец, с явным усилием взяв себя в руки, сказал: “Для меня музыка - это не искушение, она освежает и возвышает. Теперь вы знаете, что то, что может освободить наш дух, делает нас более способными воспринимать и понимать высокие вещи; поэтому я совершенно уверен, что музыка служит мне”. — ”И я знаю, что есть пасторы, - сказал молодой человек, - которые, следуя словам Павла, тем не менее откажутся от нее ради своих прихожан”.— Может быть, когда-то я и понимал его слова именно так, ” ответил декан, “ но не сейчас. Человек вполне может отказаться от привычки или удовольствия, но он должен с неохотой стать ограниченным или глупым по отношению к тем, кто таковыми являются. Я должен был бы поступать неправильно не только по отношению к самому себе, но и по отношению к тем, для кого я должен быть наставником; ибо я должен был бы подавать пример вопреки своим убеждениям”. Редко случалось, чтобы декан давал столь длинные объяснения с кафедры. Он добавил: “Я не буду ни выбрасывать свое пианино, ни сжигать его; я буду часто слушать его, потому что часто испытываю в нем потребность, — и я желаю, чтобы вы, будучи совершенно невинными, тоже могли время от времени освежать свое настроение песнями, музыкой и танцами; ибо я считаю, что это правильно”.

Молодой человек склонил голову набок: “Тви!” - выплюнул он.

Лицо декана побагровело, и воцарилась глубокая тишина. Затем мужчина, раскачиваясь, громким голосом произнес:

“О Господь, Боже мой, я могу засвидетельствовать,

Свой крест в терпении неся,

С бедными и богатыми, с женщинами и мужчинами,

Это причина беспокойного ношения;

Для плоти и крови как хрупких и немощных,

Мы все одинаково делимся.--”

Затем Ларс мягко сказал: “Итак, ты говоришь, что музыка, пение и танцы - это правильно, не так ли? тогда правильно пробуждать сатану через чувства; хм! — так вот что говорит наш пастор; тогда очень хорошо, теперь мы это знаем! — что все эти вещи, связанные с праздностью и чувственностью, возвышают и помогают ... что то, что является искушением, правильно!” Но тут Одегор, который по лицу декана понял, что дело идет не так, как надо, поспешил вмешаться: “Скажи мне, любезный, что есть такое, что не является искушением?”

Все посмотрели на того, от кого исходили эти резкие и немногословные слова. Вопрос был сам по себе настолько неожиданным, что Ларс не сразу нашелся, что ответить; не смогли и остальные. Затем это прозвучало как из колодца или из подвала: “Труда нет”. — Голос доносился из свертка с шалями, это была Рэнди, которая заговорила впервые. Ликующая улыбка появилась на лице Ларса, светловолосая женщина посмотрела на нее с довольным видом, даже молодой человек, прислонившийся к дверному косяку, на мгновение перестал насмешливо кривить губы. Одегаард понял, что это голова, хотя ее и не было видно. Поэтому он повернулся к ней: “Что это за труд, который лишен искушения?” Она не захотела отвечать на это, но молодой человек ответил: “Проклятие гласит: ‘В поте лица твоего будешь есть хлеб свой’; тогда трудись над тем, что приносит нам труд и неприятности”. “ И ничего, кроме тяжелого труда и неприятностей? Никакой прибыли, например?” — На это он тоже не ответил; но в коротком лице чувствовался призыв: “Да, столько прибыли, сколько можно получить!” — "Тогда в работе тоже должно быть искушение, искушение слишком большой выгоды”. В этом затруднительном положении помощь снова пришла из глубин: “Тогда выгода - это искушение, а не работа”. — ”Хорошо, но как это бывает, когда работа доводится до предела ради выгоды?” Она снова попыталась вмешаться; но Ларс продолжал: “Что вы имеете в виду, когда говорите, что работа перегружена?” — ”Почему, когда это уподобляет вас животным и связывает вас рабством”. — ”Рабством это должно быть!” — сказал защитник тяжелого труда. — ”Но может ли рабство привести к Богу?” — ”Труд - это поклонение Богу!” - крикнул Ларс.- ”Как вы смеете говорить это о всем вашем труде?” Ларс молчал. “Нет, будь благоразумен и признай, что ради выгоды труд может быть доведен до крайности, как будто мы живем только ради этого. Следовательно, в труде тоже есть свое искушение”. — ”Да, дети, во всем есть искушение, во всем есть искушение!” - сказал декан, вставая и затушив трубку, как бы в заключение! Из свертка с шалями послышались вздохи, но ответа не последовало.

“ Послушайте, — снова начал Одегор, и декан набил себе новую трубку. — Итак, если труд приносит плоды, то есть прибыль, то у нас, безусловно, есть свобода наслаждаться этими плодами? Если это должно стать богатством, имеем ли мы тогда свободу наслаждаться этим богатством?”Это заставило их задуматься, они переводили взгляд с одного на другого. “Я отвечу, пока вы думаете, — сказал он, — Бог, должно быть, позволил нам попытаться превратить его проклятие в благословение, ибо он сам вел патриархов, вел Свой народ к наслаждению богатством”. — “Апостолы не должны были обладать ничем”, — торжествующе воскликнул молодой человек. — ”Да, это правда; ибо Бог поставил их выше всех человеческих условий, чтобы они смотрели только на Него; — они были призваны!” - ”Мы все призваны!” - ”Но не таким же образом; - ты призван быть апостолом?”Молодой человек смертельно побледнел, его глаза скрылись под нависшей над ними стеной лба: должно быть, у него были свои причины принимать это так близко к сердцу.

“Но богатые тоже должны работать”, — заметил Ларс, ибо труд - это повеление Бога. “Конечно, он должен, хотя его цель и метод могут быть разными, у каждого своя задача. Но скажите мне: должен ли мужчина всегда быть на работе?” — “Он тоже должен молиться!” - вмешалась Эльза и сложила руки, как будто вспомнила, что слишком долго пренебрегала этим. — “Значит, когда мужчина не работает, он должен молиться? Способен ли кто-нибудь на это? Что это была бы за молитва и какого рода труд? Разве он тоже не успокоится?” — “Мы должны отдыхать только тогда, когда больше ничего не сможем сделать; ибо тогда нас не будут искушать дурные мысли, — ах! тогда мы не поддадимся искушению!” — снова сказал Элс, и Эрик присоединился к нему:

“Если вы устали, ищите и найдете

Во имя Иисуса, мирный разум,

Как сладок покой!

Наступает время, когда и ты

К месту последнего упокоения сбежит,

Земное гнездо!..”

“Помолчи, Эрик, и послушай это”, - сказал декан. И Одегор нахмурил брови: “Смотрите сюда: труд приносит свои плоды и требует отдыха; и я считаю, что, уважая общество, музыку, пение и все остальное, они не только являются сладкими плодами наших трудов, но и дают отдых и силу душе”.

Тут в лагере воцарилось беспокойство; все посмотрели на Рэнди; она раскачивалась и раскачивалась, и наконец медленно и тихо зазвучали слова: “Мирские песни, музыка и танцы не дают покоя, ибо они возбуждают похоть и желания плоти. Это, конечно, не может быть плодом труда, который расточает силы”. — ”Ах, такие вещи полны соблазна!” - сказал Эльз со вздохом. Это навело Эрика на мысль о стихе гимна:

“Мы видим со стыдом и печалью,

У добродетели хочется брать взаймы

Пороки, которыми изобилуют

Все чаще встречаются;

Они хитро заманивают в ловушку

И с напыщенным видом...

- Помолчи, Эрик! - сказал декан. - Ты просто несешь чушь.

“Что ж, может быть, и так”, — сказал Эрик и начал снова: —

“Если кто-то будет так воздействовать на тебя

Со словами , что ты должен уйти

На широком, проклятом пути греха,

Будь сильной, не дай ему победить...

“Нет, отдай Эрика! Гимн достаточно хорош, но всему свое время”. — ”Да, да, отец, это правда, всему свое время: —

“О, я каждую минуту, каждый час

Принадлежит Тебе, это Твое по праву,

Наши сердца должны биться, чтобы овладеть Твоей силой,

И снова призвать к молитве...”

— Нет, нет, Эрик, иначе молитва сама по себе приведет к искушению; ты можешь стать католиком и уйти в монастырь...“ — ”Боже упаси!” - сказал Эрик и широко открыл глаза, затем закрыл их и начал:

“Как земля и прах превращаются в чистое золото,

— Католики...

- А теперь, Эрик, если ты не можешь вести себя тихо, ты должен продолжить. На чем мы остановились? Но Одегаард, к своему большому удовольствию, следовал за Эриком и не мог вспомнить. Затем из шалей мирно донеслось: “Я говорил, что это не может дать покоя или быть плодом наших трудов, что —” — ”Теперь я вспоминаю: что в молитве было искушение... а потом пришел Эрик и доказал, что в молитве тоже может быть искушение. Поэтому давайте посмотрим, к чему все это может привести. Вы когда-нибудь замечали, что жизнерадостные люди работают лучше, чем унылые? Почему?”

Ларс уловил смысл сказанного: “Именно религия делает нас жизнерадостными”, — сказал он. - ”Да, когда это не приводит в уныние; но разве вы никогда не видели, что есть религия, которая делает все таким мрачным, что сам мир похож на тюрьму?”

Эльза вздыхала так, что шали зашевелились, Ларс тоже пристально посмотрел на нее, и она сдалась. — Одегаард продолжил: “Всегда одно и то же, будь то работа, молитва или игра, делает тебя глупой и мрачной. Вы можете пресмыкаться на земле, пока не станете животным, молиться, пока привычка не сделает вас монахом, и играть, пока вы не станете ничем иным, как куклой. Но объедините их, и ум укрепится; работа преуспеет, а религия станет более жизнерадостной”. — ”Тогда мы должны быть жизнерадостными сейчас!” — сказал молодой человек и улыбнулся. - ”Да, и тогда вы тоже заслужите симпатию: ибо только когда мы жизнерадостны, мы можем видеть хорошее в других и восхищаться им, и только любя других, мы можем любить Бога”.

Поскольку никто сразу не возразил этому, Одегор предпринял вторую попытку подвести итог: “Те вещи, которые освобождают, чтобы Святой Дух мог действовать в нас (ибо в рабстве Он не может действовать), те вещи, которые помогают нам, должны иметь в себе благословение, и это действительно так”. Декан встал, ему снова нужно было затушить трубку.

В последовавшей тишине, не прерываемой вздохами, было видно, как шевелятся шали, и, наконец, тихо прозвучало: “Написано: ‘Что бы ты ни делал, делай все во славу Божью’, — но служат ли мирские песни, музыка и танцы во славу Божью?” “ Напрямую — нет; но разве мы не можем просить о том же, когда едим, спим и одеваемся? И все же это должно быть сделано. Следовательно, смысл может заключаться только в том, что мы не должны делать ничего греховного”. — ”Да, но разве это не греховно?”

Впервые Одегор почувствовал некоторое нетерпение и просто ответил: “Мы видим в Библии, что использовались и пение, и музыка, и танцы”. — ”Да, во славу Божью”. — ”Очень хорошо, во славу Божью. Но причина, по которой евреи во всем называли Бога, заключалась в том, что, подобно детям, они не научились проводить различия. Для детей каждый человек, которого они не знают, является "человеком’ — на вопрос ребенка: ‘Откуда берется это, откуда то?’ мы всегда отвечаем: ‘от Бога"; но как мужчины между людьми мы называем также промежуточное звено, а не только Бога-дающего. Так, например, красивая песня может относиться к Богу или вести к Нему, даже если Его имя в ней никогда не встречается; ибо многое указывает туда, хотя и не напрямую. Наши танцы, когда это чистое здоровое наслаждение невинных людей, хотя и не напрямую, посвящены восхвалению Того, Кто дал нам здоровье и любит ребенка в наших сердцах ”.

“Послушайте, послушайте!” - сказал декан; он знал, что сам долгое время неправильно понимал эти вещи и искажал их другим.

Все это время Ларс сидел и думал, теперь он был готов; мозоли упали с высокого лба на короткое раздраженное лицо; там они были раздавлены и перемолоты, а теперь выпали: “Тогда допустимы ли всевозможные истории, байки и вздор - вся выдумка, которой сейчас наполняют книги? Разве не написано: ”Всякое слово, исходящее из уст твоих, да будет истиной"?"

“Я действительно благодарю вас за это. Вы видите, что разум подобен дому, в котором вы живете. Если бы она была такой узкой, что вы едва могли бы просунуть голову и вытянуть ноги, вам пришлось бы расширить ее. А художественная литература возвышает разум и расширяет его. Если бы ложью были те идеи, которые стоят выше абсолютной необходимости, то те, которые являются абсолютной необходимостью, несомненно, тоже стали бы ложью. Они бы таким образом загнали вас в ваш глиняный дом, что вы никогда не достигли бы вечности, и все же именно там вы хотели быть, и именно эти самые мысли верой должны были вести вас туда.”— "Но вымысел - это то, чего на самом деле никогда не было, и поэтому он наверняка должен быть ложью?” — задумчиво спросила Рэнди. - ”Нет, в нем часто заключены более важные истины для нас, чем в том, что мы видим”, - ответил Одегаард. Тут все они с сомнением посмотрели на него, и молодой человек выпалил: “Я никогда раньше не знал, что история Аскеладдена правдивее, чем то, что я вижу перед своими глазами”. — Все они захихикали. — ”Тогда скажи мне, всегда ли ты понимаешь то, что видишь перед своими глазами?” — ”Я недостаточно образован для этого!” — ”О, ученые, конечно, понимают это еще меньше!" Я имею в виду те вещи в повседневной жизни, которые приносят нам печаль и неприятности, и которые, как говорится, ‘сильно беспокоят нас’. Разве таких вещей нет?” Он не ответил, но из свертка донеслось искреннее: “Да, часто”. — ”Но если бы вы услышали вымышленную историю, которая была бы так похожа на вашу собственную, что, услышав ее, вы поняли бы свою собственную, — разве вы не сказали бы об этой истории, — которая дала вам утешение и поддержку, которые дает понимание, — разве вы не сказали бы, что в ней было для вас больше правды, чем в вашей собственной?” — ”Однажды я прочитал историю, - сказал Эльзе, - которая так помогла мне в большом горе, что то, что долгое время было проблемой, показалось мне почти радостью”. Оно кашлянуло из свертка: ”Да, это правда”, — робко добавила она.

Но молодой человек не согласился с этим: “Может ли история Аскеладдена послужить кому—нибудь утешением?” - ”Во всем есть своя польза. Забавное обладает огромной силой, и эта история забавным образом доказывает, что то, о чем мир думает меньше всего, часто может быть лучшим, — что все помогает тому, у кого хорошее настроение, и что преуспевает тот человек, который решается на это. Тебе не кажется, что многим детям полезно помнить об этом— а вместе с ними и многим взрослым людям?” — ”Но верить в домовых и троллей, конечно, суеверно?” — ”Кто сказал, что вы должны в них верить? Это фигуры речи”. — ”Но нам запрещено использовать фигуры и образы; ибо это козни дьявола” — ”В самом деле; где вы это нашли?” — ”В Библии”. — Тут декан вмешался: “Нет, это ошибка, потому что сама Библия использует образы”. — Все посмотрели на него, — “Она использует образы со всех сторон, поскольку восточные народы изобилуют ими. Мы сами используем его в наших церквях, в дереве, на холсте, в камне, и мы не можем представить себе Божество иначе, как через образы. И не только это: Иисус использует образы, и разве Сам Господь Не являлся в различных формах, когда Он открывал Себя пророкам; разве не в образе странника он пришел к Аврааму в Мамре и ел за его столом? Теперь, если сам himself является в различных формах и использует образы, несомненно, человек может делать то же самое ”, - они собирались согласиться, но Одегаард встал и мягко похлопал декана по плечу: “Спасибо! вы самым убедительным образом показали на основании Библии, что драма допустима!” — декан вздрогнул от удивления; дым, который был у него во рту, медленно выходил сам по себе.

Одегор подошел к свертку с шалями и наклонился, пытаясь разглядеть ее лицо, но тщетно. “Ты хотела бы спросить еще о чем—нибудь, — сказал он, — потому что ты, кажется, подумала о нескольких вещах?” — “О, помоги мне Господь, я не всегда правильно мыслю”. — ”Ну; сначала после благодати обращения человек настолько поглощен ее чудесами, что другие вещи кажутся бесполезными и неправильными; человек подобен влюбленному, желающему только возлюбленную”. — ”Да, но посмотри на это”. ранние христиане, мы все еще должны следовать их примеру”. — ”Нет, их трудное положение среди язычников больше не наше; у нас другие обязанности; мы должны привнести христианство в ту жизнь, которая есть сейчас”. - ”Но в Ветхом Завете так много противоречащего всему духу того, что вы говорите”, - сказал молодой человек, впервые без горечи. - ”Да, но эти заповеди теперь мертвы, они ”упразднены", как говорит Павел: "Мы служители Нового Завета; не по букве, но по духу": - снова: "Где дух Господень, там и свобода". И: ’Все мне нужно, ’ говорит далее Павел, - но, - добавляет он, - не все целесообразно’. — Теперь нам повезло, что перед нами жизнь человека, которая показывает нам, что имел в виду Павел. Это Лютера. Вы, конечно, верите, что Лютер был хорошим просвещенным христианином?” Да, они верили в это. — ”Религия Лютера была жизнерадостной, это была религия нового Завета. Его представление о мрачной вере состояло в том, что за ней всегда стоит дьявол; а что касается страха перед искушением, то те, кто меньше всего боится, наименее искушаемы. Он использовал все силы, данные Богом, а также силу наслаждения. Привести вам несколько примеров? Благочестивый Меланхтон однажды так увлекся защитой истинных доктрин, что не нашел времени поесть; Лютер выхватил перо у него из рук: ‘Богу служат не только трудом, - сказал он, - но и отдыхом и тишиной; поэтому Бог дал нам третью заповедь и установил субботу’. — Опять же, Лютер использовал фигуры речи, как шутливые, так и серьезные, и он был полон хороших, часто веселых идей. Он также перевел несколько превосходных старинных популярных сказок на свой родной язык и сказал в предисловии, что, кроме Библии, он едва ли знает наставления лучше этих. Он играл на лютне, как, возможно, вы знаете, и пел со своими детьми и друзьями — не только псалмы, нет, но и веселые старинные песни; он любил светские игры, играл в шахматы, позволял молодежи танцевать у себя дома; он желал только, чтобы все проходило скромно и хорошо.Простой старый ученик Лютера, пастор Йохан Матезиус, записал это и передал своим прихожанам с кафедры. Он молился, чтобы это стало для них руководством к действию, и давайте помолимся о том же”.

Декан встал: “Дорогие друзья, на этом мы заканчиваем на сегодня”. Все встали. “Много слов было сказано в назидание нам; да ниспошлет Бог Свою благодать на посеянное семя! Дорогие друзья, ваши дома находятся в отдаленных краях; вы живете высоко, где морозы чаще срезают кукурузу, чем серп. Такие пустынные горные места не должны возделываться, и теперь их следует предоставить традициям и пасущемуся скоту. Духовная жизнь там едва ли может процветать, она становится мрачной, как окружающая растительность. Жизнь омрачена предрассудками, — как горами, под которыми они растут. Господь собирает, Господь просвещает!— Я благодарю вас за этот день, друзья мои, для меня это тоже был день просветления”. Он пожал руку каждому из них, и даже молодой человек сердечно протянул свою, но не поднимая глаз.

“Вы идете через гору, когда вы доберетесь домой?” — спросил декан, когда они были готовы идти. - ”О, как-нибудь вечером”, - сказал Ларс. - “Сейчас выпало много снега, и там, где его сдуло, образовались ледяные отмели”. — ”Что ж, друзья мои, это достойно всякой чести - прийти в церковь в таких трудных условиях.— Надеюсь, теперь ты благополучно доберешься домой! Эрик тихо ответил:

“Бог для меня, что бы там ни было

Это будет против меня,

Я могу с молитвой и радостью,

Растопчите все это!”

“Это правда, Эрик, на этот раз ты попал в точку!” — ”Да, но подожди минутку”, - сказал Одегард, когда они уже уходили. - “Неудивительно, что ты меня не знаешь; но у меня должны быть родственники в Одегардене”. Они все повернулись к нему, даже декан, который, правда, знал, но совершенно забыл об этом. “Меня зовут Ханс Одегаард, сын пастора Кнуда Хансена Одегаарда, который когда—то, давным—давно, оставил вас со своим рюкзаком за спиной”. — Затем из шалей донеслось: “Боже мой, это мой брат”. -

Все они собрались вокруг него, но никто не мог ничего сказать. Наконец Одегаард спросил: “Значит, я останавливался у вас, когда однажды был там с моим отцом?” — ”Да, это было у меня”. — ”И некоторое время у меня, “ сказал Ларс. - Ваш отец - мой двоюродный брат”.— Но Рэнди печально сказал: “Так это маленький Ганс; — да, время идет”. — ”Как это Else?” — спросил Одегаард. - ”Это Else”, — сказал Рэнди, указывая на светловолосую женщину. - ”Это ты Else!” - воскликнул он. “У тебя тогда были неприятности из-за любовной связи; ты хотела заполучить музыканта; ты заполучила его?” Никто не ответил. Хотя начинало темнеть, он видел, что Элс сильно покраснел, и мужчины смотрели либо в сторону, либо вниз — за исключением молодого человека, который пристально смотрел на Элса. Одегор увидел, что задал неудачный вопрос, декан пришел ему на помощь: “Нет, Ганс музыкант не женат; Эльза вышла замуж за сына Ларса, но теперь она снова свободна, она вдова”. — Она снова густо покраснела, молодой человек увидел это и надменно улыбнулся.

Затем Рэнди сказала: “Ну, я полагаю, вы далеко путешествовали? вы многому научились, насколько я могу судить”. — ”Да, до сих пор я либо читал, либо путешествовал; но теперь я намерен заняться работой”. — ”Хорошо, хорошо, так оно и есть: одни выходят на улицу и обретают свет и мудрость, другие остаются дома”. И Ларс добавил: “Часто бывает трудно зарабатывать на жизнь дома; если мы помогаем продвигаться вперед тому, кто, как мы надеемся, может быть нам полезен, он уходит и оставляет нас”. — ”Есть разные призвания; каждый должен следовать своему собственному”, — сказал декан. — ”И Господь подводит итог нашей работе”, - сказал Одегаард. - “Труды моего отца все же приведут сюда снова, если Богу будет угодно”. - ”Что ж, я полагаю, они придут”, - печально сказала Рэнди. - “Но часто бывает трудно ждать”.

Они ушли; декан встал у одного окна, а Одегаард - у другого, чтобы смотреть им вслед, когда они поднимались на гору; молодой человек ушел последним. Одегаард узнал, что он родом из города, где начинал с нескольких вещей, но у него всегда были какие-то недоразумения с людьми. Он считал себя призванным стать чем-то великим, апостолом истины; но, как ни странно, он остался в деревушке Одегаард — кто-то думал, что из любви к Чему-то Еще. Он был страстной душой, прошедшей через множество разочарований, и еще многое было впереди.

Теперь их можно было увидеть на горе; крыша сарая больше не скрывала их. Они продолжали трудиться, деревья скрывали их, они снова поднимались все выше и выше. В глубоком снегу не было следов, деревья служили указателями пути в пустыне, а далеко в стороне снежные горы указывали направление к их дому.

Из столовой донеслось оживленное вступление, а затем:

“Свою песню Я дарю весне,

Хотя она почти не летает,

Свою песню Я дарю весне,

Как тоска по тоске легла.

Итак, эти двое объединяют свою помощь

Чтобы заманить и укротить солнце,

Та старая зима преодолена,

Может проскользнуть хор ручейков;—

Затем с их веселыми взглядами

Они будут преследовать его в воздухе

С ароматом редких цветов,—

Свою песню Я дарю весне”.

XI

ПРИМИРЕНИЕ

С того дня настоятель очень мало общался со своей семьей; во-первых, он был занят Рождеством, а во-вторых, он так и не пришел к какому-либо выводу, дозволена ли христианину эта драма; если Петра только показывалась, он впадал в задумчивость.

Таким образом, в то время как декан сидел в своем кабинете либо со своими проповедями, либо с какой-нибудь работой по христианской этике перед ним, Одегор был с дамами, которых он постоянно сравнивал. Петра была разносторонней, никогда не была одинаковой; тот, кто последует за ней, должен учиться как по книге. Сигне, напротив, была настолько подкупающей в своей неизменной сердечности, что ее движения никогда не были неожиданными; они были отражением ее существа. В голосе Петры были все оттенки, резкие и мягкие, всех средних степеней. Голос Сигне обладал особой гармонией, но не менялся — за исключением отца, который умел различать его тона. Петра была с кем-то одним за раз; если она и была с кем-то еще, то только для того, чтобы наблюдать, а не помогать. Сигне присматривалась ко всем и каждому и распределяла свое внимание незаметно. Если Одегаард говорил о Сигне с Петрой, он слышал жалобу безнадежного влюбленного; но если он говорил о Петре с Сигне, слов было очень мало. Девушки часто разговаривали друг с другом, причем без стеснения, но только на безразличные темы.

Перед Сигне Одегаард был в неоплатном долгу, ибо именно ей он был обязан тем, что называл своим “новым я”. Первое письмо, которое он получил от нее в своем великом горе, было подобно нежному прикосновению к его лбу. Так тщательно она рассказала, как Петра попала к ним, непонятая и преследуемая, так деликатно она добавила, что случайность ее прибытия могла быть руководством Бога, “чтобы ничто не было разорвано на куски”; это прозвучало как далекий звук рога в лесу, когда человек стоит и не знает, в каком направлении двигаться.

Письма Сигне сопровождали его повсюду, где бы он ни путешествовал, и были той ниточкой, за которую он держался. Каждой строчкой она думала привести Петру прямиком в его объятия, но на самом деле она делала как раз обратное; ибо благодаря этим письмам перед ним возник вкус Петры к искусству; ключевую ноту к ее талантам, которую он тщетно искал для себя, Сигне, сама того не подозревая, постоянно держала в поле зрения, — и как только он понял это, он увидел и свою, и ее ошибку и тем самым стал другим человеком.

Он внимательно следил за собой, когда писал Сигне о том, чему научили его ее письма. Первое слово должно исходить не от друзей Петры, а от самой Петры, что ничего не следует торопить раньше времени. Но теперь он также увидел Петру в новом свете. Эти моменты, постоянно преследующие друг друга, каждый в отдельности ощущаемый в полной силе, но рассматриваемый до бесконечности, противопоставленный друг другу, чем они могут быть, как не предзнаменованием жизни художника? И работа должна заключаться в том, чтобы объединить их в единое целое; иначе это было бы всего лишь лоскутное одеяло, а сама жизнь нереальна. Поэтому: не слишком рано начинать свою карьеру! Сдержанность как можно дольше, да еще противодействие.

Таким образом, прежде чем он осознал это, Петра снова стала постоянным занятием его ума, но с другой целью. Он изучал искусство со всех точек зрения, и особенно художников, больше всего артистов сцены. Он видел многое, что ужасает христианина, он видел огромные злоупотребления, но разве он не видел того же самого вокруг себя, даже в самой церкви? Хотя были лицемерные служители, призвание было все тем же, великим, вечным. Если поиск истины, где бы он ни начался, обретает силу в жизни и поэзии, не должен ли он также выйти на сцену? Убедившись в этом, он был рад видеть из писем Подписантов, что Петра развивает свой ум и что Сигне была именно той, кто мог ей помочь. И вот теперь он вернулся, чтобы увидеть и поблагодарить добрую проводницу, которая сама не знала, кем она была для него.

Но он также приехал, чтобы снова увидеть Петру. Как далеко она продвинулась сейчас? Слово было произнесено, следовательно, он мог свободно говорить с ней об этом; это было облегчением для обоих, потому что таким образом они не говорили о прошлом.

Тем временем их прервали гости из города, приглашенные и незваные! Дело зашло уже так далеко, что достаточно было одного удачно использованного случая, чтобы все стало ясно, — и это гости принесли с собой. На встречу с ними была приглашена большая компания, и когда после ужина джентльмены собрались в кабинете, разговор зашел о сцене, потому что капеллан увидел раскрытый труд по христианской этике на столе декана, и его взгляд уловил ужасающее слово "Театр". Это привело к поспешной дискуссии, в разгар которой вступил декан; он не присутствовал за обедом, так как был отозван к постели умирающего; он был очень серьезен, не ел и не принимал никакого участия в разговоре; но он набивал трубку и слушал. Как только Одегор заметил это, он сам вступил в разговор, но долгое время тщетно пытался объяснить свои взгляды, потому что у капеллана была привычка восклицать каждый раз, когда должно было быть приведено звено в цепи доказательств: “Я отрицаю это!” и тогда то, что должно было стать доказательством, само должно было быть доказано; следовательно, дело всегда шло вспять; от театра они уже перешли к навигации, и теперь, чтобы что-то доказать в этом, они просто переходили к сельскому хозяйству.

Это было уже слишком, поэтому Одегор избрал себя председателем. Помимо капеллана, присутствовало несколько служителей, а также капитан, маленький смуглый человечек с огромным животом и парой маленьких ножек, которые подкашивались одна за другой. Одегор попросил капеллана высказать свои возражения против театра. Он начал:

“Добрые люди даже языческих времен были против драмы Платона, Аристотеля, потому что она разрушала мораль. Сократ, это правда, иногда посещал театр, но если кто-то заключает из этого, что он одобрял это, я отрицаю это; человек должен видеть многое из того, что он не одобряет. Первых христиан недвусмысленно предостерегали против этой пьесы, например, Тертуллиана, и с тех пор, как драма возродилась в более поздние времена, ревностные христиане говорили и писали против нее, я называю таких людей, как Шпенер и Франке; я называю писателя по христианской этике, как Шварц, я называю Шлейермахера. (‘Слушайте! слушайте!’ - закричал капитан, потому что это имя было ему знакомо.) Двое последних признают допустимыми драматические представления, и Шлейермахер даже считает, что в частной труппе и любителями может быть поставлена хорошая пьеса, но он осуждает актеров на сцене. Как профессия, это представляет так много искушений для христианина, что он должен избегать этого. И не является ли это также искушением для зрителя? Быть тронутым вымышленным страданием, быть возвышенным вымышленным образцом добродетели, таким (от которого при чтении можно лучше защититься), заставляющим нас поверить, что мы - это мы сами, то, что мы видим перед собой, это ослабляет нашу энергию и силу воли, это низводит нас до простого желания видеть и слышать, делая нас мечтателями. Разве это не так? Кто завсегдатаи театра? Бездельники в поисках развлечений, сластолюбцы, которых нужно стимулировать, тщеславные люди, которые хотят, чтобы их видели, мечтатели, которые бегут сюда, чтобы спастись от реальной жизни, с которой они не осмеливаются бороться. Грех за занавесом, грех перед ним! Я никогда не слышал, чтобы искренние христиане говорили что-то еще”.

Капитан: “Я начинаю дрожать за себя; если я бывал в таком волчьем логове каждый раз, когда посещал театр, дьявол...” “Тьфу, капитан, — сказала маленькая девочка, вошедшая вместе с ними, — вы не должны ругаться, иначе попадете в ад!” - “Да, дитя мое, да, да”. - Затем Одегор поднялся, чтобы заговорить:

“Платон выдвигал те же возражения против поэзии, что и против сцены, а мнение Аристотеля сомнительно, — поэтому я оставлю их в покое. Первые христиане хорошо поступили, воздержавшись от языческих игр, — я тоже оставлю их в покое. То, что у искренних христиан в наше время должны быть свои сомнения по поводу театра, я хорошо понимаю; я сам сталкивался с ними. Но если кто-то признает, что поэт имеет свободу написать драму, тогда и актер имеет свободу сыграть ее, ибо что еще делает поэт, когда пишет, как не играет ее — в своих мыслях, с пылом, со страстью, и "всякий, кто смотрит на женщину, вожделеет ее’ и т.д. — вы знаете слова Самого Христа. Когда Шлейермахер говорит, что драму можно разыгрывать только частным образом и любителями, это то же самое, что утверждать, что талантами, данными нам Богом, следует пренебрегать, тогда как на самом деле смысл заключается в том, что они должны быть развиты до максимально возможного совершенства; и с этой целью мы их получили. Все мы действуем каждый день, когда подражаем другим в шутку или всерьез. Там, где в каком-либо отдельном случае эти силы перевешивают все остальные, я действительно задаюсь вопросом, перестал ли такой человек культивировать их, не было ли вскоре показано, что это был грех. Ибо тот, кто не следует своему истинному призванию, становится непригодным для другого, ведет неустроенную, колеблющуюся жизнь — короче говоря, становится гораздо более легкой добычей искушения. Там, где работа и склонность совпадают, многие искушения остаются незамеченными. Теперь, если вы скажете, что призвание само по себе слишком полно соблазнов, что ж, каждый чувствует это по-своему. Для меня это призвание обладает величайшим искушением, которое заставляет человека поверить, что он сам праведен, потому что он выполняет заповеди Праведников, — заставляет его поверить, что он сам верит, потому что он говорит с верой других, или, проще говоря, сказал: ‘Для меня призвание служителя - величайшее искушение из всех ’. (Большой шум: я отрицаю это! Да! Тишина! Я отрицаю это! Это правда! Тишина!) Капитан: “Ну, я никогда раньше не слышал, чтобы кафедра была хуже сцены!” Смех и крики ото всех: “Нет, он никогда этого не говорил”. Капитан: “Да, черт возьми...” “Нет, нет, капитан, дьявол придет!” — ”Ну, дитя мое, ну, ну!” И Одегаард подхватил нить разговора:

“Все искушения мгновенного возбуждения, погружения в простое желание видеть и слышать, брать образцы добродетели и без проблем присваивать их жизнь как нашу - это, воистину, также присутствует в церкви!” (Снова тот же шум.)

Дамы больше не могли слышать этот шум, не выяснив, что это было. Теперь дверь была открыта. Одегаард, увидев среди них Петру, выразительно сказал: “Это правда, что есть актеры, которые волнуются на сцене, потом спешат в церковь и волнуются там, — и все же они те же самые. Но в целом актеры, как и моряки, так часто оказываются в самой крайней ситуации (ибо мгновение перед тем, как они войдут, должно быть, ужасно!) и так часто сталкиваются лицом к лицу с великим, неожиданным, так часто призваны быть орудиями в руках Господа, что они носят в своих сердцах страх и тоску, сильное чувство недостойности; и это мы знаем, что Христос предпочитал быть с мытарями и кающимися женщинами. Я не даю им никаких полномочий; воистину, чем больше их работа, тем больше их вина, если их работа приводит их к опрометчивости или вырождается в распущенное легкомыслие. Но так же, как нет актера, который благодаря череде разочарований не узнал бы, насколько бесполезны аплодисменты и лесть, хотя большинство ведет себя так, как будто верит в это, — точно так же мы видим их ошибки и промахи, но мы не так хорошо знаем их собственное отношение к ним, и от этого это зависит — рассматриваемое с христианской точки зрения”.

Несколько человек встали и начали говорить все вместе, но...

— Мне, должно быть, было четырнадцать лет...

зазвучали звуки пианино, и они хлынули в комнату; потому что пела Сигне, а шведские мелодии Сигне и то, как она их пела, были восхитительны. Одна песня следовала за другой, и поскольку первые мелодии этой страны, верные послания из сердца великого народа, произвели ободряющий эффект, и теперь они стояли в ожидании, Одегаард поднялся и попросил Петру прочитать стихотворение. Должно быть, она осознала это, потому что ее лицо стало пунцовым. Она сразу же шагнула вперед, — хотя дрожала так, что вынуждена была крепко держаться за спинку стула, — сильно побледнела и начала:

Он не смог получить отпуск, чтобы отправиться в море,

Его мать была слабой, отец - старым,

Ферма увеличивалась в сто раз:—

“Зачем ему с викингами кочевать?

Здесь, дома, у него есть все, о чем он только может мечтать.

Но юноша в облаках, когда они мчались вперед,

Видел, как воинство армедов в бой повели;

И юноша тосковал, когда видел солнце,

Это был король в государстве после одержанных побед.

Он размышлял над сагами древних времен,

Он забыл о своей работе, когда викинги восхваляли его.

Наступило утро, и он ушел,

На самый дальний остров в открытом море,

Чтобы увидеть, как набегают буруны,

И прислушивайтесь к грохоту далекой битвы.

Это был день ранней весны,

Когда голос бури на взлете:

“Земля больше не будет скована льдом!” -

Зрелище, которое он увидел, окрепло в его воле.

Они закладывают корабль в стально-серой бухте,

Отдыхает после бурного рейда,—

На самом деле она казалась более склонной к странствиям,

Хотя ее парус был спущен и якорь брошен,

Ибо парус и мачта ходили туда-сюда,

И судно вспенивало пену своим носом.

На борту они немного отдыхали,

Поесть и поспать было их теперешним желанием;—

Наверху, со скалы, они услышали чей-то крик:

— Словами дурака они казались, падая таким образом,—

“Никто не смеет управлять кораблем в такой сильный шторм,

Тогда дай мне руль; — ах! Я тоскую!”

Некоторые подняли глаза к скалистому выступу,

Другие и не хотели видеть прямо сейчас;

Никто из них не встал после дневного рациона,

Вниз упал камень и сбил с ног двоих мужчин.

Они вскочили с палубы и радостно закричали:

Побросал блюда, схватил лук и копье;

Вверх полетели стрелы, пока неподготовленные

Он встал на утесе, и его воля провозгласила:

“Вождь с великодушием уступит твой сосуд,

Или ты первый начал бороться?”

Слушать такое было всего лишь пустой тратой времени,

В ответ было поспешно брошено копье,

Его это не задело, и он спокойно сказал:

“Никто не ждет меня в чертогах мертвых,

Но ты , кто далеко от моря, пахал

Могу поспешить домой, или я провожу тебя туда.—

Всему, что было под тобой, ты поклонился

Должен перейти ко мне; поэтому я и пришел сюда!

Для меня ты собрал, мне это перепадает;

Мое время пришло, оно зовет меня”.

Другой презрительно рассмеялся со своего высокого места:

“Воистину, если ты действительно так долго ждешь,

Приди и докажи, что ты самый сильный мой воин!”

- Этого я не могу, я прирожденный вождь.

Я должен командовать, ибо я знаю свой путь;

Новое никогда не сможет подчиниться старому”.

Но напрасно он прислушивался к ответу

Затем он спрыгнул вниз, глаза его заблестели:

“ Эй, воины! ваш вождь выполняет свой долг

Чтобы доказать, к кому Один проявляет свою благосклонность.

Тогда герои! служите тому, кому он помогает.

Позор тому, кто избежал его ярма!”

Лицо вождя побагровело от гнева;

Прыгнул в море и поплыл к суше;

Другой поспешно спрыгнул на берег

И заключил его в свои крепкие объятия.

Но вождь увидел при свете его глаз,

Что душа его была благородна и возвышенна.

“Скрестите ему руки на груди, потому что он ничего не носит”,

На борту он воскликнул: ”Если наступит день

Тебе победа, скажи, что сам он дал

Меч, который принес ему поспешную могилу.

Борьба разгоралась на склоне горы,

Каждый удар отзывался эхом бомбы;—

Разгневанный “Дракон” вдохнул ее дым,

Фелд был ее защитником в своей гордости.

Над горами раздается крик,

Каждый человек отомстил бы за великую обиду;

От стебля к стеблю поднималась толпа,

И вскоре они стояли на скалистом берегу.

Затем умирающий взмахнул рукой

Чтобы отдать им свой последний приказ:

“Человек должен упасть, когда его работа закончена;

Конец героической песни великолепен;

Сделай его своим вождем, достойным”.

Его губы побелели, силы оставили его,

Они поспешили наверх, когда он испускал свой последний вздох;

Для него было припасено почетное место,

Он указал на доску Одина.

Новый командир не стал медлить,

Он вскочил на камень и отдал приказ:

“Сначала воздвигни холмик над могилой героя,

И помните о благородных деяниях его времени.

Но этой ночью якорь будет поднят,

И ни один мертвец не должен помешать нашему путешествию.

Был поднят маяк, распущен парус,

Вскоре Дракон над водами промчался;

Песня памяти звенит над волной

Ему они оставили на острове могилу, —

Приветственная ода прозвучала в ушах

О юноше, который стоял у штурвала, чтобы управлять кораблем.

И как раз в тот момент, когда его дом был уже совсем близко,

И все бросились вниз, к стрэнду,

С криками изумления при виде руки

Это был достойный плавания ботинок рулевого Огера, -

Падало вечернее солнце на паруса и щит,

И красный над высотой у поля битвы.

Судно, которое он вел так близко от земли,

Испугавшись, они закричали: “Корабль сядет на мель!”

Он развернул ее рывком,

И он улыбнулся им: “Теперь я могу уйти?”

Стихотворение было произнесено трепетно, торжественно, без малейшего наигрыша. Они стояли так, словно луч пронзил их с земли, во всем великолепии радуги. Никто не произнес ни слова, никто не пошевелился; — но капитан больше не мог сдерживаться, он вскочил, отдуваясь, потянулся и сказал: “Ну, я не знаю, как это у вас; но когда меня вот так берут, черт бы меня побрал, если...” — ”Капитан, ты опять выругался”, — сказала девочка и угрожающе подняла палец. — “Дьявол придет сию же минуту и заберет тебя!” - ”Ну, это все равно, дитя мое, пусть он придет, потому что теперь я должна, черт бы меня побрал, должна же быть патриотическая песня!” И вот он начал таким потрясающим голосом, что можно было подумать, будто огромный желудок давит, как кузнечные мехи, — и все остальное вместе с ним:

Я буду следить за нашей землей,

Я буду благоустраивать нашу землю

Я буду способствовать этому делу в своих молитвах, в своем доме,

Я увеличу его прибыль,

И своих желаний добиваюсь изо всех сил

От границы до движущейся морской пены.

Здесь достаточно солнечного света,

Здесь достаточно кукурузных полей,

Если мы будем действовать сообща, то получится много чего.

Посреди труда и борьбы

Есть поэтическая жизнь

Возвысить нашу землю, если наша любовь достаточно сильна.

Для поиска и сохранения

Мы ушли далеко от волны,

В окрестных странах возвышаются наши сторожевые башни былых времен;

Но наш сегодняшний прапорщик

Машет еще дальше,

И оно колышется с такой силой, как никогда прежде.

И наше будущее велико,

Для разделенного на три части государства

Снова присоединится, снова станет собой.

Тогда, чем ты можешь пожертвовать

Пусть поделятся самые нуждающиеся,

И набирающая силу река украсит этот запас.

Скандинавия наша,

И мы будем ценить ее способности,

Какой она была, какой она есть, какой она будет снова,

И как рождается любовь

На милой домашней земле,

Из зерна любви она снова взойдет.

Подошла Сигне, обняла Петру и увлекла ее в кабинет, где никого не было. “В самом деле, ” сказала она, - ты так пленила меня, что я должна:"Петра, мы снова будем друзьями!” — ”О, Сигне, значит, наконец-то ты простила меня!” — ”Да, теперь я могу, как бы ни повернулись дела!" Петра, ты не любишь Одегаарда?” — ”Боже мой, Сигне!” — ”Петра! Я думал об этом с самого первого дня, и теперь, наконец, он пришел к... Все, что я думал и делал для тебя за эти два с половиной года, было сделано с этой целью, и отец думал так же; я думаю, он уже говорил об этом с Одегаардом”. — ”Но Сигне!..” - Тише, - она приложила руку к губам Петры и убежала, ее кто-то звал; было время пить чай.

На столе стояло вино, поскольку декан отсутствовал за обедом; он был очень серьезен весь день, а теперь сидел так, словно никого не было, пока они не собрались выходить из—за стола, когда он постучал по своему бокалу с вином и сказал: “Я должен объявить о помолвке!” - Все посмотрели на молодых девушек, которые сидели вместе, и ни одна из них не знала, упасть им со стула или остаться сидеть.

“ Я должен объявить о помолвке, ” повторил декан, как будто ему было трудно продолжать. “Я должен признаться, что сначала это было не совсем то, чего я хотел”. — Все гости изумленно посмотрели на Одегора, и их изумлению не было предела, когда они увидели, что он спокойно сидит и смотрит на декана.— ”Говоря откровенно, я думал, что он недостоин ее”.— Присутствующие здесь гости так смутились, что никто больше не осмеливался поднять глаза, а поскольку девушки вообще не осмеливались этого сделать, декану оставалось разговаривать только с одним лицом, и это было лицо Одегора, который тем временем сохранял совершенное самообладание. “Но теперь, - продолжал декан, - теперь, когда я узнал его лучше, это закончилось тем, что я засомневался, достойна ли она его, таким благородным он мне кажется; ибо это Искусство, великое драматическое Искусство, обрученное с Петрой, моей приемной дочерью, моим дорогим ребенком; пусть у тебя все сложится хорошо! Я трепещу при этой мысли, но то, что должно быть вместе, должно быть неразрывно связано. Да пребудет с тобой Бог, дочь моя! Через мгновение она была в его объятиях.

Поскольку больше никто не сел, вся компания, естественно, вышла из-за стола. Петра подошла к Одегаарду, который увлек ее к самому дальнему окну; теперь ему было что сказать ей, но сначала она должна сказать: “Всем этим я обязана тебе!” — ”Нет, Петра; я был всего лишь добрым братом; то, что я хотел быть большим, было моим большим грехом; потому что, если бы это случилось, это помешало бы всей твоей карьере”.— ”Одегаард!” Они держали друг друга за руки, но не поднимали глаз; мгновение спустя он оставил ее.

На следующий день Одегор покинул благочиние.

Сразу после Рождества Петра получила письмо с большой официальной печатью; она сильно нервничала и отнесла его декану для вскрытия. Оно было от магистрата ее родного города и гласило следующее: “Принимая во внимание, что Педро Ульсен, который вчера ушел из этой жизни, оставил завещание следующего содержания:

"То, что я оставляю после себя, что точно записано в расходной книге, которая находится в синем сундуке, стоящем в моей комнате у Гунлауга Амунда на берегу, и ключ от которого есть у упомянутой Гунлауг, хотя только она одна знает все дело, — я желаю, — если она, Гунлауг Амунд, пожелает этого, чего ей не нужно делать, если она не захочет, выполнить условие, которое я назвал, которое только она, единственная, кто это знает, может выполнить, — чтобы это перешло к Мисс Петра, дочь упомянутого Гунлауга Амунда, то есть, если мисс Петра сочтет нужным вспомнить дряхлого старика, которому она сделала добро, хотя и не знала этого, да и не могла сделать, и который был его единственным утешением в последние годы жизни, а потому он решил подарить ей взамен немного радости, которой она не должна пренебрегать. Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Pedro Ohlsen.’

Я позволю себе спросить, будете ли вы сообщать своей матери об этом, или вы хотите, чтобы это сделал я.

Следующая почта принесла письмо от матери, написанное пастором Одегаардом, единственным, кому она теперь осмеливается довериться; в нем содержалась информация о том, что она готова выполнить требование, а именно сообщить Петре, кто такой Педро.

Эта информация и наследство вызвали у Петры странное чувство; казалось, что теперь все встает на свои места; это было еще одним напоминанием о ее уходе.

Тогда именно ради ее творческой жизни старый пэр Ульсен тратил свои деньги на свадьбы и танцы, а сын и внук по-разному, понемногу добавляя к ним. Сумма была невелика, но ее было достаточно, чтобы вывести ее дальше в мир и, таким образом, быстрее продвинуться вперед.

Мысль о том, что теперь она может отплатить своей матери, что ее мать должна приходить к ней, что каждый день она может дарить ей немного счастья, встала перед ней, как солнечный луч. Она писала ей длинные письма каждый почтовый день, едва могла дождаться ответа, и когда оно пришло, ее постигло горькое разочарование, потому что Гунлауг поблагодарил ее, но заметил, “что каждому лучше всего на своем месте”. Тогда декан пообещал написать, и когда Гунлауг получила его письмо, она больше не могла сдерживаться, она должна была сказать своим морякам и другим знакомым, что ее дочь станет кем-то великим, и хотела, чтобы она поехала к ней. Таким образом, этот вопрос стал очень важной темой в городе, его обсуждали на набережной, в лодках и на всех кухнях. Гунлауг, которая до этого времени никогда не называла свою дочь по имени, теперь не говорила ни о чем другом, кроме “моя дочь Петра”, даже когда никто не говорил с ней ни о чем другом.

Но все же, хотя время отъезда Петры приближалось, Гунлауг так и не дала своего согласия, что сильно огорчило дочь. Напротив, и декан, и Сигне недвусмысленно пообещали ей, что они будут присутствовать при ее первом появлении.

Снег начал сходить с гор, поля понемногу зеленеть. Ей оставалось пробыть в благочинии всего несколько дней, и они с Сигне обошли все вокруг и попрощались со всеми и вся, особенно с теми местами, которые были дороги им обоим. Затем крестьянин сообщил им, что Одегаард находится в Ойгарене и скоро спустится к ним. Обе девочки стали очень застенчивыми и перестали выходить из дома.

Когда пришел Одегаард, он был беззаботен и счастлив, как никогда прежде. Его поручение в округе состояло в том, чтобы основать бесплатную среднюю школу, и сначала, пока он не найдет учителя, он намеревался руководить ею сам; впоследствии у него будут другие планы. По его словам, таким образом он вернет часть долга своего отца округу, а его отец пообещал приехать к нему, как только дом будет готов. Это должно было быть недалеко от благочиния. Декан, как и Сигне, был чрезвычайно рад такой перспективе; Петра тоже, но ей показалось немного странным, что он поселился там как раз в тот момент, когда она уезжала.

Декан пожелал, чтобы за день до отъезда Петры они вместе приняли участие в вечере Господней. Так что в последние дни воцарилась тихая торжественность, и когда они разговаривали, то полушепотом. В те дни настоятель никогда не проходил мимо Петры, не погладив ее по волосам, и на священной церемонии в церкви, на которой, за исключением совершающего богослужение священника и пономаря, не присутствовал никто, кроме них самих, он обращался особенно к ней, и говорил так, как говорил бы за их собственным столом в день рождения или праздник. Теперь, по его словам, скоро будет показано, положило ли время, которое она провела в молитве о Божественной благодати в этот день, хороший фундамент. Жизнь человека не становится по-настоящему совершенной, пока он не достигнет своего истинного призвания. Нам открывается наша работа, и тот, кто приходит с истиной и считает себя достойным, пожнет величайший и долговечнейший урожай. Это правда, что Господь часто использует и недостойных, хотя в высшем смысле мы все недостойны. Он использует наши стремления. Но есть призвание, которое ни один мужчина не может открыть в одиночку по своим страстным желаниям и к которому, как он предполагал, она стремилась; каждый должен стремиться достичь самого высокого. Он попросил ее почаще навещать их, ибо намерение церкви состоит в том, чтобы общение в вере помогало и укрепляло. Если бы она допустила ошибку, то здесь ей всегда встретили бы сочувствие, а если бы она сама не понимала, что сбилась с пути, они бы с любовью сказали ей об этом.

На следующий день за прощальным ужином он очень нежно попрощался с ней: “Он разделял мнение ее подруги, - сказал он, - что ей следует начать свою карьеру одной. В борьбе, с которой ей предстояло столкнуться, она обнаружила бы, что приятно знать, что в одном месте живут несколько человек, на которых она может положиться; только зная с уверенностью, что они постоянно молятся за нее, — она увидела бы, что это поможет!” — Попрощавшись с Петрой, он повернулся с приветствием к Одегаарду. “Быть единым в любви к одному и тому же человеку - это самое прекрасное начало любви друг к другу”. Декан, конечно, никогда не думал в этом приветствии о том, что сначала заставило покраснеть Сигне, затем Петру; и покраснел ли Одегаард; они не знали, потому что ни один из них не осмелился взглянуть на него.

Но когда лошади были у дверей, и трое друзей окружили молодую девушку, а все слуги - экипаж, Петра прошептала, в последний раз обнимая Сигне: “Я знаю, что скоро услышу от тебя важные новости; да благословит их Господь!”

Через час после этого она увидела только белые вершины, указывавшие, где находится это место.

XII

СЦЕНА

Однажды вечером, незадолго до Рождества, в театре "метрополис" был аншлаг; должна была появиться новая актриса, на которую возлагались самые большие надежды. Вышедшая из народа — ее мать была бедной рыбачкой — она достигла своего нынешнего положения с помощью других людей, которые открыли в ней таланты, и подавала большие надежды. За то время, пока не поднялся занавес, о ней шептались самые разные вещи; говорили, что она была странным непослушным ребенком, а позже, когда выросла, была помолвлена с шестью одновременно и продержалась так полгода. В городе из-за нее поднялся такой шум, что ее пришлось выводить оттуда под охраной полиции; было замечательно, что режиссер позволил появиться такому персонажу. Другие утверждали, что в этом утверждении не было ни малейшей правды; она воспитывалась в семье священника в графстве Берген с десяти лет; она была образованной и дружелюбной девочкой, они хорошо ее знали, у нее, должно быть, был замечательный талант; она была такой красивой.

Были и другие, кто пользовался большим авторитетом. Сначала известный торговец рыбой Ингве Волд. Он приехал сюда случайно, по делам; говорили, что блестящая испанская леди, на которой он был женат, сделала так жарко в доме, что он путешествовал только для того, чтобы остыть. Он взял самую большую коробку в доме и пригласил своих знакомых из отеля пойти с ним посмотреть “кое-что, дьявольское нечто!” Он был в замечательном расположении духа, пока вдруг не увидел - неужели это был он? - в ложе на втором ярусе, окруженный целой корабельной командой? - нет! да! - воистину, это был Гуннар Аск! Гуннар Аск, который на деньги своей матери стал владельцем и капитаном “Норвежской конституции”, при выходе из фиорда столкнулся бок о бок с кораблем, носящим название “Датская конституция”, и поскольку Гуннару показалось, что он заметил, как тот пытается обогнать его, такого, конечно, нельзя было допустить; он поставил все паруса, какие у него были, старая Конституция заскрипела, и следствием этого стало то, что в своем стремлении как можно дольше плыть против ветра он посадил корабль на мель в самом нелепом месте и теперь был вынужден плыть по течению. неохотно задержанный в городе, пока судно ремонтировали. Однажды он встретил Петру на улице, и она была так искренне добра и тогда, и после, что он не только забыл свою обиду, но и назвал себя величайшим дураком, когда-либо покидавшим их родные места, что он когда-либо мог вообразить себя достойным такой девушки, как Петра. Сегодня он купил дорогие билеты для всей своей команды и мысленно решил угощать их в перерывах между каждым представлением, и моряки, все из родных мест Петры и знакомые с "таверной матери", этим земным раем, почувствовали, что Петра оказала им честь, сели и пообещали друг другу аплодировать так, как никто никогда раньше не аплодировал.

Внизу, на паркете, виднелись густые щетинистые волосы декана. Он выглядел спокойным, он доверил ее дело Высшей Силе. Рядом с ним сидела Сигне, теперь Сигне Одегаард. Ее муж, она сама и Петра, только что вернулись из трехмесячного турне по континенту; она выглядела счастливой, когда сидела и улыбалась Одегаарду, потому что между ними сидела пожилая женщина с белоснежными волосами, которые короной возвышались над ее смуглым лицом; сидя выше всех, она была видна со всего дома, и вскоре все театральные бинокли были направлены на нее, потому что говорили, что она мать молодой актрисы. Та, кто носила мужское имя, теперь тоже производила настолько сильное впечатление, что успокоила дочь. Молодой народ полон ожиданий, он обладает верой во внутреннюю силу своей природы, и вера эта пробудилась при виде этой матери? Сама она не видела ни чего и никого; ей было безразлично, что будет дальше; она была там только для того, чтобы посмотреть, добры ли люди к ее дочери или нет.

Время почти истекло; разговоры стихли в напряжении, которое постепенно охватило всех и пошло им на пользу.

Грохот барабанов, труб и рожков внезапно открыл увертюру; должна была прозвучать “Аксель и Вальборг” Эленшлегера, и Петра сама выбрала эту мелодию. Она сидела за кулисами и слушала.

Перед занавесом небольшое число ее соотечественников, которых смог собрать зал, трепетали из-за нее, как это всегда бывает, когда ожидаешь, что будет выдвинуто что-то лично для тебя дорогое. Казалось, что каждый вот-вот сам выйдет на сцену; в такие моменты возникает много молитв, даже из сердец, которые в противном случае редко молятся.

Увертюра стала мягче, на гармонии снизошел покой, они постепенно растаяли, как в солнечном свете. Все было кончено, — воцарилось тревожное молчание.

Занавес поднялся.

32 Норвежская идиома, to get a long nose —быть разочарованным.—Переводчик

33 Фермы часто строятся на крутом склоне горы.—Переводчик

OceanofPDF.com

ВВЕДЕНИЕ К КОМЕДИЯМ Р. Фаркуарсона Шарпа

Бьернстьерне Бьернсон — поэт, драматург, романист и политик, самая заметная фигура в современной норвежской истории — родился в декабре 1832 года в Квикне на севере Норвегии. Его отец был пастором в Квикне, отдаленной деревне в районе Эстердал, примерно в шестидесяти милях к югу от Трондхиема; уединенном месте, атмосферу и окрестности которого Бьернсон впоследствии описал в одном из своих коротких очерков (“Блаккен”). Дом пастора располагался так высоко на “фьельде”, что кукуруза не могла расти на его лугах, где, казалось, безжалостная северная зима начиналась так рано и заканчивалась так поздно. В те дни Эстердалы были диким, неспокойным народом — настолько, что его предшественник (который никогда не осмеливался входить в церковь без пистолета в кармане) в конце концов сбежал и наотрез отказался возвращаться, в результате чего в округе несколько лет не было пастырей, пока туда не пришел Бьернсон-старший.

Именно в такой обстановке и почти без товарищей по играм Бьернстьерне Бьернсон провел первые шесть лет своей жизни; и непоколебимая независимость его натуры, возможно, была чем-то обязана неуютной жизни его первых дней, точно так же, как поэтический импульс, который был так силен в его развитом характере, вероятно, зародился во впечатлениях от красоты, которые он получил в последующие годы. Ибо, когда ему было шесть, произошли долгожданные перемены. Его отца перевели в тихую пасторацию Наэс, в устье Ромсдаля, одного из самых красивых мест в Норвегии. Здесь Бьернсон провел остаток своего детства, в окружении красоты и умиротворения, посещая школу сначала в Мольде, а затем в Христиании, чтобы позже поступить в университет Христиании, который он окончил в 1852 году. Как сообщает нам его первый биограф, в детстве он был полон решимости стать поэтом — и, естественно, выдающимся поэтом своего времени! — но с годами он стал трезвее оценивать свои возможности. В университете он был одним из группы единомышленников с увлечением литературой, и ему не потребовалось много времени, чтобы завоевать определенную позицию в мире журналистики. Первые год или два его работа была в основном связана с драматургической критикой, но творческий инстинкт в нем рос. Его юношеская работа — драма под названием "Вальборг" - действительно была принята к постановке в театре Христиании, и автор, согласно обычаю, сразу же был внесен в “свободный список”. Однако опыт, который он приобрел, усердно посещая театр, настолько убедил его в недостатках собственного сочинения, что он снял его перед представлением — героический акт самокритики, редкий среди молодых авторов.

Его первыми серьезными литературными попытками были несколько крестьянских сказок, свежесть и яркость которых произвели немедленное и замечательное впечатление и практически обеспечили его писательское будущее, а их успех вдохновил его на желание создать своего рода крестьянскую “сагу”. Он писал о том, что знал, и тонкое чувство стиля, казалось, было врожденным в нем. Самые известные из этих рассказов - "Синневе Сольбаккен" (1857) и "Арне" (1858). Они были восприняты как раскрывающие норвежский характер, и первое из названных произведений было переведено на английский язык еще в 1858 году. Таким образом, он стал известен (или, по крайней мере, доступен) английским читателям за много лет до Ибсена, хотя впоследствии его известность была омрачена за пределами их страны огромной популярностью произведений последнего. Ибсен тоже был переведен на английский язык гораздо шире (и его легче перевести), чем Бьернсон. Многие из лучших произведений последнего, особенно в его лирической поэзии и крестьянских рассказах, обладают очарованием дикции, которое почти невозможно воспроизвести в переводе. Ибсена и Бьернсона, которые неизбежно наводят на сравнение, когда речь заходит о произведениях обоих, были тесно связаны дружбой, а также восхищением, пока не произошел разрыв из-за того, что Бьернсон обиделся на предполагаемое нападение на него в ранней пьесе Ибсена "Лига молодежи", Бьернсон считал себя высмеянным за описание одного из ее персонажей. Брешь, однако, была залечена много лет спустя, когда во время ожесточенных нападок, обрушившихся на Ибсена после публикации "Призраков", Бьернсон вступил в полемику, энергично и великодушно защищая своего соперника.

Драматическая энергия Бьернсона, как и в случае с Ибсеном в его ранние годы, впервые проявилась в виде серии исторических драм "Сигурд Слембе", "Конге Сверре" и других; и он был тесно связан с театром, будучи в течение двух периодов театральным режиссером: с 1857 по 1859 год в Бергене и с 1865 по 1867 год в Христиании. До последнего назначения стипендия, предоставленная ему норвежским правительством, позволила ему два или три года путешествовать по Европе; и в течение этих лет его перо никогда не сидело сложа руки — стихи, прозаические зарисовки и рассказы выходили из него в изобилии. "Де Нигифте" ("Молодожены"), первая из трех пьес в настоящем томе, была поставлена в театре Христиании в первый год его директорства там.

Два тома "Digte og Sange" ("Стихи и песни") и "Arnljot Gelline", которые составляют большую часть поэзии Бьернсона, вышли в 1870 году. "Дигте ог Санге" был переиздан в расширенном издании десять лет спустя. В нем содержится стихотворение “Ja, vi elsker dette Landet” (“Да, мы любим эту нашу землю”), которое, положенное на вдохновляющую музыку Nordraak, стало самой любимой национальной песней Норвегии, а также другая песня того же характера — ”Fremad! Fremad!” (“Вперед! Вперед!”) — песня, исполненная на музыку Грига, сильно обогнала его по популярности. О “Ja, vi elsker dette Landet” Бьернсон обычно говорил, что величайшая дань уважения, которую он когда-либо отдавал ей за влияние на сердца своих соотечественников, была, когда однажды, в годы активной политической деятельности поэта, толпа ярых противников пришла и разбила его окна камнями; после чего, повернувшись, чтобы с триумфом уйти, они почувствовали потребность (всегда присущую скандинавам в моменты стресса) спеть и дружно разразились “Ja, vi elsker dette Landet” своей ненавистной политической песни. противник. “Они ничего не могли с собой поделать, они должны были это спеть!” - восхищенно рассказывал поэт.

О рождении “Fremad! Fremad!” Григ оставил отчет, который дает забавную картину заразительного энтузиазма, который был одной из самых сильных черт характера Бьернсона. Григ подарил ему на Рождество первую серию своих “Лирических пьес” для фортепиано, а затем сыграл некоторые из них поэту, которого особенно поразила одна мелодия, которую Григ назвал “Fadrelandssang” ("Песнь Отечества”). Бьернсон тут же, к великому удовольствию композитора, возразил, что он должен писать слова, соответствующие духу. (Следует отметить, что каждая строфа мелодии начинается с рефрена, состоящего из двух сильно акцентированных нот, которые предполагают какое-нибудь энергичное двусложное слово.) День или два спустя Грег встретил Бьернсона, который был в полной агонии сочинения, и воскликнул ему, что песня идет великолепно, и что он верит, что вся молодежь Норвегии воспримет ее с энтузиазмом; но что он все еще озадачен очень необходимым словом, которое подходило бы к четко выделенному припеву. Однако он не собирался от этого отказываться. На следующее утро, когда Грег мирно сидел в своей комнате и давал урок игры на фортепиано молодой леди, у входной двери раздался яростный звон, как будто звонивший собирался сорвать звонок с проводов, за которым последовал дикий крик: “Фремад! Фремад!’ Ура, я понял! ”Фремад!" - Бьернсон, поскольку незваным гостем, конечно же, был он, ворвался в дом в тот момент, когда дрожащие пальцы горничной смогли открыть дверь, и торжествующе пропел им законченную песню снова и снова под взрыв смеха и поздравления.

Его первые эксперименты в "социальной драме”, пьесы, посвященные трагедиям и комедиям повседневной жизни в его собственной стране, были сделаны примерно в то же время, что и у Ибсена, то есть в семидесятые годы. Первыми успехами Бьернсона на этом поприще, которые сразу сделали его популярным драматургом, были Redaktören ("Редактор") в 1874 году и En Fallit ("Банкротство") в 1875 году. Последнее особенно приветствовалось как самое раннее поднятие завесы над семейной жизнью норвежцев и как замечательная попытка обнаружить драму в обыденности. Прежде чем написать эти строки, Бьернсон снова на несколько лет уехал из Норвегии; и, как и в случае с Ибсеном, который начал писать свои “социальные драмы”, находясь в добровольном изгнании, отсутствие, казалось, позволило ему взглянуть на знакомое с новой точки зрения и в правильной перспективе.

После его первых успехов в этой области, когда его пьесы (а также стихи и сказки в равной степени) сделали его популярным и почитаемым среди своего народа, Бьернсон поселился в Аулестаде, который оставался его домом до конца его жизни. Он также стал отважным полемистом в социальных и религиозных вопросах, и первым результатом этого этапа стала его пьеса "Леонарда" (вторая в этом томе), которая впервые была поставлена в 1879 году, за которой позже в том же году последовала "Det ny System" ("Новая система"). Эти произведения вызвали острую полемику, но не имели такого популярного сценического успеха, как его более ранние пьесы. Более того, примерно в это же время, вернувшись из поездки в Америку, он окунулся в водоворот политических споров как агрессивный радикал. Он был энергичным и очень убедительным оратором; и в этом качестве, а также в качестве автора политических статей и эссе, был бескомпромиссным противником оппортунистических теорий, которые, по его мнению, унижали общественную жизнь его страны. Противодействие, которое он вызвал своим бесстрашным отстаиванием того, что он считал правым делом, было настолько ожесточенным, что в конце концов ему пришлось уехать из Норвегии на два или три года. Это так сильно повлияло на его литературную репутацию на родине, что, когда в 1883 году он написал "En Hanske" ("Перчатка" — третья переведенная здесь пьеса), он поначалу столкнулся со значительными трудностями при ее исполнении. Позже, однако, он стал политическим героем для значительной части своих соотечественников и постепенно полностью вернул себе то место, которое занимал в их сердцах. Он с энтузиазмом поддерживал идею планируемого отделения от Швеции, хотя, когда дело дошло до кризиса, он оказал неоценимое влияние на сторонников умеренности.

До конца своей жизни он продолжал быть плодовитым в литературном творчестве, приобретая все большую известность среди европейских литераторов и все более укрепляя личную привязанность своих соотечественников. В 1903 году он был удостоен Нобелевской премии по литературе. В последние годы своей жизни он, как и Ибсен, был решительным противником движения за замену датско-норвежского языка, который до сих пор был литературным средством норвежских писателей, на “Бонде-маал", или “ньорск” (“новый норвежский”), как его недавно назвали. Это искусственный гибрид, составленный из норвежских крестьянских диалектов, с помощью которого некоторые введенные в заблуждение патриоты стремились (и, к сожалению, до сих пор стремятся) отделить свою литературу от датской. Бьернсон, а вместе с ним и большинство более трезвых норвежских писателей, поняли, что дверь, которая так долго отгораживала Норвегию от европейской литературы, должна быть, как он выразился, открыта изнутри; и он справедливо полагал, что необдуманное движение “Бонде-Маал” могло привести только к тому, что дверь была закрыта еще плотнее.

Он умер в апреле 1910 года в Париже, где в течение нескольких лет всегда проводил зимы, и был похоронен дома со всеми почестями и сожалением, поскольку норвежский военный корабль был отправлен, чтобы доставить его останки обратно на его родину.

Он был человеком с очень привлекательной личностью и добрейшим сердцем; легко поддавался влиянию любой истории об угнетении или несправедливости и отличался широкой (хотя иногда и разумной) щедростью; в делах повседневной жизни больше склонен руководствоваться сердцем, чем головой, и во многих вопросах прост, как ребенок. Его жена была для него идеальной помощницей, и их семейная жизнь была очень счастливой.

"Молодожены" (1865) представляет значительный контраст с двумя другими представленными здесь пьесами. Она принадлежит школе переписчиков и “монологу”, и автор пользуется признанными драматургическими условностями того времени. В то же время, хотя персонажи могут быть обычными по типу, они, благодаря чувству юмора Бьернсона, живые; а тема отчуждения и примирения "молодоженов” трактуется с деликатностью и шармом. Действительно, почти невероятно, что герой мог быть настолько глуп, чтобы позволить “наперснице” сопровождать свою молодую жену’ когда ему наконец удастся вырвать ее из ревнивых лап родителей; но, с другой стороны, эта дама с ее анонимным романом, открывшим правду молодой паре, была необходима сюжету как “следствие из машины”. Пьеса была и остается чрезвычайно популярной на скандинавской сцене и до сих пор пользуется успехом у других. Она была переведена на шведский, немецкий, английский, голландский, итальянский, польский и финский языки.

"Леонарда“ (1879) - столь же поразительный шаг вперед по сравнению с ранними пьесами Бьернсона, как и первая из ”социальных драм" Ибсена по сравнению с ним. Нереальные сценические условности исчезли, характеристика убедительна, а диалог, пусть и более пространный, чем у Ибсена (как в случае с Бьернсоном), всегда интересен и индивидуален. Эмоциональная тема пьесы, любовь пожилой женщины к молодому возлюбленному своей приемной дочери, трактуется с поэтическим оттенком, который пронизывает все творчество Бьернсон; а противоречивая тема религиозной терпимости - со здравой сдержанностью. Однако нельзя отрицать, что изменившееся и неортодоксальное отношение Бьернсона к религиозным вопросам — отношение, которого мало кто ожидал, кроме тех, кто знал его лучше всего, — во многом способствовало временному ослаблению его популярности в то время. "Леонарда" (подобно Перчатке) является хорошим примером коренного различия между трактовкой проблем Бьернсоном и Ибсеном в их драмах. Ибсен довольствовался диагностикой социальных болезней; более добродушный характер Бьернсона также намекает на лекарство или, по крайней мере, на паллиатив. Ибсен - суровый судья; Бьернсон, помимо всего прочего, пророк лучших времен. В то время как Ибсен - прежде всего драматург, Бьернсон скорее инстинктивно является романистом, который облекает свои идеи в драматическую форму и стремится “закруглить” целое. Как говорит Брандес в ходе своей сочувственной критики двух писателей, “Ибсен влюблен в идею и ее психологические и логические следствия.... Соответствующая этой любви к абстрактной идее у Ибсена, у Бьернсона мы видим любовь к человечеству ”. Более того, Бьернсон сильно отставал от Ибсена в конструктивном мастерстве. Что касается технического исполнения Leonarda, то его единственным очевидным недостатком является небольшой недостаток яркости в изложении тезиса. Паузы между актами, возможно, оставляют слишком много места для воображения, и пьеса нуждается в большем, чем беглое прочтение, чтобы мы могли в полной мере осознать значение действий и мотивов ее персонажей. "Леонарда" ранее не переводилась на английский, хотя существуют ее шведская, французская, немецкая и финская версии.

"Перчатка" (закончена в 1883 году) демонстрирует большой прогресс в драматической технике. Все это тесно связано и согласовано, и связанные с этим проблемы рассматриваются с исчерпывающей полнотой, которая одинаково справедлива для обеих сторон. Как уже было сказано, предшествовавшие этому пьесы, вышедшие из-под пера Бьернсона, вызвали такую активную полемику, что поначалу ему казалось невозможным поставить "Перчатку" в его собственной стране. Его первое исполнение состоялось в Гамбурге в 1883 году, и для этого автор сильно видоизменил его. В конце концов, в своем первоначальном виде она была сыграна в скандинавских странах и, в свою очередь, вызвала ожесточенные споры об этике мужской и женской морали в отношении брака. В настоящее время поговаривали, что сотни предполагаемых браков были расторгнуты в Норвегии в результате постановки жизненно важной проблемы. Переделка, которой первоначально подверглась пьеса для постановки в Германии, была радикальной. Второй и третий акты были полностью переделаны, персонаж доктора Нордана был опущен и введены другие, а концовка была изменена. Однако первая версия, очевидно, была любимой автором, и именно она представлена здесь. Бьернсон никогда не публиковал переработанную версию, и в “мемориальном издании” его работ приводится именно нынешняя версия. Переработанная версия была переведена на английский мистером Османом Эдвардсом и поставлена (в “адаптированном” и искаженном виде, за который переводчик не нес ответственности) в Королевском театре в Лондоне в 1894 году.

OceanofPDF.com

МОЛОДОЖЕНЫ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

ОТЕЦЭР.

МАТЬ.

ЛАУРА, их дочь.

АКСЕЛЬ, ее муж.

МАТИЛЬДА, ее подруга.

АКТ I

(СЦЕНА. — Красиво обставленная комната с ковровым покрытием, с дверью в задней части, ведущей в вестибюль. Отец сидит на диване с левой стороны, на переднем плане, и читает газету. Другие бумаги лежат на маленьком столике перед ним. АКСЕЛЬ лежит на другом диване, подобранном в аналогичной позе с правой стороны. Газета, которую он не читает, лежит у него на коленях. МАТЬ сидит за шитьем в мягком кресле, придвинутом к столу посреди комнаты.)

(Входит ЛОРА.)

Лора. Доброе утро, мама! (Целует ее.)

Мама. Доброе утро, дорогая. Ты хорошо спала?

Лора. Очень хорошо, спасибо. Доброе утро, папа! (Целует его.)

Отец. Доброе утро, малышка, доброе утро. Счастлива и в хорошем настроении?

Лора. Очень. (Проходит перед АКСЕЛЕМ.) Доброе утро, Аксель! (Садится за стол напротив матери.)

Аксель. Доброе утро.

Мама. Мне очень жаль говорить, дитя мое, что я должен отказаться от похода с тобой на бал сегодня вечером. Это такой долгий путь в такую холодную весеннюю погоду.

Отец (не отрываясь от газеты). Твоей матери нездоровится. Она кашляла ночью.

Лора. Снова кашляешь?

Отец. Дважды. (МАТЬ кашляет, и он поднимает глаза.) Вот, ты это слышишь? Твоя мать ни в коем случае не должна выходить на улицу.

Лора. Тогда я тоже не пойду.

Отец. Это будет даже к лучшему; такая сырая погода. (Обращаясь к МАТЕРИ.) Но на тебе нет шали, любовь моя; где твоя шаль?

Лора. Аксель, принеси мамину шаль; она висит в вестибюле. (АКСЕЛЬ выходит в вестибюль.)

Мама. У нас еще не совсем весна. Я удивлен, что здесь не топят плиту.

Лора (АКСЕЛЮ, который набрасывает шаль на плечи МАТЕРИ). Аксель, позвони в колокольчик и разведи огонь. (Он делает это и дает необходимые указания Слуге.)

Мама. Если никто из нас не собирается на бал, мы должны послать им записку. Возможно, ты позаботишься об этом, Аксель?

Аксель. Конечно, но стоит ли нам держаться подальше от этого мяча?

Лора. Ты, конечно, слышала, как отец говорил, что мама кашляла ночью.

Аксель. Да, я слышал; но бал дает мой единственный друг в этих краях, в вашу и мою честь. Мы являемся причиной всего этого развлечения — неужели мы не можем остаться в стороне от него?

Лора. Но нам не доставило бы никакого удовольствия ехать без мамы.

Аксель. Часто приходится делать то, что не доставляет никакого удовольствия.

Лора. Когда это вопрос долга, конечно. Но наш первый долг - перед матерью, и мы никак не можем оставить ее одну дома, когда она больна.

Аксель. Я понятия не имел, что она больна.

Отец (читая). Она дважды кашлянула за ночь. Она кашлянула всего минуту назад.

Мама. Аксель имеет в виду, что кашель или два - это не болезнь, и он совершенно прав.

Отец (продолжая читать). Кашель может быть признаком чего-то очень серьезного. (Прочищает горло.) Грудь - или легкие. (Снова прочищает горло.) Я тоже не думаю, что чувствую что-то подобное.

Лора. Папочка, дорогой, ты слишком легко одет.

Мама. Ты одеваешься так, словно сейчас лето, а это определенно не так.

Отец. Огонь сразу разгорится. (Снова прочищает горло.) Нет, совсем не то.

Лора. Аксель! (Подходит к ней.) Ты мог бы почитать нам газету, пока не будет готов завтрак.

Аксель. Конечно. Но прежде всего я хочу знать, действительно ли мы не пойдем на бал?

Лора. Ты можешь уйти, если хочешь, и принять наши извинения.

Мама. Так не пойдет. Помни, ты теперь замужем.

Аксель. Именно поэтому мне кажется, что Лаура не может оставаться дома. Тот факт, что она моя жена, должен иметь для нее сейчас наибольшее значение; и этот бал дается для нас двоих, у которых между собой нет ничего общего, кроме того, что это в основном танцы для молодежи —

Мать. И не для стариков.

Лора. Спасибо тебе; мама снова пристрастилась к танцам с тех пор, как я выросла. Я никогда не была на балу без того, чтобы мама не руководила танцами.

Мама. Аксель, очевидно, думает, что было бы намного лучше, если бы я этого не делала.

Отец (читая). Мать танцует очень элегантно.

Аксель. Конечно, я должен был это знать, учитывая, как часто мне выпадала честь проводить маму. Но по этому случаю было приглашено сорок или пятьдесят человек, было понесено много хлопот и расходов, а также организовано много удовольствий исключительно ради нас. Было бы просто нечестно разочаровывать их.

Отец (продолжая читать). Взамен мы можем устроить для них бал.

Мама. Тем более что мы обязаны пригласить кучу людей.

Лора. Да, так будет лучше; у нас здесь тоже больше места. (Пауза.)

Аксель (наклоняясь над креслом Лауры). Подумай о своем новом бальном платье — моем первом подарке тебе. Разве это не соблазнит тебя? Голубой муслин, усыпанный серебряными звездами? Не засияют ли они сегодня в первый раз?

Лора (улыбаясь). Нет, звезды не сияли бы, если бы мамы не было на танцах.

Аксель. Очень хорошо, я пришлю наши извинения. (Поворачивается, чтобы выйти.)

Отец (продолжая читать). Возможно, для меня будет лучше написать. (АКСЕЛЬ останавливается.)

Мама. Да, ты сделаешь это лучше всех.

(Входит МАТИЛЬДА в сопровождении Слуги, который распахивает двери.)

Mathilde. Завтрак готов.

Отец (беря жену за руку). Не снимай шаль, моя дорогая; в холле холодно. (Они выходят.)

Аксель (предлагая ЛАУРЕ руку и ведя ее к двери). Позволь мне перекинуться с тобой парой слов, прежде чем мы последуем за ними!

Лора. Но уже время завтрака.

Аксель (МАТИЛЬДЕ, которая стоит позади них в ожидании). Ты не против продолжить? (МАТИЛЬДА выходит в сопровождении Слуги. АКСЕЛЬ поворачивается к ЛАУРЕ.) Неужели тебя ничто не тронет? Пойдем со мной на эти танцы!

Лора. Я так и думал, что ты это собираешься сказать.

Аксель. Ради меня!

Лора. Но ты сама видела, что мать и отец этого не желают?

Аксель. Я желаю этого.

Лора. Когда мама и папа этого не делают?

Аксель. Тогда, я полагаю, ты, во-первых, их дочь, а во-вторых, моя жена?

Лора (со смехом). Что ж, это вполне естественно.

Аксель. Нет, это неестественно; потому что два дня назад ты обещал оставить своих отца и мать и следовать за мной.

Лора (смеясь). На бал? Я, конечно, никогда этого не обещала.

Аксель. Куда пожелаю.

Лора. Но ты не должен желать этого, Аксель, дорогой, потому что это совершенно невозможно.

Аксель. Это вполне возможно, если тебе нравится это делать.

Лора. Да, но мне не нравится.

Аксель. В тот же день ты также услышал, что мужчина - господин своей жены. Ты должна быть готова расстаться с ними, если я этого захочу; именно на таких условиях ты отдала мне свою руку, маленькая упрямица.

Лора. Я сделал это только для того, чтобы иметь возможность всегда быть с отцом и матерью.

Аксель. Так вот оно что. Значит, у тебя нет желания всегда быть со мной?

Лора. Да, но не для того, чтобы бросить их.

Аксель. Никогда?

Лора. Никогда? (Тихо.) Да, когда—нибудь - когда я должен буду.

Аксель. Когда ты должен?

Лора. Когда? Когда мать и отец уйдут. Но зачем думать о таких вещах?

Аксель. Не плачь, дорогой! Послушай меня. Ты бы никогда не захотел последовать за мной — пока они не покинут нас?

Лора. Нет! —как ты можешь так думать?

Аксель. Ах, Лора, ты меня не любишь.

Лора. Почему ты так говоришь? Ты только хочешь сделать меня несчастной.

Аксель. Ты даже не знаешь, что такое любовь.

Лора. Я не хочу?— Это не любезно с твоей стороны.

Аксель. Тогда скажи мне, в чем дело, милый!

Лора (целуя его). Теперь ты не должен больше говорить об этом, потому что ты знаешь, что если ты это сделаешь, у меня будут красные глаза, и тогда папа и мама захотят знать, почему они красные, а я не смогу им сказать, и это будет очень неловко.

Аксель. Лучше несколько слез сейчас, чем много позже.

Лора. Но что я такого сделала, из-за чего можно плакать?

Аксель. Ты протянул руку, не отдав вместе с ней своего сердца; твой язык сказал “да”, но не твоя воля; ты отдал себя, не осознавая, что это значит. И вот то, что должно было быть величайшим и чистейшим счастьем в моей жизни, начинает превращаться в печаль, и будущее кажется мрачным.

Лора. О боже!—и это все моя вина?

Аксель. Нет, это моя собственная вина. Я тешил себя лестными надеждами. Я думал, что моей любви будет так легко пробудить твою; но я не могу заставить тебя понять меня. Все способы, которые я пробовал, потерпели неудачу. Так что я должен собраться с духом и воспользоваться последним шансом.

Лора. Последний шанс? Что ты имеешь в виду?

Аксель. Лора, я не могу выразить, как сильно я тебя люблю!

Лора. Если бы ты знала, ты бы не причинила мне вреда. Я никогда не причинял тебе вреда.

Аксель. Что ж, уступи мне только в одном, и я поверю, что это обещание большего. Пойдем со мной на бал!

Лора. Ты же знаешь, я не могу этого сделать!

Аксель. А! тогда я не смею больше откладывать!

Лора. Ты пугаешь меня! Ты выглядишь такой сердитой.

Аксель. Нет, нет. Но так больше продолжаться не может. Я этого не вынесу!

Лора. Значит, я такой плохой? Мне никто никогда раньше этого не говорил.

Аксель. Не плачь, моя изящная маленькая фея. Тебе не в чем себя винить — кроме того, что ты такая чарующе милая, смеешься ты или плачешь. Ты источаешь сладость, как цветок. Я хочу, чтобы твое влияние проникало повсюду, где я нахожусь, отвлекало меня, когда я в унынии, и со смехом уносило мои желания. Тише, тише, не надо красных глаз. Пусть никто этого не видит. Вот идет твоя мама — нет, это Матильда.

(Входит МАТИЛЬДА.)

Mathilde. Твой кофе остывает.

Аксель. Мы уже подходим. По крайней мере, Лаура. Я хотел бы поговорить с тобой минутку, если можно.

Mathilde. Со мной?

Аксель. Если ты мне позволишь.

Mathilde. Во что бы то ни стало.

Лора. Но ты придешь завтракать?

Аксель. Минутку, дорогой.

Лора. И ты больше не сердишься на меня?

Аксель (следуя за ней). Я никогда не был таким. Я никогда не смог бы быть!

Лора. Я так рада! (Выбегает.)

Mathilde. Чего ты хочешь?

Аксель. Ты умеешь хранить секреты?

Матильда. Нет.

Аксель. Ты не будешь?

Матильда. Нет.

Аксель. Ты больше не хочешь делиться со мной секретами? (Берет ее за руку.) Раньше ты...

Матильда (отдергивая руку и отходя от него). Да, раньше так и было.

Аксель. Почему ты больше не хочешь? (Подходит к ней.) Что изменилось?

Mathilde. Ты. Теперь ты женат.

Аксель. Нет, это как раз то, кем я не являюсь.

Mathilde. Действительно.

Аксель. У тебя острый взгляд. Ты должен был это видеть.

Mathilde. Я думал, все было именно так, как ты хотел.

Аксель. Ты даешь мне очень резкие ответы. Я тебя обидел?

Mathilde. Что заставляет тебя спрашивать об этом?

Аксель. Потому что в последнее время ты избегал меня. Вспомни, как ты был добр ко мне однажды — действительно, что я всем тебе обязана. Знаешь, именно через тебя я добрался до нее. Мне пришлось назначить тебе свидание, чтобы встретиться с ней. Я должен был предложить тебе свою руку, чтобы иметь возможность подать ей другую, и поговорить с тобой так, чтобы она могла услышать мой голос. Малышка думала, что оказывает тебе услугу...

Mathilde. Когда, на самом деле, это я делал ей одолжение—

Аксель. Да, и сам того не подозревая! Это было самое забавное.

Mathilde. Да, это было самое забавное во всем этом.

Аксель. Но вскоре люди начали поговаривать, что мы с тобой тайно помолвлены и что мы делаем из Лоры маячок; так что ради нее мне пришлось довольно быстро довести дело до конца.

Mathilde. Да, вы застали врасплох очень многих людей.

Аксель. Включая даже тебя, я полагаю, не говоря уже о стариках и Лауре. Но хуже всего то, что я тоже застал врасплох свое собственное счастье.

Mathilde. Что вы имеете в виду?

Аксель. Конечно, я знал, что Лаура всего лишь ребенок; но я думал, что она повзрослеет, когда почувствует приближение любви. Но она никогда не чувствовала его приближения; она подобна бутону, который не раскрывается, и я не могу согреть атмосферу. Но ты мог бы это сделать — ты, которому она доверила все свои первые желания, — ты, чье доброе сердце так хорошо знает, как пожертвовать своим счастьем ради других. Вы знаете, что в какой—то степени вы также несете ответственность за то, что самое важное событие в ее жизни произошло с ней немного неподготовленно; поэтому вы должны взять ее за руку и направить ее первые шаги прочь от родителей ко мне — направить ее чувства ко мне -

Mathilde. Я? (Пауза.)

Аксель. Правда?

Mathilde. Нет—

Аксель. Но почему бы и нет? Ты любишь ее, не так ли?

Mathilde. Я верю; но это такая штука...

Аксель. —это у тебя неплохо получается! Потому что тебе живется лучше, чем остальным из нас — у тебя гораздо больше способов достучаться до души человека, чем у нас. Иногда, когда мы что-то обсуждаем, а потом ты высказываешь свое мнение, это напоминает мне припевы к старым балладам, которые в двух строках резюмируют суть всего стихотворения.

Mathilde. Да, я и раньше слышал, как ты льстишь.

Аксель. Я тебе льщу? Что ж, то, о чем я только что попросил тебя, является более ясным доказательством того, насколько велик мой...

Mathilde. Прекрати, прекрати! Я не буду этого делать!

Аксель. Почему бы и нет? По крайней мере, будь откровенен со мной!

Mathilde. Потому что... о, потому что...(Отворачивается.)

Аксель. Но что сделало тебя таким недобрым? (МАТИЛЬДА на мгновение останавливается, как будто собираясь ответить; затем поспешно выходит.) Что, черт возьми, с ней такое? Между ней и Лорой что-то пошло не так? Или ее беспокоит что-то в доме? Она слишком уравновешенна, чтобы волноваться по пустякам.— Ну, что бы это ни было, оно должно позаботиться о себе само; мне нужно подумать еще кое о чем. Если один из них не может понять меня, а другой не хочет, а пожилая пара не может и не хочет, я должен действовать сам — и чем скорее, тем лучше! Позже это будет выглядеть для других людей как разрыв. Это должно быть сделано сейчас, пока мы не смирились с таким положением вещей; потому что, если бы мы это сделали, все было бы кончено для нас. Соглашаться с таким неестественным положением дел было бы все равно что намеренно калечить себя. Здесь я запутался по рукам и ногам в сетях осмотрительности. Мне придется плыть “предельно медленно” всю свою жизнь — красться среди их мебели и цветов так же осторожно, как среди их привычек. С таким же успехом вы могли бы попытаться поставить дом с ног на голову, как и изменить в нем хоть малейшую деталь. Я не смею пошевелиться!— и это становится невыносимым. Будет ли нарушением закона природы придвинуть этот диван немного ближе к стене или этот стул подальше от нее? И было ли предопределено от века, что этот стол должен стоять именно там, где он стоит? Можно его сдвинуть? (Передвигает его.) На самом деле может! И диван тоже. Почему он выдвинут так далеко вперед? (Отодвигает его назад.) И почему эти стулья постоянно мешают? Этот будет стоять там, а этот — там. (Передвигает их.) У меня будет место для моих ног; я положительно уверен, что разучился ходить. Целый год я почти не слышал звука собственных шагов — или собственного голоса; здесь только и делают, что перешептываются и покашливают. Интересно, остался ли у меня хоть какой-нибудь голос? (Поет.)

“Разрывая каждый такт и группу,

Я разрушу Свои оковы;

Шагая вперед с мечом в руке,

Где идет бой”—

(Он резко останавливается при появлении ОТЦА, МАТЕРИ, ЛАУРЫ и МАТИЛЬДЫ, которые поспешно вышли из-за стола, где они завтракали. Долгая пауза.)

Лора. Аксель, дорогой!

Mathilde. Что, совсем один?

Мама. Ты думаешь, что ты на балу?

Отец. И играешь роль музыканта, а также танцора?

Аксель. Я развлекаюсь.

Отец. С нашей мебелью?

Аксель. Я только хотел посмотреть, возможно ли его передвинуть.

Мама. Если бы можно было его передвинуть?

Лора. Но о чем ты кричала?

Аксель. Я только хотел попробовать, остался ли у меня голос.

Лора. Если бы у тебя остался хоть какой-нибудь голос?

Мама. Рядом с домом есть большой лес, где ты можешь попрактиковаться в этом.

Отец. И водопад — если вам не терпится подражать Демосфену.

Лора. Аксель, дорогой, ты в своем уме?

Аксель. Нет, но, думаю, скоро буду.

Мама. Что-нибудь не так?

Аксель. Да, многое.

Мама. В чем дело? Какие-то неприятные новости по почте?

Аксель. Нет, не это — но я несчастлив.

Мама. Через два дня после твоей свадьбы?

Отец. У тебя очень странный способ показывать это.

Аксель. Иногда я бываю таким.

Мама. Но в чем дело? Очевидно, ты не так счастлива, как мы надеялись. Доверься нам, Аксель; ты же знаешь, что теперь мы твои родители.

Аксель. Это то, о чем я думал долгое время, но не имел смелости упомянуть.

Мама. Почему? Разве мы не добры к тебе?

Аксель. Ты слишком добр ко мне.

Отец. Что ты хочешь этим сказать?

Аксель. Что здесь для меня все устроено слишком гладко; мои способности не получают развития; я не могу удовлетворить ни свою жажду деятельности и конфликтов, ни свои амбиции.

Отец. Боже мой! Чего ты хочешь, будь добр?

Аксель. Я хочу работать на себя, быть обязанным своим положением в жизни собственным усилиям — стать кем-то.

Отец. В самом деле.—Что за глупая идея! (Направляется к двери.)

Мама. Но идея, которой мы должны заинтересоваться. Не забывай, что теперь он муж нашей дочери. Кем ты хочешь быть, мой мальчик? Член парламента?

Аксель. Нет; но мой дядя, у которого, пожалуй, самая крупная юридическая практика в этих краях, давно предлагал передать ее мне.

Мама. Но ты не сможешь присмотреть за этим отсюда, не так ли, Аксель?

Отец (в дверях). Нелепая идея!— Возвращайся к завтраку. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Мама. Это правда, не так ли? Ты не могла присмотреть за этим отсюда?

Аксель. Нет, но я могу переехать в город.

Все. Переезжаете в город? (Пауза. ОТЕЦ отворачивается от двери.)

Отец. Это, конечно, еще более невозможно.

Мама. За этим должно быть что-то кроется. Тебя что-нибудь беспокоит? (Понижая голос.) Ты в долгах?

Аксель. Нет, благодаря доброте вас двоих. Вы освободили меня от этого.

Мама. Тогда в чем дело, Аксель? Ты был таким странным в последнее время — в чем дело, мой дорогой мальчик?

Отец. Бессмысленные идеи — вероятно, у него расстройство желудка. Вспомни, когда я в последний раз ел лобстера!— Заходи, выпей бокал шерри, и ты обо всем забудешь.

Аксель. Нет, это не то, что можно забыть. Это всегда в моих мыслях — все настойчивее. Мне нужна работа для моего ума — какой-нибудь выход для моих амбиций. Мне здесь скучно.

Мама. Через два дня после твоей свадьбы!

Отец. Тогда, ради всего святого, принимайся за работу! Что тебе мешает? Не хотел бы ты возглавить одну из моих ферм? Или начать какие-то улучшения в поместье? — или все, что вам заблагорассудится! Я не сомневаюсь, что у вас есть идеи, и я выделю деньги — только не давайте нам поднимать шумиху!

Аксель. Но тогда я буду в долгу перед тобой за все и буду чувствовать себя зависимой.

Отец. Значит, ты предпочитаешь чувствовать себя в долгу перед своим дядей?

Аксель. Он ничего мне не даст. Я должен купить это у него.

Отец. В самом деле!—Как?

Аксель. С моей работой и моим... Ну что ж, полагаю, вы могли бы одолжить мне небольшой капитал?

Отец. Ни пенни.

Аксель. Но почему?

Отец. Я скажу тебе почему. Потому что мой зять должен быть моим зятем, а не юристом-спекулянтом, который сидит с открытой дверью и вывешенной табличкой, призывающей соблюдать обычаи.

Аксель. Значит, профессия юриста - бесчестная?

Отец. Нет, это не так. Но вас приняли в одну из старейших и богатейших семей страны, и вы обязаны уважать ее традиции. Поколение за поколением, с незапамятных времен, главы нашей семьи были хозяевами поместья, а не соискателями должности или охотниками за состоянием. Все почетные должности, которые я занимал, были предложены мне, а не запрошены мной; и я не собираюсь позволять вам болтать о вашем университетском образовании или ваших талантах. Ты будешь спокойно оставаться здесь, и тебе предложат больше, чем ты хочешь.

Мама. Ну же, ну же, моя дорогая, не горячись из-за этого; тебе всегда от этого нехорошо. Давай без пререканий придем к какому-нибудь соглашению. Аксель, ты должен быть благоразумен; ты знаешь, что он не переносит перенапряжения. Лаура, принеси отцу стакан воды. Пойдем, моя дорогая, вернемся в столовую.

Отец. Спасибо, у меня совсем пропал аппетит.

Мама. Вот, видишь! —Аксель, Аксель!

Лора. Как тебе не стыдно, Аксель!

Мама. Садись, дорогая, садись! Боже мой, какая ты горячая!

Отец. Здесь так тепло.

Мама. Это плита. Выключи ее, Матильда!

Лора (АКСЕЛЮ). Должна сказать, ты очень милый!

Отец. Стулья — поставьте их прямо! (Они делают это.) И стол! (Они делают это.) Так-то лучше.

Мама. Это худшее, что может случиться с незнакомцем в доме — что-то в этом роде так легко может случиться.

Отец. Но такое!—Мне еще никогда в жизни не противоречили.

Мама. Это в первый и последний раз! Скоро он узнает, кто ты и что тебе причитается.

Отец. И подумать только, что в первый раз это должен быть мой зять, который...

Мама. Можешь быть уверена, он будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь, и когда ты уйдешь, у него не будет покоя на душе. Мы можем только надеяться, что атмосфера привязанности в этом доме улучшит его. Действительно, в последнее время Аксель ведет себя как околдованный.

Лора. Да, не так ли?

Мама. Боже милостивый, Лора, ты хочешь сказать, что ты...

Лора. Нет, я ничего такого не имел в виду.

Мама. Лора, ты пытаешься что-то скрыть?

Отец. А от нас? (Встает.) Неужели все так плохо?

Лаура. Уверяю вас, дорогие люди, это ерунда; это всего лишь...

Отец и мать (вместе). Только—?

Лора. Нет, нет, ничего страшного, просто ты меня так пугаешь.

Отец и мать (вместе). Она плачет!

Mathilde. Она плачет!

Отец. Итак, сэр, почему она плачет?

Лора. Но, отец, отец, послушай, я ни капельки не плачу.

Мать и Матильда. Да, она плачет!

Аксель. Да — и буду плакать каждый день, пока мы не внесем здесь изменения! (Пауза, пока все смотрят на него.) Что ж, поскольку так много было сказано, вполне возможно, что все это всплывет наружу. Наш брак нельзя назвать счастливым, потому что в нем отсутствует самое главное.

Мама. Милосердные небеса, что ты говоришь!

Отец. Успокойся; дай мне поговорить с ним. Что ты имеешь в виду, сэр?

Аксель. Лора меня не любит—

Лора. Да, именно это он и говорит!

Аксель. Она не имеет ни малейшего представления о том, что такое любовь, и никогда не узнает, пока находится в доме своего отца.

Мать и отец. Почему?

Аксель. Потому что она живет только ради своих родителей; на меня она смотрит просто как на старшего брата, который должен помогать ей любить их.

Мама. Значит, тебе это так неприятно?

Аксель. Нет, нет. Я предан вам и благодарен вам, и я горжусь тем, что я ваш сын; но только благодаря ей я стал таким - а она еще никогда по-настоящему не принимала меня в свое сердце. Я вполне волен уйти или остаться, как мне заблагорассудится; она здесь неотъемлемая часть жизни. Она никогда не обращается ко мне ни с одной просьбой, почти не высказывает ни единого желания — более того, она не проявляет ко мне ни малейшего признака нежности, если прежде всего не разделила все на три порции; и я получаю свою треть и получаю ее последним или не получаю вообще.

Мама. Он ревнует — и к нам!

Отец. Завидует нам!

Лора. Да, это действительно он, мама.

Отец. Это просто фантазия, Аксель, нелепая идея. Не позволяй никому другому слышать, как ты это говоришь.

Аксель. Нет, это не просто фантазия и не смешно. Это окрашивает все наши отношения друг к другу; это задевает мои чувства, и тогда я мучаю ее, злю тебя и веду праздное, пустое, раздражительное существование -

Отец. Ты болен, в этом нет сомнений.

Аксель. Да, и ты сделал меня больным.

Отец и мать (вместе). У нас есть?

Отец. Пожалуйста, будь немного...

Аксель. Ты позволяешь ей обращаться со мной просто как с самой большой куклой из всех, с которыми ты дал ей поиграть. Вам невыносимо видеть, как она отдает своей привязанности не больше, чем она могла бы отдать одной из своих кукол.

Отец. Пожалуйста, говори более пристойно! Пожалуйста, прояви к нам должное уважение —

Аксель. Простите меня, мои дорогие родители, если я этого не сделаю. Я имею в виду, что ребенок не может быть женой, и пока она остается с тобой, она всегда будет ребенком.

Мать. Но, Аксель, разве мы не говорили тебе, что она была всего лишь ребенком...

Отец. Мы предупреждали тебя, мы просили тебя подождать год или два —

Мама. Потому что мы не могли видеть, что она любила тебя достаточно сильно.

Отец. Но ты ответил, что любишь в ней только ребенка.

Мать. Просто невинность и простота ребенка. Ты сказал, что в ее присутствии чувствуешь себя чище; действительно, иногда она заставляла тебя чувствовать себя так, словно ты в церкви. И мы, ее отец и мать, понимали это, потому что сами это почувствовали.

Отец. Мы чувствовали это так же сильно, как и ты, сын мой.

Мама. Помнишь, однажды утром, когда она спала, ты сказала, что ее жизнь - это сон, который было бы грехом потревожить?

Отец. И сказала, что одна мысль о ней заставляет тебя действовать тише, боясь разбудить ее.

Аксель. Это совершенно верно. Ее детская натура осчастливила меня, ее нежная невинность успокоила меня. Это совершенно верно, что я ощущал ее влияние на свои чувства, как прекрасное утро.

Отец. А теперь ты злишься на нее за то, что она ребенок!

Аксель. Точно! В то время, когда я страстно желал повести ее к алтарю, осмелюсь сказать, я думал о ней только как о вдохновителе моего лучшего "я" и моих лучших побуждений. Она была для меня тем же, чем Мадонна является для доброго католика; но теперь она стала чем-то большим, чем это. Дистанции между нами больше не существует; я не могу удовлетвориться простым обожанием, я должен любить; я не могу удовлетвориться преклонением перед ней на коленях, мне нужно обнять ее. В ее взгляде та же нежность, что и всегда, та же невинность; но я больше не могу сидеть и смотреть на нее часами. Ее взгляд должен раствориться в моем в полной капитуляции. Ее рука, предплечье, рот остались такими же, как были; но мне нужно чувствовать, как ее рука гладит мои волосы, ее рука обнимает меня за шею, ее губы на моих губах; ее мысли должны обнимать мои и быть как солнечный свет в моем сердце. Она была для меня символом, но этот символ стал плотью и кровью. Впервые я подумал о ней еще ребенком; но я наблюдал, как день за днем она превращается в женщину, чья застенчивость и невежество заставляют ее отворачиваться от меня, но которой я должен обладать. (ЛОРА быстро подходит к нему.)

Мама. Он любит нашего ребенка!

Отец. Он любит ее! (Обнимает жену.) Тогда что еще сказать? Все так, как должно быть. Пойдем, выпьем по бокалу шерри!

Аксель. Нет, все не так, как должно быть. Иногда, в удачный момент, я могу заслужить ее благодарность, но не ее сердце. Если мне что-то нравится, то ей - нет. Если я чего—то желаю, она желает противоположного - например, если речь идет только о походе на бал, она не получит от этого никакого удовольствия, если ее мать тоже не сможет пойти.

Мама. Боже мой, неужели это только так?

Лора. Нет, мама, дело не в чем ином, а в этом мяче.

Отец. Тогда, чего бы это ни стоило, отправляйся на бал! Ты - пара лапшиных. Пойдем, сейчас же.

Аксель. Мяч? Это не мяч. Мяч меня ни капельки не волнует.

Лора. Нет, в том-то и дело, мама. Когда он получает то, что хочет, оказывается, что это было совсем не то, чего он хотел, а что-то совсем другое. Я не понимаю, что это такое.

Аксель. Нет, потому что это вопрос не чего-то одного, а всего нашего отношения друг к другу. Любви мне не хватает; она не знает, что это значит, и никогда не узнает — пока она остается здесь, дома. (Пауза.)

Мать (медленно). Пока она остается дома?

Отец (подходя к нему ближе и слегка дрожа). Что ты хочешь этим сказать?

Аксель. Возможно, только когда Лаура поймет, что больше не может полагаться на своих родителей, она сможет опереться на меня.

Мама. Что он имеет в виду?

Отец. Я не понимаю—

Аксель. Если она хочет быть чем—то большим, чем хорошей дочерью, если она хочет быть хорошей женой, Лаура должна уехать отсюда.

Мама. Лора уходит?

Отец. Наш ребенок?

Лора (обращаясь к МАТЕРИ). Мама!

Аксель. Это было бы несправедливо по отношению к той, кого я так глубоко люблю, это было бы несправедливо по отношению к самому себе и к вам, у кого такие добрые намерения, если бы сейчас, когда власть в моих руках, у меня не хватило духу воспользоваться ею. Здесь Лаура живет только для тебя; когда ты умрешь, жизнь для нее закончится. Но это не то, что означает брак, это не то, что она обещала у алтаря, и это то, с чем я не могу смириться. Если так будет продолжаться, это только сделает нас всех несчастными; и именно поэтому Лора должна пойти со мной! (МАТЬ выступает вперед; ЛОРА направляется к МАТИЛЬДЕ.)

Отец. Ты не можешь иметь в виду то, что говоришь.

Аксель. Я абсолютно серьезен, и никто не сможет поколебать мою решимость.

Мать. Тогда да смилуются над нами Небеса! (Пауза.)

Отец. Ты знаешь, Аксель, что Бог дал нам пятерых детей; и ты также знаешь, что Он снова забрал у нас четверых. Лора теперь наш единственный ребенок, наша единственная радость.

Мама. Мы не вынесем ее потери, Аксель! Она не покидала нас ни на один день с тех пор, как родилась. Она - избалованное дитя нашего горя; если бы сама смерть забрала ее, мы должны были бы крепко держаться за нее.

Отец. Аксель, ты не злой человек; ты пришел к нам не для того, чтобы сделать нас всех несчастными?

Аксель. Если бы я сдался сейчас, такое положение вещей повторялось бы примерно каждую неделю, и никто из нас не смог бы этого вынести. По этой причине, мои дорогие родители, докажите, что вы способны на самопожертвование. Давайте покончим с этим раз и навсегда — и позволим Лоре переехать ко мне в город на следующей неделе.

Отец. Боже мой, это невозможно!

Мама. У тебя не хватит духу сделать это. Посмотри на нее, а потом скажи это снова! (АКСЕЛЬ отворачивается.) Нет, я знал, что ты не сможешь. (Обращаясь к ОТЦУ.) Ты поговори с ним! Скажите ему правду, исправьте его, поскольку он ворвался в хорошую и любящую семью только для того, чтобы принести ей несчастье.

Отец. В этом доме, насколько я помню, никогда не употребляли грубых слов. Мне это кажется каким-то дурным сном, от которого я изо всех сил пытаюсь очнуться и не могу! (Пауза.) Мистер Харго, когда мы отдавали вам нашу дочь, мы не ставили никаких условий. Мы приняли тебя в счастливую семью, к богатому положению, к многообещающему будущему; и мы ожидали, взамен, немного привязанности, немного признательности - по крайней мере, немного уважения. Но ты ведешь себя как— как незнакомец, которого допускают к близости и оказанию добрых услуг, а потом однажды утром он уходит с самыми ценными вещами в доме — как неблагодарный, жестокий—! Мы доверили нашего ребенка, самого дорогого, милого ребенка, нашего единственного ребенка мужчине без сердца! Мы были двумя счастливыми родителями, богатыми ее любовью, родителями, которым все завидовали, а теперь мы - два бедных несчастных человека, которые должны вместе забиться в угол в своем несчастном разочаровании. (Садится.)

Мама. И вот как ты можешь относиться к мужчине, который дал тебе все! Что ты можешь ему ответить?

Аксель. Это заставляет мое сердце обливаться кровью. Если бы я думал, что это будет так трудно, как сейчас, я бы никогда этого не начал; но если мы оставим этот вопрос нерешенным теперь, когда он был поднят, мы никогда больше не будем в нормальных отношениях друг с другом. В этом я уверен. Если это вопрос, который причиняет боль всем нам, то именно по этой причине давайте пройдем через это и уладим его.

Отец. Какими же мы были жалкими доверчивыми дураками!

Мама. Не можешь ли ты дать нам немного передышки, чтобы мы могли спокойно все обдумать? Это просто разрывает нас на части.

Аксель. Это только продлило бы твою боль и закончилось бы твоей ненавистью ко мне. Нет, это должно быть сделано сейчас — немедленно; иначе это никогда не будет сделано.

Мама. О боже, о боже! (Садится.)

Отец. Аксель! Послушай нас минутку! Вполне возможно, что вы правы; но именно по этой причине я умоляю вас — я, который еще никогда ни у кого ничего не просил, — я умоляю вас, будьте милосердны! Я старый человек и не могу этого вынести — а она (смотрит на жену) еще меньше.

Аксель. Ах, я не бессердечный, но я должен стараться быть решительным. Если я проиграю сейчас, я потеряю ее на всю жизнь, я знаю. Поэтому она должна пойти со мной!

Мать (вскакивая). Нет, она этого не сделает! Если бы ты любил ее, как ты говоришь, лицемер, ты остался бы там, где она есть, — и она останется здесь!

Лора (стоявшая рядом с МАТИЛЬДОЙ, подходит к ее МАТЕРИ). Да, до моего последнего дня.

Отец (вставая). Нет! Мы не должны изменять Божий закон. Написано: “Мужчина должен оставить своего отца и свою мать и прилепиться только к своей жене” — и точно так же она должна прилепиться только к нему. Лора уйдет, когда он пожелает.

Лаура. Отец, можешь ли ты... хватит ли у тебя духу...?

Отец. Нет, у меня не хватает духу, дитя мое. Но я все равно это сделаю, потому что это правильно. О, Лаура! (Обнимает ее.) МАТЬ присоединяет свои объятия к его.)

Матильда (АКСЕЛЮ). Ты иезуит!—У вас нет ни соображения, ни милосердия; вы топчете сердца, как топтали бы траву, растущую на вашем пути. Но вам будет не так легко, как вы думаете. Это правда, что она ребенок, но я пойду с ней! Я вас не знаю и не доверяю вам. (Сжимает кулак.) Но я буду присматривать за ней!

[Занавес.]

АКТ II

(СЦЕНА. — Дом АКСЕЛЯ, год спустя. Комната обставлена почти так же, как в первом акте. Два больших портрета родителей ЛОРЫ, очень хорошовыполненных, висят на самом виду. ЛОРА сидит за столом, МАТИЛЬДА - на диване справа.)

Матильда (читает вслух по книге). “Нет", - был решительный ответ. Изначально виноват был он, но теперь это она. Он оторвал ее от родителей, ее дома и привычного окружения; но с тех пор он так настойчиво искал у нее прощения и так смиренно ее любви, что потребовалось бы все упрямство избалованного ребенка, чтобы противостоять ему. Точно так же, как раньше он не мог думать ни о чем, кроме своей любви, так и теперь она не будет думать ни о чем, кроме своей любви к себе; но она виновата гораздо больше, чем он, поскольку ее мотивы менее благие, чем у него. Она похожа на ребенка, который проснулся слишком рано утром; она бьет и пинает любого, кто подходит погладить ее”.

Лаура. Матильда — там действительно так написано?

Mathilde. Действительно, это так.

Лора. Так же, как ты это прочитала?

Mathilde. Посмотрите сами.

Лора (берет книгу, смотрит на нее, затем откладывает). Это почти наша собственная история, слово в слово. Я бы все отдал, чтобы узнать, кто это написал.

Mathilde. Это простое совпадение —

Лора. Нет, какой—нибудь злобный негодяй видел нечто подобное - какое-нибудь существо, достаточно бессердечное, чтобы смеяться над родительской любовью; это должен быть кто-то, кто либо сам никчемен, либо у кого были никчемные родители!

Mathilde. Ах, Лора, как серьезно ты к этому относишься!

Лора. Да, это раздражает меня, эта клевета на всякую верность. Что такое верность, если это не означает, что ребенок должен быть верен своим родителям?

Mathilde. Но я только что читал вам об этом. (Читает.) “Объект верности меняется, как меняемся мы сами. Долг ребенка - быть верным своим родителям; женатым - друг другу; пожилым — своим детям...

Лора. Не читай больше! Я больше ничего не хочу слышать! Весь ход его мыслей оскорбляет меня. (После паузы.) Какая ужасная книга! (Равнодушно.) Что с ними происходит в конце?

Матильда (тем же тоном). Кому?

Лора. Та пара — в книге.

Матильда (по-прежнему безразличным тоном). Это не заканчивается счастливо. (Пауза.)

Лора (поднимая глаза). Кто из них страдает?

Mathilde. Как ты думаешь?

Лора (снова принимаясь за шитье). Я думаю, она — потому что она и так несчастна.

Mathilde. Вы угадали. Она влюбляется.

Лора (изумленно). Влюбляется?

Mathilde. ДА. Рано или поздно любовь пробуждается в сердце каждой женщины; и тогда, если она не может любить своего мужа, со временем она полюбит кого-нибудь другого.

Лора (встревоженно). Кто-то другой!

Mathilde. ДА. (Пауза.)

Лора. Это ужасно! (Начинает шить, затем кладет руку на стол, затем снова начинает шить.) И что с ним происходит?

Mathilde. Он заболевает, очень болен. И тогда кто—то находит его и утешает - женщина.

Лора (поднимая глаза). Как это случилось?

Mathilde. Его сердце подобно пустому дому, в атмосфере печали и тоски. Мало—помалу она - женщина, которая утешает его, — проникается этим; и так со временем наступает день, когда он может сказать, что счастлив. (Пауза.)

Лора (тихо). Кто она?

Mathilde. Одно из тех слабодушных созданий, которые могут довольствоваться последствиями любви.

Лора (после паузы, во время которой она пристально смотрела на МАТИЛЬДУ). Ты могла бы быть такой?

Mathilde. Нет! — Я должен быть первым или ничего!

Лора. Но как же она?

Mathilde. Жена?

Лора. ДА. Что с ней происходит?

Mathilde. Как только она понимает, что любовь к другой овладела ее мужем, она поворачивается к нему всем сердцем; но тогда уже слишком поздно. (Несколько мгновений ЛОРА сидит, погруженная в свои мысли; затем поспешно встает и подходит к маленькому рабочему столику, стоящему в конце дивана слева, открывает его, что-то ищет в нем, останавливается, чтобы подумать, затем снова заглядывает в него.) Что ты ищешь?

Лора. Фотография.

Mathilde. У Акселя?

Лора. Нет, но что с ним стало?

Mathilde. Разве ты не помнишь, что однажды ты взяла это и сказала, что не хочешь этого? Поэтому я спрятал это.

Лора. Ты?

Mathilde. Да, пока ты не спросишь об этом. (Встает, открывает свой рабочий столик, который стоит у правого дивана.) Вот он. (Отдает ей.)

Лора. Значит, у тебя все получилось! (Кладет его в ящик стола, не глядя на него, закрывает ящик, отходит на несколько шагов, затем возвращается, поворачивает ключ в ящике и вынимает его.) Аксель читал новую книгу?

Mathilde. Я не знаю. Мне отдать это ему?

Лора. Как тебе будет угодно. Возможно, ты захочешь прочитать ему это вслух. (Входит горничная с письмом; ЛОРА берет его, и горничная снова выходит.) От моих родителей! (С чувством целует письмо.) Единственные, кто меня любит! (Поспешно выходит. В тот же момент из наружной двери входит Аксель.)

Аксель. Она всегда уходит, когда я прихожу!

Матильда (вставая). Но на этот раз это вышло случайно. (Смотрит на него.) Какой ты бледный!

Аксель (серьезно). Я несколько обеспокоен.— Ты читал новый роман?

Матильда (пряча книгу в карман). Какой роман?

Аксель. “Молодожены” - совсем небольшая книга.

Mathilde. О, эта книга — я только что ее читал.

Аксель (нетерпеливо). И Лора тоже? Лора прочла это?

Mathilde. Она считает, что это плохая история.

Аксель. Дело не в этом, но это нечто экстраординарное. Это довольно пугает меня — это все равно, что войти в собственную комнату и увидеть себя сидящим там. Это зацепило неоформленные мысли, которые спрятаны глубоко в моей душе.

Mathilde. Это делает каждая хорошая книга.

Аксель. Со мной все произойдет точно так же, как в той книге; предпосылки все здесь, только я их не узнал.

Mathilde. Я слышал об очень молодых врачах, которые ощущали симптомы всех болезней, о которых они читали.

Аксель. О, но это больше, чем просто воображение. Мои искушения предстают передо мной во плоти. Мои мысли являются результатом того, что происходит, так же естественно, как дым является результатом пожара, и эти мысли (бросает взгляд на МАТИЛЬДУ) уводят меня далеко.

Mathilde. Насколько я могу судить, книга учит только уважительному отношению к женщине, особенно если она молода.

Аксель. Это правда. Но взгляните сюда — молодой человек, воспитанный среди студентов, не может обладать в готовом виде всем этим вниманием, которого требует женская природа. Он не становится женатым мужчиной за один день, а постепенно. Он не может полностью избавиться от своих привычек и взять на себя шелковые узы долга - и все это в одно мгновение. Вдохновение первой любви дает ему эту способность, но он должен научиться ею пользоваться. Я никогда не видел, чем пренебрегал, пока не отпугнул ее от себя. Но чего я с тех пор не сделал, чтобы завоевать ее? Я очень осторожно подходил к работе и пытался со всех сторон достучаться до нее — я искушал ее подарками и покаянием, — но вы сами можете видеть, что она отстраняется от меня все больше и больше. Мои мысли, измученные страстными желаниями и напряжением от изобретения новых приспособлений, следуют за ней, и моя любовь к ней только растет — но бывают моменты, когда на смену таким мыслям приходит пустота, такая огромная, что кажется, вся моя жизнь ускользает в нее. Именно тогда мне нужен кто—то, за кого я могла бы уцепиться. О, Матильда, в такие моменты ты очень много значила для меня. (Подходит к ней.)

Матильда (вставая). Да, за год случается столько всего, о чем в начале его никто и не думал.

Аксель (садясь). Боже мой, что за год! У меня не хватит мужества встретить еще один такой же. Эта книга напугала меня.

Матильда (в сторону). В любом случае, это хорошо.

Аксель (вставая). Кроме того, Матильда, тот объем работы, который мне приходится выполнять, чтобы поддерживать все здесь в таком виде, к которому она привыкла, становится непосильным для меня. В долгосрочной перспективе это не поможет. Если бы только у меня была награда в виде благодарности, которую получает самый скромный рабочий человек, - если бы это была только улыбка; но когда я путешествую по стране неделю за раз, подвергаясь всевозможным погодным условиям в этих открытых лодках зимой, получу ли я какой-нибудь прием по возвращении домой? Когда я засиживаюсь допоздна, ночь за ночью, понимает ли она когда-нибудь, для кого я это делаю? Заметила ли она хотя бы то, что я это сделал, или то, что я за большие деньги обставил этот дом так же, как дом ее родителей? Нет, она воспринимает все как нечто само собой разумеющееся; и если бы кто-нибудь сказал ей: “Он сделал все это ради тебя”, она бы просто ответила: “Ему не нужно было этого делать, у меня все было в моем собственном доме”.

Mathilde. Да, сейчас вы подошли к поворотному моменту.

Аксель. Что ты имеешь в виду?

Mathilde. Ничего особенного — вот она идет!

Аксель. Что-нибудь случилось? Она так спешит!

(Входит Лора с открытым письмом в руке.)

Лора (тихо, обращаясь к МАТИЛЬДЕ). Маме и папе так одиноко дома, что они уезжают за границу, в Италию; но они приедут сюда, Матильда, прежде чем покинуть страну.

Mathilde. Приедешь сюда? Когда?

Лаура. Напрямую. Я не заметил — письмо отправлено с ближайшей почтовой станции; они хотят застать нас врасплох — они будут здесь через несколько минут. Святые небеса, что же нам делать?

Матильда (быстро). Скажи это Акселю!

Лора. Я скажу ему?

Mathilde. Да, ты должен.

Лора (испуганным голосом). Я?

Матильда (Акселю). Лаура хочет тебе кое-что сказать.

Лора. Mathilde!

Аксель. Это что-то новенькое.

Лора. О, скажи ему, Матильда. (МАТИЛЬДА ничего не говорит, но уходит в дальний конец комнаты.)

Аксель (подходит к ней). В чем дело?

Лора (робко). Мои родители приезжают.

Аксель. Здесь?

Лора. ДА.

Аксель. Когда? Сегодня?

Лора. ДА. Почти напрямую.

Аксель. И никто мне не сказал! (Берет шляпу, чтобы уйти.)

Лаура (испуганно). Аксель!

Аксель. Они приходят, конечно, не ради удовольствия найти меня здесь.

Лора. Но ты не должна уходить!

Mathilde. Нет, ты не должен этого делать.

Аксель. Они не собираются здесь останавливаться?

Лора. Да, я подумал — если ты не против — в твоей комнате.

Аксель. Так вот каково это — я должен уйти, а они должны занять мое место.

Mathilde. Займи мою комнату, а я перееду к Лоре. Я легко это устрою. (Уходит.)

Аксель. К чему все это хождение вокруг да около? Вполне естественно, что вы захотели их увидеть, и столь же естественно, что я удалился, когда они пришли; только вам следовало сообщить мне об этом — немного более тактично. Потому что, я полагаю, они сейчас придут, чтобы забрать тебя с собой — и, даже если для тебя ничего не значит положить всему этому конец, во всяком случае, ты должен знать, что это значит для меня!

Лора. До этого момента я не знала, что они придут.

Аксель. Но, должно быть, это ваши письма привели их сюда — ваши жалобы —

Лаура. Я не жаловался.

Аксель. Ты только рассказал им, как обстоят здесь дела.

Лора. Никогда. (Пауза.)

Аксель (изумленно). Тогда что ты писал им весь этот год — по письму каждый день?

Лора. Я сказал им, что здесь все идет хорошо.

Аксель. Возможно ли это? Все это время? Лаура! Смею ли я в это поверить? Такое рассмотрение— (Подходит к ней ближе.) Ах, наконец—то...?

Лора (испуганно). Я сделала это из уважения к ним.

Аксель (холодно). Из-за них? Что ж, тогда мне жаль их. Скоро они увидят, как обстоят дела между нами.

Лора. Они пробудут здесь всего день или два. Затем они уезжают за границу.

Аксель. За границу? Но, я полагаю, кто—то едет с ними? - возможно, вы?

Лора. Ты не можешь, не так ли?

Аксель. Нет.—Значит, ты уходишь от меня, Лаура!— Я останусь здесь с Матильдой — это совсем как в той книге.

Лора. С Матильдой? Что ж, возможно, Матильда могла бы пойти с ними?

Аксель. Ты знаешь, что мы не можем обойтись без нее здесь — при нынешнем положении дел.

Лора. Может быть, ты предпочла бы, чтобы я...?

Аксель. Тебе нет необходимости просить у меня разрешения. Иди, если хочешь.

Лора. Да, ты можешь обойтись без меня.— Все равно, я думаю, что останусь!

Аксель. Ты останешься — со мной?

Лора. ДА.

Аксель (более счастливым голосом, подходя к ней). Это не из уважения к твоим родителям?

Лора. Нет, это не так! (В изумлении отшатывается. Входит МАТИЛЬДА.)

Mathilde. Все устроено. (Акселю.) Значит, ты останешься?

Аксель (смотрит на ЛАУРУ). Я не знаю.—Если я уеду на эти несколько дней, возможно, так будет лучше.

Матильда (выходит вперед). Очень хорошо, тогда я тоже уйду!

Лора. Ты?

Аксель. Ты?

Mathilde. Да, я не хочу иметь ничего общего с тем, что происходит. (Пауза.)

Аксель. Как ты думаешь, что произойдет?

Mathilde. Об этом лучше умолчать — пока что-нибудь не произойдет. (Пауза.)

Аксель. Ты сейчас слишком плохо думаешь о своем друге.

Лора (тихо). Матильда мне не подруга.

Аксель. Матильда не твоя...

Лора (как и раньше). Человек, который постоянно обманывает, не друг.

Аксель. Матильда кого-нибудь обманывала? Ты несправедлив.

Лора (как прежде). Правда? Это Матильда виновата в том, что я сейчас несчастна.

Аксель. Лаура!

Лора. Моя дорогая, ты можешь защищать ее, если хочешь; но ты должна позволить мне прямо сказать тебе, что именно советы Матильды руководили мной со времен моего невинного детства и привели меня ко всем тем страданиям, которые я испытываю сейчас! Если бы не она, я бы сегодня не женился и не разлучился со своими родителями. Она пришла сюда со мной — не для того, чтобы помочь мне, как она притворялась, — а для того, чтобы иметь возможность по-прежнему шпионить за мной, тихо и тайно, своим обычным способом, а потом воспользоваться тем, что она обнаружила. Но она посвящает себя тебе; потому что она— Нет, я не буду этого говорить! (С нарастающей горячностью.) Что ж, просто вы двое сговорились против меня — и посмотрите, остаюсь ли я еще ребенком! Дерево, которое вы вырвали с корнем и пересадили, не принесет вам плодов в течение первого года, сколько бы вы ни трясли его ветви! Мне все равно, если все произойдет так, как в той истории, которую она с таким удовольствием читала мне; но я никогда не доживу до того дня, когда буду умолять кого-нибудь о любви! И теперь мои родители приезжают, чтобы увидеть все, абсолютно все - и это именно то, чего я хочу от них! Потому что я не позволю вести себя как ребенок, и я не позволю себя обмануть! Я не буду! (Мгновение стоит совершенно неподвижно, затем разражается неистовым плачем и выбегает.)

Аксель (после паузы). Что все это значит?

Mathilde. Она ненавидит меня.

Аксель (изумленно). Когда до этого дошло?

Mathilde. Понемногу. Вы заметили это впервые?

Аксель (еще более изумленный). Значит, она тебе больше не доверяет?

Mathilde. Не больше, чем ты.

Аксель. Она, которая когда—то верила каждому!

Mathilde. Теперь она никому не верит. (Пауза.)

Аксель. И что еще более удивительно — только в этом нет никакой ошибки — так это то, что она ревнует!

Mathilde. ДА.

Аксель. А о тебе?—Когда нет ни малейшего основания—. (Невольно останавливается и смотрит на нее; она пересекает комнату.)

Mathilde. Вы должны только радоваться, что это произошло.

Аксель. Что она ревнует?—или что ты имеешь в виду?

Mathilde. Это помогло ей. Сейчас она на верном пути к тому, чтобы полюбить тебя.

Аксель. Сейчас?

Mathilde. Любовь часто приходит именно таким образом — особенно к тому, кто испытал беспокойство.

Аксель. И ты будешь козлом отпущения?

Mathilde. Я к этому привык.

Аксель (быстро подходя к ней). Ты, должно быть, сама познала любовь, Матильда?

Матильда (вздрагивает, потом говорит). Да, я тоже любила.

Аксель. Несчастлив?

Mathilde. Не очень радостно. Но почему ты спрашиваешь?

Аксель. Те, кто прошел через такой опыт, менее эгоистичны, чем остальные из нас, и способны на большее.

Mathilde. ДА. Любовь - это всегда посвящение, но не всегда для одного и того же вида служения.

Аксель. Иногда это приносит только несчастье.

Mathilde. Да, когда в людях нет ничего особенного и никакой гордости.

Аксель. Чем больше я узнаю о тебе, тем меньше мне кажется, что я знаю тебя на самом деле. Что за человек может быть этот парень, которого вы полюбили без взаимности?

Матильда (приглушенным голосом). Мужчина, которому я сейчас очень благодарна, потому что брак - не мое призвание.

Аксель. Тогда в чем твое призвание?

Mathilde. Тот, о котором не хочется говорить до тех пор, пока не узнаешь, что он был успешным.— И я не верю, что открыла бы это для себя, если бы не он.

Аксель. И теперь твой разум спокоен? У тебя нет никаких желаний?

Матильда (говорит здесь и в дальнейшем с некоторой горячностью). Да, страстное желание путешествовать — долгий, долгий путь! Наполнить мою душу великолепными картинами!—О, если ты хоть немного меня уважаешь...

Аксель. У меня есть нечто большее, Матильда, — самая горячая благодарность, и более того, я...

Матильда (перебивая его). Ну, тогда помирись с Лаурой! Тогда я смогу уехать за границу с ее родителями. О, если я не уберусь отсюда — далеко—далеко, - во мне что-то умрет!

Аксель. Тогда уходи, Матильда — ты так говоришь, и поэтому я тебе верю.

Mathilde. Но я не уйду, пока вы двое не помиритесь! Я не хочу, чтобы мы все трое были несчастны. Нет, я не несчастна; но я буду несчастна, если несчастны будете вы — и если я сейчас же не уеду за границу!

Аксель. Что я могу сделать в этом вопросе?

Матильда (быстро). Останься здесь и поприветствуй стариков! Веди себя с Лорой так, как будто ничего не случилось, и она ничего не скажет!

Аксель. Почему ты думаешь, что она ничего не скажет?

Mathilde. Из-за всего, что я сделал, чтобы это стало возможным!

Аксель. Ты?

Mathilde. Да—нет—да; по крайней мере, не так, как вы хотели, но косвенно —

Аксель. Даже в самом начале всего этого?

Mathilde. Нет, не тогда, это правда. Но забудь об этом, потому что теперь я сделал это хорошо! Я не знал тебя тогда — и на то были причины —

Аксель (подходя к ней ближе). Матильда, ты наполнила меня необычайным уважением к тебе — как будто все, в чем мне было отказано в другой жизни, можно было найти в тебе, и как будто сейчас впервые я...

Mathilde. Вон карета!

Аксель. Что мне делать?

Mathilde. Спускайся и поприветствуй стариков! Поторопись! Смотри, Лора уже внизу — о, не дай ей скучать по тебе именно в этот момент! Вот, это правильно. (Уходит.) Да, это было правильно; это моя первая настоящая победа! (Уходит. Снаружи доносятся голоса, и вскоре после этого входит МАТЬ с ЛАУРОЙ, а за ней ОТЕЦ с АКСЕЛЕМ и МАТИЛЬДОЙ.)

Мама. И вот я в твоем доме, мое дорогое дитя! (Целует ее.) Это действительно стоит того, чтобы разлучиться ради удовольствия встретиться снова! (Целует ее.) И такие милые письма от тебя, каждый божий день — спасибо тебе, дорогая! (Снова целует ее.) И ты выглядишь все так же — совсем так же! Возможно, чуть бледнее, но это естественно. (Целует ее.)

Аксель (ОТЦУ, который снимает пальто и несколько одеял). Можно мне?

Отец (кланяясь). Благодарю вас, я вполне справлюсь сам.

Аксель. Но позволь мне повесить их для тебя?

Отец. Премного благодарен — я сделаю это сам! (Выводит их в холл.)

Мать (обращаясь к Лоре, тихим голосом). Могу тебе сказать, что уговорить твоего отца приехать было нелегко. Он до сих пор не может забыть ... Но мы должны были увидеть нашу маленькую девочку, прежде чем отправиться в путешествие; и мы должны были путешествовать, потому что дома становилось так одиноко.

Лаура. Дорогая мама! (Они с МАТИЛЬДОЙ помогают ей раздеться.)

Аксель (ОТЦУ, который снова вошел). Надеюсь, у вас было приятное путешествие, сэр?

Отец. Удивительно приятный.

Аксель. Надеюсь, ты не простудился?

Отец. Не о чем говорить, просто пустяк — слегка расслабленное горло; поздно выбрался - и обильная роса. Ты в порядке?

Аксель. Очень хорошо, спасибо.

Отец. Я чрезвычайно рад это слышать.

Мать (обращаясь к ОТЦУ). Но, видишь ли...?

Отец. Что, любовь моя?

Мама. Ты хочешь сказать, что не понимаешь?

Отец. Нет, что это?

Мама. Мы снова дома! Это снова наша собственная комната!

Отец (в изумлении). Честное слово!

Мама. Ковер, шторы, мебель, все - вплоть до их расположения в комнате! (Подходит к АКСЕЛЮ и берет его за руку.) Более трогательного доказательства твоей любви к ней у нас никогда не могло быть! (Обращаясь к ОТЦУ.) Не так ли?

Отец (борясь со своим изумлением). Да, я должен сказать —

Мама. И ты никогда не писала нам ни единого слова об этом, Лора?

Mathilde. Не только эта комната, но и весь дом устроен так, как ваш, насколько это возможно.

Мать. Весь дом! Возможно ли это!

Отец. Это самый очаровательный способ доставить удовольствие молодой жене, о котором я когда-либо слышал!

Мама. Я так поражен, Лаура, что ты ни разу ни словом не упомянула обо всем этом в своих письмах.

Отец. Ни слова об этом!

Мама. Разве ты этого не заметила?

Отец. Ну что ж, то, что видишь каждый день, склонно думать, что все все знают — не так ли, малышка? Это и есть объяснение, не так ли?

Мама. И Аксель дал тебе все это своими собственными усилиями! Разве ты не гордишься этим?

Отец (хлопая ее по спине). Конечно, это так, но Лора никогда не говорила много о своих чувствах; хотя это действительно что—то такое...

Мать (смеясь). В последнее время ее письма были не чем иным, как рассуждениями о любви.

Лора. Мать!

Мама. О, я собираюсь рассказать! Но у тебя хороший муж, Лора.

Лора. Мать!

Мать (понизив голос). Вы, конечно, оказывали ему в ответ небольшие знаки внимания? — дарили ему что—нибудь или...

Отец (протискиваясь между ними). Что-то для него сделал, да?

(МАТИЛЬДА тем временем принесла вино и наполнила бокалы.)

Аксель. Теперь бокал вина в вашу честь — шерри, ваше любимое вино, сэр.

Мама. Он помнит это! (Каждый берет по бокалу в руки.)

Аксель. Мы с Лорой сердечно приветствуем тебя в нашем доме! И мы надеемся, что ты найдешь здесь все - (с чувством) именно так, как тебе хотелось бы. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы это сделали, и я уверен, что Лаура тоже сделает это.

Мама. Конечно, она согласится!—Выпьем за его здоровье! (АКСЕЛЬ касается своим бокалом ее бокала; ее рука дрожит, и она расплескивает вино.) Ты наполнила бокалы слишком до краев, моя дорогая! (Все чокаются и выпивают.)

Отец (когда бокалы снова наполнены). Мы с женой — большое вам спасибо за ваш прием. Мы не могли отправиться в наше путешествие, не повидавшись сначала с нашим ребенком — с нашими двумя детьми. Наш хороший друг (смотрит на МАТИЛЬДУ) посоветовал нам приехать неожиданно. Сначала мы не хотели этого делать, но теперь рады, что сделали, потому что теперь мы сами можем убедиться, что Лора говорила правду в своих письмах. Вы счастливы — и, следовательно, мы, старики, тоже должны быть счастливы и похоронить все воспоминания о том, что... что, очевидно, произошло к лучшему. Хм, хм!— Когда-то мы и подумать не могли, что это так — и именно поэтому мы не хотели расставаться с нашим ребенком; но теперь мы можем совершенно спокойно относиться к этому, потому что теперь мы можем доверять тебе. Я полностью доверяю тебе, Аксель, мой дорогой сын, благослови тебя Бог! (Они берутся за руки и снова выпивают друг за друга.)

Мама. Знаешь, чего бы мне хотелось?

Все. Нет!

Мама. Я бы хотел, чтобы Аксель рассказал нам, как произошло ваше примирение.

Лора. Мама!

Мама. Почему ты должна этого стесняться? Почему ты никогда не рассказывала нам об этом? Боже милостивый, неужели ты не думал, что твои родители были бы только рады услышать, как повезло их маленькой девочке?

Отец. Я думаю, что это очень хорошая идея твоей матери. Теперь давай сядем и послушаем все об этом. (Они садятся; ЛОРА отворачивается.) Нет, подойди и сядь рядом со своей мамой, Лора! Мы собираемся хорошенько рассмотреть тебя, пока он нам об этом рассказывает. (Притягивает ее к себе.)

Мама. И ничего не забывай, Аксель! Расскажи нам о самом первом знаке любви, о первой толике доброты, которую Лаура проявила к тебе.

Аксель. Да, я расскажу тебе, как это произошло.

Лора (вставая). Но, Аксель!

Аксель. Я лишь дополню то, что ты рассказала в своих письмах, Лаура.

Мама. Это все твоя заслуга, дитя мое! Теперь успокойся и послушай его, и поправь, если он что-нибудь забудет. (Снова усаживает ее на место.)

Аксель. Да, мои дорогие родители. Вы, конечно, знаете, что мы начинали не очень хорошо —

Отец. Совершенно верно, но ты можешь не обращать на это внимания.

Аксель. Как только она осталась полагаться только на себя, я понял, какое большое зло причинил Лауре. Раньше она дрожала, когда я приближался к ней, и вскоре она привыкла дрожать так же сильно перед любым человеком. Сначала я почувствовал смирение сильного человека, который одержал победу; но через некоторое время я забеспокоился, потому что действовал слишком решительно. Затем я посвятил свою любовь задаче вернуть за семь лет служения Джейкобу то, что я потерял в одно мгновение. Вы видите этот дом — я сделал в нем все гладко для ее ног. Ты видишь, что у нас есть вокруг — я поставил это перед ее глазами. Ночами работая, напрягаясь до предела, я собрал все это воедино, по крупицам — для того, чтобы она никогда не чувствовала ничего странного или негостеприимного в своем доме, а только то, к чему она привыкла и что любила. Она поняла, и вскоре весенние птицы запорхали над нашим домом. И, хотя она всегда убегала, когда я приходил, я ощущал ее присутствие в сотне маленьких любовных прикосновений в моей комнате — за моим столом —

Лора (пристыженно). О, это неправда!

Аксель. Не верь ей! У Лауры такое доброе сердце — ее страх передо мной сделал ее застенчивой, но она не смогла противостоять своим собственным добрым порывам и моей скромной верности. Когда я допоздна засиживался в своей комнате, работая на нее, она сидела у себя — во всяком случае, мне часто казалось, что я слышу ее шаги; и когда я поздно возвращался домой после утомительного путешествия, если она и не бежала мне навстречу, то не потому, что ей не хватало супружеской благодарности — у Лоры в этом недостатка нет, — а потому, что она не хотела выдавать своего счастья до того, как наступит великий день нашего примирения. (ЛОРА встает.)

Отец. Значит, вы примирились не сразу?

Аксель. Не сразу.

Мать (взволнованно, приглушенным голосом). Боже мой, Лора ни словом не обмолвилась об этом!

Аксель. Потому что она любила тебя и не хотела без необходимости расстраивать. Но разве само ее молчание по этому поводу не показывает, что она ждала меня? Это был первый подарок ее любви мне. (ЛОРА снова садится.) Через некоторое время она подарила мне другие. Она видела, что я не рассердился; напротив, она видела, что там, где я допустил ошибку, я допустил ошибку из-за своей любви к ней; а она так любит себя, что мало-помалу приучила себя встречать меня с нежным молчанием — она хотела быть хорошей женой. А потом, одним прекрасным утром — совсем как сегодня — мы оба читали книгу, которая была подобна голосу издалека, угрожавшему нашему счастью, и страх свел нас вместе. И вдруг все двери и окна широко распахнулись! Это было твое письмо! Комната, казалось, наполнилась теплом — точно так же, как сейчас, когда ты сидишь там; лето с песней разлилось по дому — и тогда я увидел в ее глазах, что все цветы вот-вот распустят свои лепестки! Тогда я опустился перед ней на колени, как делаю это сейчас, и сказал: "Ради твоих родителей, чтобы они были счастливы за нас, ради меня, чтобы меня больше не наказывали, ради тебя самого, чтобы ты снова мог жить так, как подсказывает полнота твоего доброго сердца, — давай найдем друг друга сейчас!" И тогда Лаура ответила— (ЛАУРА бросается в его объятия, заливаясь слезами. Все встают.)

Мама. Это было прекрасно, дети!

Отец. Так прекрасно, как будто мы сами снова были молодыми и нашли друг друга!— И как хорошо он это рассказал!

Мама. Да, как будто все это происходило у нас на глазах!

Отец. Не так ли?—Он очень одаренный человек.

Мать (тихо). Он совершит что-то грандиозное!

Отец (тем же тоном). Да, крупный мужчина — и член нашей семьи!

Аксель (который вышел на передний план вместе с ЛОРОЙ). Так это был твой ответ, Лора?

Лора. Ты не все запомнила.

Мама. Есть еще что-нибудь? Давайте послушаем еще!

Аксель. Что ты тогда сказал?

Лора. Ты знаешь, я сказал, что что-то сдерживало меня долгое, долгое время! Я достаточно хорошо видела, что ты любишь меня, но боялась, что это было бы так же, как если бы ты любил ребенка.

Аксель. Лаура!

Лора. Я не такой умный, как... как некоторые другие, ты знаешь; но я больше не ребенок, потому что теперь я люблю тебя!

Аксель. Ты все-таки ребенок!

Отец (обращаясь к МАТЕРИ). А как же наши приготовления? Мы должны были сразу отправиться в путешествие.

Аксель. Нет, останься с нами на несколько дней! (ЛАУРА делает ему знак.) Нет?

Лора (тихо). Я бы предпочла сейчас остаться с тобой наедине.

Мама. О чем ты говоришь, Лора?

Лора. Я? — Я хотел сказать, что хотел бы попросить вас, если вы сейчас собираетесь за границу, взять Матильду с собой.

Мама. Очень мило с твоей стороны, Лаура, помнить Матильду. Люди обычно говорят, что молодожены не думают ни о ком, кроме себя.

Отец. Нет, Лора не такая!

Все. Нет, Лора не такая!

Лора (нежно). Матильда, прости меня! (Они обнимаются, и Лора тихо говорит:) Теперь я впервые понимаю тебя!

Mathilde. Не совсем.

Лора. Я знаю, что мне никогда не следовало брать Акселя, если бы не ты.

Mathilde. Это правда.

Лаура. О, Матильда, я сейчас так счастлива!

Mathilde. И я желаю тебе всяческого счастья.

Аксель (беря Лауру за руку). Теперь ты можешь ехать за границу, Матильда!

Mathilde. Да! — и моя следующая книга будет лучше.

Аксель. Твой следующий...?

[Занавес.]

OceanofPDF.com

ЛЕОНАРДА

ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

ЕПИСКОП.

КОРНЕЛИЯ, его сестра.

ХАГБАРТ, его племянник.

БАБУШКА.

ЛЕОНАРДА ФАЛЬК.

ААГОТ, ее племянница.

ГЕНЕРАЛ РОЗЕН.

ГЛАВНЫЙ СУДЬЯ РЕСТ.

МИССИС РЕСТ.

ПЕДЕРСЕН, агент миссис Фальк.

ГАНС.

Горничная.

АКТ I

(СЦЕНА. — Большая комната в доме ЛЕОНАРДЫ ФАЛЬК. В задней части открыты складные двери. Антикварная мебель. ЛЕОНАРДА, одетая в костюм для верховой езды, стоит у письменного стола слева и разговаривает со своим агентом ПЕДЕРСЕНОМ.)

Леонарда. Это полная потеря.

Педерсен. Но, миссис Фальк...

Леонарда. Потеря, каждый кусочек. Я не могу продать обожженный кирпич. Сколько его там? Две полные печи, это 24 000 кирпичей — по их нынешней цене около тридцати фунтов стерлингов. Что мне с вами делать? — отправить вас по вашим делам?

Педерсен. Мадам, это в первый раз...

Леонарда. Нет, на самом деле это не так; то есть, это, безусловно, первый раз, когда кирпичи были обожжены, но ваши счета были ошибочными снова и снова, так что я был вынужден рассылать ошибочные счета. Что с тобой такое?

Педерсен. Мадам, я умоляю...

(Входит ГАНС.)

Ганс. Ваша лошадь оседлана, мадам, и генерал приближается по аллее.

Леонарда. Очень хорошо. (Ганс выходит.) Вы пристрастились к выпивке, Педерсен?

Педерсен. Нет, мадам.

Леонарда. Это было бы на тебя непохоже. Но в чем дело? Ты выглядишь совершенно изменившимся.—Педерсен! Кажется, я знаю! Прошлой ночью я видел, как ты плыл обратно через реку от беседки в лесу. Ты влюблен? (ПЕДЕРСЕН отворачивается.) Так вот оно что. И переправился по любви? (Она подходит к нему, кладет руку ему на плечо и встает спиной к публике, как и он.) Вы с ней помолвлены?

Педерсен. ДА.

Леонарда. Значит, она плохо с тобой обращается? Она тебе не верна? (Наклоняется и заглядывает ему в лицо.) И ты любишь ее, несмотря на это? (Отходит от него.) Тогда ты слабый человек, Педерсен. Мы не можем любить тех, кто нам изменяет. (Натягивает одну из своих перчаток.) Мы можем какое—то время ужасно страдать, но любить их - нет!

Педерсен (по-прежнему отворачиваясь от нее). Легко говорить тем, кто этого не испытывал.

Леонарда. Испытала это?—Никогда не скажешь наверняка. Приходи ко мне сегодня вечером в семь часов.

Педерсен. Да, мадам.

Леонарда. Тогда я все с тобой обговорю. Мы пойдем вместе прогуляться.

Педерсен. Благодарю вас, мадам.

Леонарда. Я верю, что смогу помочь вам в вашей беде, Педерсен. Все в порядке, не думай больше ни о кирпичах, ни о том, что я сказал. Прости меня! (Протягивает ему руку.)

Педерсен (хватая ее за руку). О, мадам!

(Входит генерал РОЗЕН.)

Розен. Доброе утро! (ПЕДЕРСЕН пересекает комнату.) Благослови меня бог, Педерсен, ты выглядишь как кусочек тающего масла! (ПЕДЕРСЕН выходит. РОЗЕН поворачивается к ЛЕОНАРДЕ.) Вы что, играли в отца-исповедника так рано утром, да еще в такой погожий день? Это очень плохо.— Кстати, ты что-нибудь слышал об Ааготе?

Леонарда (надевая шляпу). Нет, я не знаю, что нашло на ребенка. Прошло почти две недели с тех пор, как—

Розен. Она наслаждается собой. Помню, когда я получал удовольствие, я никогда не писал писем.

Леонарда (глядя на него). По-моему, тебе было весело прошлой ночью?

Розен. Показывать ли мне это? Дорогой, дорогой! Я думал, что после ванны и верховой езды...

Леонарда. Так дальше продолжаться не может!

Розен. Ты прекрасно знаешь, что если я не могу быть здесь, я должен пойти в свой клуб.

Леонарда. Но разве ты не можешь пойти в свой клуб без—? (Останавливается с жестом отвращения.)

Розен. Я понимаю, что ты имеешь в виду, "не повезло". Но они всегда наливают слишком много.

Леонарда. Один бокал? Скажем, три!

Розен. Три, если хочешь. Ты же знаешь, я никогда не умел хорошо считать.

Леонарда. Что ж, теперь ты можешь отправиться на прогулку одна.

Розен. О, но...

Леонарда. Да, я не собираюсь кататься сегодня с мужчиной, который был навеселе прошлой ночью. (Снимает шляпу.) Ганс! (Слышно, как ХАНС отвечает ей снаружи.) Пока запряги мою лошадь!

Розен. Знаешь, ты наказываешь не только меня, но и себя. Вам следовало бы выйти на улицу в такой день — и грех лишать сельскую местность удовольствия видеть вас!

Леонарда. Неужели ничто никогда не заставит тебя относиться ко всему серьезно?

Розен. ДА. Когда настанет день, когда тебе что-нибудь понадобится, я буду серьезен.

Леонарда. И ты предлагаешь торчать здесь и ждать, пока со мной не случится какая-нибудь беда? Надеюсь, ждать тебе придется долго. (Идет к своему столу.)

Розен. Я тоже на это надеюсь!— потому что тем временем я смогу продолжать приходить сюда.

Леонарда. Пока не получишь приказ из Америки.

Розен. Конечно, пока я не получу приказ от Шермана.

Леонарда. Значит, вы не получали никаких распоряжений?

Розен. Нет.

Леонарда. Это начинает выглядеть очень подозрительно. Сколько времени прошло с тех пор, как я заставлял тебя писать ему?

Розен. О, я уверен, что забыл.

Леонарда. Меня только что осенило. Полагаю, ты все-таки написала?

Розен. Конечно, хотел. Я всегда делаю то, что ты мне говоришь.

Леонарда. Ты стоишь и покручиваешь усы — и когда ты это делаешь, я всегда знаю, что происходит какая—то ерунда -.

Розен. Как ты можешь такое предполагать?

Леонарда. Ты никогда не писала! Почему, черт возьми, это никогда не приходило мне в голову раньше?

Розен. Я неоднократно писал, уверяю вас!

Леонарда. Но не перед Шерманом? Вы больше не заявляли о себе на службу?

Розен. Ты помнишь русские сигареты, о которых я так часто говорил? У меня сейчас есть немного. Я захватил несколько штук с собой, чтобы попробовать; могу я предложить вам один?

Леонарда. Тебе не стыдно смотреть мне в лицо?

Розен. Я делаю все, что ты мне говоришь —

Леонарда. Ты отпугивала меня увертками больше двух месяцев, разыгрывая со мной идеальную комедию! Подумать только, что офицер, прошедший американскую войну и получивший почести, звание и определенную должность, мог тратить свое время таким образом — и другими способами тоже — уже целый год —

Розен. Прошу прощения — всего восемь месяцев.

Леонарда. И разве этого недостаточно?

Розен. Слишком долго. Но ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, почему я это сделал!

Леонарда. Я просил тебя прийти сюда? Думаешь, ты сможешь меня утомить?

Розен. Леонарда! (Смотрит на него; он церемонно кланяется.) Прошу прощения. Миссис Фальк.

Леонарда. Ты должна написать письмо здесь, сейчас, и явиться для немедленного обслуживания.

Розен. Если ты мне прикажешь.

Леонарда. Я опубликую это.

Розен. Большое спасибо.

Леонарда. Ты снова подкручиваешь усы. Что ты задумала?

Розен. Я? —Мне написать здесь? (Подходит к письменному столу.)

Леонарда. ДА. (Берет ручку.) Ах, я знаю, что это! Как только ты вернешься домой, ты напишешь еще одно письмо с воспоминаниями об этом.

Розен. Да, естественно.

Леонарда. Ha, ha, ha! (Садится.) Что ж, я сдаюсь!

Розен. Спасибо!— Тогда, может быть, попробуешь одну из моих сигарет?

Леонарда. Нет.

Розен. И не хочешь прокатиться?

Леонарда. Нет.

Розен. Я приду сюда сегодня вечером?

Леонарда. Я буду помолвлен.

Розен. Но вы поедете верхом завтра утром?

Леонарда. Я не знаю.

Розен. Тогда я возьму на себя смелость подойти и пожелать вам очень хорошего дня.

Леонарда. Смотри, в дверях незнакомый мужчина (Встает.)

Розен. Что? (Оборачивается.) Он? У него такое лицо, что он пришел сюда? (Выглядывает в открытое окно.) Пст! Пст!—Ганс!—Разве ты не видишь, что моя лошадь отвязалась? (Торопливо проходит мимо незнакомца, который кланяется ему.) Пст! Пст!

(Входит ХАГБАРТ.)

Хагбарт. Мадам! (Резко останавливается.)

Леонарда. Могу я спросить?

Хагбарт. Значит, вы меня не знаете?

Леонарда. Нет.

Хагбарт. Я Хагбарт Толлхауг.

Леонарда. И ты смеешь говорить мне это — с улыбкой на устах?

Хагбарт. Если ты только позволишь мне...

Леонарда. Как ты посмела прийти сюда?

Хагбарт. Если ты только позволишь мне...

Леонарда. Ни слова! Или могут быть двое мужчин с таким именем?

Хагбарт. Нет.

Леонарда. Так это вы выступили на концерте филармонии, когда я добивалась допуска для себя и своей приемной дочери, и назвали меня “женщиной с сомнительной репутацией”? Это так?

Хагбарт. Да, мадам; и я должен...

Леонарда (порывисто перебивая его). Тогда убирайся отсюда!—Ганс! (Слышно, как ГАНС отвечает ей снаружи.)

Хагбарт. Миссис Фальк, сначала позвольте мне...

(Входит ГАНС.)

Леонарда. Ганс, проводи, пожалуйста, этого джентльмена с моей территории.

Ганс. Конечно, мэм.

Хагбарт. Подожди минутку, Ганс!

Ганс. Можно мне, мэм? (Смотрит на ЛЕОНАРДУ.)

Хагбарт. Это касается вашей племянницы, миссис Фальк.

Леонарда. Боже! С ней что-нибудь случилось? Я не получал от нее писем!

Хагбарт. Подожди снаружи, Ганс!

Ганс (обращаясь к ЛЕОНАРДЕ). Можно мне, мэм?

Леонарда. Да, да! (Ганс выходит.) В чем дело?

Хагбарт. Плохих новостей нет.

Леонарда. Но как получилось, что ты здесь от ее имени?

Хагбарт. Знаете, трудно избегать людей на водопое, хотя, должен признать, ваша племянница сделала все, что могла. Она относилась ко мне настолько презрительно, насколько это было возможно, даже зашла дальше этого; но она не могла помешать мне разговаривать с людьми, с которыми она привыкла разговаривать, или случайно оказаться там, где была она; так что — ну — она слышала, как они говорили обо мне, и слышала, как я говорил с ними — и в конце концов она заговорила со мной сама.

Леонарда. Разговаривал с тобой?

Хагбарт. Да, бесполезно это отрицать — она действительно разговаривала со мной, и не один раз.

Леонарда. Но что означает для меня этот визит?

Хагбарт. Если ты только позволишь мне...

Леонарда. Я хочу, чтобы ты передала свое послание кратко — и ни слова больше.

Хагбарт. Но я не могу этого сделать, пока ты мне не позволишь —

Леонарда. Можешь ты или нет, я ничего другого не допущу. Я не собираюсь давать вам повода сказать, что вы тоже вели со мной беседы.

Хагбарт. Если у вас нет возражений, я влюблен в вашу племянницу, миссис Фальк.

Леонарда. Ты? С Ааготом?— Так тебе и надо!

Хагбарт. Я знаю.

Леонарда. Ha, ha! Вот как устроена земля.

(В открытой двери появляется ГАНС.)

Ганс. Теперь я могу идти, мэм?

Леонарда. Ха—ха! - Да, ты можешь идти. (Уходит от ГАНСА) Ну, что еще ты можешь мне сказать? Вы давали Ааготу какой-нибудь намек на это?

Хагбарт. ДА.

Леонарда. И какой ответ ты получила?—Ты молчишь. Тебе трудно сказать мне?

Хагбарт. Я очень рад, что вы так хорошо это принимаете, миссис Фальк.

Леонарда. Да, забавно, не правда ли?—Ну, и что сказал Аагот? Обычно ей есть что сказать.

Хагбарт. Действительно, она это сделала. Мы прибыли сюда сегодня на одном корабле -

Леонарда. На одной лодке? Аагот и ты? Ты преследовал ее?

Хагбарт. Миссис Фальк, вы вряд ли сможете понять, если не позволите мне...

Леонарда. Я хотел бы услышать остальное от моей племянницы, поскольку, полагаю, она скоро будет здесь.

Хагбарт. Конечно, но все же —

Леонарда. Здесь больше не будет ничего подобного! Если вы намерены преследовать мою племянницу своим вниманием так же, как вы преследовали меня своей злобой, вы вольны попытаться. Но вы не должны приходить сюда! Я могу запретить это здесь.

Хагбарт. Но, моя дорогая миссис Фальк...

Леонарда. Я действительно начинаю терять терпение, или, скорее, я его уже потерял. Зачем ты пришла сюда?

Хагбарт. Поскольку ничего не поделаешь — что ж, скажу вам прямо, хотя это может быть для вас шоком, — я здесь, чтобы просить руки вашей племянницы.

Леонарда (беря перчатки). Если бы я была мужчиной, то, чтобы в моем ответе не было ничего “сомнительного”, я бы ударила вас по лицу своими перчатками.

Хагбарт. Но ты женщина, поэтому не сделаешь этого.

(Входит ГАНС.)

Ганс. Вот мисс Агот, мэм.

Аагот (откуда-то извне). Тетя!

Леонарда. Боже!

(Входит ААГОТ. ГАНС выходит.)

Черт. Тетя!— Этот несчастный Ганс! Я сигналил ему — я хотел сделать тебе сюрприз. (Бросается в объятия ЛЕОНАРДЫ.)

Леонарда. Дитя мое, ты обманула меня?

Агот. Обманул тебя? Я?

Леонарда. Я знал это! (Обнимает ее.) Прости меня! У меня на мгновение возникло ужасное сомнение, но как только я взглянул на тебя, оно исчезло!—Добро пожаловать, добро пожаловать! Как ты прекрасно выглядишь! Добро пожаловать!

Черт. О, тетя!

Леонарда. В чем дело?

Аагот. Ты знаешь.

Леонарда. Его бесстыдное преследование тебя? Да! (Тем временем ХАГБАРТ ускользает.)

Аагот. Тише! —О, он ушел!— Ты был зол на него?

Леонарда. Не так сердито, как он того заслуживал —

Огот. Разве я ему этого не говорил?

Леонарда (смеясь). Что ты ему сказала?

Аагот. Каким поспешным ты мог быть!—Ты действительно был жесток с ним?

Леонарда. Ты хочешь сказать, что испытываешь к нему хоть какую-то симпатию?

Аагот. У меня есть какие—нибудь...? Но, боже мой, разве он тебе не сказал?

Леонарда. Что?

Черт. Что он— что я— что мы— О, тетя, не смотрите на меня так ужасно!— Значит, ты не знаешь?

Леонарда. Нет!

Черт возьми. Да помогут мне небеса! Тетя!

Леонарда. Ты же не хочешь сказать, что ты...?

Аагот. Да, тетя.

Леонарда. С ним, который... Несмотря на это, ты— Отойди от меня!

Агот. Дорогая, ненаглядная тетя, послушай меня!

Леонарда. Уходи к нему! Уходи!

Огот. Ты смотрела на него, тетя? Ты видела, какой он красивый?

Леонарда. Красавец? Он!

Огот. Нет, ни капельки не красавец, конечно! На самом деле, ты заходишь слишком далеко!

Леонарда. Для меня он человек, который выставил меня на посмешище в маленьком городке с жесткой цензурой, назвав “женщиной с сомнительной репутацией”. И однажды он появляется здесь в качестве любовника моей приемной дочери, а ты ждешь, что я сочту его красивым! Ты неблагодарный ребенок!

Черт. Тетя!

Леонарда. Я пожертвовала восемью годами своей жизни — восемью годами — в этой маленькой дыре, ограничивая себя всеми возможными способами; и ты, ради кого я это сделала, едва повзрослела, как бросилась в объятия человека, который покрыл меня позором. И я должна мириться с этим как с чем—то совершенно естественным! - и не говорить ничего, кроме того, что я считаю его красивым! Я—я не буду смотреть на тебя! Уходи!

Аагот (в слезах). Ты не думаешь, что я говорил все это себе тысячу раз? Вот почему я не писал. Я был ужасно огорчен, не зная, что делать.

Леонарда. При первом же намеке на это ты мог бы найти убежище здесь — у меня, — если бы в тебе была хоть капля преданности.

Аагот. Тетя! (Опускается на колени.) О, тетя!

Леонарда. Подумать только, ты могла вести себя так презрительно!

Черт возьми. Тетя!— Просто потому, что он очень сожалел о том, как вел себя с тобой, я сначала...

Леонарда. Простите? Он пришел сюда с улыбкой на губах!

Аагот. Это потому, что он был так напуган, тетя.

Леонарда. Люди улыбаются, потому что им страшно?

Аагот. Другие этого не делают, но он делает. Знаешь, дорогая, сначала он был точно таким же со мной — он улыбался и выглядел таким глупым; а потом он сказал мне, что это было просто от испуга.

Леонарда. Если бы он вообще испытывал какие-либо угрызения совести, как вы утверждаете, он бы, по крайней мере, воспользовался первой же возможностью, чтобы извиниться.

Аагот. Разве он этого не делал?

Леонарда. Нет; он стоял здесь, ходил вокруг да около и улыбался —

Аагот. Тогда ты, должно быть, напугала его до полусмерти, тетя. Ты же знаешь, он застенчивый.— Тетя, позвольте мне сказать вам, что он готовится к приходу в церковь.

Леонарда. О, он тоже такой, не так ли?

Аагот. Конечно, он такой. Вы знаете, что он племянник епископа и учится для церкви, и, конечно, именно это сделало его таким предвзятым. Но именно его поведение в тот день открыло ему глаза - потому что у него очень доброе сердце. Дорогая, ненаглядная тетя —

Леонарда. Вставай! Глупо вот так лежать. Где ты научилась этому трюку?

Аагот (вставая). Я уверен, что не знаю. Но ты меня так пугаешь. (Плачет.)

Леонарда. Я ничего не могу с этим поделать. Знаешь, дитя, сначала ты меня напугала.

Аагот. Да, но все это совсем не то, что ты думаешь, тетя. Он больше не наш враг. Он так искренне упрекал себя за то, что так обошелся с вами — это чистая правда, тетя. Мы все слышали, как он это говорил. Сначала он сказал это другим людям, чтобы это дошло до меня; а потом я услышал, как он говорил это им; и в конце концов он сказал это мне, очень многими словами.

Леонарда. Почему ты мне не написала?

Аагот. Потому что ты не такая, как другие люди, тетя! Если бы я хотя бы упомянула, что он там, ты бы немедленно велела мне возвращаться домой. Ты не такой, как другие, ты знаешь.

Леонарда. Но как, черт возьми, получилось, что ты...?

Аагот. Ты знаешь, дорогая, что если кто-нибудь поет тебе дифирамбы, этого достаточно, чтобы я сразу стал их другом. И когда, в довершение всего, это сделал человек, который так несправедливо обошелся с вами, вы вполне можете поверить, что я весь день ходил и пел от радости. Это было все начало —

Леонарда. Да, расскажи мне всю историю.

Черт возьми. Это было бы просто невозможно, тетя! У меня на это ушли бы дни!— Но я могу сказать вам вот что: я понятия не имел, что именно так расстроило мои нервы.

Леонарда. Если ты так себя чувствовала, почему не ушла?

Аагот. Именно это я и сделал! Но именно из-за этого все и произошло!

Леонарда. Как? Постарайся рассказать мне немного спокойнее и последовательно!

Огот. Спасибо, тетя! Как мило с твоей стороны выслушать меня! Боже мой, как я... (Разражается слезами.)

Леонарда. Ну—ну! Расскажи мне все от начала до конца.

Ага. Да, около недели у меня был сильный жар - я думал, что заболел, — и другие продолжали спрашивать, что со мной. И на самом деле я не знал. Есть целая куча вещей, которые я мог бы рассказать вам о тех нескольких днях, но вы бы не смогли понять.

Леонарда. Да, я должен.

Аагот. Нет, ты не можешь! Я тоже не могу. Я была так несчастна тогда — а теперь я так счастлива —

Леонарда. Что ж, расскажи мне об этом в другой раз. Но как все дошло до критической точки?

Аагот. Он заговорил со мной — прямо!

Леонарда. Сделал тебе предложение?

Аагот. Да.—О, я чувствую, что снова краснею при одной мысли об этом.

Леонарда. И ты выглядела глупо?

Черт возьми. Я не знаю, как я выглядел!

Леонарда. Что ты сделала?

Аагот. Я издал один крик — по—настоящему громкий крик - и побежал; побежал домой, упаковал свой чемодан и забрался на борт лодки так быстро, как только мог.

Леонарда. И это было все?

Аагот. Все? Это произошло на улице, среди множества людей.

Леонарда. Боже!

Черт возьми. Это произошло так ужасно неожиданно. Я никогда в жизни не был так напуган - и так стыдился себя впоследствии. Я только и делала, что плакала на яхте, всю дорогу.

Леонарда. Но он, должно быть, приплыл на том же корабле.

Аагот. Только представьте, он перебрался по суше через мыс и сел в лодку на другой стороне. И я ничего не знала об этом, пока не увидела его своими глазами! Я думала, что провалюсь сквозь палубу. Тогда я хотела убежать, но — О, тетя, я не могла! Он посмотрел на меня таким чудесным взглядом и взял меня за руки. Он заговорил со мной, но я не знаю, что он сказал; казалось, все идет по кругу. И его глаза, тетя! Ах, ты не смотрела на них, и именно поэтому ты восприняла это так себе

Леонарда. Нет, дорогая.

Аагот. Есть что—то такое в самом его присутствии - что-то такое истинное. И когда он смотрит на меня и говорит — не словами, понимаешь, но все равно говорит: “Я так сильно тебя люблю”, - я вся дрожу. О, тетя, поцелуй меня!—Вот так! Слава богу!—Знаешь, что он сказал сегодня?

Леонарда. Нет.

Аагот. Что женщина, которая воспитала — это было слово, которое он использовал — такое торжественное слово, но ведь он учится для церкви — ну, что женщина, которая воспитала такую девочку — он имел в виду меня, вы знаете — я думала обо всех своих недостатках, но он узнает о них достаточно скоро —

Леонарда. Ну? Что женщина, которая воспитала такую девочку, как ты...

Аагот.—как по мне, равной ей нигде не было!

Леонарда. Ты, должно быть, очень мило меня расхваливала?

Аагот. Напротив. Это было позже, когда он сказал, что придет сюда первым, раньше меня — его долг, по его словам, выдержать первое потрясение. “Ради бога, не надо, - сказал я. - ты ее не знаешь, она тебя раздавит!”

Леонарда. О Боже!

Агот. Именно тогда он сказал: “Нет, женщина, которая воспитала такую девочку”, и так далее, и тому подобное. Ах, теперь я вижу, что вы были ужасны по отношению к нему.

Леонарда. Я волновался все утро — и я неправильно понял —

Аагот. После этого у тебя больше не будет забот. Потому что люди такие добрые, ты знаешь, и ты снова будешь жить среди них. Ты, который сам такой хороший —

Леонарда. Нет, это как раз то, кем я не являюсь.

Огот. Ты? Просто тебя очень трудно понять, тетя!—О, что с тобой, дорогая?

Леонарда. Я несчастен, Аагот!

Черт. Почему, тетя? Обо мне?

Леонарда. Ты — солнце моей жизни; ты привнес в нее свет, тепло и нежность — но это только из-за этого -

Аагот. Из-за этого? Тетя, я тебя не понимаю.

Леонарда. Я неуклюжий, я жесткий, я подозрительный — злой. Я дикарь, у меня не больше самоограничения, чем когда-либо было. Какой фигурой я должен выглядеть в его глазах — и в ваших? Скажите мне! Разве я не неуклюжий, уродливый...

Агот. Ты самая милая женщина во всей работе! Это только твоя неукротимая сила, мужество и молодость —

Леонарда. Нет, нет, скажи мне правду! Я это заслужил! Потому что, ты знаешь, именно ради тебя я восемь лет общался только с рабочими. Все, что у меня есть, будет твоим. Так что прояви хоть немного уважения ко мне, Аагот — скажи мне правду! Разве я не— Что мне сказать? Скажи мне, кто я!

Аагот. Очаровательно!

Леонарда. Нет, нет! Я никогда так сильно, как сейчас, не осознавал, как я хоронил себя все эти восемь лет. Все книги, которые я прочитал о великих движениях, происходящих во внешнем мире, на самом деле не просветили меня. Все, что я читал и думал, меркнет перед первым проблеском жизни, который достигает меня из реального мира мужчин и женщин. Я вижу новую красоту просто в твоей новой одежде, в твоей модной шляпе — в цветах, которые ты носишь, в том, как они сочетаются. Они означают что-то, о чем я ничего не знаю. Ты приносишь с собой аромат — дуновение свежести; ты такая изящная и полная жизни; в то время как все здесь стало таким старым, таким тяжелым, таким разрозненным — и моя жизнь больше всего.

Аагот. Что ж, я должен рассказать вам, что он сказал, поскольку вы не поверите тому, что я скажу.

Леонарда. Но он ничего не знал обо мне?

Аагот. Нет — это лишь косвенно относилось к вам. Он сказал, что никогда так сильно не хотел узнать кого-либо получше, как хотел узнать тебя, потому что, увидев меня поближе, он открыл тебя — именно это выражение он использовал! И это был исключительный шанс, что...

Леонарда. Остановись! Мне невыносимо думать об этом!— Думать, что это должен быть тот самый мужчина, которого мы... мы...

Агот. Так ненавидел! —да, разве это не удивительно?

Леонарда. В самый первый раз, когда ты была вдали от меня!

Аагот. Да!

Леонарда. И ты возвращаешься в ореоле примирения и привязанности к нему!

Аагот. Но кто несет за это ответственность, я хотел бы знать! И ты говоришь о том, что твоя жизнь здесь сделала тебя неуклюжей и уродливой — тебя, которая может создать такую богиню победы, как я!

Леонарда. Нет, я не жалуюсь, когда вижу и слышу тебя — когда ты со мной! За это стоит заплатить определенную цену. С моей стороны было эгоистично подумать на мгновение, что цена была слишком высока. Ты переживаешь весну своей жизни, в то время как я...

Аагот. Ты? Что не так с твоей жизнью?

Леонарда. Я начинаю думать, что моя жизнь кончена.

Агот. Твоя? Твоя жизнь кончена? О, ты причиняешь мне боль, говоря такие вещи.

Леонарда. Я очень счастлив, очень рад всему этому! Поверь мне, это так. Но ты знаешь...

Огот. Я знаю, как сильно и непостижимо ты изменился!

Леонарда. Иди, дитя мое, и верни его!

Аагот. Как вкусно это звучит! Верните его! (Встает, затем останавливается.) Спасибо вам, моя дорогая, сладкая, ненаглядная тетя! (Выбегает. ЛЕОНАРДА падает в кресло у стола и закрывает голову руками. Снаружи слышен голос ААГОТА: “Да, пойдем!” и ответ ХАГБАРТА: “Это правда?”)

Аагот (входит с ХАГБАРТОМ). Пойдемте! (ЛЕОНАРДА встает, вытирает глаза и встречает их с улыбкой.) Тетя, вот он!

Хагбарт. Миссис Фальк!

Леонарда. Прости меня!

Хагбарт. Что?—Нет, ты должен простить меня! Я не мог просить тебя об этом! Я—

Черт возьми. Мы можем поговорить об этом в другой раз! Дай тете посмотреть на тебя сейчас!

Леонарда. Вы двое не разочаруете друг друга. Я это вижу.

Аагот. Это удивительно мило с вашей стороны, тетя!

Леонарда. Да, любите друг друга! Внесите немного красоты, немного тепла, немного красок в этот холодный дом!

Черт возьми. О, тетя!

Леонарда. Ты уже поцеловал ее? (ААГОТ немного отходит от ХАГБАРТА.) Продолжай! (Они обнимаются.)

Агот (убегая от него к ЛЕОНАРДЕ). Но, дорогая тетя, ты плачешь?

Леонарда. Не беспокойся обо мне!— Ты рассказала об этом своему дяде, епископу?

Хагбарт. Пока нет.

Леонарда. А ты нет? —Что ж, боюсь, у тебя впереди самое худшее.

Хагбарт. Нет; теперь, когда я зашел так далеко, ничто не встанет у меня на пути!

Черт возьми. Ты слышишь это, тетя?

[Занавес.]

АКТ II

(СЦЕНА. — Комната в доме епископа, несколько недель спустя. Дверь в задней части комнаты ведет в другую большую комнату. Еще одна дверь в правой стене; окна в левой. Далеко впереди, у одного из окон, большое мягкое кресло. В дальнемуглу - письменный стол и стул. Справа, возле двери, вдоль стены стояли диван и стулья. Стулья также у задней двери. Епископ сидит на диване и разговаривает с ХАГБАРТОМ.)

Епископ. Мой дорогой Хагбарт, ты продолжаешь говорить мне, что действовал в соответствии со своими убеждениями. Очень хорошо, ты хочешь запретить мне поступать так, как я хочу?

Хагбарт. Ты знаешь, что все, о чем я прошу, дядя, это чтобы ты сначала увидел ее и поговорил с ней.

Бишоп. Но если это именно то, чего я не хочу делать? Знаете, вы усложнили нам жизнь, выбрав жену из своего круга, хотя в то же время мы с каждым днем привязываемся к ней все больше и готовы сделать для неевсе, что угодно. Но дальше этого мы не можем зайти. Хочешь прочитать мое письмо?

Хагбарт. Нет.

Епископ. Я думаю, вам следует. Это довольно вежливое письмо.

Хагбарт. Я знаю, ты умеешь выражаться достаточно вежливо. Но это факт, дядя, факт того, что ты это делаешь!

Епископ. Да, я не могу этого изменить.

Хагбарт. Не могли бы вы в любом случае отложить отправку письма?

Епископ. Оно отправлено.

Хагбарт. Отправлено?

Епископ. Этим утром. ДА. Так что больше ничего нельзя сделать.

Хагбарт. Дядя, ты жесток!

Епископ. Как ты можешь так говорить, Хагбарт? Я согласился с твоим отказом от карьеры священника - и только Небеса знают, какое это горе для меня. (Встает.) Но я не соглашусь, чтобы вы привели в мой дом женщину, которая даже не носит имени своего мужа. Мы хотя бы знаем, кем был ее муж? Она была замужем и развелась за границей. И с тех пор мы больше ничего не знаем о ее жизни; вряд ли она была безупречной. С тех пор, как она приехала сюда, она ни разу не была в церкви. Она вела крайне эксцентричную жизнь и в последнее время позволяла мужчине с очень дурной репутацией навещать ее.

Хагбарт. Генерал Розен?

Бишоп. Да, генерал Розен. Он живет по соседству с пьяницей. И он распутник и в других отношениях.

Хагбарт. Он все равно ходит повсюду. Он даже приходит сюда.

Епископ. Ну, видите ли, он отличился на военной службе; у него много общительных качеств, и у него хорошие связи. Так устроен мир.

Хагбарт. Но миссис Фальк не примут?

Бишоп. Она женщина.

Хагбарт. Как долго будут терпеть подобные вещи?

Бишоп. Ну же, ну же — тебе тоже приходят в голову эти идеи? Кажется, в последнее время ты усвоил много новых доктрин!

Хагбарт. Тебе следовало увидеть ее и поговорить с ней хотя бы раз, прежде чем принимать решение.

Епископ. Я скажу тебе кое-что по секрету, Хагбарт. Судья Рест, которая живет там, за городом, часто видела, как генерал Розен выходила из своего дома в самое неподходящее время. Я не желаю иметь ничего общего с женщинами такого сорта.

Хагбарт. А как насчет мужчин такого сорта?

Епископ. Ну, как я уже сказал, это совсем другое дело.

Хагбарт. Совершенно верно. —Миссис Фальк испытывает сострадание к генералу; она интересуется им. Вот и все.

Бишоп. Значит, она знала его раньше?

Хагбарт. Весьма вероятно.

Бишоп. Значит, у нее есть свои личные причины поступать так, как она поступает.

Хагбарт. Сказать тебе, что это такое? У нее более доброе сердце, чем у любого из нас, и она может пойти на жертву с большей готовностью.

Бишоп. Так ты это знаешь?

Хагбарт. ДА. У нее более тонкая натура, чем у любого из нас; она более развита интеллектуально и нравственно.

Епископ. Я слушаю вас с глубочайшим изумлением!

Хагбарт. О, поймите меня правильно! У нее есть свои недостатки.

Бишоп. Ты действительно это признаешь!—Я хочу искренне попросить тебя кое о чем, Хагбарт. Уйди ненадолго.

Хагбарт. Уходи!

Епископ. Да, к твоему дяде, например. Только на неделю или две. Тебе нужно привести в порядок мысли, очень сильно — обо всех видах вещей. Твой мозг в смятении.

Хагбарт. Это верно; но —

Епископ. Говори!

Хагбарт. Мой мозг был в смятении гораздо дольше, чем ты можешь себе представить. Так было с того самого зимнего дня, когда я поступил с миссис Фальк так ужасно несправедливо.

Бишоп. Не совсем несправедливо, но...

Хагбарт. Да, несправедливость! Это был поворотный момент в моей жизни. Подумать только, что я должен был поддаться такому фанатичному порыву! Это закончилось тем, что я испугался самого себя — что ж, не буду утомлять вас рассказом о моей долгой борьбе с самим собой. Вы ничего этого не видели, потому что меня здесь не было. Но в конце концов, когда я заболел и мне пришлось уехать пить воды, а потом случайно увидел Аагота — это подействовало на меня сильнее, чем все, что я мог себе представить. Казалось, я увидел правду; человечество казалось другим, и я, казалось, наконец-то услышал голос самой жизни. Вы не можете себе представить, какой переворот это вызвало во мне. Должно быть, в ней было что-то такое, чего мне всегда недоставало! Это была ее удивительная естественность; все, что она делала, делалось с большим очарованием и веселостью, чем я находил в ком-либо другом, и она сама совершенно не осознавала этого. Раньше я спрашивал себя, в чем причина этого — как могло случиться, что ей выпало вырасти такой свободной и цельной. Я понял, что именно потому, что я не замечал, чего мне не хватало самому, я был так фанатично строг к другим. Я знал, что признаваться в этом унизительно, но это правда. Я всегда был неуклюжим и импульсивным.—Но что я хотел сказать?

Бишоп. Я полагаю, вы собирались поговорить о миссис Фальк.

Хагбарт. Да!— Мой дорогой дядя, не поймите меня неправильно. Но все это время я так и не смог оторваться от нее.

Бишоп. Значит, ты разговаривал с ней?

Хагбарт. Конечно!— и, конечно, то есть, к Ааготу тоже. Ты предлагаешь мне уехать. Я не могу! Если бы я мог умножить себя на два или если бы я мог удвоить продолжительность дней, мне бы никогда не надоело быть с ней! Нет, теперь я увидел дневной свет. Я ни в коем случае не могу уйти.

Бишоп. И ты называешь это "увидеть дневной свет"! Бедный мальчик!

Хагбарт. Я не могу обсуждать это с тобой. Ты бы поняла не больше, чем в тот день, когда забрала у меня бабушкины книги и убрала их в чулан.

Бишоп. О, ты снова об этом заговариваешь? Что ж, ты волен поступать, как тебе заблагорассудится. У вас не будет права говорить, что я применил какое-либо принуждение.

Хагбарт. Нет, дядя, ты очень добр — ко мне.

Епископ. Но есть новый факт, который следует принять во внимание. Я заметил это в течение нескольких дней.

Хагбарт. Что ты имеешь в виду?

Епископ. Во всем нашем разговоре ты упомянул имя Аагота не более двух раз.

Хагбарт. Но мы говорили не об Ааготе.

Бишоп. Ты больше не любишь ее?

Хагбарт. Не влюблена в Агота? (Смеется.) Ты можешь спросить об этом? Ты хочешь сказать—?

Епископ. Да, я хочу сказать —

Хагбарт (снова смеется). Нет, это полное недопонимание с твоей стороны, дядя.

Бишоп. Что ж, я говорю это снова: уезжай на неделю или две, Хагбарт! Рассмотрите ситуацию со стороны — как свою собственную позицию, так и позицию других!

Хагбарт. Это невозможно, абсолютно невозможно, дядя. Было бы так же полезно сказать мне: “Ложись и спи неделю или две, Хагбарт; это пойдет тебе на пользу”! Нет. Все мои способности наконец проснулись — да, наконец—то - настолько, что иногда я едва могу себя контролировать.

Епископ. В этом-то и причина.

Хагбарт. Именно по этой причине я должен идти прямо вперед, хоть раз в жизни! Нет, сейчас я должен остаться здесь.— Ну, доброе утро, дядя! Я должен выйти на поворот.

Бишоп. Ты имеешь в виду, пойти навестить миссис Фальк.

Хагбарт (смеется). К сожалению, у меня не было возможности сделать это до сегодняшнего дня; вчера я был там весь день. Но наш разговор снова взбудоражил все мои мысли, и когда у меня нет возможности успокоить их, мне приходится выйти и прогуляться. Спасибо тебе, дядя, за то, что ты так снисходителен ко мне!

Епископ. Значит, вы не хотите прочесть мое письмо?

Хагбарт. Ах, это правда — письмо! Это снова все расстраивает. Я не знаю, как я мог забыть об этом.

Бишоп. Ты сам видишь, насколько ты сбит с толку и рассеян. Тебе нужно взять себя в руки. Отойди ненадолго!

Хагбарт. Это невозможно!—До свидания, дядя!

Епископ. А вот и бабушка!

(Входят бабушка и КОРНЕЛИЯ.)

Хагбарт. Доброе утро, бабушка! Ты хорошо спала?

Бабушка (выходя вперед под руку с КОРНЕЛИЕЙ). Превосходно!

Корнелия. Она хорошо проспала до утра.

Епископ. Я в восторге, бабушка. (Берет ее за другую руку.)

Бабушка. Тебе не нужно так громко кричать. Сегодня прекрасный день, и я очень хорошо слышу. (Обращаясь к ХАГБАРТУ.) Ты не пришел навестить меня вчера вечером.

Хагбарт. Я пришел слишком поздно, бабушка.

Бабушка. Говорю тебе, не нужно говорить так громко.

Корнелия. Она всегда хочет показать, что может слышать.

Бабушка (когда они усаживают ее в большое кресло у окна). Это милое сиденье —

Епископ. И я всегда рад видеть вас сидящим там.

Бабушка. Окно - и зеркало вон там.

Корнелия. Да, это позволяет тебе видеть все.

Бабушка. Как вы кричите, добрые люди!

Епископ. Я должен пойти переодеться, с вашего позволения. (Уходит направо.)

Корнелия. Ты хочешь еще чего-нибудь?

Бабушка. Нет, спасибо. (КОРНЕЛИЯ выходит через заднюю дверь.)

Хагбарт. Дорогая, добрая бабушка! Ты здесь единственная, кто меня понимает!

Бабушка (оглядывая комнату). Мы одни?

Хагбарт. ДА.

Бабушка. Твой дядя был у миссис Фальк?

Хагбарт. Нет, еще хуже; он написал ей письмо.

Бабушка. Я так и думал.

Хагбарт. Разве это не позор, бабушка! Он ни разу не увидит ее и не поговорит с ней, прежде чем судить.

Бабушка. Они все одинаковые, эти... Мы одни?

Хагбарт. Да, бабушка.

Бабушка. Ты должен набраться терпения, Хагбарт! Раньше ты был терпеливым.

Хагбарт. Да, бабушка.

Бабушка. Я видел так много поколений — так много разных способов поведения. В мое время мы были терпимыми.

Хагбарт. Мне так понравилось читать твои книги, бабушка!

Бабушка. Конечно, ты это сделала.—Мы одни?

Хагбарт. Да, бабушка.

Бабушка. Я по-настоящему влюблен в твою невесту, Хагбарт. Она похожа на девушек моего времени.

Хагбарт. Смелые, не правда ли?

Бабушка. Да, и независимая. В наши дни они кажутся совсем другими.—Мы одни?

Хагбарт. ДА.

Бабушка. Ты женишься, и я приеду и буду жить с тобой и с ней. Тише!

Хагбарт. Ты серьезно?

Бабушка. Тише! (Выглядывает в окно.) Приближается судья Рест со своей женой. Иди и скажи своему дяде!

Хагбарт. ДА.

Бабушка. Этого следовало ожидать. Они вчера приехали из деревни.

Хагбарт. Тогда до свидания, бабушка!

Бабушка. Прощай, мой мальчик! (ХАГБАРТ уходит направо. Задняя дверь открывается. КОРНЕЛИЯ вводит РЕСТА и МИССИС RÖST.)

Корнелия. Пожалуйста, входите!

Миссис Рест. Спасибо! Вы должны извинить нас за столь ранний звонок. Вчера мы приехали из деревни, и моему мужу нужно ненадолго отлучиться в суд!

Röst. Сегодня мне нужно идти в суд. (ЕПИСКОП заходит справа.)

Епископ. Добро пожаловать!

Рест и миссис Рест. Спасибо!

Миссис Рест. Вы должны извинить нас за столь ранний визит, но мы вчера приехали из деревни, а моему мужу сегодня нужно быть в суде.

Röst. Мне нужно ненадолго отлучиться в суд.

Бишоп. Я знаю.

Миссис Рест. А вот и пожилая леди уже сидит в своем кресле!

Röst. Доброе утро, моя дорогая мадам!

Миссис Рест. Доброе утро!—Нет, пожалуйста, не вставайте!

Бабушка. О, я все еще могу встать.

Röst. Ах, хотел бы я быть таким же активным, как ты!

Миссис Рест. Не далее как вчера вечером мой муж говорил мисс Корнелии:

Бабушка. Тебе не нужно так напрягаться. Я прекрасно слышу. (Остальные переглядываются.)

Röst. Я говорил мисс Корнелии только вчера вечером — мы встретились на несколько минут после службы —

Бабушка. Я знаю, я знаю.

Röst. Я сказал, что никогда не знал, чтобы кто—нибудь из тех, кому за девяносто, обладал такими удивительно ясными способностями -

Миссис Рест. — такая удивительно ясная, как у вас! И к тому же такое крепкое здоровье! Мой муж в последнее время часто страдает астмой.

Röst. В последнее время я сильно страдаю от астмы.

Миссис Рест. А я от болезни сердца, которая...

Бабушка. В мое время мы ничего не знали о подобных заболеваниях.

Миссис Рест. Какая же она милая! Она не помнит, что в ее время люди иногда болели.

Епископ. У нас прекрасная погода!

Röst. Восхитительная погода! Я ни в малейшей степени не могу понять, как это так, что я... (ЕПИСКОП выдвигает для него стул.) О, пожалуйста, не беспокойтесь, милорд! Позвольте мне.

Миссис Рест. Мой муж, должно быть, простудился. (РЕСТ садится.)

Корнелия. Прошлой ночью в церкви определенно гулял сквозняк.

Röst. Но мы сидели в самом дальнем от двери углу.

Миссис Рест. Мы сели в самом дальнем от двери углу. Вот почему после этого мы не смогли пожелать вашей светлости доброго вечера.

Епископ. Там была такая толпа.

Рест, миссис Рест и Корнелия. Какая толпа!

Миссис Рест. Эти услуги, должно быть, очень помогают вашей светлости в трудах.

Röst. Да, все так говорят.

Епископ. Да, если бы только результатом было что-то более практичное. Мы живем в печальные времена.

Все трое (как и раньше). Печальные времена!

Миссис Рест. Мы только вчера узнали и встретили так много друзей, что я не смог спросить об этом вашу сестру — мы только что узнали —

Röst. И именно поэтому мы собрались здесь сегодня. Мы верим в прямоту!

Миссис Рест. Прямолинейность! Это девиз моего мужа.

Бишоп. Вероятно, вы имеете в виду помолвку Хагбарта?

Рест и миссис Рест. К мисс Фальк?

Корнелия. Да, это чистая правда.

Миссис Рест. Неужели?

Корнелия. Мой брат пришел к выводу, что не имеет права возражать.

Röst. Совершенно верно. Вашей светлости, должно быть, было трудно принять решение.

Епископ. Я не могу отрицать, что так оно и было.

Миссис Рест. Как изменился мистер Толлхог!

Röst. Да, кажется, только на днях он...

Епископ. В наши дни мы не должны быть слишком строги к молодым людям в этом отношении, миссис Рест.

Röst. Это дух времени!

Епископ. Кроме того, я должен сказать, что юная леди ни в коей мере не вызывает у меня неудовольствия.

Корнелия. Мой брат очень хорошего мнения о ней, хотя и находит ее манеры, возможно, немного свободными, чересчур порывистыми.

Миссис Рест. Но ее приемная мать?

Röst. Да, ее приемная мать!

Корнелия. Мой брат решил не навещать ее.

Рест и миссис Рест. В самом деле!

Миссис Рест. Мы чрезвычайно рады это слышать!

Röst. Это было то, что мы хотели знать! Всем, кого мы встретили вчера, не терпелось узнать.

Миссис Рест. Все! Мы были так обеспокоены этим.

Корнелия. Мой брат написал ей, чтобы она все поняла.

Röst. Естественно!

Миссис Рест. Мы очень рады это слышать!

Бабушка (выглядывая в окно). У дверей останавливается экипаж.

Корнелия. Мне тоже показалось, что я слышала шум экипажа. (Встает.)

Бабушка. Из этого вылезает дама.

Миссис Рест. Леди? —Боже мой, неужели это—? (Встает.)

Röst. Что скажешь? (Встает.)

Корнелия. На ней вуаль.

Миссис Рест. Я действительно верю! (Своему мужу.) Посмотри, мой дорогой, ты ее знаешь.

Röst. Это она; я узнаю ее кучера Ганса.

Бишоп (который встал). Но, может быть, это мисс Оготт?

Корнелия. Нет, это не мисс Агот.— К этому времени она уже дома. Что нам делать?

Миссис Рест. Разве она не получила письмо от вашей светлости?

Епископ. Да, сегодня утром.

Röst. И, несмотря на это...?

Епископ. Возможно, именно по этой причине. Кхм!—Корнелия, ты должна спуститься и...

Корнелия. Ни в коем случае! Я отказываюсь!

Миссис Рест (своему мужу). Пойдем, дорогой! Поторопись, давай уйдем. (Ищет свой зонтик.) Где мой зонтик?

Бишоп (тихо). Не могли бы вы немного подождать, мистер Рест?

Röst. Ого!

Миссис Рест. Мой зонтик! Я не могу найти свой зонтик.

Röst. Потому что это у тебя в руках, любовь моя!

Миссис Рест. Так и есть! Вы видите, как я расстроен. Поторопитесь — пойдемте! Мы можем выбраться этим путем?

Röst. Через спальню епископа!

Миссис Рест. О!—Но если вы пойдете со мной, моя дорогая!—Мы встретимся с этой женщиной? Почему вы стоите неподвижно? Ты же не хочешь—?

Röst. Давайте немного подождем.

Миссис Рест. Подождите? Чтобы вы могли поговорить с ней? О, вы, мужчины, — вы все одинаковы!

Епископ. Но, знаешь, кто—то должен... Корнелия!

Корнелия. Ни за что на свете! Я не сдвинусь с места ни на дюйм.

Бабушка. Gracchus!

Епископ. Да, бабушка?

Миссис Рест. Теперь старая леди собирается вмешаться. Я так и думал!

Бабушка. Вежливость - это долг, который должен осознавать каждый.

Бишоп. Вы совершенно правы. (Направляется в дальний конец комнаты; в то же время раздается стук в дверь). Войдите! (Открывается дверь, и входит ЛЕОНАРДА.)

Миссис Рест. Это она!

Röst. Помолчи!

Миссис Рест. Но не лучше ли вам...?

Леонарда. Простите, я разговариваю с епископом?

Епископ. Да, мадам. С кем имею честь?

Леонарда, миссис Фальк.

Епископ. Позвольте мне представить мою сестру, а также господина судью Реста и миссис Рест, а это...

Леонарда. “Бабушка”, о которой я, кажется, слышала!

Епископ. ДА. Позволь мне представить тебе миссис Фальк, бабушка.

Бабушка (вставая). Я очень рада видеть вас, мэм.

Миссис Рест и Корнелия. Что она говорит?

Бабушка. Как старейшая в семье — а это единственное достоинство, которым я обладаю, — позвольте мне поприветствовать вас. (ЛЕОНАРДА вздрагивает, затем опускается на колени и целует ей руку.)

Миссис Рест. Боже милостивый!

Корнелия. Ну что ж!

Госпожа Рест. Давайте уйдем!

Рест (тихо). Ваша светлость желает—?

Бишоп (тем же тоном). Нет, спасибо — я должен пройти через это сейчас.

Röst. Тогда доброе утро!

Епископ. Большое спасибо за ваш визит и за то, что вы были так откровенны со мной.

Миссис Рест. Мы всегда так поступаем, ваша светлость. Доброе утро!

Корнелия (когда они подходят, чтобы проститься с ней). Я провожу вас.

Рест (БАБУШКЕ). Надеюсь, я всегда буду видеть, что вы тоже выглядите, мадам!

Госпожа Рест. До свидания, мадам! Нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Ты только что перенапрягся, ты знаешь.

Бабушка. И тебе того же.

Рест и миссис Рест. Прошу прощения?

Бишоп. Она подумала, что ты желаешь ей доброго дня — или что-то в этом роде.

Рест и миссис Рест. О, я понимаю! (Они смеются. Они оба церемонно молчат ЛЕОНАРДЕ, проходя мимо нее; КОРНЕЛИЯ и ЕПИСКОП провожают их, ЕПИСКОП поворачивается у двери и возвращается в комнату.)

Бишоп (обращаясь к ЛЕОНАРДЕ). Не хотите ли присесть?

Леонарда. Ваша светлость прислала мне сегодня письмо. (Она делает паузу в ожидании ответа, но безрезультатно.) В нем вы как можно вежливее даете мне понять, что ваша семья не желает иметь со мной никаких отношений.

Бишоп. Я полагал, миссис Фальк, что у вас не было такого желания ни раньше, ни сейчас.

Леонарда. Все это означает, что вы хотите, чтобы я передал свое имущество двум молодым людям и исчез.

Бишоп. Если вы решите интерпретировать это таким образом, миссис Фальк.

Леонарда. Полагаю, ваш племянник сказал вам, что мои средства не таковы, чтобы позволить мне содержать одно заведение здесь и другое для себя в другом месте.

Епископ. Совершенно верно. Но не могли бы вы продать свою собственность?

Леонарда. И мы все трое уйдем отсюда, ваша светлость имеет в виду? Конечно, это было бы возможно; но собственность только сейчас приобретает некоторую ценность из-за проектируемой железной дороги — и, кроме того, она так долго принадлежала нашей семье.

Бишоп. Это очень красивое поместье.

Леонарда. И очень дорога нам.

Епископ. Мне глубоко больно, что события приняли такой оборот.

Леонарда. Тогда не могу ли я надеяться, что этот факт в какой-то степени повлияет на решение вашей светлости?

Епископ. Мое решение, мадам, не имеет никакого отношения к вашей собственности.

Леонарда. За все эти восемь лет я чем—нибудь обидел тебя - или кого-нибудь здесь?

Бишоп. Миссис Фальк, вы прекрасно знаете, что нет.

Леонарда. Или это из—за того, как я воспитал свою племянницу?

Бишоп. Ваша племянница делает вам честь, мадам.

Леонарда. Тогда, возможно, кто-то из моих людей жаловался на меня?— или кто-то жаловался на них?

Епископ. Даже самый придирчивый человек, моя дорогая мадам, не смог бы утверждать, что вы были чем-то иным, кроме как образцовым в этом отношении.

Леонарда. Тогда в чем дело?

Епископ. Вряд ли вы можете ожидать, что я скажу леди...

Леонарда. Я помогу тебе. Это моя прошлая жизнь.

Епископ. Раз ты сам так говоришь — да.

Леонарда. Ты считаешь, что ничто не может искупить прошлое, о котором, к тому же, ты ничего не знаешь?

Епископ. Я не заметил в вас никаких признаков желания искупить вину, миссис Фальк.

Леонарда. Ты хочешь сказать, что не видела меня ни на исповеди, ни в церкви?

Епископ. ДА.

Леонарда. Ты хочешь, чтобы я искал искупления, обманывая самого себя?

Епископ. Нет; но способ, на который я ссылаюсь, единственно верный.

Леонарда. Есть и другие. Я выбрал путь тяжелой работы и долга.

Епископ. Я сказал, что это единственный верный способ, миссис Фальк. Ваш способ не защищает от искушения.

Леонарда. Ты имеешь в виду что-то определенное, когда говоришь это, не так ли?—Мне снова помочь тебе? Это генерал Розен.

Епископ. Именно.

Леонарда. Ты думаешь, я должен отослать его?

Епископ. ДА.

Леонарда. Но если бы я это сделал, все было бы кончено для него. И в нем много способностей.

Епископ. У меня нет ни права, ни желания вмешиваться в дела, о которых я ничего не знаю, но я должен сказать, что только человек с безупречной репутацией может попытаться спасти такого человека, как генерал Розен.

Леонарда. Ты совершенно права.

Бишоп. Вы платите за это слишком высокую цену, миссис Фальк, и без всякой уверенности в том, что чего-то добьетесь.

Леонарда. Возможно. Но есть один аспект дела, о котором ты забыла.

Епископ. И что это?

Леонарда. Сострадание.

Епископ. Совершенно верно. —Да.— Конечно, если вы подходите к делу с этой точки зрения, мне нечего сказать.

Леонарда. Ты в это не веришь?

Бишоп. Я только хотел бы, чтобы дело зависело от того, во что я сам верю. Но это не так, миссис Фальк.

Леонарда. Но ты, конечно, согласишься, что человек должен творить добро, даже рискуя своей репутацией?

Епископ. Несомненно.

Леонарда. Что ж, ваша светлость, не примените ли вы это правило к себе? Вполне возможно, что на какое-то время вера вашей паствы в вас могла бы немного пошатнуться, если бы вы обратились ко мне; но теперь вы знаете из моих собственных уст, что слухи, которые вы слышали, ложны, и что вам следовало бы еще больше стремиться поддержать меня в том, что я пытаюсь сделать. И таким образом вы окажете услугу этим двум молодым людям и мне, не прогоняя меня прочь. Вот уже несколько лет я живу только для других. Никто не может сделать этого, не принося некоторых жертв, мой господин, особенно когда, как в моем случае, человек не чувствует, что его жизнь совсем окончена.

Бишоп. Вы выглядите воплощением молодости, миссис Фальк!

Леонарда. О, нет, я все же сделал это не без борьбы. И теперь я хочу небольшой награды за это. Кто бы не хотел? Я хочу провести свою жизнь с теми, ради кого я пожертвовал собой; я хочу увидеть их счастье и сделать его своим. Не лишай меня этого, мой господь! Это зависит от вас!

Епископ. Я не совсем понимаю, насколько это зависит от меня.

Леонарда. По этой причине это зависит от вас; если мое изгнание должно стать ценой, заплаченной за ее брак, моя племянница никогда не согласится выйти замуж за вашего племянника.

Бишоп. Это было бы очень огорчительно для меня, миссис Фальк.

Леонарда. Я поспешил прийти к вам, пока она ничего не узнала. Я привез с собой ваше письмо. Возьмите его обратно, милорд! (Роется в кармане в поисках письма.)

Бишоп (замечая ее растущее беспокойство). Что случилось?

Леонарда. Письмо!—Я положил его на свой стол, когда одевался перед выходом, намереваясь взять с собой, но в спешке и беспокойстве забыл о нем! И теперь Аагот выписывает счета за этим самым столом. Если она увидит ваш почерк, то сразу что-то заподозрит, потому что, конечно, мы ждали вас каждый день.

Епископ. Что ж, я полагаю, ничего нельзя поделать?

Леонарда. Действительно, есть. Когда она приедет сюда — ибо она все поймет и приедет прямо сюда, — не могли бы вы, ваша светлость, встретиться с ней лично и сказать ей ... (Резко останавливается.)

Бишоп. Что сказать?

Леонарда. “ Я ошибся. Людей следует судить не по их ошибкам, а по тому, чего они достигли; не по их убеждениям, а по их усилиям, направленным к добру и истине. Я намереваюсь преподать моей пастве этот урок, навестив твою тетю в следующее воскресенье ”. (БАБУШКА одобрительно кивает ей. ЛЕОНАРДА видит это, берет ее за руку и снова поворачивается к ЕПИСКОПУ.) Эта почтенная леди тоже умоляет за меня. Она принадлежит ко времени, которое было более терпимым, чем наше, — во всяком случае, чем наше в этом маленьком захолустном местечке. Вся мудрость ее долгой жизни заключена в этих двух словах: Имейте терпение!

Епископ. Есть один вид снисхождения, миссис Фальк, который нам запрещен — снисхождение, стирающее различие между добром и злом. Вот что означала “терпимость” во времена моей бабушки; но это не пример для подражания.

Леонарда (отходя от БАБУШКИ). Если я ошибся — если я кажусь бесполезным с той высокой точки зрения, с которой вы смотрите на жизнь, — помните, что вы служите Тому, кто был другом грешников.

Епископ. Я буду твоим другом, когда увижу, что ты ищешь спасения своей души. Тогда я сделаю все, что смогу.

Леонарда. Помоги мне искупить мое прошлое! Это значит для меня все - и тебе не так уж много остается сделать. Я прошу лишь о небольшом проявлении вежливости, а не о унижении достоинства! Я сделаю так, что мы будем редко встречаться. Только не прогоняй меня, потому что это означает подвергнуть меня презрению. Поверьте мне, я не дам вам повода для стыда, и ваше доброе дело будет вознаграждено благодарностью молодежи.

Епископ. Я глубоко огорчен тем, что вынужден занять такое отношение к вам. Вы наверняка сочтете меня бессердечным; но это не так. Я должен учитывать, что я являюсь хранителем тысяч встревоженных совестей. Я не смею ради моего племянника оскорблять уважение, которое они испытывают ко мне, доверие, которое они мне оказывают; я также не смею пренебрегать законом, которому мы все должны следовать. Для епископа поступить так, как я, открыв свои двери вашей племяннице, само по себе немаловажно, если учесть разногласия, которые происходят в Церкви в наши дни. Я не могу, я не смею пойти дальше и открыть свои двери женщине, которую вся моя паства — пусть и несправедливо, — что ж, я не хочу ранить ваши чувства, продолжая.

Леонарда. Правда?

Епископ. Поверьте, это причиняет мне огромную боль. Лично на меня вы произвели замечательное впечатление. (Тем временем бабушка встала, чтобы выйти из комнаты.)

Леонарда. Ты уходишь? (ЕПИСКОП подходит к стене и звонит в колокольчик.)

Бабушка. Да, я слишком стар для подобных сцен. И после того, что я только что услышал, я уверен, что тоже не имею права здесь сидеть. (Входит КОРНЕЛИЯ, берет ее за руку и помогает выйти.)

Леонарда (выходит вперед). Теперь я могу сказать вашей светлости вот что: у вас нет мужества. Стоя здесь лицом к лицу со мной, ты знаешь, что тебе следует сделать, но не осмеливаешься этого сделать.

Епископ. Ты женщина, поэтому я не буду отвечать.

Леонарда. Именно потому, что я женщина, вы сказали мне сегодня то, чего не сказали бы, например, генералу Розену, мужчине, которому разрешено приходить в дом вашей светлости, несмотря на его прошлую жизнь, да и на его нынешнюю тоже.

Епископ. В будущем он сюда больше не придет. Кроме того, вы не можете отрицать, что между вашими двумя случаями есть разница.

Леонарда. Разница действительно есть, но я не ожидал, что различие будет сделано в этих строках. И я не предполагал, милорд, что вашим долгом было защищать не более слабый сосуд, а более сильный — потворствовать открытому пороку и отказывать в помощи тем, кого несправедливо обвиняют!

Бишоп. Как ты думаешь, есть ли смысл продолжать этот разговор?

(ААГОТ открывает заднюю дверь и зовет с порога.)

Черт. Тетя!

Леонарда. Боже! Боже мой!

Аагот (выходит вперед). Тетя!

Леонарда. Значит, ты знаешь? (ААГОТ бросается ей в объятия.) Дитя мое!

Аагот. Я был уверен, что ты будешь здесь, да помогут мне небеса!

Леонарда. Держи себя в руках, дитя мое!

Аагот. Нет, я не могу. Это слишком.

Бишоп. Дамы, вы бы предпочли побыть одни?

Аагот. Где Хагбарт?

Епископ. Он вышел прогуляться.

Черт возьми. Это заставляет меня кипеть от ярости! Так вот какова была цена моего принятия в вашу семью — я должен был продать ту, кто была мне матерью! Продай ее, которую я люблю и почитаю больше всего на свете!

Бишоп. Миссис Фальк, вы хотите продолжить? или...

Аагот. Что продолжать? Ваши переговоры о продаже "Моей дорогой"? Нет. И если бы речь шла о том, чтобы попасть на небеса без нее, я бы отказался!

Епископ. Ребенок! Ребенок!

Аагот. Ты должен дать мне сказать! Я должен сказать то, что у меня на сердце. И это, во всяком случае, в том, что я крепко держусь за тех, кого люблю, со всей силой, которая есть в моем существе!

Епископ. Вы молоды и говорите с юношеским преувеличением. Но я думаю, нам следует сделать все возможное, чтобы положить конец этому интервью; оно ни к чему не может привести.

Леонарда. Пойдем.

(В дверях появляется ХАГБАРТ.)

Аагот (увидев его раньше остальных). Хагбарт!

Хагбарт. Я услышал ваш голос снаружи. Миссис Фальк—

Аагот. Хагбарт! (Идет к нему, но когда он спешит к ней, она отстраняется.) Нет, не прикасайся ко мне!

Хагбарт. Но, Аагот...?

Аагот. Почему тебе не удалось предотвратить это? Ты никогда ни слова не говорил мне об этом!

Хагбарт. Потому что на самом деле я ничего об этом не знал.

Аагот. Человек осознает подобные вещи, не нуждаясь в подсказках. Это не так уж сильно повлияло на ваш разум!— Разве вы только сейчас не узнали об этом?

Хагбарт. Да, но...

Аагот. И ты не полетел, чтобы сообщить нам?

Хагбарт. Это правда, что я...

Аагот. Твои мысли были заняты чем-то совершенно другим. И моей единственной целью в жизни было то, чтобы все было сделано правильно для нее! Я так и думал, что ты собираешься это сделать.

Хагбарт. Ты несправедлив, Аагот. Что я могу сделать?

Аагот. Нет, ты слишком большой мечтатель. Но вот что вы должны понять: я не собираюсь покупать почетное положение ценой оскорблений в адрес моей тети; это самое последнее, что возможно.

Хагбарт. Конечно! Но нужно ли об этом спрашивать? Я приеду и буду жить с вами двумя, и...

Агот. Ты говоришь как дурак!

Леонарда. Черт! Черт!

Черт возьми. О, я чувствую себя такой обиженной, такой обманутой, такой униженной — я должна сказать это вслух. Потому что сегодняшний день - не первый из них, и это не единственное.

Леонарда. Нет, я могу это понять. Но в чем дело? Ты ранишь его любовь к тебе.

Аагот (с горечью). Его любовь ко мне!

Леонарда. Ты в своем уме? Ты несешь чушь!

Аагот. Нет, я всего лишь говорю правду!

Леонарда (серьезно, понижая голос). Гневные слова, Аагот? Ты, который заглядывал в самую глубину его сердца в тихие священные минуты! Ты, кто знает, насколько он верен, насколько непоколебим! Он отличается от других людей, Аагот—

Аагот (отстраняясь от нее). Остановись! остановись! Ты не видишь!

Леонарда. Ты не в своем уме, дитя мое! Твое поведение позорит нас.

Аагот. Значит, величайший позор для него — потому что он любит не меня! (Разражается слезами и убегает в дальний конец комнаты.)

Бишоп (обращаясь к ХАГБАРТУ, тихим голосом). Я надеюсь, теперь вы уйдете ненадолго.

Хагбарт. ДА.

Епископ. Тогда уходи. (Уходит налево, ХАГБАРТ следует за ним.)

Аагот (подходит к ЛЕОНАРДЕ). Ты можешь простить меня?

Леонарда. Пойдем домой.

Черт возьми. Но скажи мне что-нибудь доброе.

Леонарда. Нет.

Агот. Я не отпущу тебя, пока ты этого не сделаешь.

Леонарда. Я не могу.

Агот. Тетя, я тебе не завидую.

Леонарда. Помолчи!

Аагот. Только ты должен отпустить меня на несколько дней — я должна все уладить. (Разражается слезами.) О, тетя, ради всего святого, ты любишь его? (ЛЕОНАРДА пытается вырваться от нее.) Я его больше не люблю! Если ты любишь его, тетя, я откажусь от него!

Леонарда. По крайней мере, придержи язык здесь, в доме другого человека!—Если ты не пойдешь со мной, я пойду домой одна.

Аагот. Тогда я никогда не последую за тобой.

Леонарда. Ты совершенно не в себе!

Аагот. Да, я не смогу жить, если ты не будешь говорить со мной мягко и смотреть на меня по-доброму.— Храни тебя Господь, тетя, сейчас и всегда!

Леонарда (поворачиваясь к ней). Дитя мое!

Аагот. Ах! (Бросается в ее объятия.)

Леонарда. Пойдем домой!

Аагот. ДА.

[Занавес.]

АКТ III

(СЦЕНА — сад в доме ЛЕОНАРДЫ ФАЛЬК несколько дней спустя. Слева - летний домик со столом и стульями. На столе стоит большая корзина, наполовину полная яблок. ЛЕОНАРДА стоит иразговаривает с ПЕДЕРСЕНОМ.)

Леонарда. Очень хорошо, Педерсен; если лошади здесь не нужны, мы можем послать за мисс Аагот домой. Можем ли мы отправить сегодня?

Педерсен. Конечно, мэм.

Леонарда. Тогда, пожалуйста, отправь Ганса как можно скорее с парой лошадей на ферму хилл за ней. В любом случае, сейчас слишком холодно, чтобы она могла находиться там наверху.

Педерсен. Я так и сделаю. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Леонарда. Кстати, Педерсен, как продвигается твоя маленькая интрижка?

Педерсен. О—

Леонарда. Приходи ко мне сегодня вечером. Посмотрим, сможем ли мы продолжить наш маленький разговор об этом.

Педерсен. Я давно об этом мечтал, мэм.

Леонарда. Да, последние восемь или десять дней я не мог ни о чем нормально думать.

Педерсен. Мы все заметили, что с вами что-то не так, мэм.

Леонарда. У всех нас есть свои проблемы. (ПЕДЕРСЕН ждет; но когда ЛЕОНАРДА начинает осторожно срывать яблоки с молодого деревца и складывать их в маленькую корзинку, которая у нее на руке, он уходит налево. Справа появляется ХАГБАРТ и с минуту стоит так, чтобы она его не видела.)

Хагбарт. Миссис Фальк! (ЛЕОНАРДА вскрикивает.) Прошу прощения, но я искал вас повсюду. Как ты? Я только сейчас вернулся.

Леонарда. Аагота нет дома.

Хагбарт. Я знаю. Ее все это время не было?

Леонарда. ДА.

Хагбарт. Ее долго не будет?

Леонарда. Я сегодня отправляю лошадей, так что она должна быть здесь послезавтра.

Хагбарт. Я хотел поговорить с вами, миссис Фальк.

Леонарда. Насчет Аагота?

Хагбарт. Да, об Ааготе — среди прочего.

Леонарда. Но ты не могла подождать ... до другого раза?

Хагбарт. Миссис Фальк, я приехал сюда прямо с парохода, так что вы можете сами убедиться —

Леонарда. Но если это касается Аагота, а ее здесь нет?

Хагбарт. Вскоре будет сказана та часть, которая касается Аагота. Она была совершенно права — только я тогда этого не знал.

Леонарда. Боже мой!

Хагбарт. Я не люблю Аагота.

Леонарда. Но если Аагот любит тебя?

Хагбарт. Недавно она показала мне, что это не так. Разве она тебе прямо не сказала?

Леонарда. Она была — как бы это сказать? — слишком взволнована, чтобы я придал большое значение ее словам.

Хагбарт. Значит, она сказала тебе это. Я думал, что она сказала — на самом деле я был уверен в этом. Аагот не любит меня, но она любит тебя. Она хочет, чтобы ты был счастлив.

Леонарда. Если ты не любишь Аагота, мне кажется, тебе не следовало приезжать сюда.

Хагбарт. Возможно, вы правы. Но я уже не тот человек, каким был, когда приходил сюда раньше; и я прихожу не по той же причине.

Леонарда. Если ты не любишь Аагота, я должен повторить, что ты не имеешь права находиться здесь. Ты обязан быть таким внимательным и к ней, и ко мне.

Хагбарт. Уверяю вас, что я нахожусь здесь сейчас исключительно из искреннего уважения к вам.

Леонарда (которая до этого момента стояла у дерева). Тогда я должна идти!

Хагбарт. Ты не сделаешь этого!

Леонарда. Мне кажется, ты совершенно изменилась.

Хагбарт. Слава богу за это! — потому что я не испытываю большого уважения к тому человеку, которым я был раньше. Многие люди могут решить такие вещи в одно мгновение, но мне потребовалось время, чтобы ясно увидеть свой курс.

Леонарда. Я тебя не понимаю.

Хагбарт (почти до того, как слова слетают с ее губ, подходит к ней вплотную). Ты понимаешь меня!

Леонарда. Это было бы ужасно! Береги себя!

Хагбарт. Твоя рука дрожит—

Леонарда. Это неправда!

Хагбарт. Говорят, в каждом есть дьявол, которого не следует будить. Это глупое высказывание, потому что эти дьяволы - наши жизненные силы.

Леонарда. Но мы должны держать их под контролем. Это урок, который преподала мне моя жизнь; он дорого мне обошелся, и я намерен извлечь из него пользу.

Хагбарт. Если бы я не верил, что импульс самой истины привел меня к вам, я бы не стоял здесь. У меня была долгая борьба. Мне пришлось отказаться от одного предрассудка за другим, чтобы позволить моей душе полностью обрести себя и уверенно идти вперед. Это привело меня к тебе — и теперь мы будем идти вперед вместе.

Леонарда. Так могло бы быть и без этого.

Хагбарт. Я люблю тебя! Именно тебя я полюбил в ней - с самого первого дня. Я люблю тебя!

Леонарда. Тогда уважай меня — и уходи!

Хагбарт. Леонарда!

Леонарда. Нет, нет! (Отшатывается от него.) О, почему это произошло?

Хагбарт. Это приходило к нам шаг за шагом. Жестокие препятствия на нашем пути только доказали нам, что они друзья, объединили нас. Отдайся счастью, как это делаю сейчас я!

Леонарда. Я не заслуживаю счастья. Я никогда не ожидал этого.

Хагбарт. Я не знаю, через что тебе пришлось пройти, чтобы стать такой, какая ты есть сейчас — такой красивой, такой доброй, такой правдивой; но одно я знаю точно: если бы другие не судили тебя по твоим неудачам, я бы не любила тебя за то, чего ты достигла. И я подумал, что это придаст мне некоторую ценность в ваших глазах.

Леонарда. Спасибо тебе за это от всего сердца!—Но мир не одобряет такие вещи. Это не одобряет, когда молодой человек занимается любовью с женщиной постарше, и если...

Хагбарт. Меня никогда особо не заботило мировое мнение, даже в те дни, когда я был наиболее скован предрассудками. Я хочу знать ваше мнение — только ваше!

Леонарда. И мой ответ таков: тот, кто одинок, может обойтись без сочувствия всего мира, но с парой все по—другому. Вскоре они почувствуют, как между ними дует холодный ветер мирового недовольства.

Хагбарт. Когда ты отвечаешь мне, то сказанное мной кажется таким формальным и церемонным - таким неуклюжим. Но я должна быть такой, какая я есть; я не могу изменить себя. Дорогая, с того момента, как я почувствовала уверенность, что люблю именно тебя, только одно казалось мне важным — все остальное было заслонено. И вот почему я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты думаешь, они попытаются заставить меня устать от тебя? Ты думаешь, это возможно?

Леонарда. Не сейчас, так позже. Придет время —

Хагбарт. Да, время работы-саморазвития! Оно пришло сейчас. Вот почему я здесь! Возможно, время конфликта тоже может наступить — дай бог, чтобы это произошло! Должны ли мы обращать на это внимание? Нет! Ты свободен, и я свободен; и наше будущее в наших собственных руках.

Леонарда. Кроме того, я постарел —

Хагбарт. Ты!

Леонарда. —и ревнивая, и беспокойная; в то время как ты - воплощение юности и радости.

Хагбарт. В тебе больше молодости, чем во мне. Ты волшебница! Всю свою жизнь ты будешь показывать мне новые аспекты себя — как ты делаешь это сейчас. Каждый год будет наделять тебя новой красотой, новой духовной силой. Ты думаешь, я только наполовину понимаю тебя или только наполовину люблю? Я хочу сидеть рядом с твоим сердцем, согретый его сиянием. Именно непреодолимая сила истины привлекла меня к тебе. Всей моей жизни не хватит, чтобы я смог проникнуть в непостижимые глубины твоей души.

Леонарда. Твои слова подобны весеннему бризу, манящему и опьяняющему, но в то же время полному смертельной опасности.

Хагбарт. Ты любишь меня! Я знал это еще до того, как пришел сюда сегодня. Я понял это в тот момент, когда стоял здесь. Любовь для вас - само дыхание жизни, несравненно больше, чем для кого-либо другого, кого я когда-либо видел; и именно поэтому вы так ужасно страдали от разочарований и пустоты жизни. И теперь, когда любовь зовет вас — любовь истинная и искренняя, — вы трепещете!

Леонарда. Ты понимаешь меня так, как я считал невозможным! Это лишает меня решимости; это...

Хагбарт. Вы наверняка видели это во всех многочисленных выступлениях, которые мы любили?

Леонарда. ДА.

Хагбарт. Тогда разве это не доказательство того, что мы двое...?

Леонарда. Да, это правда! Я ничего не могу от тебя скрыть. (Разражается слезами.)

Хагбарт. Но почему это несчастье?

Леонарда. Я не знаю! Это преследует меня весь день и всю бессонную ночь. (Беспомощно плачет.)

Хагбарт. Но у этого нет реального существования. Это могло бы быть в случае других; но не в нашем случае — не для нас.

Леонарда. Я заговорил в отчаянии, не подумав. Я выкинул первое, что пришло мне в голову, чтобы попытаться остановить тебя. Но дело не в этом— О Боже! (Покачивается, как будто в полуобмороке.)

Хагбарт (бросаясь к ней). Леонарда!

Леонарда. Нет, нет! Оставь меня в покое!

Хагбарт. Ты знаешь, что твоя любовь слишком сильна для тебя — неужели ты не уступишь ей?

Леонарда. Хагбарт, что—то в этом есть неправильное -

Хагбарт. Ты имеешь в виду то, как это произошло? То, что Аагот привел меня к тебе? Подумайте об этом, и вы увидите, что иначе и быть не могло.

Леонарда. Разговоры об этом мне не помогут. Я должен увидеть Аагота; я должен поговорить с Ааготом.

Хагбарт. Но ты сделал это! Ты знаешь, что это ты любишь меня, а не она. Ты знаешь, что я люблю тебя, а не ее. Что еще тебе нужно?

Леонарда. Мне нужно время. Я хочу не терять самообладание, которое я завоевал для себя годами самоотречения и самопожертвования и которым так гордился. Но оно не подчиняется мне, когда ты говоришь со мной. Твои слова овладевают мной помимо моей воли. Если и есть какое-то счастье на земле, так это чувствовать, что каждая твоя мысль безошибочно понята. Но это счастье приносит с собой боль — по крайней мере, для меня. Нет, не отвечай! Ты слишком силен для меня; потому что я люблю тебя — люблю так, как может любить только тот, кто никогда не верил, что такая радость может существовать или прийти к ней, — и теперь глубины моего покоя нарушены мыслью, что это предательство по отношению к моему ребенку.

Хагбарт. Но ты же знаешь, что это не так!

Леонарда. Я не знаю. Дай мне время подумать! Я боюсь, и мой страх воскрешает забытые воспоминания. Более того — я боюсь безмерности моей любви к тебе, боюсь втянуть тебя вместе со мной в водоворот бедствий!—Нет, не отвечай! Не прикасайся ко мне!—Хагбарт, ты любишь меня?

Хагбарт. Ты можешь спросить об этом?

Леонарда. Тогда помоги мне! Уходи!—Будь великодушен. Позволь моему сердцу ощутить этот триумф и увидеть тебя в его великолепных лучах! Другим женщинам, возможно, это и не нужно, но мне это нужно — уходи!

Хагбарт. Леонарда!

Леонарда. Подожди, пока я дам тебе знать. Это ненадолго. Что бы ни случилось, будь терпелива — и помни, я люблю тебя!—Нет, ничего не говори! У меня больше ни на что нет ни мужества, ни сил. (Ее голос понижается до шепота.) Уходи! (Поворачивается, чтобы уйти.) Хагбарт! (Останавливается.) То, что ты сказала мне сегодня, подарило мне величайшее счастье в моей жизни. Но твой уход сейчас, не сказав ни слова, будет для меня дороже всего, что у тебя есть на борту. (Выходит.)

Леонарда (стоит несколько мгновений в каком-то экстазе, двигается и снова замирает. Внезапно она кричит): Ого!

Аагот (откуда-то извне). Ты здесь?

Леонарда. Дорогое мое дитя! (Выходит и возвращается с ОГОТОМ на руках.) Ты гуляла?

Черт. Всю дорогу! (Она держит шляпу в руке, выглядит разгоряченной и загорелой, и на ней явные признаки того, что она проделала долгое пешее путешествие. Она снимает рюкзак, который несла на спине.) Сегодня я умылась в ручье и использовала его также как зеркало!

Леонарда. Ты всю ночь гуляла?

Аагот. Нет; Я немного поспал в Опсале, но вышел на рассвете. Это было чудесно!

Леонарда. И я как раз договаривался о том, чтобы отправить за тобой.

Аагот. Правда? Что ж, они могут забрать мои вещи. Я не мог больше ждать.

Леонарда. Ты так хорошо выглядишь.

Черт возьми. О, это потому, что я такой загорелый.

Леонарда. Значит, ты снова хорошо себя чувствуешь — сейчас?

Ага. Великолепно, тетя! Теперь все позади.—Я получила письмо от бабушки.

Леонарда. Это от нее было то письмо, которое я тебе отправил? Я не смог разобрать, от кого оно.

Аагот. Да, это было от нее. Вот оно. Ты должен это услышать.

Леонарда. ДА.

Аагот (читает). “Мое дорогое дитя. Я много лет не писал писем, поэтому не знаю, на что это будет похоже. Но Хагбарт в отъезде, поэтому я должна сказать тебе сама. Не расстраивайся больше. Как только ты выйдешь замуж, я приеду и буду жить с тобой. ”Разве это не великолепно, тетя? (Трепещет от счастья и бросается ЛЕОНАРДЕ на шею.)

Леонарда. Но...

Аагот. Но что? Больше никаких “но”, разве ты не видишь! Это из-за тебя.

Леонарда. Из-за меня? Да, но— как насчет тебя? Как ты относишься к Хагбарту?

Аагот. Ах, это?—Хорошо, я расскажу тебе всю историю! Я могу сделать это сейчас.— О, не принимайте все это так серьезно, тетя! Это действительно пустяки. Но давайте присядем. (С этими словами выдвигает стул.) Я действительно чувствую, что мне тоже хочется немного посидеть!—Ну, видите ли, это было похоже на неожиданную атаку — удар сзади, так сказать. Итак, моя дорогая тетя, не выглядите такой встревоженной. Теперь все кончено. На самом деле, началом всего этого была пьеса, которую я видел.

Леонарда. Пьеса?

Аагот. Мы однажды смотрели это вместе, ты и я, ты помнишь? Scribe’s Bataille de Dames.

Леонарда. ДА.

Огот. И я помню, как подумал и сказал тебе: этот парень, Анри, в пьесе, был глупым парнем. У него был выбор между сильной, красивой, энергичной женщиной, которая была готова отдать за него свою жизнь, и ребенком, который на самом деле был глупым маленьким существом — ибо она была им, бесполезно отрицать это, тетя, — и он выбрал незначительное маленькое существо. Нет, я лучше сяду здесь; так я лучше отдохну. Ах, это хорошо! А теперь ты не должна смотреть мне в лицо чаще, чем я хочу тебе позволить, потому что ты воспринимаешь это слишком серьезно, и сейчас я скажу тебе кое-что глупое.—Внезапно у меня в голове промелькнуло: Боже мой! женщина была—, и маленькая потаскушка с вьющимися волосами была —, а он? Но Хагбарт - человек разумный: он выбрал иное! И я не знал; но в то же время я понял, что почти с первого дня Хагбарт всегда разговаривал с тобой, и только с тобой, и почти совсем не разговаривал со мной, кроме как о тебе. Я был так несчастен из-за этого, что мне показалось, будто кто-то вонзил нож мне в сердце; и с этого момента — сейчас мне так стыдно за это — у меня больше не было покоя. Я носила ноющую боль в своем сердце день и ночь, и я думала, что само мое сердце разорвется только от того, что он заговорит с тобой или ты с ним. Мне стыдно за себя; потому что что было естественнее, чем то, что он никогда не уставал разговаривать с тобой? Я сам никогда не устану!

Леонарда. Но я все еще не понимаю — я пока не понимаю —

Ага. Подожди немного! О, не смотри на меня так встревоженно! Теперь все кончено, ты же знаешь.

Леонарда. Чем все закончилось?

Агот. Боже мой, подожди! Тетя, дорогая, ты нетерпеливее, чем я сам! Я не хочу, чтобы вы считали меня хуже, чем я есть на самом деле, поэтому я должен сначала рассказать вам, как я боролся с самим собой. Я лежала и плакала всю ночь, потому что не могла поговорить с тобой об этом, а днем заставляла себя казаться веселой, оживленной и счастливой. И тогда, тетя, однажды я сказала себе совершенно честно: почему ты должна обижаться на то, что он любит ее больше, чем тебя? Кто ты по сравнению с ней? И как было бы замечательно, подумала я, если бы моя дорогая тетя нашла кого-то, кого она могла бы по-настоящему полюбить, и что именно я свела их вместе!

Леонарда. Это было великолепно с твоей стороны, Аагот!

Аагот. Да, но теперь я также не должен выставлять себя лучше, чем я есть на самом деле. Потому что мне не всегда удавалось смотреть на это таким образом; очень часто что-то очень похожее на рыдание подступало к моему горлу. Но потом я обычно серьезно разговаривал сам с собой и говорил: даже если предположить, что ты отказываешься от своего собственного счастья ради нее, неужели это слишком много для тебя, чтобы сделать для нее? Нет, тысячу раз нет! И даже если предположить, что он тебя больше не любит, разве ты не должна быть способна победить свои чувства? Конечно, было бы трусостью не суметь этого сделать! Не думай больше о нем, если он тебя не любит!

Леонарда. Агот, я не могу выразить, как я восхищаюсь тобой, люблю тебя и как горжусь тобой!

Аагот. О, тетя, я никогда так не осознавала, как тогда, кем ты была для меня! Я знал, что если я и был способен на какой-то великий поступок, на что-то действительно хорошее или по-настоящему изящное, то именно ты заронил в меня этот импульс. И тогда я искал любую возможность осуществить это; я хотел принять в этом самое скромное участие, но так, чтобы вы не услышали от меня ни слова, ни вздоха. Кроме того, ты всегда был у меня перед глазами в качестве примера, потому что я знал, что ты сделал бы это для меня — более того, ты уже многое сделал. Ваш пример был для меня как сияющий маяк, тетя!

Леонарда. Боже!

Аагот. Но ты, кажется, не так рад этому, как я! Ты что, до сих пор не понял, как все это произошло?

Леонарда. Да, но — о результате этого?

Агот. Дорогая, ты все об этом знаешь!—Нет, это правда, ты не знаешь! Я не должен забыть сказать вам об этом, иначе вы не сможете понять, почему я так глупо вел себя у епископа.

Леонарда. Нет.

Аагот. Ну, видите ли, когда я был полон этой великолепной решимости пожертвовать собой, чтобы сделать вас счастливыми, я обычно чувствовал, как мной овладевает обычная ярость, потому что Хагбарт не замечал во мне никаких изменений — или, если быть более точным, ни в малейшей степени этого не понимал. Раньше он ходил как во сне. Разве не удивительно, что одно ведет к другому? Мое чувство было сильнее, чем я мог себе представить; потому что, когда епископ хотел пренебречь тобой — и это тоже было похоже на удар ножом сзади!—Я совершенно потерял голову из-за Хагбарта, потому что он не предотвратил это, вместо того, чтобы продолжать мечтать. Я не знаю, но ... ну, вы сами видели, что произошло. Я выпалила первое, что пришло мне в голову, и была отвратительно груба; ты разозлилась; потом мы снова подружились, и я уехала — и тогда, тетя...

Леонарда. А потом?

Аагот. Потом я все обдумал! Все те прекрасные вещи, которые ты говорил мне о нем, когда мы возвращались домой, вспоминались мне все с большей силой. Я увидел тебя такой, какой всегда знал, благородной и нежной.—Там, наверху, тоже было так чудесно! Воздух, чистота, ощущение пространства! И озеро, почти всегда спокойное, потому что оно было таким защищенным! И удивительная тишина, особенно вечером!— И вот она зажила, как заживает рана.

Леонарда. Что зажило?

Аагот. Боль в моем сердце, тетя. Все трудности исчезли. Я знаю, что Хагбарт такой, как вы сказали, — благородный и правдивый. И ты тоже, тетя! Я знала, что никто из вас не захотел бы причинить мне минутную боль, даже подсознательно. Было так приятно осознавать это! Это было так успокаивающе, что часто, думая об этом, я засыпала там, где сидела, — я была так счастлива!—Ах, как я люблю его! А потом пришло бабушкино письмо...

(Входит ГАНС, но сначала не видит ААГОТА.)

Ганс. Тогда я должен привести мисс Агот — о, вот и она!

Аагот (вставая). Ты меня совсем напугал, Ганс!

Ганс. С возвращением, мисс!

Аагот. Спасибо.

Ганс. Что ж, я полагаю, вы избавили меня от необходимости путешествовать, мисс?

Аагот. ДА. Но кто-то должен сходить и забрать мои вещи.

Ганс. Конечно, мисс.—Но что случилось с хозяйкой?

Черт возьми. Тетя!—Боже мой, что случилось?

Ганс. Хозяйка в последнее время неважно выглядела.

Черт возьми. Разве нет? Тетя, дорогая! Можно мне—? Ты бы хотела—? Тетя!

Ганс. Позвать кого—нибудь, чтобы...

Леонарда. Нет, нет!—Но ты, Аагот... неужели ты... О, Боже мой!— Ты не забежишь — и не возьмешь —

Черт возьми. Твой флакончик с каплями?

Леонарда. Да. (ОГОТ выбегает.) Ганс, ступай как можно скорее к генералу — попроси его прийти сюда! Немедленно!

Ганс. Да, мэм.

Леонарда. Ганс!

Ганс. Да, мэм.

Леонарда. Езжай верхом. Ты можешь не застать генерала дома — и тебе придется отправиться за ним в другое место.

Ганс. Да, мэм. (Выходит. Возвращается ААГОТ.)

Ага. Вот оно, тетя!

Леонарда. Спасибо. Теперь все кончено.

Черт. Но что это было, тетя?

Леонарда. Это было что—то особенное, дорогая, что-то такое, что иногда случается со сменой года.

[Занавес.]

(Интервал между этим действием и следующим должен быть очень коротким.)

АКТ IV

(СЦЕНА. — Комната в доме ЕПИСКОПА, тот же вечер. Зажигается свет. Входит ЕПИСКОП с ЛЕОНАРДОЙ, которая одета в дорожное платье, с перекинутой через руку шалью и сумкой в руке. ЕПИСКОП делает движение, как бы желая избавить ее от них, но она кладет их сама.)

Леонарда. Ваша светлость должна извинить меня за то, что беспокою вас так поздно, но причина этого кроется в чем-то, над чем я не властен. - Ваш племянник здесь?

Бишоп. Нет, но я жду его. Он уже дважды приходил сюда сегодня днем, чтобы повидаться со мной, но меня не было.

Леонарда. Тогда я потороплюсь и сделаю то, что должен, до его прихода.

Епископ. Должен ли я дать указания, чтобы нам сообщили, когда он придет?

Леонарда. Если ты не против.

Бишоп (звонит в колокольчик). Бабушка говорит, что, как только он вернулся сегодня, он сразу же отправился к вам.

Леонарда. ДА.

(Входит горничная.)

Бишоп (Горничной). Будьте так добры, дайте мне знать, когда придет мистер Хагбарт. (Горничной уходит.)

Леонарда. Он разговаривал со своей бабушкой?

Епископ. ДА.

Леонарда. После того, как он—? (Осекается.)

Епископ. После того, как он навестил вас.

Леонарда. Он ей что-нибудь говорил?

Бишоп. По-видимому, он был очень взволнован. Я больше не задавала бабушке никаких вопросов; могу себе представить, что произошло между ними.— Он с тобой разговаривал?

Леонарда. ДА.

Бишоп. А вы, миссис Фальк?

Леонарда. Я...? Ну, я здесь.

Епископ. Отправляешься в путешествие, если не ошибаюсь?

Леонарда. Отправляюсь в путешествие. В конце концов, все складывается так, как вы хотели, милорд.

Епископ. И он ничего не должен знать об этом?

Леонарда. Никто, кроме человека, который будет сопровождать меня. Я отплываю в Англию сегодняшним пароходом.

Бишоп (смотрит на часы). Значит, у вас мало времени.

Леонарда. Я всего лишь хочу доверить вашей светлости дарственную на мое имущество здесь.

Епископ. В пользу вашей племянницы?

Леонарда. Да, для Аагота. У нее будет все.

Бишоп. Но в прошлый раз, миссис Фальк, вы сказали...

Леонарда. О, у меня достаточно денег на дорогу. Позже я ни в чем не буду нуждаться; я могу сама себя обеспечить.

Бишоп. Но как же Аагот? Ты не подождешь, пока она вернется домой?

Леонарда. Сегодня она вернулась домой. Сейчас она отдыхает. Но я отослал свою карету, чтобы немедленно доставить ее сюда. Я хочу попросить вас приютить ее — я больше никого не знаю — и утешить ее —

Бишоп. Конечно, я так и сделаю, миссис Фальк. Я понимаю, чего это вам должно стоить.

Леонарда. И ты попытаешься снова свести этих двоих вместе?

Бишоп. Но они не любят друг друга!

Леонарда. Аагот любит его. И — поскольку они оба любят меня — моя идея заключалась в том, что, когда меня не станет, и они узнают, что таково было мое желание, любовь, которую они оба питают ко мне, может снова свести их вместе. Я надеюсь на это — они оба так молоды.

Епископ. Я сделаю все, что смогу.

Леонарда. Спасибо. И я хочу набраться смелости и умолять вас отпустить бабушку и жить в деревне с Ааготом - или позволить Ааготу приехать и жить здесь, как они предпочтут. Это отвлекло бы Аагот, если бы о ней позаботилась бабушка, а она ее очень любит.

Епископ. И ее бабушка.

Леонарда. И где бы ни была бабушка, Хагбарт тоже будет там. Очень вероятно, что пожилая леди помогла бы им.

Епископ. Я думаю, что ваша идея превосходна; и я поражен, что у вас было время и силы продумать все это таким образом.

Леонарда. Бабушка еще не спит?

Бишоп. Да; я только что вышел из ее комнаты. Хагбарт взволновал ее; она так мало может выдержать.

Леонарда. Тогда, наверное, мне лучше не идти прощаться с ней. В противном случае мне бы этого хотелось.

Епископ. Я не думаю, что должен это разрешать.

Леонарда. Тогда, пожалуйста, попрощайся с ней от меня - и поблагодари ее.

Епископ. Я так и сделаю.

Леонарда. И попроси ее — помочь —

Епископ. Я сделаю все, что в моих силах.

Леонарда. И ваша светлость должны простить меня за все огорчения, которые я вам причинил. Я не хотел этого.

Бишоп. Мне жаль только, что я не узнал тебя раньше. Многое могло сложиться иначе.

Леонарда. Не будем сейчас об этом.

(Входит горничная.)

Горничная. Меня попросили передать вам эту открытку, мэм.

Леонарда. Спасибо. Генерал в зале?

Горничная. ДА.

Бишоп. Генерал Розен — здесь?

Леонарда. Я взял на себя смелость попросить его позвать меня сюда, когда подадут сигнал лодке.

Бишоп. Попросите генерала войти. (Уходит горничная.) Тогда генерал Розен должен ... (Сдерживает себя.)

Леонарда (роясь в сумочке). —он будет сопровождать меня? Он мой муж.

Бишоп. Муж, с которым ты развелась.

Леонарда. ДА.

Бишоп. Я вижу, что был к вам очень несправедлив, миссис Фальк.

Леонарда. ДА. (Входит ГЕНЕРАЛ РОЗЕН, одетый в элегантный дорожный костюм и выглядящий очень элегантно.)

Генерал Розен. Прошу прощения у вашей светлости, но время вышло.—Миссис Фальк, это ваш? (Протягивает ей письмо.)

Леонарда. Да.—Когда придет Агот, ваша светлость передаст ей это?—и поможет ей?

Епископ. Я так и сделаю, миссис Фальк. Да благословит вас Бог!

(Входит горничная.)

Горничная, только что вошел мистер Хагбарт.

Леонарда. До свидания!—Попрощайся с-

Бишоп (беря ее за руку). То, что ты делаешь, - это больше, чем мог бы сделать любой из нас.

Леонарда. Все зависит от того, насколько глубоко человек любит.—Спасибо тебе и до свидания!

Епископ. До свидания! (ГЕНЕРАЛ РОЗЕН предлагает ЛЕОНАРДЕ руку. Она берет ее, и они выходят. ЕПИСКОП следует за ними. ХАГБАРТ заходит справа, удивленно оглядывается, затем направляется в дальний конец зала и встречает ЕПИСКОПА в дверях.)

Бишоп. Это ты? (Оба выходят вперед, не говоря ни слова.)

Хагбарт (тихим голосом, но явно под влиянием сильного волнения). Я могу сказать по твоему голосу — и по твоему лицу, — что ты знаешь об этом.

Бишоп. Ты хочешь сказать, что, по-твоему, я разговаривал с бабушкой?

Хагбарт. ДА.

Бишоп. Ну, у меня есть. Она не сказала мне ничего определенного, но я вижу, как обстоят дела. Знаешь, я понял это раньше, чем ты сам.

Хагбарт. Это правда. Насколько я понимаю, борьба закончена.

Епископ. Едва ли это так, Хагбарт.

Хагбарт. О, я знаю, ты этого не признаешь. Но я называю это самой решающей победой в моей жизни. Я люблю миссис Фальк — и она любит меня.

Епископ. Если бы вы не были в таком возбужденном состоянии —

Хагбарт. Это не волнение, это счастье. Но здесь, с тобой — о, я пришел не просить твоего благословения; мы должны обойтись без этого! Но я пришел сообщить вам этот факт, потому что это был мой долг. — Вас это так сильно огорчает?

Епископ. ДА.

Хагбарт. Дядя, мне больно от этого.

Бишоп. Мой мальчик!

Хагбарт. Мне больно и за нее, и за себя. Это показывает, что ты никого из нас не знаешь.

Епископ. Давай сядем и спокойно поговорим, Хагбарт.

Хагбарт. Я должен попросить вас не пытаться убедить меня изменить мое решение.

Бишоп. Успокойся на этот счет. Твои чувства делают тебе честь, и теперь я знаю, что она достойна их.

Хагбарт. Что—ты так говоришь? (Они садятся.)

Епископ. Мой дорогой Хагбарт, позволь мне сказать тебе это сразу. Я тоже прошел через кое-что с момента нашей последней встречи. И это научило меня, что я не имел права так обращаться с миссис Фальк.

Хагбарт. Возможно ли это?

Епископ. Я осудил ее слишком быстро и слишком сурово. Это один из наших тяжких грехов. И я слишком много внимания уделял мнению других и слишком мало - милосердию, которое должно придавать нам мужества творить добро. Она, которую я презирал, научила меня этому.

Хагбарт. Ты не представляешь, как я благодарен и как счастлив, что ты сделал меня, сказав это!

Епископ. Я хочу еще кое-что сказать. В то время, когда у нас было такое несправедливое мнение о ней, мы вводили вас в заблуждение — ведь тогда вы полагались на наше мнение, — пока в конце концов вы не разделили наши взгляды и не стали еще более яростными в этом вопросе, чем мы, как это свойственно молодым людям. Это вызвало в вас реакцию, которая в конце концов привела к любви. Если бы эта любовь была грехом, мы были бы виноваты в этом.

Хагбарт. Значит, это грех?

Епископ. Нет. Но когда вы почувствовали, что мы склонны смотреть на это в таком свете, сам этот факт пробудил в вас чувство справедливости и усилил вашу любовь. У тебя благородное сердце.

Хагбарт. Ах, как я буду любить тебя после этого, дядя!

Епископ. И именно поэтому я хотел, чтобы ты сел здесь прямо сейчас, Хагбарт, — прошу прощения у тебя — и у нее. И у моей паствы тоже. Мой долг - направлять их, но я не был готов доверять им в достаточной степени. Гораздо больше среди них хороших людей; они последовали бы за мной, если бы у меня хватило смелости идти вперед.

Хагбарт. Дядя, я восхищаюсь и почитаю тебя больше, чем когда—либо прежде - больше, чем кто-либо когда-либо делал!

Бишоп (вставая). Мой дорогой мальчик!

Хагбарт (бросаясь в его объятия). Дядя!

Епископ. Достаточно ли сильна твоя любовь, чтобы вынести...

Хагбарт. Что угодно!

Епископ. Потому что иногда любовь дается нам, чтобы научить нас самопожертвованию.

(Входит бабушка.)

Бабушка. Я услышала голос Хагбарта.

Хагбарт. Бабушка! (Они с ЕПИСКОПОМ идут ей на помощь.) Бабушка! Ты не представляешь, как я счастлив! (Берет ее за руку.)

Бабушка. Это правда?

Бишоп (беря ее за другую руку). Тебе не следует ходить без посторонней помощи.

Бабушка. Я услышала голос Хагбарта. Он говорил так громко, что я подумала, что что-то случилось.

Хагбарт. Значит, в этом есть что—то хорошее! Дядя соглашается! Он великолепен! Он снова все исправил, и лучше, чем когда-либо! О, бабушка, как бы я хотела, чтобы ты не была такой старой! Я чувствую, что мне хотелось бы подхватить тебя на руки и закружить в танце по комнате.

Бабушка. Ты не должна этого делать, моя дорогая. (Ее сажают в кресло.) Сейчас же! Какие у вас последние новости?

Хагбарт. Мои последние новости? У меня нет свежих новостей! Больше рассказывать нечего!

Епископ. Да, Хагбарт, есть.

Хагбарт. Почему ты говоришь это так серьезно?—Ты выглядишь таким серьезным - и кажешься взволнованным! Дядя! (Снаружи слышен стук колес.)

Бишоп. Подожди немного, мой дорогой мальчик. Подожди немного! (Выходит через заднюю дверь.)

Хагбарт. Бабушка, что это может быть?

Бабушка. Я не знаю.—Но счастье часто бывает таким кратким.

Хагбарт. Счастье так недолговечно? Что ты имеешь в виду?—Боже милостивый, бабушка, не мучай меня!

Бабушка. Уверяю тебя, я ничего об этом не знаю - только...

Хагбарт. Только—что?

Бабушка. Пока твой дядя был у меня, доложили о приходе миссис Фальк.

Хагбарт. Миссис Фальк? Она была здесь? Только что?

Бабушка. Да, только что.

Хагбарт. Тогда, должно быть, что-то случилось! Возможно, это была она, которую дядя... (Бросается к двери, которая открывается, и входит ЕПИСКОП с АГОТОМ под руку, за ним следует КОРНЕЛИЯ.) Агот!

Аагот. Хагбарт! — (С тревогой.) Тети здесь нет!

Корнелия. Что, бабушка здесь? (Подходит к ней.)

Епископ. Мой дорогой Аагот, твоя тетя поручила мне передать тебе это письмо.

Хагбарт. Письмо—?

Бабушка. В чем дело? Дай мне посмотреть! (КОРНЕЛИЯ придвигает свой стул поближе к остальным.)

Хагбарт. Прочти это вслух, Аагот!

Аагот (читает). “Моя дорогая. Когда ты получишь это письмо, я уже— уйду. Я люблю мужчину, которого ты— (С криком она падает в обморок. ЕПИСКОП подхватывает ее на руки.)

Бабушка. Она ушла?

Корнелия. Она любит мужчину, которого ты...? Боже Милостивый, посмотри на Хагбарта!

Епископ. Корнелия! (Она подходит к нему, и они укладывают ААГОТА на кушетку. КОРНЕЛИЯ остается рядом с ней. ЕПИСКОП поворачивается к ХАГБАРТУ.) Хагбарт! (ХАГБАРТ бросается в его объятия.) Мужайся! Мужайся, мой мальчик!

Бабушка (вставая). Я как будто возвращаюсь в дни великих эмоций!

(Занавес медленно опускается.)

OceanofPDF.com

ПЕРЧАТКА

ПЬЕСА В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

RIIS.

МИССИС РИИС.

СВАВА, их дочь.

МАРГИТ, их горничная.

CHRISTENSEN.

МИССИС КРИСТЕНСЕН.

АЛЬФРЕД, их сын, обручен со Свавой.

ДОКТОР НОРДАН.

ТОМАС, его слуга.

ХОФФ.

Действие пьесы проходит в Христиании.

АКТ I

(СЦЕНА. — Комната в доме РИИСА. Открытая дверь в задней части ведет в парк и позволяет увидеть море за ним. Окна по обе стороны от двери. Двери также в правой и левой стенах. За дверью справа - пианино; напротив пианино - буфет. На переднем плане, справа и слева, два дивана с маленькими столиками перед ними. Мягкие кресла и мелкие волоски, разбросанные повсюду. МИССИС РИИС сидит на диване слева, а ДОКТОР НОРДАН в кресле в центре комнаты. На нем соломенная шляпа, сдвинутая на затылок, а на коленях расправлен большой носовой платок. Он сидит, скрестив руки на груди, опираясь на свою палку.)

Миссис Риис. Пенни за ваши мысли!

Нордан. О чем ты меня спрашивал?

Миссис Риис. По поводу миссис Норт, конечно.

Нордан. Что за история с миссис Норт? Ну, я только что говорил об этом с Кристенсеном. Он перевел деньги и собирается попытаться заставить банк приостановить разбирательство. Я уже говорил вам об этом. Что еще вы хотите знать?

Миссис Риис. Я хочу знать, сколько об этом ходит сплетен, мой дорогой друг.

Нордан. О, мужчины не сплетничают о делах друг друга.—Кстати, разве нашему другу там (кивает в сторону двери справа) не расскажут об этом? Кажется, это хорошая возможность.

Миссис Риис. Давайте подождем.

Нордан. Потому что Кристенсену придется расплатиться, ты знаешь. Я сказал ему, что так и будет.

Миссис Риис. Естественно. А что еще вы могли бы предположить?

Нордан (вставая). Что ж, я уезжаю на каникулы, так что Кристенсен должен позаботиться об этом сейчас.— Вчера была очень грандиозная вечеринка?

Миссис Риис. Особой демонстрации не было.

Нордан. Нет, вечеринки у Кристенсенов никогда не бывают роскошными. Но, я полагаю, там было много людей?

Миссис Риис. Я никогда не видела столько людей на частных мероприятиях.

Нордан. Свава встала?

Миссис Риис. Она ушла купаться.

Нордан. Уже? Значит, ты рано вернулся домой?

Миссис Риис. Около двенадцати, я думаю. Свава хотела вернуться домой. Мой муж, я думаю, опоздал.

Нордан. Карточные столы. Я полагаю, она выглядела сияющей, да?

Миссис Риис. Почему вы не пришли?

Нордан. Я никогда не хожу на вечеринки в честь помолвки и никогда не хожу на свадьбы — никогда! Я не могу выносить вида бедных жертв в их вуалях и венках.

Миссис Риис. Но, мой дорогой доктор, вы наверняка думаете — как и все мы, — что это будет счастливый брак?

Нордан. Он прекрасный парень. Но, тем не менее, меня так часто обманывали.—Ну что ж!

Миссис Риис. Она была так счастлива и так же счастлива сегодня.

Нордан. Жаль, что я ее не увижу. До свидания, миссис Риис.

Миссис Риис. До свидания, доктор. Значит, у вас сегодня выходной?

Нордан. Да, мне нужно сменить обстановку.

Миссис Риис. Совершенно верно. Что ж, надеюсь, вам понравится — и большое спасибо за то, что вы сделали!

Нордан. Это я должен поблагодарить вас, моя дорогая леди! Мне досадно, что я не могу попрощаться со Свавой. (Уходит. МИССИС РИИС берет журнал со столика слева и удобно устраивается на диване, с которого открывается вид на парк. Во время дальнейшего она читает, когда позволяет возможность. РИИС входит в дверь справа, в рубашке с короткими рукавами и борется с воротником.)

Riis. Доброе утро! Это Нордан только что вышел?

Миссис Риис. Да. (РИИС пересекает комнату, затем поворачивается и исчезает в двери справа. Он немедленно возвращается и проделывает ту же процедуру, все пальцы заняты его ошейником.) Я могу вам чем-нибудь помочь?

Riis. Нет, все равно спасибо! С этими новомодными рубашками хлопотно. Я купила несколько в Париже.

Миссис Риис. Да, я полагаю, вы купили целую дюжину.

Riis. Дюжины полторы. (Уходит в свою комнату, выходит оттуда, по-видимому, с теми же трудностями, и расхаживает по комнате, как и раньше.) На самом деле, я кое о чем задумываюсь.

Миссис Риис. Должно быть, это что-то сложное.

Riis. Это— это так. В этом нет сомнений!—Этот ошейник — тот самый... Ах, наконец-то! (Уходит в свою комнату и выходит снова, на этот раз с галстуком в руке.) Мне было интересно, очень интересно, из чего складывается характер нашей дорогой девочки?

Миссис Риис. Из чего он состоит?

Riis. Да — какие характеристики она получает от вас, а какие от меня, и так далее. То есть в каких отношениях она похожа на вашу семью, а в каких - на мою и так далее. Свава - замечательная девушка.

Миссис Риис. Она такая.

Riis. Она не является ни полностью тобой, ни полностью мной, и она не является точной копией нас обоих.

Миссис Риис. Свава - нечто большее.

Riis. И гораздо больше, чем это. (Снова исчезает; затем выходит в пальто, отряхиваясь.) Что ты сказал?

Миссис Риис. Я промолчал.— Я скорее думаю, что Свава больше всего похожа на мою мать.

Riis. Я бы так и подумал! Свава, с ее тихими приятными манерами! Что за слова!

Миссис Риис. Свава может быть достаточно страстной.

Riis. Свава никогда не забывает о хороших манерах, как твоя мать.

Миссис Риис. Вы никогда не понимали маму. И все же, без сомнения, они не похожи во многих вещах.

Riis. Абсолютно!—Теперь ты видишь, насколько я был прав, болтая с ней на разных языках с самого начала, даже когда она была совсем крошечной? Теперь ты это понимаешь? Ты был против того, чтобы я это делал.

Миссис Риис. Я был против того, чтобы вы постоянно изводили ребенка, а также против бесконечных перескакиваний с одного на другое.

Riis. Но посмотри на результат, моя дорогая! Посмотри на результат! (Начинает напевать мелодию.)

Миссис Риис. Вы, конечно, никогда не будете притворяться, что именно языки сделали ее такой, какая она есть?

Риис (исчезая). Нет, не языки; но — (Его голос слышен из комнаты) — язык сделал замечательное дело! У нее есть жизненный опыт — в чем? (Снова выходит.)

Миссис Риис. Я уверен, что Свавой больше всего восхищаются не за это.

Riis. Нет, нет. На пароходе мужчина спросил меня, не родственница ли я мисс Риис, которая основала детские сады в городе. Я сказал, что имел честь быть ее отцом. Видели бы вы его лицо! У меня чуть припадок не случился.

Миссис Риис. Да, детские сады имели большой успех с самого начала.

Riis. И они тоже несут ответственность за ее помолвку, не так ли? Что?

Миссис Риис. Вы должны спросить ее.

Riis. Вы даже не обратили внимания на мой новый костюм.

Миссис Риис. Действительно, видел.

Riis. Я не слышал от тебя ни малейшего возгласа восхищения. Посмотрите на гармонию всего этого! — цветовая гамма, вплоть до обуви!—что? И носовой платок тоже!

Миссис Риис. Сколько вам лет, дорогая?

Riis. Придержи язык!—В любом случае, как ты думаешь, сколько мне лет, по мнению людей?

Миссис Риис. Сорок, конечно.

Riis. “Конечно”? Я не вижу, чтобы это было так очевидно. Этот костюм - своего рода свадебная симфония, сочиненная в Кельне, когда я получил телеграмму о помолвке Свавы. Только подумайте об этом! В Кельне — менее чем в десяти часах езды от Парижа! Но я не мог ждать десять часов; я слишком поднялся в собственных глазах ввиду приближающихся отношений с самой богатой семьей в стране.

Миссис Риис. Значит, этот костюм - все, чем вы можете похвастаться?

Riis. Что за вопрос! Подождите, пока я провожу свой багаж через таможню!

Миссис Риис. Я полагаю, у нас ничего не получится?

Riis. Ты не в курсе! Когда очень удачливый папочка оказывается в Париже в самый важный момент —

Миссис Риис. А что вы думаете о вчерашней вечеринке?

Riis. Я был очень доволен тем, что лодка опоздала, и как по волшебству меня высадили в самый разгар шампанского праздника. И, естественно, вас ждал потрясающий прием, поскольку вечеринка была устроена в честь вашей собственной единственной дочери!

Миссис Риис. Во сколько вы пришли вчера вечером?

Riis. Неужели ты не понимаешь, что вчера нам тоже пришлось играть в карты? Я не мог выкрутиться; мне пришлось заключить четвертый брак с Авраамом, Исааком и Джейкобом, то есть с нашим хозяином, членом кабинета министров, и старым Холком. Для меня было огромной честью проиграть свои деньги таким знатным людям. Потому что я всегда проигрываю, ты же знаешь.—Я вернулся домой около трех часов, по-моему.— Что это ты читаешь?

Миссис Риис. Раз в две недели.

Riis. Было ли в нем что-нибудь хорошее, пока меня не было? (Начинает напевать мелодию.)

Миссис Риис. Да, здесь есть статья о наследственности, которую вы должны прочитать. Это имеет некоторое отношение к тому, о чем мы начали говорить.

Riis. Вы знаете эту мелодию? (Подходит к пианино.) Сейчас это в моде. Я слышал ее по всей Германии. (Начинает играть и петь, но внезапно обрывает.) Я пойду и принесу ноты, пока думаю об этом! (Уходит в свою комнату и снова выходит с музыкой.) Садится и снова начинает играть и петь. Через нее входит СВАВА, дверь слева. РИИС останавливается, увидев ее, и вскакивает.) Доброе утро, дитя мое! Доброе утро! У меня еще не было возможности сказать тебе ни слова. На вечеринке все забрали тебя у меня! (Целует ее и выходит вместе с ней вперед.)

Свава. Почему ты так долго не возвращалась из-за границы?

Riis. Почему люди не предупреждают кого-нибудь, когда собираются обручиться?

Свава. Потому что люди сами ничего не знают об этом, пока это не произойдет! Еще раз доброе утро, мама. (Опускается на колени рядом с ней.)

Миссис Риис. От вас исходит восхитительная свежесть, дорогая! Вы гуляли в лесу после купания?

Свава (вставая). Да, и как только я вернулась домой, несколько минут назад Альфред проходил мимо дома и окликнул меня. Он сейчас войдет.

Riis. Сказать вам по правде — а правду всегда следует говорить, — я совсем потерял надежду на то, что такая радость придет к нашей дорогой девочке.

Свава. Я знаю, что ты это сделала. Я сама уже совсем отказалась от этого.

Riis. Пока не появился твой сказочный принц?

Свава. Пока не появился мой сказочный принц. И он тоже не торопился с этим!

Riis. Однако вы ждали его очень долго, не так ли?

Свава. Ни капельки! Я ни разу не подумала о нем.

Riis. Теперь ты говоришь загадками.

Свава. Да, это загадка — понять, как два человека, которые видели друг друга с детства, даже не подумав друг о друге, вдруг -! Потому что так все и произошло на самом деле. Все началось с определенного момента — а потом, совершенно внезапно, он стал в моих глазах совсем другим человеком.

Riis. Но у всех остальных, я полагаю, он тот же, что и раньше?

Свава. Я надеюсь на это!

Riis. Во всяком случае, в моих глазах, он стал более оживленным, чем был.

Свава. Да, я видел, как вы смеялись вместе прошлой ночью. Что это было?

Riis. Мы обсуждали лучший способ прожить в этом мире. Я поделился с ним тремя своими знаменитыми правилами жизни.

Миссис Риис и Свава (вместе). Уже!

Riis. Они имели большой успех. Ты помнишь их, плохая девчонка?

Свава. Правило номер один: никогда не выставляй себя дураком.

Riis. Правило номер два: Никогда ни для кого не будь обузой.

Свава. Правило номер три: всегда быть в моде. Их не очень трудно запомнить, потому что они не являются ни темными, ни глубокими.

Riis. Но тем труднее применять на практике! И это великая добродетель во всех правилах жизни.—Поздравляю тебя с твоим новым утренним платьем. При данных обстоятельствах это действительно очаровательно.

Свава. “При данных обстоятельствах” означает, я полагаю, учитывая, что ты к этому непричастна.

Riis. Да, потому что мне никогда не следовало выбирать такую стрижку. Однако “при данных обстоятельствах” не так уж плохо. Хорошая стрижка тоже — да. Ага! Будешь ныть, пока не привезут мой чемодан!

Свава. Какие-нибудь сюрпризы для нас?

Riis. Большие!—Кстати, у меня тут кое-что есть. (Уходит в свою комнату.)

Свава. Знаешь, мама, он кажется мне более беспокойным, чем когда-либо.

Миссис Риис. Это и есть счастье, дорогая.

Свава. И все же в беспокойстве отца всегда есть что-то немного грустное. Он ... (РИИС снова выходит из своей комнаты.) Знаете, что я вчера слышал от члена кабинета министров, который сказал о вас?

Riis. Человек такого склада обязательно скажет что-нибудь стоящее внимания.

Свава. - Мы все всегда относимся к вашему отцу, мисс Риис, как к превосходно одетому мужчине.

Riis. Ah, a bien dit son excellence! Но я могу сказать вам кое-что получше этого. Ты добиваешься посвящения своего отца в рыцари.

Свава. Я?

Riis. Да, а кто же еще? Конечно, правительство раз или два в той или иной степени использовало меня в связи с различными торговыми договорами; но теперь, как шурин нашего великого человека, я собираюсь стать рыцарем Святого Олафа!

Свава. Я поздравляю тебя.

Riis. Ну, знаете, когда идет дождь на священника, он капает и на клерка.

Свава. Ты действительно неожиданно скромна в своем новом положении.

Riis. Разве я не такой?— А теперь вы увидите меня скромным шоуменом красивых платьев, то есть рисунков платьев, еще более скромным, чем шоумен из последней пьесы французского театра.

Свава. О нет, папа, не сейчас!

Миссис Риис. Мы не начнем заниматься этим до полудня.

Riis. Можно было бы подумать, что я единственная женщина на свете! Впрочем, как вам будет угодно. Вы правите миром! Что ж, тогда у меня есть еще одно предложение, состоящее из двух частей. Часть первая: мы должны сесть!

Свава. Мы садимся! (Она и ее отец садятся.)

Riis. И далее, вы должны рассказать своему недавно вернувшемуся родителю, как именно все это произошло. Все об этой “загадке” ты знаешь!

Свава. Ах, это!—Вы должны извинить меня; я не могу рассказать вам об этом.

Riis. Не во всех милых подробностях, конечно! Боже мой, кто мог быть таким варваром, чтобы спрашивать о подобном в первый восхитительный месяц помолвки! Нет, я всего лишь хочу, чтобы вы рассказали нам, что за дело касалось primum mobile.

Свава. О, я понимаю. Да, я скажу тебе это, потому что это действительно означает научить тебя узнавать истинный характер Альфреда.

Riis. Например, как вам удалось с ним поговорить?

Свава. Ну, это были наши любимые детские сады —

Riis. Ого! — Ты имеешь в виду твои любимые детские сады?

Свава. Что, когда там больше сотни девушек?

Riis. Не обращайте на это внимания! Я полагаю, он пришел, чтобы принести пожертвование?

Свава. Да, он приходил несколько раз с пожертвованиями—

Riis. Ага!

Свава. И однажды мы заговорили о роскоши, сказав, что лучше использовать свое время и деньги по-нашему, чем тратить их на роскошную жизнь.

Riis. Но как вы определяете роскошь?

Свава. Мы вообще не обсуждали это. Но я видела, что он считал роскошь аморальной.

Riis. Роскошь аморальна!

Свава. Да, я знаю, что это не твое мнение. Но это мое.

Riis. Ты имеешь в виду твою мать и твою бабушку.

Свава. Совершенно верно; но и моя тоже, если ты не возражаешь?

Riis. Только не я!

Свава. Я упомянул тот маленький инцидент, который произошел с нами, когда мы были в Америке — ты помнишь? Мы были на собрании сторонников трезвости и видели, как подъезжали женщины, которые собирались поддержать дело воздержания, и все же были... ну, конечно, мы не знали их обстоятельств, но, судя по их внешнему виду, с их экипажами и лошадьми, их драгоценностями и платьями — особенно драгоценностями — они, должно быть, стоили, скажем...

Riis. Скажем, много тысяч долларов! В этом нет никаких сомнений.

Свава. В этом нет никаких сомнений. И тебе не кажется, что на самом деле это такой же постыдный разврат в своем городском понимании, как и выпивка в своем?

Riis. Ну что ж...!

Свава. Да, ты пожимаешь плечами. Альфред этого не делал. Он рассказал мне о своем собственном опыте — в больших городах. Это было ужасно!

Riis. Что было ужасным?

Свава. Контраст между бедностью и богатством — между самой горькой нуждой и самой безрассудной роскошью.

Riis. Ах— это! Я подумал, возможно... Впрочем, продолжайте!

Свава. Он не сидел с безразличным видом и не чистил ногти.

Riis. Прошу у вас прощения.

Свава. О, пожалуйста, продолжай, дорогая!— Нет, он предсказывал великую социальную революцию и так пылко говорил об этом — и именно тогда он рассказал мне, каковы были его представления о богатстве. Для меня это был величайший сюрприз — и в какой-то степени новая идея для меня тоже. Видели бы вы, каким красивым он выглядел!

Riis. Красивый, ты сказал?

Свава. Разве он не красив? Я, во всяком случае, так думаю. И мама, я думаю, тоже?

Миссис Риис (не отрываясь от книги). И мама тоже.

Riis. Матери всегда влюбляются в молодых людей своих дочерей — но они снова ссорятся, когда становятся их свекровями!

Свава. Это твой опыт?

Riis. Таков мой опыт. Итак, Альфред Кристенсен превратился в красавца? Что ж, будем считать, что это решено.

Свава. Он стоял там такой уверенный в себе и выглядел таким честным и опрятным — ведь это, знаете ли, очень важно.

Riis. Что именно ты подразумеваешь под “чистым”, моя дорогая?

Свава. Я имею в виду именно то, что означает это слово.

Riis. Вот именно — но я хочу знать, какое значение вкладывается в это слово.

Свава. Что ж, я надеюсь, что любой придал бы этому значение, если бы они использовали слово "я".

Riis. Придаете ли вы ему такое же значение, если оно употребляется по отношению к мужчине, как если бы оно употреблялось по отношению к девушке?

Свава. Да, конечно.

Riis. И вы полагаете, что сын Кристенсена...

Свава (вставая). Отец, ты оскорбляешь меня!

Riis. Как может тот факт, что он сын своего отца, оскорблять вас?

Свава. В этом отношении он не сын своего отца! Я вряд ли совершу какую-либо ошибку в подобных вещах!

Миссис Риис. Я просто читаю о унаследованных наклонностях. Нет необходимости предполагать, что он унаследовал все отцовское.

Riis. Ну что ж, будь по—твоему! Я боюсь всех этих твоих сверхчеловеческих теорий. С ними ты никогда не пройдешь по миру.

Свава. Что ты имеешь в виду?—Мама, что имеет в виду отец?

Миссис Риис. Я полагаю, он имеет в виду, что все мужчины одинаковы. И нужно признать, что это правда.

Свава. Ты на самом деле так не думаешь?

Riis. Но зачем так волноваться по этому поводу?—Проходи и садись! И, кроме того, как ты вообще можешь знать?

Свава. Рассказать? Что?

Riis. Что ж, в каждом отдельном случае —

Свава.—кого я вижу, стоящего передо мной или проходящего мимо меня, — нечистое, отвратительное животное - или человека?

Riis. И так далее, и так далее!— Ты можешь ошибаться, моя дорогая Свава?

Свава. Нет — не больше, чем я должен ошибаться в тебе, отец, когда ты начинаешь дразнить меня своими ужасными принципами! Потому что, несмотря на них, ты самый целомудренный и утонченный мужчина, которого я знаю.

Миссис Риис (откладывая книгу). Ты собираешься надеть это утреннее платье, дорогое дитя? Ты не переоденешься до прихода Альфреда?

Свава. Нет, мама, я не позволю так себя вести.—К этому времени я видела, как многие из моих подруг доверчиво отдавались своему “сказочному принцу”, как они думают, и просыпались в объятиях чудовища. Я не стану так рисковать! Я не совершу такой ошибки!

Миссис Риис. Что ж, как бы то ни было, у вас нет повода горячиться по этому поводу. Альфред - человек чести.

Свава. Так и есть. Но я слышал об одном шокирующем опыте за другим. Всего месяц назад была бедняжка Хельга! И я сам — я могу говорить об этом сейчас, потому что сейчас я счастлив и чувствую себя в безопасности, — я могу сказать вам сейчас, почему я так долго думал об этом. Долгое время я не осмеливался доверять самому себе, потому что я тоже был на грани того, чтобы быть обманутым.

Риис и миссис Риис (вместе, вскакивая со стульев). Ты, Свава?

Свава. В то время я был совсем молод. Как и большинство молодых девушек, я искала свой идеал и нашла его в молодом, жизнерадостном мужчине — не буду описывать его точнее. У него были — о, благороднейшие принципы и высочайшие цели — полная противоположность вам в этом отношении, отец! Сказать, что я любила его, было бы слишком мягко; я боготворила его. Но я никогда не смогу рассказать вам, что я обнаружил или как я это обнаружил. Это было время, когда вы все думали, что я...

Миссис Риис.—Что-то не так с вашими легкими? Возможно ли это, дитя мое? Это было тогда?

Свава. Да, это было тогда.—Никто не смог бы вынести или простить подобного обмана!

Миссис Риис. И вы мне ни слова не сказали?

Свава. Только те, кто совершил такую ошибку, как я, могут понять, какой стыд испытывает человек.—Ну, теперь все кончено. Но одно несомненно: никто из тех, кто однажды пережил подобное, не совершит ту же ошибку снова. (Тем временем РИИС ушел в свою комнату.)

Миссис Риис. Может быть, это все-таки было к лучшему для вас?

Свава. Я уверен, что так и было. —Ну, теперь со всем этим покончено. Но это было не совсем так, пока я не нашел Альфреда. Где отец?

Миссис Риис. Ваш отец? Вот он идет.

Риис (выходит из своей комнаты в шляпе и натягивает перчатки). Посмотри сюда, девочка! Я должен пойти и посмотреть, что случилось с моим багажом на таможне. Я пойду на вокзал и телеграфирую. Знаешь, все твои вещи должны выглядеть очень красиво, потому что король приедет сюда через день или два — и это того стоит! Тогда прощай, моя дорогая девочка! (Целует ее.) Ты сделала нас очень счастливыми — просто безумно счастливыми. Это правда, что у тебя есть определенные идеи, которые не... Ладно, неважно! Прощай! (Выходит.)

Миссис Риис. До свидания!

Риис (снимая перчатки). Вы обратили внимание на мелодию, которую я играл, когда вы вошли? (Садится за пианино.) Я слышал ее повсюду в Германии. (Начинает играть и петь, но резко останавливается.) Но, благослови моя душа, вот музыка! Ты можешь сыграть ее и спеть для себя. (Выходит, напевая себе под нос.)

Свава. Он восхитителен! В нем действительно есть что-то такое невинное. Вы обратили на него внимание вчера? Он просто сиял.

Миссис Риис. Вы не видели себя, моя дорогая!

Свава. Почему? Я тоже искрился?

Миссис Риис. Дочь вашего отца — безусловно!

Свава. Да, бесполезно отрицать, мама, что каким бы большим ни было счастье человека, дружелюбие других увеличивает его. Сегодня я размышляла обо всем, что вчера принесло мне столько счастья, и почувствовала — О, я не могу передать вам, что я почувствовала! (Устраивается поудобнее в объятиях матери.)

Миссис Риис. Вы очень счастливая девушка!—А теперь я должна пойти и заняться своим хозяйством.

Свава. Тебе помочь?

Миссис Риис. Нет, спасибо, дорогая. (Они вместе пересекают комнату.)

Свава. Что ж, тогда я пробегусь по песне отца раз или два - и Альфред сейчас будет здесь. (МИССИС РИИС выходит через дверь слева. СВАВА садится за пианино. АЛЬФРЕД тихо заходит слева и наклоняется над ее плечом так, что его лицо оказывается совсем близко к ее лицу.)

Альфред. Доброе утро, дорогой!

Свава (вскакивая). Альфред! Я не слышала, как хлопнула дверь!

Альфред. Потому что ты играл. И что-нибудь очень красивое!

Свава. Мне вчера так понравилось!

Альфред. Я не верю, что ты хоть представляешь, какое впечатление ты произвел!

Свава. Просто подозрение. Но ты не должна говорить об этом, потому что с моей стороны было бы крайне неприлично признаться в этом!

Альфред. Все пели мне дифирамбы тебе, и мать с отцом тоже. Сегодня мы все очень довольны этим.

Свава. Итак, мы здесь!—Что это у тебя в руке? Письмо?

Альфред. Да, письмо. Ваша горничная, открывшая дверь, передала его мне. Кто-то был достаточно умен, чтобы рассчитывать на то, что я приду сюда сегодня утром.

Свава. Ты не думаешь, что это было трудно угадать?

Альфред. Не особенно. Это от Эдварда Хансена.

Свава. Но ты можешь срезать путь к его дому через наш парк. (Указывает направо.)

Альфред. Да, я знаю. И поскольку он говорит, что это срочно, и подчеркивает слово —

Свава.—можешь взять мой ключ. Вот он. (Отдает ему.)

Альфред. Большое тебе спасибо, дорогой.

Свава. О, это всего лишь эгоизм; мы вернем тебя обратно тем скорее.

Альфред. Я останусь здесь до обеда.

Свава. Ты останешься здесь гораздо дольше. Нам нужно о многом поговорить — все о вчерашнем, и...

Альфред. Конечно, есть!

Свава. А также множество других вещей.

Альфред. Я хочу задать тебе очень важный вопрос.

Свава. А ты?

Альфред. Возможно, ты найдешь ответ к тому времени, как я вернусь.

Свава. Тогда это не может быть так уж сложно!

Альфред. Действительно, это так. Но иногда на тебя находит вдохновение.

Свава. Что это?

Альфред. Почему мы двое не нашли друг друга много лет назад?

Свава. Потому что мы, конечно, не были к этому готовы!

Альфред. Откуда ты это знаешь?

Свава. Потому что я знаю, что в то время я была совсем другой девушкой, не такой, какая я сейчас.

Альфред. Но между теми, кто любит друг друга, существует естественная близость. Я уверен в этом. И это было во многом так в то время, не так ли?

Свава. Мы не чувствуем естественной близости, пока развиваемся по разным направлениям.

Альфред. Мы занимались этим? И тем не менее мы—

Свава. Тем не менее мы любим друг друга. Наши пути могут быть настолько непохожими, насколько им заблагорассудится, если только в конце они приведут вместе.

Альфред. Вы имеете в виду тот же образ мышления?

Свава. Да, за то, что мы такие товарищи, как сейчас.

Альфред. Такие настоящие товарищи?

Свава. Такие верные товарищи!

Альфред. И все же именно в такие моменты, как этот, когда я держу тебя в своих объятиях, как сейчас, я снова и снова спрашиваю себя, почему я не сделал этого давным-давно.

Свава. О, я не думаю об этом - ни капельки! Это самое безопасное место в мире — вот что я думаю!

Альфред. Возможно, до этого года этого бы не было.

Свава. Что ты имеешь в виду?

Альфред. Я имею в виду— ну, я имею в виду практически то же, что и ты; что я не всегда был тем человеком, которым являюсь сейчас.—Но я должен спешить. В письме говорится, что это что-то срочное. (Они вместе пересекают комнату.)

Свава. Одна минута ничего не изменит, не так ли? —потому что сначала я должен тебе кое-что сказать.

Альфред (стоя неподвижно). В чем дело?

Свава. Когда я увидел тебя вчера среди всех остальных, мне в первый момент показалось, что я тебя не знаю. Казалось, с тобой произошла какая—то перемена — возможно, влияние других, - но в любом случае ты действительно был другим.

Альфред. Конечно. Люди всегда такие среди незнакомцев. Когда ты вошел с дамами, мне просто показалось, что я никогда раньше не наблюдал за тобой внимательно. Кроме того, есть определенные вещи, о которых нельзя узнать, пока не увидишь человека среди других. Тогда я впервые осознал, какой ты высокий — и твою манеру чуть-чуть наклоняться в сторону, когда ты кому-то кланяешься. И твой цвет кожи! Я никогда толком не видел...

Свава. Пожалуйста, помолчи и дай мне вставить слово!

Альфред. Нет, нет! И вот мы снова в комнате — и мне надо уходить!

Свава. Только минутку. Ты прервала меня, ты знаешь! Когда я увидел тебя, стоящую там среди мужчин, в первый момент мне показалось, что я тебя не знаю. Но в тот же момент ты заметила меня и кивнула. Я не знаю, какая перемена произошла с нами обоими, но я почувствовал, что краснею как огонь. И прошло некоторое время, прежде чем я набрался смелости снова взглянуть на тебя.

Альфред. Ну, ты знаешь, что со мной происходило? Каждый раз, когда кто-нибудь приходил потанцевать с тобой, разве я не завидовала ему! О, вовсе нет!—По правде говоря, я не выношу, когда кто-то другой прикасается к тебе. (Заключает ее в объятия.) И я еще не рассказал вам самого интересного.

Свава. Что это?

Альфред. Что, когда я вижу тебя среди других людей и мельком вижу, скажем, твою руку, я думаю про себя: эта рука обвивала мою шею и больше ничью в целом мире! Она моя, моя, только моя - и ничья больше!—Вот, это лучшая часть всего этого!—Смотрите, мы снова в комнате! Это колдовство! Теперь я должен идти. (Пересекает комнату.) До свидания! (Отпускает ее, затем снова обнимает.) Почему я не нашел своего счастья много лет назад?—Досвидания!

Свава. Думаю, я пойду с тобой.

Альфред. Да, сделай!

Свава. Нет, я забыла — я должна выучить эту песню до возвращения отца. Если я не выучу это сейчас, я надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы я не сделал этого сегодня. (Раздается звонок в парадную дверь.)

Альфред. Сюда кто-то идет! Дай мне уйти первым. (Спешит направо. СВАВА стоит, машет ему рукой, затем поворачивается к пианино. Входит горничная МАРГИТ.)

Маргит. Звонил джентльмен, мисс, который хочет знать, не—

Свава. Джентльмен? Ты не знаешь, кто это?

Маргит. Нет, мисс.

Свава. Какой он?

Маргит. Он выглядит довольно—

Свава. Довольно подозрительно?

Маргит. Нет, далеко не так, мисс — очень приятный джентльмен.

Свава. Скажи ему, что моего отца нет дома; он уехал на станцию.

Маргит. Я так ему и сказал, мисс, но он хочет видеть именно вас.

Свава. Попроси мою маму зайти сюда!—О нет, зачем ей! Пусть он войдет. (МАРГИТ показывает на ХОФФА и выходит.)

Хофф. Я имею честь быть с мисс Риис? Да, я вижу, что это она. Меня зовут Хофф — Карл Хофф. Я коммивояжер —путешествую в железе.

Свава. Но какое это имеет отношение ко мне?

Хофф. Только то, что если бы я был обычным домоседом, очень многого бы не произошло.

Свава. Чего бы не случилось?

Хофф (вытаскивая из своей папки большой бумажник и извлекая из него письмо). Не соблаговолите ли вы прочесть это? Или, может быть, вы предпочли бы этого не делать?

Свава. Откуда я могу знать?

Хофф. Конечно, сначала вы должны— Позвольте мне. (Отдает ей письмо.)

Свава (читает). “Сегодня вечером, то есть между десятью и одиннадцатью, если мина не вернется домой. Я так нежно люблю тебя! Зажги свет в окне в холле.

Хофф. “Болван” - это я.

Свава. Но я не понимаю...?

Хофф. Вот еще один.

Свава. “Я полон раскаяния. Твой кашель пугает меня; и теперь, когда ты ждешь... ” Но какое, черт возьми, это имеет отношение ко мне?

Хофф (после минутного раздумья). Что вы думаете?

Свава. Ты хочешь, чтобы я кому-нибудь помог?

Хофф. Нет, бедняжка, ей больше не нужна помощь. Она мертва.

Свава. Мертва? Она была твоей женой?

Хофф. Вот и все. Она была моей женой. Я нашел это и еще кое-что в маленькой коробочке. Внизу были эти записки — их больше — и немного ваты поверх них. Поверх этого лежали серьги и другие вещи, принадлежавшие ее матери. А также (изготовление нескольких браслетов) эти браслеты. Они, конечно, слишком дорогие, чтобы принадлежать ее матери.

Свава. Я полагаю, она умерла внезапно, поскольку она не...

Хофф. Не могу сказать. Чахоточные никогда не думают, что умрут. В любом случае, она была очень хрупкой и слабой.— Могу я присесть?

Свава. Пожалуйста, сделай это. У тебя есть дети?

Хофф (после минутного раздумья). Думаю, что нет.

Свава. Ты не веришь? Я спросил, потому что думал, ты хочешь, чтобы наше Общество помогло тебе. Все это действительно очень огорчает меня.

Хофф. Я думал, что это будет — Я так и думал. Кроме того, я не совсем уверен, что я ... Значит, вы не можете этого понять?

Свава. Нет, я не могу.

Хофф. Нет, ты не можешь.-Я слышал так много хорошего о тебе на протяжении многих лет. Моя жена тоже пела тебе дифирамбы.

Свава. Она знала меня?

Хофф. Это была Марен Тан, которая раньше была компаньонкой...

Свава. —Миссис Кристенсен, моей будущей свекрови? Это была она? Она была такой воспитанной, тихой женщиной. Вы уверены, что не ошибаетесь? Одна или две заметки без подписи и даты — что?

Хофф. Вы не узнали почерк?

Свава. Я? Нет. Кроме того, разве это не замаскированная рука?

Хофф. Да, но не слишком замаскированный.

Свава. Полагаю, у тебя было ко мне какое-то более определенное поручение?

Хофф. Да, у меня было — но я думаю, что оставлю это в покое. Ты ничего в этом не понимаешь, я вижу, возможно, ты считаешь меня немного сумасшедшим? Я не так уж уверен, что вы были бы не правы.

Свава. Но ты хотела мне что-то сказать?

Хофф. Да, был. Понимаете, эти детские сады —

Свава. О, так это были они, все время?

Хофф. Нет, это были не они. Но именно они ответственны за то, что я долгое время был очень высокого мнения о вас, мисс Риис. Если вы извините меня за эти слова, я никогда раньше не видел, чтобы светские молодые леди пытались сделать что-то полезное — никогда. Я всего лишь маленький разорившийся торговец, путешествующий по делам фирмы — никчемный во многих отношениях парень, который, скорее всего, заслуживает того, что имеет, — но в любом случае я хотел, чтобы тебя пощадили. Я действительно думал, что это мой долг, абсолютно мой долг. Но теперь, когда я вижу тебя, сидящего здесь передо мной, — что ж, теперь только я чувствую себя ужасно несчастным. Так что я вас нисколько не побеспокою (Встает.) Нисколько.

Свава. Я действительно не могу понять—

Хофф. Пожалуйста, не беспокойся обо мне! И, пожалуйста, прости, что беспокою тебя.—Нет, ты действительно не должен больше думать обо мне! Просто представь, что меня здесь не было — вот и все. (Подходя к двери, он встречает входящего Альфреда. Как только он видит, что СВАВА наблюдает за ними, он поспешно выходит. СВАВА видит встречу этих двоих и тихонько вскрикивает, затем бросается навстречу АЛЬФРЕДУ. Но как только она оказывается лицом к лицу с ним, она, кажется, в ужасе. Когда он подходит ближе, чтобы обнять ее, она кричит: “Не прикасайся ко мне!” - и выбегает через дверь слева. Слышно, как она запирает ее изнутри. Затем раздается сильный взрыв плача, звук которого несколько приглушается расстоянием, но лишь на несколько мгновений. Затем снаружи доносятся звуки пения, и через несколько секунд в комнату заходит РИИС. Занавес опускается, когда он входит.)

АКТ II

(СЦЕНА. — Та же, что и в Первом акте.) СВАВА лежит на диване справа, подперев голову рукой, и смотрит в сторону парка. Ее мать сидит рядом с ней.)

Миссис Риис. Такие поспешные решения, как ваши, Свава, на самом деле вовсе не решения. Всегда нужно принимать во внимание гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Найдите время, чтобы все обдумать! Я считаю, что он прекрасный парень. Дайте ему время показать это; не разрывайте отношения сразу!

Свава. Почему ты продолжаешь мне это говорить?

Миссис Риис. Ну, дорогая, ты же знаешь, до сегодняшнего дня у меня не было возможности ничего тебе сказать.

Свава. Но ты продолжаешь играть на одной струне.

Миссис Риис. Тогда какую ноту вы хотите, чтобы я взял?

Свава. Нота, которую взяла бы твоя дорогая добрая мама, была бы совсем другой.

Миссис Риис. Одно дело научить своего ребенка делать правильный выбор в жизни, но...

Свава. Но совсем другое дело применять на практике то, чему ты учишь?

Миссис Риис. Нет, я собирался сказать, что сама жизнь - это совсем другое. В повседневной жизни, и особенно в супружеской жизни, иногда желательно делать поблажки.

Свава. Да, по пунктам, которые на самом деле не имеют значения.

Миссис Риис. Только по вопросам, которые не имеют значения?

Свава. Да, личные особенности и тому подобные вещи, которые, в конце концов, являются лишь наростами; но не в тех вопросах, которые касаются морального роста человека.

Миссис Риис. Да, и по этим пунктам тоже.

Свава. И по этим пунктам тоже?—Но разве мы не вступаем в брак только ради нашего собственного саморазвития? Для чего еще нам жениться?

Миссис Риис. О, вы увидите!

Свава. Нет, конечно, не буду; потому что я не собираюсь выходить замуж на таких условиях.

Миссис Риис. Вам следовало сказать это раньше. Теперь слишком поздно.

Свава (выпрямляясь). Слишком поздно? Если бы я была замужем двадцать лет, я бы поступила точно так же! (Снова ложится.)

Миссис Риис. Тогда да помогут вам Небеса!— Вы понятия не имеете, ни малейшего представления, в какие сети вы опутаны! Но вы узнаете это, как только начнете бороться всерьез. Или ты действительно хочешь, чтобы мы с твоим отцом бросили все, ради чего мы здесь работали, и начали все сначала в чужой стране? Потому что в течение последних дня или двух он неоднократно заявлял, что не будет замешан в скандале, который мог бы стать результатом вашего разрыва. Он уедет за границу, и мне придется поехать с ним. Ах, ты вздрагиваешь при мысли об этом!— Подумай также обо всех своих друзьях. Это серьезное дело - быть поставленным на такое высокое место, каким вы были на вечеринке по случаю вашей помолвки. Это все равно что быть поднятым высоко на платформу, которую другие несут на своих плечах; будьте осторожны, чтобы не упасть с нее! Именно это вы и сделаете, если нарушите их принципы правильного поведения.

Свава. Это что, принцип правильного поведения?

Миссис Риис. Я этого не говорю. Но, несомненно, один из их принципов правильного поведения — и, возможно, самый важный — заключается в том, что следует избегать любых скандалов. Никому не нравится быть опозоренным, Свава— особенно самым влиятельным людям в том или ином месте. И меньше всего, по большому счету, людям нравится, когда опозоряют их собственного ребенка.

Свава (приподнимаясь). Боже милостивый! это я позорю его?

Миссис Риис. Нет, конечно, это он сам —

Свава. Тогда очень хорошо! (Снова опускается на диван.)

Миссис Риис. Но вы никогда не заставите их понять это. Уверяю вас, вы не поймете. Пока о том, что он сделал, говорят только шепотом в его семье и среди его близких друзей, они вовсе не считают его опозоренным. Слишком многие поступают точно так же. Только когда знание об этом становится общим достоянием, они считают это позором. И если бы стало известно, что между вами произошел формальный разрыв — старший сын Кристенсенов позорно отказался из-за своей прошлой жизни, — они сочли бы это самым шокирующим скандалом, который только мог их постигнуть! И мы должны почувствовать эффект от этого, в частности. То же самое сделали бы и те, кто зависит от нас — а их не так уж мало, как вы знаете, потому что вы проявили к ним интерес, особенно к детям. Тебе пришлось бы т. отказаться от всех интересов, которые ты создал для себя здесь, потому что тебе пришлось бы поехать с нами. Я уверен, что твой отец относится к этому серьезно.

Свава. О! О!

Миссис Риис. Мне почти жаль, что я не могу сказать вам, почему я так в этом уверен. Но я не могу — по крайней мере, не сейчас. Нет, ты не должна искушать меня.—А вот и твой отец. Только подумай, Свава! Не разрывай отношения, не скандаль! (РИИС входит с улицы с распечатанным письмом в руке.)

Riis. А, вот и ты! (Идет в свою комнату, кладет шляпу и трость и снова выходит.) Надеюсь, вы еще не предприняли никаких серьезных шагов, а?

Миссис Риис. Нет, но...

Riis. Очень хорошо. Теперь вот письмо от Кристенсенов. Если ты не получишь ни своего танца, ни его писем, тебе придется смириться с вмешательством в это дело его семьи. Рано или поздно всему приходит конец. (Читает.) “Моя жена, мой сын и я окажем себе честь нанести вам визит между одиннадцатью и двенадцатью часами”. Единственное чудо, что я не получал подобного письма до этого! Я уверен, что они были достаточно терпеливы.

Миссис Риис. Что ж, сегодня у нас тоже больше ничего нет.

Riis. О чем ты думаешь, дитя? Разве ты не видишь, к чему все это должно привести? Ты добросердечная девушка, я знаю — я уверен, ты не хочешь окончательно погубить нас всех? Я, конечно, считаю, Свава, что сейчас ты поступила достаточно сурово в этом вопросе. Они оба пережили неприятный удар по своей уверенности в себе; вы можете быть в этом совершенно уверены. Чего еще вы хотите? Если вы действительно полны решимости продвигать дело дальше — что ж, выдвигайте свои условия! Нет сомнений, что они будут приняты.

Свава. От стыда! От стыда!

Риис (в отчаянии). Какой смысл воспринимать это таким образом!

Миссис Риис. В самом деле, что? Тебе следовало бы попытаться сделать все немного проще, Свава.

Riis. И вы действительно могли бы снизойти до того, чтобы подумать о том, кого вы бросаете на произвол судьбы — члена одной из богатейших семей в стране и, осмелюсь сказать, одной из самых благородных. Я никогда не слышал ни о чем более идиотском! Да, я повторяю — идиотский, идиотский! Что, если он сделал неверный шаг — или два — ну, боже мой —

Свава. Да, привнеси в это еще и рай!

Riis. Действительно, я вполне могу! В этом есть большая потребность. Как я уже говорил, если он сделал ложный шаг, то, несомненно, бедняга уже достаточно наказан за это. Кроме того, безусловно, наш долг - быть немного разумными друг с другом — это заповедь, вы знаете, что мы должны быть разумными и прощающими. Мы должны быть прощающими! И более того, мы должны помогать заблудшим — мы должны поднимать падших и наставлять их на путь истинный. Да, наставлять их на путь истинный. Вы могли бы сделать это так великолепно! Это как раз по твоей части. Ты прекрасно знаешь, мое дорогое дитя, я очень редко говорю о морали и тому подобных вещах. Мне это совсем не нравится; я знаю это слишком хорошо. Но в данном случае я ничего не могу с собой поделать. Начни с прощения, дитя мое; начни с этого! В конце концов, можете ли вы представить себе совместную жизнь с кем—либо в течение сколь угодно долгого времени без... без... ну, без этого?

Свава. Но не может быть и речи о том, чтобы жить с кем—то сколь угодно долго или о прощении - потому что я не собираюсь больше иметь с ним ничего общего.

Riis. Действительно, это переходит все границы! Потому что он осмелился влюбиться в кого—то до тебя -?

Свава. Кто-нибудь?

Riis. Ну, если их было больше одного, я уверен, что ничего об этом не знаю. Нет, действительно, не знаю! Кроме того, то, как люди сплетничают и злословят, - сущий дьявол! Но, как я уже говорил, то, что он осмелился взглянуть на кого—то до того, как посмотрел на тебя — до того, как он когда-либо подумал о тебе, - разве это причина для того, чтобы бросить его навсегда? Хотел бы я знать, многие ли из вас когда-нибудь поженились бы при таких обстоятельствах? Все подтверждают мнение, что он благородный, прекрасный молодой человек, которому может довериться самая гордая девушка — вы сами это говорили всего день или два назад! Не отрицайте этого! И теперь его внезапно бросают, потому что ты не первая девушка, которую он когда-либо встречал! Гордость должна иметь какие-то пределы, помни! Я никогда не слышал ни о чем более нелепом, если хотите знать мое мнение.

Миссис Риис. Мужчины не такие.

Riis. А как насчет девушек? Они такие? Я совершенно уверен, что они не спрашивают, были ли их женихи женаты раньше — заметьте, я сказал “женаты”. Вы можете себе представить, что он был женат. Ну, почему бы и нет? Именно так поступают другие девушки — ты не можешь этого отрицать. Я знаю, ты это знаешь. Ты была на танцах; кто там пользуется наибольшим спросом? Именно те, у кого репутация донжуанов. Они забирают ветер из парусов всех остальных парней. Вы сами видели это сотни раз. И это применимо не только к танцам. Тебе не кажется, что они женятся - и, как правило, составляют самую лучшую пару?

Миссис Риис. Это правда.

Riis. Конечно, это правда. И, как правило, из них получаются самые лучшие мужья!

Миссис Риис. Хм!

Riis. О, действительно, они это делают! — за некоторыми исключениями, конечно, естественно. Факт в том, что брак оказывает облагораживающее влияние и предоставляет женщине прекрасное призвание — самое прекрасное призвание из всех возможных!

Свава (которая встала). Я просто умудряюсь выслушивать от тебя такие вещи — потому что лучшего от тебя я и не ожидала.

Riis. Большое вам спасибо!

Свава (выступившая вперед). Можно было бы действительно подумать, что брак - это своего рода высшая прачечная для мужчин —

Riis. Ha, ha!

Свава.—и чтобы мужчины могли приходить туда и купаться, когда им заблагорассудится — и в каком состоянии им заблагорассудится!

Riis. О, в самом деле!

Свава. Я серьезно! И мне лестно, очень лестно, как вашей дочери, чувствовать, что вы считаете меня идеально подходящей для должности прачки! Ничего из этого для меня, спасибо!

Riis. Но это...

Свава. Нет, просто послушай меня немного! Не думаю, что я сказал слишком много за последние день или два.

Riis. Нет, нам не разрешили сказать вам ни слова.

Свава. Послушай, отец. У тебя прекрасный запас принципов, для показухи.

Riis. Для—?

Свава. Я не имею в виду, что они тебе не принадлежат. Но ты такой хороший и благородный, вся твоя жизнь такая утонченная, что я не придаю ни малейшего значения твоим принципам. Но принципам матери я придаю значение, потому что ее принципы сформировали мои. И теперь, как раз когда я хочу подыграть им, она бросает меня.

Риис и миссис Риис (вместе). Свава!

Свава. Я сержусь на мать! Я не могу терпеть мать!

Riis. В самом деле, Свава!

Свава. Потому что если и был какой-то пункт, по которому мы с мамой пришли к согласию, то это был вопрос о том, насколько беспринципно мужчины готовят себя к браку и какого рода браки являются результатом. Мы с мамой наблюдали за ходом событий в течение многих лет и пришли к одному и тому же выводу, что брак разрушается до женитьбы. Но когда на днях мама начала оборачиваться...

Миссис Риис. Нет, вы не имеете права так говорить! Я убежден, что Альфред такой же благородный...

Свава. Но когда на днях мама начала оборачиваться — что ж, я не был бы так поражен, если бы кто-нибудь вошел и сказал мне, что встретил ее на улице, когда она на самом деле сидела здесь и разговаривала со мной.

Миссис Риис. Я только прошу вас подумать! Я вам не противоречу!

Свава. О, дай мне сказать сейчас! Позволь мне привести тебе только один пример. Однажды, еще до того, как я по-настоящему выросла, я прибежала в эту комнату из парка. Мы только что купили дом, и я была так счастлива. Мама стояла там, прислонившись к двери, и плакала. Был прекрасный летний день. “Почему ты плачешь, мама?” - Спросил я. Некоторое время казалось, что она меня не видит. “Почему ты плачешь, мама?” - Повторил я и подошел к ней поближе, но не хотел прикасаться. Она отвернулась от меня и пару раз прошлась взад-вперед. Потом подошла ко мне. “Дитя мое, ” сказала она, привлекая меня к себе, “ никогда ни в коем случае не поддавайся тому, что нехорошо и непорочно! Это так трусливо, и человек так горько раскаивается в этом; это означает постоянно уступать, все больше и больше ”. Я не знаю, что она имела в виду, и я никогда не спрашивал. Но никто не может представить, какой эффект все это произвело на меня — прекрасный летний день, и мамин плач, и проникновенные нотки ее голоса! Я не могу сдаться; не проси меня об этом. Все, благодаря чему брак казался мне прекрасным, ушло - моя вера, мое чувство безопасности — все ушло! Нет, нет, нет! Я никогда не смогу начать с этого, и с твоей стороны нечестиво хотеть заставить меня поверить, что я могу. После такого разочарования и такого унижения? Нет! Я бы предпочел никогда не выходить замуж - даже если мне придется уехать отсюда. Осмелюсь предположить, что найду что-нибудь, чем наполню свою жизнь; это только на данный момент я так беспомощен. И все лучше, чем наполнять его тем, что нечисто. Если бы я не отказался от этого без колебаний, я был бы соучастником этого. Возможно, некоторые люди смогли бы с этим смириться. Я не могу... нет, я не могу. Ты думаешь, это высокомерие с моей стороны? Или потому, что я зол? Если бы ты знал, что мы двое запланировали и замыслили, ты бы понял меня. И если бы вы знали, что я думал о нем, как я восхищался им — вы сами делали то же самое — и каким несчастным я чувствую себя сейчас, у меня полностью отняли все!— Кто это плачет? Это ты, мама? (Подбегает к матери, опускается на колени и прячет голову у нее на коленях. Пауза. РИИС уходит в свою комнату.) Почему мы трое не можем держаться вместе? Если мы это сделаем, чего нам бояться? Что стоит на пути? Отец, что стоит на пути?—Но где же отец? (Замечает НОРДАНА за окном.) Дядя Нордан! Это сюрприз! (Спешит через комнату, бросается в объятия НОРДАНА, когда он входит, и разражается слезами.)

Нордан. Ах ты гусыня! Ты великолепная гусыня!

Свава. Ты должна подойти и поговорить со мной!

Нордан. Разве я не для этого здесь?

Свава. А я думал, ты в горах и о нас ничего не слышно.

Нордан. Таким я и был. Но когда я получал телеграмму за телеграммой, пока они могли до меня добраться, а потом одно срочное письмо за другим — и теперь всему этому конец... Что ж, полагаю, я не осмелюсь даже упомянуть здесь его имя? (РИИС выходит из своей комнаты.)

Riis. Наконец-то! Мы так ждали вашего приезда!

Миссис Риис (которая наконец встала и выходит вперед). Спасибо, что пришли, дорогой доктор!

Нордан (глядя на нее). Значит, случилось что-то серьезное?

Миссис Риис. Я хочу вам кое-что сказать.

Нордан. Да, но только сейчас уходите, вы двое! Дайте мне поговорить с этим болваном. (МИССИС РИИС уходит налево. СВАВА с минуту следует за ней.)

Riis. Я просто хочу сказать тебе, что через некоторое время...

Нордан.—здесь будет вся свора Кристенсенов? Я это знаю. А теперь уходи.

Riis. Нордан! (Шепчет ему.)

Нордан. Да, да! — Именно так!—Нет, конечно, нет! (Пытается остановить свой шепот.) Ты думаешь, я не знаю, что делаю? Пошел вон! (Входит СВАВА, когда ее отец выходит.)

Свава. Дорогой дядя Нордан! Наконец-то кто-то со мной согласится!

Нордан. Правда?

Свава. О, дядя Нордан, ты не представляешь, на что были похожи эти дни!

Нордан. И ночи тоже, я полагаю?—хотя, несмотря на все это, ты выглядишь не так уж плохо.

Свава. Последние ночь или две я спал.

Nordan. Серьезно? Тогда я вижу, как обстоят дела. Ты крутой клиент, да!

Свава. О, не начинай говорить много такого, чего ты не имеешь в виду, дядя.

Нордан. Вещи, которые я не имею в виду!

Свава. Ты всегда так делаешь, ты же знаешь. Но сейчас у нас нет на это времени. Я вся горю!

Нордан. Ну, и что же это ты делал?

Свава. Ах, вот видишь, ты начинаешь снова!

Нордан. Начинаешь сначала? Кто, черт возьми, вбил тебе в голову мысль, что я когда-либо говорю не то, что имею в виду? Пойдемте, сядем. (Выдвигает стул.)

Свава (придвигая свой стул поближе к нему). Ну вот!

Нордан. С тех пор, как я был здесь в последний раз, я полагаю, вы обнародовали совершенно новый закон о любви? Я поздравляю вас.

Свава. Правда?

Нордан. Сверхчеловек, сотканный из свавы - происходящий с серафических высот, я должен себе представить! “В жизни мужчины должна быть только одна любовь, и она должна быть направлена только на один объект”. Точка!

Свава. Я говорил что-нибудь подобное?

Нордан. Разве это не ты бросила молодого человека, потому что у него хватило наглости влюбиться до того, как он увидел тебя?

Свава. Ты тоже так это воспринимаешь?

Нордан. Таким образом? Есть ли какой-нибудь другой способ для разумного человека воспринять это? Прекрасный молодой человек честен, обожает тебя; знатная семья широко распахивает перед тобой свои двери, как будто ты принцесса; а потом ты оборачиваешься и говоришь: “Ты не ждала меня с тех пор, как была ребенком! Прочь отсюда!”

Свава (вскакивая). Что, ты тоже! Ты тоже! И те же разговоры! Те же глупые разговоры!

Нордан. Я могу сказать вам, в чем дело; если вы не принимаете во внимание все, что может быть сказано с другой стороны, вы глупы.— Нет, бесполезно уходить от меня и маршировать взад-вперед! Я начну и тоже буду маршировать взад-вперед, если ты пойдешь! Иди сюда и сядь. Или вы не осмеливаетесь подробно обсудить этот вопрос со мной?

Свава. Да, я осмелюсь. (Снова садится.)

Нордан. Ну, для начала, не кажется ли вам, что у вопроса, который обсуждают серьезные мужчины и женщины во всем мире, непременно должны быть две стороны?

Свава. Это касается только меня! И, насколько я понимаю, у этого есть только одна сторона.

Нордан. Ты не понимаешь меня, дитя! В конце концов, ты должна сама решать свои дела, и никто другой — разумеется. Но предположим, что то, что вам предстоит решить, не так просто, как вы думаете? Предположим, что это проблема, которая в настоящий момент занимает умы тысяч и тысяч людей? Не считаете ли вы своим долгом уделить некоторое внимание обычному отношению к этому и тому, что обычно думают и говорят по этому поводу? Считаете ли вы добросовестным осуждать в единственном случае, не делая этого?

Свава. Я понимаю! Думаю, я сделал то, к чему ты меня призываешь. Спроси маму!

Нордан. О, я осмелюсь предположить, что вы с вашей матерью много болтали и читали о браке и женском вопросе, а также об отмене классовых различий — теперь вы хотите отменить и половые различия. Но что касается этого особого вопроса?

Свава. Как ты думаешь, что я упустил из виду?

Нордан. Только это. Правы ли вы, что одинаково строги с мужчинами, как и с женщинами? А?

Свава. Да, конечно.

Нордан. Неужели это так само собой разумеющееся? Выйди и спроси любого, кого встретишь. Из каждой сотни, о которой вы спрашиваете, девяносто скажут “нет” — даже из ста женщин!

Свава. Ты так думаешь? Я думаю, люди начинают думать иначе.

Нордан. Возможно. Но опыт необходим, если хочешь ответить на подобный вопрос.

Свава. Ты имеешь в виду то, что говоришь?

Нордан. Это не твое дело. Кроме того, я всегда имею в виду то, что говорю.—Женщина может выйти замуж в шестнадцать лет; мужчина должен подождать, пока ему не исполнится двадцать пять или тридцать. Есть разница.

Свава. В этом есть разница! Незамужних женщин во много, много раз больше, чем мужчин, и они проявляют самообладание. Мужчинам удобнее сделать законом отсутствие у них самоконтроля!

Нордан. Подобный ответ лишь демонстрирует невежество. Мужчина — полигамное животное, как и многие другие животные, и эта теория очень убедительно подтверждается тем фактом, что женщин в мире намного больше, чем мужчин. Осмелюсь сказать, это то, о чем вы никогда раньше не слышали?

Свава. Да, я это слышал!

Нордан. Не смейся над наукой! Хотел бы я знать, во что еще нам верить?

Свава. Мне бы просто хотелось, чтобы у мужчин были те же проблемы со своими детьми, что и у женщин! Просто позволь им испытать это, дядя Нордан, и я думаю, они скоро изменят своим принципам! Просто позволь им испытать это!

Нордан. У них нет на это времени; они должны управлять миром.

Свава. Да, они сами распределили части!—А теперь скажите мне вот что, доктор Нордан. Разве это трусость - не практиковать то, что ты проповедуешь?

Нордан. Конечно, это так.

Свава. Тогда почему ты этого не делаешь?

Нордан. Я? Я всегда был настоящим чудовищем. Разве ты не знаешь этого, дорогое дитя?

Свава. Дорогой дядя Нордан, у тебя такие длинные белые локоны, почему ты их так носишь?

Нордан. Ну что ж, у меня есть свои причины.

Свава. Что это?

Нордан. Мы не будем сейчас вдаваться в подробности.

Свава. Ты однажды назвала мне причину.

Нордан. А я?

Свава. Однажды я хотел взять тебя за волосы, но ты мне не позволила. Вы спросили: “Вы знаете, почему вы не должны этого делать?” — ”Нет”, — ответил я. - ”Потому что никто не делал этого уже более тридцати лет”. — ”Кто это сделал последним?” Я спросил.— ”Это была маленькая девочка, на которую ты очень похож”, - ответил ты.

Нордан. Так я тебе это говорил, да?

Свава. “И она была одной из младших сестер твоей бабушки”, - сказал ты мне.

Нордан. Она была. Это была чистая правда. И ты похожа на нее, дитя мое.

Свава. А потом ты рассказала мне, что в тот год, когда ты поступила в колледж, она однажды стояла рядом с тобой и перебирала пальцами несколько прядей твоих волос. “Ты никогда не должна носить волосы короче, чем эти”, - сказала она. Она ушла, и ты ушел; и когда однажды ты написал ей и спросил, не принадлежите ли вы друг другу, она ответила “да”. А месяц спустя она умерла.

Нордан. Она была мертва.

Свава. И с тех пор — ты, дорогой, чудаковатый старый дядюшка — ты считал себя женатым на ней. (Он кивает.) И с того самого вечера, когда ты сказала мне это — а я долго лежала без сна, размышляя над этим, — я хотела, даже когда была совсем юной девушкой, выбрать кого-нибудь, кому я могла бы полностью доверять. И тогда я сделал неправильный выбор.

Нордан. А ты, Свава?

Свава. Не спрашивай меня больше об этом.—Тогда я выбрал еще раз, и на этот раз я был уверен! Ибо никогда в мои глаза не смотрели более правдивые глаза. И как счастливы мы были вместе! День за днем все казалось новым, а дни всегда были слишком короткими. Я не смею думать о настоящем. О, как грешно так обманывать нас! — правда, не словами, а тем, что мы позволяем себе выразить им наше восхищение и наши самые сокровенные тайны. Не на словах, нет — и все же это на словах; потому что они принимают все, что мы говорим, и сами молчат, и самим этим фактом делают наши слова своими. Наше простодушие нравится им как частичка нетронутой природы, и именно этим они обманывают нас. Это создает близость между нами и атмосферу счастливых шуток, которые, как нам кажется, могут существовать только при одной предпосылке — а на самом деле все это притворство. Я не могу понять, как кто—то может так относиться к тому, кого любит, - ведь он действительно любил меня!

Нордан. Он действительно любит тебя.

Свава (вставая). Но не так, как я любила его! Все эти годы я не растрачивала свою любовь. Кроме того, у меня был слишком высокий идеал того, какими должны быть любовь и быть любимыми; и именно по этой причине я испытывал глубокое желание быть любимым — я могу вам это сказать. И когда пришла любовь, казалось, она отняла у меня все силы; но я чувствовала, что с ним я всегда буду в безопасности, и поэтому я позволила ему увидеть это и радовалась тому, что он это увидел. Сейчас для меня это самое горькое — потому что он был недостоин этого. Он сказал мне: “Мне невыносимо видеть, как кто-то другой прикасается к тебе!” и “Когда я мельком вижу твою руку, я думаю про себя, что она была у меня на шее — моей, и ничьей больше в мире”. И я почувствовала гордость и счастье, когда он так сказал, потому что думала, что это правда. Сотни раз я представляла, как кто-нибудь однажды скажет мне это. Но я никогда не думал, что тот, кто скажет это, будет человеком, который ... О, это отвратительно! Когда я думаю, что это значит, я готов возненавидеть его. Одна только мысль о том, что он обнимал меня — прикасался ко мне — заставляет меня содрогнуться! Я не устанавливаю правил ни для кого другого, но то, что я делаю, кажется мне само собой разумеющимся. Каждая клеточка моего существа говорит мне об этом. Меня нужно оставить в покое!

Нордан. Я вижу, что это серьезнее и глубже, чем я подозревал. Никто из них не понимает этого таким образом, Альфред меньше всех. Он всего лишь обижен — огорчен и обижен при мысли, что вы могли ему не доверять.

Свава. Я знаю это.

Нордан. Да—ладно — не занимай такую высокомерную позицию! Уверяю вас, именно так это будет выглядеть для большинства людей.

Свава. Ты так думаешь? Я думаю, люди начинают думать иначе.

Нордан. Большинство людей подумают: “Другие девушки прощают подобные вещи, особенно когда любят мужчину”.

Свава. Найдутся такие, которые ответят: “Если бы она не любила его, она могла бы простить его”.

Нордан. И все же, Свава? — и все же?

Свава. Но, дядя, неужели ты не понимаешь? Я тоже не знаю, смогу ли я это объяснить; потому что для этого мне пришлось бы объяснить, что именно мы читаем в лице, характере, манерах человека, которого мы любим, — в его голосе, в его улыбке. Это то, что я потерял. Его значение исчезло.

Нордан. На какое—то время, да - пока у тебя не будет передышки.

Свава. Нет, нет, нет! Ты помнишь мою песню об образе любимого? что человек всегда видит его так, как будто он обрамлен счастьем? Ты помнишь это?

Нордан. ДА.

Свава. Очень хорошо — я больше не могу смотреть на это так. Я вижу это, конечно, но всегда с болью. Всегда! Должна ли я простить это, потому что другие девушки прощают это? Что они любили, эти другие девушки? Ты можешь мне это сказать? Потому что то, что я любила, ушло. Я не собираюсь снова садиться и пытаться вызвать это в своем воображении. Я найду себе другое занятие.

Нордан. Сейчас ты озлоблен. Твой идеал был полностью разрушен, и пока ты страдаешь от этого, спорить с тобой бесполезно. Поэтому я буду просить тебя только об одном — об одной маленькой вещи. Но ты должен пообещать мне это сделать?

Свава. Если смогу.

Нордан. Ты можешь. Есть вещи, которые следует принять во внимание. Попроси время, чтобы все обдумать!

Свава. А!—мама писала тебе!

Нордан. А если и так? Твоя мать знает, что от этого зависит.

Свава. Что от этого зависит? Почему ты говоришь так таинственно, как будто мы не на безопасной территории? Не так ли? Отец говорит о том, чтобы отказаться от этого места. Почему?

Нордан. Полагаю, он считает, что это будет необходимо.

Свава. Отец? Из соображений экономии?

Нордан. Ни в малейшей степени! Нет, но все сплетни в этом месте будут направлены против тебя. То, что вы предлагаете сделать, - это обычный вызов, вы знаете.

Свава. О, мы можем вынести критику! У отца, знаете ли, несколько странные принципы, но его собственная жизнь... Неужели ни у кого нет никаких сомнений на этот счет?

Нордан. Послушай меня, дитя мое. Ты не можешь помешать людям изобретать вещи. Так что будь осторожен!

Свава. Что ты имеешь в виду?

Нордан. Я имею в виду, что тебе следует прогуляться по парку и немного прийти в себя, пока не пришли Кристенсены. Постарайтесь быть спокойными; спокойно войдите и попросите время, чтобы все обдумать. Это все, что вам нужно сделать! С этим у них не возникнет трудностей, потому что они должны согласиться. Пока ничего не произошло, и все пути по-прежнему открыты. Делай, как я прошу!

Свава. Я все обдумал — и ты никогда не заставишь меня поступить иначе.

Нордан. Нет, нет. Это всего лишь вопрос формы.

Свава. Что? Я знаю, ты имеешь в виду нечто большее.

Нордан. Какая же ты упрямая девочка!— Позволь мне сказать, ты не можешь этого не делать ради своей матери? Твоя мать - хорошая женщина.

Свава. Что они подумают, если я войду и скажу: “Вы не дадите мне время обдумать этот вопрос?” Нет, я не могу этого сделать.

Нордан. Что ты тогда скажешь?

Свава. Я бы предпочел вообще ничего не говорить. Но если мне непременно нужно что—то сказать...

Нордан. Конечно, ты должен!

Свава. Что ж, я пойду и все обдумаю. (Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.) Но того, чего ты хочешь, никогда не будет.

Нордан. Должно быть!

Свава (стоя у двери). Ты только что сказал: “Твоя мать - хорошая женщина”. Это прозвучало почти так, как будто вы сделали ударение на слове “мать”?

Нордан. Предположим, что да?

Свава. Разве отец не такой же?

Нордан. Твой отец - хорошая женщина?

Свава. Почему ты пытаешься свести все к шутке?

Нордан. Потому что это серьезно, черт бы все побрал!

Свава. Могу ли я не верить отцу?

Нордан. Тише!

Свава. Отец?— Возможно ли, что он тоже? Люди так говорят? (НОРДАН не отвечает и не двигается.) Позор! Невозможно! Я говорю, что это невозможно! (Выбегает. РИИС заходит справа.)

Riis. Что случилось со Свавой?

Нордан (выходя вперед). Ничего другого не оставалось.

Riis. Больше ничего? Что вы имеете в виду?

Нордан. Нет, черт возьми! — ничего другого не оставалось.

Riis. Совершенно верно — но что?

Нордан. Что скажешь?

Riis. Нет, что ты там говорил?

Нордан. О чем я говорил?

Riis. Ты сказал, что ничего другого не остается. Ты меня пугаешь.

Нордан. Правда? Тогда ты не ослышался. (Отходит от него.)

Riis. Не расслышал? Ты тоже ругался по этому поводу!

Нордан. Этого я точно не делал.

Riis. Очень хорошо, что ты этого не сделал. Но как ты поладил со Свавой? Ты мне не ответишь?

Нордан. Как я поладил со Свавой?

Riis. Почему ты так озабочен? Значит, все так плохо?

Нордан. Озабоченный? Почему я должен быть таким?

Riis. Тебе следовало бы знать лучше всех. Я спрашивал о Сваве — как вы ладили со Свавой — и я думаю, что имею право знать.

Нордан. Послушай, Риис.

Riis. Да? (НОРДАН берет его за руку.) В чем дело?

Нордан. Ты видел Сваву?

Riis. Спешишь прочь через парк? ДА. Мой дорогой друг, что это было?

Нордан. Это была греческая трагедия.

Riis. Греческий—?

Нордан. Только имя - только имя! Ну, ты же знаешь, что означает это слово, не так ли?

Riis. Греческий—?

Нордан. Нет, нет — не “греческий”, а “трагедия”?

Riis. Что—нибудь скорбное...?

Нордан. Отнюдь нет! Кое-что забавное! Оно пришло в Грецию с поклонением Дионису, в свите которого был козел—

Риис (отводит его руку). Козел? Что, черт возьми...?

Нордан. Да, вы вполне можете быть удивлены — потому что он пел!

Riis. Пел?

Нордан. Да — и, конечно, все еще поет! И рисует! Его картины есть на каждой выставке. И работает в бронзе и мраморе! Замечательно! И такой придворный, как он, тоже! Именно он создает бальные платья и устраивает развлечения -

Riis. Ты что, с ума сошел?

Нордан. Почему ты об этом спрашиваешь?

Riis. Я терпеливо жду здесь, пока ты не перестанешь нести эту чертову чушь! Мы привыкли к чему-то подобному, когда вы в таком настроении, но сегодня я не могу понять ни единого слова из того, что вы говорите.

Нордан. Не так ли, мой дорогой друг?

Riis. Ты можешь не говорить мне, что сказала моя дочь? Разве не смешно, что я не могу вытянуть это из тебя! Теперь коротко и доходчиво, что она сказала?

Нордан. Ты хочешь знать?

Riis. Он спрашивает об этом!

Нордан. Она сказала, что ей жаль всех невинных молодых девушек, которые исчезают поколение за поколением —

Riis. Куда едем?

Нордан. В том—то и дело, что куда? Она сказала: “Они воспитываются в благочестивом невежестве, и в конце концов ничего не подозревающие создания заворачиваются в длинную белую вуаль, чтобы они не могли отчетливо видеть, куда их везут”.

Riis. Теперь ты снова говоришь о своей мифологии. Разве я не должен...

Нордан. Замолчи! Говорит твоя дочь. “Но я этого не сделаю”, - сказала она. “Я уверенно вступлю в священное состояние супружества, сяду у очага в земле моих отцов и буду растить детей в глазах моего мужа. Но он должен быть таким же целомудренным, как и я, потому что в противном случае он пачкает голову моего ребенка, когда целует ее, и бесчестит меня”. — Вот, вот что она сказала, и вид у нее был такой великолепный, когда она это говорила. (Слышен звонок в дверь.)

Riis. Они надвигаются на нас! Они надвигаются на нас! Что, черт возьми, должно произойти? Мы запутались в самых нелепых теориях! Вся языческая мифология крутится у меня в голове! (Спешит к двери, чтобы встретить мистера и миссис КРИСТЕНСЕН, которых проводит МАРГИТ.) Я так рада тебя видеть! —очень рада! Но твой сын?

Christensen. Мы не смогли уговорить его пойти с нами.

Riis. Мне очень жаль!—В то же время я вполне понимаю.

Christensen. Я заново восхищаюсь красотой этого места каждый раз, когда вижу его, мой дорогой сэр!

Миссис Кристенсен. Этот прекрасный старый парк! Однажды я хотела... О, доброе утро, доктор! Как у вас дела?

Нордан. Так, так!

Риис (обращаясь к МАРГИТ). Пожалуйста, скажите миссис Риис. И — о, вот и она. (МИССИС РИИС входит в дверь слева.) И скажи мисс Сваве.

Нордан. Она в парке (указывает) — вон в ту сторону. (Уходит от МАРГИТ.)

Riis. Нет, сюда!—Правильно! Иди прямо, пока не найдешь ее.

Миссис Кристенсен (которая тем временем вышла вперед с МИССИС RIIS). Я так много думал о тебе последние день или два, моя дорогая! Какое это утомительное занятие!

Миссис Риис. Не возражаете, если я спрошу, знали ли вы что-нибудь об этом раньше?

Миссис Кристенсен. Что есть такого, о чем мать — и жена — в наши дни не знает, моя дорогая! Ты же знаешь, она была у меня на службе. Иди сюда! (Говорит МИССИС РИИС что-то шепотом, заканчивая чем-то о “разоблачении” и “увольнении”.)

Риис (предлагая дамам стулья). Не хотите ли присесть? —О, прошу прощения! Я не заметил... (Спешит к КРИСТЕНСЕНУ.) Извините, но вам действительно удобно в этом кресле?

Christensen. Спасибо, мне здесь так же неуютно, как и в любом другом месте. Больше всего меня беспокоит то, что я сажусь и снова встаю. (Оглядывается.) Я только что был у него.

Riis. Хофф?

Christensen. Честный парень. Глупый.

Riis. Пока он держит язык за зубами...

Christensen. Он это сделает.

Riis. Благодарение небесам за это! Тогда нам остается думать только о себе. Полагаю, это вам недешево обошлось?

Christensen. Ни единого пенни!

Riis. Значит, ты дешево отделался.

Christensen. Да, не так ли? Тем не менее, на самом деле, он уже достаточно дорого мне обошелся — хотя он ничего об этом не знает.

Riis. В самом деле? Полагаю, когда он потерпел неудачу.

Christensen. Нет, когда он женился.

Riis. О, я понимаю.

Christensen. И я не думал, что мне стоит больше слышать об этом после этого.—Вы, леди, кажется, отлично играете в шепот! (МИССИС КРИСТЕНСЕН выходит вперед. РИИС расставляет стулья для нее и своей жены.)

Миссис Кристенсен. Я рассказывал миссис Риис об истории с мисс Тан. Кажется, она действительно восстала из могилы!

Christensen. Могу я спросить, ваша дочь дома?

Riis. Я послал за ней.

Миссис Кристенсен. Надеюсь, последние несколько дней преподали и ей урок, бедняжке! Она страдает недостатком, которому очень подвержены необычайно умные люди, — я имею в виду самодовольство.

Riis. Именно! Вы совершенно правы! Но я бы назвал это высокомерием!

Миссис Кристенсен. Мне не хотелось бы этого говорить, но, возможно, это самонадеянность.

Миссис Риис. Почему вы так говорите, миссис Кристенсен?

Миссис Кристенсен. Из-за различных бесед, которые у меня были с ней. Однажды я говорил с ней о том, что мужчина должен быть хозяином своей жены. В наши дни это хорошо - произвести впечатление на молодых девушек.

Christensen. Да, действительно!

Миссис Кристенсен. И когда я напомнил ей некоторые слова Святого Павла, она сказала: “Да, именно за этими решетками мы, женщины, все еще заперты”. Тогда я поняла, что что-то произойдет. Гордость предшествует падению, ты же знаешь.

Christensen. О, перестаньте, перестаньте! Так дело не пойдет! Ваша цепочка рассуждений неубедительна!

Миссис Кристенсен. Как?

Christensen. Это не так. Потому что, во-первых, погибла не мисс Риис, а ваш драгоценный сын. И, во-вторых, его падение не было следствием гордости мисс Риис, потому что, конечно, это произошло за много лет до того, как мисс Риис проявила хоть каплю своей гордости. Так что, если бы вы знали, что его падение произойдет из-за гордыни мисс Риис, вы знали бы кое-что, чего вы, конечно же, не знали.

Миссис Кристенсен. О, вы смеетесь надо мной!

Christensen. Я должен быть на заседании комитета ровно в час.—Могу я спросить, что стало с вашей дочерью?

Riis. Действительно, я действительно начинаю задаваться вопросом — (На протяжении всего вышесказанного НОРДАН оставался на заднем плане, иногда в комнате, а иногда снаружи, в парке. Теперь МАРГИТ быстро подходит к окну снаружи, и слышно, как НОРДАН разговаривает с ней.)

Нордан. Ты только сейчас нашел ее?

Маргит. Нет, сэр, я уже спускался один раз, чтобы отнести мисс Риис ее шляпку, перчатки и зонтик.

Нордан. Она уходит?

Маргит. Я не знаю, сэр. (Выходит.)

Christensen. Боже мой!

Riis. Что это значит? (Поворачивается, чтобы пойти за ней.)

Нордан. Нет, нет! Не уходи!

Миссис Риис. Думаю, мне лучше уйти —

Riis. Да, ты иди!

Нордан. Нет, я пойду. Боюсь, я несу ответственность за... (Уходит) Я отвечаю за это, я верну ее!

Christensen. Боже мой!

Миссис Кристенсен (вставая). Боюсь, моя дорогая миссис Риис, мы пришли в неподходящее время для вашей дочери?

Riis. Ах, вы должны быть снисходительны к ней! Уверяю вас, именно от этих высокопарных идей, от этого чтения ее мать недостаточно твердо удерживала ее.

Миссис Риис. Я? О чем вы говорите?

Riis. Я говорю, что это очень важный момент! И в такие моменты, как этот, человек видит очень ясно, очень... Что ж, именно это и происходит!

Christensen. Вашему мужу, миссис Риис, внезапно открылось то же самое, что недавно открылось нашему пастору — я бы сказал, пастору моей жены. Однажды это было сразу после обеда — между прочим, после чрезвычайно хорошего ужина, — момент, когда у человека часто возникают очень блестящие идеи. Мы говорили обо всем, чему женщина должна научиться сейчас, по сравнению с прежними временами, и о том, как некоторые люди говорят, что это просто пустая трата времени, потому что она снова все это забудет, когда выйдет замуж. “Да, - сказал Парсон с очень довольным видом, - моя жена совершенно забыла, как пишется по буквам; я надеюсь, что скоро она тоже разучится писать!”

Миссис Кристенсен. Вы так хорошо подражаете людям, что невозможно удержаться от смеха, хотя это и неправильно. (КРИСТЕНСЕН смотрит на часы.)

Riis. Не похоже, что они вернутся?—Ты пойдешь, или мне?

Миссис Риис (вставая). Я пойду. Но вы не могли их уже ожидать —

Риис (подходит к ней вплотную и говорит вполголоса). Это твоих рук дело! Я вижу это ясно!

Миссис Риис. Я не думаю, что вы понимаете, что говорите. (Выходит.)

Риис (выходит вперед). Я действительно должен смиренно извиниться! Это последнее, чего я когда—либо ожидал от Свавы, потому что я горжусь тем, что в моем доме никогда раньше не пренебрегали обязательствами вежливости.

Миссис Кристенсен. Возможно, что-то случилось?

Riis. Прошу прощения?—Боже мой!

Миссис Кристенсен. О, поймите меня правильно! Я только имею в виду, что молодых девушек так легко возбудить, и тогда они не любят показывать себя.

Riis. Тем не менее, миссис Кристенсен, тем не менее! И в такой момент, как этот, тоже!—Вы действительно должны извинить меня, я не буду знать покоя, пока сам не выясню, что произошло! (Выбегает.)

Christensen. Если бы Альфред был здесь, я полагаю, он бы тоже бегал по всему парку за этими женщинами.

Миссис Кристенсен. В самом деле, моя дорогая!

Christensen. Разве мы не одни?

Миссис Кристенсен. Да, но все же...!

Christensen. Ну, я говорю, как сказал до меня один известный человек: “Какого дьявола он делал на том камбузе?”

Миссис Кристенсен. Наберитесь минутку терпения! Это действительно необходимо.

Christensen. Бах! Необходимо! Риис боится разрыва больше, чем кто-либо из нас. Ты его только что видел?

Миссис Кристенсен. Да, конечно, я так и сделал, но...

Christensen. Она уже зашла гораздо дальше, чем имеет на это право.

Миссис Кристенсен. Альфред тоже так думает.

Christensen. Тогда он должен был быть здесь сейчас, чтобы сказать об этом. Я попросил его прийти.

Миссис Кристенсен. Он влюблен, и это делает мужчину немного робким.

Christensen. Чепуха!

Миссис Кристенсен. О, это проходит, когда человек влюблен так часто, как вы. (Встает.) А вот и они!—Нет, не Свава.

Christensen. Разве она не с ними?

Миссис Кристенсен. Я ее не вижу.

Риис (появляясь в дверях). Вот и они!

Миссис Кристенсен. И ваша дочь тоже?

Riis. Да, Свава тоже. Она попросила остальных идти впереди нее. Я думаю, она хотела немного прийти в себя.

Миссис Кристенсен (снова садясь). Ах, видите, это было именно то, что я подумала, бедное дитя!

Миссис Риис (входит). Она будет здесь через минуту! (Подходит к МИССИС Риис. CHRISTENSEN.) Вы должны простить ее, миссис Кристенсен; ей пришлось нелегко.

Миссис Кристенсен. Благослови меня бог, конечно, я это понимаю! Когда человек впервые сталкивается с подобным опытом, это сказывается на нем самом.

Christensen. Это определенно начинает становиться забавным!

(Входит НОРДАН.)

Нордан. Вот и мы! Она попросила меня идти немного впереди нее.

Riis. Надеюсь, она больше не заставит нас ждать?

Нордан. Она была прямо за мной.

Riis. Вот и она! (Идет к двери ей навстречу; НОРДАН и МИССИС РИИ делают то же самое с другой стороны комнаты.)

Christensen. Можно было бы подумать, что она царица Савская.

(Входит СВАВА в шляпе, с перчатками и зонтиком в руках. КРИСТЕНСЕН и МИССИС КРИСТЕНСЕН встают со своих мест. Она слегка кланяется им и выходит на переднюю часть сцены с правой стороны. Все садятся в тишине. НОРДАН - крайний слева, затем МИССИС РИИС, МИССИС КРИСТЕНСЕН и КРИСТЕНСЕН. Крайний справа, но немного позади остальных, РИИС, который только что сидел, а через минуту встает.)

Миссис Кристенсен. Моя дорогая Свава, мы пришли сюда, чтобы... ну, ты знаешь, зачем мы пришли. Случившееся очень огорчило нас; но сделанного не воротишь. Никто из нас не может простить Альфреда. Но все же мы думаем, что он мог бы получить прощение, особенно от того, кто должен знать, что он любит ее, и любит искренне. Это, конечно, совсем другое дело.

Christensen. Конечно!

Riis. Конечно!

Нордан. Конечно!

Миссис Кристенсен. И даже если вы не совсем согласны со мной в этом, я надеюсь, вы согласитесь со мной относительно самого Альфреда. Я хочу сказать, что мы считаем, что его характер, моя дорогая Свава, должен ручаться вам за его верность. Я знаю, что, если вы потребуете этого, он даст вам честное слово, что...

Миссис Риис (вставая). Нет! нет!

Миссис Кристенсен. В чем дело, моя дорогая миссис Риис?

Миссис Риис. Никаких слов чести! В любом случае, он должен принести клятву, когда женится.

Нордан. Но ведь вдвоем будет безопаснее, миссис Риис?

Миссис Риис. Нет, нет! Никакой клятвы! (Снова садится.)

Christensen. Меня поразило замечание нашего друга доктора Нордана. Скажите мне, мой дорогой сэр, считаете ли вы также само собой разумеющимся, что поступок, совершенный моим сыном, должен быть абсолютным препятствием для брака с благородной женщиной?

Нордан. Совсем наоборот! Я совершенно уверен, что это никому не мешает жениться — и жениться замечательно удачно. Только Свава ведет себя экстраординарно во всех отношениях.

Миссис Кристенсен. Я бы не стал заходить так далеко, чтобы говорить это; но есть одна вещь, которую Свава упустила из виду. Она ведет себя так, как будто она свободна. Но она ни в коем случае не свободна. Обручение равносильно браку; во всяком случае, я достаточно старомодна, чтобы считать это таковым, И мужчина, которому я отдала свою руку, тем самым становится моим хозяином и получает власть надо мной, и я обязана уважать его — как высшую власть — независимо от того, хорошо он себя ведет или плохо. Я не могу предупредить его или убежать от него.

Riis. Это старомодно и разумно. Я сердечно благодарю вас, миссис Кристенсен!

Нордан. И я тоже!

Миссис Риис. Но если после помолвки будет слишком поздно... (Осекается.)

Миссис Кристенсен. Что вы имеете в виду, дорогая миссис Риис?

Миссис Риис. О, ничего, совсем ничего.

Нордан. Миссис Риис имеет в виду, что если после обручения уже слишком поздно, почему люди не высказываются до того, как их обручат?

Riis. Что за слова!

Christensen. Что ж, это было бы не так уж плохо, не так ли? Я представляю, что предложения в будущем будут формулироваться примерно так: “Моя дорогая мисс Такая-то, на сегодняшний день у меня было такое—то количество любовных связей - то есть столько-то больших и столько-то маленьких”. Тебе не кажется, что это был бы отличный способ перевести разговор на ...

Нордан.— чтобы заверить ее, что она единственная, кого ты когда-либо любил?

Christensen. Ну, не совсем так, но...

Riis. А вот и Альфред!

Миссис Риис. Альфред?

Миссис Кристенсен. Да, это действительно он!

Риис (который пошел к двери встречать Альфреда). Ах, это верно! Мы так рады, что вы пришли!

Christensen. Ну что, мой мальчик?

Альфред. Когда дошло до дела, я не мог поступить иначе — я должен был приехать сюда.

Christensen. Я вполне согласен с вами.

Riis. Да, это было вполне естественно. (АЛЬФРЕД выходит вперед и почтительно кланяется СВАВЕ. Она слегка кланяется, но не смотрит на него. Он снова отступает назад.)

Нордан. Доброе утро, мой мальчик!

Альфред. Возможно, я пришел в неподходящий момент.

Riis. Ни капельки! Совсем наоборот!

Альфред. В то же время мне кажется очевидным, что мисс Риис не рада моему присутствию. (Ему никто не отвечает.)

Миссис Кристенсен. Но мы же проводим семейный совет, не так ли, моя дорогая девочка?

Riis. Уверяю вас, вам всегда рады! И нам всем особенно не терпится услышать то, что вы хотите сказать!

Christensen. Это так.

Альфред. Знаете, мне пока не удалось добиться слушания. Мне неоднократно отказывали в допуске — как лично, так и когда я писал. Поэтому я подумал, что если я приду сейчас, возможно, мне следует выслушать.

Riis. Конечно. Кто может возразить против этого?

Нордан. Ты будешь выслушан.

Альфред. Возможно, я могу расценивать молчание мисс Риис как разрешение? В таком случае... ну... мне тоже нечего особо сказать. Это просто для того, чтобы напомнить вам, что, когда я просил руки мисс Риис, это было потому, что я любил ее всем сердцем — ее и никого другого. Я не мог представить себе большего счастья и большей чести, чем быть любимым ею в ответ. И я до сих пор так думаю. (Он делает паузу, как будто ожидает ответа.) Все они смотрят на СВАВУ.) О том, какое объяснение я мог бы дать по собственной воле — более того, какое объяснение при других обстоятельствах я почувствовал бы себя обязанным дать, — я сейчас ничего не буду говорить. Но я не должен ничего объяснять! Моя честь требует, чтобы я обратил на это внимание. Я обязан ей своим будущим. И в связи с этим я должен признаться, что был ранен — глубоко ранен — тем фактом, что мисс Риис могла усомниться во мне хоть на мгновение. Никогда в моей жизни никто прежде не сомневался во мне. При всем уважении, я должен настаивать на том, что моему слову поверят. (Все молчат.) Это все, что я должен сказать.

Миссис Риис (неохотно вставая). Но, Альфред, предположим, что женщина при тех же обстоятельствах пришла бы и сказала то же самое — кто бы ей поверил? (Все молчат. СВАВА разражается слезами.)

Миссис Кристенсен. Бедное дитя!

Riis. Веришь ей?

Миссис Риис. Да, поверьте ей. Поверите ли вы ей, если после такого она придет и заверит нас, что из нее получится честная жена?

Christensen. После такого прошлого?

Миссис Риис. Возможно, это звучит слишком резко. Но почему вы требуете, чтобы она поверила мужчине с большей готовностью, чем мужчина поверил бы ей? Потому что он не поверил бы ей ни на мгновение.

Риис (подходит к ней сзади). Ты совсем с ума сошла?

Кристенсен (привставая). Извините меня, леди и джентльмены; молодые люди должны немедленно уладить это дело! (Снова садится.)

Альфред. Должен признаться, я никогда не задумывался над тем, что только что сказала миссис Риис, потому что такого никогда не могло случиться. Ни один человек чести не выбрал бы женщину, в прошлом которой он не был уверен. Никогда!

Миссис Риис. Но как насчет благородной женщины, Альфред?

Альфред. Ах, это совсем другое дело.

Нордан. Точнее говоря: женщина обязана мужчине как своим прошлым, так и своим будущим; мужчина обязан женщине только своим будущим.

Альфред. Ну, если тебе нравится так выражаться — да.

Нордан (вставая, СВАВЕ). Я хотел, чтобы ты повременила с ответом, дитя мое. Но теперь, я думаю, тебе следует ответить немедленно. (СВАВА подходит к АЛЬФРЕДУ, швыряет перчатку ему в лицо и уходит прямо в свою комнату. АЛЬФРЕД оборачивается и смотрит ей вслед. РИИС исчезает в своей комнате справа. Все встали со своих мест. МИССИС КРИСТЕНСЕН берет Альфреда под руку и чокается с ним; КРИСТЕНСЕН следует за ними. МИССИС РИИС стоит в дверях комнаты, которую СВАВА заперла за собой.)

Нордан. Это был вызов, если хотите!

Миссис Риис (зовет через дверь). Свава!

Кристенсен (входит и обращается к НОРДАНУ, который не обратил на него внимания и не обернулся). Значит, будет война? — Ну, мне кажется, я кое-что знаю о войне. (Уходит. НОРДАН оборачивается и стоит, глядя ему вслед.)

Миссис Риис (все еще в дверях). Свава! (РИИС выбегает из своей комнаты в шляпе, перчатках и с тростью в руке и следует за КРИСТЕНСЕНАМИ.) Свава!

АКТ III

СЦЕНА I

(СЦЕНА. — Сад доктора НОРДАНА за его аккуратным одноэтажным домом. Он сидит на стуле на переднем плане и читает. Его старый слуга, ТОМАС, открывает входную дверь ивыглядывает.)

Томас. Доктор!

Нордан. В чем дело? (В дверях появляется Альфред.) А, это ты! (Встает.) Ну что, мой мальчик? Ты ни на что не равняешься!

Альфред. Нет, но не обращай внимания. Ты не мог бы накормить меня чем-нибудь на завтрак?

Нордан. Ты еще не завтракал? Значит, тебя не было дома?—не было дома всю ночь? —со вчерашнего дня? (Звонит) Томас!

Альфред. А когда я что-нибудь поем, могу я поговорить с тобой?

Нордан. Конечно, мой дорогой мальчик. (ТОМАСУ, который вышел из дома) Накройте, пожалуйста, завтрак в ту комнату (указывает на окно слева).

Альфред. А можно мне тоже помыться?

Нордан. Иди с Томасом. Я сейчас подойду. (АЛЬФРЕД и ТОМАС заходят в дом. Затем слышно, как снаружи останавливается экипаж.) Вон карета. Пойди посмотри, кто там, Томас. Я не хочу принимать пациентов! Завтра я уезжаю.

Томас. Это мистер Кристенсен. (Снова уходит в дом.)

Нордан. Ого! (Подходит к окну слева.) Альфред!

Альфред (подходит к окну). Да?

Нордан. Это твой отец! Если ты не хочешь, чтобы тебя видели, опусти штору. (Слепота притупляется рассветом.)

Томас (показывая на КРИСТЕНСЕНА). Пройдемте, пожалуйста, сюда, сэр. (КРИСТЕНСЕН в придворном костюме, защищенном плащом, и носит крест рыцаря-командора ордена Святого Олафа.)

Christensen. Надеюсь, я вам не помешал, доктор?

Нордан. Вовсе нет!— В парадной форме! Я поздравляю вас.

Christensen. Да, мы, новоиспеченные рыцари, сегодня должны явиться ко Двору. Но ты не возражаешь, если я побуду здесь с тобой минуту или две, прежде чем отправлюсь во дворец?—Есть какие-нибудь новости оттуда? От Рии?

Нордан. Нет. Я полагаю, они сидят и ждут, когда начнется “война”.

Christensen. Тогда им не придется долго ждать! Я решил начать это сегодня. Она, случайно, не образумилась? Женщины обычно очень остро чувствуют подобные вещи. Но они обычно справляются и с этим.

Нордан. Я так не думаю. Но я преклоняюсь перед вашим опытом.

Christensen. Спасибо! Я бы подумал, что, будучи опытным игроком в "семейных банках", у вас было гораздо больше опыта. Вчера она была похожа на электрического угря! И она тоже испытала шок! С тех пор мальчик не был дома. Я почти рад этому; это показывает, что у него есть некоторое чувство стыда. Я уже начинал в этом сомневаться.

Нордан. Меня интересует грядущая ”война".

Christensen. О, вам не терпится увидеть это, не так ли? Очень хорошо. На самом деле нет необходимости составлять план кампании. Дело миссис Норт может быть возобновлено в любой день, мой дорогой друг! Вы же знаете, что оно в руках банка.

Нордан. Но какое это имеет отношение к помолвке вашего сына?

Christensen. Какое это имеет отношение к делу? Мисс Риис увольняет моего сына, потому что не может мириться с его поведением до брака. Ее собственный отец ведет себя точно так же, когда у него все хорошо в супружеской жизни! Живая картина кюре! — выражаясь языком, который очень любит мистер Риис.

Нордан. Стыдно так говорить, потому что в этом деле виноват только ваш сын.

Christensen. Мой сын ни в малейшей степени не виноват в этом! Он не сделал ни малейшей вещи, которая могла бы навредить или дискредитировать семью Риис — ни малейшей вещи! Он человек чести, который дал мисс Риис свое обещание и сдержал его. Осмелится ли кто-нибудь возразить этому? Или предположить, что он не сдержит своего обещания? Если кто-то сомневается в нем, это оскорбление. Доктор Нордан! В этом вопросе альтернативы — либо извинения и мир, либо война. Потому что я не собираюсь мириться с подобными вещами; и если мой сын смирится с этим, я буду презирать его.

Нордан. О, я вполне верю, что у вашего сына были все благородные намерения, когда он давал свое обещание. И, весьма вероятно, он бы тоже сохранил его; я не могу сказать наверняка, потому что научился сомневаться. Я врач - я слишком много видел, — и вчера он выглядел не очень хорошо. Вы действительно должны простить меня за эти слова, но после жизнерадостности его юности вкупе с унаследованными им наклонностями, неужели вы думаете, что он действительно имел право удивляться, если люди сомневались в нем? — если в нем сомневалась его невеста? Имел ли он на самом деле какое-либо право чувствовать себя оскорбленным или требовать извинений? Извинений за что? За то, что усомнился в его добродетели?— Просто подумай об этом!

Christensen. Почему, что?..

Нордан. Минуточку! Я закончил только наполовину. Вы сказали что-то о примирении, вы знаете; конечно, под этим вы подразумевали брак. Если ваш сын захочет жениться на женщине, которая ему не доверяет, тогда я буду презирать его.

Christensen. Действительно!

Нордан. Да, действительно, я так и сделаю. Наши мнения настолько различны, насколько это возможно. По-моему, единственный выход вашего сына — подчиниться и ждать; хранить молчание и выжидать, всегда предполагая, конечно, что он все еще любит ее. Таков мой взгляд на это.

Christensen. Что ж, я полагаю, что найдется очень мало кандидатов на вступление в брак, которые не были бы виновны в том, в чем был виноват мой сын; более того, я уверен в этом. И я также полагаю, что у них есть те же самые прискорбные "наследственные склонности” — выражение, на котором вы сделали упор из особой дружбы ко мне. Но разве это причина, по которой девушки, которые помолвлены, должны вести себя так, как мисс Риис? — кричать, убегать и устраивать скандал? Мы не должны слышать самих себя! Это была бы самая странная разновидность анархии, которую когда-либо видел мир! Да ведь подобные доктрины противоречат самой природе и порядку вещей! Они безумны! И когда, в придачу, они обрушиваются на наши головы, как будто это решения Высшего Суда Морали — что ж, тогда я наношу удар! До свидания! (Начинает уходить, но поворачивается обратно.) И кого, по-вашему, больше всего затронули бы решения Высшего суда морали? Просто самых способных и энергичных из наших молодых людей. Собираемся ли мы выгнать их и сделать из них отдельную презираемую касту? И на что это повлияет, как вы думаете? Великая часть мировой литературы и искусства; великая часть всего самого прекрасного и пленительного в современной жизни; величайшие города мира, в особенности те чудеса света, которые кишат миллионами людей! Позвольте мне сказать вам вот что: жизнь, которая пренебрегает браком, или ослабляет узы брака, или трансформирует весь институт — вы очень хорошо понимаете, что я имею в виду, — жизнь, которую обвиняют в использовании “оружия обольщения” в своей моде, в своей роскоши, в своих развлечениях, в своем искусстве, в своем театре, — эта жизнь является одним из самых мощных факторов в этих перенаселенных городах, одним из самых плодотворных источников их существования! Ни у кого из видевших это не может быть никаких сомнений по этому поводу, каким бы простодушным он ни притворялся. Должны ли мы желать внести хаос и во все это тоже?— отречься от цветка мировой молодежи и разрушить лучшие города мира? Мне кажется, что люди так много хотят сделать во имя морали, что в конце концов они хотят сделать то, что было бы подрывом всей морали.

Нордан. Вы, безусловно, начинаете свою маленькую войну в духе истинного государственного деятеля!

Christensen. Это не что иное, как здравый смысл, мой дорогой сэр; я уверен, что это все, что необходимо. Весь город будет на моей стороне, вы можете быть уверены в этом!

Томас (появляясь в дверях дома). Доктор!

Нордан (оборачиваясь). Возможно ли это! (Спешит к двери, в которой появляется миссис РИИС.)

Миссис Риис. Могу я...?

Нордан. Конечно! Ты выйдешь сюда?

Миссис Риис (КРИСТЕНСЕНУ, который кланяется ей). На самом деле я пришла к вам, мистер Кристенсен.

Christensen. Для меня это большая честь.

Миссис Риис. Я случайно выглянул на улицу как раз в тот момент, когда ваша карета остановилась и вы вышли. Поэтому я подумал, что воспользуюсь этой возможностью — потому что вы угрожали нам вчера, вы знаете. Разве это не так? Вы объявили нам войну?

Christensen. Насколько я помню, была объявлена война, миссис Риис, но я просто принял вызов.

Миссис Риис. И в каком направлении будет развиваться ваша кампания, если позволите задать вопрос?

Christensen. Я только что имел честь объяснить доктору свою позицию. Я не знаю, было бы ли это галантно - поступить так же по отношению к вам.

Нордан. Тогда я это сделаю. Кампания будет направлена против вашего мужа. Мистер Кристенсен переходит в наступление.

Миссис Риис. Естественно! — потому что вы знаете, что можете ударить его. Но я пришел попросить вас передумать.

Кристенсен (со смехом). Правда?

Миссис Риис. Однажды — уже много лет назад — я взяла на руки своего ребенка и пригрозила уйти от мужа. Вслед за этим он упомянул имя другого мужчины и прикрылся им, потому что это было выдающееся имя. “Посмотри, насколько снисходительна жена этого человека”, - сказал он. “И поскольку она такая, все ее друзья снисходительны, и так будет лучше для их ребенка”. Это были его слова.

Christensen. Что ж, что касается совета, который они подразумевали, то это был хороший совет — и, без сомнения, вы ему последовали.

Миссис Риис. Положение разведенной женщины очень унизительно в глазах мира, и дочери такой женщины живется немногим лучше. Богатые и выдающиеся люди, которые следят за модой, заботятся об этом.

Christensen. Но что...?

Миссис Риис. Это мое оправдание тому, что мне не хватило смелости оставить его. Я думала о будущем моего ребенка. Но это также оправдание моего мужа, потому что он один из тех, кто следует примеру других.

Christensen. Мы все так поступаем, миссис Риис.

Миссис Риис. Но по большей части именно лидеры общества подают пример; и в этом вопросе они подают соблазнительный пример. Полагаю, я вряд ли ошибусь, думая, что все это время слышала вашу точку зрения на этот вопрос из уст моего мужа? Или, если я ошибаюсь в этом, я, во всяком случае, слышал это более точно вчера, когда слышал ваш голос во всем, что говорил ваш сын?

Christensen. Я придерживаюсь каждого слова из того, что сказал мой сын.

Миссис Риис. Я так и думал. Ваша кампания действительно будет замечательной! Я вижу ваше влияние во всем, что произошло, от начала до конца. Вы — движущий дух всей кампании - с обеих сторон!

Нордан. Прежде чем вы ответите, Кристенсен, могу я попросить вас, миссис Риис, подумать, хотите ли вы сделать разрыв безнадежно непоправимым? Вы хотите сказать, что примирение между молодыми людьми совершенно невозможно?

Миссис Риис. Это невозможно и так.

Нордан. Почему?

Миссис Риис. Потому что всякая уверенность разрушена.

Нордан. Сейчас больше, чем раньше?

Миссис Риис. Да. Пока я признаюсь в этом. Когда вчера было предложено честное слово Альфреда — вплоть до того момента, когда он потребовал, чтобы ему поверили, — я не осознавал того факта, что это снова была моя собственная история. Но это была — слово в слово - моя собственная история! Именно так мы и начали; кто поручится, что продолжение не будет таким же, как в нашем случае?

Christensen. Характер моего сына подтвердит это, миссис Риис!

Миссис Риис. Характер? Какой приятный характер может развить в себе мужчина, который с детства предается тайным и недозволенным занятиям! Именно так воспитывается неверие. Если кто-то хочет знать причину, по которой характер - такая редкая вещь, я думаю, он найдет ответ в этом.

Christensen. Молодость мужчины ни в коем случае не является испытанием его жизни. Это зависит от его брака.

Миссис Риис. И почему неверность мужчины должна исчезнуть, когда он женат? Вы можете мне это сказать?

Christensen. Потому что тогда он, конечно, любит.

Миссис Риис. Потому что он любит? Но вы хотите сказать, что он не любил до этого? Насколько вы, мужчины, ослепили себя!—Нет, любовь вряд ли будет длительной, когда воля искажена. И так оно и есть — искажена жизнью, которую ведет холостяк.

Christensen. И все же я знаю множество чувственных мужчин с сильной волей.

Миссис Риис. Я говорю не о силе воли, а о чистоте, верности, благородстве воли.

Christensen. Что ж, если о моем сыне можно судить по каким—либо таким бессмысленным стандартам, как этот, я искренне благодарен, что он выбрался из всего этого до того, как все стало серьезно - действительно благодарен! Теперь с нас хватит. (Собирается уходить.)

Миссис Риис. Что касается вашего сына ... (Поворачивается к НОРДАНУ.) Доктор, ответьте мне вот на что, чтобы его отец услышал это до того, как уйдет. Когда вы отказались пойти с нами на вечеринку по случаю помолвки, вы уже слышали что-нибудь об Альфреде Кристенсене? Было ли то, что вы слышали о такой натуре, что вы почувствовали, что не можете доверять ему?

Нордан (после минутного раздумья). Не совсем, конечно.

Миссис Риис (обращаясь к КРИСТЕНСЕНУ). Вот, вы слышите!— Но позвольте мне спросить вас вот о чем, доктор: почему вы этого не сказали? Боже милостивый, почему ты ничего не говорил?

Нордан. Послушайте меня, миссис Риис. Когда двое молодых людей, которые, в конце концов, подходят друг другу — ибо они таковы, не так ли?

Christensen. Так оно и есть, я признаю.

Нордан. Когда они внезапно безумно влюбляются друг в друга, что тебе делать?

Christensen. О, разгребайте всевозможные истории и преувеличения — устраивайте скандал!

Нордан. Действительно, я должен признаться — в том, что, собственно говоря, я уже сказал, — что я привык к тому, что в этом отношении все обстоит не совсем так, как должно быть. Я смотрел на помолвку этих молодых людей в том же свете, в каком смотрел на других — на большинство других, — жестоко сказать, как на лотерею. Это может обернуться хорошо; с другой стороны, это может обернуться очень плохо.

Миссис Риис. И вы были готовы рискнуть моей дочерью, которую вы так любите — ибо я знаю, что вы ее любите, — в лотерее? Можно ли получить более четкое доказательство реального положения вещей?

Нордан. Да, конечно! Вы сами, миссис Риис, что вы сделали?

Миссис Риис. Я...?

Christensen. Браво!

Нордан. Ты знал, что сказал Хофф, и даже больше. (КРИСТЕНСЕН тихо смеется.) Тем не менее вы помогли своему мужу, если не в том, чтобы на самом деле попытаться заставить ее не обращать на это внимания, то, по крайней мере, сгладить ситуацию.

Christensen. Браво!

Нордан. И вы призвали меня на помощь, чтобы убедить ее взять время и все обдумать.

Christensen. Я замечаю, что матери наблюдают значительную разницу между теорией и практикой в этих вопросах.

Нордан. Только когда я увидел, как глубоко это подействовало на Сваву — какой ужас она испытала от этого, — мои глаза открылись. И чем дольше я слушал ее, тем больше сочувствия испытывал к ней, потому что сам когда—то был молод - и любил. Но это было так давно — и я устал —

Миссис Риис (которая села за маленький столик). Боже мой!

Нордан. Да, миссис Риис. Позвольте мне сказать вам откровенно — именно матери, и никто другой, постепенно сделали меня черствой. Матери смотрят на все это так бессердечно. Дело в том, что, как правило, они знают, что к чему.

Christensen. Что они и делают, милые создания! И миссис Риис не исключение из правил. Вы должны признать, моя дорогая мадам, что сделали все возможное, чтобы удержать молодого человека, у которого было яркое прошлое? Не говоря уже о том факте, что этот самый молодой человек занимал чрезвычайно хорошее социальное положение — о чем я упоминаю лишь случайно.

Нордан. Именно. Вместо того чтобы не давать своим дочерям перспективы того, что они называют “хорошим браком”, они сразу же забывают все, что выстрадали сами.

Миссис Риис. Видите ли, мы не знаем, получится ли то же самое в их случае.

Нордан. Ты этого не знаешь?

Миссис Риис. Нет, говорю вам, я так не думала! Мы верим, что мужчина, за которого выходит замуж наша дочь, намного лучше. Мы считаем, что в их случае есть более веские гарантии — что обстоятельства совершенно иные. Это так! Это своего рода иллюзия, которая овладевает нами.

Christensen. Когда есть перспектива удачного брака, да! Я полностью согласен с вами, миссис Риис — впервые. Более того, я думаю, что у этого есть и другая сторона. Возможно ли, что женщины в конце концов не так сильно страдали от того факта, что мужчины есть мужчины? Что? Мне кажется, страдания были скорее острыми, чем серьезными — что-то вроде морской болезни; когда они проходят — что ж, все кончено. И вот, когда наступает очередь дочерей подниматься на борт, дорогие мамы думают: “О, они тоже смогут это пережить! Только позвольте нам их вытащить!” Потому что они так стремятся избавиться от них, это правда!

Миссис Риис (встает и подходит к нам). Что ж, если это так, то, конечно, тут не над чем смеяться! Это только показывает, до чего может опуститься женщина, живя с мужчиной.

В самом деле Кристенсен!

Миссис Риис. Да — потому что каждое поколение женщин наделено все более сильным стремлением к чистой жизни. Это бессознательно вытекает из материнского инстинкта и предназначено для защиты беззащитных. Даже никчемные матери чувствуют это. Но если они уступают, несмотря на это, и каждое поколение замужних женщин, в свою очередь, погружается так глубоко, как вы говорите, причиной этого может быть только привилегия, которой мужчины пользуются как частью своего образования.

Christensen. Какая привилегия?

Миссис Риис. Жить так, как им заблагорассудится, когда они холостяки, а затем верить их честному слову, когда они решат вступить в брак. До тех пор, пока женщины будут бессильны положить конец этой ужасной привилегии или стать независимыми от нее, до тех пор одна половина мира будет продолжать приноситься в жертву из—за другой половины - из-за отсутствия у другой половины самоконтроля. Эта единственная привилегия оказывается более могущественной, чем все стремление к свободе в мире. И это не повод для смеха.

Christensen. Вы представляете себе мир, отличный от этого, и природу, отличную от нашей, миссис Риис. И это — если вы позволите мне так выразиться — очевидно, единственный ответ, который необходим на то, что вы говорите.

Миссис Риис. Что ж, тогда дайте этот ответ открыто! Почему вы открыто не признаете это своей точкой зрения?

Christensen. Но разве это не так?

Миссис Риис. Нет, во всяком случае, не здесь. Напротив, вы выставляете себя напоказ под нашим знаменем, в то время как все это время втайне предаете его. Почему у тебя не хватает смелости раскрыть свои собственные? Пусть эти твои холостяцкие обычаи будут признаны вполне подходящими — тогда мы сможем присоединиться к твоему спору. И тогда каждая невинная невеста смогла бы понять, во что она вступает — и в каком качестве.

Нордан. Это было бы просто ни больше ни меньше, как отмена брака.

Миссис Риис. Разве это тоже не было бы честнее? Потому что сейчас это только портится, задолго до того, как это начнется.

Christensen. О, конечно, во всем виноваты мужчины! Сейчас модно так говорить — это часть “борьбы за свободу”. Долой мужскую власть, конечно!

Миссис Риис. Какой авторитет завоевала для него его холостяцкая жизнь!

Нордан. Ha, ha!

Миссис Риис. Не будем прикрывать настоящую проблему фразами! Давайте лучше поговорим о “заброшенном очаге”, о котором пишет поэт. Брак разрушен, вот что он имеет в виду под этим; и в чем причина этого? В чем причина холодной, ужасной обыденности повседневной жизни — чувственной, праздной, грубой? Я мог бы обрисовать это еще ярче, но не буду. Я воздержусь, например, от поднятия темы наследственных заболеваний. Пусть этот вопрос будет поставлен открыто! Тогда, возможно, будет зажжен огонь — и наша совесть проснется! Это должно стать самым важным вопросом в каждом доме. Это то, что необходимо!

Christensen. Наш разговор взлетел до таких высот, что мне действительно кажется, что говорить о том, что я должен подняться на “более высокое место”, не является кульминацией!— но вы все равно должны меня извинить.

Миссис Риис. Надеюсь, я вас не задержал?

Christensen. Нет, времени еще предостаточно. Я всего лишь страстно желаю — вы действительно не должны обижаться — уехать отсюда.

Миссис Риис. С равными себе?

Christensen. Как замечательно, что вы напомнили мне о них! И, кстати, это напоминает мне, что я вряд ли встречусь с вами или вашей семьей в будущем.

Миссис Риис. Нет. Наше знакомство с вами подошло к концу.

Christensen. Слава Богу за это!— Все, на что я надеюсь сейчас, это на то, что мне удастся распределить насмешки с некоторой степенью справедливости.

Миссис Риис. Вам нужно только опубликовать свою автобиографию!

Christensen. Нет, я думаю, это скорее должны быть ваши семейные принципы, мадам! Они действительно очень странные. И когда я расскажу о том, как вы сами применяете их на практике, я скорее думаю, что людей это вполне позабавит. Если говорить серьезно, то я намерен атаковать репутацию вашего мужа в частном порядке и публично, пока он не покинет город. Я не из тех мужчин, которые принимают подобное унижение, не ответив на комплимент. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Нордан. Это шокирует!

Альфред (появляясь в дверях дома). Отец!

Christensen. Ты здесь?—Как плохо ты выглядишь, мой мальчик! Где ты был?

Альфред. Я пришел сюда одновременно с тобой и все слышал. Позвольте мне сказать вам это сразу, что если вы сделаете еще один шаг против семьи Риис, я обойду всех и расскажу причину, по которой мисс Риис меня бросила. Я расскажу им точно, что это было. О, бесполезно смотреть на меня с таким насмешливым выражением лица! Я сделаю это — и немедленно.

Christensen. Я думаю, вы можете избавить себя от лишних хлопот. Сплетни о расторгнутой помолвке разнесутся по городу быстрее, чем вы успеете их распространить.

Нордан (подходя к Альфреду). Одно слово, мой мальчик — ты все еще любишь ее?

Альфред. Ты спрашиваешь об этом, потому что она была несправедлива ко мне? Что ж, теперь я довольно хорошо знаю, что привело к этому - и неизбежно привело к этому. Теперь я понимаю!

Christensen. И простить ее? Не сказав больше ничего?

Альфред. Я люблю ее больше, чем когда—либо, что бы она ни думала обо мне!

Christensen. Что ж, честное слово! Хотел бы я знать, что дальше? Ты заявляешь о своем праве вернуться к роли любовника и оставляешь нас и других честных людей как можно лучше маскироваться в той неразберихе, которую ты заварил! Я полагаю, вы сейчас переходите дорогу, чтобы сказать ей, как вам понравилось вчера? — или попросить отсрочки до завтра, чтобы дать вам время достойно пройти процесс очищения? Могу я спросить, где вы собираетесь его найти и из чего оно будет состоять? О, не смотрите так мелодраматично! Если ты можешь смириться с тем, что получил вчера от дочери Рииса и ее матери сегодня, то, конечно, ты сможешь смириться с небольшим гневом или насмешкой от своего отца. Мне пришлось смириться со всем этим делом — с помолвкой и с тем, что я ее расторгла! А потом еще и быть окропленной эссенцией морали в придачу! Боже милостивый! Надеюсь, по крайней мере, я не буду пахнуть им, когда доберусь до дворца. (Идет к дому, но у двери оборачивается.) Те же деньги вы найдете в офисе для оплаты поездки за границу. (Выход.)

Нордан. Означает ли это изгнание?

Альфред. Конечно, имеет. (Выглядит очень взволнованным.)

Миссис Риис. Доктор, вы должны пойти со мной к нам домой — и немедленно!

Нордан. Как она?

Миссис Риис. Я не знаю.

Нордан. Ты не знаешь?

Миссис Риис. Вчера она хотела побыть одна. И сегодня она ушла рано.

Нордан. Значит, что-нибудь случилось?

Миссис Риис. Да. Вы сказали мне вчера, что намекнули ей насчет ... ее отца.

Нордан. Ну?

Миссис Риис. И вот я почувствовала, что это больше нельзя скрывать.

Нордан. И у тебя есть...?

Миссис Риис. Я написал ей.

Нордан. Написано?

Миссис Риис. Это казалось самым простым способом — и нам следует избегать разговоров об этом. Весь вчерашний день и прошлую ночь я писал, рвал его и снова писал —писал—писал! Это было небольшое письмо, когда все было готово, но оно выбило меня из колеи.

Нордан. Получила ли она письмо?

Миссис Риис. Когда она позавтракала сегодня утром и ушла, я отправил письмо ей вслед. А теперь, мой дорогой друг, я хочу попросить тебя пойти и поговорить с ней — тогда ты сможешь сообщить мне, когда я смогу пойти к ней. Потому что я напуган! (Закрывает лицо руками.)

Нордан. В тот момент, когда ты пришел, я понял, что случилось что-то серьезное. Ты тоже так яростно спорил. Что ж, события развивались, и ошибки быть не может!

Миссис Риис. Вы не должны уходить, доктор! Не уходите от нее сейчас!

Нордан. Ах, это он, да?—Томас!

(Входит ТОМАС.)

Томас. Да, сэр.

Нордан. Тебе не нужно собирать мои вещи.

Томас. Не собираться, сэр?—Очень хорошо, сэр. (Отдает доктору его палку и идет открывать им дверь дома.)

Нордан. Позвольте мне, миссис Риис. (Предлагает ей руку.)

Альфред (выходя вперед). Миссис Риис! Могу я с ней поговорить?

Миссис Риис. Поговорить с ней? Нет, это невозможно.

Нордан. Ты слышал, мой мальчик, о чем ей приходится думать сегодня.

Миссис Риис. И если она не захотела поговорить с вами раньше, то вряд ли заговорит и сейчас.

Альфред. Если она попросит разрешения поговорить со мной, ты скажешь ей, что я здесь? Я останусь здесь, пока она не позвонит.

Миссис Риис. Но какой от этого прок?

Альфред. Что ж, это будет наше дело. Я знаю, что она хочет поговорить со мной так же сильно, как и я с ней. Только скажи ей, что я здесь! Это все, о чем я прошу. (Уходит в дальнюю часть сада.)

Нордан. Он не знает, о чем говорит.

Миссис Риис. Дорогой доктор Нордан, пойдемте! Я так напугана.

Нордан. Думаю, не больше, чем я.—Значит, теперь она это знает, не так ли? (Они выходят.)

СЦЕНА II

(СЦЕНА. — Та же, что в актах I и II. СВАВА медленно входит в комнату и оглядывается; затем подходит к двери и оглядывается снаружи дома, затем снова входит. Оборачиваясь, она видит НОРДАНА, стоящего в дверях.)

Свава. Ты!—О, дядя Нордан! (Всхлипывает.)

Нордан. Дитя мое! Дорогое дитя мое! Успокойся!

Свава. Но разве ты не видела маму? Она сказала, что пошла повидаться с тобой.

Нордан. Да, она сейчас приедет. Но послушай —а что, если мы с тобой отправимся на долгую прогулку вдвоем, вместо того чтобы разговаривать с твоей матерью или с кем-нибудь еще? По тихой прогулке? А?

Свава. Я не могу.

Нордан. Почему?

Свава. Потому что я должен положить всему этому конец.

Нордан. Что ты имеешь в виду?

Свава (не отвечая на его вопрос). Дядя—?

Нордан. Да?

Свава. Альфред знает об этом?— Знал ли он это раньше?

Нордан. ДА.

Свава. Конечно, все это знали, кроме меня. О, как бы я хотела спрятаться от всех! Я тоже это сделаю. Сейчас я впервые вижу реальное положение вещей. Я был как ребенок, пытающийся двумя руками сдвинуть гору — а они все стояли вокруг и, конечно, смеялись надо мной. Но позвольте мне поговорить с Альфредом!

Нордан. К Альфреду?

Свава. Я так неправильно вела себя вчера. Мне не следовало заходить в комнату, но ты не оставила мне выбора, когда пришла ко мне. Я пошел с тобой почти бессознательно.

Нордан. Я полагаю, что это были мысли о твоем отце — о том, что я рассказал тебе о нем, — которые заставили тебя...

Свава. Я не сразу все понял. Но когда я был один, все это промелькнуло передо мной — странное беспокойство матери, угрозы отца по поводу отъезда из страны, всевозможные выражения и знаки — много—много всего, чего я никогда не понимал и даже не задумывался дважды! Я гнал их из головы, но они возвращались! — возвращались и возвращались снова! Казалось, это парализовало меня. И когда ты взял меня за руку и сказал: “Теперь ты должен войти!” — у меня едва хватило сил думать. Казалось, все идет по кругу.

Нордан. Да, я все испортил — и в тот раз, и в предыдущий.

Свава. Нет, все было правильно — совершенно верно! Мы, конечно, немного отошли от правил, это правда. Я должен поговорить с Альфредом; дело не должно оставаться так, как оно есть. Но, за исключением этого, все было в порядке. И теперь я должен положить всему этому конец.

Нордан. Что ты имеешь в виду?

Свава. Где мама?

Нордан. Моя дорогая девочка, тебе не следует пытаться что-либо делать сегодня. Я бы посоветовал тебе ни с кем не разговаривать. Если ты это сделаешь ... Что ж, я не знаю, что может случиться.

Свава. Но я знаю.—О, бесполезно говорить со мной в таком тоне! Ты думаешь, что я просто комок нервов сегодня. И это чистая правда — я такой. Но если ты попытаешься помешать мне, мне будет только хуже.

Нордан. Я вовсе не пытаюсь помешать тебе. Я только...

Свава. Да, да, я знаю.—Тогда где мама? И ты должна привести сюда Альфреда. Я не могу пойти к нему, не так ли? Или ты думаешь, что у него слишком много гордости, чтобы прийти после того, что произошло вчера? О, нет, он не такой! Скажи ему, что он не должен гордиться тем, кто так унижен. (Разражается слезами.)

Нордан. Но ты думаешь, что способен на это?

Свава. Ты не представляешь, сколько я могу выдержать! В любом случае, я должен покончить со всем этим, и побыстрее. Это длилось достаточно долго.

Нордан. Тогда мне спросить твою мать...?

Свава. Да! —и ты спросишь Альфреда?

Нордан. В настоящее время - да. И если вам следует...

Свава. Нет, никаких “если” здесь нет!

Нордан. —если я тебе понадоблюсь, я не уйду, пока ты “не покончишь со всем этим”, как ты говоришь. (СВАВА подходит к нему и обнимает. Он выходит. После короткой паузы входит миссис РИИС.)

Миссис Риис (направляясь к СВАВЕ). Дитя мое! (Останавливается.)

Свава. Нет, мама, я не могу приблизиться к тебе. Кроме того, я вся дрожу. И ты не понимаешь, что это? До тебя еще не дошло, что ты не можешь так обращаться со мной?

Миссис Риис. Обращаться с вами подобным образом, Свава? Что вы имеете в виду?

Свава. Боже мой, мама!— позволяешь мне жить здесь день за днем, год за годом, не давая мне понять, с чем я живу? Позволяете мне проповедовать строжайшие принципы из такого дома, как наш? Что скажут о нас люди теперь, когда все станет известно!

Миссис Риис. Вы, конечно, не хотели бы, чтобы я сказал моему ребенку, что...

Свава. Не тогда, когда я был ребенком. Но когда я вырос, да — при любых обстоятельствах! Мне следовало бы предоставить выбор, буду ли я жить дома в таких условиях или нет! Мне следовало бы знать то, что знали все остальные — или то, что они могут узнать в любой момент.

Миссис Риис. Я никогда не смотрела на это в таком свете.

Свава. Никогда не смотрела на это в таком свете? Мама!

Миссис Риис. Никогда!— Чтобы защитить тебя и обеспечить мир в нашем доме, пока ты была ребенком, и мир после этого в твоей учебе, твоих интересах и твоих удовольствиях — потому что ты не такая, как другие девочки, ты знаешь, Свава, — чтобы гарантировать это, я был почти невероятно осторожен, чтобы ни один намек на это не достиг твоих ушей. Я считал это своим долгом. Ты даже не представляешь, до чего я опустился — ради тебя, дитя мое.

Свава. Но ты не имела права этого делать, мама!

Миссис Риис. Не имею права?—

Свава. Нет! Унизить себя ради меня значило унизить и меня.

Миссис Риис (взволнованно). О, Боже мой!

Свава. Я ни в чем не упрекаю тебя, мама! Я бы ни за что на свете не сделал этого — моя дорогая мама! Я просто бесконечно огорчен и потрясен мыслью о том, что тебе приходится таскать с собой такую тайну! Никогда не можешь быть со мной самим собой ни на мгновение! Всегда что-то скрываешь! И слышать мои похвалы тому, кто так мало заслуживал похвалы, видеть, как я верю в него, ласкаю его — о, мама, мама!

Миссис Риис. Да, дорогая, я и сама это чувствовала — много-много раз. Но я чувствовала, что не осмеливаюсь сказать тебе. Это было неправильно, очень неправильно! Теперь я понимаю! Но ты бы хотел, чтобы я ушла от него сразу, как только узнала об этом сама?

Свава. Я не могу взять на себя смелость сказать. Ты решила это для себя. Каждая должна решить это для себя — в меру своей любви и своей силы. Но когда это продолжилось после того, как я вырос! Естественно, именно поэтому я совершил вторую ошибку. Понимаете, я был воспитан на том, чтобы совершать ошибки. (Слышно, как РИИС за окном напевает какую-то мелодию.)

Миссис Риис. Боже мой, вот и он! (РИИС проходит мимо левого окна. Однако, дойдя до двери, он останавливается и со словами: “О, пока!” поворачивается и поспешно выходит.)

Миссис Риис. Ты выглядишь совершенно изменившейся, дитя мое! Свава, ты меня пугаешь! Ты же не собираешься—?

Свава. Что у тебя на уме, мама?

Миссис Риис. Мысль о том, что, поскольку я так много вытерпел ради тебя, ты, возможно, решишься немного потерпеть ради меня.

Свава. Немного этого? Нет, ни на секунду!

Миссис Риис. Но что вы собираетесь делать?

Свава. Уходи отсюда немедленно, конечно.

Миссис Риис (с криком). Тогда я пойду с вами!

Свава. Ты? Вдали от отца?

Миссис Риис. Я осталась с ним только ради вас. Я и дня не останусь здесь без вас!— Ах, ты не хочешь, чтобы я был с тобой!

Свава. Мама, дорогая, мне нужно время, чтобы привыкнуть к изменившемуся положению вещей. Ты тоже сильно изменилась в моих глазах, видишь ли. Я ошиблась в тебе и должна привыкнуть к этой мысли. Я должна быть одна!— О, не делай такой несчастный вид, дорогая!

Миссис Риис. И это конец всему — это конец всему!

Свава. Я не могу поступить иначе, дорогая. Я должна сейчас уйти в свои детские сады и полностью посвятить свою жизнь этой работе. Я должна, я должна! Если я не могу быть там один, я должен уйти подальше.

Миссис Риис. Это самая жестокая часть всего этого — самая жестокая часть! Послушайте, это—? Да, это он. Ничего не говори сейчас! Ради меня, ничего не говори сейчас; я больше ничего не могу вынести в довершение всего этого!—Постарайся быть с ним дружелюбной! Свава — ты слышишь меня! (Возвращается РИИС, все еще напевая какую-то мелодию; на этот раз у него пальто перекинуто через руку. СВАВА торопливо выходит вперед и после минутного колебания садится вполоборота к нему спиной и пытается чем-то себя занять. РИИС сбрасывает пальто. Он в придворном костюме и носит орден Святого Олафа.)

Riis. Доброе утро, дамы! Доброе утро!

Миссис Риис. Доброе утро!

Riis. Вот последняя отличная новость для вас.: Как вы думаете, кто выгнал меня из дворца? Christensen!

Миссис Риис. Неужели?

Riis. Да! Наш вчерашний гневный друг! Да! Он и один из моих коллег-директоров. Я был одним из первых, кого он приветствовал, когда добрался до дворца. Он знакомил меня с людьми, болтал со мной — уделял мне самое пристальное внимание!

Миссис Риис. Вы же не серьезно?

Riis. Следовательно, вчера здесь на самом деле ничего не произошло! Перчатками вообще не швыряли, и меньше всего в лицо его старшему сыну! Кристенсен, достойный рыцарь сегодняшнего дня, чувствует необходимость мира! В заключение мы распили бутылку шампанского у моего брата.

Миссис Риис. Как забавно!

Riis. Поэтому, дамы, улыбнитесь, пожалуйста! Здесь ничего не произошло, абсолютно ничего! Мы начинаем все сначала, с абсолютно чистого листа, без единого пятнышка на нем!

Миссис Риис. Какая удача!

Riis. Да, не так ли? Эта довольно бурная вспышка гнева нашей дочери разгрузила ее разум и прояснила мысли в головах других людей. Общая атмосфера приятно ясная, если не сказать благоприятная.

Миссис Риис. А каково было во дворце?

Riis. Что ж, я могу сказать вам вот что— когда я оглядел нашу группу новоиспеченных рыцарей, на меня не произвело особого впечатления, что в нашем мире вознаграждается добродетель. Однако все мы столкнулись с тревожно торжественным документом. Это было о чем—то, что мы поклялись сохранить - я думаю, это было государство — или, возможно, Церковь — я действительно не уверен, потому что я этого не читал. Они все это подписали!

Миссис Риис. Вы тоже?

Riis. Я тоже. Ты думаешь, я собирался остаться без такой хорошей компании? На этих возвышенных высотах человек обретает более счастливый и свободный взгляд на жизнь. Там, наверху, мы все были друзьями. Люди подходили и поздравляли меня — и через некоторое время я уже не был уверен, было ли это из-за моей дочери или из-за меня самого; и, более того, я никогда не знал, что у меня так много друзей в городе, не говоря уже о Дворе! Но в такой блестящей компании, в такой атмосфере похвал, комплиментов и общего дружелюбия никто не был склонен к разборчивости! И присутствовали только мужчины! Вы знаете — вы, дамы, должны меня извинить — иногда есть особая прелесть в том, чтобы быть только с мужчинами, особенно в таких важных случаях, как этот. Беседа становится более острой, более актуальной, более энергичной, а смех — более задорным. Мужчины, кажется, понимают друг друга почти без слов.

Миссис Риис. Полагаю, вы сегодня чувствуете себя очень счастливой?

Riis. Мне следовало бы так думать! — и я только хотел бы, чтобы все были такими же! Я осмелюсь сказать, что жизнь могла бы быть лучше, чем она есть на самом деле; но, как я видел при тех обстоятельствах с тех возвышенных высот, она могла быть и намного хуже. А что касается нас, мужчин — о, что ж, у нас, без сомнения, есть свои недостатки, но, несмотря на все это, мы очень хорошая компания. Я уверен, что без нас мир был бы скучным. Давай принимать жизнь такой, какая она есть, моя дорогая Свава! (Подходит к ней ближе. Она встает.) В чем дело? Ты все еще в дурном настроении? — после того, как ты имел удовольствие надрать ему уши собственными перчатками в присутствии всей семьи? Чего еще ты можешь разумно желать от жизни? Я бы сказал, что вам следовало бы хорошенько посмеяться над этим!—Или что-то случилось? Что? Ну же, в чем теперь дело?

Миссис Риис. Дело в том, что...

Riis. Ну, дело в том, что...?

Миссис Риис. Дело в том, что Альфред будет здесь с минуты на минуту.

Riis. Альфред здесь? Через минуту? Ура! Я все понимаю! Но почему вы не сказали мне об этом сразу?

Миссис Риис. Вы говорили все время с тех пор, как вошли.

Riis. Я действительно верю, что да!— Ну, если ты собираешься отнестись к этому серьезно, моя дорогая Свава, может быть, ты позволишь своему “рыцарскому” отцу отнестись к этому легкомысленно? Все это ужасно забавляет меня. Сегодня у меня поднялось настроение, как только я увидел по лицу Кристенсена, что ветер не дует. Итак, Альфред направляется прямо сюда! Тогда я все понимаю. Ура, еще раз! Уверяю вас, это лучшее из всего хорошего, что произошло сегодня. Я действительно думаю, что должен сыграть праздничную увертюру, пока он не придет! (Подходит к пианино, напевая.)

Миссис Риис. Нет, нет, дорогая! Ты слышишь? Нет, нет! (РИИС продолжает играть, не слушая эй, пока она не подходит к нему и не останавливает его, указывая на СВАВУ.)

Свава. О, позволь ему поиграть, мама, позволь ему поиграть! Это невинное веселье, которым я восхищаюсь с детства! (Разражается слезами, но берет себя в руки.) Какая ненависть! Какой ужас!

Riis. Мое дорогое дитя, у тебя такой вид, словно ты тоже хочешь сегодня бросить перчатку! Разве с этим еще не покончено?

Свава. Нет, на самом деле это не так!

Riis. Я одолжу тебе мои перчатки, если у тебя еще нет...

Миссис Риис. О, не говорите ей таких вещей!

Свава. О, да, пусть он! Пусть он издевается над нами, дорогая мама! Человек с его моральной серьезностью имеет право насмехаться над нами!

Riis. О чем ты вообще говоришь? Разве это свидетельствует об отсутствии моральной серьезности - не влюбляться в старых дев и угрюмую добродетель?

Свава. Отец, ты...

Миссис Риис. Нет, Свава!

Riis. О, пусть она говорит, что хочет! Это что-то совершенно новое - видеть, как хорошо воспитанная девушка бросает перчатки в лицо своему жениху и обвинения в лицо своему отцу! Особенно когда все это делается во имя морали!

Свава. Не говори о морали! Или иди и поговори об этом с миссис Норт!

Риис. Миссис—Миссис...? Какое отношение она имеет к...?

Свава. Молчи! Я все знаю! У тебя есть...

Миссис Риис. Свава!

Свава. Ах, да, ради мамы я не буду продолжать. Но, когда я вчера бросил свою широко обсуждаемую перчатку, я уже тогда знал об этом. Вот почему я это сделал! Это был протест против всего подобного, против его начала и продолжения, против него и против вас! Я понял — тогда — ваше благочестивое рвение в этом вопросе и демонстрацию оскорбленной морали, свидетельницей которой вы позволили стать матери!

Миссис Риис. Свава!

Свава. Теперь я впервые понимаю, что значили твое внимание, твоя вежливость по отношению к матери, которыми я так часто восхищался! Твое веселье, твой хороший характер, твоя забота о своей внешности!—О, я больше ни во что не могу верить! Это ужасно, ужасно!

Миссис Риис. Свава, дорогая!

Свава. Кажется, что вся жизнь стала для меня нечистой! Мои родные и близкие все перепачканы и ухмылены! Вот почему со вчерашнего дня я чувствую себя изгоем; и это то, кем я являюсь — изгоем всего, что я ценил и почитал, — и это при том, что я не сделал ни малейшей вещи, чтобы заслужить это. Тем не менее, глубже всего я ощущаю не боль от этого, а унижение, стыд. Все, что я так часто говорил, должно казаться теперь не более чем пустыми словами — все, что я сделал сам, должно казаться не имеющим значения — и это без моей вины! Потому что это твоя вина! Я тоже думал, что кое-что знаю о жизни; но мне еще многому предстояло научиться! Я вижу, вы хотели, чтобы я уступил до такой степени, чтобы в конце концов смириться с этим. Теперь я впервые понимаю, что означало ваше учение — и то, в свидетели чего вы призвали мать и небеса. Но это бесполезно! Я могу сказать вам, что это примерно все, что человек может вынести, — иметь мысли, которые были у меня вчера — прошлой ночью - сегодня. Однако, это раз и навсегда; после этого ничто больше не сможет застать меня врасплох. Подумать только, что у какого-то мужчины хватило духу позволить своему ребенку пережить такое!

Миссис Риис. Свава — посмотри на своего отца!

Свава. Да— но если ты думаешь, что то, что я говорю сейчас, сложно, вспомни, что я сказал тебе до того, как узнал об этом — не далее, как вчера утром. Это даст тебе некоторое представление о том, как я верил в тебя, отец, и о том, что я чувствую сейчас! О!

Riis. Свава!

Свава. Ты разрушила мой дом ради меня! Почти каждый второй час в нем был испорчен — и я не могу смотреть в такое будущее.

Риис и миссис Риис (вместе). Но, Свава!

Свава. Нет, я не могу! Моя вера в тебя разрушена — так что я никогда больше не смогу думать об этом как о доме. Это заставляет меня чувствовать себя так, словно я просто живу с тобой как жилец — со вчерашнего дня и далее, просто жилец в этом доме.

Riis. Не говори так! Дитя мое!

Свава. Да, я твое дитя. Нужно было только, чтобы ты так это сказала, чтобы я это глубоко прочувствовала. Подумать только, сколько всего мы пережили вместе — все счастливые времена, которые у нас были в наших путешествиях, в наших развлечениях, — а потом подумать, что я никогда больше не смогу оглянуться на них, никогда больше не вспомню о них! Вот почему я не могу здесь оставаться.

Riis. Ты не можешь оставаться здесь!

Свава. Это слишком болезненно напомнило бы мне обо всем. Я увидел бы все в искаженном свете.

Миссис Риис. Но вы увидите, что вам тоже невыносимо уезжать!

Riis. Но — я могу пойти!

Миссис Риис. Вы?

Riis. Да, и вы с твоей матерью останетесь здесь?—О, Свава!

Свава. Нет, я не могу этого принять — будь что будет!

Riis. Не говори больше ни слова! Свава, умоляю тебя! Не делай меня слишком несчастным! Помни, что никогда, до сегодняшнего дня - я никогда не думал заставить тебя—. Если ты больше не можешь быть со мной — если ты не можешь - тогда позволь мне уйти! Это я виноват, я знаю. Послушай, Свава! Это должен быть я, а не ты! Ты должна остаться здесь!

Миссис Риис (прислушивается). Боже мой, вот и Альфред!

Riis. Альфред! (Пауза. В дверях появляется Альфред.)

Альфред (через мгновение). Может быть, мне лучше снова уйти?

Риис (Альфреду). Уходи снова?— Уходи снова, ты сказал?— Нет, ни в коем случае! Нет! —Нет, ты не мог прийти в более удачный момент! Мой мальчик, мой дорогой мальчик! Спасибо!

Миссис Риис (обращаясь к СВАВЕ). Вы бы предпочли побыть одна?

Свава. Нет, нет, нет!

Riis. Ты хочешь поговорить со Свавой, не так ли? Думаю, для меня будет лучше оставить вас вдвоем. Тебе нужно все откровенно обсудить с ней — побыть наедине - естественно! Тогда ты извинишь меня, если я покину тебя, не так ли? У меня есть кое-какие очень важные дела в городе, так что прошу меня извинить! Мне нужно спешно переодеться— поэтому, пожалуйста, извините меня! (Уходит в свою комнату.)

Альфред. О, но я могу прийти в другой раз.

Миссис Риис. Но, я полагаю, вы хотели бы поговорить с ней сейчас?

Альфред. Вопрос не в том, чего бы я хотел. Я вижу — и я слышал слова доктора Нордана, — что мисс Риис совершенно измучена. Но я все равно счел своим долгом позвонить.

Свава. И я благодарю тебя за это! Это больше — гораздо больше — чем я заслужил. Но я хочу сразу сказать вам, что то, что произошло вчера — я имею в виду форму, которую приняло мое поведение вчера, — было вызвано тем фактом, что всего за час до этого мне стало известно нечто такое, чего я никогда раньше не знал. И это было примешано к делу. (Она с трудом скрывает свои эмоции.)

Альфред. Я знал, что сегодня ты будешь сожалеть о том, что произошло вчера — ты такой хороший. И это была моя единственная надежда увидеть тебя снова.

Риис (выходит из своей комнаты, частично одетый для выхода). Кто-нибудь хочет, чтобы в городе что-нибудь было сделано? Если да, я буду счастлив проследить за этим! Мне пришло в голову, что, возможно, эти дамы хотели бы отправиться куда-нибудь в небольшое путешествие — что вы двое на это скажете? Когда мысли начинают становиться немного— как бы это назвать?— немного чересчур для одного, или, возможно, я бы скорее сказал, немного чересчур серьезно, часто это прекрасное развлечение - уехать, чтобы немного измениться. Я сам часто с этим сталкивался — часто, уверяю тебя! Просто подумай об этом, ладно? Я мог бы сразу подумать о том, чтобы составить планы для тебя, если ты так считаешь, а? Ну, тогда пока прощайте! И — подумайте об этом! Я и сам считаю, что это такой превосходный план! (Уходит. СВАВА с улыбкой смотрит на мать и закрывает лицо руками.)

Миссис Риис. Я должен отлучиться на несколько минут и...

Свава. Мама!

Миссис Риис. Я действительно должна, дорогая! Я должна собраться с мыслями. Это было слишком тяжело для меня. Я не уйду дальше, чем в свою комнату вон там (указывая на комнату слева). И я сразу вернусь. (СВАВА бросается в кресло у стола, охваченная эмоциями.)

Альфред. Похоже, в конце концов, нам двоим придется улаживать это дело.

Свава. ДА.

Альфред. Осмелюсь предположить, вы поймете, что со вчерашнего дня я только и делал, что придумывал речи, чтобы обратиться к вам, но сейчас я не чувствую, что от этого было много пользы.

Свава. Хорошо, что ты пришла.

Альфред. Но ты должен позволить мне обратиться к тебе с одной просьбой, и это от всего сердца: подожди меня! Потому что теперь я знаю, что укажет мне путь к твоему сердцу. Мы спланировали нашу совместную жизнь, ты и я; и, хотя я буду делать это в одиночку, я буду неуклонно осуществлять наши планы. И тогда, возможно, когда-нибудь, когда ты увидишь, каким верным я был. Я знаю, что не должен беспокоить тебя, тем более сегодня. Но дай мне ответ! Тебе почти ничего не нужно говорить — просто дай мне ответ!

Свава. Но зачем?

Альфред. Я должен иметь это, чтобы жить дальше — и чем труднее получить награду, тем более достойной будет для меня жизнь. Дай мне ответ!

Свава (пытается заговорить, но разражается слезами). Ах, вы видите, как все меня сегодня расстраивает. Я не могу. Кроме того, что ты хочешь, чтобы я сделал? Подождать? Что бы это значило? Это означало бы быть готовым и все же не быть готовым; пытаться забыть и все же постоянно иметь это в голове. (Снова охваченная эмоциями.) Нет!

Альфред. Я вижу, тебе нужно побыть одному. Но я не могу заставить себя уйти. (СВАВА встает и пытается взять себя в руки.) АЛЬФРЕД подходит к ней и бросается на колени рядом с ней.) Скажи мне только одно слово.

Свава. Но неужели ты не понимаешь, что если бы ты могла вернуть мне еще раз то счастье, которое дает полное доверие, неужели ты думаешь, что я должен был бы ждать, когда ты попросишь меня о чем—нибудь тогда? Нет, я должен подойти к тебе и поблагодарить на коленях. Ты можешь хоть на мгновение в этом усомниться?

Альфред. Нет, нет!

Свава. Но у меня ее нет.

Альфред. Свава!

Свава. О, пожалуйста!

Альфред. До свидания — до свидания! Но я увижу тебя снова когда-нибудь? Я увижу тебя снова? (Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается в дверях.) Мне нужен знак — что-нибудь определенное, что я мог бы взять с собой! Протяни мне руку! (При этих словах СВАВА поворачивается к нему и протягивает ему обе руки. Он выходит. МИССИС РИИС выходит из своей комнаты.)

Миссис Риис. Вы ему что-нибудь обещали?

Свава. Я думаю, что да. (Бросается в объятия матери.)

[Занавес.]

OceanofPDF.com

"ВВЕДЕНИЕ К ДРАМАМ" Р. Фаркуарсона Шарпа

Представленные здесь три пьесы были итогом периода, когда взгляды Бьернсона на многие темы подвергались радикальному пересмотру, и он отказывался от большей части своей прежней ортодоксальности во многих направлениях. Две из них были написаны во время и одна сразу после трехлетнего отсутствия в Норвегии — лет, проведенных почти полностью в южной Европе. [Примечание: Более подробную информацию о жизни Бьернсона можно найти во Введении к Трем комедиям Бьернсона, опубликованном в Everyman's Library в 1912 году.] Почти десять лет, предшествовавших этому добровольному изгнанию, Бьернсон был погружен в театральный менеджмент и политическую пропаганду. Его политическая деятельность (руководимая более или менее выраженными республиканскими тенденциями) была сосредоточена на агитации за более истинное равенство между королевствами Швеции и Норвегии, его точка зрения заключалась в том, что Норвегия стала рассматриваться слишком широко как простое удел Швеции. Из-за этого и своих многочисленных и отвлекающих забот в качестве театрального режиссера он на время опустил творческую работу; но годы, проведенные за границей, оказали восстанавливающий эффект и, вдобавок, удивительным образом расширили его кругозор. Зарубежные путешествия, более широкое знакомство с различными типами человечества и, прежде всего, недавно обретенное знакомство с современной литературой других стран произвели глубокое впечатление на энергично восприимчивый ум Бьернсона. Он жадно просматривал произведения иностранных писателей. Герберт Спенсер, Дарвин, Джон Стюарт Милль, Тэн, Макс-Мюллер составили часть его ментальной палитры в то время — и результатом стало значительное изменение ментального отношения к ряду вопросов и решимость предпринять попытку воплотить свои теории в драматической форме. Как он писал Георгу Брандесу, выдающемуся датскому критику, он сразу обрел “глаза, которые видели, и уши, которые слышали”. До этого времени в нем преобладал поэт; теперь бразды правления были в руках социального философа. Точно так же, как это сделал Ибсен, Бьернсон отказался от исторической драмы и искусственной комедии ради попытки создания прозаической драмы, которая, во всяком случае, должна иметь серьезный тезис. В этом он предвосхитил Ибсена; ибо (если не считать сатирическую политическую комедию “Лига молодежи”, опубликованную в 1869 году, среди "социальных драм" Ибсена) Ибсен не выйти на поле с столпы общества [Примечание: опубликовано в претенденты и две другие пьесы, в обывателя это библиотека, 1913.] до 1877 года, в то время как Бьернсон в Редакторе, банкрот, и король все были опубликованы в период между 1874 и 1877. Интеллектуальная и литературная жизнь Дании была сильно взбудоражена и оживлена в начале семидесятых, и влияние этого пробуждения неизбежно почувствовали более энергичные умы в других скандинавских странах. Забавно отметить, как отметил один норвежский писатель, что этот интеллектуальный переворот (который, в свою очередь, был отражением того, что происходило во внешней Европе) произошел в то время, когда основная масса скандинавского народа “поздравляла себя с тем, что сомнения и брожение волнений, которые подрывали основы великих сообществ за рубежом, не имели силы взбудоражить безмятежную поверхность нашей доброй, старомодной скандинавской ортодоксии”. Бьорнсон делает несколько хитрых хитов в этих пьесах (как и Ибсен в "Столпах общества") в этот момент. недоверие к мнениям и манерам более крупных сообществ за пределами Скандинавии, особенно Америки, с которой скандинавские страны поддерживали более тесные контакты благодаря эмиграции.

Брандес характеризует движущий мотив этих трех пьес как страстный призыв к более высоким стандартам правды — в журналистике, в финансах, в монархии: призыв к меньшему количеству казуистики и большей честности. Такой мотив был характерен для неистовой честности самого Бьернсона; он всегда должен, как он говорит в одном из своих писем, переходить на сторону любого, кто, по его мнению, “держит правду в своих руках”.

"Редактор" (Редакторен) был написан, когда Бьернсон находился во Флоренции, и опубликован в Копенгагене в 1874 году. Сначала ее не приняли к постановке в Христиании или Копенгагене, хотя несанкционированное представление было дано в одном из театров малой Христиании в 1875 году, тем временем шведская версия была официально поставлена в Стокгольме в феврале того же года. В конце концов пьеса появилась на норвежской и датской сценах, но до этого ее видели в немецкой одежде в Мюнхене и Гамбурге. Как неизбежный результат его недавней деятельности в качестве политического оратора и памфлетиста, Бьернсон подвергся обильной брани в прессе, что, без сомнения, добавило желчи в чернила, которыми он нарисовал портрет журналиста в этой пьесе. Стокгольмские критики, действительно, осудили Редактора как всего лишь памфлетистскую атаку на редактора хорошо известного журнала. В ответ на эту критику Бьернсон написал из Рима в марте 1875 года: “Говорят, что моя пьеса представляет собой памфлетистскую атаку на определенного человека. Это преднамеренная ложь. Я изучал тип журналиста, который здесь представлен, во многих других странах, помимо моей собственной. Главной характеристикой этого типа является чрезмерный эгоизм, который постоянно разжигается страстью; который использует пугала, чтобы пугать людей, и делает это таким образом, что, хотя он заставляет всех своих честных современников бояться любой свободы мысли, он также производит тот же результат на каждого отдельного человека посредством безрассудного преследования. Поскольку я хотел изобразить этот тип, я, естественно, позаимствовал большую часть портрета у представителя того типа, который я знал лучше всего; но, как и каждый художник, желающий создать целостное творение, я должен был создать его из отдельных открытий самого себя. Следовательно, не может быть и речи о том, чтобы какой-либо человек был представлен в моей пьесе, кроме как в той мере, в какой он может частично соответствовать этому типу”.

Сколько бы Бьернсон ни писал Редактору с “определенной целью”, его яркое драматургическое чутье не позволяло ему стать просто дидактическим. Маленькая трагедия, разыгрывающаяся среди этой невзрачной группы людей, представляет собой довольно трогательную пьесу благодаря мастерству, с которым изображены типы — отец и мать-буржуа со смесью робости и своекорыстия; мужественный, прямолинейный молодой политик, решивший продолжать работу, которая подорвала жизнь его брата; извращенная, дегуманизированная натура журналиста; непоколебимый здравый смысл фермера-йомена; и доктор, “друг семьи”, как своего рода насмешливый хор. Помимо призыва к более высокому отношению к истине, пьеса также нападает на заповедь, проповедуемую житейской мудростью, о том, что мы должны закалять свою природу, чтобы сделать себя неуязвимыми; положение, которое было ненавистно неизменно впечатлительной и простодушной натуре Бьернсона. Факт остается фактом, как мрачно признает Брандес, “в настоящее время мы испытываем лишь очень квалифицированное сочувствие к общественным деятелям, которые поддаются преследованиям прессы”. Брандес видит в пьесе, помимо ее очевидного мотива, аллегорию. Халвдан Рейн, усталый и умирающий политик, (по его словам) предназначен для Хенрика Вергеланда, норвежского поэта-политика, который переживал подобную борьбу, пал под тяжестью подобных проблем, умер после продолжительной болезни и после смерти пользовался гораздо большей репутацией, чем при жизни. В Харальде Рейне, с его искренним энтузиазмом и недооцененными политическими устремлениями, Брандес видит самого Бьернсона; в то время как брат-йомен, Хокон, кажется ему олицетворением норвежского народа.

"Банкрот" (En Fallit: буквально Банкротство) был частично написан в Риме, частично в Тироле и опубликован в Копенгагене в 1875 году. Для драматурга было совершенно новым на скандинавской сцене серьезно относиться к трагикомедии денег и, настойчиво призывая к честности, умудриться создать волнующую и занимательную пьесу на такой, казалось бы, прозаической основе, как финансирование бизнеса. Некоторые из первых критиков пьесы отвергли ее как “сухую”, “прозаичную”, ”тривиальную“ из-за характера ее сюжета; но она быстро имела успех на театральных подмостках и очень скоро стала популярным произведением в репертуарах театров Христиании, Бергена и Копенгагена. На самом деле впервые она была поставлена в шведском переводе в Стокгольме, за несколько дней до постановки в Христиании. Очень скоро пьеса дошла и до Берлина, Мюнхена, Вены и других немецких и австрийских театров. Она была сыграна в Париже, в Свободном театре в 1894 году. Персонаж Берента, юриста, ставший любимым у известного шведского актера Эрнста Поссарта, по общему признанию, был более или менее похож на портрет известного норвежского юриста по фамилии Дункер. Когда Бьернсон писал пьесу, он поехал погостить на несколько дней к Дункеру, который должен был проинструктировать его о юридическом аспекте банкротства. Бьернсон воспользовался возможностью изучить юриста так же хорошо, как и закон.

"Король" (Конген) был написан в Аулестаде, норвежском доме, в котором Бьернсон поселился после своего возвращения из-за границы, и опубликован в Копенгагене в 1877 году. Возможно, неудивительно, что пьеса с ее любопытным сочетанием поэзии и социальной философии и несколько буйной (хотя всегда интересной) многословностью поначалу не имела заметного успеха на сцене; но интерес, вызванный опубликованной книгой, был огромным. Она была широко прочитана и бурно обсуждалась как в Скандинавии, так и за рубежом; и хотя, с одной стороны, она навлекла на Бьернсона самые грубые оскорбления и самую резкую критику со стороны его политических оппонентов, с другой стороны, его выдающийся соотечественник (чье мнение стоило знать) вынес свой вердикт на политическом митинге, состоявшемся вскоре после публикации пьесы, что “самое примечательное, что произошло в Норвегии в последнее время — или, во всяком случае, одно из самых примечательных — на мой взгляд, это последняя книга Бьернсона —Король. ”

Идея “демократической монархии” — своего рода реформированной конституционной монархии, которая должна была стать домом на полпути к республиканству - не была совершенно новой; Успех Бьернсона заключался в том, что он представил проблему так, как она видится изнутри, то есть с точки зрения короля. Его противники, конечно, заклеймили его как раскаленного республиканца, которым он не был. В предисловии, которое он написал для более позднего издания пьесы, он говорит, что задумывал пьесу главным образом не как аргумент в пользу республиканизма, а “для расширения границ свободной дискуссии”; но в то же время он считал республику высшей формой правления, и все европейские государства с разной скоростью продвигались к ней.

Король состоит из удивительно несочетаемых элементов. Встреча на железной дороге в первом акте - чистая комедия, которую можно сравнить со встречей в "Враге общества" Ибсена; последний акт - мелодрама с большой примесью удивительно интересной социальной философии; промежуточные действия выдают поэта, который всегда лежал в основе драматурга в Бьернсоне. Грубость, опять же, мелодраматического появления призрака отца Клары в третьем акте странно контрастирует со зрелой продуманностью большей части последнего акта и с нежным очарованием того, что было раньше: И — самое странное несоответствие из всех в пьесе, по сути “актуальной” — в оригинале между каждым актом есть таинственный “меллемспил”, или “интерлюдия” в стихах, состоящая из несколько загадочных диалогов между гениями и Невидимыми хорами в облаках, между “Седым стариком” и “Хор тиранов” в пустынной сцене из снега и льда, между Хорами мужчин, женщин и детей в лесном пейзаже и так далее — их высказывания по своей природе напоминают самые неясные хоры греческих драматургов, но по большей части имеют менее очевидное отношение к самой пьесе. Подобный прием неизбежно наводит современного читателя на мысль об использовании “невидимого хора” аналогичным образом Томасом Харди в "Династиях"; но интерлюдии Харди тесно связаны с его драмой и помогают ей развиваться, чего нет у Бьернсона. Они были полностью опущены в настоящем переводе по причине их полной избыточности, а также из-за крайней трудности сохранения их “атмосферы” в переводе.

Ни одна из трех пьес, включенных в настоящий том, ранее не переводилась на английский. Сохранились немецкая, французская и шведская версии The Editor; Немецкая, шведская, финская, французская и венгерская версии The Bankrupt; французская и испанская версии The King.

OceanofPDF.com

РЕДАКТОР

ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДРАМАТИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖE

ЭВЬЕ, преуспевающий дистиллятор.

МИССИС ЭВЬЕ. ГЕРТРУДА, их дочь, помолвлена с

ХАРАЛЬД РЕЙН.

ДОКТОР.

РЕДАКТОР.

ХОКОН РЕЙН, фермер-йомен.

ХАЛЬВДАН РЕЙН и ХАРАЛЬД РЕЙН, его братья.

АССИСТЕНТ ВРАЧА.

ИНГЕБОРГ, служанка Эвжей.

ДЖОН, кучер Эвджес.

ЭКОНОМКА ХАЛЬВДАНА РЕЙНА.

СЛУЖАНКА ХАЛЬВДАНА РЕЙНА.

Фонарщик.

Действие происходит в городке в Норвегии.

АКТ I

[СЦЕНА.—Зал для завтрака в доме ЭВЬЕ. Стеклянный шкаф с двумя перегородками стоит у левой стены, далеко впереди. На нем стоят различные предметы. За ним - плита. В глубине комнаты буфет. В середине комнаты небольшой круглый складной столик, накрытый на четыре персоны. У плиты есть кресло; справа диван; стулья и т.д. Дверь в задней части комнаты и еще одна в левой стене. На стенах висят картины, и общее впечатление от комнаты - ощущение уюта. ЭВЬЕ, МИССИС ЭВЬЕ и ГЕРТРУДА сидят за столом. ИНГЕБОРГ стоит у буфета. Завтрак проходит в тишине, когда поднимается занавес. ИНГЕБОРГ забирает чашку ЭВЬЕ и снова наполняет ее. Когда она возвращает ее ему, раздается звонок. ГЕРТРУДА встает.]

Эвье. Сиди спокойно; Джон пойдет к двери.

(ГЕРТРУДА снова садится. Сразу после этого раздается еще один звонок.)

Миссис Эвье. Что может делать Джон?

Ingeborg. Я пойду.

(Выходит. Она возвращается, показывая на ХАРАЛЬДА РЕЙНА, который вешает шляпу и пальто в прихожей, прежде чем войти.)

Харальд. Доброе утро!

Эвье и миссис Эвье. Доброе утро!

(ХАРАЛЬД пожимает им руки.)

Харальд (обращаясь к ГЕРТРУДЕ, которая сидит справа). Доброе утро, Гертруда! Я сегодня немного опоздал?

(ГЕРТРУДА, взяв его за руку, с любовью смотрит на него, но ничего не говорит.)

Миссис Эвье. Да, я полагаю, вы уже давно соблюдаете конституцию, хотя погода не из лучших.

Харальд. Это не так; я ожидаю, что к полудню у нас будет густой туман.

Эвье. Ты завтракала перед выходом?

Харальд. Я так и сделал, спасибо. (ИНГЕБОРГ, которая подошла с чашкой кофе.) Нет, спасибо. Я посижу здесь, пока ты заканчиваешь.

(Садится на диван позади ГЕРТРУДЫ.)

Миссис Эвье. Как поживает ваш брат Халвдан?

Харальд. Сегодня немного лучше, спасибо, но, конечно, мы не можем на этом основываться.

Эвье. Твой старший брат приедет навестить его?

Харальд. Да, мы ожидаем его каждый день. Вероятно, с ним приехала его жена, и это стало причиной задержки; ей трудно уехать.

Миссис Эвье. Халвдан так часто говорит о ней.

Харальд. Да, я верю, что она его лучший друг.

Эвье. Неудивительно, что она хочет прийти и попрощаться с ним. Кстати, вы видели, как газета сегодня прощается с ним?

Харальд. Да, я видел это.

Миссис Эвье (поспешно). Надеюсь, Хальвдан этого не видел?

Харальд (улыбаясь). Нет, Хальвдан уже давно не читал газет.

(Пауза.)

Эвье. Тогда, я полагаю, ты тоже читала, что о тебе говорят?

Харальд. Естественно.

Миссис Эвье. Это хуже всего, что они говорили о вас раньше.

Харальд. Ну, конечно, ты знаешь, что сегодня вечером состоится мое предвыборное собрание.

Эвье. Могу сказать, что это расстроило нас.

Миссис Эвье. День за днем мы просыпаемся и обнаруживаем, что в наш дом вторглись эти мерзости. С этой приятной мысли можно начать свой рабочий день!

Харальд. Неужели образованным людям так необходимо начинать свой день с чтения подобных вещей?

Миссис Эвье. Что ж, у кого—то должна быть газета.

Эвье. И большинство людей ее читают. Кроме того, нельзя отрицать, что многое из того, что в ней есть, правда, хотя общая тенденция - принижать всех.

Харальд (вставая). Да, именно так. (Наклоняется через плечо ГЕРТРУДЫ.) Гертруда, ты это читала?

Гертруда (не смотрит на него и на мгновение колеблется; затем говорит мягко): Да.

Харальд (вполголоса). Так вот оно что!

(Отходит от нее.)

Эвье. Должен тебе сказать, у нас тут была небольшая сцена.

Харальд (расхаживая взад-вперед). Да, я могу это понять.

Эвье. Я повторю то, что уже говорил: они пишут о вас, и мы должны за это страдать.

Миссис Эвье. Да, и особенно Гертруда.

Gertrud. Нет, я вообще не хочу, чтобы кто—нибудь рассматривал меня в этом вопросе. Кроме того, меня задевает не то, что о вас пишут в газете ...

(Резко останавливается.)

Харальд (который подошел к ней). Но что чувствуют по этому поводу твои родители? Это все?

(ГЕРТРУДА не отвечает.)

Эвье (отодвигая тарелку). Ну вот, я доел!

(Они встают из-за стола. Миссис ЭВЬЕ помогает ИНГЕБОРГ убрать вещи, которые ИНГЕБОРГ выносит из комнаты.]

Миссис Эвье. Не могли бы вы умыть руки от политики, Харальд?

(ГЕРТРУДА уходит налево.)

Эвье (который следил за ГЕРТРУДОЙ глазами). Мы не можем отрицать, что нам очень больно оттого, что в старости в наш мирный дом вторгаются все эти склоки и мерзость.

Миссис Эвье (которая позвонила ИНГЕБОРГ, чтобы та передвинула стол). Тебе тоже не нужно этого делать, Харальд! Ты взрослый мужчина и сам себе хозяин.

(Входит ИНГЕБОРГ. ХАРАЛЬД помогает ей передвинуть стол.)

Эвье (жене). Смотри, чтобы Ингеборг не услышала. Пойдем, пройдем в мою комнату.

Миссис Эвье. Вы забываете, что там открыты все окна. Я распорядился разжечь здесь камин, чтобы мы могли остаться здесь.

Эвье. Очень хорошо, тогда посидим здесь. (Садится у камина.) Не хотите ли сигару?

Харальд. Нет, спасибо.

(ИНГЕБОРГ выходит.)

Эвье (берет сигару и закуривает). Как только что сказала моя жена — не мог бы ты умыть руки от политики, Харальд? Вам, у кого есть и талант, и средства, не нужно теряться в поисках призвания в жизни.

Харальд (садясь на диван). Если у меня и есть какой—то талант, то к политике, и поэтому я намерен посвятить ему все свои средства.

Эвье. Что ты предлагаешь этим выиграть?

Харальд. То, чего надеется добиться любой, кто верит в правое дело, то есть помочь ему в этом.

Эвье. И стать членом кабинета министров?

Харальд. Я, конечно, могу сделать это любым другим способом; хорошо, я признаю, что это моя идея.

Эвье. Ты не будешь избрана сейчас.

Харальд. Это мы еще посмотрим.

Эвье. А если тебя завтра не переизберут?

Харальд. Тогда я должен найти какой-нибудь другой способ.

Эвье. Всегда с одним и тем же объектом?

Харальд. Всегда с одной и той же целью.

(ЭВЬЕ вздыхает.)

Миссис Эвье (которая взяла свое шитье и села у камина). Ох уж эта политика!

Харальд. В любом случае, сейчас это самые важные факторы в жизни.

Эвье. Мы не предполагаем, что можем оказывать на вас какое-либо влияние. Но, во всяком случае, возможно, что вы сами не задумывались о том положении, в которое поставили всех нас.

(И он, и его жена избегают смотреть на ХАРАЛЬДА во время этого обсуждения.)

Миссис Эвье. Скажи, что ты на самом деле имеешь в виду, дорогая — что он делает нас всех совершенно несчастными, и это правда!

Харальд (встает и ходит взад-вперед). Что ж, послушайте — у меня есть предложение. Она заключается в том, что вы должны немедленно отказаться от всяких возражений против того, чтобы Гертруда вышла за меня замуж. Сегодня мой брат снова выразил желание, чтобы мы обвенчались у его постели, чтобы он мог принять в этом участие. Едва ли нужно добавлять, насколько это сделало бы меня счастливой.

Эвье. Но будь она здесь, дома, или замужем за вами, вы знаете, горе ее родителей было бы таким же сильным каждый раз, когда их ребенок подвергался преследованиям.

Миссис Эвье. Вы, конечно, можете это оценить!

Харальд. Но какой ответ я должен дать на просьбу моего брата? — скорее всего, последний, который он когда—либо ...

(Останавливается.)

Эвье (после паузы). Он очень добр, что желает этого, как всегда. Ничто не сделало бы нас счастливее; но мы, ее родители, не считаем, что вы могли бы сделать нашу дочь счастливой, пока вы остаетесь в политике и придерживаетесь того курса, которым вы сейчас движетесь.

Харальд (после паузы, во время которой он стоял неподвижно). То есть ты собираешься разорвать нашу помолвку?

Эвье (быстро взглянув на него). Отнюдь!

Миссис Эвье (одновременно). Как вы можете говорить такое?

Эвье (снова поворачиваясь к огню). Мы говорили об этом сегодня с Гертрудой — о том, нельзя ли было бы убедить вас выбрать какую-нибудь другую карьеру.

Миссис Эвье. Теперь вы понимаете, почему Гертруда показалась вам расстроенной. Вы должны выслушать нас сейчас, как это сделала она, со всем дружелюбием.

Эвье (встает и становится спиной к камину). Первое, что я делаю утром, это читаю газету. Вы знаете, что было в нем сегодня — то же самое, что есть в нем сейчас каждый день.

Миссис Эвье. Нет, я уверен, что никогда еще не было так плохо, как сегодня.

Харальд (снова ходит взад-вперед). Выборы совсем близко!

Эвье. Что ж, для нас, ее отца и матери, это так же болезненно, будь то до или после выборов. Мы не привыкли общаться с кем-либо, у кого нет первоклассных рекомендаций, а теперь нам приходится терпеть, когда сомнения бросают тень на нашего собственного зятя. Не поймите меня неправильно; на мой взгляд, для того, чтобы верительные грамоты были первоклассными, они должны не только быть таковыми на самом деле, но и считаться таковыми людьми в целом. (ХАРАЛЬД снова начинает расхаживать взад-вперед.) Второе, что я делаю утром, - это распечатываю свои письма. Среди сегодняшних писем было несколько от друзей, которых мы пригласили на вечеринку, которую собирались устроить — если, конечно, болезнь вашего брата внезапно не ухудшится. Не менее десяти из них отказываются от нашего приглашения — большинство из них приводят какие-то оправдания, а некоторые чуть более убедительно указывают на реальную причину; но один из них говорит прямо, и у меня здесь есть его письмо. (Достает его из кармана.) Я сохранил его для тебя. Это от старого друга моего отца, епископа. У меня нет с собой очков, и то, что я потерял их, покажет вам, в каком я душевном состоянии. Не думаю, что я делал это ради ... Вот, прочти сам! Прочти вслух!

Харальд (берет письмо). “Мой дорогой мистер Эвье. Поскольку вы сын моего бедного дорогого друга, вы должны выслушать от меня правду. Я не могу добровольно прийти в ваш дом, пока я могу встретить там определенного человека, который, безусловно, является одним из вас, но, тем не менее, является человеком, к которому я не могу относиться с полным уважением”.

Миссис Эвье. Ну, Харальд, как ты думаешь, какие у нас должны быть чувства, когда мы читаем подобные вещи?

Эвье. Не воображай, что, несмотря на это, мы не испытываем к тебе должного уважения. Мы только просим вас обеспечить счастье нашей дочери. Вы можете сделать это одним словом.

Миссис Эвье. Мы знаем, кто вы, что бы ни говорили люди, даже если они епископы. Но, в свою очередь, вы должны доверять нашему суждению; и наш вам совет таков: покончите с этим! Немедленно женись на Гертруде и уезжай в свадебное путешествие; к тому времени, как ты вернешься, людям будет о чем поговорить — и ты тоже найдешь себе занятие.

Эвье. Вы не должны понимать нас неправильно. Мы не подразумеваем принуждения. Мы не настаиваем на этой альтернативе. Если вы хотите выйти замуж, вы должны это сделать, не чувствуя себя обязанной менять свое призвание ради нас. Мы только хотим дать понять, что это причинило бы нам боль — очень глубокую.

Миссис Эвье. Если вы хотите найти время, чтобы все обдумать, или хотите обсудить это с Гертрудой или со своим братом, сделайте это!

(Входит ГЕРТРУДА и ходит по комнате в поисках чего-то.)

Эвье. Что ты ищешь, дорогая?

Gertrud. О, ради...

Миссис Эвье. Я полагаю, это из-за газеты; ваш дедушка спрашивал о ней.

Эвье. Конечно, ему нет необходимости это читать?

Миссис Эвье. Он тоже просил меня об этом. Он прекрасно знает, что сделало нас всех несчастными.

Эвье. Ты не можешь сказать ему? Нет, так не пойдет.

Миссис Эвье (обращаясь к ГЕРТРУДЕ). Я полагаю, вам пришлось признаться ему, в чем дело?

Гертруда (пытаясь скрыть волнение, которое для нее почти непосильно). ДА.

(Находит газету и выходит.)

Миссис Эвье (когда ГЕРТРУДА уходит). Бедное дитя!

Эвье. Не кажется ли тебе предзнаменованием то, что она несет ему, со всем тем, что там говорится о тебе и о твоем брате? Я расскажу вам, как это меня поражает. Ваш брат гораздо более одаренный человек, чем я; и хотя, как говорится в той газете, это правда, что из всего, над чем он работал, ничего ни к чему не привело, все же, возможно, он, тем не менее, добился большего, чем вы или я, хотя мы вдвоем многое сделали для увеличения процветания нашего города. Я чувствую, что это так, хотя и не могу точно выразить, что я имею в виду. Но подумайте о репутации, которую он оставит после себя. Все образованные люди скажут именно то, что написано в этой газете сегодня, а завтра о нем забудут. Ему вряд ли найдется место в истории, поскольку история занимается только великими лидерами человечества. К чему же тогда все это приводит? Ни настоящей, ни посмертной славы; но смерть — смерть все время. Сейчас он умирает понемногу, умирает от самых ужасных преследований; и эмоции, которые его конец вызовет у нескольких человек, нельзя назвать посмертной славой. (ХАРАЛЬД начинает говорить, но останавливает себя.) Ты можешь надеяться, что этот бой пройдет лучше? Ты думаешь, что ты сильнее? Очень хорошо; возможно, у вас хватит сил вынести это, пока не придут другие времена и вместе с ними другие мнения. Но рядом с вами будет тот, у кого не хватит сил вынести это. Гертруда не сильна — она никогда не могла этого вынести; да и сейчас — уже...

(Останавливается из-за своего волнения.)

Миссис Эвье. Она скрывает это от вас, но она не может скрыть это от нас. Кроме того, наш друг — наш дорогой доктор - только вчера сказал ...

(Разражается слезами.)

Эвье. Мы никогда не говорили тебе, но некоторое время назад он предупредил нас; мы понятия не имели, что это так серьезно и что это как-то связано с этим. Но вчера он напугал нас; он сказал, что она... Что ж, вы можете спросить его сами. Он сейчас будет здесь.

(ХАРАЛЬД наполняет стакан водой и подносит его к губам, но снова ставит, не пригубив.)

Миссис Эвье (подходит к нему). Мне так жаль тебя, Харальд! Чтобы это свалилось на тебя именно сейчас, когда твой замечательный брат при смерти, а ты сам подвергаешься преследованиям!

(Раздается звонок.)

Эвье. Но это должно быть предупреждением для тебя! Иногда одно движение может изменить ход всей жизни.

Миссис Эвье. И, пожалуйста, немного доверьтесь нам!

(Снова раздается звонок.)

Эвье. Что, черт возьми, стало с Джоном сегодня? Звонок раздается уже во второй раз.

Миссис Эвье. Я слышу, как одна из горничных открывает дверь.

Эвье. Я думаю, это доктор.

Миссис Эвье. Да, это он - я знаю его кольцо.

(Слышен стук в дверь.)

Эвье. Входи!

(Входит ДОКТОР.)

Доктор. Доброе утро! (Кладет шляпу и трость.) Ну, я слышал, Джон снова выкидывает свои шалости? Этот негодяй лежит в постели.

Эвье и миссис Эвье. В постели?

Врач. Пришел домой в четыре часа утра, пьяный. Естественно, сегодня заболел. Ингеборг попросила меня зайти к нему.

Эвье. Что ж!—Я полон решимости положить этому конец!

Миссис Эвье. Да, я никогда не мог понять, почему вы были так снисходительны к Джону.

Эвье. Он работает у нас пять лет; и, кроме того, это заставляет людей так говорить, если вам приходится отсылать своих слуг.

Миссис Эвье. Но, конечно, от таких вещей они говорят гораздо хуже!

Эвье. Что ж— он уедет сегодня же.

Доктор (ХАРАЛЬДУ). Как дела, Рейн? —Ого! Я понимаю. Я пришел в неподходящий момент со своими жалобами на Джона? У вас у всех на уме что-то более серьезное?

Миссис Эвье. Да, мы разобрались, как и договорились вчера.

Доктор. Ты должен простить меня, мой дорогой Рейн, за то, что вчера рассказал моим старым друзьям всю правду. Она (указывая на миссис ЭВЬЕ] была моей давней подругой по играм, а мы с ее мужем дружим с детства, так что у нас нет секретов друг от друга. И состояние Гертруды меня очень беспокоит.

Харальд. Почему ты никогда не говорил мне об этом раньше?

Врач. Бог свидетель, я достаточно часто намекал ее родителям, что она нездорова; но они всего лишь решили, что счастье в помолвке вполне излечит ее. Вы знаете, они внимательная пара, эти два дорогих человека; они не хотели показаться вмешивающимися.

Харальд. Их внимание, которое я ценю и за которое в последнее время постоянно имею основания быть благодарным, внезапно стало более мощным оружием, чем открытое сопротивление. Это превращает в обязанность то, что в противном случае я счел бы несправедливым принуждением. Но сейчас ситуация такова, что я не могу ни двигаться вперед, ни назад. После того, через что я прошел, вы должны понимать, что я не могу снять свою кандидатуру в самый канун выборов — а после выборов будет слишком поздно. С другой стороны — (с чувством) — я не могу, я не смею продолжать это, если это будет стоить мне... (Замолкает.)

Эвье (стоя перед камином). Ну, ну! Найди время подумать, мой дорогой мальчик; поговори об этом с ней и со своим братом.

Доктор (который сел на стул слева, немного в стороне от остальных). Я только что был у вашего брата. Замечательный человек! Но знаете, что пришло мне в голову, пока я сидел там? Он умирает, потому что он is мужчина. Единственные люди, пригодные для политической жизни в наши дни, - это те, чьи сердца превратились в камень. (Берет что-то со стола и встает.) Ах, только посмотрите сюда! Вот прекрасный образец окаменения. Это фрагмент какого-то пальмового листа, найденный в куске скалы на Шпицбергене. Я сам послал это тебе, так что я это знаю. Вот каким ты должен быть, чтобы противостоять арктическим штормам!— это принесет вред. Но твой брат— Что ж, его жизнь была подобна жизни настоящей пальмы, когда воздух шелестел в ее ветвях; смена климата была для него слишком внезапной. (Подходит к ХАРАЛЬДУ.) Тебе еще предстоит попробовать. Сможешь ли ты убить всю человечность, которая есть в тебе? Если вы сможете сделать себя такой же бесчувственной вещью, как этот камень, я осмелюсь предположить, что вы сможете выдержать эту жизнь. Но готовы ли вы рискнуть вступить в политическую жизнь такой ценой? Если это так — пусть будет так; но помните, что в этом случае вы также должны убить всю человечность в Гертруде - в этих двоих - в каждом, кто вам дорог. Иначе никто не поймет вас и не последует за вами. Если вы не сможете этого сделать, вы никогда не станете более чем дилетантом в политике — четвертью, восьмой частью политика — и все ваши усилия в том, что вы считаете своим призванием, будут жалкими!

Миссис Эвье (которая была занята в дальнем конце зала, но теперь садится рядом с пассажиром). Совершенно верно! Я знаю подобные случаи окаменения - и Боже, сохрани от этого всех, кого я люблю!

Эвье (подходит к ХАРАЛЬДУ). Я не хочу говорить ничего— что могло бы ранить твои чувства, и меньше всего сейчас. Но я просто хочу добавить свое предупреждение, потому что, по-моему, я обнаружил, что существует опасность того, что преследование может ожесточить вас.

Харальд. Да! — Но неужели ты думаешь, что только политика предлагает такую опасную перспективу?

Доктор. Вы совершенно правы! В наши дни все кричат: “Закалитесь!” Закаляться должны не только военные и врачи; закаляться должны коммерсанты, закаляться государственные служащие; и все остальные, по-видимому, должны быть закалены на всю жизнь. Но что все это значит? Это значит, что мы должны изгнать все тепло из наших сердец, все желания из нашего воображения. В глубине каждого из нас есть детское сердце - вечно молодое, полное смеха и слез; и это то, что мы должны убить, прежде чем будем “готовы к битве за жизнь”, как они выражаются. Нет, нет — это то, что мы должны сохранить; для этого оно нам и было дано!

(ХАРАЛЬД закрывает лицо руками и сидит так некоторое время.)

Миссис Эвье. Любая мать или любая жена знает это.

Эвье (стоя спиной к камину). Вы хотите вернуть эпоху романтики, доктор!

Доктор (со смехом). Не его ошибки — потому что в те дни нечистые умы привели к рождению многого нечистого. [Серьезно.] Но что это такое, когда все сказано и сделано, как не яростный протест со стороны тевтонского народа против романского духа и школы — замечательной школы, но не нашей. Нам это кажется бесплодной, чисто интеллектуальной школой — простой массой формул, которые привели к преждевременному развитию ума. И это был дух, который она воспитала — критический и бесплодный. Но эти школы мысли - это все, что у нас сейчас есть, и обе они вредны для нас! Они не приносят пользы сердцу или воображению; они не воспитывают веру или стремление к высоким достижениям. Посмотрите на нашу жизнь! Действительно ли наша жизнь принадлежит нам?

Миссис Эвье. Нет. Вам стоит только подумать о нашем языке, наших вкусах, нашем обществе, нашем...

Доктор (перебивая ее). Это внешние стороны нашей жизни, всего лишь внешние! Нет, загляните внутрь себя — посмотрите на такой взгляд на жизнь, о котором мы говорили, требуя ”закалки" — это наше? Можем ли мы, при всем нашем усердии, продвинуться в этом так же далеко, как, например, прирожденный парижский журналист? — стать подобными стальному бруску с острием на каждом конце, острием пера и острием меча? Мы не можем этого сделать; тевтонский темперамент не приспособлен для этого.

Эвье. О, мы на верном пути к этому. Посмотрите на бессердечную нетерпимость в нашей политике; скоро она будет соответствовать тому, что вы описывали.

Харальд. Каждый, кто с тобой не согласен, либо амбициозный негодяй, либо полусумасшедший, либо болван.

Доктор (смеется). Да, и здесь, на севере, в наших маленьких общинах, где человек встречается со всеми своими врагами в одной парикмахерской, мы чувствуем это так остро, как если бы мы вонзали друг в друга ножи! [Серьезно.] Мы можем смеяться над этим, но если бы мы могли сложить сумму страданий, которые были причинены семьям и отдельным людям— если бы мы могли увидеть конкретную сумму перед нами, мы бы поддались искушению поверить, что наша свобода была дана нам как проклятие! Ибо это is проклятие - уничтожать в нас человечность и делать нас жестокими друг к другу.

Харальд (встает, но стоит неподвижно). Но, мои добрые друзья, если вы придерживаетесь того же мнения по этому поводу, и я с вами согласен, — что нам делать дальше?

Доктор. Что нужно сделать дальше?

Харальд. Естественно, объединиться, чтобы положить этому конец.

Миссис Эвье (за работой). Что мы можем сделать?

Эвье. Я не политик и не желаю им становиться.

Доктор (смеется и садится). Нет, политик - это принцип, обернутый печатным набором инструкций по применению. Я предпочитаю, чтобы мне позволяли быть человеком.

Харальд. Никто не может справедливо настаивать на том, чтобы ты занялся каким-либо делом, к которому, как ты чувствуешь, у тебя нет призвания.

Доктор. Конечно, нет.

Харальд. Но, конечно, можно было бы настаивать на том, чтобы ты не помогал поддерживать положение дел, которое тебе ненавистно.

Все. Мы?

Харальд. Эта газета, которая является главной причиной всего нашего разговора, возьми ее.

Эвье. Ну что ты, возьми это в себя!

Харальд. Нет. Каждый раз, когда в нем есть что-нибудь неприятное обо мне или моих близких, оно отправляется мне анонимно.

Доктор (со смехом). Я не воспринимаю это; я читаю копию, выданную мне портье.

Харальд. Я уже слышал, как ты это говорил. Я воспользовался возможностью спросить у твоего портье. Он сказал, что он этого не читал и тоже не воспринял.

Врач (как и раньше). Тогда я хотел бы знать, кто за это платит!

Эвье. Газета незаменима для делового человека.

Харальд. Влиятельный бизнесмен мог бы сам по себе или, по крайней мере, с одним или двумя другими людьми основать газету, которая снова была бы ему так же полезна, как эта.

Эвье. Это достаточно верно; но, в конце концов, согласны ли мы с его политикой?

Харальд. Я приму помощь от любого, чье мнение об общественных делах совпадает с моим собственным. Кто я такой, чтобы притворяться, что осуждаю его? Но я не стану оказывать ему свою помощь ни в чем злонамеренном или порочном.

Доктор. Тьфу!

Харальд. Каждый, кто подписывается, вносит свой вклад или предоставляет какую-либо информацию в газету, которая является непристойной, оказывает свою помощь тому, что является порочным. И, более того, каждый, кто находится в дружеских отношениях с человеком, разрушающим общественную мораль, помогает ему это делать.

Доктор (вставая). Он все еще приходит сюда? (Молчание.)

Эвье. Мы с ним старые школьные товарищи, а я не люблю порывать со старыми знакомыми.

Миссис Эвье. К тому же он очень забавный человек, хотя я не могу отрицать, что он злонамеренный.

(ДОКТОР снова садится, напевая себе под нос.)

Харальд. Но это еще не все. И вы, и Доктор должны — с некоторым красноречием —

Доктор (со смехом). Спасибо!

Харальд. — выразил ваше отвращение к определенным политическим тенденциям— которым ни вы, ни я не симпатизируем и которые оскорбляют наши представления о гуманном поведении. Вы не чувствуете себя призванным активно участвовать в списках против них; но почему вы пытаетесь помешать тем, кто действительно чувствует себя призванным? Вы сетуете на существующее положение вещей — и все же помогаете поддерживать его и подружились с человеком, который является его защитником!

Доктор (поворачивая голову). Очевидно, мы защищаемся, Эвье!

Харальд. Нет— это я. Некоторое время назад мне сказали, что я на верном пути к тому, чтобы стать ожесточенным и черствым, и что я должен отказаться от своей карьеры — и что я должен сделать это также ради Гертруды, потому что она никогда не сможет разделить со мной эту борьбу. Мне сказали это в один из самых горьких моментов в моей жизни. И это заставило меня на мгновение заколебаться. Но теперь я снова повернулся лицом вперед, потому что ты просветил меня!

(В холле слышен короткий, резкий кашель.)

Миссис Эвье (вставая). Это он!

(Раздается стук в дверь; ДОКТОР встает и отодвигает стул. Входит РЕДАКТОР.)

Редактор. Доброе утро, дети мои! Как поживаете?

Миссис Эвье (садясь). Я не слышала звонка.

Редактор. Я не думаю, что вы это сделали — я вошел через заднюю дверь. Я застал вас врасплох, да? Вы тоже обсуждали меня — что? [Смеется.]

Эвье. Сегодня ты дала нам достаточно оснований для этого любым способом.

Редактор. Да, не так ли? Так мужчина поступает со своими лучшими друзьями — а?

Эвье. Это правда.

Редактор. Своим старым школьным товарищам — соседям — а? Полагаю, это нарушило вашу природную сдержанность — а?

Эвье. Я горжусь своей сдержанностью.

Редактор. Столько же, сколько на твоем бренди!

Эвье. Ты собираешься снова начать свой бред?

Редактор. Доброе утро, доктор! Вы сегодня утром произносили перед ними прекрасную речь?— о моей газете? или о человечестве?—романтизме? или католицизм?—а? [Смеется.]

Доктор (смеется). Несомненно, один из нас двоих произнес прекрасную речь этим утром!

Редактор. Не я. мое было сделано вчера!—Как поживает ваш портье?

Доктор (смеется). Очень хорошо, стыдно признаться.

Редактор. У моей газеты есть верный подписчик, если хотите! (ДОКТОР смеется.) Что ж, миссис Эвье, я могу сообщить вам новости о вашем человеке, мастере Джоне!

Миссис Эвье. Вы можете? Это больше, чем я могу.

Редактор. Да, он все еще в постели. Вот почему я зашел с черного хода — справиться о его здоровье.

Миссис Эвье. Но как?

Редактор. Как он после вчерашнего?

Миссис Эвье. На самом деле, я верю, что вы все знаете. Мы понятия не имели, что его не было дома прошлой ночью.

Редактор. О, это самые последние сведения! Он выступал в качестве оратора — разумеется, он был пьян — перед Ассоциацией, основанной будущим зятем его хозяина. И он произнес самую эффектную речь — действительно, спикеры этой Ассоциации всегда произносят самые эффектные речи! Все дело было в Скользящей шкале налогообложения, распределении прибыли между рабочими, необходимости лейбористского большинства в парламенте и т.д., и т.п., во всей обычной социалистической шумихе. Вы видите, насколько заразительны интеллектуальные идеи!

Эвье. Что ж!— Я сегодня же выгоню его из дома!

Редактор. Но это не соответствует твоей любви к умеренности, Эвье!

Эвье. Это скандал.

Редактор [ЭВЬЕ]. Но не самый плохой. Потому что, если вы хотите избежать подобных вещей, есть и другие, которых вы должны выгнать из дома.

(Бросает взгляд на ХАРАЛЬДА.)

Эвье. Вы, кажется, намерены сегодня поссориться?

Редактор. Да, с вашей “модерацией”.

Эвье. Тебе от этого было бы ничуть не хуже.

Редактор. “Бренди и умеренность” — ваш девиз, не так ли?

Эвье. Перестань нести чушь!—Я знаю одно, и это то, что вы, кажется, находите бренди с моей винокурни удивительно вкусным!

Доктор (прерывая их). Когда вы в таком провоцирующем настроении, в глубине вашего сознания всегда таится какая-нибудь обида. Выкладывайте! Вы знаете, я врач; я хочу докопаться до причины вашей жалобы!

Редактор. Знаете, вы не очень преуспели в этом, когда сказали, что у моей горничной холера, а на самом деле она была всего лишь... [Смеется.]

Доктор (смеется). Ты собираешься снова поднимать эту историю? Ты знаешь, что каждый склонен совершать ошибки — даже ты, мой мальчик!

Редактор. Конечно. Но прежде чем совершить ошибку на этот раз — гм!— Я хотел бы прежде всего поинтересоваться, не...

Доктор. Ах, вот оно!

Редактор — есть ли у вас какие-либо возражения против упоминания Джона в моей статье?

Миссис Эвье. Какое отношение к нам имеет Джон?

Редактор. Ровно столько, сколько имеет Ассоциация, где он произнес свою речь; это — гм! — один из семейных институтов!

Эвье. Я имел не больше отношения к тому, чтобы сделать Джона таким, какой он есть, чем к тому, чтобы сделать эту Ассоциацию такой, какая она есть.

Редактор. Ваш будущий зять сделал Ассоциацию такой, какая она есть, а Ассоциация сделала Джона таким, какой он есть.

Доктор. Или, говоря наоборот: Джон - слуга мистера Эвье; Джон стал активным членом Ассоциации; следовательно, мистер Эвье является покровителем Ассоциации.

Редактор. Или так: Джон, будучи слугой известного мистера Эвье, по этой причине стал активным членом Ассоциации, которую, как он выразился, будущий зять его работодателя “имел честь основать!”

Миссис Эвье. Вы, конечно, не собираетесь опубликовать это в газете?

Редактор (смеется). Это собственные слова Джона.

Мистер Эвье. Конечно, он никогда бы не поместил в газету бредни подвыпившего мужчины. (Обращаясь к своей жене.) Неужели ты не понимаешь, что он шутит?

Редактор (откашливается). Это уже напечатано.

Доктор. О, ерунда!

Редактор. Сцена дала возможность сделать чрезвычайно забавный набросок, без упоминания каких-либо имен.

Мистер Эвье. Я искренне надеюсь, что

Доктор (ЭВЬЕ). О, он просто дразнит тебя! Ты его знаешь.

Редактор. Что вы об этом думаете? “Тем, кто косвенно поддерживает столь опасное учреждение, придется столкнуться с разоблачением”. — Я вполне согласен с этим.

Миссис Эвье (вставая). Что вы имеете в виду? Вы имеете в виду, что мой муж—?

Редактор. Небольшой испуг послужит ему хорошей дисциплиной!

Эвье. То, что вы процитировали, означает обвинение против нас — независимо от того, говорите вы серьезно или шутите?

Доктор. Он всего лишь пытается напугать вас пугалом; знаете, это не в первый раз!

Эвье. Да, но чего мне бояться? Я не состою в Ассоциации.

Редактор. Но люди, которые принадлежат к нему, часто бывают в вашем доме. Человека узнают по компании, в которой он находится.

Миссис Эвье. Я действительно начинаю думать, что он говорит серьезно.

Редактор. Вы имеете в виду, что это слишком уродливая вещь, чтобы шутить?

Эвье. Возможно ли, что ты всерьез имеешь в виду Джона как моего слугу?

Редактор. Разве он не ваш слуга?

Эвье. И опубликовать это в газете, чтобы все прочитали?

Редактор. Нет — только для тех, кто читает статью.

Эвье. И ты пришла сюда, чтобы сказать нам это?

Редактор. Ты думаешь, я бы сделал это, не сказав тебе?

Миссис Эвье. Это совершенно бесстыдно!

Редактор. Это, безусловно, так.

Эвье. Ты собираешься поссориться со мной?

Редактор. Конечно!

Эвье. Со своим школьным товарищем? —тем, кто был тебе настоящим другом во всех твоих взлетах и падениях? Это отвратительно!

Редактор. Возможно, ты был моим другом именно для того, чтобы я держал язык за зубами!

Миссис Эвье. Вы не могли так вести себя с подругой!

Редактор (сухо). Моему собственному брату, если он встанет у меня на пути!

Харальд (про себя). Это уж слишком! (Выходит вперед.) Неужели ваша ненависть ко мне настолько сильна, что из-за меня вы должны преследовать даже моих будущих свекровей, ваших собственных старых друзей?

Редактор (который, как только ХАРАЛЬД вышел вперед, отвернулся к ДОКТОРУ). Вы слышали, как людей избивают, чтобы они пошли на сегодняшнее собрание выборщиков? Последние политические речи кампании должны произноситься с красным огнем, горящим за кулисами! [Смеется.]

Миссис Эвье (подходит к нему). Нет, ты не уйдешь от этого, сменив тему. Вы действительно намерены опубликовать статью о моем муже в своей газете?

Редактор. Он ставит себя туда.

Эвье. Я, которая всю свою жизнь избегала участия в какой-либо политической партии?

Доктор. Какое отношение Эвье имеет к политике Харальда Рейна?

Редактор. Он их одобряет!

Миссис Эвье. Нет! тысячу раз нет!

Эвье. Да ведь только сегодня

Доктор. Я могу засвидетельствовать это!

Редактор. Протестовать бесполезно!

Эвье. Но ты должна поверить нашим заверениям!

Редактор. Бах! Завтра вы увидите кое-что еще —

Эвье. Что-то еще?

Миссис Эвье. Против моего мужа?

Редактор. Тот скандал с Биржевым комитетом. Не менее трех писем в редакцию по этому поводу уже некоторое время лежат у меня в ящиках.

Эвье (в замешательстве). Вы собираетесь публиковать подобную чушь в своей газете? Самые уважаемые люди на Бирже—?

Г-жа Эвье. Члены Комитета—?

Редактор. Они уважаемые люди только до тех пор, пока уважают самих себя. Когда их председатель вступает в связи, оскорбляющие общественное мнение, вся их команда должна почувствовать, с каким человеком они общаются.

Доктор. Итак, из-за мистера Рейна вы собираетесь разоблачить Эвье, а из-за Эвье - Биржевой комитет? Полагаю, скоро придет моя очередь!

Редактор. Это придет.

Доктор. В самом деле!

Редактор. Все письма, которые были отправлены мне, от очень уважаемых людей. Это показывает, что общественное мнение изменилось; и общественному мнению нужно повиноваться! (Разводит руками.)

Эвье (обеспокоенным голосом). Совершенно верно, что я заметил по некоторым мелочам, что их характер ... (Оглядывается вокруг и сдерживает себя. Затем говорит более уверенно.] Но именно в такое время я обратился за помощью к тебе, мой друг. Вот почему я не особо беспокоился по этому поводу.

Редактор (ЭВЬЕ). Но ты же знаешь, что это ты сейчас нападаешь на меня!

Эвье. Я?

Миссис Эвье. Он?

Редактор. И, кроме того, у меня нет выбора в этом вопросе. Вы застелили свою постель и должны лечь на нее.

Эвье (снова начиная сердиться). Но ты действительно хочешь сказать, что сама не чувствуешь, насколько шокирующим является такое поведение старого друга?

Редактор. "Старый друг”, ”старый школьный товарищ", “сосед" — полный каталог!

Миссис Эвье. Я уверен, что вы не заслуживаете ни того, ни другого! [РЕДАКТОР смеется.] Подумайте, что вы написали сегодня о Халвдане Рейне, который умирает. Человек мог написать только то, что кто—кто-

Редактор. Ну?—кто?

Миссис Эвье. У которой нет ни капли сердца.

Редактор. Ha, ha! “Естественные привязанности!” — ”Семейные соображения!” Истина, моя дорогая леди, не имеет семейных уз; в ней нет уважения даже к “умирающему”.

Миссис Эвье. Да, действительно — каждый порядочный человек испытывает некоторое уважение к страданиям, и даже злые люди молчат в присутствии смерти!

Редактор. ”Страдалец” —"умирающий— - ”мученик”, я полагаю! О, мы знаем все эти старые истории!

Харальд (выходит вперед). Позволь мне сказать тебе, что ты человек, с которым я не снизойду до споров.

(Отходит от него.)

Редактор (который сразу же пересек комнату). Это театральное выставление напоказ “умирающего” на глазах у людей, которое позволил себе расчетливый брат, - это, конечно, то, что действительно шокирует во всем этом деле. Но я сорву с него маску.

Доктор (следуя за ним). Послушайте меня, сейчас; послушайте! Мы благородные люди, вы знаете! И даже если мистер Рейн позволил себе так увлечься, что упомянул о своем умирающем брате на публике — что ж, я не собираюсь говорить, что одобряю это, но, конечно, это простительно и...

Харальд (выходит вперед). Мне не нужна твоя защита, спасибо!

Доктор. Один из вас такой же сумасшедший, как и другой! (РЕДАКТОРУ.) Но какое отношение все это имеет к Эвье, учитывая, что, в конце концов, вся эта история с Рейнами...

Эвье (нетерпеливо обращаясь к РЕДАКТОРУ). Даю вам честное слово, что я также никогда не одобряла высказывания Харальда о его брате. Я человек умеренный, как вы знаете; я не одобряю его политику. Только сегодня -

Миссис Эвье. И какое отношение политика имеет к Биржевому комитету?

С доктором. Или с кучером Эвье!

Эвье. С таким же успехом тебе могло бы прийти в голову написать о моих клерках, или о моих рабочих, или...

Доктор. Его плотники, или пивовары, или лошади!

Редактор (внезапно замирает и сухо говорит): Вы можете быть уверены, что вещей вполне достаточно такими, какие они есть!

(Начинает застегивать пальто.)

Эвье. Неужели все так плохо?

Миссис Эвье. Боже милостивый!—тогда в чем дело?

Редактор (беря шляпу). Вы сможете прочитать это завтра вместе с некоторыми другими сведениями об “умирающем человеке”. До свидания!

Эвье и миссис Эвье (вместе). Но прежде чем ты уйдешь...

Доктор. Тише, тише! Давайте вспомним, что мы благородные люди! На что вы готовы поспорить, что все это не просто пугало, чтобы напугать вас?

Редактор (протягивая руку ДОКТОРУ). Я держу положение мистера Эвье в городе в своих руках!

Эвье (кипя от злости). Значит, ты хочешь разрушить это?

Миссис Эвье. Вам никогда в этом не преуспеть!

Доктор. Тише, тише! давайте вспомним, что мы благородные люди!

Эвье. В моем собственном доме — у моего старого школьного товарища — что у него хватило наглости—!

Редактор. Я открыто сказал тебе правду. И, если уж на то пошло, ты терпел от меня нечто большее в своем собственном доме, мой мальчик. Потому что несчастье в том, что ты трус.

Эвье. Я трус?

Доктор (смеется). Тише, тише! Давайте вспомним, что мы благородные люди!

Эвье. Да, я был достаточно слаб, чтобы бояться скандала, особенно в газетах, это правда; вот почему я слишком долго терпел тебя! Но сейчас ты увидишь, что я не трус. Покинь мой дом!

Миссис Эвье. Совершенно верно!

Доктор. Но вы должны расстаться как джентльмены, знаете ли.

Редактор. Пух! Ты отправишь мне сообщение напрямую, чтобы я перезвонил!

Эвье. У тебя хватает наглости говорить это?

Миссис Эвье (обращаясь к Эвье). Ну же, дорогая, не провоцируй его больше!

Редактор (поворачивается, чтобы уйти). Вы не посмеете поступить иначе.

Доктор. Но расстаньтесь как джентльмены!

Эвье (следуя за РЕДАКТОРОМ). Нет, уверена в этом, как в жизни —

Редактор. Вы отправите сообщение с просьбой перезвонить мне! Ha, ha, ha!

Эвье. Никогда, никогда!

Миссис Эвье. Моя дорогая!

Редактор. Да, вы это сделаете — прямо—сегодня! Ha, ha, ha!

Доктор. Не расставайтесь так! Расставайтесь нежно—

Эвье. Нет, говорю тебе!

Редактор (все время смеется). Да!

Миссис Эвье. Моя дорогая, помните, что вы можете спровоцировать один из своих приступов!

Редактор (в дверях). Ты слишком большой трус! Ha! ha!

(Выходит.)

Эвье (в ярости). Нет!

Редактор (просовывает голову в дверь). Да!

(Уходит.)

Доктор. Что за визит! Я все равно не могу удержаться от смеха! Ha, ha, ha, ha!

Эвье. Ты смеешь смеяться над этим?

Доктор. “Старые школьные товарищи" — ха-ха! “Умеренность” — ха-ха! “Та же вечеринка” — ха, ха, ха!

Миссис Эвье. О, мой муж болен!

Эвье (еле слышно). Да, немного воды!

Госпожа Эвье. Воды, воды, Харальд!

Доктор. Один из его приступов — это совсем другое дело. Вот (достает из кармана флакон) — понюхай! Вот оно! Теперь немного воды! (Дает ему немного.) На этот раз никакой опасности. Не унывай, старина!

Эвье. Какой скандал!

Миссис Эвье. Да, ты никогда не сможешь этого вынести, дорогая; я же тебе говорила.

Эвье. Подумать только, что мое имя появится в газетах, когда всю свою жизнь я...

Миссис Эвье.—Вы сделали все возможное, чтобы держаться подальше от подобных вещей! А вы такой милый, хороший, честный человек!— О, эта политика - проклятие мира!

Доктор (смеется). Как я вам уже говорил, вы должны пройти специальный процесс закаливания, прежде чем сможете их переносить.

Эвье. И подумай об общественном мнении, о моем положении, о моих связях! Это больше, чем я могу вынести!

Миссис Эвье (обращаясь к врачу). Я уверена, что когда он впервые прочтет что-нибудь о себе в газете, ему станет по-настоящему плохо! Я знаю, он этого не вынесет.

Доктор. О, он это переживет.

Миссис Эвье. Нет, он этого не сделает. Мне страшно при одной мысли об этом. Он никогда не сможет этого вынести, никогда!

Эвье. Хотя всю свою жизнь я старался держаться подальше от подобных вещей —!

Миссис Эвье. И теперь, в вашем преклонном возрасте, хотя вы заслуживаете этого не больше, чем ребенок, быть втянутой в это! Если бы я мог предотвратить это, я бы охотно взвалил на свои плечи все, что угодно...

Эвье. Нет, нет — только не ты! Только не ты!

Доктор. Но это не обязательно делается потому, что он пригрозил, что сделает это.

Эвье. Ты думаешь—?

Доктор. Он ужасно вспыльчивый, но я уверен, что он дважды подумает -

Миссис Эвье. — прежде чем он нападет на друга всей жизни! Да, это так, не так ли?

Эвье. Ты действительно думаешь, что тогда есть какая—то возможность?..

Доктор. Я действительно не могу сказать!

Миссис Эвье. В мире нет ничего невозможного!

Эвье. Мы оба были такими вспыльчивыми.

Доктор. Да, это должен быть более мирный разговор, чем тот, что был несколько минут назад!

Эвье. Я не знаю, как это так — в нем есть что-то такое провоцирующее.

Миссис Эвье. Да, и вам в последнее время тоже было не очень хорошо. Я часто вам это говорил.

Эвье. Нет, не видел. Это было просто одно событие за другим! И всю свою жизнь я старался держаться подальше от таких вещей!

Доктор. Вот что я тебе скажу, старый друг; я уверен, что лучше всего было бы...

Эвье. Что?

Доктор. Я уверен, что вам будет нелегко на душе, пока кто-нибудь не поговорит с ним.

Миссис Эвье. Да, разве это нельзя было сделать? Боже милостивый, это же не послание ему!

Эвье. Но кто бы...?

(Короткое молчание.)

Доктор. Я не знаю, кто был бы лучшим.

Миссис Эвье. Все наши старые друзья покинули нас; скоро у нас не останется ни одного.

Доктор. Что ж, в любом случае, у вас есть я.

Эвье. Ты бы действительно хотела—? Ты серьезно?

(Хватает его за руку.)

Доктор. Конечно, я пойду! Он не может меня съесть!

Миссис Эвье. Какая вы добрая! Конечно, вам нужно только сказать ему — и это чистая правда, — что мой муж никогда не смог бы этого вынести! Тот, кто все эти годы—

Эвье.—я вытерпел невероятное ради него, как от себя, так и от других!

Миссис Эвье. Да, это правда! А теперь ты уйдешь, дорогой друг — наш единственный друг!— и поговорите с ним вполне дружелюбно и разумно, не так ли?

Эвье. Но не откладывай! Он такой вспыльчивый, что мы должны найти его до того, как...

Доктор. О, я найду его; он всегда где-нибудь в городе.

Эвье. И скажи ему — спроси его —

Доктор. О, я знаю, что ему сказать.

Миссис Эвье. Совершенно верно!

Эвье. Спасибо! Я никогда не забуду, как в тот момент, когда все угрожало захлестнуть меня, ты был единственным, кто поддержал меня! Ах, я чувствую, как будто груз свалился с моих плеч! Я вдруг снова чувствую себя совершенно счастливой!

Доктор. Правильно. Возьми себя в руки! Я позабочусь обо всем остальном.

Эвье. Спасибо, спасибо! Но поторопись!

Доктор. Я ухожу! Моя шляпа? (Оборачивается, видит ХАРАЛЬДА и говорит сам себе.) Ага! Он выглядит так, словно с него было довольно всего этого. Это было бы шуткой для ...

Эвье. О, поторопись, мой друг!

Доктор. Да, да, если бы только я мог найти свою шляпу.

Миссис Эвье. Это на столе.

Доктор. Так оно и есть!

Эвье. Удачи тебе!

Миссис Эвье. И делайте это очень тактично!

Доктор (многозначительно). И я надеюсь, вам троим понравится!

(Выходит.)

Эвье. Что за утро!

Миссис Эвье. Мы, которые всегда старались относиться ко всему спокойно и снисходительно —

Эвье. Да, и вести наши семейные дела мирно и с любовью!

(Вскакивает и поворачивается к ХАРАЛЬДУ.)

Во всем виноват!

Миссис Эвье. Да, это вина Харальда! С того дня, как произошла эта злополучная помолвка, у нас здесь не было ни минуты покоя.

Эвье. Нет, нет, это не тот случай! Мы должны быть разумными. Сначала, когда перед мистером Рейном открывалось прекрасное будущее, когда люди соперничали друг с другом, чтобы поймать его, эта помолвка была честью как для нас, так и для нашей дочери. Но с того момента, как он занялся этой жалкой политикой, то есть с того момента, как заболел его брат, — что ж, он сам может видеть, к чему это привело для нас!

Миссис Эвье. И он, конечно, должен признать, что это не то, чего мы заслужили; на самом деле, это больше, чем может вынести уважаемая и хорошо воспитанная семья.

Харальд. Я вполне согласен, что это больше, чем должна мириться уважаемая и благовоспитанная семья.

Миссис Эвье. О, так вы тоже это чувствуете?

Харальд. Конечно. И единственное оправдание, которое я вижу, - это то, что в том же деле их гораздо больше. Только так подобные вещи становятся возможными.

Эвье. Я не понимаю. Многим еще нравится—?—нравится кому?

Харальд. Ты мне нравишься!

Миссис Эвье. В каком отношении?

Харальд. Я объясню. Большинство успешных политиков в наши дни добились своего положения не за счет собственного величия, а за счет прискорбной слабости других. Другая эпоха сформирует о них другую оценку — посмотрите на них с правильной точки зрения и обнаружите, что они гораздо меньше мужчин!

Эвье. Но какое это имеет отношение к нам?

Харальд. Что ж, просто попытайся оценить того человека, которого ты недавно выгнал из своего дома, а потом отправил сообщение...

Эвье. Мы не отправляли ему никаких сообщений!

Миссис Эвье. Наш друг пошел поговорить с ним. Это совсем другое дело!

Харальд. Что ж, меряй его своими мерками, а ваши - его! Он ушел, и он вернется героем-победителем. Будет ли это благодаря его величию или его таланту, возвышенности его мнений или его чувств? Нет, — это будет благодаря твоей прискорбной слабости.

Миссис Эвье. Честное слово!

Эвье. Ну, я...!

Харальд. Как ты думаешь, кто-нибудь, у кого есть хоть капля отваги, согласился бы участвовать в таком презренном положении вещей? Подумайте о своей собственной дочери, воспитанной этим добрым стариком, который лежит там, но послушным вам ребенком; подумайте, как она, должно быть, постоянно разрывается между тем, что она любит и уважает, и тем, что, по ее мнению, происходит здесь! Неудивительно, что она больна! Но запомни это — она больна не потому, что привязана ко мне; она больна из-за твоей прискорбной слабости!

Миссис Эвье. Как вы смеете говорить такие вещи! Так вы тоже—!

Эвье. Такое абсолютное отсутствие уважения!

Харальд. Послушай меня раз и навсегда. Я намерен, с Божьей помощью, продолжить борьбу, в которой погиб мой брат, благороднейший человек, которого я знаю! И Гертруда собирается принять свою долю участия в этой борьбе, как и я свою. Но приходить в этот дом до тех пор, пока он приходит сюда - проходить через то, через что я прошла сегодня, — до такой степени унижает мое самоуважение и оскорбляет мои лучшие чувства так глубоко, что либо его нога больше никогда сюда не ступит, либо меня!

Эвье и миссис Эвье. Но!

Харальд (тихо). Когда я пришел сюда сегодня, я думал, что мы сможем уладить дело без моего участия; но другого выхода нет, так что до свидания!

(Выходит. Наступает минутное молчание.)

Миссис Эвье. Он увольняет нас? Или он на самом деле не собирается порывать с нами?— Моя дорогая, в чем дело?

(Подходит к мужу.)

Эвье (не двигаясь с места). Скажи мне, моя дорогая, я плохой человек?

Миссис Эвье. Вы, плохой человек?

Эвье. Потому что, если бы я не был плохим, порочным человеком, они не могли бы так обращаться со мной, один за другим.

Миссис Эвье. Но, моя дорогая, ты лучший, милейший и внимательнейший из мужчин! А они бессовестные предатели по отношению к тебе, мой дорогой муж!

Эвье. Но как же тогда, черт возьми, могло случиться так, что я, которая всю свою жизнь старалась держаться подальше от подобных вещей — ведь я это делала, не так ли?

Миссис Эвье. Это знает каждый, кто хоть что-нибудь знает о вас.

Эвье. Как могло случиться, что в моем преклонном возрасте все меня презирают и оставляют? Конечно, это не преступление - хотеть жить в мире, помимо всего прочего?

Миссис Эвье. Нет, в самом деле; это то, чего хотят все порядочные люди.

Эвье. Да, я тоже так думал. Но теперь ты видишь!

Миссис Эвье. Но вам ужасно не повезло.

Эвье. Почему я должен был быть именно тем, кому ужасно не повезло? Большинство людей вообще избегают подобных вещей.

Миссис Эвье (вздрагивая). А вот и Гертруда.

Эвье. Бедное дитя!

Миссис Эвье. Что, черт возьми, мы должны ей сказать?

Эвье. Будь осторожна, моя дорогая! будь осторожна!

(Тихо входит ГЕРТРУДА и подходит к ним.)

Gertrud. Видел ли я, как Харальд уходил?

Миссис Эвье. Да, дитя мое, он— он ушел.

Gertrud. Не попрощавшись со мной?

Эвье. Это правда, он не попрощался с тобой.

Миссис Эвье. Вы ожидали, что он зайдет в комнату дедушки, чтобы попрощаться с вами?

Gertrud. ДА. Расскажи мне, как здесь все прошло?

Эвье. Почему тебя не было здесь, дорогая?

Гертруда (в изумлении). Я здесь? Вы сказали, что не хотите, чтобы я присутствовала —

Эвье. Я помню, да; мы подумали, что это было бы нежелательно.

Гертруда (по-прежнему тихо, но с растущей тревогой). Но как же тогда все прошло?

Эвье. Как у них все прошло? Плохо.

Миссис Эвье (поспешно). То есть он вел себя совсем нехорошо. Ты должна приготовиться к худшему, дитя мое!

Gertrud. Значит, это что-то очень плохое?

Эвье. Ты знаешь, что сейчас он немного торопится, когда у него так много дел. Ему не хватает должного чувства меры - но он, несомненно, научится этому.

Гертруда (почти неслышно). Но что это значит? Неужели он никогда не вернется?

Эвье. Никогда не вернется? Какой необычный вопрос! Конечно, он вернется. Он просто немного поторопился, знаете ли...

Gertrud. И сказал, что никогда не вернется?

Миссис Эвье. Перестаньте, перестаньте, моя дорогая, вы не должны волноваться.

Эвье. Ты знаешь, он так много говорил, что мы не должны придавать особого значения тому, что он говорил.

Gertrud. Так вот как это бывает!

Миссис Эвье. Мы должны учитывать все, через что он сейчас проходит —

Эвье (внезапно). Дитя мое, ты такая бледная...

Миссис Эвье (подходит к ней). Gertrud!

Гертруда (с тихим протестующим движением). Я должна дать дедушке выпить; собственно, за этим я и пришла. Так я случайно увидела Харальда в окно. Я отнесу дедушке его напиток.

(Занавес опускается, когда она выходит из комнаты.)

АКТ II

[СЦЕНА. — Улица в “дачном квартале” города. Между ним и другой улицей, идущей параллельно ему на заднем плане, расположены два дома, стоящих в садах, половина фасада одного из них выступает на сцену справа. Слева третья улица проходит под прямым углом к остальным, к задней части сцены. Левая сторона этой третьей улицы выходит в густо поросший лесом парк. Дом на переднем плане справа двухэтажный. Перед ним узкая полоска сада, обнесенная железной оградой с воротами. Ворота открыты. Входная дверь в дом находится сразу за этими воротами. В маленьком окне у двери горит свет; окна первого этажа погружены в темноту; в окнах верхнего этажа свет виден сквозь тяжелые шторы. Стоит зимний вечер, и все окутано необычайно густым туманом, в котором газовые фонари на улицах светят все тусклее и тусклее по мере того, как удаляются вдаль. Когда поднимается занавес, видно, как фонарщик спускается по стремянке с фонарного столба, где он только что зажег лампу на углу дома.]

Фонарщик (спускаясь на землю). В таком тумане все равно, горят лампы или нет.

[Видно, как МИССИС ЭВЬЕ отодвигает занавеску на окне второго этажа. Она открывает окно и выглядывает наружу.]

Миссис Эвье. Туман такой густой, моя дорогая, что я не вижу улицу через дорогу.

Эвье (подходит к окну в шубе и шапке). Так и есть!— Что ж, тем лучше, моя дорогая!

(Они удаляются в комнату; окно закрыто, занавески задернуты. Двое прохожих идут по улице справа, разговаривая.)

Первый прохожий. Страна туманов — старое представление о стране Туманов было представлением о смутных и слабых ощущениях, со светом разума, тусклым и размытым, как эти газовые лампы в тумане.

Второй прохожий. Так бы и было, если бы наши сердца часто не служили путеводными огнями для нашего затуманенного разума. Посмотрите на этот дом позади нас — завод по производству бренди. Дьявольская работа его разведки затуманила всю страну — затуманила ее бренди, — и там очень нужен какой-нибудь такой путеводный свет.

Первый прохожий. Ах да, старое представление о Стране Туманов заключалось в том, что туманы были ...

Звуки их разговора затихают, когда они проходят в парк слева. ГЕРТРУДА, плотно прикрытая вуалью и закутанная в меха, медленно выходит из парка. Она останавливается на углу и смотрит вниз по улице, затем медленно поворачивает направо, по пути поглядывая на дом. Едва она скрывается из виду, как открывается дверь дома и выходит ЭВЬЕ.]

Эвье. Примерно в это время он возвращается домой — я не осмеливаюсь пойти к нему домой и спросить о нем; я не знаю, примет ли он меня. Я не смею полагаться только на Доктора.—Эта неопределенность ужасна! (Он вздрагивает, увидев ГЕРТРУДУ, которую не узнает в тумане, идущую к нему.) Она внезапно поворачивается и идет обратно тем же путем, каким пришла.] Кто это был? Она здорово напугала меня в этом тумане! Ее меха казались скорее — нет, нет, этого не могло быть. Я не должен допустить, чтобы кто-нибудь узнал меня. (Поднимает высокий воротник своего пальто, так что виден только его нос.) Они оба назвали меня трусом, но они очень сильно ошибаются. Пытаться избежать скандала - это не трусость для человека, которого уважают и почитают за честь. Хм! Естественно, те, кто торгует скандалами, думают иначе!Действовать, не придавая значения мнению других, пренебрегать собственными пристрастиями, мириться с тем, что над тобой смеются — и все это ради предотвращения скандала, — значит быть сильным и мужественным. И это тоже достойно восхищения, потому что достойно восхищения бесстрашно действовать в интересах своей семьи, своего бизнеса и соблюдения приличий.

(Вздрагивает, услышав, что открылась его дверь. ДЖОН прошел по улице и зашел в дом.)

Это кто-то выходит из моего дома? Нет, это входит мужчина. И потом, подумать только, Харальд Рейн начал нести эту чушь о том, что я трус, потому что я отказался стать членом партии! Каждый должен принимать чью—либо сторону в политике - это их крик. Хм! Я бы сказал, что в наши дни требуется гораздо больше мужества, чтобы воздерживаться от принятия чьей-либо стороны. (Начинает снова.) Кто это? О, опять эта женщина. Она тоже кого-то ждет. Я думаю, мы оба сильно простудимся. (Ходит взад и вперед.) Странное ощущение - расхаживать взад-вперед на страже возле собственного дома. Трусость? Тьфу! Позволить надругаться над собой на людной улице, даже пальцем не пошевелив, чтобы предотвратить это, это было бы трусостью. Я только надеюсь, что он не пошел в обход другим путем? На этой улице гораздо больше движения, и кто—нибудь мог бы легко .... Я думаю, что сверну в сторону города и вернусь, когда буду немного подальше отсюда; это будет выглядеть менее подозрительно. Я должен поймать его, потому что его газета будет напечатана. (Смотрит на свой дом.) Моя бедная жена сидит там, наверху, ужасно встревоженная из-за меня!

(Уходит направо. Как только он уходит, открывается дверь дома и осторожно выходит Джон.)

ДЖОН. Значит, он ушел, не так ли? О, ну что ж, он обязательно вернется! Я подожду и поймаю его, обязательно! Tra, la, la, la, la! Я могу играть здесь, в тумане, пока он не вернется; мне нечего терять! И лучше всего будет поймать его на улице; он будет меньше суетиться и не сможет убежать от меня! Tra, la, la, la, la!

(Уходит направо. Мгновение спустя из парка выходит ХАРАЛЬД. Он одет так же, как ЭВЬЕ, но воротник его пальто не поднят.]

Харальд. В ее окне горит свет! Значит, она одна в своей комнате. Что мне теперь делать? Уже дважды я приходил посмотреть на этот свет; теперь я увидел его — и должен уйти! Прощай, моя дорогая! Наберись терпения и жди! Я знаю, что твои мысли сейчас со мной; и я знаю, ты чувствуешь, что мои мысли с тобой!

(Отворачиваясь от дома, он видит закутанную в вуаль фигуру ГЕРТРУДЫ, которая, как только подходит ближе, бросается к нему, откидывает вуаль и с радостью падает в его объятия.)

Gertrud. Я был уверен, что если ты не сможешь снова войти в дом, то останешься здесь! Я знал, что ты не уйдешь от меня, дорогая!

Харальд. Нет — ни сейчас, ни когда-либо.

Gertrud. И пока я ходил сюда взад и вперед в тумане, я чувствовал, что, хотя снаружи нас окружал весь этот мрак и холод, в наших сердцах были яркость и теплота уверенности.

Харальд. Да, наша любовь - единственная уверенность для меня! Туман может затуманить цель, к которой я стремлюсь, дорогу, которую я должен пройти, саму почву, на которой я стою; сомнения могут даже на какое-то время поколебать мою веру; но моя любовь к тебе ясно сияет сквозь все это!

Gertrud. Спасибо тебе, моя дорогая! Если это так, то нет ничего, что мы не могли бы преодолеть!

Харальд. Ты, конечно, знаешь, что произошло сегодня?

Gertrud. Я могу догадаться.

Харальд. Это правда, что ты болен? Почему ты мне никогда не говорил?

Gertrud. Нет, доктор говорит неправду; я не болен! Даже если бы и был, какое это имеет значение? Я должен был жить так долго, как только мог, и должен был выполнить свой долг, прежде чем сдаться!

Харальд. Вот как на это нужно смотреть!

Gertrud. Но я не болен! Я страдаю, это правда — и, вероятно, буду страдать — каждый раз, когда вас преследуют или моих родителей из-за меня. Потому что я втянул их во все это, к чему они совершенно не приспособлены, и именно поэтому мне так больно видеть, какими неподготовленными это их застает — больше всего, когда из нежности ко мне они пытаются это скрыть. Но я не могу изменить положение вещей. Мы боремся за дело, которое вы считаете правильным, и я тоже; конечно, это лучше, чем вообще никогда не страдать за какое-либо благое дело. Испытайте меня! Позволь мне разделить с тобой борьбу! Я не слабый; просто мое сердце болит за тех, кого я люблю.

Харальд. Ты великолепное, верное создание!—и ты мой!

(Обнимает ее.)

Gertrud. Ты бы слышал, что говорит дедушка!

Харальд. Да, как поживает дорогой старый джентльмен?

Gertrud. Очень хорошо, спасибо, хотя теперь он никогда не выйдет отсюда. Но он следит за вашей работой и говорит, что то, к чему вы стремитесь, правильно, если вы просите Божьего руководства на своем пути. Харальд— ты всегда будешь таким же, как сейчас — добрым и искренним, не так ли, дорогой? Не такой, как все они — ничего, кроме горечи и злобы, всегда говорит о принципах, последствиях и всем остальном, и всегда нападает на других? Если бы кто-то был вынужден быть таким, то быть политиком было бы проклятием.

Харальд. Я буду такой, какой ты меня сделаешь! Я думаю, что за общественной жизнью каждого человека вы можете увидеть его личную жизнь — есть ли у него настоящий дом и на что он похож, или у него есть только место, в котором он живет, то есть никакого настоящего дома.

Gertrud. С Божьей помощью я постараюсь сделать для вас светлый, уютный дом! И этот туман восхитителен, потому что он только делает мысль о таком доме еще уютнее! Из-за этого мы тоже кажемся такими одинокими; никто не ездит на машине или гуляет; и мы можем разговаривать так громко, как нам заблагорассудится, потому что туман заглушает звук наших голосов. О, теперь я снова чувствую себя такой счастливой! Знаете, я думаю, что это довольно приятно, когда тебя немного преследуют; это делает наши встречи намного ценнее!

Харальд. Но, знаешь, дорогой, встретить тебя вот так — и только сейчас —

Гертруда (когда они вместе прогуливаются взад и вперед). Да, конечно! Я совсем забыла, сколько тебе сейчас приходится выносить; я болтала без умолку. О, я не знаю, как я могу чувствовать себя такой счастливой, потому что я действительно ужасно расстроена. Но, знаете, я весь спектакль сижу рядом с дедушкой и думаю, даже не имея возможности говорить. Обычно я читаю ему вслух; время от времени он делает замечание, но на самом деле он больше живет на том свете, чем в этом сейчас.

[Они слышат вдалеке кашель и вздрагивают, потому что узнают его. Редактор и ЭВЬЕ, идущие вместе, ЭВЬЕ, по-видимому, очень серьезно разговаривающие, неясно видны сквозь туман на улице, идущей параллельно той, по которой находятся ХАРАЛЬД и ГЕРТРУДА. Видно, как Джон осторожно следует за ними. Они исчезают в парке.]

Харальд. Я слышу врага! Я уверен, что мельком увидел его там сквозь туман, разговаривающего с другим человеком.

Gertrud. Он всегда бродит по улицам, даже в такую погоду?

Харальд. Что ж, мы не позволим ему беспокоить нас.

(Они снова начинают расхаживать взад-вперед перед домом.)

Gertrud. Ты знаешь, кого я здесь встретил? Отец!

Харальд. Неужели? Тогда все так, как я и думал; другой мужчина вон там был твоим отцом!

Gertrud. Как ты думаешь, так оно и было? Бедный отец!

Харальд. Да, он слаб.

Gertrud. Но ты должен быть добр к нему. Он сам такой хороший. Подумайте, как мама любит его; она полностью погружена в него, потому что он такой хороший!

Харальд. Он хороший и способный человек. Но, но, но...

Gertrud. Они прожили очень спокойную жизнь. Мы, представители молодого поколения, стараемся брать на себя более тяжелые обязанности и большую ответственность, чем это делало старшее поколение. Но мы не должны сердиться на них.

Харальд. Боюсь, на них слишком легко рассердиться.

Gertrud. Нет, делай, как дедушка! Если он думает, что кто-то поддастся этому, он спокойно разговаривает с ними; если нет, он ведет себя с ними только ласково. Ты понимаешь, дорогая? — просто ласково.

Харальд. Ну, а сегодня - должен ли я был мириться с тем, что они позволяют обращаться с собой таким неподобающим образом и что они обращаются со мной таким неподобающим образом?

Gertrud. Неужели все действительно было так плохо?

Харальд. Ты не поверишь, на что это было похоже, уверяю тебя!

Гертруда (стоя неподвижно). Бедный отец! Бедный отец! (Обвивает руками шею ХАРАЛЬДА). Будь добр к ним, Харальд! — только из-за их недостатков, дорогой! Ты знаешь, что мы их дети, и это Божья заповедь, даже если мы и не были их детьми.

Харальд. Если бы я только мог сейчас взять тебя на руки и унести домой! Твоя любовь завладевает моим сердцем и моей волей и очищает их обоих. Сейчас в моей жизни кризис — и сейчас ты должен быть на моей стороне!

Gertrud. Послушайте! — для начала я пойду с вами на вашу сегодняшнюю встречу!

Харальд. Да, да, я приду и заберу тебя!

Gertrud. Здесь, внизу, у двери!

Харальд. Да!

Gertrud. И, во-вторых, сейчас я собираюсь вместе с вами проникнуть за городские стены.

Харальд. Но тогда мне придется снова проводить тебя домой.

Gertrud. Вы возражаете?

Харальд. Нет, нет! И ты многому научишь меня по дороге!

Gertrud. Да, ты станешь таким мудрым, прежде чем мы вернемся!

(Они уходят направо.)

[РЕДАКТОР и ЭВЬЕ выходят из парка. ДЖОН следует за ними, невидимый для них, и проскальзывает мимо них направо, когда они на мгновение останавливаются. Следующий разговор ведется торопливым тоном, и каждый раз, когда РЕДАКТОР повышает голос, ЭВЬЕ заставляет его замолчать, а сам говорит настойчиво пониженным голосом.]

Эвье. Но какое тебе — или общественности — дело до моих личных дел? Я не хочу иметь ничего общего с политикой.

Редактор, Что ж, тогда вам не следовало иметь с ним ничего общего.

Эвье. Когда я впервые с ним познакомился, он не был политиком.

Редактор. Тогда тебе следовало уволить его, когда он стал редактором.

Эвье. Должен ли я был бросить и тебя, когда ты стала одной из них?

Редактор. Позвольте мне повторить в последний раз, что речь идет не обо мне!

Эвье. Тише, тише! Что ты за парень! Ты приходишь в ярость, если кто-нибудь над тобой подшучивает. Но ты хочешь ударить всех подряд!

Редактор. Как вы думаете, я - это я сам?

Эвье. Кто ты, черт возьми, такая, если не ты сама?

Редактор. Я всего лишь слуга общественности.

Эвье. То есть публичный палач?

Редактор. Ну, да, если тебе так больше нравится. Но когда-нибудь ты заплатишь за это слово.

Эвье. Вот видишь! Всегда говоришь об оплате!—о мести!

Редактор. Вы заплатите за это, говорю вам!

Эвье. Ты совсем с ума сошла!—Пуф! Я потею так, словно сейчас адские деньки! (Меняет тон.) Подумай о том времени, когда мы вместе ходили в школу — когда ты никогда не мог лечь спать, не подойдя сначала поблагодарить меня за то, как весело мы проводили время вместе!

Редактор. Не надо этой чепухи! Я привык, чтобы меня ненавидели, презирали, плевали в меня, бичевали; если кто-то говорит со мной по-доброму, я ему не доверяю!

Эвье. Ты должна доверять мне!

Редактор. Нет, и, кроме того, я сегодня очень ясно заметил, что вы рассчитывали иметь меня в резерве, если когда-нибудь попадете в передрягу.

Эвье. Ну, кто же не рассчитывает на своих друзей? Разве не каждый принимает их в расчет?

Редактор. Я не знаю; У меня нет друзей.

Эвье. Разве ты не я? Думаешь, я бы бросил тебя в беде?

Редактор. Это лицемерие! Временами, когда я нуждался в этом, самым последним, о чем вы думали, было оказать мне какую-либо помощь!

Эвье. Разве я тебе не помог?

Редактор. Это тоже лицемерие - притворяться, что вы думаете, что я говорю о деньгах. Нет; когда меня обвиняли в бесчестии - во лжи, — у вас, “старого школьного товарища”, “старого друга”, “соседа”, ни разу не хватило смелости выступить в мою защиту.

Эвье. Я никогда не вмешиваюсь в политику.

Редактор (раздражаясь). Опять лицемерие! Еще одна из твоих проклятых уверток!

Эвье. Тише, тише, тише!

Редактор. Ты пытаешься оправдать себя ложью! Ты вдвойне предатель!—И после этого ты ждешь, что я проявлю к тебе сострадание!

Эвье. Я уверен, что никогда не думал о том, чтобы бросить тебя, какими бы плохими ни были обстоятельства.

Редактор. И у вас хватает смелости приписывать это себе? Все это расчет от начала до конца! Ты думал, что это будет лучшим способом заставить меня вспомнить о твоей преданности и вознаградить тебя за это.

Эвье. Это отвратительно!

Редактор. О, вы достаточно хитры! Вы олицетворяете богатство другого рода, которое поначалу было получено не совсем безукоризненно —

Эвье. Ну вот, опять ты!

Редактор. — и вы хотите придать ей имидж хорошего общества; поэтому позаботьтесь о том, чтобы подружиться с газетой, которая, возможно, сможет протянуть вам руку помощи в достижении того, чего вы хотите. Можете ли вы это отрицать?

Эвье. Даже в наших высших целях может присутствовать легкий оттенок расчета. Но ваше несчастье в том, что вы не видите ничего, кроме расчетов, хотя это может быть лишь бесконечно малая часть всего происходящего.

Редактор. Ого, у меня был опыт общения с вами!

Эвье. Тогда у вас, должно быть, тоже был опыт лояльности вашей партии.

Редактор. Верность моей партии!

Эвье. Ну, в конце концов, это удерживает тебя там, где ты есть сегодня.

Редактор. Это удерживает меня там?

Эвье. И у вас есть друзья в этой группе - среди прочих и я, — которые, конечно, предпочли бы вообще остаться в стороне, но, тем не менее, дают вам свои советы и поддерживают, когда вы испытываете трудности. Вы не можете этого отрицать.

Редактор. У меня есть друзья в партии? О да; и если мы проиграем бой, эти прекрасные консультанты первыми сбегут! Они все подначивают и подначивают меня; но стоит только общественному мнению однажды устать от меня, и они без лишних слов выбросят меня за борт! Таким вероломством им удается наполнить паруса корабля партии новым бризом — и предоставить мне действовать наилучшим образом, на что я способен!— они, за которых я боролся изо всех сил! Я презираю своих противников — они либо негодяи и воры, либо болваны и хвастуны. Но мои сторонники - ничтожества, дураки, трусы. Я презираю всю их шайку, от первого до последнего! Если бы кто-нибудь заверил меня, что если в качестве залога того, что я никогда больше не возьму в руки ручку, я отрублю себе правую руку, то тем самым получу перспективу мирной жизни за тысячу миль отсюда, я думаю, я бы это сделал!— Я презираю всю их свору — о, как я их презираю!

Эвье. Но это ужасно! Ты не находишь утешения в религии? Или, по крайней мере, у тебя есть твоя газета!

Редактор. Моя газета, да, но, как вы думаете, какая мне от нее польза? И вы думаете, я произвожу впечатление религиозного человека?

Эвье. Тогда на кого ты работаешь?

Редактор. Может быть, вы думаете, что я работаю ради вас? — или ради процветания, или порядка, или того, что вы, трусы или эгоисты, любите воображать, что вы это олицетворяете? Нет, вся человеческая раса не стоит того пороха и дроби, которые они держат у виска друг друга.

Эвье. Тогда почему ты приходишь и чуть ли не угрожаешь моей жизни, если все это кажется тебе таким бесполезным?

Редактор. Неужели вы всерьез полагаете, что я уступлю, чтобы пощадить вас или какого-нибудь другого лавочника? — чтобы вы могли торжествующе сказать: “Вы видите, он не посмел! Он не посмел ссориться с Капиталом!” — или: “Вы видите, он сдался — поджал хвост!” Нет, чего бы мне хотелось, так это заложить мину под землей и взорвать себя и всех вас высоко в небе!

Эвье. И я, и все счастье моей семейной жизни должны быть принесены в жертву ради того, чтобы тебе не пришлось уступать в второстепенном вопросе, не имеющем значения!— О, я продрогла до костей!

Редактор. Ha, ha! Приятно снова слышать, как ты говоришь сам по себе, потому что это напоминает мне, что пришло время положить конец этой торжественной чепухе! (Смотрит на часы.) Четверть шестого! Ты должен поторопиться!

Эвье. Ты действительно серьезно?

Редактор. Я часто подшучиваю над тобой, это правда. Но я не знаю, понравится ли тебе это завтра утром.

Эвье. Тогда позволь мне сказать тебе, что я торжественно отказываюсь! Я не разорву помолвку! Напишите обо мне в вашей газете, если хотите; я свободный человек.

Редактор. Ба! никто им не является. Значит, вы отказываетесь? До свидания!

(Отходит от ЭВЬЕ.)

Эвье (идя за ним). Нет, нет, куда ты идешь?

Редактор (останавливаясь). Никуда — или, скорее, я иду домой.

Эвье. Но ты на самом деле не сделаешь того, что сказала?

Редактор. Ha! ha! ha!

(Уходит.)

Эвье (следуя за ним). Нет, послушай! Послушай меня минутку.

Редактор (оборачиваясь). Вы думаете, у меня есть время останавливаться на всех станциях, которые ваше тщеславие или ваш страх изобретут по дороге?

(Уходит.)

Эвье. Ты, безумное создание, послушай меня!

[РЕДАКТОР останавливается.] Скажите мне точно, что вы намерены делать?

Редактор. Ерунда!

(Идет дальше.)

Эвье (следуя за ним). Вы хотите опубликовать в газете, что я разорвал этот брак?

Редактор (останавливаясь). Более того, я разнесу новость по городу; тогда она разойдется, и все журналисты ухватятся за нее.

Эвье. Дай мне день или два, чтобы все обдумать!

Редактор. О, нет, вы меня так не поймаете! Настало время выборов, и другая сторона должна почувствовать, что все порядочные люди покинули их.

Эвье. Но это ложь, ты же знаешь!

Редактор. Что такое ложь и что такое правда? Но я могу вас заверить, что ваша отставка из Биржевого комитета и ваш последующий отказ быть избранным на какую-либо государственную должность не будут ложью! С общественным мнением шутки плохи, вы же знаете!

Эвье. И это от тебя!

Редактор. Бах! Общественное мнение - очень ненадежный друг.

Эвье. Но кто, в конце концов, формирует общественное мнение?

Редактор. О, нет, вы не собираетесь снова заманивать меня в ловушку! Кроме того, было бы очень трудно точно сказать, кто ее составляет.

Эвье. Это действительно—! Значит, ты не напишешь об этом в газете?

Редактор. Новость о расторгнутой помолвке быстрее всего разносится пешком-ха, ха, ха! [Кашляет; затем добавляет серьезно:] Но разве вы не разорвете по собственной воле абсолютно недопустимые отношения с человеком, который скандалит всех ваших знакомых?

Эвье. Возложи вину на меня, конечно! Я знаю, что его дипломы уже не первого класса; но моя дочь — ах, ты не сможешь этого понять. Обстоятельства совершенно исключительные, и... Послушайте, не подняться ли нам наверх и не обсудить ли это с моей женой?

Редактор. Ха—ха!-Ты выгнал меня из дома этим утром!

Эвье. О, забудь об этом!

Редактор (смотрит на часы). Половина шестого! Теперь, без дальнейших уверток — будете вы или нет?

Эвье (с трудом). Нет! Повторяю, нет!

(РЕДАКТОР уходит.)

Да, да!—Меня это чуть не убивает!

Редактор. “Капиталист, уверенный в своем положении, на которого не нужно обращать внимания” и т.д., и т.п. — это “обычная форма”, не так ли, человек с первоклассными полномочиями? Ha, ha! До свидания. Я иду домой, чтобы отправить мальчика в типографию; он ждал достаточно долго.

(Уходит.)

Эвье (следуя за ним). Ты самый жестокий, черствый, безрассудный —

Редактор

(тот, кто смеялся, внезапно становится серьезным). Тише! Ты видишь?

Эвье (оборачиваясь). Что? Где?

Редактор. Вон там!

Эвье. Эти двое?

Редактор. Да, ваша дочь и мистер Харальд Рейн.

Эвье. Но сегодня утром он поклялся, что ноги его больше никогда не будет в моем доме!

Редактор. Но, как видите, он останется возле вашего дома! Эти господа из оппозиции, когда они дают какие-либо гарантии, всегда делают это с мысленной оговоркой! Нельзя доверять попрошайкам! Зайдите за угол.

[Они так и делают.]

Эвье. Свидание на улице, в тумане! Подумать только, что моя дочь позволила склонить себя на такое!

Редактор. Злобные сообщения портят хорошие манеры! Ты просто растяпа в деликатных вопросах, Эвье. Ты сделала неправильный выбор в этой области!

Эвье. Но он казался...

Редактор. Да, да, я знаю! Настоящий джентльмен догадался бы, во что он превратится. У него есть брат, ты же знаешь!

(Медленно входят ХАРАЛЬД и ГЕРТРУДА, рука об руку.)

Gertrud. Пока ваш брат был болен, вы получили много приятных доказательств добрых чувств и доброй воли, царящих в этом городе, не так ли?

Харальд. Да, видел. Я не обнаружил недоброжелательности к нему, ничего, кроме доброты со всех сторон — за исключением одного человека, конечно.

Gertrud. Но даже у него есть сердце! Мне часто казалось, что я слышу в нем крик тоски и разочарования — и это как раз тогда, когда он говорил с наибольшей горечью.

Харальд. Да, не нужно обладать очень острым зрением, чтобы увидеть, что тот, кто делает стольких несчастных, сам несчастнее всех.

Редактор. О чем, черт возьми, они говорят?

Эвье. Мы не можем слышать отсюда. И туман заглушает их голоса.

Редактор. Тогда подойди немного ближе!

Эвье. Не раньше, чем они расстанутся. Ты одна понимаешь его!

Харальд (обращаясь к ГЕРТРУДЕ). Что ты там держишь?

Гертруда (которая сняла перчатку, а затем и кольцо с пальца). Кольцо, которое мне подарили при конфирмации. Дай мне свою руку! Нет, сними перчатку!

Харальд. Хочешь, я примерю твое кольцо? Я не смогу его надеть.

Gertrud. На мизинце вашей левой руки? Да!

Харальд (надевая его). Значит, я могу. Ну?

Gertrud. Ты не должен смеяться надо мной. Все это время я набирался храбрости, чтобы сделать это. На самом деле, именно поэтому я хотел сначала немного прогуляться с вами! Понимаете, я хотел перевести разговор на это! Я так убежден, что ваше счастье, а следовательно, и мое, зависит от вашей способности быть добрым. Сегодня вечером вам предстоит эта встреча. Это будет решающий момент для вас. Если ты, столкнувшись со всеми этими ужасными преследованиями, сможешь быть добрым мальчиком, ты выиграешь во всем! (Смущенно теребит свои пуговицы.) Поэтому я хотел, чтобы ты носила это кольцо, чтобы оно напоминало тебе. Бриллианты в нем сверкают; они похожи на мои слезы, когда тебе тяжело и ты забываешь нас двоих. Я знаю, это глупо с моей стороны (поспешно вытирает глаза), но сейчас, когда дело доходит до сути, я не могу сказать, что я ... Но надень это!

Харальд (целуя ее). Я буду носить это! (Нежно.) Его чистые лучи прольют свет на мою жизнь.

Gertrud. Спасибо!

(Обнимает его и целует.)

Редактор. То, что они делают сейчас, - это нормально! Ha, ha, ha!

Эвье. Я этого не потерплю! (РЕДАКТОР громко кашляет.) Что ты делаешь?

[РЕДАКТОР подходит к соседнему дому и звонит в звонок. Дверь открывается, и он входит, смеясь на ходу.]

Гертруда (вырывается из объятий ХАРАЛЬДА при звуке кашля). Это...!

Харальд. Это похоже на него!

(Оборачивается и видит Эвье.)

Gertrud. Отец! (Поворачивается, чтобы убежать, но останавливается.) Нет, это трусость - убегать.

(Возвращается и становится рядом с ХАРАЛЬДОМ. ЭВЬЕ выходит вперед.)

Эвье. Я не ожидал, что моя дочь, хорошо воспитанная девушка, назначит свидание на улице с...с...

Gertrud. Со своим женихом.

Эвье. — с человеком, который посмеялся над ее отцом и матерью и по собственной вине изгнал себя из нашего дома.

Харальд. Из твоего дома, конечно; но не от моей будущей жены.

Эвье. Хорошее объяснение! Как ты думаешь, мы согласимся иметь своим зятем мужчину, который отвергает своих родителей?

Gertrud. Отец!

Эвье. Успокойся, дитя мое! Ты должна была сама это почувствовать.

Gertrud. Но, отец, ты же не ожидаешь, что он смирится с тем, что ты подвергаешься насилию и с ним самим жестоко обращаются в нашем доме?

Эвье. Ты собираешься учить своих родителей?

Гертруда (обнимая его за шею). Я не хочу ничему тебя учить, потому что ты сама знаешь, дорогая, что Харальд стоит гораздо больше — и гораздо больше для нас, — чем человек, который только что ушел!

(В этот момент мальчик-печатник, вышедший из дома РЕДАКТОРА, пробегает мимо них в сторону города.)

Эвье (увидев мальчика, пытается убежать). А теперь иди в дом, Гертруда! Я хочу кое о чем поговорить с мистером Рейном.

Gertrud. Тебе не о чем говорить с Харальдом, о чем я не мог бы слышать.

Эвье. Да, видел.

Харальд. Но почему она не может этого слышать? Чего ты хочешь, так это разорвать нашу помолвку.

Gertrud. Отец! (Отходит от него.) Это правда?

Эвье. Что ж - поскольку иначе и быть не может - это правда; то есть на данный момент. [В сторону.] Боже милостивый, они смогут помириться, когда все это закончится!

Гертруда (которая стоит как громом пораженная). Я видела тебя с ним! —Ах! вот как это бывает!

(Смотрит на отца, разражается слезами и бросается к двери их дома, дергает за звонок и исчезает в доме.)

Эвье. В чем дело? Что с ней такое?

Харальд. Кажется, я знаю. Она понимает, что счастье ее жизни было куплено и продано. (Кланяется ЭВЬЕ.) До свидания!

(Уходит направо.)

Эвье (после некоторого молчания). Куплено и продано? Некоторые люди воспринимают все так ужасно торжественно. Это всего лишь маневр — выбраться из этого затруднения. Почему я не могу освободиться от него! Они оба так нелепо все преувеличивают; сначала этот сумасшедший, а потом Харальд со своим “До свидания”, сказанным так, словно земля уходила у него из-под ног! Я— я— чувствую себя так, словно все меня бросили. Я пойду к своей жене — моей дорогой, хорошей жене; она поймет меня. Она сидит там, наверху, и очень беспокоится обо мне.

(Он поворачивается к своему дому, но, подойдя к садовой калитке, видит стоящего там Джона.)

Джон (почтительно прикасаясь к шляпе). Извините меня, мистер Эвье—

Эвье. Ты, Джон! Уходи! Я же сказал тебе, чтобы нога твоя больше никогда не переступала порог моего дома.

Джон (очень почтительно). Но разве вы не позволите мне постоять и у вашего дома, сэр?

Эвье. Нет!

Джон (преграждая путь ЭВЬЕ, но по-прежнему с выражением большого уважения). Не здесь, у двери?

Эвье. Зачем ты стоишь у меня на пути, негодяй?

Джон. Помочь вам позвать на помощь, сэр? (Зовет на помощь.) Помогите!

Эвье. Замолчи, пьяная дура! Не устраивай беспорядков! Чего ты хочешь? Поторопись!

Джон. Я хочу, со всем уважением, спросить вас, сэр, почему вы отослали меня.

Эвье. Потому что ты свинья, которая напивается, а потом несет чушь. Ты не представляешь, в какую дилемму ты меня поставила.—А теперь уходи отсюда, тихо!

Джон. Я все знаю об этом! Знаешь, я все время следил за тобой и Редактором!

Эвье. Что?

Джон. Эти статьи, которые должны были появиться в газете, были напечатаны в ожидании их.

Эвье. Тише, тише, Джон! Так ты это подслушал, да? Ты слишком умен; тебе никогда не следовало быть прислугой. —А теперь проваливай! Вот тебе шиллинг или два. До свидания.

Джон. Большое вам спасибо, сэр.— Вот как это было, сэр. Видите ли, я подумал о том, сколько раз я бегал в типографию с сообщениями, когда этот милый джентльмен—редактор проводил с вами вечер, - и вот я подумал, что с таким же успехом мог бы забежать и с этим.

Эвье (в тревоге отшатываясь). Что? Что ты наделал?

Джон. Просто чтобы оказать вам услугу, сэр, я побежал и сказал им, что они могут напечатать эти статьи.

Эвье. Какие статьи?

Джон. Те, что о вас, сэр. “Распечатайте", - сказал я, и они распечатали. Ей-богу, как они работали, а потом отправились на почту с газетами!

Эвье. У тебя хватило наглости, ты! Ах, это неправда! Я сам видел, как мальчик из типографии бежал в офис, чтобы отменить инструкции.

Джон. Я догнал его здесь, на улице, и сказал, что из дома мистера Эвье было отправлено сообщение. И я дал ему шесть пенсов, чтобы он сходил в театр; но ему, должно быть, пришлось бежать, чтобы успеть вовремя, потому что я уверен, что было уже больше семи. Извините, сэр, но сейчас уже больше семи, не так ли?

Эвье. Ты негодяй! Ты мстительная скотина!

Джон. Вы можете взглянуть на газету, сэр, если хотите.

Эвье. У тебя есть копия?

Джон. Да, сэр, первый вычеркнутый экземпляр всегда отсылается редактору, поэтому я вызвался отнести его ему. Но вам, должно быть, не терпится увидеть это, сэр!

(Протягивает его ЭВЬЕ.)

Эвье (выхватывая у него письмо). Дай мне! Дай посмотреть. (Направляется к двери, но останавливается.) Нет, моя жена не должна... Здесь, под газовой лампой! Этот мерзкий туман! Я не могу... (Нащупывает в кармане очки и надевает их.) Ах, так-то лучше! (Подносит газету к свету.) Какое несчастье! Мерзавец! Тогда где же статья? О, вот... я плохо вижу, у меня так колотится сердце!

Джон. Мне сбегать за доктором, сэр?

Эвье. Ты уйдешь, ты—! (Поднимает газету сначала вверх, потом вниз, пытаясь лучше разглядеть.) А, вот и она! “Биржевой комитет” — о!

(Опускает газету.)

Джон (передразнивая его). О!

Эвье (пытается читать). Что за мерзость!

Джон. О, продолжай! продолжай!

Эвье (читая). Это превосходит все, что я когда—либо... О!

Джон. О! Мы в плохом настроении!

Эвье (вытирая лоб). Как это непохоже на чтение клеветнических нападок на других - и на себя! (Продолжает читать.) О! О! Какое ужасное, отвратительное негодяйство! Что это он здесь говорит? Я должен перечитать это еще раз! О, о!

Джон. И часто по утрам, когда ты читал газету, я слышал, как ты смеялся так, что кровать под тобой тряслась!

Эвье. Да, я, которая так часто смеялась над другими! [Читает.] Нет, в это невозможно поверить! Я больше не могу читать! Это разрушит мое положение в городе; я слышу, как все смеются надо мной — он знает все мои слабости и сумел превратить все это в такую отвратительную нелепость! (Пытается продолжить чтение.) Ого, вот еще! (Читает.) Это начинается еще хуже, чем предыдущее! (Опускает газету, тяжело дыша, затем пытается продолжить чтение.) Нет, я не могу, я не могу! Я должна подождать! Кажется, все идет по кругу, и мое сердце бьется так сильно, что я знаю, что у меня будет один из моих приступов! Что это за дьявол, с которым я подружился! С каким существом можно преломлять хлеб! — беспринципный негодяй! И какой позор! — какой позор! Что они скажут на бирже? Что скажут? Я не посмею выйти из своего дома, по крайней мере, в течение нескольких недель! И тогда люди будут только говорить, что я лег в свою постель! О, о! У меня такое чувство, будто это конец всему!

Джон (заботливо). Чем могу быть полезен, сэр?

Эвье. Оставь ты меня в покое! Нет, я отомщу ему немедленно! Я пойду и позвоню в его звонок, и войду в его дом, и назову его негодяем, и плюну ему в лицо! Я захватил с собой свою палку? Где моя палка? Я пошлю за ним своего человека, а потом поколочу его по его собственной комнате!

Джон (нетерпеливо). Я принесу это для вас, сэр!

Эвье (не слушая его). Нет, это вызвало бы еще больший скандал!—Как я могу отомстить? Я должен нанести ему какой—нибудь вред - какой-нибудь реальный вред, который, по-видимому, отравит его пищу и лишит его покоя. Такие негодяи не заслуживают сна! Должно же быть что—то такое, что сделает его семью такой же несчастной, какой будет моя, когда они прочтут это — что-то, что заставит их прятать головы от стыда - что-то, что заставит их ужасаться каждый раз, когда раздается звонок в дверь, из-за стыда за то, что могут услышать их слуги! Нет, нет, теперь я становлюсь таким же злобным, как и он!—Какая ужасная профессия — вечно сеять семена греха и пожинать урожай проклятий! Теперь я понимаю, что имел в виду Харальд Рейн, говоря, что никто не должен оказывать свою помощь подобным вещам!—Небеса, услышьте мою клятву: никогда больше я не буду оказывать свою помощь подобным вещам!— Что я должен сказать своей жене — моей дорогой, доброй жене, которая и не подозревает, насколько я опозорен! А Гертруда, наша добрая Гертруда— Ах, по крайней мере, я могу доставить ей хоть какое-то удовольствие. Я не могу скрыть это от них, но я скажу им сама, чтобы они этого не читали.

Джон. Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать, сэр?

Эвье (почти кричит на него). Раз и навсегда, неужели ты не можешь оставить меня в покое?

Миссис Эвье (высовывается из окна, которое она открыла). Звук, должно быть, все равно доносился с улицы. Ты здесь, моя дорогая?

Эвье (в тревоге отшатываясь). Вот и она! Мне отвечать?

Миссис Эвье. Ты здесь, моя дорогая?

Эвье. Да, дорогая, я здесь!

Миссис Эвье. Так это вы! Я услышала ваш голос и обыскала весь дом. В чем дело, дорогая?

Эвье. О, я так несчастна!

Миссис Эвье. Боже мой, это вы, дорогая? Проходите - или мне спуститься к вам?

Эвье. Нет, я войду. Закрой окно, а то простудишься.

Миссис Эвье. Вы знаете, что Гертруда сидит здесь наверху и плачет?

Эвье. Боже милостивый, это она? Я поднимусь — я поднимусь!

Джон. Я помогу ему подняться, мэм!

(Делает вид, что делает это.)

Миссис Эвье. Это ты, Джон?

Эвье (вполголоса). Может, ты уйдешь?

Джон. Да, это я, мэм. Ему так плохо.

Миссис Эвье. Неужели это он? Господи, это один из его приступов! Помоги ему, Джон!

Эвье (как раньше). Не смей!

Джон (громко позвонивший в колокольчик). Я очень надеюсь, что вам скоро станет лучше, сэр! (Кричит в окно.) Я могу оставить его сейчас, мэм! (Обращаясь к ЭВЬЕ, когда он уходит.) Для меня это была крупица удачи, но у вас ее будет еще больше!

[Исчезает в тумане, когда ЭВЬЕ входит в свой дом. Двое прохожих, которых видели в начале сцены, теперь смутно видны возвращающимися по улице сзади.]

Первый прохожий. Что ж, древние считали, что страна Туманов находится на севере, откуда берутся все запутанные идеи —

Второй прохожий (который, кажется, не в состоянии вставить ни слова). Но послушай меня на минутку - как ты думаешь, это значит...?

[Занавес]

АКТ III

[СЦЕНА. — Комната в доме ХАЛВДАНА РЕЙНА. Он лежит, опираясь на подушки, на диване в левой части комнаты.Вот стол на заднем плане и еще один возле дивана. С потолка свисает лампа, а еще одна стоит на столе в глубине. ХОКОН РЕЙН, одежда которого выдает в нем зажиточного фермера-йомена, сидит на стуле у дивана.]

Халвдан. Значит, она не смогла прийти?

Хокон. Нет; ты же знаешь, есть молодежь — ей трудно уйти.

Халвдан (после минутного молчания). Не забудь поблагодарить ее за всю ее доброту ко мне. Самыми счастливыми моментами в моей жизни были те воскресенья и вечера, которые мы с ней и тобой проводили вместе в твоем доме.

(Пауза.)

Хаакон. Она очень хотела узнать, как ты себя чувствуешь — обрел ли ты, столько выстрадавший, покой сейчас.

Халвдан. В мире? Человек, который должен умереть, не завершив всю свою работу, не может легко выкорчевать все мысли об этом из своего сердца.

Хокон. Ты должен попытаться передать в руки Бога все, к чему ты стремился.

Халвдан. Это то, за что я изо всех сил стараюсь изо дня в день.

(Пауза.)

Хокон. Сестра моей жены, которая была вдовой и была в тяжелом положении, умерла, оставив троих маленьких детей. Но она была рада умереть. “Их Небесный Отец будет лучше помогать им, когда я уйду с дороги”, - сказала она. “Я занимала слишком много места, - сказала она. - Я знаю, что часто стояла у них на пути”.

(Пауза.)

Халвдан. Ты рассказываешь это так, как сказала бы твоя жена; однажды она рассказала мне эту историю.

Хаакон. Я должен был передать тебе от ее имени, что она верит, что ты должен умереть, чтобы то, ради чего ты работал, принесло свои плоды в полной мере. Она думает, что когда тебя не станет, люди лучше поймут, каковы были твои цели.

Халвдан. Есть некоторое утешение в мысли, что я, возможно, умираю ради того, чтобы то, что я любил, могло жить. Я уже отказался от счастья - даже от чести - ради этого; сейчас я с радостью отдаю за это свою жизнь.

(Пауза.)

Хаакон. Питаешь ли ты недоброжелательность к кому-либо из тех, кто так жестоко противостоял тебе?

Халвдан. Никому.

Хаакон. Даже тем, по чьей вине ты лежишь здесь?

Халвдан. Нет, никому.

(Пауза.)

Хаакон. Смог бы ты сегодня вынести чтение чего-нибудь ненавистного о себе?

Халвдан. Я не знаю.

Хаакон. Значит, ты еще не закончил со всем этим.

Халвдан. Нет, я знаю, что нет. Только иногда суетный мир снаружи кажется мне кораблем, лениво плывущим по ветру. Чаще всего я снова оказываюсь в эпицентре событий — планирую, надеюсь, молюсь! Вы знаете, я молод, и мне пришлось так много страдать — я так много хотел сделать.

(Подносит носовой платок ко лбу. ХААКОН помогает ему вытереть им лицо. Пауза.)

Хаакон. Но для тебя тоже должно быть утешением, что Харальд принимает то, что ты предлагаешь. В нем есть что-то хорошее.

Халвдан. ДА.

Хокон. И он никогда не говорит больше, чем необходимо. Деревенские жители от этого поймут его еще лучше.

Халвдан. Я надеюсь на это. Как только он входит в мою комнату, я чувствую, что атмосфера как будто заряжена электричеством — я чувствую, что должна принимать участие в том, что он делает, — и поэтому я работаю и изматываю себя. Ах, часто кажется, что очень тяжело умереть и оставить незавершенным великое дело, которое тебе не удалось выполнить!

Хаакон. Но ты сделал его тем, кто он есть, ты знаешь — и многих других.

Халвдан. Я начал бой, вот и все. Тяжело дезертировать в самом начале!— Но Бог добр и поймет; Он не удивится тому, чем полны мои мысли, когда я приду к Нему.

(Раздается звонок.)

Хаакон. Я полагаю, это Харальд.

Халвдан. Нет, он никогда не звонит. Кроме того, я думаю, он решил прогуляться, обдумать, что скажет сегодня вечером.

Хокон. Да, я полагаю, это будет важная встреча.

(Входит ЭКОНОМКА.)

Экономка. Мистер Эвье здесь, сэр, спрашивает мистера Харальда. Я сказал ему, что мы ждем его с минуты на минуту. Попросить его войти?

Халвдан. Да, проводи его.

[ХОКОН встает, как показано на рисунке ЭВЬЕ.]

Эвье (обращаясь к ХАЛЬВДАНУ). Добрый вечер! (Видит ХААКОНА.] А, добрый вечер! Так ты пришел? Это великолепно. Ваша жена с вами?

Хаакон. Нет, она не могла оставить детей.

Эвье. Понятно. [Обращаясь к ХАЛЬВДАНУ.] А ты как? Примерно то же самое? Конечно, да.—Где твой брат?

Халвдан. Знаешь, у него сегодня вечером встреча.

Эвье. Его знаменательная встреча — я знаю! Я иду на нее сам!

Хальвдан (поворачивает к нему лицо). Ты?

Эвье. Целью моего приезда сюда было забрать его к себе домой, чтобы мы все вместе могли пойти на собрание. Мы хотим выйти на платформу вместе с ним; я хочу, чтобы люди увидели, что мы с ним!

Хальвдан (отворачиваясь). В самом деле!

Эвье (ХААКОНУ). Вы так и не ответили на мое письмо, мистер Рейн.

Хокон. Нет, я знал, что приеду в город.

Эвье. Ну что, будешь продавать?

Хокон. Нет.

Эвье. Но, мой дорогой мистер Рейн, вы за пять лет не продали ни одной картошки на мой винокуренный завод! А с такой фермой, как у вас! В этом году у вас был лучший урожай во всей долине.

Хаакон. О, да — это было не так уж плохо.

Эвье. Не так уж плохо! Это был необыкновенный урожай; и повсюду в округе урожай был очень средним.

Хаакон. О да, могло быть и хуже.

Эвье (смеется). Я тоже так думаю! Но тогда почему ты не продаешь? (Поворачивается к ХАЛВДАНУ.) Надеюсь, вы извините нас за разговор о делах в комнате больного; деловой человек должен использовать любую возможность, вы знаете! (Обращаясь к ХААКОНУ.) Вы нигде не получали более высоких цен, чем у меня.

Хаакон. Нет, я так считаю; но у меня есть свои причины.

Эвье. Твои собственные причины? Каковы они?

Хаакон. Когда—то у меня был слуга - это было около пяти лет назад — хороший, способный парень. Раньше он каждый день возил для меня картошку на винокурню и каждый вечер возвращался пьяным. Поэтому я серьезно заговорил с ним об этом, и он ответил: “Как, по-твоему, наши торговцы бренди разбогатеют, если такие парни, как я, не будут слишком много пить?” Вы знаете этого человека; впоследствии он поступил к вам на службу. Но с того дня я ни разу не продал ни одной картошки винокурне.

Эвье. Но, мой дорогой мистер Рейн, мы не можем нести ответственность за то, как эти негодяи используют Божьи дары!

Хаакон. Нет-нет, полагаю, что нет; и все же я не собираюсь больше иметь с этим ничего общего.

Эвье (обращаясь к ХАЛВДАНУ). Как ты думаешь, твоего брата не будет дома до собрания?

Халвдан. Я думаю, что он согласится; у нас еще много времени.

Эвье. Есть; но мне бы хотелось сначала забрать его с собой домой. Факт в том, что [смеется] Я пообещал своей жене и дочери не возвращаться домой без него. Ты же знаешь, что такое женщины! Может, мне просто пойти в его комнату и подождать его? Знаешь, есть кое-что, о чем я хочу с ним поговорить.

Халвдан. Я не думаю, что там пожар.

Эвье. О, ладно, не бери в голову — я посижу здесь. Мне нужно почитать газету, а вы двое должны продолжать свой разговор, как будто меня здесь нет! Я ничего не услышу, потому что мне нужно почитать кое-что, что меня интересует. (Он пододвигает стул к столу справа спинкой к ХАЛЬВДАНУ. ХААКОН берет лампу со стола в конце зала.) Ах, большое вам спасибо! А теперь просто говори так, как будто меня здесь нет!

(Достает из кармана газету и садится.)

Хаакон (снова садясь рядом с братом). Я бы тоже хотел пойти на собрание.

Халвдан. Конечно, ты должен пойти! Вы услышите, как Харальд расскажет им, что у каждой нации есть своя собственная задача в мире; вот почему она является нацией. Но до тех пор, пока оно не осознает этот факт, его политика будет ничем иным, как спором между различными классовыми интересами - случайной борьбой за власть. Наша нация никогда не переходила этой черты! Я кричал до смерти из-за того, что является простым рынком.

Эвье (про себя, ударяя кулаком по столу). Все коммерческое сообщество оскорблено этим оскорблением в мой адрес! Я расшевелю их на собрании и буду настаивать на том, чтобы мы отомстили сообща!

Хокон. Я не думаю, что дела пойдут лучше, пока мы не станем лучшими христианами. В наши дни люди не думают ни о чем, кроме себя и своего положения.

Эвье (про себя). Нет, нет, так не пойдет. Что скажут люди? Они скажут только, что это меня сильно задело.

Хальвдан (вполголоса). Христианская нация, не думающая ни о чем, кроме своих собственных интересов, то есть о власти! Равенство и Свобода не имеют для нее никакого значения. Хаакон, для израненной души, несомненно, будет блаженством быть принятой в Вечную Любовь, возвышающуюся над всем этим так называемым христианством мира! Ибо моя душа тяжело ранена!

Эвье (про себя ). Если бы я только мог убить его!

Халвдан. Но пусть они все будут прощены!—Ты только что спросил, смогу ли я вынести сегодня что-нибудь отвратительное о себе. Думаю, смогу.

Хаакон. Тогда я могу передать тебе другое сообщение, которое она передала мне для тебя. Я немного стеснялся говорить тебе об этом. Это было для того, чтобы вы помнили, что вы должны делать больше, чем просто прощать; вы должны молиться за них.

(Пауза.)

Хальвдан (прикрывая глаза рукой). Я верю.

Эвье (комкая газету и бросая ее на пол). Нет, я этого не потерплю! Если мерзавец...

(Встревоженно вскакивает, осознав, что натворил, и собирается взять газету; но в этот момент поворачивается лицом к остальным и оставляет ее лежать.)

Нет, я больше не прикоснусь к этому — никогда, пока жив!

(Обращаясь к остальным.)

Вы должны меня простить, но я прочитал кое-что, что меня очень расстроило. Ваш брат, без сомнения, расскажет вам все об этом утром. Пуф— здесь очень тепло! Но, конечно, это естественно в комнате больного. Я не думаю, что он может сейчас прийти. Я тоже думаю, что пойду дальше, чтобы не опоздать на собрание; наверняка возникнут трудности с получением мест. Вместо этого я попрошу его пойти со мной домой после собрания. В конце концов, так будет лучше.

Хокон. Я думал пойти на собрание. Ты не возражаешь, если я пойду с тобой?—потому что я сам не знаю дороги.

Эвье. Вы пойдете со мной, мистер Рейн? (Обращаясь к самому себе.) Это будет великолепно — выступить в компании одного из наших фермеров-йоменов! (Вслух.) Во что бы то ни стало давайте пойдем вместе! Я польщен такой возможностью, потому что я всегда утверждал, что наши йомены - лучшие в стране. Что ж, тогда— (обращаясь к Халвдану) Надеюсь, вы скоро почувствуете себя лучше, мистер Рейн. Да благословит вас Бог!

Хальвдан (приподнимаясь на локте и глядя на него с улыбкой). Должно быть, с тобой сегодня что-то случилось.

Эвье. Почему ты так говоришь?

Халвдан. Потому что, как правило, ты кажешься таким собранным, таким отстраненным от всей этой перебранки.

Эвье (порывисто). Но делай, что мне нравится, я не могу оставаться в стороне от этого! Могу вас заверить, что у меня нет большего желания в мире, чем сделать это. О, что ж, твой замечательный брат — мой будущий зять, как я с гордостью называю его, — он тебе все расскажет. До свидания! — и—и- да благословит тебя Бог!

Хаакон. Сказать твоей экономке, чтобы она пришла к тебе?

Халвдан. О, нет; но ты мог бы сказать ей, чтобы она пришла через некоторое время.

Хаакон. Тогда пока прощай!

Халвдан. Спасибо, что пришел! До свидания.

(Опускается обратно на диван. Остальные выходят, ХААКОН оборачивается у двери.)

Халвдан. Что-то в газете нарушило его спокойствие. Что это может быть? Интересно, то же самое, что сделало Харальда таким мрачным сегодня? (Приподнимается.) Оно лежит там. —Нет! Какой мне теперь интерес во всей их мелкой злобе? (Снова откидывается на спинку стула.) “Смогли бы вы вынести, если бы прочитали сегодня что-нибудь отвратительное о себе?” Спросил Хаакон. Тогда, я полагаю, что сегодня в этом есть что-то обо мне. (Прижимает руку к сердцу.) Мое сердце, кажется, не бьется быстрее от осознания этого. (Приподнимается.) Вот оно! (Снова опускается на спину.) Нет, я только пытаюсь соблазнить себя. И все же я хотел бы знать, сколько станций я проехал на своем пути к великому Городу Мира! Может ли их злоба все еще влиять на меня? Я, конечно, проезжал ту станцию?— Стоило бы попробовать, посмотреть. Вот она! (Берет палку, которая стоит у дивана.) Я, конечно, смогу добраться туда сам? (Встает с дивана с помощью палки и улыбается.) У меня осталось не так уж много сил. [Делает несколько шагов.] Едва хватает, чтобы пройти по полу. [Еще несколько шагов.] Подумать только, что у меня должно быть — так много тщеславия — мое слабое место ... (У него перехватывает дыхание, но он доходит до стула, на котором сидела ЭВЬЕ, и садится.) Со всем этим следовало бы покончить, прежде чем душа сможет полностью освободиться от пыли, которая... (Начинает разгребать бумагу к себе палкой.) И вот я сижу здесь и разгребаю ее к себе!— Нет, пусть лежит! Я больше не буду пачкать свои крылья.—Бедный Харальд! Теперь ему придется взвалить на себя эту ношу! Какая ужасная ошибка, что мы появились на свет для того, чтобы причинять друг другу как можно больше боли! (Решительно.) Что ж, я собираюсь посмотреть, какое несчастное наследие я оставляю ему! Я хочу получить яркое представление о страданиях, от которых я спасаюсь. Даже в этом есть определенное утешение. (Наклоняется и поднимает газету, останавливается на мгновение, а затем разворачивает газету.) Но это не сегодняшняя газета; она датирована завтрашним днем! Как она могла попасть к Эвье? Да, вот дата — воскресенье. “Помни, что ты свято соблюдаешь День субботний!” В этот день души людей должны обратиться к Богу — и они предлагают Ему это! Именно после прочтения этого эти прекрасные леди и джентльмены отправляются в церковь! (Отодвигает от себя газету.) А что, если бы эти “христиане” однажды предстали перед судом без предупреждения?— Давайте думать о себе, а не о других! (Задерживает взгляд на бумаге.) Это про меня? [Читает.] “На самом деле еще не умер, но уже канонизирован расчетливым братом”. (Одергивает себя.) Да простит их Бог! [Читает дальше.] “Его учение, без сомнения, удостоится похвалы, но это будет — или, по крайней мере, так следует надеяться — из-за плотно запертых дверей государственных тюрем и исправительных домов” - (немного сдерживается) — ”ибо именно туда он ведет своих последователей”. — Боже Милостивый, подумать только, что они могут говорить такие вещи!— И все же они говорили о Нем! Мир! [Читает.] “Без сомнения, он выступает против социализма; без сомнения, он кокетничает с христианством; но именно благодаря этим средствам он стал таким искусным соблазнителем человеческих мнений, что и было его целью с самого начала”. (Закрывает лицо руками.) Мне не следовало этого читать; прости меня! Я все еще слишком слаб! —Ах! Я чувствую — что это? (Внезапно прижимает руки к сердцу, все еще бессознательно сжимая в них газету.) Мне нужно в свою комнату — ложись спать! (Встает, опираясь на палку.) Если бы только я мог добраться туда! О, я чувствую, что это приближается!—Я должен ...

[Пытается поторопиться, но, пройдя половину пути, спотыкается, раскидывает руки, но не находит опоры, делает несколько шагов, пошатываясь, и падает во весь рост на пороге своей спальни, так что половина его роста приходится на дверь, а половина - на улицу. Мгновение спустя входит ЭКОНОМКА.]

Экономка (не замечая, что он больше не лежит на диване). Не хотите ли вы сейчас лечь спать, сэр? Вы не можете столько выдержать за один день. (Подходит к дивану.) Где он? Он, конечно, не пытался войти один? (Спешит к двери спальни и чуть не спотыкается о его тело.) Она с криком отскакивает.] Где—? (Хватает лампу, спешит назад и склоняется над ним; затем зовет с воплем:) Помогите! Помогите! (Яростно звонит в колокольчик. Появляется ГОРНИЧНАЯ.] Мистер Халвдан лежит здесь! Бог знает, жив он или мертв! Беги за доктором! Оставьте дверь за собой открытой и попросите первого встречного на улице немедленно подойти сюда и помочь мне. Скажите им, что это вопрос жизни и смерти!

Горничная. Да!

Экономка. Поторопись!

Горничная (уходит). Да, да!

Экономка (возвращается в комнату). Он жив или мертв? У меня не хватает смелости выяснить. А оба его брата далеко! (Плачет.) Дай Бог, чтобы кто-нибудь поскорее пришел!—Бедный человек, одинокий в своей смерти, каким он был при жизни! Но что он там делал? Почему он встал с дивана? (Видит газету.) Неужели этого не может быть? (Ставит лампу на пол и разворачивает газету.) Да, это та самая бумага, совершенно верно! Кто мог ему ее дать? Я не могу смотреть на это сейчас; но если это похоже на номер, который я прочитал на днях (роняет газету и встает с лампой), тогда я все понимаю — и пусть Бог воздаст тем, кто делает такие вещи!

(Вбегает РЕДАКТОР.)

Редактор. Это здесь?

Экономка (протягивает ему лампу, затем отшатывается). Что вам здесь нужно?

Редактор. Где я? Ко мне по улице подбежала девушка и сказала, что я должен подойти сюда и помочь умирающему. Что ты хочешь, чтобы я сделал?—или это не здесь?

Экономка. И с вами она познакомилась? Это рука Божья!

Редактор. О чем ты там бормочешь? Если этого здесь нет, скажи сразу.

Экономка. Да, она здесь. Вот он лежит!

Редактор. Тогда не следует ли нам затащить его в постель?

Экономка. ДА. Но знаете ли вы, кому именно вы помогаете?

Редактор (про себя). Она не очень вежлива. (Вслух.) Нет; но какое это имеет значение?

Экономка. Вот еще что — это вы его убили.

Редактор. Я—? Она сумасшедшая.

Экономка. Мужчина, лежащий там, - Халвдан Рейн. И он читал о себе в вашей газете.—Пойдемте, внесите его. (Она уходит в спальню с лампой. Из комнаты доносится ее голос.) Теперь возьмись за него и приподними. Ты сможешь подумать потом.

Редактор (наклоняется, чтобы поднять тело, но снова встает). Я не думаю, что он еще мертв.

Экономка. Тем больше причин торопиться.

Редактор (снова наклоняется, но снова встает.) Позвольте мне взять его за голову.

Экономка. Почему?

Редактор. Чтобы — если он откроет глаза

Экономка.—Он вас не примет. (Выходит из спальни). Тогда идите туда и возьмите его за голову. (Входит.) Что это было?

Редактор (из глубины комнаты). Я поскользнулся. Здесь что-то мокрое.

Экономка. Да, у него было кровотечение. Теперь осторожно.

[Они вносят его внутрь. Сцена на мгновение остается пустой. Затем РЕДАКТОР возвращается, вытирая лоб. Он ходит взад-вперед, наступая на бумагу, но не замечая этого.]

Редактор. Что за ужасная вещь произошла!—Газеты не предназначены для умирающих людей.—Это не моя вина.—Это кровь на моей руке? Так и есть! (Вытирает это своим носовым платком.) И теперь это на моем носовом платке! (Выбрасывает его.) Нет, на нем мое имя. (Снова поднимает его.) Никто не может сказать, что это моя вина. (Садится, затем встает, вытирая лоб носовым платком, не замечая, что делает.) Ах, надеюсь, у меня кровь не попала на лоб? Кажется, я чувствую ее там! (Ощупывает рукой, не мокрый ли у него лоб.) Нет. (Садится, затем снова встает.) Позволь мне уйти отсюда. (Останавливается.) Подумать только, что я должен быть тем, кто придет! что это должно было случиться только сегодня вечером, что я не получил свою работу и поэтому ушел! Это почти кажется чем-то большим, чем случайность. На самом деле, у меня часто было предчувствие, что это произойдет. (Встает напротив двери спальни.) Но он мертв? Думаю, я пойду и приведу доктора. О нет, конечно, горничная ушла за ним. В любом случае, ему недолго осталось жить, я это видел. (Выходит вперед, указывая пальцем.) “Вот идет человек, который убил Хальвдана Рейна! И его наказанием было то, что он должен был сам поднять свое окровавленное тело”. Вот что они скажут; и они будут смотреть на меня так, как будто... (Садится.) Нет, позвольте мне уйти! (Делает несколько шагов, затем внезапно останавливается.) Эта статья в завтрашней газете! Она хуже других! (Достает часы.) Слишком поздно — почта ушла! Я бы отдал... (Одергивает себя.) У меня нет ничего, что стоило бы отдать. Утром об этом узнает весь город, как раз когда все будут читать мою свежую статью. Начнется бунт; на меня будут охотиться, как на дикого зверя. Что мне делать? Я мог бы улизнуть из города? Тогда они будут злорадствовать надо мной! Я не позволю им такого удовольствия! Нет, я не могу остановить свою руку после полного провала; только после победы. Это проклятая часть всего этого - никогда, никогда не иметь возможности покончить с этим. О, ради кого-то, кто мог бы положить этому конец — положить этому конец, покончить с этим! О, ради одного дня настоящего покоя! Я когда-нибудь получу это? (Садится.) Нет, нет, я должен уйти! (Встает.) Завтрашний день должен позаботиться о себе сам. (Начинает.) Вот газета, которую он читал! (Переступает через нее.) Я заберу ее — и сожгу. (Берет его.) Я не могу сжечь его здесь; кто-нибудь может прийти. (Просто собирается положить его в карман, как есть, но снова вынимает, чтобы получше сложить.) Очевидно, воскресная газета! Значит, это не сегодняшняя? Старый номер, я полагаю. Тогда все это ошибка! (Вздыхает с облегчением.) Дай-ка я посмотрю еще раз! (Дрожащим голосом разворачивает газету.) Я этого не заслуживаю, но... (Читает.) Воскресенье,... Завтрашняя газета? Здесь? Как, ради всего святого, это попало сюда? (Выглядит испуганным.) Вот статьи об Эвье! Как, черт возьми, они попали внутрь? Разве я не отправил сообщение? Разве я не написал? Это в довершение ко всему прочему! Даже мои печатники в заговоре против меня? Что ж, даже если это погубит меня, я продолжу! Они узнают, на что я способен. Как, черт возьми, я могу помочь, если умирает слабоумный человек, или если мои печатники пьяны, или у моего менеджера белая горячка! Я буду добиваться своей цели, невзирая ни на какие их уловки, и я сокрушу их, сокрушу— Я...

(Впадает в пароксизм ярости. В этот момент входит ГОРНИЧНАЯ с ПОМОЩНИКОМ ДОКТОРА. ГОРНИЧНАЯ бросается в спальню. РЕДАКТОР начинает работу.]

Кто это? Чего ты хочешь?

Ассистент врача (холодно). Что вам здесь нужно?

Редактор. Я? О, меня вызвали, чтобы помочь больному человеку лечь в постель.

Ассистент доктора (как и раньше). А!—Так это был ты!

(Пауза.)

Редактор. Вы когда-нибудь видели меня раньше?

Ассистент врача. ДА. Я слышал, как ты скрежещешь зубами перед этим.

(Уходит в спальню.)

Редактор (постояв немного, глядя ему вслед). Завтра они все будут смотреть на меня вот так - этими холодными глазами. “Рука каждого человека против него, и его рука против каждого человека”. У этого может быть только один конец. Сегодня вечером состоится собрание — и Харальд Рейн возьмет их штурмом. Завтра смерть его брата - и моя новая статья в газете — и, в дополнение к этому, статьи об Эвье, которая сейчас только злится. И выборы через два дня! О, да, теперь его изберут. Так что я могу сразу все бросить. Я бы поменялась местами с любым волком, у которого есть логово, чтобы спрятаться. Эти его холодные глаза! (Содрогается.) Так все будут смотреть на меня завтра! Они пробили мою броню!

(Возвращается АССИСТЕНТ ДОКТОРА, и РЕДАКТОР делает усилие, чтобы вернуться к своей прежней уверенной манере.)

Ассистент врача. Не знаю, будете ли вы рады услышать, что все закончилось.

Редактор (вполголоса). Ты скотина!

Ассистент доктора. Его старая экономка не чувствует себя в силах прийти сюда и рассказать вам, какими были его последние слова. Они были такими: “Прости его!”

(Выходит.)

Редактор (садится, затем снова встает). Нет, меня нельзя здесь искать. (Ходит по комнате на цыпочках, как будто боится кого-нибудь разбудить. Подойдя к двери спальни, он поворачивается к ней, протягивает руки и говорит:) Дай и мне свое прощение!

АКТ IV

[СЦЕНА. — Большая, красиво обставленная гостиная у ЭВЬЕ. Комната ярко освещена, в камине горит огонь. Входная дверь находится справа, а за ней дверь, ведущая в столовую. ИНГЕБОРГ занята тем, что снимает чехлы со стульев, аккуратно складывая их при этом. Через некоторое время раздается звонок. Она идет открывать дверь и возвращается, впуская ДОКТОРА.]

Доктор. Ого! Это будет здесь сегодня вечером?

Ингеборг (которая возобновила свою работу по приготовлению комнаты). Да, сэр.

Доктор. Где они все?

Ingeborg. На собрании, сэр.

Доктор. Все они?

Ingeborg. Да, все они. Мисс Гертруда пошла первой —

Врач. Да, я видел ее достаточно хорошо!

Ingeborg. А потом хозяин и с ним джентльмен-фермер вошли, чтобы забрать хозяйку.

Доктор (про себя). Значит, здесь что-то произошло. (вслух.) Скажи мне, Ингеборг, он был здесь снова? Ты знаешь, кого я имею в виду.

(Кашляет, подражая кашлю РЕДАКТОРА.)

Ingeborg. О, Редактор, нет, сэр.

Доктор (про себя). Интересно, что случилось. (вслух.) Что ж, очевидно, сегодня вечером здесь будет праздник; и поскольку я вижу, что со стульев снимают чехлы, я тоже могу снять свой.

(Снимает пальто и отдает ИНГЕБОРГ, которая выносит его.)

Я не виню Эвье за то, что она захотела отпраздновать успех Харальда после такой встречи! Он не совсем красноречив в обычном смысле этого слова — не заботится о своих антитезисах, кульминациях, парадоксах и прочей подобной чепухе; но он мужчина! Он выходит под залог за то, что говорит, и говорит то, что ему нравится — ха-ха! И эта милая Гертруда тоже! Следует за ним в зал и, поскольку там не осталось ни одного свободного места, поднимается на трибуну среди членов комитета и сидит там, глядя на него своими доверчивыми голубыми глазами, как будто в комнате больше никого нет! И мы все смотрели на нее! Я уверен, она помогла ему больше, чем помогли бы десять хороших ораторов. Ее вера в него породила это в других, нравилось им это или нет. Она из тех, кто готов умереть за свою веру! Да, да! Мужчина, который заполучит ее ...

(ИНГЕБОРГ возвращается.)

Ну! (Потирает руки.) Послушай, Ингеборг. (Очень вежливо.) Знаете ли вы, что подразумевается под Правами человека?

Ингеборг (продолжая свою работу). Нет, сэр. Кое-что мы заслужили, я полагаю.

Доктор. Да, ты зарабатываешь их каждый день.

Ingeborg. Может быть, наши блюда?

Доктор (смеется). Нет, к сожалению, это не то, что можно съесть. (Вежливо.) Ты когда-нибудь читаешь газеты, Ингеборг?

Ingeborg. Документы? А, ты имеешь в виду прайс-листы, которые они оставляют у кухонной двери. Да, сэр; каждый день, прежде чем мы отправляемся на рынок, я...

Доктор. Нет, я не имею в виду бумаги такого рода. Я имею в виду...

Ingeborg. О, вы имеете в виду газету, которую я каждое утро приношу в комнату хозяина. Нет, сэр, я ее не читаю. Мне говорили, что в этом есть такие ужасы.

Доктор. Совершенно верно. Значит, тебе не нравится читать об ужасах?

Ingeborg. О, мы, бедняки, видим их достаточно в повседневной жизни, даже не читая о них!— Но, возможно, джентри это нравится.

Доктор. Вы очень мудрая женщина. Однако позвольте мне сказать вам, что идет борьба из—за ... о, ладно, неважно, из-за чего именно. И редактор, и мистер Рейн, которые оба приходят в этот дом, являются двумя главными борцами. Разве вы не хотите знать, из-за чего они ссорятся?

Ингеборг (беззаботно продолжая свою работу). О, так они ссорятся, не так ли? Нет, меня это нисколько не волнует, сэр!

Доктор (про себя). Ха, ха — разница между мной и Ингеборг в том, что я интересуюсь борьбой просто как исследователь человеческой природы, а она этим вообще не интересуется. Интересно, что наиболее далеко от подлинной веры в политику? — от нашего “гражданского долга”, как они это называют? (Обращаясь к ИНГЕБОРГ.) Ингеборг, ты знаешь, что означает твой “гражданский долг”?

Ingeborg. Мой “гражданский долг”? Это означает: платить штрафы, не так ли, сэр?

Врач. Да; и очень крупный штраф в придачу!

Ingeborg. Мастер был оштрафован за то, что тротуар не был подметен. Джон был болен.

Врач. Совершенно верно, это была одна из его гражданских обязанностей.—Скажи мне, Ингеборг, они ожидают много людей здесь сегодня вечером?

Ingeborg. Нет, сэр, я накрыл стол только для нескольких человек.

Доктор. И что они собираются есть?

Ingeborg. О, одно или два блюда и один или два сорта вина...

Доктор. Ага!

(Раздается звонок. ИНГЕБОРГ направляется к двери.)

Вот и они! Теперь мы отлично проведем время!

Ингеборг (возвращается с письмом). Это записка для вас, сэр.

Доктор. О, черт возьми!

Ingeborg. Человек, который принес это, не был уверен, будете ли вы на встрече или здесь.

Врач. Откуда он мог знать? (Надевает очки.) О, от моего ассистента — это совсем другое дело. Конечно, ему нужна моя помощь или мой совет. Что ж, он этого не получит! Я сегодня достаточно побегал. Скажи посыльному, что у меня нет времени! Я должен выполнять свои гражданские обязанности! (Кричит ей вслед.) И свои мужские права тоже! (Вскрывает конверт.) Нет, я не буду это читать; если я это сделаю, это дело будет волновать меня весь вечер. Я знаю, кто я такой. (Кладет записку в карман.) Я намерен насладиться этим вечером! (Внезапно.) Интересно, как наш друг Редактор наслаждается этим вечером! Интересно, он был на встрече? Замечательная личность — но сама злобность! Однако, у него львиное сердце! Он будет сражаться до последней капли своей крови! Но за что он на самом деле борется? Этот вопрос всегда интересовал меня, потому что я не могу в нем разобраться. [Обращаясь к ИНГЕБОРГ, которая вернулась.] Ну?

Ingeborg. Посыльный ушел.—Да, сэр, я передал ему все, что вы мне велели.

Доктор. Конечно. Ты бы так и сделал! Какого черта кто-нибудь обращает внимание на то, что я говорю! [Звенит звонок.] Наконец-то они здесь! Теперь у нас будет восхитительный вечер!

(Входят ЭВЬЕ и МИССИС ЭВЬЕ.)

Видите ли, я первый!

Эвье и миссис Эвье. Вы тоже были на собрании?

Врач. Где мне еще быть?

Эвье. Ты видела меня?

Миссис Эвье. Там было так много людей, дорогая.

Эвье. Но я стоял на сиденье.

Миссис Эвье. Да, он стоял на стуле!

Доктор. Этим занималось множество людей.

Эвье. Я хотел, чтобы меня увидели!— Здесь сегодня творилось что-то такое, друг мой!

Миссис Эвье. Вы никогда не догадаетесь, что произошло!

Доктор. В любом случае, я вижу, что что-то случилось.

Эвье и миссис Эвье. О!

Доктор. Тогда в чем дело?

Эвье. Эти статьи будут в завтрашней газете.

Доктор. В газете?—Да, я его не нашел.

Эвье. Но я нашел его!

Доктор (нетерпеливо). Ну?

Эвье. Я расскажу тебе все об этом в другой раз. Но я их прочитал —

Миссис Эвье. И он мне все о них рассказал!

Доктор. Они очень плохие?

Эвье. Oh—oh!

Миссис Эвье. О—о—о!

Доктор (с выражением довольного любопытства на лице.) Все так плохо?

Эвье и миссис Эвье. О—о—о—о-о!

Доктор. И поэтому ты пошел на встречу!

Эвье. Конечно, око за око! Это была идея моей жены.

Миссис Эвье. Это было очевидное решение, дорогая.

Эвье. Вся наша семья на встрече!— Чтобы весь город знал, что это было не что иное, как самое подлое политическое преследование из-за того, что я вступил в партию моего зятя.

Миссис Эвье. Вы знаете, мы теперь тусовщики!

Эвье. Знаешь, есть что-то захватывающее в соприкосновении с подобными вещами — что—то бодрящее, что-то...

Доктор (отступая назад). Тебя это тоже укусило?

Эвье. Да, если меня не оставят в покое, я стану тусовщиком.

Доктор (с энтузиазмом). Ты видел Гертруду?

Эвье и миссис Эвье (взволнованно). Наша Гертруда! Да, действительно, мы это сделали!

Доктор. Ты видел, как она входила с ним!

Эвье и миссис Эвье (как и раньше). Да, мы видели, как она входила с ним!

Доктор. Полагаю, вы не знали, что она уезжает?

Эвье и миссис Эвье. О, да!

Миссис Эвье. Она сказала, что пойдет с нами —

Эвье. Но когда мы пошли за ней, птичка уже улетела!

Доктор. Какой хорошенькой она тоже выглядела! Все мужчины смотрели на нее. А как она смотрела на него!

Миссис Эвье. Мне захотелось плакать. Мне стоило немалых усилий сдержаться.

Эвье. Тебе не нужно было возражать, дорогая! Бог даровал нам огромное счастье. Ее вера в него и ее любовь так сияли в ее глазах, что тронули мое сердце. Я был очень расстроен! (Вытирает глаза.)

Доктор. А что насчет него —а? Я не думаю, что кто-то подумает о прекращении своей карьеры. Мы были сборищем дураков.

Эвье. Это у нас есть!

Доктор. Он не совсем красноречив, но...

Эвье. Именно это я и говорил своей жене! Он не совсем красноречив, но он...

Доктор.—Мужчина!

Эвье. Мужчина! Мои собственные слова, не так ли, моя дорогая?

Миссис Эвье. Да. — И я говорю, что он настолько сильный человек, что может позволить себе быть мягкосердечным. Ибо он, несомненно, был таким.

Эвье. Да, он был таким!

Доктор (смеется). Несмотря на свою силу!

Эвье. О, ты можешь извлечь максимум пользы из своего ... Ага!

(Слышен громкий звонок.)

Вот они!

Миссис Эвье. Давайте пойдем и встретим их!

Доктор. Нет, послушайте, давайте подождем их в другом конце комнаты, чтобы они могли триумфально приблизиться к нам!

Эвье и миссис Эвье, Да!

(Они идут в противоположный конец комнаты, и довольно быстро входит ХАРАЛЬД под руку с ГЕРТРУДОЙ. Когда они пересекают комнату, остальные кричат: “Браво! Браво!” и хлопают в ладоши.]

Гертруда (все еще держась за руку Харальда). И он мой мужчина! Мой мужчина!

(Обнимает его за шею, плача от счастья, и целует его; затем делает то же самое со своей матерью, а затем с отцом, которому шепчет: спасибо!)

Доктор. О, я тоже!

Гертруда (после минутного колебания). Да, ты тоже!

(ДОКТОР помогает ей снять плащ и разговаривает с ней, шепча и смеясь.)

Харальд (пожимая ЭВЬЕ руку). Добрый вечер!

Эвье. Прости меня!

Харальд. От всего сердца!

Миссис Эвье. И теперь все в порядке!

Харальд. Навсегда!

Эвье и миссис Эвье. Навсегда!

Харальд. И спасибо, что пришли на встречу.

Эвье. Это было не более чем нашим долгом! Посмотри сюда — ты видела меня?

Харальд. Все это время! Но, скажи мне, было ли это наваждением, или это был мой брат Хаакон, который стоял на полу рядом с тобой, скорее в тени?

Эвье и миссис Эвье. Это был он!

Эвье. Я забрал его у твоего брата Хальвдана.

Харальд. Я так рад! Хаакону это, должно быть, понравилось. Сначала мы с Гертрудой подумали зайти к Хальвдану, прежде чем прийти сюда, но увидели, что у него не горит ни один свет. Должно быть, он спит.

Эвье. Я могу сообщить тебе новости о нем. С ним все в порядке.

Харальд. А Хаакон?

Эвье. Тоже очень хорошо. Прекрасный парень! Я хотел, чтобы он сейчас поехал с нами домой, но он сказал, что устал с дороги.

Пани Эвье (ИНГЕБОРГ, которая вошла из столовой). Все готово?

Ingeborg. Да, мэм.

Миссис Эвье. Тогда пойдемте.

(ИНГЕБОРГ открывает дверь столовой.)

Доктор и Эвье. Да, пойдем!

Доктор. Но мы должны уйти торжественно! Давайте устроим из этого маленький праздник сегодня вечером! Ты должна возглавить процессию, Эвье, а затем двое молодых людей, Гертруда (берет ХАРАЛЬДА под руку). Да!

Доктор. А мы с миссис Эвье замыкаем шествие!

(Предлагает ей руку.)

Эвье. Вперед![Звенит звонок. Он останавливается.] Кто бы это мог быть — так поздно?

Доктор. Наверное, друзья возвращаются со встречи.

Госпожа Эвье. Мы должны минутку подождать!(ИНГЕБОРГ, которая собирается открыть дверь.) Положите лист на стол и накройте столько мест, сколько потребуется.

Ingeborg. Да, мэм.

(Снова звенит звонок, когда она идет открывать дверь.)

Доктор. Они нетерпеливы! Тем лучше — это показывает, что они в хорошем настроении после встречи!

(Слышен стук в дверь.)

Все. Входите!

(Входит РЕДАКТОР без пальто, но в шляпе, которую он забывает снять, пока не заходит в комнату. Он подходит прямо к ЭВЬЕ, которая перешла в левый конец комнаты.]

Все (увидев его в дверях). Ты!

(ГЕРТРУДА теснее прижимается к ХАРАЛЬДУ.)

Редактор. Я хотел еще раз, как в старые добрые времена, не ложиться спать, не поблагодарив тебя за то счастливое время, которое мы провели вместе, но и не попросив у тебя прощения![Он говорит спокойно, но со сдерживаемыми эмоциями.]Произошло какое-то досадное недоразумение. Эти статьи были напечатаны, несмотря на мои прямые указания об обратном — я не знаю, как.

Эвье. Я их прочитал.

Редактор. Вы их читали?

Эвье. Да, копия статьи, которая предназначалась для тебя, попала в мои руки.

Редактор. Так вот оно что!—Прости меня, старый друг! Ты не подашь мне руку?

Миссис Эвье (выходит вперед). Этого он никогда не сделает!

Редактор (оглядываясь на нее через плечо). Пусть никто не встанет между нами в такой момент! Ты не знаешь... Сто раз в своей жизни я бы сделал то, что делаю сейчас, если бы не боялся, что люди сочтут это притворством с моей стороны и оттолкнут меня. Не you делай этого! — Особенно сейчас! Дай мне руку, Эвье! Я умоляю вас, перед глазами и слухом всех вас...

(ЭВЬЕ, кажется, колеблется.)

Миссис Эвье. Нет, вы не должны! — пока он имеет хоть какое-то отношение к газете. Иначе завтра все начнется сначала. Ты же знаешь, он сам себе не хозяин.

Редактор. Я покончил со всем этим.

Миссис Эвье. О, вы так часто это говорили! Никто в это не верит. Нет; когда человек может довести политическую ненависть до того, что пишет о старом друге, в доме которого он был ежедневным гостем, как о преступнике — и все потому, что ему не нравится его зять или его слуга, — никто не пожмет ему руку в тот самый день, когда его нападки появятся в газете.

Редактор (который, несмотря на весь свой оттенок, стоял спиной к миссис ЭВЬЕ и не смотрел на нее). Эвье, я знаю, ты добросердечный парень. Не слушай сейчас, что говорят другие. Для меня это очень горький час. Ты бы сделала доброе дело! Дай мне свою руку - или слово! Я сейчас в таком состоянии, что у меня должны быть видимые признаки чьего—то прощения, иначе я...!

Миссис Эвье (выразительно). Да, небольшое раскаяние пойдет вам на пользу! Но оно не принесет вам ничего хорошего, если вы легко получите прощение! Ты хочешь узнать, хотя бы раз, что значит быть раненым в самое сердце. Вы привыкли иметь дело только с людьми, которых сегодня можете выпороть, а на следующий день иметь у своих ног — то ли из страха, то ли из тщеславия. А у нас — прости нас, Господи!—вы когда-нибудь всерьез думали, что это может навредить вам? Нет; потому что мы никогда не понимали, что это такое, пока сами не пострадали от этого. Но это еще одна причина, по которой мы должны выполнить свой долг сейчас! Ненависть будет встречена ненавистью!

Доктор (в конце комнаты, обращаясь к ГЕРТРУДЕ и ХАРАЛЬДУ). В конце концов, она дочь своего отца, когда дело доходит до сути!

Редактор (поворачивается к МИССИС ЭВЬЕ, сжав кулак, но сдерживается, чтобы не ответить ей). Значит, ты не подашь руку, Эвье? Ни слова прощения?

Эвье. Я думаю, моя жена права.

Редактор (с трудом сдерживая себя). Вы слабый человек, я знаю —

Эвье. Что ты имеешь в виду?

Редактор.—но на этот раз не будь слабым! Если бы ты знал все, ты бы знал, что должен не отказывать мне в том, о чем я прошу. Есть и другие заинтересованные лица — и по этой причине —

Доктор. Пойдемте!

Миссис Эвье. Нет, останьтесь! Больше он не добьется своего.

Редактор. Ну, из всех—! Безусловно, верно, что тяжелее всего приходится грешникам тем, кто сам никогда не подвергался искушению, а самое безжалостное существо в мире — это обиженная женщина.

Миссис Эвье. Теперь он предстает в своем истинном обличье!

Доктор (не без ликования). Да, это он!

Редактор (снова овладевая собой). Эвье, ты, кто знает меня, знаешь, чего мне это стоило, и ты можешь составить некоторое представление о том, в чем я нуждаюсь. Я никогда...

Эвье. Я верю тебе; но я никогда не могу быть уверен, каким будет твой следующий шаг. У тебя их так много.

Редактор. Мой следующий шаг — покончить со всем этим, так же точно, как ...

Миссис Эвье. Не верьте ему! Мужчина, который в один момент может попросить вашего сочувствия, а в следующий — оскорбить вас, не годится для того, чтобы что-то обещать - и уж точно не годится для того, чтобы его простили.

Редактор (в порыве гнева). Тогда пусть все зло постигнет меня, если я когда-нибудь снова попрошу вас или кого-либо другого о сочувствии! Тебе удалось научить меня, что я могу обойтись без этого! Я могу подняться над твоей трусливой жестокостью. (Обращаясь к ЭВЬЕ.) Ты жалкое, слабое создание — и всегда им была, несмотря на всю твою кажущуюся добродушную проницательность! [Обращаясь к МИССИС ЭВЬЕ.] А что касается вас, которые часто так искренне смеялись над моей так называемой злобой, а теперь вдруг стали такими сурово добродетельными, — да ведь вы оба как бы совладельцы моей газеты! Вы извлекали из меня всю возможную выгоду, пока это служило вашей цели — я видел это уже давно! И все мои мнимые друзья такие же, как вы, — тайные держатели акций во мне, чтобы обеспечить свою собственную безопасность и избежать преследования других!— ничуть не менее виновен, чем я, только более благоразумен, более робок, более труслив!

Эвье. Еще раз — покинь этот дом, который ты оскорбила!

Миссис Эвье. И как вы посмели снова сюда ступить?

Редактор. Нет, я не уйду, пока весь гнев в моем сердце не превратится в страх в твоем! Потому что теперь я не покончу со всем этим! Нет, только после его смерти уважение ко мне возродится — оно будет подобно крепостному валу из штыков вокруг меня! “Вот идет тот, кто может убить человека одним словом, если захочет!” Это заставит их относиться ко мне с уважением!

Харальд и доктор. Что он имеет в виду?

Редактор (услышав голос ХАРАЛЬДА). А ты — ты, шарлатан, который может встать на публике и добиваться аплодисментов еще до того, как остынет труп твоего брата, — не смей говорить мне напыщенные речи! Ты еще более презренный, чем я! Я не мог этого сделать; я не мог стоять там, как вы сейчас, с нетерпением ожидая своего шампанского и красивых речей!—О, как я презираю всю эту ложь и бессердечие!

(Все они смотрят на него и друг на друга с вопросительным выражением лица.)

Харальд. Мой брат мертв?

Миссис Эвье. Его брат мертв?

Gertrud. Боже Милостивый, неужели Хальвдан мертв?

Эвье. Он мертв? Невозможно!

Доктор. Рейн мертв — а я?

Эвье. Я видел его всего пару часов назад, выглядел он вполне прилично.

Редактор (прерывающимся голосом). Разве вы не знали?

Все [кроме ДОКТОРА]. Нет!

Доктор. Ах, это письмо, это письмо!

(Ищет в кармане ключ и очки.)

Редактор. Я самый несчастный человек на свете!

(Опускается на стул.)

Врач. Я получил письмо от своего ассистента, но я его не читал!

Миссис Эвье. Прочтите это, прочтите!

Доктор (читает). “Я пишу в большой спешке. Поскольку я ожидаю, что после собрания вы отправитесь к своим старым друзьям и встретитесь там с Харальдом Рейном, на вас, вероятно, ляжет задача сообщить ему, — [РЕДАКТОР встает, чтобы уйти, но останавливается на месте] — что Хальвдан Рейн умер около восьми часов от нового приступа кровоизлияния! (ХАРАЛЬД оставляет ГЕРТРУДУ и с криком выходит вперед. РЕДАКТОР удерживается на ногах, держась за стол.) С ним никого не было; его нашли лежащим поперек порога его спальни. Экземпляр газеты лежал на полу позади него”.

(ХАРАЛЬД со стоном угрожающе надвигается на РЕДАКТОРА.)

Gertrud. Харальд, мое кольцо! — мое кольцо!

[ХАРАЛЬД останавливается, берет себя в руки, закрывает лицо руками и разражается неудержимыми слезами. ГЕРТРУДА обнимает его и прижимает к себе.]

Доктор (кладет руку на плечо ХАРАЛЬДА). “Экономка сказала мне, что он произнес всего два слова, и они были ”Прости его!"

(ХАРАЛЬД разражается слезами.)

Доктор (подождав немного). “Очевидно, случай — или, возможно, что—то еще - распорядился так, что горничная, которая побежала за помощью, должна была встретиться с тем самым человеком, который стал причиной трагедии, и что именно он помог экономке уложить его на смертное ложе”.

(Все смотрят на РЕДАКТОРА.)

Эвье. Вот почему он пришел!

(Пауза.)

Gertrud. Харальд! (ХАРАЛЬД, который отвернулся от нее, чтобы справиться со своими эмоциями, не оборачивается.) Если бы он мог простить...

Редактор (с жестом отказа). Нет!

Гертруда (тихо, РЕДАКТОРУ). Если ты хочешь заслужить это, положи всему этому конец!

Редактор. Все кончено! (Обращаясь к МИССИС ЭВЬЕ.) Вы были правы. Я и сам это знал. Моя броня пробита насквозь. Ребенок мог бы победить меня сейчас — и этот ребенок сделал это; потому что она просила пощады для меня, и никто никогда не делал этого раньше.

(Закрывает глаза рукой, отворачивается и выходит. Когда он выходит, раздается звонок. Мгновение спустя ИНГЕБОРГ появляется в ХААКОН РЕЙНЕ.]

Гертруда (обняв ХАРАЛЬДА, шепчет). Кто это?

Харальд. Мой брат. (Идет навстречу ХААКОНУ и бросается в его объятия.) Значит, вы разговаривали с ним сегодня днем?

Хокон. ДА.

Миссис Эвье. Давайте все пойдем к нему.

Эвье и Гертруда. ДА.

Пани Эвье (ИНГЕБОРГ). Снова принесите наши плащи и шляпы, а потом уберите со стола.

(ИНГЕБОРГ так и делает.)

Харальд (не в силах сдержать свои эмоции). Хаакон, это моя будущая жена.

(Уходит от них.)

Хокон. Что ж, моя дорогая, твоя помолвка началась всерьез; отнесись ко всему будущему тоже серьезно.

Доктор. Тебе не нужно говорить этого ей. Что ей нужно, так это относиться к жизни более легкомысленно.

Хокон. О да, если она отдаст все в руки Бога, то всегда сможет относиться к жизни легкомысленно.

Миссис Эвье. Я полагаю, это наша собственная вина, когда мы относимся к этому слишком легкомысленно.

Эвье. Но иногда мы извлекаем из этого урок.

Хаакон. О, да. Что ж, мы должны поддерживать друг друга, мы, которые одинаково относимся к жизни.

Миссис Эвье. Мы пойдем, дети?

Харальд (ХААКОНУ). Ты приведешь Гертруду, Хаакон? Я бы предпочел пойти один.

(Они выходят. Занавес опускается.)

OceanofPDF.com

БАНКРОТ

ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

ХЕННИНГ ТЕЛЬДЕ, торговец и пивовар.

МИССИС ТЬЯЛДЕ, его жена.

ВАЛЬБОРГ и СИГНЕ, их дочери.

ЛЕЙТЕНАНТ ХАМАР, помолвлен с Сигне.

САННАИС, доверенный секретарь Тьяльде.

ЯКОССЕН, управляющий пивоварней Тьяльде.

БЕРЕНТ, юрист.

ПРАМ, чиновник таможни.

Агент.

ВИКАРИЙ.

ЛИНД, гость.

ФИНН, гость.

ЗВОНИ, гость.

ХОЛМ, гость.

КНУТЗОН, гость.

КНУДСЕН, гость.

ФАЛЬБЕ, гость.

АКТ I

[СЦЕНА. — Гостиная в доме ТЕЛЬДАЭС, выходящая на веранду, украшенную цветами. Стоит жаркий летний день. С веранды открывается вид на море, а среди островов, окаймляющих побережье, видны лодки. Большая яхта с распущенными парусами стоит вплотную под верандой справа. Комната роскошно обставлена и полна цветов. В левой стене - два французских окна, в правой - две двери. Стол посреди комнаты; кресла-качалки разбросаны повсюду. Диван на переднем плане справа. ЛЕЙТЕНАНТ ХАМАР лежит на диване, а СИГНЕ сидит в кресле-качалке.]

Хамар. Что нам делать с собой сегодня?

Сигне (раскачиваясь). Хм!

(Пауза.)

Хамар. Прошлой ночью у нас было восхитительное плавание. [Зевает.] Но сегодня мне хочется спать. Может, прокатимся?

Signe. Хм!

(Пауза.)

Хамар. Мне слишком жарко на этом диване. Думаю, я подвинусь. (Встает. СИГНЕ начинает напевать какую-то мелодию, покачиваясь.) Сыграй мне что-нибудь, Сигне!

Сигне (напевает свои слова под музыку, которую напевала). Пианино расстроено.

Хамар. Тогда почитай мне!

Сигне (как и прежде, смотрит в окно). Они пускают лошадей в плавание. Они пускают лошадей в плавание. Они пускают лошадей в плавание.

Хамар. Думаю, я тоже пойду поплаваю. Или, возможно, я подожду до обеда.

Сигне [как раньше]. Чтобы улучшить аппетит—аппетит—аппетит.

(МИССИС ТЬЯЛДЕ медленно входит справа.)

Хамар. Ты выглядишь очень задумчивым!

Миссис Эльде. Да, я не знаю, что заказать.

Сигне (как и раньше). Ты, я полагаю, имеешь в виду ужин?

Миссис Тьялде. ДА.

Хамар. Ты кого-нибудь ждешь?

Миссис Тьялде. Да, ваш отец написал мне, что мистер Финн приезжает.

Сигне (говорит). Самый занудный человек из всех возможных, конечно.

Миссис Тьялде. Как вам отварной лосось и жареный цыпленок?

Signe. У нас это было на днях.

Миссис Эльде. (Со вздохом). Нет ничего, чего бы мы не сделали. Сейчас на рынке так мало выбора.

Signe. Тогда мы должны послать в город.

Миссис Тьялде. О, эти блюда, эти ужины!

Хамар (зевая). В любом случае, они - лучшее, что есть в жизни.

Signe. Поесть, да, но не приготовить; я никогда не буду готовить ужин.

Миссис Тьялде (садясь за стол). С готовкой можно было смириться. Это необходимость всегда придумывать что-то свежее!

Хамар. Почему бы вам не нанять шеф-повара в одном из отелей, как я вам так часто советовал?

Миссис Тьялде. О, мы пытались это сделать, но от него было больше хлопот, чем пользы.

Хамар. Да, потому что у него не было изобретения. Наймите французского повара!

Миссис Тьялде. Да, и мне приходится все время быть рядом с ним, чтобы переводить!—Но я не приблизился к этому обеду. И в последнее время я испытываю такие трудности с передвижением.

Хамар. Никогда в жизни я не слышал столько разговоров о еде, сколько в этом доме.

Миссис Тьялде. Видите ли, вы никогда раньше не были в доме преуспевающего бизнесмена. Наши друзья в основном бизнесмены, конечно, и у большинства из них нет большего удовольствия, чем сидеть за столом.

Signe. Это правда.

Миссис Тьялде. На вас сегодня то платье?

Signe. ДА.

Миссис Эльде. Вы каждый день надевали что-то новое.

Signe. Ну, а если Хамар устал и от синего, и от серого, что я могу сделать?

Хамар. И этот мне нравится ничуть не больше остальных.

Signe. В самом деле!—Тогда я действительно думаю, что тебе лучше заказать мне его самому.

Хамар. Поехали со мной в город, и я сделаю это!

Signe. Да, мама, мы с Хамар решили, что должны вернуться в город.34

Миссис Эльде. Но вы были там всего две недели назад!

Хамар. И прошло ровно две недели с тех пор, как мы были там в последний раз!

Миссис Тьялде. (задумчиво). Итак, что можно заказать на ужин?

(На веранде появляется ВАЛЬБОРГ.)

Сигне (оборачиваясь и видя ВАЛЬБОРГ). Войдите, ее высочество!

Хамар (оборачиваясь). С букетом в руках! Ого! Я уже видел это раньше!

Signe. А ты? Ты отдал это ей?

Хамар. Нет; я шел через сад и увидел это на столе в беседке Вальборг. У тебя день рождения, Вальборг?

Вальборг. Нет.

Хамар. Я так и думал. Может быть, сегодня какой-нибудь другой праздник?

Вальборг. Нет.

(СИГНЕ внезапно разражается смехом.)

Хамар. Почему ты смеешься?

Signe. Потому что я понимаю! Ha, ha, ha, ha!

Хамар. Что ты понимаешь?

Signe. Чьи это руки украсили алтарь! Ha, ha, ha!

Хамар. Полагаю, ты думаешь, что они были моими?

Signe. Нет, у них были более красные руки, чем у тебя! Ha, ha, ha, ha! (ВАЛЬБОРГ бросает букет на землю.) Боже мой, нехорошо так много смеяться в такую жару. Но это восхитительно! Подумать только, что ему в голову пришла такая идея! Ha, ha, ha!

Хамар (смеется). Ты имеешь в виду—?

Сигне (смеется). Да! Вы должны знать, что Вальборг—

Вальборг. Signe!

Signe.—тот, кто отправил по своим делам стольких выдающихся поклонников, не может избежать внимания пары красных рук — ха, ха, ха, ха!

Хамар. Ты имеешь в виду Саннаис?

Signe. Да! (Указывает в окно.) Вот преступник! Он ждет, Вальборг, когда ты придешь в девичьей медитации с букетом в руках — как ты только что пришла —

Миссис Тьялде. (вставая). Нет, он ждет вашего отца. Ах, теперь он его видит.

(Выходит на веранду.)

Signe. Да, это действительно отец — верхом на гнедой лошади!

Хамар (вставая). На гнедой лошади! Давайте подойдем и скажем “здравствуйте” гнедой лошади!

Signe. Н—о, нет!

Хамар. Ты не подойдешь и не скажешь “здравствуйте” гнедой лошади? Жена кавалерийского офицера должна любить лошадей больше, чем ее муж.

Signe. И он, его жена, был следующим после его лошадей.

Хамар. Что? Ты ревнуешь к лошади?

Signe. О, я очень хорошо знаю, что ты никогда так не любила меня, как лошадей.

Хамар. Пойдем!

(Поднимает ее со стула.)

Signe. Но Гнедая лошадь меня нисколько не интересует.

Хамар. Очень хорошо, тогда я пойду один!

Signe. Нет, я приду.

Хамар (обращаясь к ВАЛЬБОРГ). Не хочешь ли ты тоже прийти и поприветствовать гнедого коня?

Вальборг. Нет, но я пойду и поприветствую своего отца!

Сигне (оглядываясь на ходу). Да, конечно, и отец тоже.

(Они с ХАМАРОМ уходят.)

[ВАЛЬБОРГ подходит к самому дальнему окну и стоит, выглядывая из него. Ее платье того же цвета, что и длинная занавеска, а статуэтка и несколько цветов скрывают ее от любого, кто войдет в комнату. Входит САННАИС с небольшой седельной сумкой и плащом, которые он кладет на стул за дверью. Оборачиваясь, он видит букет на двери.]

Саннаэс. Вот оно! Она уронила его случайно или бросила на пол? Не бери в голову — это было у нее в руках.

(Поднимает его, целует и собирается унести.)

Вальборг (выходит вперед). Оставь это в покое!

Саннаэс (роняя букет). Вы здесь, мисс Вальборг? Я вас не заметил.

Вальборг. Но я вижу, чего ты добиваешься. Как ты смеешь преследовать меня своими цветами и своими— своими красными руками? (Он закладывает руки за спину.) Как ты смеешь выставлять меня на посмешище для всех в доме и, я полагаю, для всех в городе?

Саннаэс. Я—я—я—

Вальборг. А как же я? Тебе не кажется, что я заслуживаю небольшого внимания? Скоро тебя выставят из дома, если ты не будешь осторожна! А теперь поторопись и убирайся, пока не вошли остальные.

[САННАИС отворачивается, держа руки перед собой, и уходит через веранду направо. В тот же момент на другом конце веранды появляется ЭЛЬДЕ, за ней ХАМАР и СИГНЕ.]

Эльде. Да, это прекрасный конь.

Хамар. Нормально? Я не верю, что в стране есть что-то подобное.

Эльде. Осмелюсь сказать. Ты заметил, что он ни на волос не изменился?

Хамар. Какие великолепные легкие! И к тому же такая красота — его голова, его ноги, его шея!— Я никогда не видел такой красоты!

Эльде. Да, он красивый зверь. (Смотрит с веранды на яхту.) Вы ходили под парусом?

Хамар. Прошлой ночью я плавал среди островов и вернулся сегодня утром с рыбацкими лодками - восхитительное плавание!

Эльде. Жаль, что у меня нет на это времени.

Хамар. Но, конечно, это всего лишь воображение с вашей стороны, думать, что у вас никогда не бывает времени?

Эльде. Что ж, возможно, у меня есть время, но нет желания.

Signe. И как обстоят дела там, где вы были?

Эльде. Ужасно.

Вальборг (выходит вперед). Добро пожаловать домой, отец!

Эльде. Спасибо тебе, дорогая!

Хамар. Неужели ничего нельзя сохранить?

Тьяльде. Сейчас нет; вот почему я взял лошадь.

Хамар. Значит, гнедая лошадь - это единственное, что ты получаешь после разгрома?

Эльде. Знаешь, я мог бы сказать, что эта лошадь обошлась мне в три или четыре тысячи фунтов?

Хамар. Что ж, в любом случае, это его единственный недостаток! Тем не менее, в худшем случае, и вы можете себе это позволить — лошадь бесценна!

(ТЬЯЛЬДЕ отворачивается, кладет шляпу и пальто и снимает перчатки.)

Signe. Приятно видеть ваш энтузиазм, когда вы говорите о лошадях. Я скорее думаю, что это единственный энтузиазм, который у вас есть.

Хамар. Да, если бы я не был кавалерийским офицером, я хотел бы быть лошадью!

Signe. Спасибо! А кем я должен быть?

Вальборг. “О, если бы я был всего лишь седлом на твоей спине! О, если бы я был всего лишь кнутом на твоих чреслах!”

Хамар. “О, если бы я был всего лишь цветами в твоих—”. Нет, “рука” не рифмуется!

Тьялде. (выходит вперед, встречает МИССИС ТЬЯЛДЕ, которая вошла справа.) Ну, моя дорогая, как ты?

Миссис Тьялде. О, мне все труднее и труднее передвигаться.

Эльде. С тобой всегда что-то не так, моя дорогая! Можно мне чего-нибудь поесть?

Миссис Тьялде. Да, оно стояло и ждало вас. Вот оно.

(Горничная вносит поднос и ставит его на стол.)

Эльде. Хорошо!

Миссис Тьялде. Не хотите ли чашечку чая?

Эльде. Нет, спасибо.

Миссис Эльде. (садится рядом и наливает ему бокал вина). А как дела у Меллеров?

Эльде. Плохо. Я тебе уже говорил.

Миссис Эльде. Я вас не расслышал.

Вальборг. Сегодня я получил письмо от Нанны Меллер. Она рассказывает мне все об этом - о том, что никто из семьи ничего не знал об этом, пока не приехали судебные исполнители.

Эльде. Да, там, должно быть, была ужасная сцена.

Миссис Тьялде. Он вам что-нибудь рассказывал об этом?

Эльде (во время еды). Я с ним не разговаривал.

Миссис Эльде. Моя дорогая! Да ведь вы старые друзья!

Эльде. Бах! Старые друзья! Он сидел с таким видом, словно лишился рассудка. Кроме того, с меня хватит этой семьи. Я пошел туда не для того, чтобы слушать, как они рассказывают о своих проблемах.

Signe. Я полагаю, все это было очень печально?

Эльде (продолжая есть). Шокирующе!

Миссис Тьялде. На что им придется жить?

Эльде. Конечно, то, что им позволяют их кредиторы.

Signe. Но все то, что у них было?

Эльде. Продано.

Signe. Все эти красивые вещи — их мебель, их экипажи, их...?

Эльде. Все продано.

Хамар. А его часы? Это самые красивые часы, которые я когда—либо видел - рядом с твоими.

Эльде. Его пришлось убрать, конечно, из-за драгоценностей. Дай мне вина; мне жарко и хочется пить.

Signe. Бедняжки!

Миссис Тьялде. Где они теперь будут жить?

Эльде. В доме одного из шкиперов того, что было их флотом. Две маленькие комнаты и кухня.

Signe. Две маленькие комнаты и кухня!

(Пауза.)

Миссис Эльде. Что они намерены делать?

Эльде. Была введена подписка, которая позволила миссис Меллер получить работу кейтеринговой в Клубе.

Миссис Тьялде. Неужели бедной женщине придется еще что-то готовить?

Signe. Они не присылали нам никаких сообщений?

Эльде. Конечно, они знали; но я не обращал на них никакого внимания.

Хамар (который стоял на веранде). Но Меллер — что он сказал? Что он сделал?

Эльде. Говорю тебе, я не знаю.

Вальборг (который ходил взад и вперед по комнате во время предыдущего разговора). Он уже сказал и сделал достаточно.

Эльде (которая, наконец, закончила есть и пить, поражена ее словами). Что ты хочешь этим сказать, Вальборг?

Вальборг. Что, будь я его дочерью, я бы никогда не простила его.

Госпожа Эльде. Моя дорогая Вальборг, не говори таких вещей!

Вальборг. Я серьезно! Человек, который навлек такой позор и несчастье на свою семью, не заслуживает от них пощады.

Миссис Эльде. Мы все нуждаемся в милосердии.

Вальборг. В каком-то смысле, да. Но я имею в виду, что я никогда больше не смогу проявить к нему свое уважение или привязанность. Он поступил бы со мной слишком жестоко.

Эльде (вставая). Обидел тебя?

Миссис Эльде. Вы уже закончили, дорогая?

Эльде. ДА.

Миссис Тьялде. Вина больше нет?

Эльде. Я сказал, что закончил. Обидел тебя? Как?

Вальборг. Что ж, я не могу представить, как можно быть более жестоко обиженным, чем быть допущенным к позиции, которая была не чем иным, как ложью, жить на средства, которые на самом деле не существовали, а были всего лишь притворством — чья-то одежда была ложью, само чье-то существование было ложью! Предположим, я была из тех девушек, которые находили определенное удовольствие в использовании своего положения дочери богатого человека — в использовании его в максимально возможной степени; что ж, когда я обнаружила, что все, что дал мне мой отец, было украдено, что все, во что он заставил меня поверить, было ложью, — я уверена, что тогда моему гневу и моему стыду не было бы предела!

Миссис Эльде. Дитя мое, тебя никогда не судили. Ты не знаешь, как такое может происходить. Ты на самом деле не понимаешь, что говоришь!

Хамар. Что ж, Меллеру было бы полезно, если бы он услышал, что она говорит!

Вальборг. Он это слышал. Это ему сказала его дочь.

Миссис Эльде. Его собственная дочь! Дитя, дитя, вы об этом пишете друг другу? Да простит вас Бог обоих!

Вальборг. О, Он простит нас, потому что мы говорим правду.

Миссис Тилд. Дитя, дитя!

Эльде. Вы, очевидно, не понимаете, что такое бизнес - успех в один день и неудача на следующий.

Вальборг. Никто и никогда не убедит меня, что бизнес - это лотерея.

Эльде. Нет, здоровый бизнес таковым не является.

Вальборг. Именно. Я осуждаю нездоровых.

Эльде. Тем не менее, даже у самых здоровых людей бывают тревожные моменты.

Вальборг. Если тревожные моменты действительно предвещают кризис, ни один человек чести не стал бы скрывать от своей семьи: его кредиторы не знают об этом факте. Боже мой, как мистер Меллер обманул своих!

Signe. Вальборг всегда говорит о бизнесе!

Вальборг. Да, он привлекал меня с детства. Я не стыжусь этого.

Signe. Во всяком случае, ты думаешь, что знаешь об этом все.

Вальборг. О, нет; но вы легко можете узнать немного обо всем, что вам нравится.

Хамар. И не нужно было большого знания бизнеса, чтобы осудить то, как вел себя Меллер. Это было очевидно для всех. И то, как развивалась его семья, тоже! Кто больше Меллеров следил за ходом событий? Подумайте о туалетах его дочери!

Вальборг. Его дочь - моя лучшая подруга. Я не хочу слышать, как ее оскорбляют.

Хамар. Ваше высочество, согласитесь, что можно быть дочерью очень богатого человека, не будучи такой гордой и тщеславной, как... как леди, которую мне запрещено упоминать!

Вальборг. Нанна не гордая и не тщеславная. Она абсолютно искренняя. У нее были способности быть именно той, кем она себя считала, — дочерью богатого человека.

Хамар. Есть ли у нее сейчас "способности” к тому, чтобы быть дочерью банкрота?

Вальборг. Конечно. Она продала все свои безделушки, платья - все, что у нее было. То, что она носит, она либо оплатила сама, либо получила, пообещав выплату в будущем.

Хамар. Могу я спросить, сохранила ли она свои чулки?

Вальборг. Она все отправила на распродажу.

Хамар. Если бы я знал это, я бы обязательно посетил его!

Вальборг. Да, осмелюсь сказать, было над чем поиздеваться, и было много праздных бездельников, которые не стыдились этого.

Миссис Тьялде. Дети, дети!

Хамар. Могу я спросить, отправила ли мисс Нанна свою "леность" на распродажу вместе с другими своими вещами? — потому что я никогда не знала никого, у кого был бы более прекрасный запас ее!

Вальборг. Она никогда не думала, что ей придется работать.

Эльде (подходит к ВАЛЬБОРГ). Продолжая нить того, о чем мы говорили: вы не понимаете, на что надеется бизнесмен изо дня в день — всегда обновляющаяся надежда. Этот факт не делает его мошенником. Возможно, он излишне оптимистичен — поэт, если хотите, живущий в мире грез, — или он может быть настоящим гением, который видит землю впереди, когда никто другой об этом не подозревает.

Вальборг. Не думаю, что я неправильно понимаю реальное положение дел. Но, возможно, ты понимаешь, отец. Потому что разве то, что вы называете надеждой, поэзией, гениальностью, не является просто спекуляцией тем, что принадлежит другим, когда человек знает, что он должен больше, чем имеет?

Эльде. Может быть очень трудно быть уверенным даже в том, делает он это или нет.

Вальборг. Правда? Я думал, его книги подскажут ему...

Эльде. О его активах и пассивах, конечно. Но ценности - вещь изменчивая, и у него всегда может быть наготове какое-нибудь предприятие, которое, хотя и не может быть определено конкретно, может изменить всю ситуацию.

Вальборг. Если он, несомненно, должен больше, чем имеет, любое предприятие, за которое он берется, должно быть спекуляцией чужими деньгами.

Эльде. Что ж, возможно, это и так; но это не значит, что он крадет деньги — он только доверяет им.

Вальборг. Доверен ему на основании ложного предположения, что он платежеспособен.

Эльде. Но, возможно, эти деньги могут спасти всю ситуацию.

Вальборг. Это не меняет того факта, что он воспользовался этим с помощью лжи.

Эльде. Ты используешь очень резкие выражения.

[ГОСПОЖА ЭЛЬДЕ раз или два делала знаки ВАЛЬБОРГ, которые та видела, но не обращала внимания.]

Вальборг. В таком случае ложь заключается в сокрытии.

Эльде. Но что ты хочешь, чтобы он сделал? Выложить все свои карты на стол и таким образом погубить и себя, и других?

Вальборг. Да, он должен довериться каждому, кого это касается.

Эльде. Ба! В таком случае мы должны были бы видеть тысячи неудач каждый год, и повсюду терялись бы состояния одно за другим! Нет, у тебя здравый смысл, Вальборг, но твои представления узки. Посмотри сюда, где газеты?

(СИГНЕ, которая конфиденциально разговаривала с ХАМАРОМ на веранде, выходит вперед.)

Signe. Я отнес их в твой офис. Я не знал, что ты собирался остаться здесь.

Эльде. Ох, побеспокойте офис! Пожалуйста, принесите их мне.

(СИГНЕ выходит, Хамар следует за ней.)

Госпожа Эльде (вполголоса ВАЛЬБОРГ). Почему ты никогда не слушаешь свою мать, Вальборг?

(ВАЛЬБОРГ выходит на веранду; облокачивается на ее край, подперев голову руками, и смотрит наружу.)

Эльде. Пожалуй, я сменю пальто. О нет, я подожду до ужина.

Миссис Эльде. Ужин! И вот я все еще сижу здесь!

Эльде. Мы кого-нибудь ждем?

Миссис Тьялде. Да, вы не забыли?

Эльде. Конечно, да.

Миссис Тьялде (уходит). Что, черт возьми, мне заказать?

[ТЕЛЬДЕ выходит вперед, как только остается один, садится на стул с усталым, измученным выражением лица и со вздохом закрывает лицо руками. Возвращаются СИГНЕ и ХАМАР, она несет несколько газет. ХАМАР снова выходит на веранду, но СИГНЕ тянет его обратно.]

Signe. Вот ты где, отец. Вот...

Эльде. Что? Кто?

Сигне (изумленно). Газеты.

Эльде. Ах, да. Отдай их мне.

(Торопливо вскрывает их. В основном это иностранные бумаги, в которых он просматривает денежные статьи одну за другой.)

Сигне (после разговора шепотом с ХАМАРОМ). Отец!

Тьяльде (не отрываясь от бумаг).Ну? (Про себя, мрачно.) Снова вниз, всегда вниз!

Signe. Мы с Хамаром так хотим снова съездить в город, к тете Улле.

Эльде. Но ты же знаешь, что был там всего две недели назад. Вчера я получил твои счета. Ты их видел?

Signe. В этом нет необходимости, отец, если ты их видел! Почему ты вздыхаешь?

Эльде. О, потому что я вижу, что акции продолжают падать.

Signe. Пух! Зачем тебе беспокоиться об этом? Теперь ты снова вздыхаешь. Я уверен, ты знаешь, как ужасно для тех, кого ты любишь, не иметь того, чего они хотят. Ты не будешь так жесток к нам, отец?

Эльде. Нет, дитя мое, это невозможно.

Signe. Почему?

Эльде. Потому что — потому что— ну, потому что сейчас лето, сюда приедет так много людей, которых нам придется развлекать.

Signe. Но развлекать людей - самое утомительное занятие, которое я знаю, и Хамар согласен со мной.

Эльде. Тебе не кажется, что иногда мне приходится делать утомительные вещи, моя девочка?

Signe. Дорогой отец, почему ты говоришь так торжественно? В твоих устах это звучит довольно забавно!

Эльде. Серьезно, дитя мое, для такого крупного делового дома, как наш, с такими широко распространенными связями, это отнюдь не маловажный вопрос, чтобы люди, приезжающие сюда со всех сторон, были гостеприимно приняты. Ты мог бы сделать для меня так много.

Signe. При таком раскладе у нас с Хамаром никогда не будет ни минуты наедине.

Эльде. Я думаю, вы в основном ссоритесь, когда остаетесь одни.

Signe. Ссора? Это очень некрасивое слово, отец.

Эльде. Кроме того, ты не был бы больше одинок, если бы был в городе.

Signe. О, но там все совсем по-другому!

Эльде. Так я и думал — судя по тому, как ты швыряешься своими деньгами!

Сигне (смеется). Разбрасываемся деньгами! Что еще нам остается делать? Разве мы не для этого? Папочка, послушай — дорогой старый папочка —

Эльде. Нет, дорогая, нет.

Signe. Ты никогда раньше не был так ужасен со мной.

Хамар (который делал ей знаки остановиться, шепчет). Ты не можешь помолчать! Разве ты не видишь, что он чем-то расстроен?

Сигне (шепотом). Ну, ты могла бы меня немного поддержать.

Хамар [как прежде]. Нет, я немного мудрее тебя.

Сигне (как прежде). Ты в последнее время такая странная. Я уверена, что не знаю, чего ты хочешь?

Хамар (как и раньше). О, ладно, теперь это не имеет значения, потому что я еду в город одна.

Сигне (как и раньше). Что ты собираешься делать?

Хамар [уходит]. Я еду в город одна. Меня тошнит от этого!

Сигне (следуя за ним). Только попробуй!

[Оба выходят на веранду, направо. ТЬЯЛЬДЕ с тяжелым вздохом выпускает газеты из рук.]

Вальборг (заглядывает с веранды). Отец! [ТЕЛЬДЕ вздрагивает.] Вон идет мистер Берент, юрист из Христиании.

Эльде (вставая). Берент? Где? На пристани?

Вальборг. ДА. (Возвращается в комнату. ЭЛЬДЕ выглядывает в окно.) Я рассказал вам об этом потому, что видел его вчера на лесоповале, а незадолго до этого - на пивоварне и на заводе.

Эльде (про себя). Что это может значить? (Вслух.) О, я знаю, что летом он очень любит совершать небольшие поездки по самым разным местам. В этом году он приехал сюда — и, без сомнения, ему нравится осматривать основные отрасли промышленности этого места. Здесь больше не на что смотреть! Но вы уверены, что это он? Я думаю...

Вальборг (выглядывает). Да, это он. Посмотри, ты знаешь его походку —

Тьяльде. —и его трюк со скрещиванием ног — да, это он. Похоже, он направлялся сюда.

Вальборг. Нет, он отвернулся.

Эльде. Тем лучше! (Про себя, задумчиво.) Могло ли это означать...?

[САННАЭС заходит справа.]

Саннаэс. Я вам не мешаю, сэр?

Эльде. Это ты, Саннаэс? [САННАЭС, подойдя ближе, видит ВАЛЬБОРГ, стоящую у дальнего окна. Он выглядит испуганным и быстро прячет руки за спину.] Чего ты хочешь? [ВАЛЬБОРГ смотрит на САННЕС, затем выходит на веранду и поворачивает направо.] В чем дело, чувак? Какого черта ты там стоишь?

Саннаэс (вынимает руки из-за спины, как только ВАЛЬБОРГ проходит мимо него, и смотрит ей вслед.) Мне не хотелось спрашивать вас в присутствии мисс Вальборг, спуститесь ли вы сегодня в свой офис или нет.

Эльде. Ты что, с ума сошла? Почему, ради всего святого, ты не спросила меня об этом при мисс Вальборг?

Саннаэс. Я имею в виду, что — если нет — я хотел бы поговорить с вами здесь, если это удобно.

Эльде. Послушай, Саннаэс, тебе следует попытаться избавиться от своей застенчивости; она не подходит деловому человеку. Деловой мужчина должен быть умным и активным, и не позволять своему остроумию валять дурака из-за того, что он оказывается в одной комнате с женщиной. Я часто замечал это за тобой.—Итак, в чем дело? Покончи с этим!

Саннаэс. Вы не придете в офис этим утром, сэр?

Эльде. Нет, до сегодняшнего вечера почта не будет отправлена.

Саннаэс. Нет. Но есть несколько переводных векселей...

Эльде. Счета? Нет.

Саннаэс. Да, сэр, четвертое письмо Меллера, против которого был подан протест, и большое английское.

Эльде (сердито). Их еще не встретили? Что это значит?

Саннаэс. Управляющий банком хотел сначала увидеть вас, сэр!

Эльде. Ты что, с ума сошла? (Берет себя в руки.) Должно быть, произошло какое-то недоразумение, Саннаэс.

Саннаэс. Именно так я и думал; поэтому я рассказал об этом главному клерку, а также мистеру Холсту.

Эльде. И мистер Хольст сказал...?

Саннаэс. То же самое.

Эльде (расхаживает взад-вперед). Я пойду и увижу его — или, скорее, я не пойду и не увижу его; потому что это, очевидно, что—то такое, что... У нас еще есть несколько дней отсрочки, не так ли?

Саннаэс. Да, сэр.

Эльде. И по-прежнему нет телеграммы от мистера Линда?

Саннаэс. Нет, сэр.

Тельде (про себя). Я не могу этого понять. (вслух.) Мы обсудим этот вопрос напрямую с Христианией, Саннаэс. Именно это мы и сделаем — и оставим в покое эти маленькие местные банки в будущем. Хватит, Саннаис! [Делает жест, означающий увольнение. Затем говорит себе:] Этот проклятый Меллер! Он всех их насторожил! (Оборачивается и видит, что САННАЭС все еще там.) Чего ты ждешь?

Саннаэс. Наступает решающий день, а в сейфе у меня нет денег.

Эльде. В сейфе нет денег! Такой крупный бизнес, и в день расчета в сейфе ничего! Что это за менеджмент, хотел бы я знать? Я должен учить вас азам бизнеса снова и снова? Никто никогда не может взять отгул на полдня или передать управление! о мельчайшей части бизнеса! У меня нет никого, абсолютно никого, на кого я мог бы положиться! Как ты допустил, чтобы все дошло до такого состояния?

Саннаэс. Ну, был еще третий счет, срок действия которого истек сегодня — "Холм и Компания", на 400 фунтов стерлингов. К сожалению, я положился на банк, так что мне ничего не оставалось, как опустошить сейф - и здесь, и на пивоварне.

Эльде (беспокойно расхаживая по комнате). Хм-хм—хм!— Ну и кто мог вбить это в голову Холсту?— Очень хорошо, этого будет достаточно.

(Отпускает САННЕС, которая выходит, но тут же возвращается.)

Саннаэс (шепотом). А вот и мистер Берент!

Эльде (удивленно). Идешь сюда?

Саннаэс. Он как раз поднимается по ступенькам!

(Выходит через дальнюю дверь справа.)

Эльде. (шепотом зовет его вслед). Пришлите вина и пирожных!— Все именно так, как я и подозревал! (Смотрит на себя в зеркало.) Господи, как плохо я выгляжу!

(С трудом отворачивается от зеркала; снова смотрится в него, заставляет себя улыбнуться и, улыбаясь, направляется к веранде, откуда видно, как БЕРЕНТ медленно входит слева.)

Эльде (вежливо, но сдержанно приветствует БЕРЕНТА). Для меня большая честь принимать визит столь выдающегося человека.

Берент, мистер Тьялде, я полагаю?

Эльде. К вашим услугам! Моя старшая дочь только что рассказала мне, что видела, как вы разгуливали по моим владениям.

Берент. Да; обширная собственность — и обширный бизнес.

Эльде. Слишком обширно, мистер Берент. Слишком многогранно. Но одно привело к другому. Прошу вас, сядьте.

Берент. Спасибо, сегодня очень тепло.

(Служанка приносит пирожные и вино и ставит их на стол.)

Эльде. Позволь предложить тебе бокал вина?

Берент. Нет, спасибо.

Эльде. Или чего-нибудь поесть?

Берент. Ничего, спасибо.

Эльде (вынимая портсигар). Могу я предложить вам сигару? Я могу поручиться за их качество.

Берент. Я очень люблю хорошие сигары. Но в данный момент я ничего не возьму, спасибо!

(Пауза. ЭЛЬДЕ садится.)

Эльде (тихим, доверительным голосом). Вы давно здесь, мистер Берент?

Берент. Всего день или два. Тебя не было дома, не так ли?

Эльде. Да — то несчастливое дело мистера Меллера. Собрание кредиторов после продажи.

Берент. Сейчас тяжелые времена.

Эльде. Невероятно!

Берент. Как вы думаете, банкротство Меллера приведет к банкротству еще каких-нибудь фирм - помимо тех, о которых мы уже знаем, я имею в виду?

Эльде. Я так не думаю. Его— его несчастье было исключительным случаем во всех отношениях.

Берент. Я слышал, это заставило банки немного понервничать.

Эльде. Осмелюсь сказать.

Берент. Конечно, вы знаете положение дел здесь лучше, чем кто-либо другой.

Эльде. (с улыбкой). Я в большом долгу перед вами за ваше лестное доверие ко мне.

Берент. Я полагаю, все это может плохо сказаться на экспортной торговле этой части страны?

Эльде. Да, действительно трудно сказать; но, безусловно, важно удержать каждого на ногах.

Берент. Это твое мнение?

Эльде. Несомненно.

Берент. Как правило, кризис такого рода выявляет нездоровые элементы в коммерческом сообществе.

Эльде (с улыбкой). И по этой причине этому кризису следует позволить идти своим естественным путем, вы имеете в виду?

Берент. Вот что я имею в виду.

Эльде. Хм!—В некоторых местах граница между надежными фирмами и несостоятельными может быть не очень четкой.

Берент. Действительно ли здесь существует какая-либо опасность подобного?

Эльде. Что ж, вы ожидаете слишком многого от моего знания дел; но я склонен думать, что это возможно.

(Пауза.)

Берент. Банки проинструктировали меня подготовить заключение по сложившейся ситуации — факт, который я пока доверил только вам.

Эльде. Я вам очень признателен.

Berent. Более мелкие местные банки объединились и действуют согласованно.

Эльде. В самом деле? (Пауза.) Тогда, я полагаю, вы видели мистера Холста?

Берент. Конечно. (Пауза.) Если мы хотим помочь надежным фирмам и оставить остальных на произвол судьбы, лучшим способом, безусловно, будет для всех одинаково раскрыть свое фактическое положение.

Эльде. Мистер Хольст тоже так считает?

Берент. Так и есть. (Пауза.) Я посоветовал ему на данный момент — по крайней мере, до тех пор, пока у нас не будут все балансовые отчеты, — говорить ”нет" на все просьбы об авансе без исключения.

Эльде. (с выражением облегчения на лице). Я понимаю!

Берент. Конечно, это лишь временная мера —

Эльде. Совершенно верно!

Берент.— но такой, который должен применяться ко всем беспристрастно.

Эльде. Восхитительно!

Берент. Не относиться ко всем одинаково означало бы подвергнуться опасности навлечь преждевременные подозрения на отдельных людей.

Эльде. Я полностью согласен.

Берент. Я рад это слышать. Тогда вы не поймете меня неправильно, если я попрошу вас также подготовить бухгалтерский отчет, который покажет фактическое положение вашей фирмы.

Эльде. С величайшим удовольствием, если тем самым я смогу способствовать общему благополучию.

Берент. Уверяю вас, вы можете. Именно такими средствами укрепляется общественное доверие.

Эльде. Когда вам нужен бухгалтерский отчет? Конечно, он может быть только сводным.

Берент. Естественно. Я доставлю себе удовольствие потребовать этого.

Эльде. Ни в коем случае. Я могу отдать тебе это сразу, если хочешь. У меня есть привычка часто составлять сводные балансы такого рода - по мере роста и падения цен, вы знаете.

Берент. В самом деле? [Улыбается.] Вы, конечно, знаете, что говорят о мошенниках — что они каждый день составляют по три балансовых отчета, и все разные! Но вы, по—видимому, учите меня...

Эльде (смеется). — что у других тоже может быть эта дурная привычка!—хотя на самом деле я не добираюсь и трех раз в день!

Берент. Конечно, я только пошутил.

(Встает.)

Эльде (вставая). Конечно. Я отправлю его в отель через час, потому что, я полагаю, вы остановились в нашем единственном так называемом отеле! Не могли бы вы на время вашего пребывания перевезти сюда свои вещи и чувствовать себя как дома в паре свободных комнат, которые у меня есть?

Бернт. Благодарю вас, но продолжительность моего пребывания так неопределенна, а состояние моего здоровья навязывает мне привычки, которые ставят в неловкое положение всех, и меня самого в первую очередь, когда я нахожусь среди незнакомых людей.

Эльде. Но в любом случае, я надеюсь, вы пообедаете с нами сегодня? Я ожидаю одного или двух друзей. И, возможно, после этого немного поплаваем под парусом; здесь, на здешних островах, очень красиво.

Берент. Спасибо, но мое здоровье не позволяет мне подобных расточительств.

Эльде. Ха—ха! — Что ж, если я могу быть вам еще чем-нибудь полезен...?

Берент. Я был бы рад поговорить с вами перед отъездом, желательно как можно скорее.

Эльде (несколько удивленно). Вы имеете в виду, после того, как получите все балансовые отчеты?

Берент. Мне уже удалось раздобыть большинство из них по-тихому, через мистера Холста.

Эльде (еще более удивленно). О, так ты имеешь в виду сегодняшний день?

Берент. В пять часов тебя устроит?

Эльде. Я полностью в вашем распоряжении! Я доставлю себе удовольствие зайти к вам в пять.

Берент. Нет, я приду сюда в пять часов.

(Кланяется и поворачивается, чтобы уйти.)

Эльде (следуя за ним). Но вы инвалид, пожилой человек — и выдающийся человек —

Берент. Но ты здесь как дома. До свидания!

Эльде. Позвольте мне поблагодарить вас за честь, которую вы оказали мне, посетив меня!

Берент. Пожалуйста, не трудитесь провожать меня.

Эльде. Позволь мне проводить тебя?

Берент. Я вполне могу найти дорогу, спасибо.

Эльде. Без сомнения, без сомнения - но я сочту это за честь!

Берент. Как вам будет угодно!

[Когда они собираются спуститься по ступенькам веранды, их встречают СИГНЕ и ХАМАР, которые поднимаются рука об руку. Каждая пара расступается, чтобы освободить место для другой.]

Эльде. Позвольте представить — нет, я уверена, мистер Берент не нуждается в представлении. Это моя младшая дочь и ее жених, лейтенант Хамар.

Берент. Я думал, ваш полк на маневрах, лейтенант?

Хамар. У меня отпуск—

Берент. По срочному делу, без сомнения! Добрый день!

Эльде. Ha, ha, ha!

(Они с БЕРЕНТОМ спускаются по ступенькам.)

Хамар. Наглец! Но он такой для всех.

Signe. Насколько я мог судить, не с моим отцом.

Хамар. Твой отец тоже наглец.

Signe. Ты не должен говорить такие вещи об отце!

Хамар. Как еще это называется - смеяться над такой дерзостью, как у Берента.

Signe. Я называю это хорошим настроением!

(Садится в кресло-качалку и начинает раскачиваться сама.)

Хамар. Ах, значит, вы... Вы сегодня не очень любезны.

Сигне (все еще раскачиваясь). Нет, знаешь, иногда ты мне так надоедаешь.

Хамар. И все же ты не позволишь мне уйти?

Signe. Потому что мне было бы еще хуже скучать без тебя.

Хамар. Позвольте мне сказать вам вот что: я не собираюсь больше мириться с тем, как со мной здесь обращаются!

Signe. Очень хорошо.

(Снимает обручальное кольцо и держит его между большим и указательным пальцами, покачиваясь и напевая мелодию.)

Хамар. О, я ничего не говорю о тебе, но посмотри на Вальборг! Посмотри на своего отца! Он даже не предложил мне сесть на его новую лошадь!

Signe. Ему было о чем подумать — возможно, о чем-то еще более важном, чем это.

(Продолжает напевать.)

Хамар. О, будь милой, Сигне! Ты должна признать, что мои чувства очень естественны. Действительно, если говорить совершенно откровенно — потому что я знаю, что могу сказать вам все, что угодно, — мне кажется, что, поскольку я стану его зятем и служу в кавалерийском полку, и поскольку у него нет своих сыновей, я мог бы почти ожидать, что он подарит мне лошадь.

Signe. Ha, ha, ha!

Хамар. Тебе это кажется настолько неразумным?

Signe. Ha, ha, ha!

Хамар. Почему ты смеешься над моими словами, Сигне? Мне кажется, что это очень хорошо отразилось бы на вашей семье, если бы, когда мои друзья восхищались моей лошадью, я мог сказать: “Мой тесть подарил мне ее”. Потому что, знаете, во всей Норвегии нет более прекрасной лошади.

Signe. И это причина, по которой он должен быть у вас? Ha, ha, ha!

Хамар. Я этого не вынесу!

Signe. Несравненный лейтенант на несравненном коне! Ha, ha, ha!

Хамар. Сигне, помолчи!

Signe. Ты такой забавный!

(Снова начинает напевать.)

Хамар. Послушай, Сигне! Никто не имеет такого влияния на твоего отца, как ты.—О, послушай! Ты не можешь поговорить серьезно хоть минуту?

Signe. Я бы с удовольствием!

(Продолжает напевать.)

Хамар. Моя идея заключалась в том, что, будь эта лошадь моей, я бы остался здесь на лето и хорошенько обкатал ее. [СИГНЕ перестает раскачиваться и напевать. ХАМАР подходит к ее креслу и склоняется над ней.] В таком случае я бы не вернулась до осени, а потом ты могла бы поехать со мной и лошадью в город. Разве это не было бы восхитительно?

Сигне (посмотрев на него мгновение). О да, мой дорогой, у тебя всегда такие восхитительные идеи!

Хамар. А я нет! Но все зависит, конечно, от того, сможешь ли ты получить лошадь у своего отца. Ты попытаешься, дорогая?

Signe. И тогда ты остался бы здесь на все лето?

Хамар. Всего лета!

Signe. Чтобы обкатать лошадь.

Хамар. Просто чтобы загнать лошадь!

Signe. И я бы поехала с тобой осенью в город — ты ведь так и сказал, не так ли?

Хамар. Да, разве это не было бы весело?

Signe. Ты тоже возьмешь гнедого коня погостить у своей тети Уллы?

Хамар (смеется). Что?

Signe. Что ж, ты провел здесь свой отпуск просто ради этой лошади — я это достаточно хорошо знаю — и ты предлагаешь остаться здесь, просто чтобы обкатать ее - а потом ты предлагаешь, чтобы мы с лошадью поехали к твоей тете —

Хамар. Но, Сигне, что ты...?

Сигне (начиная яростно раскачиваться). Тьфу! Уходи!

Хамар. Ревнуешь к лошади! Ha, ha, ha!

Signe. Ступай в конюшню.

Хамар. Это что, наказание? Потому что там было бы забавнее, чем здесь.

Сигне (бросает кольцо). Вот! Пусть твоя лошадь носит это!

Хамар. Каждый раз, когда ты бросаешь это кольцо...

Signe. О, ты так часто это говорил! Я тоже от этого устал!

(Разворачивает стул так, чтобы оказаться к нему спиной.)

Хамар. Ты такой избалованный ребенок, что было бы абсурдно принимать все, что ты говоришь, всерьез —

Signe. Меня это тоже достало, говорю тебе — в сто двадцатый раз! Уходи!

Хамар. Но разве ты не видишь, как нелепо с твоей стороны ревновать к лошади? Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь еще вел себя подобным образом?

Сигне (вскакивает). О, из-за тебя мне хочется кричать! Мне так стыдно за тебя! (Топает ногой.) Я презираю тебя!

Хамар (смеется). И все из-за лошади?

Signe. Нет, за твой собственный счет — твой, твой! Иногда я чувствую себя такой несчастной, что мне хочется броситься на пол и заплакать — или убежать и никогда не возвращаться! Неужели ты не можешь оставить меня в покое! Разве ты не можешь уйти?

Хамар. Да, и на этот раз я тоже не взял кольцо!

Signe. О, действительно уходи! — уходи, уходи, уходи!

(Разражается плачем и садится.)

Хамар. Хорошо!—Я вижу пароход вдалеке; я немедленно отправляюсь домой.

Signe. О, ты не хуже меня знаешь, что этот пароход идет в другую сторону! О!

[Плачет. В поле зрения появляются мачты и труба парохода, и по небу стелется шлейф дыма. Снаружи доносится голос ЭЛЬДЕ: “Поторопитесь! Садитесь в лодку лейтенанта, она готова!” СИГНЕ вскакивает.]

Хамар. Они собираются забрать кого-нибудь с парохода! [Снова слышен голос ТЬЯЛЬДЕ: “Ты вытаскиваешь лодку! Он идет сюда!” ХАМАР бежит за кольцом и поспешно возвращается к СИГНЕ.] Сигне!

Signe. Нет, я этого не сделаю!

Хамар. Сигне, дорогая! Что это значит? Что я такого сделал?

Signe. Я не знаю, но я ужасно несчастен!

(Разражается слезами.)

Хамар. Но ты же знаешь, что в конце концов я всегда делаю то, что ты хочешь? Чего еще ты можешь пожелать, кроме этого?

Signe. Я ничего не могу с этим поделать, я хочу умереть! Всегда одно и то же!

(Снова в слезах.)

Хамар. Но, Сигне, ты, которая сотни раз говорила мне, что любишь меня!

Signe. И я так и делаю. Но иногда наша помолвка кажется ужасной!—Нет, не подходи ко мне!

Хамар. Signe!

[Снаружи слышен голос ЭЛЬДЕ: “Конечно, надень свое лучшее пальто!” Он зовет громче: “Саннаис!” Вдалеке слышится ответный голос. ТЬЯЛЬДЕ продолжает: “Не забудь свои перчатки!”]

Вытри слезы, Сигне! Не показывай ему, что ты плакала.

(Он пытается отдать ей кольцо, но она отворачивается, вытирая глаза. ЭЛЬДЕ поднимается по ступенькам на веранду.]

Эльде. А, вот и ты! Верно. Этим пароходом прибывает мистер Линд — я только что получил от него телеграмму. (Кричит с веранды.) Идите сюда с этими флагами! И уберите эту лодку с дороги и уберите ее мачту! Она крепко пришвартована! [ХАМАР бежит ему на помощь.] Да, ты бросил ее! [ХАМАР делает это, и лодку уводит вправо. ЭЛЬДЕ входит в комнату.] Сигне! (Смотрит на нее.) Что? Опять ссоритесь?

Signe. Отец!

Эльде. Что ж, сейчас не время для шуток подобного рода! Сегодня вы все должны оказать честь дому. Скажи Вальборг—

Signe. Скажи ей сам, пожалуйста! Ты же знаешь, Вальборг делает только то, что ей нравится.

Эльде. Не говори такую чушь! Это важный момент — и вы все будете делать то, что я скажу! Скажи Вальборг, чтобы она привела себя в порядок и пришла ко мне сюда. И ты сделай то же самое. (Она уходит.) Signe!

Сигне (останавливаясь). Да?

Эльде. Мы должны пригласить на ужин еще пять или шесть человек. Вы должны передать мистеру Финну, что мы будем обедать ровно в три часа, а не в четыре. Мистер Линд должен снова уехать следующим пароходом, в пять часов. Вы понимаете?

Signe. Но хватит ли у мамы в доме на стольких человек?

Эльде. Вопрос не только в том, чтобы их было достаточно — это должен быть очень хороший ужин. Я ожидаю, что моя кладовая будет полностью укомплектована в течение всего лета. Как часто я должен это повторять?

Сигне (пытаясь подавить свои страхи). Но мама сегодня так плохо себя чувствует...

Эльде. О! только не начинай об этом вечном “плохом самочувствии”. Сегодня нет времени на плохое самочувствие. А теперь поторопись! [СИГНЕ выходит через дальнюю дверь. ЭЛЬДЕ поворачивается к ХАМАРУ.] Принеси ручку, чернила и немного бумаги! Мы должны немедленно составить список гостей!

Хамар (оглядываясь по сторонам). Здесь никого нет.

Эльде (нетерпеливо). Тогда принеси что-нибудь! [ХАМАР уходит в соседнюю комнату. ТЕЛЬДЕ, после долгого вздоха облегчения, читает телеграмму, которую держит в руке. Его рука дрожит, когда он медленно читает ее, дважды повторяя некоторые отрывки.] “Письмо получено в самом начале. Прежде чем приступить к делу, необходимо пройти собеседование. Прибывающий сегодня самый ранний пароход, возвращайтесь к пяти часам. Подготовьте четкое заявление. Линд. Я с трудом могу его прочесть — но это правда! Да, если я только смогу все сделать правильно, все двери будут открыты для меня! [ХАМАРУ, который вернулся.] А, вот и ты! Писать приглашения заняло бы слишком много времени. Мы просто составим список имен, и один из моих клерков обежит их всех. Итак! [Диктует.] Викарий — О, кстати, на что похоже шампанское?

Хамар. Ты имеешь в виду новую партию?

Эльде. ДА.

Хамар. Викарий высоко оценил это.

Эльде. Хорошо. Ну, тогда...

Хамар (пишет). Викарий.

Привет, мистер Ринг.

Хамар, мистер Ринг.

Эльде. И—и—

Хамар, мистер Холст?

Эльде. Нет, не Хольст. [ХАМАР выглядит крайне удивленным. ЭЛЬДЕ говорит себе:] Теперь я могу показать ему, что он мне не нужен! (Внезапно обращаясь к ХАМАРУ.) Мистер Холм. (Про себя.) Враг Холста!

Хамар, мистер Холм.

Тельде (про себя). Хотя Холм и грубиян. Тем не менее, это разозлит Холста. (Вслух.) Главный констебль.

Хамар. Вождь—

Эльде. Нет, вычеркни главного констебля.

Хамар. Главный констебль нанес удар.

Эльде. Мы пригласили викария?

Хамар. Он номер один в списке.

Эльде. Конечно, да.

Хамар. А что насчет магистрата?

Эльде. Нет, он живет слишком далеко. Кроме того, если только он не почетный гость и не может все время говорить о делах ... Нет! Но, дайте—ка подумать. мистер Кнутзон -Кнутзон с буквой “з”.

Хамар. Кнутзон на букву “z”.

Эльде. О! и Кнудсен тоже! Кнудсен на букву “с”.

Хамар. Кнудсен на букву “с”.

Эльде. Сколько у нас их?

Хамар. Викарий, Ринг, Хольм, Шеф полиции — о, нет, главный констебль был вычеркнут; Кнутзон с буквой “z”, Кнудсен с буквой “s" — это раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Эльде. А Финне, ты и я - девять. У нас должно быть двенадцать.

Хамар. Как насчет нескольких дам?

Эльде. Нет, леди неуместны на деловом ужине. Они могут оказать нам честь позже, когда мы дойдем до сигаретной стадии. Но кого мы должны—?

Хамар. Этот новый юрист? Он умный парень — не могу вспомнить его имя?

Эльде. Нет, он всегда хочет выступать, куда бы ни поехал.—А, мистер Прам, офицер таможни!

Хамар. Этот человек? Он всегда напивается!

Эльде. Да, но он при этом не шумит. Он не причиняет вреда — совсем наоборот! Да, поставь коляску.

Хамар, мистер Прам.

Эльде. Это очень сложная задача в таком маленьком городке, когда ты хочешь собрать вместе хороших людей. Ах!—Фальбе! Я забыла о нем. Он очень аккуратный, и у него нет собственного мнения.

Хамар. Ты имеешь в виду, аккуратно одет?

Эльде. Да, и в его одежде тоже - но я имел в виду это в более общем плане. Теперь, что касается двенадцатого — Мортен Шульц?

Хамар. Morten Schultz! (Встает.) Нет, в самом деле, я должен взять на себя смелость заявить против него протест! Вы действительно знаете, что он делал, когда был здесь в последний раз, когда у вас было много гостей? В середине ужина он достал вставные зубы и начал показывать их соседям. Он хотел, чтобы их передавали по кругу за столом! Если это ваше представление о хороших людях — что ж!

Эльде. Да, он довольно необработанный алмаз. Но он самый богатый человек в округе.

Хамар (который снова сел). Что ж, в таком случае ему действительно следует позволить себе новый парик! Уверяю вас, сидеть рядом с ним далеко не приятно!

Эльде. Да, я знаю, что он свинья; но он бодрствует, и это ему польстило бы! Видите ли, мой юный друг, когда человек очень богат, вы должны делать ему определенные поблажки.

Хамар. Я не могу понять, чего ты надеешься от него добиться.

Эльде. Хм, хм!—Нет, ну, может, нам лучше оставить его в стороне?

Хамар. Конечно!

Тельде (про себя). Хотя Линд понял бы значение пребывания здесь Мортена Шульца —

Хамар. И что он говорит! Дамы должны покинуть комнату!

Эльде. Да, ты прав. (Бормочет себе под нос.) И, в конце концов, он мне больше не нужен. (Вслух.) Но как же тогда наш двенадцатый? Дай—ка подумать...

Хамар. Кристофер Хансен?

Эльде. О Господи! нет. Мы должны поговорить о политике. Нет, дай подумать. Да, я думаю, что могу рискнуть! Хм, хм — да, именно тот человек! Якобсен, управляющий пивоварней.

Хамар. Якобсен?

Эльде. Хм, хм! Якобсен справится очень хорошо. Я знаю Якобсена.

Хамар. О, он очень хороший парень — мы все это знаем, но в приличном обществе...!

Эльде. Хм, хм, хм!—Отпусти его!

Хамар (пишет). Якобсен. Ну вот!

(Встает.)

Эльде. Теперь пусть Скогстад продолжает список! Помни, ровно в три часа! И поторопись!

(Окликает ХАМАРА, который выходит.

И возвращайтесь, когда отдадите ему список! Возможно, вам нужно будет сделать что-то еще!

(ХАМАР выходит через ближайшую дверь. ЭЛЬДЕ достает из кармана письмо.)

Ах, конечно! Должен ли я отправить балансовый отчет Беренту? Теперь я независим от банков. Тем не менее, я еще не выбрался из положения. И, в любом случае, это очень красивый бухгалтерский отчет! Холст обязательно его увидит, и это может быть полезно — и это может его тоже разозлить. Кроме того, если я не отправлю его, они подумают, что мое обещание отправить его загнало меня в тупик, и что Линд помог мне выбраться из него. Отправляя его, я рискую меньше всего.

(ХАМАР возвращается.)

Послушайте, пусть он возьмет и это письмо. Оно для мистера Берента, в отель "Виктория".

Хамар. Это приглашение? Потому что, если это так, нас будет тринадцать за столом.

Эльде. Это не приглашение. Поторопись, пока он не ушел.

(ХАМАР снова выходит.)

О, если бы только это увенчалось успехом! Линд из тех людей, которых можно убедить — и я должен, я обязан убедить его! (Смотрит на часы.) У меня есть целых четыре часа, чтобы сделать это. Я никогда не испытывал такой надежды — уже давно. (Погружается в раздумья; затем тихо говорит:) В конце концов, иногда кризис — это хорошо, как большая волна, которая уносит человека вперед!— У всех у них возникли подозрения, и все готовы впасть в панику. [Вздыхает.] Если бы только я мог благополучно выпутаться из своих затруднений так, чтобы никто этого не заподозрил! — О, этот тревожный страх днем и ночью!—вся эта таинственность, эти перестановки, эти сокрытия, этот фарс, который я должен продолжать! Я занимаюсь своими делами, как будто нахожусь во сне. (В отчаянии.) Это должно быть в последний раз — мое последнее выступление такого рода! Хватит об этом!—Сейчас мне нужна только рука помощи, и я ее получил! Но понял ли я? вот в чем вопрос. О, если бы только после этого я могла знать, что значит хорошо выспаться ночью и проснуться утром без тревог!— присоединиться к ним за едой со спокойной совестью!—прийти вечером домой и почувствовать, что со всем этим покончено! Если бы только у меня было на что опереться, что я мог бы назвать своим собственным — действительно моим собственным! Я с трудом осмеливаюсь поверить, что есть шанс — я так часто разочаровывался!

(ХАМАР возвращается.)

Хамар. Ну вот — дело сделано!

Эльде. Господи, а как же салют из нашей пушки? Мы должны отдать ему честь!

Хамар. У нас есть порох.

Эльде. Тогда немедленно сообщи Оле, чтобы узнал об этом!

(Они торопливо выходят. Занавес опускается.)

АКТ II

СЦЕНА I

[СЦЕНА. — Та же комната. Стол, отодвинутый в сторону, уставлен бутылками шампанского, выдержанными блюдами с фруктами. МИССИС ЭЛЬДЕ и СИГНЕ со слугой и служанкой заняты приготовлением. Из-за двери справа доносится оживленный разговор и время от времени взрывы смеха.]

Миссис Тьялде (усталым голосом). Теперь, я думаю, все готово.

Signe. Они долго разговаривают за ужином.

Миссис Тьялде (смотрит на часы). Да, у них будет всего полчаса на десерт, потому что мистер Линд должен уйти в пять часов.

Signe. Ах, наконец-то они закончили! Послушайте, они встают из-за стола. [Среди громкого шума разговора слышен звук отодвигаемых стульев.] Вот и они!

Миссис Эльде. Да, давайте отступим.

(Горничная выходит через дальнюю дверь; СИГНЕ помогает МИССИС ТЬЯЛДЕ выйти вслед за ней. Слуга начинает открывать шампанское. Гости входят из столовой во главе с ЛИНДОМ в сопровождении ТЕЛЬДЕ, которого он уверяет, что ужин был превосходным, на что ТЕЛЬДЕ отвечает, что в маленьком провинциальном городке невозможно много чего сделать. Оба смотрят на часы и замечают, что осталось всего полчаса. ЭЛЬДЕ тщетно пытается убедить ЛИНДА остаться подольше. Сразу за ними идут ХОЛМ и РИНГ, занятые оживленным спором о ценах на древесину, причем первый утверждает, что они упадут еще ниже, а второй - что они быстро вырастут из-за падения цен на уголь и железо, точку зрения, которую первый энергично оспаривает. Сразу за ними идет ВИКАРИЙ в сопровождении ХАМАРА, который немного навеселе. Викарий заверяет его, что он не возражает против того, чтобы прихожане отказывались от обязанности посещать службы своего собственного священника, при условии, что они вынуждены платить ему за эти услуги независимо от того, пользуются они ими сами или нет; потому что порядок, который является существенной характеристикой Небесного Царства, должен поддерживаться. ХАМАР пытается вставить пару слов о гнедой лошади, но безуспешно. В то же время КНУТЦОН и ФАЛЬБЕ увлечены обсуждением танцовщицы, которую ФАЛЬБЕ видел в Гамбурге. Он утверждает, что она может подпрыгнуть на шесть футов в воздух, в чем КНУТЦОН осмеливается усомниться, но ФАЛЬБЕ говорит, что в этом нет никаких сомнений, и он знает это, потому что однажды сидел с ней за одним обеденным столом. ФИННЕ, КНУДСЕН и ЯКОБСЕН следуют за ними. Слышно, как ЯКОБСЕН призывает любого возразить ему, в то время как другие горячо протестуют, что он совершенно неправильно понял их значение. Он твердо заявляет, что ему наплевать, что они имели в виду, но что его работодатель - величайший бизнесмен и лучший человек в мире или, по крайней мере, в Норвегии. Входит ПРАМ один, погруженный в пьяные размышления. Все они говорят одновременно.]

Эльде (стучит по бокалу). Джентльмены! (Внезапно наступает тишина, если не считать звуков голосов ФАЛЬБЕ и ЯКОБСЕНА, которых приглушают остальные.) Джентльмены! Мне жаль, что ужин занял так много времени.

Все (единогласно). Нет, нет!

Эльде. К сожалению, наш уважаемый гость должен покинуть нас через полчаса, поэтому я хотел бы воспользоваться возможностью и сказать несколько слов. Джентльмены, сегодня среди нас есть принц. Я говорю "принц", потому что если это правда, что миром правят финансисты — а это правда, джентльмены, — то

Прам (который выступает далеко вперед, держась за край стола, торжественно говорит:) Да.

Эльде.—тогда наш друг - принц! Нет ни одного важного начинания, которое он не инициировал бы или, по крайней мере, не поддержал бы своим именем.

Прам (поднимая свой бокал). Мистер Линд, могу я иметь честь?—

Голоса. Ш-ш! Ш-ш!

Эльде. Да, джентльмены, его имя поддерживает любое предприятие. Было бы невозможно довести до конца то, что не было бы поддержано им.

Коляска (торжественно). Он поддерживает.

Эльде. Значит, я не прав, описывая его как принца?

Фальбе (слабым голосом). ДА.

Эльде. Джентльмены, сегодня его имя вновь проявляет свое мощное, я бы сказал, созидательное влияние на обстоятельства. Я могу сказать, что в данный момент у страны нет более истинного благодетеля, чем он.

Детская коляска. Великий человек.

Тьяльде. Давайте выпьем за его здоровье! Пусть процветание сопутствует ему и его близким, и пусть его имя будет бессмертным в Норвегии! Мистер Линд!

Все. Мистер Линд! мистер Линд!

(Все бурно пьют за его здоровье.)

Эльде (ХАМАРУ, которого он несколько грубо тянет вперед, в то время как остальные начинают угощаться десертом.) Что стало с приветствием?

Хамар (в ужасе).Боже правый, да! (Бросается к окну, но возвращается.) У меня нет носового платка. Должно быть, я положил его в столовой.

Эльде. Вот мой!(Нащупывает его в кармане.) На тебя нельзя положиться ни в малейшей вещи. Салютовать теперь будет слишком поздно. Это позор!

[ХАМАР подходит к окну и бешено машет платком. Наконец раздается пушечный выстрел. Гости стоят группой, держа в руках десертные тарелки.]

Холм. Немного опоздали!

Кнутцон. Несколько запоздалый момент—

Звонок. Однако это очень важный момент!

Холм. Во всяком случае, очень неожиданный!

Кнутцон (шутливо). Позвольте мне под грохот пушек представить вам человека, которого водили за нос!

Кольцо. О, Эльде знает, что он делает!

Эльде, мистер Линд настолько любезен, что желает предложить тост.

(Все замирают в почтительном молчании.)

Линд. Наш достойный хозяин предложил выпить за мое здоровье в самых лестных выражениях. Я бы просто добавил, что богатство доверяется тем, у кого оно есть, именно для того, чтобы они могли поддерживать трудолюбие, гениальность и великие начинания.

Прам (который никогда не менял своей позиции). Благородно сказано.

Линд. Я всего лишь управляющий трастом, причем слишком часто слабый и недальновидный.

Детская коляска. Красивые.

Линд. Но я не ошибусь, если скажу, что многогранная деятельность мистера Тьялде, которой мы все должны восхищаться, покоится на прочном фундаменте; и об этом факте никто в настоящий момент не может судить лучше, чем я. (Гости удивленно смотрят друг на друга.) Поэтому я без колебаний заявляю, что его деятельность делает честь этому городу, этому району, всей нашей стране, и что поэтому его гений и его энергия заслуживают поддержки. Я предлагаю тост “За процветание фирмы Тельде!”

Все, процветания фирме Тьяльде!

(ХАМАР снова подает знак платком, и раздается пушечный выстрел.)

Эльде. Сердечно благодарю вас, мистер Линд! Я глубоко тронут.

Линд. Я сказал не больше того, в чем убежден, мистер Тельде!!

Эльде. Спасибо! (Обращаясь к ХАМАРУ.) Что вы имеете в виду, подавая сигнал к приветствию хозяину? Болван!

Хамар. Ты сказал, что после произнесения тоста должен быть салют, не так ли?

Эльде. О, ты...!

Хамар (про себя). Что ж, если когда—нибудь снова я...!

Холм. Тогда, я полагаю, это свершившийся факт?

Кнутзон. Fait accompli! Этот тост стоит по меньшей мере двадцать тысяч фунтов.

Кольцо. Да, Эльде знает, что он делает! Я всегда это говорил!

[Видно, как ФАЛЬБЕ церемонно выпивает с ЛИНДОМ. ЯКОБСЕН выходит вперед, разговаривая с КНУДСЕНОМ.]

Якобсен (тихо). В том, что вы говорите, нет ни слова правды!

Кнудсен. Но, мой дорогой Якобсен, вы меня неправильно поняли!

Якобсен (громче). Черт возьми, я знаю своих людей!

Кнудсен. Не говори так громко!

Якобсен (еще громче). То, что я говорю, может услышать каждый!

Эльде. (в тот же момент). Викарий желает сказать несколько слов.

Кнудсен (ЯКОБСЕНУ). Тише! Викарий хочет сказать несколько слов.

Якобсен. Я должен замолчать, потому что этот проклятый—

Эльде (властным голосом). Викарий желает высказаться.

Якобсен. Прошу прощения!

Викарий (слабым голосом). Как духовный наставник этого дома, на мне лежит приятная обязанность призвать благословение на дары, которые были так обильно осыпаны нашим хозяином и его друзьями. Пусть они принесут своим душам настоящее благо и вечное благоденствие!

Коляска. Аминь.

Викарий. Я попрошу вас выпить за здоровье дорогих детей нашего хозяина — тех милых девочек, о благополучии которых я молюсь с тех пор, как они были конфирмованы, — с того памятного дня, когда домашние и религиозные обязанности стали идти бок о бок.

Детская коляска. Ах, да!

Викарий. Пусть они всегда в будущем, как и в прошлом, возрастают в святом страхе Божьем, в кротости и благодарности по отношению к своим родителям!

Все, мисс Вальборг, мисс Сигне!

Хамар (в панике). Мне подать сигнал?

Эльде. О, иди к...!

Хамар. Что ж, если когда—нибудь снова...!

Эльде. Большое вам спасибо, господин викарий. Как и вы, я надеюсь, что интимные отношения между родителем и ребенком, которые существуют здесь...

Викарий. Мне всегда было приятно бывать в вашем самом гостеприимном доме.

Эльде. Могу я иметь честь выпить с вами бокал вина?

(Они пьют друг за друга.)

Викарий. Превосходное шампанское, мой дорогой сэр!

Линд (обращаясь к ХОЛМУ). Мне больно слышать то, что ты говоришь. Возможно ли, что этот город, который так многим обязан мистеру Тьяльде, отплачивает ему такой неблагодарностью?

Холм (вполголоса). На него никогда нельзя полностью положиться.

Линд. Правда? Знаешь, я слышал, как другие так громко восхваляли его.

Холм (как и раньше). Вы меня неправильно поняли. Я имею в виду его позицию —

Линд. Его положение? Это, должно быть, просто зависть! Люди часто бывают так несправедливы к тем, чья предприимчивость подняла их над головами толпы.

Холм. В любом случае, уверяю вас, это было не от...

Линд (холодно). Я в этом не сомневаюсь.

(Отходит от него.)

Якобсен (с которым ТЕЛЬДЕ только что выпил). Господа!

Кнутцон (обращаясь к ХОЛМУ, мимоходом). Неужели этому грубияну действительно разрешат произнести речь! (Подходит к ЛИНДУ.) Могу я иметь честь выпить с вами бокал вина, мистер Линд?

(Несколько гостей начинают говорить, демонстрируя безразличие к ЯКОБСЕНУ, который пытается начать свою речь.)

Якобсен (грозным голосом). Господа! (Наступает тишина, и он продолжает своим обычным голосом.) Позвольте простому человеку тоже сказать слово по этому праздничному случаю. Я был бедным маленьким мальчиком, когда поступил на работу к мистеру Тьялде; но он вытащил меня из сточной канавы. [Смех.] Я - тот, кто я есть, джентльмены! И поэтому, если кто-то здесь имеет право говорить о мистере Эльде, то это я; потому что я знаю его. Я знаю, что он прекрасный парень.

Линд (обращаясь к ЭЛЬДЕ). Дети и пьяные мужчины —

Эльде (смеется).—говори правду!

Якобсен. Есть много людей, которые расскажут вам о нем то или иное - и, конечно, у него могут быть свои недостатки, как и у всех нас. Но поскольку я нахожусь в такой прекрасной компании, как эта, я собираюсь сказать, что... что...дьявол меня побери, если мистер Эльде не слишком хорош для вас всех!

(Смех.)

Эльде. Хватит, Якобсен!

Якобсен. Нет, этого недостаточно! Потому что есть один тост, который мы все забыли, хотя у нас у всех был такой великолепный ужин. [Смех. ФАЛЬБЕ хлопает в ладоши и кричит: “Браво!”] Да, и смеяться тут не над чем, потому что мы не пили тост за здоровье миссис Тьяльде!

Линд. Браво!

Якобсен. Вот тебе жена и мать! Я могу сказать вам — и это правда — она ходит по дому, выполняя свои обязанности и готовясь к нашим развлечениям, когда все время болеет, и она берет все это на свои плечи и ничего не говорит. Благослови ее Бог, говорю я!— и это все, что я должен сказать.

Несколько гостей (поднимая бокалы). Миссис Тьялде! Миссис Тьялде!

Коляска (хватая ЯКОБСЕНА за руку). Это было очень мило с твоей стороны, Якобсен!

(ЛИНД присоединяется к ним; ПРАМ почтительно отходит в сторону.)

Линд. Не выпьешь ли ты со мной бокал вина, Якобсен?

Якобсен. Большое вам спасибо. Я всего лишь обычный человек —

Линд. Но с добрым сердцем! Ваше здоровье!

[Они пьют друг за друга. Видно, как лодка причаливает к берегу под верандой. Ее команда из шести человек встает и на флотский манер взмахивает веслами. САННАИС стоит у руля.]

Хольм (шепотом, КНУТЗОНУ). Эльде знал, что делал, когда приглашал Якобсена!

Кнутцон (шепотом). Вы только посмотрите на лодку!

Кольцо. Тьяльде — очень умный парень, очень умный парень!

(Видно, как ВАЛЬБОРГ, СИГНЕ и МИССИС ТЬЯЛЬДЕ поднимаются по ступенькам веранды.)

Эльде. Джентльмены, приближается момент отъезда; я вижу, дамы собираются попрощаться с нашим уважаемым гостем. Давайте воспользуемся этой последней возможностью, чтобы собраться вокруг него — вокруг нашего принца — и поблагодарить его за то, что он пришел! Давайте подбодрим его трижды по три!

[Аплодисменты.]

Линд. Благодарю вас, джентльмены! Времени осталось так мало, что я должен ограничиться простым прощанием со всеми вами. [Миссис ТЬЯЛЬДЕ.] До свидания, моя дорогая мадам! Слышали бы вы, как только что предлагали и пили за ваше здоровье. Моя глубочайшая благодарность за ваше гостеприимство и простите меня за беспокойство, которое я вам причинил. (Обращаясь к СИГНЕ.) До свидания, мисс Сигне. Я сожалею, что время не позволило мне иметь честь познакомиться с вами поближе; вы кажетесь таким бодрым! Но если, как вы сказали, вы скоро приедете в Христианию...

Signe. Тогда я окажу себе честь нанести визит вашей жене.

Линд. Спасибо, спасибо — вам будут очень рады. [ВАЛЬБОРГ.] Вы плохо себя чувствуете, мисс Вальборг?

Вальборг. ДА.

Линд. У вас такой серьезный вид. [Поскольку ВАЛЬБОРГ не отвечает, он продолжает несколько холодно:] До свидания, мисс Вальборг. (ХАМАРУ.) До свидания, мистер...мистер...

Эльде, мистер Хамар.

Линд. А, молодой человек, который говорил со мной о лошади — твой будущий зять! Прошу простить меня за то, что я не...

Хамар. Не упоминай об этом!

Линд. До свидания!

Хамар. Приятного путешествия, сэр!

Линд (холодно, обращаясь к ХОЛМУ). До свидания, мистер Холм.

Холм (невозмутимо вежливо). Желаю вам приятного путешествия, мистер Линд.

Линд (ПРАМУ). До свидания, мистер Прам.

Прам (берет его за руку и, кажется, хочет что-то сказать, но не может. Наконец он обретает дар речи). Я хочу поблагодарить тебя за—за—я хочу поблагодарить тебя за—за—

Линд. Ты отличный парень!

Коляска (с облегчением в голосе). Я так рада это слышать! Спасибо.

Линд (КНУТЗОНУ). До свидания, мистер...

Кнутзон (поспешно). Кнутзон.

Детская коляска. С буквой “z”.

Линд (КНУДСЕНУ). До свидания, мистер...

Кнудсен. Снова Кнудсен.

Детская коляска. С буквой “s”.

Линд (обращаясь к ФАЛЬБЕ). Мистер—?

Фальбе. Фальбе.

Линд. До свидания, мистер Фальбе! (Обращаясь к РИНГУ.) Я рад видеть, что вы так хорошо выглядите, мистер Ринг.

Ринг (с низким поклоном). И вам того же, сэр!

Линд. До свидания, мистер викарий!

Викарий (выразительно пожимая ему руку). Позвольте пожелать вам удачи и счастья, мистер Линд—

Линд. Спасибо.

(Пытается вырваться.)

Викарий.—в твоем путешествии по опасным морям в чужие страны!

Линд. Спасибо.

(Пытается вырваться.)

Викарий. Позвольте пожелать вам счастливого возвращения, мистер Линд—

Линд. Большое тебе спасибо.

(Пытается вырваться.)

Викарий. —за наше дорогое отечество; за страну, мистер Линд, которая обладает в вас...

Линд. Вы должны извинить меня, мистер викарий, но время поджимает.

Викарий. Позвольте мне поблагодарить вас за удовольствие от нашей сегодняшней встречи, мистер Линд, за...

Линд. Действительно, повода нет! До свидания! (ЯКОБСЕНУ.) Прощай, Якобсен, прощай!

Якобсен. До свидания, мистер Линд! Я всего лишь обычный человек, я знаю; но это не причина, почему бы мне не пожелать вам тоже приятного путешествия, не так ли?

Линд. Конечно, нет, Якобсен. —До свидания, мистер Финн! Кстати, на пару слов! (Вполголоса.) Вы сказали, что мистер Берент...

(Отводит его в сторону.)

Эльде (обращаясь к ХАМАРУ). На этот раз запомни приветствие!—Нет, нет, нет! Не спеши так! Подождите, пока лодка отчалит! Вы хотите снова все испортить!

Хамар. Что ж, если я когда—нибудь снова...!

Эльде (ЛИНДУ, который протягивает ему руку). До свидания, мистер Линд! (Тихо). Ни у кого нет столько причин благодарить вас за ваш визит, как у меня. Вы единственный, кто может понять ...

Линд (немного холодно). Не стоит благодарности, мистер Тьялде! Удачи вашему бизнесу! (Более теплым тоном). Всем до свидания — и спасибо вам всем за вашу доброту!

(Лакей, который уже некоторое время протягивал ему шляпу, отдает ее ему, а пальто - САННЕС. ЛИНД ступает на борт лодки.]

Все. До свидания, мистер Линд, до свидания!

Эльде. Еще одно приветствие!

[Раздаются приветственные крики и пушечный салют. Лодка скользит прочь. Все машут носовыми платками. ЭЛЬДЕ спешит в комнату.]

У меня нет носового платка; у этого болвана есть... (Смотрит на ВАЛЬБОРГ.) Почему ты не машешь?

Вальборг. Потому что я не хочу.

[ЭЛЬДЕ смотрит на нее, но ничего не говорит. Он выходит в другую комнату, возвращается с салфетками в каждой руке и спешит на веранду.]

Эльде (машет рукой и кричит). До свидания! До свидания!

Signe. Давайте выйдем на точку и посмотрим на последнего из них!

Все. Да, да!

(Все, кроме ТЕЛЬДЕ и ВАЛЬБОРГ, спешат направо.)

Эльде (входит в комнату). Я видела, как приближался Берент! [ВАЛЬБОРГ выходит через дверь справа. ТЬЯЛЬДЕ выходит вперед, бросает салфетки на стол, а сам садится в кресло.] Oh—oh! Но, должно быть, это в последний раз.—Мне больше не понадобятся подобные вещи! Никогда больше! (Устало встает.) Ах, я совсем забыл. Берент!

(Занавес опускается.)

[Интервал между этой сценой и следующей должен быть как можно короче.]

СЦЕНА II

[СЦЕНА. — Личный кабинет ЭЛЬДЕ. Слева - стол, заваленный бухгалтерскими книгами и бумагами. Справа - плита. Мягкое кресло у плиты. Стол на переднем плане справа; на нем чернильница и ручки. Два кресла; одно за столом лицом к зрителям, другое сбоку от стола. Окна по обе стороны от стола; дверь за плитой. На заднем плане дверь, ведущая в другие кабинеты. На стене висит шнурок звонка. По обе стороны от двери - стулья. Совсем сзади, слева, лестница, ведущая прямо в спальню ТЬЯЛЬДЕ. БЕРЕНТ и ТЬЯЛЬДЕ заходят с черного хода.]

Эльде. Вы должны извинить, что я принимаю вас здесь. Но в других комнатах все перевернуто вверх дном; у нас были гости на ужин.

Берент. Я слышал, у тебя были гости.

Эльде. Да, мистер Линд из Кристианы.

Берент. Совершенно верно.

Эльде. Не присядешь ли ты?

(БЕРЕНТ кладет шляпу и пальто на стул у двери. Он медленно подходит вперед, садится сбоку от стола и достает из нагрудного кармана какие-то бумаги. ЭЛЬДЕ садится на другой стул у стола и безразлично наблюдает за ним.]

Берент. Сейчас нам нужен какой-то фиксированный стандарт, по которому мы могли бы производить оценку, особенно недвижимости. Есть ли у вас какие-либо возражения против того, чтобы мы сделали ваш бизнес основой для достижения этой цели?

Эльде. Совсем никакой.

Берент. Тогда могу я прокомментировать ваши собственные цифры и задать вам несколько вопросов о них?

Эльде. Во что бы то ни стало.

Берент. Что ж, для начала, позвольте нам немедленно осмотреть ваши объекты недвижимости здесь; они дадут нам лучшее представление о местных ценностях. Например, возьмем Мьельстадский лес; я вижу, вы оценили его в 16 500 фунтов стерлингов.

Эльде (равнодушно). Правда?

Берент. Ты купил его за 10 000 фунтов стерлингов.

Эльде. Да, четыре года назад. Тогда цены на древесину были низкими.

Берент. И с тех пор вы срубили там древесины на сумму более 20 000 фунтов стерлингов.

Эльде. Кто тебе это сказал?

Берент, мистер Хольст.

Эльде. Хольст ничего об этом не знает.

Берент. Знаешь, мы должны стараться быть очень точными.

Эльде. Что ж, конечно, вся оценка - не моя забота; но те, кого это касается, будут протестовать.

Берент (не обращая внимания на его возражения). Итак, я думаю, мы уменьшим сумму в 16 500 фунтов стерлингов до 10 000 фунтов стерлингов.

Эльде. До 10 000 фунтов стерлингов! [Смеется.] Как вам будет угодно.

Берент. Рассчитывая по тому же стандарту, мы едва ли можем оценить Stav forest дороже 4000 фунтов стерлингов.

Эльде. Позвольте мне сказать, что, если вы собираетесь проводить оценку таким образом, всем в этом заведении придется обанкротиться!

Берент (с улыбкой). Мы рискнем этим. Вы продали свой причал и его содержимое за 12 000 фунтов стерлингов.

Тьяльде. Включая два корабля в процессе строительства—

Berent.— на которые было бы трудно найти покупателя, поскольку они так далеки от завершения.

Эльде. В самом деле?

Берент. Поэтому я думаю, что мы не можем выставить стоимость причала и его содержимого выше 8000 фунтов стерлингов - и я полагаю, что даже эта сумма окажется слишком высокой.

Эльде. Если вы сможете найти мне другую пристань, столь же хорошо укомплектованную, и с теми преимуществами, которые есть у этой, я куплю ее, когда вам захочется, за 8000 фунтов стерлингов; я уверен, что по выгодной сделке получу более 4000 фунтов стерлингов.

Берент. Могу я продолжать?

Эльде. Если хочешь! Я даже испытываю определенное любопытство, рассматривая свои владения в таком совершенно новом свете.

Берент. На самом деле слишком высоко ценятся только те предметы, которые составляют собственность, на которой вы живете, — ее земля, ее сады, жилые дома, склады и набережные, не говоря уже о пивоварне и фабрике, к которым я вернусь позже. Даже если рассматривать их как деловые помещения, мне кажется, что они переоцениваются.

Эльде. Ну?

Более того, нельзя рассчитывать на то, что роскошное убранство вашего дома, которое, весьма вероятно, было бы излишним для кого-либо другого, полностью оправдает себя при продаже. Предположим — что действительно наиболее вероятно, — что это место купил какой-нибудь соотечественник?

Эльде. Значит, ты считаешь, что я уже отвержен!

Берент. Я обязан основывать все свои расчеты на том, сколько стоила бы недвижимость, если бы ее продали сейчас.

Эльде (вставая). В какую сумму вы тогда это оцениваете?

Берент. По цене менее половины вашей оценки; то есть по—

Эльде. Вы должны действительно простить меня, если я использую выражение, которое уже некоторое время вертится у меня на кончике языка: это возмутительно! Вы силой врываетесь в дом человека, а затем, под предлогом того, что спрашиваете его мнение, практически — на бумаге - отнимаете у него его имущество!

Берент. Я тебя не понимаю. Я пытаюсь найти основу для здешних ценностей; и вы сами сказали, не так ли, что это вопрос, который касается не только вас?

Эльде. Конечно; но даже в шутку — если мне будет позволено так выразиться — нельзя воспринимать заявление, сделанное добровольно благородным человеком, как лживый документ.

Берент. Очевидно, есть много разных точек зрения, с которых можно проводить оценки. Я не вижу в этом ничего большего.

Эльде. Но разве ты не понимаешь, что это все равно что резать мою живую плоть? Постепенно моя собственность была собрана или создана моим собственным трудом и сохранена самыми напряженными усилиями с моей стороны в ужасно тяжелых условиях — она связана с моей семьей, со всем, что мне дорого, — она стала частью самой моей жизни!

Берент (с поклоном). Я это прекрасно понимаю. Вы закрыли пивоварню в...

Эльде. Нет, я отказываюсь позволять тебе продолжать в том же духе. Вы должны найти чью-то собственность в качестве основы для своих расчетов — вы должны проконсультироваться с кем-то еще, чья идея бизнеса несколько ближе соответствует вашей собственной нелепой идее.

Берент (откидываясь на спинку стула). Жаль. Банкам не терпелось ознакомиться с вашими ответами на мои наблюдения.

Эльде. Вы отправили мою выписку в банки?

Берент. С моими замечаниями и комментариями по этому поводу и мистера Холста.

Эльде. Значит, это была ловушка? Я полагал, что имею дело с джентльменом!

Берент. Банки или я, в чем разница? Это сводится к одному и тому же, поскольку я безоговорочно представляю их интересы.

Эльде. Такая наглость непростительна!

Берент. Я бы предложил нам избегать резких выражений — по крайней мере, на данный момент — и вместо этого рассмотреть эффект, который будет произведен отправленным балансовым отчетом.

Эльде. Это увидят некоторые из нас!

Берент. Например, банкирский дом "Линд и Ко"?

Эльде. Вы хотите сказать, что мой бухгалтерский отчет, украшенный пометками на полях, сделанными вами и Холстом, также должен быть представлен фирме мистера Линда?

Берент. Когда пушечные залпы и шум ваших празднеств просветили меня относительно ситуации, я взял на себя смелость навести кое-какие справки в банках.

Эльде. Так ты и здесь шпионил? Ты пытался подорвать мои деловые связи?

Берент. Значит, ваше положение таково, что вы боитесь?

Эльде. Вопрос не в моей позиции, а в вашем поведении!

Берент. Я думаю, нам лучше придерживаться сути. Вы закрыли пивоварню по адресу...

Эльде. Нет; ваше поведение настолько коварно, что, как честный человек, я должен отказаться от любых дальнейших отношений с вами. Я, как уже говорил, привык иметь дело с джентльменами.

Берент. Я думаю, вы неправильно понимаете ситуацию. Ваша задолженность перед банками настолько значительна, что от вас может потребоваться ее погашение. Но для этого вы должны сотрудничать с нами в этом вопросе.

Эльде (после минутного раздумья). Очень хорошо! Но больше никаких подробностей — кратко сообщите мне свои выводы.

Берент. Мои выводы, вкратце, таковы: вы оценили свои активы в 90 800 фунтов стерлингов. Я оцениваю их в 40 600 фунтов стерлингов.

Эльде (тихо). То есть вы утверждаете, что у меня дефицит примерно в 30 000 фунтов стерлингов?

Берент. Что касается этого, я должен отметить, что ваша оценка ваших обязательств также не совпадает с моей.

Эльде (тихо). О, конечно, нет!

Берент. Например, дивиденды, которые вам принесет имущество Меллера.

Эльде. Больше никаких подробностей! Во что вы оцениваете общую сумму моих обязательств?

Берент. Дай-ка подумать. Общая сумма твоих обязательств, согласно твоим расчетам, составляет 70 000 фунтов стерлингов. Я оцениваю их в 80 000 фунтов стерлингов — если быть точным, в 79 372 фунта стерлингов.

Эльде. Таким образом, мой дефицит составляет около ...

Берент. Примерно за 39 400 фунтов стерлингов - или, в круглых цифрах, за 40 000 фунтов стерлингов.

Эльде. О, давайте во что бы то ни стало придерживаться круглых цифр!

Берент. Таким образом, разница между вашими взглядами на свой баланс и моими заключается в том, что, в то время как вы даете себе профицит примерно в 20 000 фунтов стерлингов, я даю вам дефицит примерно в 40 000 фунтов стерлингов.

Эльде. Большое тебе спасибо.—Ты знаешь мое мнение обо всем этом? (БЕРЕНТ поднимает на него глаза.) Что я нахожусь в этой комнате с сумасшедшим.

Берент. Я уже некоторое время придерживаюсь того же мнения.—Я не смог разобраться с запасами древесины, которые вы храните во Франции; вы забыли указать их в своем отчете. Возможно, это может немного изменить ситуацию.

Эльде. Это не имеет значения! Я достаточно часто слышал, как люди говорили о вашей черствости и бессердечии, но их рассказ о вас и близко не соответствовал истине. Я не знаю, почему я не выгнал вас из своего дома задолго до этого, но будьте добры, покиньте его сейчас!

Берент. Мы оба сейчас уедем. Но прежде мы должны обсудить вопрос о передаче дома конкурсному управляющему.

Эльде. Ha, ha, ha! Позвольте мне сообщить вам, что в этот самый момент мне телеграфируют сумму, которой будет достаточно не только для покрытия моих нынешних обязательств, но и для того, чтобы направить меня в нужное русло во всех направлениях!

Берент. Телеграф - полезное изобретение, доступное каждому.

Эльде (после минутного раздумья). Что ты хочешь этим сказать?

Берент. Шум вашего торжества привел к тому, что я также воспользовался телеграфом. Мистер Линд получит на борту парохода телеграмму от своей фирмы - и я сомневаюсь, что деньги, о которых вы говорите, поступят.

Эльде. Это неправда! Ты не посмел этого сделать!

Берент. Факты в точности такие, как я излагаю.

Эльде. Дай мне мой бухгалтерский отчет; дай мне взглянуть на него еще раз.

(Протягивает руку, чтобы взять его.)

Берент (поднимая трубку). Извините меня!

Эльде. Вы предполагаете утаить мой собственный бухгалтерский отчет, написанный мной же?

Берент. Да, и даже положить его в карман. [Делает это.] Поддельный балансовый отчет, датированный и подписанный, является документом определенной важности.

Эльде. Ты полон решимости разрушить мою личную и общественную репутацию?

Берент. Вы сами долгое время работали над этим. Я знаю вашу позицию. В течение последнего месяца я поддерживал переписку со всеми кругами, в которых у вас есть деловые связи, как здесь, так и за границей.

Эльде. Какому коварному обману подвергается честный человек! Вот уже месяц я окружен шпионами! Заговор между моими деловыми знакомыми и банками! Змея, вползающая в мой дом и ползающая по моим счетам! Но я разобью этот заговор! И вы узнаете, что это значит - пытаться разорить уважаемую фирму с помощью коварных уловок!

Берент. Сейчас не время для красивых фраз. Вы предлагаете немедленно отказаться от своей собственности?

Эльде. Ha, ha! Я должен отказаться от него, потому что вы объявили меня банкротом на своем клочке бумаги!

Берент. Я знаю, ты мог бы скрывать факты целый месяц. Но ради вашего же блага, и особенно ради блага других, я бы настоятельно посоветовал вам немедленно покончить с этим делом. Это и было причиной моего приезда сюда.

Эльде. А, теперь правда вышла наружу! И ты пришел сюда, притворяясь, что дружески озабочен тем, чтобы распутать этот клубок! Мы должны были проводить различие между надежными и ненадежными фирмами, и вы очень вежливо попросили меня оказать вам помощь в этом вопросе!

Берент. Совершенно верно. Но здесь не может быть и речи ни о чем нездоровом, кроме вашего собственного бизнеса и того, что с ним связано.

Эльде (когда он овладеет собой). Итак, ты пришел в мой дом со скрытым намерением погубить меня?

Берент. Я должен повторить, что не я несу ответственность за ваше банкротство; это вы сами.

Эльде. И я должен повторить, что мое банкротство существует только в твоем воображении! За месяц многое может произойти; и я уже показал, что могу найти выход из трудностей!

Берент. То есть, вовлекая себя все глубже и глубже во ложь.

Эльде. Только деловой человек может понять такие вещи. Но если вы действительно понимаете их, я бы сказал вам: “Дайте мне 20 000 фунтов стерлингов, и я полностью спасу ситуацию”. Это было бы поступком, достойным ваших великих способностей; это создало бы вам репутацию проницательного человека в понимании реального положения дел; потому что, поступая таким образом, вы обеспечили бы благополучие более тысячи человек и обеспечили процветающее будущее всему округу!

Берент. Я не попадаюсь на эту удочку.

Эльде (после минутного раздумья). Вы хотите, чтобы я объяснил вам, насколько 20 000 фунтов стерлингов было бы достаточно, чтобы уладить всю сложную ситуацию? В течение трех месяцев начнут поступать денежные переводы. Я могу сделать это для вас ясным как божий день —

Берент.—что ты будешь переходить от одного разочарования к другому! Это то, чем ты занимался последние три года, из месяца в месяц.

Эльде. Потому что последние три года были плохими годами — ужасными годами! Но мы достигли кризиса; ситуация должна начать улучшаться прямо сейчас!

Берент. Так думает каждый неплательщик.

Эльде. Не доводи меня до отчаяния! Ты хоть представляешь, через что я прошел за эти три года? Ты представляешь, на что я способен?

Берент. От еще большей лжи.

Эльде. Берегись!— Совершенно верно, что я стою на краю пропасти. Это правда, что в течение трех лет я делал все, что было в силах смертного, чтобы спасти ситуацию! Я утверждаю, что в той борьбе, которую я вел, было что-то героическое. И это заслуживает некоторой награды. У вас неограниченные полномочия, вам все доверяют. Осознайте сами, в чем заключается ваша миссия; пусть мне не придется учить вас этому! Позвольте мне сказать вам это со всей определенностью: для вас будет ужасно, если сотни людей будут без необходимости уничтожены сейчас!

Берент. Давайте покончим с этим.

Эльде. Нет, дьявол меня забери, если я откажусь от такой битвы бессмысленной капитуляцией!

Берент. Тогда как ты предлагаешь покончить с этим?

Эльде. Нет такого вопроса, который я не обдумывал бы тысячи раз. Я знаю, что мне делать! Я не стану мишенью для насмешек в этом жалком маленьком городке и не стану триумфатором для тех, кто завидовал мне по всей округе!

Берент. Что ты тогда будешь делать?

Эльде. Ты увидишь! (Говорит все более взволнованно.) Ты не поможешь мне ни при каких условиях?

Берент. Нет.

Эльде. Ты настаиваешь, чтобы я отказался от своего имущества здесь и сейчас?

Берент. ДА.

Эльде. Ад и проклятие! Ты смеешь это делать?

Берент. ДА.

Эльде (волнение лишает его голоса, который внезапно понижается до хриплого шепота). Ты никогда не знал, что такое отчаяние!— Ты не представляешь, какое существование я вынес!- Но если наступил решающий момент, и здесь, в моем офисе, есть человек, который должен спасти меня, но не спасет, тогда этот человек разделит со мной то, что уготовано мне.

Берент (откидываясь на спинку стула). Это начинает впечатлять.

Эльде. Хватит шуток, ты можешь пожалеть об этом! (Подходит ко всем дверям и запирает их ключом, который достает из кармана; затем отпирает свой письменный стол и достает из него револьвер.) Как вы думаете, как долго он у меня здесь пролежал?

Берент. С тех пор, как ты его купил, я полагаю.

Эльде. И почему, как ты думаешь, я это купил?— Неужели вы полагаете, что после того, как я стал хозяином этого города и самым крупным человеком в округе, я стал бы терпеть позор банкротства?

Берент. Ты терпел это долгое время.

Тьяльде. Теперь в твоей власти либо уничтожить меня, либо махнуть рукой. Вы вели себя таким образом, что не заслуживаете пощады - и ее у вас не будет! Сообщите банкам, что они могут предоставить мне в пользование 14 000 фунтов стерлингов на год — больше мне ничего не нужно — и я спасу ситуацию навсегда. Подумайте серьезно, сейчас! Вспомните мою семью, вспомните, как давно существует моя фирма, вспомните цифры, которые были бы разорены, если бы я был там! И не забудьте подумать о своей собственной семье! Потому что, если ты не согласишься на то, о чем я прошу, никто из нас не выйдет из этой комнаты живым!

Берент (указывая на револьвер). Он заряжен?

Эльде (кладет палец на спусковой крючок). Ты узнаешь это в свое время. Ты должен ответить мне сейчас!

Берент. У меня есть предложение. Сначала застрели себя, а потом меня.

Эльде (подходит к нему и приставляет револьвер к его голове). Скоро я утихомирю твой милый ум.

Берент (встает, достает из кармана бумагу, которую разворачивает). Это официальная передача вашего имущества конкурсному управляющему. Если вы подпишете это, вы выполните свой долг перед вашими кредиторами, перед вашей семьей и перед самим собой. Застрелив себя и меня, вы только добавите притворную ложь ко всем вашим остальным. Убери свой револьвер и возьми в руки ручку!

Эльде. Никогда! Я решил это давным-давно. Но сейчас ты составишь мне компанию!

Берент. Делай, что хочешь. Но ты не можешь угрозами заставить меня солгать.

Эльде (опустивший револьвер, делает шаг назад, поднимает револьвер и целится в БЕРЕНТА). Очень хорошо!

Берент (подходит к ТЬЯЛЬДЕ и смотрит ему прямо в глаза, в то время как тот неохотно опускает револьвер). Неужели ты думаешь, я не знаю, что у человека, который так долго дрожал от лжи и ужаса в глубине своего сердца, много планов, но нет мужества? Ты смеешь не делать этого!

Эльде (яростно). Я тебе покажу!

(Отступает назад и снова поднимает револьвер.)

Берент (следуя за ним). Стреляйте, и вы услышите выстрел — это то, чего вы жаждете, я полагаю! Или откажитесь от своего плана стрельбы, подумайте о том, что вы натворили, признайтесь, а потом придержите язык!

Эльде. Нет, пусть дьявол заберет и тебя, и меня —

Берент. А лошадь?

Эльде. Лошадь?

Берент. Я имею в виду великолепного скакуна, на котором ты прискакал домой с распродажи поместья Меллера. Лучше бы вы позволили кому-нибудь застрелить вас верхом на лошади — за то, что было вашим последним и величайшим проявлением делового двуличия! (Подходит к нему ближе и говорит тише.) Или — освободите себя от ткани лжи, которая окутывает вас, и ваше банкротство принесет вам больше благословения, чем когда-либо приносили ваши богатства. [ТЬЯЛЬДЕ выпускает револьвер из рук и опускается на стул в порыве слез. На мгновение воцаряется тишина.] За последние три года ты провел потрясающий бой. Не думаю, что знаю кого-либо, кто мог бы сделать то, что сделал ты. Но на этот раз ты проиграл бой. Не уклоняйся сейчас от окончательного урегулирования и от боли, которой оно тебе, должно быть, будет стоить. Ничто другое не очистит твою душу за тебя.

Эльде (безудержно плачет, закрыв лицо руками). О, о!

Берент. Вы обвинили меня в моем подходе к делу. Мой ответ на это таков: я прощаю вас за ваш подход. (Пауза.) Попробуй сейчас взглянуть ситуации в лицо и принять ее как мужчина.

Эльде (как прежде). О!

Берент. В глубине души ты, должно быть, устал от всего этого; покончи со всем этим сейчас же!

Эльде (как прежде). О!

Берент (садясь рядом с ним после минутной паузы). Разве вам не хотелось бы снова почувствовать чистоту своей совести — иметь возможность по-настоящему жить со своей женой и детьми? Потому что я уверен, что вы не делали этого уже много дней.

Эльде (как прежде). О!

Берент. В свое время я знал многих спекулянтов и получил множество признаний. Так что я знаю, чего у тебя лишили за три года — ни разу хорошенько выспаться ночью, ни разу поесть с легким сердцем. Вы едва ли отдавали себе отчет в том, что делали или говорили ваши дети, за исключением тех случаев, когда вас свел несчастный случай. А ваша жена —

Эльде. Моя жена!

Берент. Да, она достаточно усердно трудилась, готовя эти пиршества, которые должны были скрыть наготу страны. Действительно, она была самой усердной служанкой в вашем доме.

Эльде. Моя терпеливая, хорошая жена!

Берент. Я уверен, что ты предпочел бы быть самым скромным работником, зарабатывающим себе на хлеб насущный, чем снова проходить через такие страдания.

Эльде. В тысячу раз лучше!

Берент. Тогда можешь ли ты колебаться перед тем, чтобы сделать то, что воздаст каждому по заслугам и снова вернет тебя к правдивости? Возьми бумагу и подпиши ее!

Эльде (падая на колени). Пощады, пощады! Ты не знаешь, о чем просишь меня. Мои собственные дети проклянут меня. Я только что услышал о ребенке, который поступил так со своим отцом! И мои друзья по бизнесу, которые разорятся из—за меня — многие из них - подумайте о своих семьях! О! Что будет с моими рабочими? Вы знаете, что их больше четырехсот? Подумайте о них и их семьях, у которых отняли средства к существованию!— Будьте милосердны! Я не могу, я не смею этого сделать! Спаси меня, помоги мне! С моей стороны было ужасно пытаться угрожать вам; но теперь я умоляю вас ради всех тех, кто заслуживает большего, чем я, но кому я посвящу остаток своей жизни в верной работе!

Берент. Я не могу спасти тебя, тем более деньгами, которые принадлежат другим. То, о чем ты просишь меня, было бы нелояльностью по отношению к ним.

Эльде. Нет, нет! Публикуйте мои отчеты открыто — назначьте меня попечителем, если хотите; но позвольте мне продолжать реализацию схемы, которая, я верю, увенчается успехом! Каждый трезвомыслящий человек поймет, что это должно увенчаться успехом!

Берент. Проходи и садись. Давай обсудим это. (ТЬЯЛЬДЕ садится.) Разве то, что вы сейчас предлагаете, не является именно тем, что вы пытались сделать в течение последних трех лет? Вы have смогли позаимствовать эти средства; но что хорошего это дало?

Эльде. Времена были такими плохими!

Берент (качая головой). Вы так долго путали ложь и правду, что забыли простейшие законы торговли. Спекулировать в трудные времена на шансе, что они станут лучше, очень хорошо для тех, кто может себе это позволить. Другие должны оставить подобные вещи в покое.

Эльде. Но в интересах самих моих кредиторов, а также банков, чтобы мое имущество сохранилось!

Берент. Солидным фирмам невыгодно поддерживать несостоятельные.

Эльде. Но, конечно, чтобы не потерять свой капитал...?

Берент, О, возможно, в руках Получателя имущество может...

Эльде (с надеждой, приподнимаясь со стула). Да? Ну?

Берент. Но не раньше, чем вы будете отстранены от контроля над ним.

Эльде (снова опускаясь). Не раньше, чем я буду отстранен от контроля над этим!

Берент. Осмелюсь сказать, что на своих ресурсах поместье может продержаться до лучших времен, но не на заемных деньгах.

Эльде. Не на заемные деньги—

Берент. Ты, конечно, понимаешь разницу?

Эльде. Ах, да.

Берент. Хорошо. Тогда вы должны понимать, что вам ничего не остается, как подписать это.

Эльде. Ничего не осталось, кроме как подписать—

Берент. Вот бумага. Подойди сейчас же!

Эльде (приходя в себя). О, я не могу, я не могу!

Берент. Очень хорошо. Но в таком случае крах произойдет сам собой через короткое время, и все будет хуже, чем сейчас.

Эльде (падает на колени).Пощады, пощады! Я не могу потерять надежду! Подумать только, после такой битвы, как моя!

Берент. Скажи правду и скажи: “У меня не хватает смелости смотреть в лицо последствиям”.

Эльде. Да, это правда.

Берент. “У меня не хватает смелости начать честную жизнь”.

Эльде. ДА.

Берент. Ты не понимаешь, что говоришь, чувак!

Эльде. Нет, не хочу. Но пощади меня!

Берент (вставая). Это не что иное, как отчаяние! Мне жаль тебя.

Эльде (вставая). Да, конечно, ты должен быть таким? Попробуй меня! Попроси меня сделать все, что захочешь! Скажи мне, что ты...

Берент. Нет, нет! Прежде всего, вы должны подписать это.

Эльде (опускаясь обратно в кресло). О!— Как я когда-нибудь осмелюсь снова посмотреть кому—нибудь в лицо? - Я, который бросил вызов всему и всех обманул!

Берент. Человек, который пользовался уважением, которого он не заслуживал, должен однажды подвергнуться унижению, которого он заслужил. Таков закон, и я не могу спасти вас от этого.

Эльде. Но они будут жестоки ко мне, как ни к кому другому! Я это заслужил, я знаю; но я не смогу этого вынести!

Берент. Хм! Ты удивительно вынослив; твоя борьба за последние три года доказывает это.

Эльде. Будь милосерден! Несомненно, ваша изобретательность — ваше влияние —должны быть в состоянии найти для меня какой-нибудь выход?

Берент. ДА. Выход для вас в том, чтобы подписать это.

Эльде. Ты даже не возьмешь это у меня по частному контракту? Если бы ты это сделал, все было бы хорошо.

Берент. Подпишите! Вот бумага! Дорог каждый час.

Эльде. О! (Берет перо, но обращается к БЕРЕНТУ с умоляющим жестом.) Как ты не смеешь испытывать меня после того, через что я только что прошел?

Берент. Да, когда вы подпишете. [ТЬЯЛЬДЕ подписывает бумагу и откидывается на спинку стула с выражением глубочайшей муки на лице. БЕРЕНТ берет бумагу, складывает ее и кладет в свою записную книжку.] Теперь я пойду с этим в Суд по делам о банкротстве, а потом на телеграф. Вероятно, сегодня вечером придут судебные чиновники, чтобы провести инвентаризацию. Поэтому вам следует предупредить свою семью.

Эльде. Как мне это сделать? Дай мне немного времени! Будь милосерден!

Берент. Чем скорее, тем лучше для вас — не говоря уже об интересах всех заинтересованных сторон. Ну, на сегодня я закончил.

Эльде. Не бросай меня вот так! Не бросай меня!

Берент. Вы бы хотели, чтобы ваша жена приехала к вам, не так ли?

Эльде (покорно). ДА.

Берент (берясь за револьвер). А это я с собой не возьму. Теперь от него нет опасности. Но я положу это в стол ради остальных. Теперь, если я понадоблюсь вам или вашим близким, сообщите мне.

Эльде. Спасибо.

Берент. Я не покину город, пока не закончится худшее. —Помни, ночью или днем, если я тебе понадоблюсь, пришли мне весточку.

Эльде. Спасибо.

Берент. А теперь, может быть, ты откроешь мне дверь?

Эльде (вставая). Ах, конечно. Извините меня!

Берент (беря шляпу и пальто). Ты не позвонишь сейчас своей жене?

Эльде. Нет. Сначала мне нужно немного времени. У меня впереди худшая часть.

Берент. Я верю, что да, и именно поэтому ...

(Берется за ручку звонка и звонит.)

Эльде. Что ты делаешь?

Берент. Я хочу, прежде чем уйду, убедиться, что твоя жена придет к тебе.

Эльде. Тебе не следовало этого делать!

(Входит рассыльный. БЕРЕНТ смотрит на ЭЛЬДЕ.)

Попроси свою любовницу — попроси мою жену прийти ко мне.

Берент. Немедленно, пожалуйста.

(Мальчик выходит.)

Досвидания!

(Выходит. ЭЛЬДЕ опускается на стул у двери.)

(Занавес опускается.)

АКТ III

[СЦЕНА.— Та же, что и в предыдущем акте. ЭЛЬДЕ сидит один на стуле у двери, в той позе, в которой он был, когда опустился занавес в последнем акте. Посидев неподвижно c значительное время, он внезапно встает.]

Эльде. С чего мне начать? После нее будут дети; после них - все мои работники, а затем и все остальные! Если бы только я мог уйти! Но здесь будут люди из Приемного отделения.—Мне нужно подышать свежим воздухом! (Подходит к ближайшему окну.) Какой прекрасный день! — но не для меня. (Открывает окно и выглядывает.) Моя лошадь! Нет, я не смею взглянуть на нее. Почему она оседлана? О, конечно, я имел в виду, после моего разговора с Берентом, чтобы... Но теперь все по-другому! (Расхаживает взад-вперед раз или два, размышляя; затем внезапно говорит:) Да, на этой лошади я мог бы добраться до внешней гавани до отплытия иностранного судна! (Смотрит на часы.) Я смогу это сделать! И я смогу оставить все позади. (Резко останавливается, услышав шаги на лестнице.) Кто там? В чем дело?

(МИССИС ТЬЯЛДЕ спускается по лестнице в комнату.)

Миссис Тьялде. Вы посылали за мной?

Эльде. ДА. (Наблюдает за ней.) Ты была наверху?

Миссис Тьялде. Да, я отдыхала.

Эльде (сочувственно). Ах, ты спал, а я тебя разбудила!

Миссис Эльде. Нет, я не спала.

(Она медленно выходит вперед.)

Эльде. Ты не спала? (С опаской, обращаясь к ней.) Я полагаю, ты не спала? (Обращаясь к самому себе.) Нет, я не осмеливаюсь спрашивать ее.

Миссис Тьялде. Что вы хотели?

Эльде. Я хотел... (Замечает, что ее взгляд прикован к револьверу.) Вы удивлены, что я достал это? Я достал это, потому что отправляюсь в путешествие.

Миссис Тьялде (опираясь на стол). Собираетесь в путешествие?

Эльде. Да. Мистер Берент был здесь, как, я полагаю, вы знаете. (Она не отвечает.) Дела, вы знаете. Я должен уехать за границу.

Миссис Тьялде (еле слышно). За границей?

Эльде. Только на несколько дней. Поэтому я возьму только свою обычную сумку со сменой одежды и одной или двумя рубашками; но мне нужно получить ее немедленно.

Миссис Тьялде. По-моему, ваша сумка не распаковывалась с тех пор, как вы принесли ее сегодня домой.

Эльде. Тем лучше. Ты достанешь это для меня?

Миссис Тьялде. Вы уезжаете сейчас - немедленно?

Эльде. Да, на иностранном судне — из внешней гавани.

Миссис Тьялде. Тогда вам нельзя терять времени.

Эльде. Тебе нехорошо?

Миссис Тьялде. Не очень.

Тильде. Одна из твоих атак?

Миссис Тьялде. Да! —но я должен забрать вашу сумку.

(ТЬЯЛЬДЕ помогает ей подняться по лестнице.)

Эльде. Ты нездорова, моя дорогая, но когда-нибудь тебе станет лучше.

Миссис Тьялде. Я только хотел бы, чтобы вы выглядели получше.

Эльде. У всех нас есть своя ноша, которую нужно нести.

Миссис Эльде. Если бы только мы могли больше терпеть вместе!

Эльде. Но ты не разбираешься в моих делах, а у меня никогда не было времени поговорить о твоих.

Миссис Тьялде. Нет, это все.

(Начинает медленно подниматься по лестнице.)

Эльде. Тебе помочь?

Миссис Эльде. Нет, спасибо, дорогая.

Эльде (выходит вперед). Подозревает ли она? Она всегда такая — отнимает у меня все мужество. Но другого выхода нет! Теперь — о деньгах? У меня наверняка где-то здесь есть немного золота. (Подходит к своему столу, достает из ящика немного золота и пересчитывает их; затем поднимает голову и видит МИССИС ЭЛЬДЕ, которая села на ступеньку на полпути наверх.] Моя дорогая, ты садишься?

Миссис Эльде. На мгновение я почувствовала слабость. Я сейчас поднимусь.

(Встает и медленно поднимается по лестнице.)

Эльде. Бедняжка, она измучена. (Берет себя в руки.) Нет, пять, шесть, восемь, десять — этого недостаточно. Мне нужны еще. (Роется в столе.) А когда у меня заканчиваются часы, я беру с собой цепочку. Двадцать, двадцать четыре — это все, что я могу найти. Ах, мои бумаги! Я ни в коем случае не должен забывать о них. Земля уходит у меня из-под ног! Неужели она не вернется? Сумка, конечно, была собрана?— Ах, как все это заставит ее страдать! Но ей будет не так плохо, если меня не будет. Люди будут более милосердны и к ней, и к детям. О, дети мои! (Берет себя в руки.) Только позволь мне уйти, уйти! Мысли все равно будут преследовать меня там!—А, вот и она! [МИССИС Видно, как ТЬЯЛЬДЕ медленно спускается с сумкой, которая, очевидно, тяжелая.] Тебе помочь, дорогая?

Миссис Тьялде. Спасибо, вы не подержите сумку?

Эльде (берет его; она медленно спускается). Он тяжелее, чем был утром.

Миссис Тьялде. Это так?

Эльде. Мне нужно положить туда кое-какие бумаги. (Открывает сумку.) Но, моя дорогая, в этой сумке деньги.

Миссис Эльде. Да, немного золота, которое вы время от времени давали мне. Я подумал, что оно может пригодиться вам сейчас.

Эльде. Там большая сумма.

Миссис Тьялде. Я думаю, вы даже не представляете, как много вы мне дали.

Эльде. Она все знает!—Моя дорогая!

(Раскрывает объятия.)

Миссис Эльде. Хеннинг! (Они оба разражаются слезами и падают в объятия друг друга. МИССИС ЭЛЬДЕ шепчет ему:) Может, мне позвать детей?

Эльде (шепотом). Нет, ничего не говори — до позже! (Они снова обнимаются. Он берет сумку.] Подойди к окну, чтобы я мог видеть тебя, когда буду садиться в седло. (Захлопывает сумку и спешит к двери, но останавливается.) Моя дорогая!

Миссис Тьялде. Да?

Эльде. Прости меня!

Миссис Эльде. Все!

[ТЕЛЬДЕ, спеша к выходу, встречает в дверях рассыльного, который приносит ему письмо. ЭЛЬДЕ берет его, и мальчик выходит.]

Эльде. Из Берента! (Вскрывает письмо, останавливается в дверях и читает его; затем возвращается в комнату со своей сумкой в руке и перечитывает его еще раз.) “Когда я выходил из вашего дома, я увидел оседланную лошадь, стоящую у вашей двери. Чтобы избежать недоразумений, позвольте сообщить вам, что за вашим домом следит полиция”.

Миссис Тьялде (опираясь на стол). Вы не можете пойти?

Эльде. Нет.

(Пауза. Он ставит сумку и вытирает лоб.)

Миссис Эльде. Хеннинг, помолимся вместе?

Эльде. Что ты имеешь в виду?

Миссис Тьялде. Молитесь— молите Бога помочь нам? (Разражается слезами. ТЬЯЛДЕ молчит. Она падает на колени.) Идем, Хеннинг! Ты видишь, что вся человеческая изобретательность бесполезна!

Эльде. Я знаю это, слишком хорошо.

Миссис Эльде. Что ж, попробуйте один раз, в этот час нашей величайшей нужды! [ЭЛЬДЕ, кажется, борется со своими эмоциями.] Вы бы никогда этого не сделали! Ты никогда не доверял ни нам, ни своему Богу! — Никогда никому не открывал своего сердца!

Эльде. Помолчи!

Миссис Эльде. Но то, что вы скрывали днем, вы обычно обсуждали ночью. Мы, смертные, должны говорить, вы знаете! Но я лежал без сна и прислушивался к твоему горю. Теперь ты знаешь, почему я больше ни на что не гожусь. Ночью ты не спишь, а днем теряешь уверенность в себе. Я страдал даже больше, чем ты. [ТЬЯЛЬДЕ бросается в кресло. Она подходит к нему.] Ты хотел убежать. Когда мы боимся своих ближних, нам остается обратиться только к Нему. Как ты думаешь, был бы я сейчас жив, если бы не Он?

Эльде. Я с мольбой бросался к Его ногам, но всегда напрасно!

Миссис Эльде. Хеннинг, Хеннинг!

Эльде. Почему Он не благословил мою работу и борьбу, которую я вел? Теперь все едино.

Миссис Тьялде. Ах, это еще не все.

Эльде (вставая). Да, худшее еще впереди —

Миссис Эльде. — потому что это в наших сердцах! (Пауза. Появляется ВАЛЬБОРГ, спускающаяся по лестнице, но останавливается при виде остальных.) Чего ты хочешь, дорогая?

Вальборг (сдерживая эмоции). Из своей комнаты я вижу, как полиция наблюдает за домом. Люди из приемной уже идут?

Миссис Тьялде (садясь). Да, дитя мое. После ужасной борьбы — насколько ужасной, знаем только я и его Бог — ваш отец только что отправил заявление о банкротстве.

(ВАЛЬБОРГ делает шаг или два вперед, затем останавливается. Пауза.)

Эльде (не в силах сдержаться). Теперь, я полагаю, вы скажете мне то же, что сказала ему дочь Меллера!

Миссис Эльде (вставая). Ты не сделаешь этого, Вальборг!— Только Бог может судить его.

Эльде. Скажи мне, как жестоко я поступил с тобой! Скажи мне, что ты никогда не сможешь простить меня — [срываясь] — за то, что я навсегда потерял твое уважение и твою любовь!

Миссис Эльде. О, дитя мое!

Эльде. Что твой гнев и твой стыд не знают границ!

Вальборг. О, отец, отец!

(Выходит через заднюю дверь. ЭЛЬДЕ пытается пересечь комнату, как бы собираясь последовать за ней, но может доковылять только до лестницы, за которую цепляется, чтобы не упасть. МИССИС ЭЛЬДЕ откидывается на спинку стула. Наступает долгая пауза. Внезапно из дальней комнаты появляется ЯКОБСЕН, одетый как прежде, за исключением того, что сменил пальто. ЭЛЬДЕ не замечает его появления, пока ЯКОБСЕН не оказывается рядом с ним; тогда он протягивает к нему руки, словно в мольбе, но ЯКОБСЕН подходит прямо к нему и говорит сдавленным от ярости голосом.]

Якобсен. Ты негодяй!

(ТЬЯЛЬДЕ отшатывается.)

Миссис Эльде. Якобсен! Якобсен!

Якобсен (не обращая на нее внимания). Люди Получателя прибыли. Книги и бумаги на Пивоварне изъяты. Работа остановлена — и то же самое происходит на заводе.

Миссис Эльде. Боже мой!

Якобсен. И я взял на себя ответственность за вдвое большее, чем у меня было!

(Он говорит тихо, но его голос вибрирует от гнева и эмоций.)

Миссис Эльде. Дорогой Якобсен!

Якобсен (поворачиваясь к ней). Разве я не говорил ему каждый раз, когда он просил меня подписать: “Но у меня нет столько денег! Это неправильно!”— Но он обычно отвечал: “Это всего лишь вопрос формы, Якобсен”. “Да, но не благородной формы”, - обычно говорил я. “В бизнесе это вопрос формы, - говорил он, - все деловые люди так поступают”. И всему, что я знал о бизнесе, я научился у него; поэтому я доверял ему. (С чувством.) И он заставлял меня делать это раз за разом. И теперь я должен больше, чем когда-либо смогу заплатить, всю свою жизнь. Я буду жить и умру обесчещенным человеком. Что вы на это скажете, миссис Тьяльде? (Она не отвечает ему. Он сердито поворачивается к ТЬЯЛЬДЕ.) Вы слышите? Даже она не находит, что сказать!—Негодяй!

Миссис Эльде. Якобсен!

Якобсен (прерывающимся от волнения голосом). Я не испытываю к вам ничего, кроме глубочайшего уважения, миссис Эльде. Но, видите ли, он заставил меня обманывать других людей! От его имени я разорю многих из них. Видите ли, они доверяли мне; так же, как я доверял ему. Я часто говорил им, что он был благодетелем для всей деревни, и поэтому они должны помочь ему в эти трудные времена. И теперь у многих честных семей из-за нашего предательства отнимут дом. И вот до чего он довел меня! Какая бессердечная жестокость! (Обращаясь к ЭЛЬДЕ.) Я могу сказать, что чувствую склонность к ...

(Делает угрожающий шаг к нему.)

Миссис Тельде (вставая). Ради меня, Якобсен!

Якобсен (сдерживая себя). Да, ради вас, мэм; потому что я испытываю к вам глубочайшее уважение. Но как мне смотреть в лицо всем этим бедным созданиям, которых я погубил? Им не поможет объяснение, как это произошло; это не поможет им добыть хлеб насущный! Как я посмотрю в глаза собственной жене! (С чувством.) Она так верила в меня и в тех, кому я доверял. И в моих детей тоже? Это очень тяжело для детей, потому что они слышат так много разговоров на улице. Пройдет совсем немного времени, прежде чем они услышат, какой у них отец; и они услышат это от детей людей, которых я погубил.

Миссис Эльде. Поскольку вы сами чувствуете, как вам тяжело, это должно пробудить в вас желание щадить других. Будьте милосердны!

Якобсен. Я испытываю к вам глубочайшее уважение, но мне тяжело, что в моем доме мы больше никогда не сможем съесть корочку, которую по праву можем назвать своей, — потому что я в долгу перед вами больше, чем когда-либо смогу вернуть! Это тяжело, миссис Эльде! Что теперь будет с моими вечерами с детьми?— с нашими воскресеньями вместе? Нет, я имею в виду, что он услышит от меня правду.

(Поворачивается к ТЬЯЛЬДЕ.)

Ты негодяй! Тебе от меня не сбежать!

[ТЕЛЬДЕ в ужасе отшатывается и пытается добежать до двери кабинета, но в этот момент входит ПРИЕМЩИК, за ним двое его клерков и САННАИС. ЭЛЬДЕ пересекает комнату, шатаясь, подходит к своему столу и облокачивается на него, повернувшись спиной к вошедшим.]

В трубке (подходит к Тельде сзади). Извините! Могу я взять ваши книги и бумаги?

(ТЬЯЛЬДЕ вздрагивает, отходит к плите и опирается на нее.)

Якобсен (шепотом, стоя над ним). Негодяй!

(ТЬЯЛЬДЕ отходит от него и садится на стул у двери, закрыв лицо руками.)

Миссис Эльде (встает и шепчет ЯКОБСЕНУ), Якобсен! Якобсен!

(Подходит к ней.)

Он никогда никого намеренно не обманывал! Он никогда не был тем, кем вы говорите, и никогда не будет!

(Снова садится.)

Якобсен. Я испытываю глубочайшее уважение к вам, миссис Тельде. Но если он не лжец и мошенник, то ни в чем нет правды!

(Разражается слезами. МИССИС ТЬЯЛДЕ закрывает лицо руками и откидывается на спинку стула. Короткое молчание. Затем снаружи доносится сбивчивый шум голосов. ПРИЕМЩИК и его люди прекращают свою работу по сортировке и инвентаризации бумаг, и все поднимают глаза.]

Миссис Тьялде (с опаской). Что это?

(САННАЭС и ПРИЕМНИК отходят к одному окну, ЯКОБСЕН - к другому.)

Якобсен. Это рабочие с набережной, пивоварни, фабрики и склада. Все работы приостановлены до дальнейших распоряжений; но сегодня день выплаты жалованья - и за них не платят!

(Остальные возвращаются к своей работе.)

Эльде (в отчаянии выходит вперед). Я совсем забыл об этом!

Якобсен (подходит к нему). Что ж, выйди и посмотри им в лицо, и они дадут тебе понять, кто ты такой!

Тьяльде (вполголоса, берясь за свою седельную сумку). Вот деньги, но все они в золоте. Поезжай в город, поменяй его и заплати им!

Миссис Эльде. Да, сделайте это, Якобсен!

Якобсен (понизив голос). Если вы попросите меня, мэм, я— Так в этой сумке есть деньги? (Открывает ее.) И все упаковано в рулоны. Значит, он собирался сбежать!— и с деньгами, которые ему одолжили его люди. И все же вы говорите, что он не негодяй!

[ТЬЯЛЬДЕ издает стон. Шум голосов снаружи становится громче.]

Миссис Тьялде (вполголоса). Поторопитесь, или мы приведем их сюда.

Якобсен. Я пойду.

Приемник (вмешивается). Извините, но отсюда ничего нельзя забирать, пока все не будет осмотрено и инвентаризировано.

Якобсен. Сегодня день выплаты жалованья, и это деньги для выплаты зарплаты.

Миссис Эльде. Якобсен несет за это ответственность и будет отчитываться.

Приемник. О, это меняет дело. Мистер Якобсен - честный человек.

(Возвращается к своей работе.)

Якобсен (миссис Тьялде, тихим, полным эмоций голосом). Вы слышали это, миссис Тьялде? Он назвал меня честным человеком — и очень скоро ни одна душа не будет называть меня так! (Выходит мимо ТЬЯЛЬДЕ, которому шепчет, проходя мимо:) Негодяй! Я вернусь снова!

В трубке (подходит к ЭЛЬДЕ). Извините, но я должен попросить у вас ключи от ваших личных комнат и шкафов.

Миссис Тьялде (отвечает за мужа). Моя экономка пойдет с вами. Саннаис, вот ключ от шкафа.

(САННАЭС забирает его у нее.)

В приемной (смотрит на массивную цепочку от часов ТЬЯЛЬДЕ). Какой бы предмет одежды ни был назван необходимым, мы не имеем к нему никакого отношения; но если случится так, что это будут украшения какой-либо большой ценности ... [ТЬЯЛЬДЕ начинает снимать цепочку от часов.] Нет, нет, оставьте их себе. Но они должны быть включены в инвентарь.

Эльде. Я не хочу оставлять это себе.

Трубку. Как вам будет угодно. (Делает знак одному из своих клерков, чтобы тот взял трубку.) Добрый день! [Тем временем СИГНЕ и ХАМАР появились в дверях приемной и увидели, что произошло. ПОЛУЧАТЕЛЬ, САННАИС и служащие пытаются открыть дверь справа, но обнаруживают, что она заперта.] Эта дверь заперта.

Эльде (словно очнувшись ото сна). Ах, конечно!

(Подходит к двери и отпирает ее.)

Сигне (подбегая к миссис ЭЛЬДЕ и падая рядом с ней на колени). Мама!

Миссис Эльде. Да, дорогая, настал день нашего испытания! И я боюсь— боюсь, что оно может оказаться для всех нас слишком слабым.

Signe. Мама, что с нами будет?

Миссис Эльде. Мы в руках Божьих.

Signe. Я поеду с Хамаром к его тете. Мы отправимся немедленно.

Миссис Тьялде. Возможно, что его тетя не захочет принять вас сейчас.

Signe. Тетя Улла! Что вы имеете в виду?

Миссис Тьялде. Я имею в виду, что вы были дочерью богача и не знаете, что такое мир.

Signe. Хамар, неужели ты думаешь, что тетя Улла откажется принять меня?

Хамар (после минутного раздумья). Я не знаю.

Миссис Эльде. Ты слышишь это, дитя мое. В следующие несколько часов ты узнаешь больше, чем узнала за всю свою жизнь.

Сигне (испуганным шепотом). Ты хочешь сказать, что даже—?

Миссис Эльде. Тише!

(СИГНЕ прячет лицо на коленях матери. Снаружи доносится громкий взрыв смеха.)

Хамар (подходит к ближайшему окну). Что это?

[САННАЭС входит в правую дверь и подходит к другому окну. ЭЛЬДЕ, СИГНЕ и МИССИС ЭЛЬДЕ, вставай.]

Гнедой конь! Они заполучили его.

Саннаэс. Они подняли его по ступенькам и притворяются, что продают с аукциона.

Хамар. Они плохо обращаются с этим!

[САННАИС выбегает. ХАМАР хватает револьвер со стола и смотрит, заряжен ли он.]

Я буду!

Signe. Что ты собираешься делать?

(Когда он собирается уходить, она цепляется за него и мешает ему.)

Хамар. Отпусти меня!

Signe. Скажи мне сначала, что ты собираешься делать! Ты собираешься выйти на улицу среди всех этих мужчин — одна?

Хамар. ДА.

Сигне (обнимает его). Ты не уйдешь!

Хамар. Осторожно, это заряжено!

Signe. Что ты собираешься с этим делать?

Хамар (решительным голосом, освобождаясь от нее). Всади пулю в бедное животное! Это слишком хорошо для этой команды. Это не будет выставлено на аукцион, ни в шутку, ни всерьез! (Подходит к дальнему окну.) Отсюда я буду лучше целиться.

Сигне (с криком идет за ним). Ты кого-нибудь ударишь!

Хамар. Нет, для этого я слишком хорошо умею целиться.

(Прицеливается.)

Signe. Отец! Если они сейчас услышат выстрел отсюда...

Эльде (вскакивая). Дом теперь принадлежит моим кредиторам — и револьвер тоже!

Хамар. Нет, я больше не подчиняюсь твоим приказам!

[ЭЛЬДЕ хватается за револьвер, который выстреливает. СИГНЕ кричит и бросается к матери. Снаружи, но на этот раз прямо под окном, раздаются два крика: “В нас стреляют! В нас стреляют!” Затем раздается звук бьющегося стекла, и в окна летят камни, сопровождаемые криками и непристойным смехом. ВАЛЬБОРГ, вбежавшая из приемной, встает перед отцом, чтобы защитить его, повернув лицо к окну. Слышен голос: “Следуйте за мной, мои ребята!”]

Хамар (указывая револьвером на окно). Да, ты только попробуй!

Миссис Эльде и Сигне. Они идут сюда!

Вальборг. Ты не будешь стрелять!

(Становится между ним и окном.)

Эльде. Это Саннаэс из полиции!

(Слышны крики “Вернись, там!”; затем возобновляется шум, и громкий голос постепенно доминирует над ним; пока, наконец, шум постепенно не стихает.)

Миссис Эльде. Слава Богу! Мы были в большой опасности. (Опускается на стул. Пауза.) Хеннинг, где ты?

[ТЬЯЛЬДЕ подходит к ней сзади и гладит ее по голове рукой, но тут же отворачивается, чтобы скрыть свое глубокое волнение. Пауза.]

Сигне (опускается на колени рядом с матерью). Но разве они не вернутся? Не лучше ли нам уехать отсюда?

Миссис Тьялде. Куда?

Сигне (в отчаянии). Что с нами будет?

Миссис Тьяльде. На то воля Божья.

(Пауза. Тем временем ХАМАР, никем не замеченный, положил револьвер на стул и выскользнул из комнаты через заднюю дверь.]

Вальборг (тихо). Сигне, смотри!

(СИГНЕ встает, оглядывает комнату и негромко вскрикивает.)

Миссис Тьялде. В чем дело?

Signe. Я знал, что он так и сделает!

Миссис Тьялде (с опаской). В чем дело?

Вальборг. В каждой богатой семье есть свой ручной лейтенант, а наша только что покинула нас. Вот и все.

Миссис Эльде (вставая). Сигне, дитя мое!

Сигне (бросаясь в ее объятия). Мама!

Миссис Эльде. Больше не будет притворства. Не давайте нам сожалеть об этом!

Сигне (в слезах). Мама, мама!

Миссис Эльде. Все и так лучше. Ты слышишь, дорогая? Не плачь!

Signe. Я не плачу! но мне так стыдно — о, так стыдно!

Миссис Тьяльде. Это мне должно быть стыдно за то, что у меня никогда не хватало смелости положить конец тому, что я считала безумием.

Сигне (как прежде). Мама!

Миссис Эльде. Скоро больше некому будет покинуть нас; и у нас тоже не останется ничего, чего кто-либо мог бы у нас отнять.

Вальборг (выходит вперед, очевидно, испытывая сильное волнение). Да, это так, мама; я собираюсь покинуть тебя.

Signe. Ты, Вальборг? Покидаешь нас? Ты?

Вальборг. Наш дом в любом случае будет разрушен. Каждый из нас должен действовать сам по себе.

Signe. Но что мне делать? Я ничего не умею делать.

Миссис Тьялде (откидывается на спинку стула). Какой плохой матерью я, должно быть, была, раз не могу сейчас удержать своих детей вместе!

Вальборг (порывисто). Ты знаешь, что мы не можем сейчас оставаться вместе! Вы знаете, что мы не можем мириться с тем, что живем на милость наших кредиторов; мы делали это слишком долго!

Миссис Эльде. Тише, не забывай, что в комнате твой отец. (Пауза.) Что ты хочешь сделать, Вальборг?

Вальборг (после того, как к ней вернулось самообладание, тихо). Я хочу пойти в офис мистера Холста и научиться коммерческой работе — и сохранить себя.

Миссис Эльде. Вы не знаете, на что идете.

Вальборг. Но я знаю, что я оставляю.

Signe. И я буду только обузой для тебя, мама, потому что я ничего не могу сделать...

Вальборг. Ты можешь! Уходи и зарабатывай на жизнь; даже если это всего лишь работа слугой, какое это имеет значение? Не живи за счет наших кредиторов — ни дня, ни часа!

Signe. И что же тогда будет с матерью?

Миссис Тьялде. Твоя мать останется с твоим отцом.

Signe. Но совсем один? Ты, который так болен?

Миссис Эльде. Нет, не одна! Мы с твоим отцом будем вместе.

ТЬЯЛЬДЕ подходит, целует руку, которую она протягивает ему, и падает на колени у ее кресла, пряча лицо у нее на коленях. Она нежно гладит его по волосам.]

Простите своего отца, дети. Это лучшее, что вы можете сделать.

[ЭЛЬДЕ снова встает и уходит в другой конец комнаты. Входит посыльный с письмом.]

Сигне (тревожно оборачиваясь). Это письмо от него! Я больше не могу! Я этого не потерплю!

(Посыльный передает письмо ТЬЯЛЬДЕ.)

Эльде. Я больше не принимаю писем.

Вальборг (смотрит на письмо). Это от Саннес?

Эльде. Он тоже!

Госпожа Эльде. Возьмите и прочтите, Вальборг. Давайте покончим с этим сразу.

(ВАЛЬБОРГ берет письмо у посыльного, который выходит. Она вскрывает письмо, смотрит на него, а затем с волнением читает.)

“Сэр, я всем вам обязан с тех пор, как поступил к вам на службу мальчиком. Поэтому не поймите меня превратно. Вы знаете, что около восьми лет назад я получил небольшое наследство. Я использовал деньги с определенной пользой, особенно присматривая за такими инвестициями, на которые не повлияла бы неопределенность, связанная с крупными финансами. Общую сумму, которая сейчас составляет около 1400 фунтов стерлингов, я прошу предложить вам в знак почтительной благодарности; потому что, в конце концов, я в долгу перед вами за то, что смог перечислить эту сумму. Кроме того, ты сможешь использовать это во много раз лучше, чем я. Если я тебе понадоблюсь, мое самое заветное желание - остаться с тобой в будущем. Простите меня за то, что я воспользовался именно этим моментом, чтобы сделать это; я не мог поступить иначе.— Ваш покорный слуга, Дж. САННАЭС.”

(Пока ВАЛЬБОРГ читала, ТЕЛЬДЕ постепенно вышел вперед и теперь стоит рядом со своей женой.)

Миссис Тьялде. Хотя из всех, кому ты помог, Хеннинг, только один приходит тебе на помощь в такой момент, как этот, ты должен чувствовать, что получил свою награду.

(ЭЛЬДЕ кивает и снова уходит в дальний конец комнаты.)

А вы, дети, видите ли вы, как преданно этот человек, незнакомец, стоит рядом с вашим отцом?

[Пауза. СИГНЕ стоит у письменного стола и плачет. ЭЛЬДЕ несколько раз беспокойно расхаживает взад-вперед в дальнем конце комнаты, затем поднимается по лестнице.]

Вальборг. Я хотел бы поговорить с Саннес.

Миссис Тьяльде. Да, сделайте, дорогая! Я не мог, только что; и я уверен, что ваш отец тоже не мог. Поговорите с ним! (Встает.) Пойдем, Сигне, нам с тобой нужно поговорить; ты должна открыть мне свое сердце прямо сейчас.— Ах, когда это мы с тобой по-настоящему разговаривали?

(СИГНЕ подходит к ней.)

Где твой отец?

Вальборг. Он поднялся наверх.

Миссис Тьялде (опираясь на руку СИГНЕ). Он так и сделал. Я уверен, что он, должно быть, жаждет отдыха, хотя ему будет нелегко это сделать. Это был ужасный день; но, несомненно, Бог обратит его к нашему благу!

(Выходит вместе с СИГНЕ. ВАЛЬБОРГ идет в дальний конец комнаты и звонит в колокольчик. Входит посыльный.)

Вальборг. Если мистер Саннес там, пожалуйста, попросите его быть так любезным и зайти сюда на минутку.

(Посыльный выходит.)

Возможно, он не придет, когда услышит, что это я. [Прислушивается.] Да, он придет!

(Входит САННАЭС, но останавливается, увидев ВАЛЬБОРГ, и поспешно прячет руки за спину.)

Саннаэс. Это вы, мисс Вальборг, хотите меня?

Вальборг. Пожалуйста, входите. [САННАЭС делает несколько робких шагов вперед. ВАЛЬБОРГ говорит более дружелюбным тоном.] Тогда входите!

(САННАЭС проходит дальше в комнату.)

Вальборг. Ты написала письмо моему отцу.

Саннаэс (после минутной паузы). ДА.

Вальборг. И сделал ему самое щедрое предложение.

Саннаэс [как раньше]. О, ну что ж, это было вполне естественно, что я должен был.

Вальборг. Ты так думаешь? Мне так не кажется. Это предложение делает честь человеку, который его сделал.

(Пауза.)

Саннаэс. Надеюсь, он намерен принять это?

Вальборг. Я не знаю.

Саннаэс (печально, после минутной паузы). Значит, он этого не хотел? Нет, я полагаю, что нет.

Вальборг. Честно говоря, я не знаю. Это зависит от того, осмелится ли он.

Саннаэс. Осмелится ли он?

Вальборг. ДА. (Пауза.)

Саннаэс (очевидно, очень стесняясь ВАЛЬБОРГ). У вас есть еще какие-нибудь распоряжения для меня, мисс Вальборг?

Вальборг (с улыбкой). Приказы? Я тебе не приказываю.—Ты также предложила остаться с моим отцом на будущее.

Саннаэс. Да, то есть, если он этого захочет.

Вальборг. Я не знаю. В таком случае были бы только он, моя мать и ты; больше никого.

Саннаэс. В самом деле? Тогда как насчет остальных?

Вальборг. Я не знаю наверняка, что собирается делать моя сестра, но я сегодня уезжаю из дома.

Саннаэс. Тогда ты собираешься...

Вальборг.— попытаться устроиться куда-нибудь клерком. Чтобы тебе было немного одиноко работать сейчас у моего отца. (Пауза.) Я полагаю, вы не думали об этом в таком свете?

Саннаэс. Нет—да, то есть тогда я буду еще больше нужен твоему отцу.

Вальборг. Конечно, он согласится. Но что это за перспектива для тебя связать свое состояние с состоянием моего отца? Вы знаете, будущее - это такая большая проблема.

Саннаэс. Что это за перспектива?—

Вальборг. Да, у молодого человека должна быть какая-то перспектива.

Саннаэс. Да, конечно; то есть я только думал, что сначала ему будет так трудно.

Вальборг. Но я думаю о тебе. Наверняка у тебя есть какие-то планы на будущее?

Саннаэс (смущенно). На самом деле я бы предпочла не говорить о себе.

Вальборг. Но я хочу.— Значит, у тебя есть что-то еще в запасе?

Саннаэс. Что ж, если я должен вам сказать, у меня есть несколько состоятельных родственников в Америке, которые долгое время хотели, чтобы я поехал туда. Скоро я смогу получить там хорошую работу.

Вальборг. В самом деле?—Но почему ты не приняла такое выгодное предложение задолго до этого?

(САННАЭС не отвечает.)

Вы, должно быть, поступились своими интересами, оставаясь так долго с нами?

[САННАЭС по-прежнему молчит.]

Любой! остаться с нами сейчас будет еще большей жертвой —

Саннаэс (борясь со смущением). Я никогда не думал об этом как о чем-то подобном.

Вальборг. Но мой отец едва ли может принять от тебя так много.

Саннаэс (в тревоге). Почему нет?

Вальборг. Потому что это действительно было бы слишком.—И, в любом случае, я постараюсь помешать ему.

Саннаэс (почти умоляюще). Вы, мисс Вальборг?

Вальборг. ДА. Вы больше не должны работать не по найму.

Саннаэс. Занят не по найму? В том, чего я сам так сильно желаю?

Вальборг. Когда я поговорю об этом со своим отцом, я думаю, он поймет мою точку зрения.

Саннаэс (с тревогой). Что ты имеешь в виду?

Вальборг (после минутного раздумья).— Я имею в виду причину, по которой вы пошли на такие большие жертвы ради нас — и по которой вы готовы пойти на еще большие сейчас.

[Пауза. САННАЭС опускает голову и поднимает руки, чтобы закрыть лицо, как вдруг он снова прячет их за спину. ВАЛЬБОРГ продолжает мягким, но твердым тоном:]

Всю свою жизнь я учил себя искать за поступками и словами их мотивы.

Саннаэс (тихо, не поднимая головы). Ты научил себя быть жестоко ожесточенным, черствым и несправедливым.

Вальборг (вздрагивает, но берет себя в руки и мягко говорит:) Не говорите так, мистер Саннаис! Не жестокосердие и не горечь заставляют меня сейчас думать о твоем будущем - и не желание избавить тебя от разочарования.

Саннаэс (с криком боли). Мисс Вальборг!

Вальборг. Будьте честны с собой, и вы сможете более объективно взглянуть на то, что я только что сказал.

Саннаэс. У вас есть еще какие-нибудь распоряжения, мисс Вальборг?

Вальборг. Я не отдаю тебе приказов, как я тебе уже говорил. Я всего лишь прощаюсь с вами; и я делаю это с благодарностью к вам за всю вашу доброту ко мне - и ко всем нам. До свидания и удачи, мистер Саннаис.

(САННАЭС кланяется.)

Вы не пожмете мне руку? Ах, я забыл — я вас обидел. Прошу прощения за это.

(САННАИС кланяется и поворачивается, чтобы уйти.)

Пойдемте, мистер Саннаис, — давайте хотя бы расстанемся добрыми друзьями! Вы едете в Америку, а я еду к незнакомым людям. Давайте разойдемся, пожелав друг другу всего наилучшего.

Саннаэс (растроганно). До свидания, мисс Вальборг. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Вальборг. Мистер Саннаэс, пожмите друг другу руки!

Саннаэс (останавливаясь). Нет, мисс Вальборг.

Вальборг. Не обращайся со мной невежливо, я этого не заслужил.

(САННАЭС снова поворачивается, чтобы уйти.)

Мистер Саннаис!

Саннаэс (останавливаясь). Вы можете испачкать пальцы, мисс Вальборг!

(Гордо уходит.)

Вальборг (с усилием овладевая собой). Что ж, теперь мы обидели друг друга. Но почему бы нам также не простить друг друга?

Саннаэс. Потому что ты только что оскорбила меня во второй раз за день — и еще глубже, чем в первый раз.

Вальборг. О, это уж слишком! Я говорил так, потому что был обязан сделать это ради себя, чтобы не оказаться в ложном положении, и ради вас, чтобы избавить вас от будущих разочарований. И вы называете это оскорблением для себя! Хотел бы я знать, кто из нас оскорбил другого?

Саннаэс. Ты ошиблась, думая обо мне такие вещи. Ты понимаешь, как жестоко ты испортила самое счастливое событие в моей жизни?

Вальборг. Значит, я сделал это совершенно непреднамеренно. Я только рад, что ошибся.

Саннес (с горечью). Ты рад! Значит, тебе действительно приятно знать, что я не негодяй!

Вальборг (тихо). Кто сказал что-нибудь в этом роде?

Саннаэс. Ты! Вы знаете слабое место в моих доспехах, но из-за этого вы должны верить, что я могу устроить вам ловушку и попытаться воспользоваться несчастьем вашего отца, мисс Вальборг!— Нет, я не могу пожать руку никому, кто так плохо думал обо мне! И, поскольку вы так настойчиво оскорбляли меня, что я потерял всю робость, которую раньше испытывал в вашем присутствии, позвольте мне сказать вам это открыто; эти руки (протягивая к ней руки) покраснели и стали уродливыми в преданной работе на вашего отца, и его дочери не следовало бы насмехаться надо мной из-за них! (Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.) И еще одно слово. Попроси у своего отца его руки сейчас и крепко держись за нее, вместо того чтобы покидать его в тот самый день, когда его постигло несчастье. Это было бы более уместно, чем беспокоиться о моем будущем. Я могу позаботиться об этом сама. (Снова поворачивается, чтобы уйти, но возвращается.) И когда на службе у него — а служба теперь будет нелегкой — твои руки будут носить те же почетные следы работы, что и мои, и станут такими же красными, как у меня, тогда ты, возможно, поймешь, как ты причинил мне боль! В настоящее время вы не можете.

(Быстро идет к двери приемной.)

Вальборг (с кривой улыбкой). Что за характер! (Более серьезно.) И все же, в конце концов...

(Смотрит ему вслед. Как раз в тот момент, когда САННАЭС подходит к двери, слышен голос ТЕЛЬДЕ, зовущий его с верхней площадки лестницы. САННАИС отвечает ему.]

Эльде (спускаясь по лестнице). Саннаэс! Саннаэс! Я вижу приближающегося Якобсена.

(Спешит через комнату, словно преследуемый страхом. САННАЭС следует за ним.)

Конечно, он вернется, чтобы снова найти меня! С моей стороны трусливо чувствовать, что я не могу этого вынести; но я не могу — не сегодня, не сейчас! Я больше не могу этого выносить! Остановите его! Не позволяйте ему входить! Мне придется испить свою чашу страданий до дна; но (почти шепотом) не все одним глотком!

(Закрывает лицо руками.)

Саннаэс. Он не придет, не бойся! (Быстро выходит с решительным видом.)

Эльде. Это тяжело — о, это тяжело!

Вальборг (подходит к нему). Отец! (С тревогой смотрит на нее.) Ты можешь спокойно принять деньги, которые предлагает тебе Саннаэс.

Эльде (удивленно). Что ты хочешь этим сказать?

Вальборг. Я имею в виду, что если ты это сделаешь, я тоже не покину тебя, но тоже останусь здесь, с тобой.

Эльде (недоверчиво). Ты, Вальборг?

Вальборг. Да, ты знаешь, я хочу научиться офисной работе и бизнесу; и я бы предпочел учиться в твоем офисе.

Эльде (застенчиво). Я не понимаю, о чем ты?

Вальборг. Неужели ты не понимаешь, дорогая? Думаю, я могла бы принести некоторую пользу в офисе. И таким образом, вы знаете, мы могли бы начать все сначала — и попытаться, с Божьей помощью, расплатиться с вашими кредиторами.

Эльде (радостно, но застенчиво). Дитя мое! Кто вложил тебе в голову такую счастливую идею?

Вальборг (обнимая его за шею). Отец, прости меня за все, чем я пренебрегла! Ты увидишь, как я постараюсь исправить это! Как усердно я буду работать!

Эльде (все еще наполовину недоверчиво). Мое дитя! Мое дитя!

Вальборг. Я чувствую — не могу передать тебе, насколько глубоко — жажду любви и работы! (Обвивает его шею обеими руками.) О, отец, как я люблю тебя!— и как я буду работать для тебя!

Эльде. Ах, это та Вальборг, которую я ждал с тех пор, как ты была маленьким ребенком! Но мы как-то отдалились друг от друга.

Вальборг. Больше никаких воспоминаний о прошлом! Смотри вперед, отец, смотри вперед! Опасения, “на которые не повлияет неопределенность, связанная с высокими финансовыми показателями”, — разве это не были его слова?

Эльде. Так тебя тоже поразило это выражение?

Вальборг. Теперь это может означать для нас будущее! У нас будет собственный дом — маленький домик на берегу, — и я буду помогать тебе, а Сигне поможет маме — мы впервые узнаем, что значит жить!

Эльде. Какое это будет счастье!

Вальборг. Смотри только вперед, отец! Смотри вперед! Сплоченная семья непобедима!

Эльде. И подумать только, что такая помощь пришла ко мне сейчас!

Вальборг. Да, теперь мы все идем на свои посты — и все вместе, там, где раньше вы стояли в одиночестве! Вас будут окружать добрые феи; куда бы вы ни посмотрели, вы весь день будете видеть счастливые лица и деловитые пальцы; и мы все будем наслаждаться едой и вечерами вместе, как в детстве!

Эльде. Это превыше всего!

Вальборг. Ха—ха! - Знаешь, после дождя птицы поют веселее всего! И на этот раз наше счастье никогда не прервется, потому что у нас будет то, ради чего стоит жить!

Эльде. Пойдем к твоей матери! Это развеселит ее сердце!

Вальборг. Ах, как я научился любить ее! То, что случилось сегодня, научило меня.

Эльде. Именно ради нее мы все теперь будем работать.

Вальборг. Да — ради нее, ради нее. Теперь она должна отдохнуть. Пойдем к ней!

Эльде. Сначала поцелуй меня, моя дорогая. (Его голос дрожит.) Ты так давно этого не делала!

Вальборг (целуя его). Отец!

Эльде. Теперь пойдем к твоей матери.

(Занавес опускается, и они вместе выходят.)

АКТ IV

[СЦЕНА. — В саду нового дома ТЬЯЛЬДЕ, на берегу фьорда, три года назад. Вид на спокойное, залитое солнцем море, усеянное лодками, на заднем плане. Слева видна часть дома с открытым окном, в котором видно, как ВАЛЬБОРГ пишет за столом. Сад затенен березами; вокруг дома разбиты цветочные клумбы, и вся атмосфера отличается скромным комфортом. На переднем плане справа - два небольших садовых столика и несколько стульев. Отдельно стоящий стул, чуть дальше, очевидно, недавно занимал кто-то другой. Когда поднимается занавес, сцена пуста, но в открытое окно видна ВАЛЬБОРГ. Вскоре после этого входит ТЬЯЛДЕ, вкатывая МИССИС ТЬЯЛДЕ в инвалидном кресле.]

Миссис Эльде. Еще один прекрасный день!

Эльде. Эльде. Прелесть! Прошлой ночью на море не было ни малейшей ряби. Вдалеке я увидел пару пароходов, парусное судно, пришвартовавшееся к берегу, и рыбацкие лодки, бесшумно плывущие по течению.

Миссис Тьялде. И подумайте о буре, которая бушевала два дня назад!

Эльде. И подумай о буре, которая разразилась в наших жизнях всего три года назад! Я думал об этом ночью.

Миссис Эльде. Присядьте сюда, со мной.

Эльде. Не продолжить ли нам нашу прогулку?

Миссис Тьялде. Солнце слишком жаркое.

Эльде. Не для меня.

Миссис Эльде. Вы большой, сильный мужчина! Для меня слишком жарко.

Тьяльде (усаживаясь на стул). Ну вот и вы.

Миссис Эльде (снимает шляпу и вытирает лоб). Тебе очень жарко, дорогая. Ты никогда не выглядел таким красивым, как сейчас!

Эльде. Это хорошо, что у тебя теперь так много времени восхищаться мной!

Миссис Тьялде. Вы имеете в виду, что теперь мне так трудно передвигаться? Ах, это только мое притворство, чтобы заставить вас катать меня по кругу!

Эльде (со вздохом). Ах, моя дорогая, как мило с твоей стороны принять это так радостно. Но то, что ты должен быть единственным из нас, кто несет на себе такие тяжелые следы нашего несчастья...

Миссис Тьялде (перебивая его). Вы забыли о своих собственных поседевших волосах? Это тоже признак того же, но прекрасный! А что касается того, что я инвалид, я каждый день благодарю Бога за это! Во-первых, у меня почти ничего не болит, а во-вторых, это дает мне возможность почувствовать, как вы добры ко мне во всех отношениях.

Эльде. Значит, тебе нравится твоя жизнь?

Миссис Тьялде. Да, действительно, хочу — и именно так, как мне хотелось бы.

Эльде. Просто быть избалованным, а самому баловать нас?

Вальборг (из окна). Я закончила счета, отец.

Эльде. Разве это не соответствует примерно тому, что я сказал?

Вальборг. Почти точно. Должен ли я сразу занести это в бухгалтерскую книгу?

Эльде. Ого! Значит, ты рад, поскольку, похоже, так спешишь?

Вальборг. Конечно! Такой удачный ход дела!

Эльде. И ты, и Саннаис изо всех сил пытались отговорить меня от этого!

Вальборг. Какая пара умников!

Миссис Эльде. Ах, ваш отец - ваш хозяин, моя дорогая!

Эльде. Эльде. О, достаточно легко командовать маленькой армией, которая продолжает марш, вместо большой, которая отступает. (ВАЛЬБОРГ продолжает свою работу.)

Миссис Тьялде. И все же нам показалось достаточно трудным отказаться от этого.

Эльде. Да, да - о, да. Могу вам сказать, я думал об этом прошлой ночью. Если бы Бог дал мне то, о чем я просил тогда, в каком состоянии мы были бы сейчас? Я тоже думал об этом.

Миссис Тьялде. Все эти мысли пришли вам в голову из-за того, что поместье наконец закрыто, дорогая?

Эльде. ДА.

Миссис Тьялде. Тогда я должен признаться, что я тоже едва ли мог думать о чем-то другом со вчерашнего дня, когда Саннаис отправилась в город, чтобы уладить это дело. Это знаменательный день! Сигне борется с небольшим банкетом для нас; посмотрим, какой артисткой она стала! Вот и она!

Эльде. Думаю, я просто пойду и просмотрю счета Вальборга. [Подходит к окну. Из дома выходит СИГНЕ в поварском фартуке и с тазом в руках.]

Signe. Мама, ты должна попробовать мой суп! (Протягивает ей ложку.)

Миссис Тьялде. Умница! (Пробует суп.) Возможно, он немного постоит. Нет, он и так очень вкусный. Ты умный!

Signe. Разве нет? Саннаэс скоро вернется?

Миссис Тьялде. Ваш отец говорит, что мы можем ожидать его с минуты на минуту.

Эльде (у окна, обращаясь к ВАЛЬБОРГ). Нет, подожди минутку. Я войду.

(Входит в дом и появляется в окне рядом с ВАЛЬБОРГ.)

Миссис Эльде. Моя маленькая Сигне, я хочу тебя кое о чем спросить?

Signe. А ты?

Миссис Тьялде. Что было в письме, которое вы получили вчера вечером?

Signe. Ага, я мог бы догадаться, что это все! Ничего, мама.

Миссис Тьялде. Значит, вас ничего не задело?

Signe. Я всю ночь спал как убитый - так что судите сами.

Миссис Тьялде. Я так рад. Но, знаете, мне кажется, что в том, как весело вы это говорите, есть что-то немного натянутое?

Signe. Есть? Что ж, это было то, чего я всегда буду стыдиться; вот и все.

Миссис Тьялде. Я благодарен слышать это, ибо...

Сигне (перебивая ее). Это, должно быть, Саннаэс. Я слышу колеса. Да, вот он! Он пришел слишком рано; ужин будет готов только через полчаса.

Миссис Эльде. Это не имеет значения.

Signe. Отец, вот и Саннаис!

Эльде [изнутри]. Хорошо! Я выйду!

[СИГНЕ уходит в дом, а ТЬЯЛЬДЕ выходит. САННАЭС входит мгновением позже.]

Эльде и миссис Эльде. Добро пожаловать!

Саннаэс. Спасибо!

(Кладет плащ и водительские перчатки на стул и выступает вперед.)

Эльде. Ну?

Саннаэс. Да — ваше банкротство прекращено!

Миссис Тьялде. И в результате—?

Саннаэс. Примерно то, что мы ожидали.

Эльде. И, я полагаю, только о том, что написал мистер Берент?

Саннаэс. Почти, за исключением одной или двух незначительных мелочей. Вы можете сами убедиться. (Протягивает ему пачку бумаг.) Высокие цены, установившиеся в последнее время, и хорошее управление изменили всю ситуацию.

Тьялде (который развернул газеты и взглянул на итоговые данные). Дефицит в 12 000 фунтов стерлингов.

Саннаэс. Я сделал заявление от вашего имени, что вы намерены попытаться выплатить эту сумму, но что вы должны быть вольны сделать это любым способом, который сочтете лучшим. И поэтому...

Эльде. И что же—?

Саннаэс.— Я тут же выручил больше половины суммы, которую вы все еще были должны Якобсену.

Миссис Тьялде. Не совсем?

(ТЬЯЛЬДЕ достает карандаш и начинает делать расчеты на полях листов.)

Саннаэс. Было общее удовлетворение, и все они прислали вам свои сердечные поздравления.

Миссис Тьялде. Так что, если все пойдет хорошо —

Эльде. Да, Саннаис, если дела пойдут так хорошо, как они обещают, через двенадцать или четырнадцать лет я расплачусь со всеми сполна.

Миссис Тьялде. Жить нам осталось совсем недолго, дорогая!

Эльде. Тогда мы умрем бедными. И я не буду жаловаться!

Миссис Эльде. Нет, конечно! Почетное имя, которое вы оставите своим детям, того стоит.

Эльде. И они унаследуют надежный бизнес, которым смогут заниматься и дальше, если захотят.

Миссис Эльде. Ты слышала это, Вальборг?

Вальборг (из окна). Каждое слово! (САННАЭС кланяется ей.) Я должен пойти и рассказать Сигне!

(Отходит от окна.)

Миссис Эльде. Что сказал Якобсен? — Честный старый Якобсен?

Саннаэс. Он был очень взволнован, как и следовало ожидать. Он, безусловно, приедет сюда сегодня.

Эльде (отрываясь от бумаг). А мистер Берент?

Саннаэс. Он наступает мне на пятки. Я должен был передать тебе его наилучшие пожелания и сказать тебе об этом.

Эльде. Великолепно! Мы стольким ему обязаны.

Миссис Эльде. Да, он был нам настоящим другом. Но, говоря о настоящих друзьях, я хочу спросить тебя кое о чем особом, Саннаэс.

Саннаэс. Я, миссис Тьялде?

Миссис Эльде. Горничная сказала мне, что вчера, когда вы отправились в город, вы взяли с собой большую часть своих вещей. Это так?

Саннаэс. Да, миссис Тьялде.

Эльде. Что это значит? (Своей жене.) Ты ничего не говорила мне об этом, моя дорогая.

Миссис Эльде. Потому что я подумал, что это могло быть недоразумением. Но теперь я должен спросить, что все это значило. Вы уезжаете?

Саннаэс (указывая на стул в явном замешательстве). Да, миссис Тьялде.

Эльде. Куда? Ты никогда ничего не говорил об этом.

Саннаэс. Нет; но я всегда считал, что должен был закончить свою работу здесь, как только поместье было окончательно закрыто.

Тьяльде и миссис Тьяльде. Вы хотите покинуть нас?

Саннаэс. ДА.

Эльде. Но почему?

Миссис Тьялде. Куда вы намерены отправиться?

Саннаэс. Моим родственникам в Америке. Теперь я могу, не причиняя вам никакого вреда, постепенно выводить свой капитал из бизнеса и переводить его за границу.

Эльде. И расторгнуть наше партнерство?

Саннаэс. Вы знаете, что, во всяком случае, сейчас вы решили вернуться к старому стилю названия фирмы.

Эльде. Это правда; но, Саннаэс, что все это значит? Какова твоя причина?

Миссис Эльде. Разве вы не счастливы здесь, где мы все так привязаны к вам?

Эльде. Здесь у вас такие же хорошие перспективы на будущее, как и в Америке.

Миссис Тьялде. Мы держались вместе в тяжелые дни; разве мы не должны держаться вместе сейчас, когда настали хорошие дни?

Саннаэс. Я стольким вам обоим обязан.

Миссис Тьялде. Боже мой, это мы в долгу перед вами...

Эльде. —больше, чем мы когда-либо сможем отплатить. (Укоризненно.) Саннаэс!

(Входит СИГНЕ, сняв кухонный фартук.)

Signe. Поздравляю! Поздравляю! Отец, мать! (Целует их обоих.) Добро пожаловать, Саннаис!— Но разве ты не доволен?—Сейчас?

(Пауза. Входит ВАЛЬБОРГ.)

Вальборг. Что случилось?

Миссис Эльде. Саннаэс хочет покинуть нас, дети мои. [Пауза.]

Signe. Но, Саннаис...

Эльде. Даже если ты хочешь уехать, почему ты никогда ни единым словом не говорил нам об этом раньше? [Остальным.] Или он разговаривал с кем-нибудь из вас?

[МИССИС ТЬЯЛДЕ качает головой.]

Сигне. Нет.

Саннаэс. Это было потому, что — потому что — я хотел иметь возможность уйти, как только скажу тебе. Иначе уйти было бы слишком тяжело.

Эльде. Тогда у тебя должны быть очень серьезные основания для этого! С тобой случилось что—нибудь, что сделало это необходимым?

(САННАЭС не отвечает.)

Миссис Тьялде. И лишить вас возможности доверять кому-либо из нас?

Саннаэс (застенчиво). Я подумала, что лучше держать это при себе. (Пауза.)

Эльде. От этого нам становится еще больнее — думать, что вы могли бы жить в нашем маленьком домашнем кругу здесь, где вы делились с нами всем, неся тайну этого намерения, скрытую в вашем сердце.

Саннаэс. Не будь строга ко мне! Поверь, если бы я мог остаться, я бы остался; и если бы я мог назвать тебе причину, я бы остался. (Пауза.)

Сигне (своей матери, вполголоса). Может быть, он хочет жениться?

Миссис Тьялде. Повлияет ли на это его пребывание здесь, с нами? Любой, кого любила Саннаис, был бы дорог нам.

Эльде (подходит к САННАЭСУ и обнимает его за плечи). Тогда расскажи одному из нас, если не можешь рассказать нам всем. Неужели мы ни в чем не можем вам помочь?

Саннаэс. Нет.

Эльде. Но можете ли вы судить только об этом? Человек не всегда осознает, насколько чужой совет, основанный на опыте пожилого человека, может помочь ему.

Саннаэс. К сожалению, все так, как я говорю.

Эльде. Тогда, должно быть, это что-то очень болезненное?

Саннаэс. Пожалуйста!

Эльде. Что ж, Саннаэс, ты омрачила наше сегодняшнее счастье. Я буду скучать по тебе так, как никогда ни по кому не скучал.

Миссис Тьялде. Я не могу представить дом без Санны!

Эльде (жене). Пойдем, дорогая, зайдем еще раз?

Миссис Тьялде. Да, здесь больше не так хорошо.

[ЭЛЬДЕ уводит ее в дом. СИГНЕ поворачивается к ВАЛЬБОРГ, чтобы та вошла вместе с ней, но, подойдя ближе, негромко вскрикивает. ВАЛЬБОРГ берет ее за руку, и их взгляды встречаются.]

Signe. Где был мой рассудок?

(Она уходит в дом, оглядываясь на ВАЛЬБОРГ и САННАЭС. Последнее дает выход его эмоциям, но как только его взгляд падает на ВАЛЬБОРГ, он берет себя в руки.]

Вальборг (порывисто). Саннаэс!

Саннаэс. Какие будут приказания, мисс Вальборг?

Вальборг (отворачивается от него, потом снова поворачивается, но избегает его взгляда). Ты действительно хочешь покинуть нас?

Саннаэс. Да, мисс Вальборг. (Пауза.)

Вальборг. Значит, мы больше никогда не будем стоять спина к спине за нашими столами в одной комнате?

Саннаэс. Нет, мисс Вальборг.

Вальборг. Жаль, я так к этому привыкла.

Саннаэс. Вы легко привыкнете к чьей—то спине.

Вальборг. Ах, кто-то другой есть кто-то другой.

Саннаэс. Вы должны извинить меня, мисс Вальборг; я сегодня не в настроении шутить.

(Поворачивается, чтобы уйти.)

Вальборг (глядя на него снизу вверх). Значит, это наше расставание? (Пауза.)

Саннаэс. Я думал о том, чтобы попрощаться со всеми вами сегодня днем.

Вальборг (делая шаг к нему). Но не должны ли мы двое сначала свести наши счеты?

Саннаэс (холодно). Нет, мисс Вальборг.

Вальборг. Чувствуешь ли ты тогда, что между нами все было так, как должно?

Саннаэс. Бог знает, что нет!

Вальборг. Но ты думаешь, что я виноват? —О, ладно, это не имеет значения.

Саннаэс. Я вполне готов взять вину на себя. В любом случае, теперь со всем этим покончено.

Вальборг. Но если бы мы разделили вину? Тебе не может быть совершенно безразлично, кто из нас должен взять ее на себя?

Саннаэс. Признаюсь, что нет. Но, как я уже сказал, я не желаю никакого сведения счетов между нами.

Вальборг. Но я хочу этого.

Саннаэс. У вас будет достаточно времени, чтобы уладить это к собственному удовлетворению.

Вальборг. Но, если у меня возникнут трудности с этим, я не смогу сделать это один.

Саннаэс. Я не думаю, что вы столкнетесь с какими-либо трудностями.

Вальборг. Но если я так думаю? —если я чувствую, что меня глубоко обидели?

Саннаэс. Я уже говорил тебе, что готов взять всю вину на себя.

Вальборг. Нет, Саннаэс, я не хочу благотворительности; я хочу, чтобы меня поняли. Я хочу задать тебе вопрос.

Саннаэс. Как пожелаешь.

Вальборг. Как получилось, что мы так хорошо ладили в первый год после неудачи моего отца - и даже дольше? Ты когда-нибудь задумывалась об этом?

Саннаэс. ДА. Я думаю, это было потому, что мы никогда не говорили ни о чем, кроме нашей работы - о бизнесе.

Вальборг. Ты была моим инструктором.

Саннаэс. А когда тебе больше не нужен был инструктор —

Вальборг.—мы почти не разговаривали друг с другом.

Саннаэс (тихо). Нет.

Вальборг. Ну, что я мог сказать или сделать, когда каждый знак дружбы с моей стороны оставался незамеченным?

Саннаэс. Незамеченными? О нет, мисс Вальборг, я их заметил.

Вальборг. Значит, это было мое наказание!

Sannas. Не дай Бог, я поступлю с тобой несправедливо. У вас был мотив, который делает вам честь; вы чувствовали сострадание ко мне, и поэтому вы не могли не поступить так, как поступили. Но, мисс Вальборг, я отвергаю ваше сострадание.

Вальборг. А если бы это была благодарность?

Саннаэс (тихо). Я боялся этого больше всего на свете! Я получил предупреждение.

Вальборг. Ты должна признать, Саннаэс, что из-за всего этого с тобой было очень трудно иметь дело!

Саннаэс. Я вполне признаю это. Но, честно говоря, вы должны признать, что у меня были веские причины не доверять интересу ко мне, который проистекал из простой благодарности. Сложись обстоятельства иначе, я бы только жестоко наскучил вам; я это прекрасно знал. И у меня не было желания развлекать вас в часы досуга.

Вальборг. Как ты ошиблась во мне!— Если вы подумаете об этом, то, конечно, должны понять, насколько другой становится девушка, привыкшая к путешествиям и обществу, когда ей приходится оставаться дома и работать, потому что это ее долг. Она тоже начинает судить о мужчинах по совершенно другим стандартам. Мужчины, которых она раньше считала восхитительными, скорее всего, кажутся ничтожными в ее глазах, когда речь заходит о требованиях, которые жизнь предъявляет к способностям, мужеству или самопожертвованию; в то время как мужчины, над которыми она привыкла смеяться, превращаются в ее глазах в образцы того, какими Бог хотел видеть мужчин, когда она близко соприкасается с ними в кабинете своего отца.— В этом есть что-то удивительное? (Пауза.)

Саннаэс. В любом случае, спасибо тебе за то, что сказала мне это. Это пошло мне на пользу. Но тебе следовало сказать это раньше.

Вальборг (выразительно). Как я могла, когда ты недооценивала все, что я делала или говорила? Нет; это было невозможно до тех пор, пока ошибки и непонимание не отдалили нас друг от друга так далеко, что мы больше не могли их выносить

(Отворачивается.)

Саннаэс. Возможно, ты права. Я не могу сразу вспомнить все, что произошло. Если я ошибся, постепенно осознание этого станет для меня глубоким утешением.—Вы должны извинить меня, мисс Вальборг, мне нужно кое о чем позаботиться.

(Поворачивается, чтобы уйти.)

Вальборг (встревоженно). Саннаэс, поскольку ты признаешь, что судила меня несправедливо, не думаешь ли ты, что должна хотя бы доставить мне — некоторое удовлетворение?

Саннаэс. Вы можете быть уверены, мисс Вальборг, что, когда я уравновешу наш счет, вы не потерпите никакой несправедливости. Но я не могу сделать этого сейчас. Все, что мне сейчас нужно сделать, это подготовиться к отъезду.

Вальборг. Но ты не готова уйти, Саннаэс! Ты еще не закончила свою работу здесь! Есть то, о чем я только что говорил, и кое-что еще, что восходит к более далеким временам.

Саннаэс. Вы должны чувствовать, как мне больно продлевать это интервью.

(Поворачивается, чтобы уйти.)

Вальборг. Но ты, конечно, не уйдешь, не исправив кое-что, о чем я собираюсь просить тебя?

Sannas. Что это, мисс Вальборг?

Вальборг. Кое-что, случившееся давным-давно.

Саннаэс. Если это в моих силах, я сделаю то, о чем ты просишь.

Вальборг. Так и есть.—С того самого дня ты ни разу не предложила мне пожать руку.

Саннаэс. Ты действительно это заметила? [Пауза.]

Вальборг (с улыбкой, отворачиваясь). Ты сделаешь это сейчас?

Саннаэс (подходя к ней ближе). Это больше, чем простая прихоть?

Вальборг (скрывая волнение). Как ты можешь задавать такой вопрос сейчас?

Саннаэс. Потому что за все это время ты ни разу не попросила меня пожать тебе руку.

Вальборг. Я хотел, чтобы ты протянула мне руку. (Пауза.)

Саннаэс. Ты хоть раз серьезно?

Вальборг. Я серьезно.

Саннаэс (более счастливым голосом). Ты действительно придаешь этому значение?

Вальборг. Отличная ценность.

Саннаэс (подходит к ней). Тогда вот оно!

Вальборг (поворачиваясь и беря его за руку). Я принимаю руку, которую вы мне предлагаете.

Саннаэс (бледнея). Что ты имеешь в виду?

Вальборг. Я имею в виду, что с некоторых пор я знала, что должна гордиться тем, что являюсь женой человека, который любил меня, и только меня, с тех пор, как был мальчиком, и спас моего отца и всех нас.

Саннаэс. О, мисс Вальборг!

Вальборг. И ты предпочел уйти, чем предложить мне свою руку; и это только потому, что мы приняли твою помощь — а ты не думал, что мы свободные агенты! Это было уже слишком; и, поскольку вы не хотели говорить, мне пришлось!

Саннаэс (опускаясь перед ней на колени). Мисс Вальборг!

Вальборг. У тебя самый преданный характер, самый тонкий ум и самое теплое сердце, которое я когда-либо знал.

Саннаэс. Это в тысячу раз чересчур!

Вальборг. После Бога я должен поблагодарить тебя за то, что я стал тем, кто я есть; и я чувствую, что могу предложить тебе пожизненную преданность, какую ты редко найдешь в этом мире.

Саннаэс. Я не могу ответить, потому что едва понимаю, о чем вы говорите. Но вы говорите это, потому что вам жаль меня теперь, когда я должен уезжать, и вы чувствуете, что должны быть мне чем-то благодарны. (Берет обе ее руки в свои.) Позвольте мне сказать! Я знаю правду лучше вас и думал над ней гораздо больше, чем вы. Ты неизмеримо выше меня по способностям, образованию, манерам — а жена не должна смотреть на своего мужа свысока. Во всяком случае, я слишком горд, чтобы желать подвергаться такому воздействию. Нет, то, что ты чувствуешь сейчас, - это всего лишь результат твоей прекрасной натуры, и воспоминание об этом будет святить всю мою жизнь. Вся боль и все счастье, которые я познал, исходили от тебя. Твоя жизнь будет жизнью самоотречения; но Бог знает, что таких много! И теперь мое бремя будет облегчено, потому что я буду знать, что твои добрые пожелания всегда будут со мной. (Встает.) Но расстаться мы должны — и сейчас больше, чем когда-либо! Потому что я не смог бы вынести близости с тобой, если бы ты не была моей, а сделать тебя моей означало бы через некоторое время только несчастье для нас обоих!

Вальборг. Саннаэс—!

Саннаэс (хватая ее за руки и прерывая). Я умоляю тебя больше ничего не говорить! У тебя слишком много власти надо мной; не используй ее, чтобы заставить меня грешить! Ибо это было бы великим грехом — поставить два честных сердца в ложное положение, при котором они огорчили бы друг друга, даже, возможно, возненавидели бы друг друга.

Вальборг. Но позволь мне...

Санна (отпуская ее руки и отступая назад). Нет, ты не должен искушать меня. Жизнь с тобой означала бы постоянную тревогу, ибо я никогда не почувствовал бы себя равным тому, чего она от меня потребует! Но теперь я могу расстаться с тобой успокоенным. Теперь в моем сердце не будет горечи; и постепенно все мои мысли о прошлом и о вас превратятся в сладость. Да благословит вас Бог! Пусть вам сопутствует всяческая удача! До свидания!

(Быстро идет к дому.)

Вальборг. Саннаэс! (Следует за ним.) Саннаэс! Послушай меня!

(САННАЭС хватает пальто и перчатки и, выбегая, не глядя, куда идет, на полном ходу налетает на БЕРЕНТА, который в этот момент входит в сопровождении ЯКОБСЕНА.)

Саннаэс. Прошу прощения!

(Бросается направо.)

Берент. Вы двое играете в жмурки?

Вальборг. Бог свидетель, что да!

Берент. Тебе не нужно так настаивать на этом! У меня были убедительные доказательства этого.

(Потирает живот и смеется.)

Вальборг. Ты должна извинить меня! Там отец.

(Указывает налево и торопливо уходит направо.)

Берент. Кажется, нас встречают не особенно вежливо!

Якобсен. Нет, мы, кажется, немного мешаем, мистер Берент.

Берент (смеется). Похоже на то. Но что происходит?

Якобсен. Я не знаю. Они выглядели так, словно подрались, настолько раскраснелись их лица.

Берент. Ты имеешь в виду, они выглядели расстроенными?

Якобсен. Да, это он. А, вот и мистер Тельде! (Про себя.) Господи, каким постаревшим он выглядит!

(Отступает на задний план, когда БЕРЕНТ выходит вперед, чтобы поприветствовать входящего ТЬЯЛЬДЕ.)

Эльде (обращаясь к БЕРЕНТУ). Я рад видеть тебя! Вам всегда рады в нашем маленьком доме — а в этом году как никогда!

Берент. Потому что в этом году дела идут лучше, чем когда-либо! Я поздравляю вас с увольнением, а также с вашей решимостью выплатить все сполна!

Эльде. Да, если Богу будет угодно, я намереваюсь...

Берент. Что ж, дела идут великолепно, не так ли?

Эльде. Пока что да.

Берент. Самое худшее позади, теперь, когда вы заложили основы нового бизнеса, и заложили их прочно.

Эльде. Одной из вещей, которые меня больше всего воодушевили, был тот факт, что я завоевал ваше доверие — и это завоевало мне доверие других.

Берент. Я бы ничего не смог сделать, если бы ты прежде всего не сделал все. Но давай больше не будем об этом!— Что ж, это место выглядит еще красивее, чем в прошлом году.

Эльде. Знаешь, с каждым годом мы делаем немного больше.

Берент. И вы все еще здесь все вместе?

Эльде. Пока что да.

Берент. Ах, кстати, я могу сообщить вам новости о вашем дезертире. (ТЬЯЛЬДЕ выглядит удивленным.) Я имею в виду вашего лейтенанта!

Эльде. О—о нем! Ты его видел?

Берент. Я плыл сюда на том же корабле. На борту была очень богатая девушка.

Эльде (смеется). О, я понимаю!

Берент. Тем не менее, я не думаю, что из этого что-то вышло. Это все равно что наткнуться на стадо оленей, когда вы выслеживаете их; после вашего первого выстрела вам не так-то легко добыть еще один; они стали осторожнее!

Якобсен (который во время этого разговора набирался храбрости, чтобы обратиться к ЭЛЬДЕ). Я — я свинья, да! Я знаю это!

Эльде (беря его за руку). О, перестань, Якобсен!

Якобсен. Большая бестолковая свинья!—Но теперь я это знаю!

Эльде. Все в порядке! Могу сказать тебе, что я рад возможности уладить отношения между тобой и мной.

Якобсен. Я не знаю, что ответить. Это проникает в мое сердце! (Сердечно пожимает ему руку.) Ты гораздо лучший человек, чем я, и я сказал об этом своей жене. “Он замечательный парень”, - сказал я.

Эльде (отпуская его руку). Давай забудем все, кроме счастливых дней, которые мы провели вместе, Якобсен! Как идут дела на Пивоварне?

Якобсен. На пивоварне! Пока люди разливают пиво по желудкам с той скоростью, с какой они это делают сейчас —

Берент. Якобсен был настолько любезен, что подвез меня сюда. У нас была очень забавная поездка. Он - персонаж.

Якобсен (взволнованным шепотом, обращаясь к ЭЛЬДЕ). Что он имеет в виду?

Эльде. Что ты отличаешься от большинства людей.

Якобсен. Ах! — Знаете, я не был уверен, не разыгрывал ли он меня всю дорогу сюда.

Эльде. Как ты можешь так думать? (Обращаясь к БЕРЕНТУ.) Проходи в дом. Извините, что я пойду первым, но моя жена не всегда готова принимать посетителей, поскольку она так мало могла сделать для себя.

(Уходит в дом.)

Берент. Мне кажется, мистер Тельде выглядит не в такой хорошей форме, как я ожидал?

Якобсен. А ты нет? Я ничего не заметил.

Берент. Возможно, я ошибаюсь. Я думаю, он хотел, чтобы мы последовали за ним, не так ли?

Якобсен. Я так и понял.

Берент. Тогда, раз уж ты привел меня так далеко, ты должен отвести меня к миссис Тьялде.

Якобсен. Я полностью к вашим услугам, сэр. Я испытываю глубочайшее уважение к миссис Тьялде (поспешно) — и, конечно, к мистеру Тьялде тоже. Конечно.

Берент. ДА. Что ж, давайте войдем внутрь.

Якобсен. Давайте войдем.

(Он с тревогой пытается идти в ногу со странной походкой БЕРЕНТА, но это дается ему с трудом.)

Берент. Я думаю, тебе лучше не пытаться. Мой шаг подходит очень немногим.

Якобсен. О, я справлюсь!

(Они уходят налево. САННАИС торопливо входит справа и пересекает сцену; оглядывается; затем выходит на передний план и прислоняется спиной к дереву. Мгновение спустя входит ВАЛЬБОРГ, подходит к нему, видит его и смеется.]

Саннаэс. Вот, видите, мисс Вальборг, вы смеетесь надо мной.

Вальборг. Я не знаю, хочу ли я смеяться или плакать.

Саннаэс. Поверьте мне, вы ошибаетесь на этот счет, мисс Вальборг. Вы не видите вещи так ясно, как я.

Вальборг. Кто из нас сегодня ошибся? — и должен был просить за это прощения?

Саннаэс. Это был я, я знаю. Но это невозможно! Настоящий союз сердец должен быть основан не только на уважении —

Вальборг (смеется). О любви?

Саннаэс. Вы меня неправильно поняли. Могли бы вы появиться со мной в обществе, не чувствуя себя неловко? [ВАЛЬБОРГ смеется.] Видите ли, сама мысль об этом вызывает у вас смех.

Вальборг (смеется). Я смеюсь, потому что ты увеличиваешь наименее важную часть до самой важной.

Саннаэс. Ты знаешь, какой неуклюжей и застенчивой - на самом деле, совершенно напуганной — я нахожусь среди тех, кто ... [ВАЛЬБОРГ снова смеется.] Вот, видите — вы не можете удержаться от смеха при этой мысли!

Вальборг. Возможно, мне следовало бы даже посмеяться над тобой, когда мы вместе появлялись в обществе! [Смеется.]

Саннаэс (серьезно). Но я бы ужасно страдал, если бы ты это сделала.

Вальборг. Поверь мне, Саннаэс, я люблю тебя достаточно сильно, чтобы позволить себе иногда немного посмеяться над твоими маленькими несовершенствами. Действительно, я часто так делаю! И предположим, мы были в обществе, и я увидел, что ты подавлена необходимостью соблюдать хорошие манеры, которые даются тебе нелегко; если бы я действительно посмеялся над тобой, как ты думаешь, была бы в моем смехе какая-то недоброжелательность? Если бы другие смеялись над тобой, неужели ты думаешь, что я бы в следующий момент не взял тебя за руку и не прошелся с тобой гордо по комнате? Я знаю, кто ты на самом деле, и другие тоже это знают! Слава Богу, в этом мире другим известны не только плохие поступки!

Саннаэс. Твои слова опьяняют меня и сбивают с ног!

Вальборг (серьезно). Если вы думаете, что я только льщу вам, давайте проверим это. мистер Берент здесь. Он вращается в самом лучшем обществе, но он выше его ничтожеств. Должны ли мы прислушаться к его мнению? Ничего не выдавая, я мог бы заставить его высказать его в одно мгновение.

Саннаэс (увлеченно). Меня не интересует ничье мнение, кроме твоего!

Вальборг. Правильно! Если только ты уверена в моей любви —

Саннаэс (порывисто). —тогда ничто другое не будет иметь значения; и только это сможет научить меня всему, чего мне не хватает, за очень короткое время.

Вальборг. Посмотри мне в глаза!

Саннаэс (беря ее за руки). Да!

Вальборг. Ты веришь, что ничто и никогда не заставит меня стыдиться тебя!

Саннаэс. Да, я верю в это.

Вальборг (взволнованно). Ты веришь, что я люблю тебя?

Саннаэс. Да!

(Опускается на одно колено.)

Вальборг. Достаточно глубоко, чтобы моя любовь длилась всю нашу жизнь —

Саннаэс. Да, да!

Вальборг. Тогда оставайся со мной; и мы позаботимся о стариках — и заменим их, когда, с Божьей помощью, они будут отняты у нас.

[САННАЭС разражается слезами. ЭЛЬДЕ, подошедший к окну, чтобы показать БЕРЕНТУ его бухгалтерские книги, случайно поднимает голову и видит ВАЛЬБОРГ и САННАЭС.]

Эльде (высовывается из окна и говорит мягко) Вальборг, что случилось?

Вальборг (тихо). Только то, что мы с Саннаис помолвлены.

Эльде. Возможно ли это!

(БЕРЕНТУ, который погружен в счета.)

Извините меня!

(Поспешно отходит от окна.)

Саннаэс (который в волнении ничего не слышал). Прости меня! Это была такая долгая, тяжелая борьба — и я чувствую себя разбитым!

Вальборг. Пойдем к моей матери.

Санньюс (отшатываясь). Я не могу, мисс Вальборг... Вы должны немного подождать...

Вальборг. Вот и они.

[Входит ТЬЯЛДЕ, катя МИССИС ТЬЯЛДЕ в ее кресле. ВАЛЬБОРГ подбегает к матери и бросается в ее объятия.]

Миссис Тьялде (тихо). Хвала Господу!

Эльде (подходит к САННАЭСУ и обнимает его). Сын мой!

Миссис Эльде. Так вот почему Саннаэс хотела уехать! О, Саннаэс!

[ЭЛЬДЕ подводит САННАЭС к ней. САННАЭС опускается на колени и целует ей руку, затем встает и отходит на задний план, чтобы прийти в себя. Входит СИГНЕ.]

Signe. Мама, теперь все готово!

Миссис Тьялде. Так обстоят дела и здесь!

Сигне (оглядываясь). Не совсем?

Вальборг (СИГНЕ). Прости меня за то, что я никогда не говорила тебе!

Signe. Вы определенно хорошо хранили свой секрет!

Вальборг. Я хранил в секрете долгие годы страданий — вот и все!

(СИГНЕ целует ее и что-то шепчет ей; затем поворачивается к САННЕС.)

Signe. Саннаис! (Пожимает ему руку.) Значит, мы будем братом и невесткой?

Саннаэс (смущенно). О, мисс Сигне...

Signe. Но ты не должен называть меня мисс Сигне сейчас, ты же знаешь!

Вальборг. Этого следовало ожидать! Он до сих пор называет меня “мисс” Вальборг!

Паленый. Ну, он все равно не сможет этого сделать, когда вы поженитесь!

Миссис Эльде (обращаясь к Эльде). Но где же наши друзья?

Эльде. Мистер Берент в кабинете. Вон он, у окна.

Берент (у окна). Сейчас я выхожу поздравить вас вместе с моим другом Якобсеном.

(Выходит.)

Вальборг (направляясь к ЭЛЬДЕ). Отец!

Эльде. Дитя мое!

Вальборг. Если бы мы не знали тех тяжелых дней, мы бы никогда не узнали этого счастливого!

(Он пожимает ей руку.)

Эльде (БЕРЕНТУ). Позвольте мне представить вам жениха моей дочери Вальборг - мистера Саннеса.

Берент. Я поздравляю вас с вашим выбором, мисс Вальборг, и я поздравляю всю семью с таким зятем.

Вальборг (торжествующе). Вот так, Саннаис!

Якобсен. Могу ли я тоже, хотя я всего лишь глупый парень, сказать, что этот парень был влюблен в тебя с тех пор, как был подростком — вряд ли он мог быть влюблен раньше. Но я могу сказать тебе, честно, я никогда бы не подумал, что у тебя хватит ума взять его с собой.

(Все смеются.)

Миссис Эльде. Сигне шепчет мне, что наш ужин остывает.

Signe. Могу я занять место моей матери и попросить вас пригласить меня на ужин, мистер Берент?

Берент (предлагая ей руку). Для меня большая честь!—Но наша пара новобрачных должна идти первой!

Вальборг. Саннаэс—?

Саннаэс (шепчет, когда он подает ей руку). Подумать только, что я держу тебя под руку!

(Они входят в дом, за ними БЕРЕНТ, СИГНЕ и ЯКОБСЕН.)

Эльде (склоняясь над женой, готовясь вкатить ее кресло). Моя дорогая, Бог благословил наш дом!

Миссис Эльде. Дорогой мой!

[Занавес.]

34 В предложении Сигне не было бы ничего противоречащего норвежским представлениям о приличиях. В Норвегии помолвленная пара могла путешествовать одна, а невеста отправлялась погостить в дом родственников своего будущего мужа

OceanofPDF.com

КОРОЛЬ

ПЬЕСА В ПРОФЕССИОНАЛЬНОМЖАНРЕ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

КОРОЛЬ.

ХАРАЛЬД ГРАН, богатый фабрикант.

КОЛЛ, главный судья округа.

ВЗДРАГИВАЮ.

CLARA ERNST.

ПРИНЦЕССА.

БАРОНЕССА МАРК.

АННА, глухонемая девочка.

ФАЛЬБЕ.

МЭР.

НАТАЛИ, его дочь.

АЛЬСТАД.

ВИЛЬГЕЛЬМ, его сын.

ПРИХОДСКОЙ СВЯЩЕННИК.

БАЦ, богатый торговец.

VINÄGER.

ГРАФ ПЛАТЕН.

ГЕНЕРАЛ.

МАТИЛЬДА.

Исполнитель баллад.

Молодой Нищий.

Слуга короля.

Дамы и господа,

Танцоры в масках,

Рабочиелюди,

Фермеры и т.д.

ПРОЛОГ

[СЦЕНА. — Большой готический зал, ярко освещенный, в котором проходит бал-маскарад. Когда поднимается занавес, в центре зала разыгрывается балет. Танцоры в масках сгруппировались вокруг, наблюдая за происходящим. Двое из них, женщины, беседуют справа от сцены.]

Первая маска. Вы слышали, что король будет здесь сегодня вечером?

Вторая маска. Да, и с тех пор, как я это услышал, мне казалось, что я вижу его повсюду.

Первая маска (указывает). Это не он, не так ли?

Вторая маска. Он выше ростом.

Первая маска. Тогда эта? Смотрите, вот эта!

Вторая маска. Этот человек заговорил со мной. У него слишком старый голос.

Первая маска. Посмотрим, сможем ли мы его найти?

Вторая маска. Да, пойдем!

[Тем временем несколько девушек в похожих костюмах и все в масках собрались на левой стороне сцены.]

Первая девушка. Мы все здесь?

Вторая девушка. Все, кроме Матильды.

Матильда. Вот и я! Ты слышала, что король будет здесь?

Все. Серьезно?

Матильда. Я не знаю, как он одет, но один из церемониймейстеров сказал мне, что он должен быть здесь.

Несколько девушек. Дорогой король!

(Мимо проходят две танцовщицы в масках, одетые кошками.)

Кот Том. Ты слышишь это, мой питомец?

Киска. Miau!

Матильда. Давайте попробуем найти его.

Все. Да, да!

Маска. А когда мы его обнаружим?

Матильда. Давайте все потанцуем вокруг него!

Все. Да!

Кот Том (к Киске). Вам бы лучше поберечь свою добродетель, мисс!

Киска. Miau!

Кот Том. Miau!

(Они скрываются из виду.)

Матильда. Помните, что мы все встречаемся здесь через четверть часа!

Все. Да!

[Они расходятся. Балет подходит к концу под всеобщие аплодисменты. Разговор между танцорами становится общим и оживленным. БАРОНЕССА МАРК, переодетая Старухой, выходит вперед, разговаривая с другой маской, наряженной Ослом.]

Баронесса. Я никогда не прощу вам этого, милорд камергер.

Осел. Но вы пугаете меня до невозможности, баронесса!

Баронесса. Если бы я только мог понять, как это произошло!

Осел. В конце концов, моя дорогая баронесса, нельзя же ожидать, что вы будете держать на поводке всех своих школьных учительниц и их старшеклассниц!

Баронесса. Нет, но у меня есть особые причины желать пристально присматривать за ней. (Все это время она настойчиво оглядывала комнату.) И в такой бурлящей толпе, как эта...

Осел. Тогда давайте потеряемся в нем!

(Он кричит, когда они выходят. ПРИНЦЕССА в маске и костюме времен Людовика XV выходит вперед в сопровождении Кавалера в костюме того же периода.]

Принцесса (продолжая дискуссию). И я говорю, что если король обладает таким изяществом ума и личности, как у нас, он может делать все, что ему заблагорассудится.

Кавалер. Что-нибудь угодно, принцесса?

Принцесса. Все, что подскажет его разум, при условии, что он сделает это красиво.

(К ним подходит ПРИДВОРНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН, одетый в костюм того же периода.)

Придворный джентльмен. Я не могу его найти, ваше королевское высочество!

Принцесса. Но он здесь. Он здесь. И ради леди. Я уверен, что я прав.

Кавалер. Но я спросил одного из церемониймейстеров, и он ничего об этом не знал.

Принцесса. Тогда, должно быть, это был тот, кто не был посвящен в тайну.

Кавалер. Но, ваше королевское высочество...

Принцесса. Не называйте меня все время “ваше королевское высочество”, но дайте мне описание костюма, который на нем надет. (ПРИДВОРНЫЙ кланяется и уходит.) А мы с тобой продолжим охоту —

Кавалер.—для благородного охотника—

Принцесса.—на которого самого охотятся! (Отходит, но внезапно останавливается.) Кто это?

[КЛАРА ЭРНСТ в маске и крестьянском костюме выходит вперед, за ней следует фигура в маске и домино. Он что-то шепчет ей через плечо. Она все время оглядывается по сторонам, словно кого-то ищет.]

Домино.—и там, в заколдованном замке, спрятанном глубоко в лесистом парке...

Клара. Оставь меня в покое!

Домино.—там нас встретит журчащий фонтан воды — нимфа, держащая чашу радости высоко над головой —

Клара (с тревогой). Что с ней могло случиться?

(Тем временем одна из танцовщиц в масках следовала за ними, а теперь поворачивает обратно, чтобы присоединиться к остальным.)

Танцор в маске (указывая на ДОМИНО). Это Король!

Другой (быстро). Но кто такая она?

Домино.—с обеих сторон тенистые аллеи, ведущие к дверям тайного убежища; а там —

Клара (оборачиваясь). Я презираю тебя!

(Танцы и музыка внезапно прекращаются. Всеобщий ужас.)

Баронесса (подается вперед, услышав голос КЛАРЫ.) Клара!

Домино (беря КЛАРУ за руку и отводя ее в сторону от остальных). Ты знаешь, кого ты презираешь?

Клара (сильно взволнованная). Да, я знаю, кто ты! — и именно поэтому от всего сердца презираю тебя!

[Музыка начинается снова, перекрывая всеобщий ужас, охвативший танцующих. БАРОНЕССА выходит вперед с криком “Клара!”, КЛАРА разражается слезами и бросается ей в объятия. Занавес.]

АКТ I

СЦЕНА I

[СЦЕНА. — Большой зал на фабрике Грана. Стены голые. Слева, примерно на полпути вперед, находится небольшая платформа. Идет собрание акционеров железнодорожной компании. Лицом к помосту сидят представители знати; простые люди, в основном фермеры и рабочие, сидят и стоят повсюду, где только могут найти место. Справа открыты большие окна; через них видна другая толпа, прислушивающаяся снаружи. БАБУШКА стоит перед платформой и обращается к собранию.]

Бабушка. И поскольку оказалось невозможным, чтобы главная железнодорожная ветка соприкоснулась с нашим городом, мы решили, вместо того чтобы тратить все наши усилия впустую, построить ветку за наш собственный счет. Я имел честь быть избранным председателем совета директоров этого предприятия. Ни у кого из директоров никогда не было таких неограниченных полномочий, как у нас — возможно, потому, что не было двух мнений относительно маршрута, по которому должна пройти линия, естественное строение грунта безошибочно указывало на это. Только когда мы подошли к вопросу о покупке нашего подвижного состава, возникли какие—то разногласия - не среди директоров, а среди акционеров. Поскольку большинство последних - фермеры и рабочие, мы решили приобрести только один класс железнодорожного вагона, немного более комфортабельного, чем обычный вагон третьего класса. Вот масштабы наших злодеяний! Сегодняшняя встреча, вероятно, покажет, каков общий смысл по этому вопросу. Поскольку наши полномочия были неограниченны, мы не были обязаны консультироваться с кем-либо по этому вопросу; но, несмотря на это, мы решили созвать собрание акционеров и вынести этот вопрос на их рассмотрение. И от имени директоров я должен поблагодарить акционеров за то, что они пришли в таком большом количестве; молодые и пожилые, мужчины и женщины, я осмелюсь сказать, что здесь присутствует почти треть от общего числа акционеров. Теперь собрание приступит к избранию председателя.

(Садится.)

Мэр (после паузы). Я прошу передать, чтобы мистер Колл, наш главный судья, которого я с большим удовольствием вижу почтившим это заседание своим присутствием, был еще раз любезен занять это место.

Бабушка. Перед началом заседания предлагается, чтобы председательствовал главный судья. Должен ли я считать, что это вынесено?

(Следуеттишина.)

Мэр. ДА. (Смех.)

Бабушка. Собранию предпочтительно следует избрать кого-либо, кого можно считать неподвластным партийным соображениям.

Альстад (привстав, со стаканами в руке). Тогда нам придется послать за кем-нибудь, кто не живет в этих краях! Здесь не осталось никого в этом роде!

(Садится, заливаясь смехом.)

Священник. Всякая власть исходит свыше. Послушание тем, кто поставлен над нами во власть, - это послушание Всемогущему. Но именно против этого самого послушания люди бунтуют в наши дни.

Бабушка. Мы хотим избрать именно того, кто будет управлять нами. В настоящее время у нас никого нет.

Священник. Нет, в том-то и дело. Кажется, что каждое собрание в наши дни претендует на авторитет само по себе. Давайте лучше проявим наше уважение к действительной власти — такое уважение, какое мы проявили бы к нашим отцам.

(Садится.)

Бабушка. Тогда, насколько я могу понять ситуацию, кандидатура главного судьи была предложена и поддержана?

Священник. ДА.

Бабушка. Кто-нибудь хочет сделать предложение кому-нибудь еще? (Молчание.)

Альстад. Могу я попросить главного судью занять место председателя?

Колл (вставая). Я не знаю, является ли это большим комплиментом - быть избранным таким образом; но я займу место председателя с единственной целью дать возможность собранию перейти к делу. (Занимает свое место на трибуне и стучит молотком по столу.) Я объявляю собрание открытым.

Бабушка (вставая). Господин председатель!

Колл. Г-н Гран выступит на собрании с речью.

Бабушка. Предложение, предложенное директорами, заключается в следующем: “Следует приобрести только один класс железнодорожного вагона, немного более комфортабельный, чем обычный вагон третьего класса”.

(Передает предложение в письменном виде председателю и садится.)

Koll. Ниже приводится ходатайство, вынесенное на заседание.

(Зачитывает это вслух.)

Кто желает высказаться по этому предложению?

(Молчание.)

Ну же, кто—нибудь должен высказаться по этому вопросу - или мне придется немедленно поставить его на голосование.

(Молчание, сменяемое смехом то тут, то там.)

Священник, господин Председатель!

Koll. Священник выступит перед собранием.

Священник. Я вижу в этом собрании несколько молодых людей, даже несколько девушек; и я чувствую себя обязанным спросить, разрешено ли молодым людям и даже девушкам принимать участие в этих мероприятиях?

Koll. Любой акционер, достигший совершеннолетия, имеет на это право.

Священник. Но Святой Павел прямо говорит нам, что женщинам не следует разговаривать в общественных местах.

Koll. Что ж, тогда они могут придержать свои языки. [Смех.]

Священник. Но даже сам факт голосования на железнодорожном собрании, как мне кажется, не соответствует смирению и скромности, которые и Природа, и Священные Писания указывают как характерные для женщины. Я считаю, что это первый шаг по ложному пути. Апостол говорит —

Koll. Мы должны предоставить им самим решать этот вопрос. Кто—нибудь желает...?

Священник (перебивая его). Господин Председатель, если вы не позволите мне процитировать апостола, позвольте мне, во всяком случае, сказать, что зрелище молодого человека, голосующего против своего отца, или женщины, голосующей против своего мужа...

Koll. Не скажете ли вы мне, кто мог бы это запретить? Кто—нибудь желает высказаться?

Священник (перебивая). Священные Писания запрещают это, господин Председатель! — Священные Писания, которым мы все обязаны подчиняться, даже...

Бабушка (встает и перебивает его). Господин председатель!

Колл. Г-н Гран выступит на собрании с речью.

Бабушка. Я только хочу спросить, не...

Священник. Но я обращался к собранию!

Колл. Г-н Гран выступит на собрании с речью.

Священник. Я протестую против этого постановления!

Альстад (привставая). Наш достойный священник должен повиноваться властям.

(Садится среди смеха.)

Священник. Не тогда, когда это несправедливо! Я обращаюсь к собранию!

Koll. Очень хорошо!— Не будут ли те, кто выступает за обращение священника к собранию, любезны встать?

(Никто не встает; и те, кто до этого стоял, опускаются. Смех.)

Единогласно вынесено, что священник не выступает на собрании.

(СВЯЩЕННИК садится.)

Г-н Гран выступит с речью на собрании.

Бабушка (вставая). Я отказываюсь от своего права!

(Новый смех.)

Мэр (вставая). Господин председатель!

Koll. Мэр выступит на собрании с речью.

Мэр. Я один из многих, кому это предложение директоров кажется, мягко говоря, экстраординарным. Предлагают ли они, чтобы дамы из моей семьи — я оставлю себя в стороне, поскольку как общественный деятель мне приходится общаться плечом к плечу со всевозможными людьми, — предлагают ли они, говорю я, чтобы леди, получившие деликатное воспитание, путешествовали с какими—нибудь Томами, Диками и Гарри? - возможно, с осужденными, которых препровождают в тюрьму, или с поденщиками? Разве его честь, главный судья, который является командором благородного рыцарского ордена, должен путешествовать бок о бок с пьяным землекопом? Предположим, король нанесет визит в этот прекрасный район, который приобрел такую репутацию с тех пор, как многие лучшие люди города сняли здесь виллы; неужели его величество совершит путешествие в одном из этих вагонов третьего класса, имея возможность путешествовать в компании торговцев, от которых несет несвежим сыром? — с людьми, которые, к тому же — ну, возможно, из соображений приличия мне не следует продолжать, поскольку присутствуют дамы. [Смех.] Я слышу, как кто-то предлагает “Экономию”. В наши дни это слово в большой моде. Но я хотел бы знать, из-за какой экономии пачкается ваша одежда? [Смех.] Изнашивается ли вагон первого класса раньше, чем вагон третьего? Без сомнения, его сборка обходится дороже, но вскоре это компенсируется более высокими тарифами. Я не могу найти разумных оснований для этого предложения, смотрите на это как хотите с коммерческой точки зрения. Нужно взглянуть на политический аспект вопроса, чтобы понять его; а я неохотно впутываюсь в политику. В заключение я только скажу, что, должно быть, те, кто сформулировал это предложение, рассчитывают извлечь из него какую-то выгоду; железная дорога, безусловно, не получит никакой. (Садится.)

Koll. Это последнее замечание было немного похоже на обвинение —

Мэр (вставая). Я только намекнул на то, что у каждого на уме. (Садится.)

Koll. Оратору не подобает выдвигать обвинения, даже если предполагается, что они у всех на уме.—Я вижу, что мистер Алстад желает выступить.

Альстад. Человеческая природа хрупка. Мне кажется, это достаточное объяснение того, как такое предложение попало к нам. Но, честно говоря — ибо мы все должны быть честными! — мне кажется, что любая материальная выгода, которую это могло бы принести, была бы более чем уравновешена потерей уважения. (Шум). В последние годы в этом месте царил совсем другой дух — из-за фабрик, незнакомых рабочих и летних гостей. Раньше у нас никогда не было столько волнений и мы не слышали так много разговоров о “равенстве”. И теперь, если мы хотим создать впечатление, что здесь есть только один социальный класс — и то третий, — я знаю, что я ни в коем случае не буду одинок в чувстве обиды. Мы, конечно, не хотим сидеть на коленях у наших сотрудников; и в равной степени мы не хотим, чтобы они сидели на наших. (Садится.)

Бабушка. Наш друг мэр очень любит говорить о своей лояльности, но, должен сказать, я удивлен, что он втянул короля даже в это дело. Что касается железнодорожного вагона, в котором путешествует столь высокопоставленный человек, — что ж, если наши вагоны недостаточно хороши, то, несомненно, личным салоном его Величества можно пользоваться как на нашей линии, так и на главной. А что касается любого из нас, простых смертных, кто боится смешаться с общим стадом, то, конечно, они могут сидеть вместе в экипажах поодиночке. Вагоны были бы отдельными; они были бы только одного вида. Я думаю, что у них не было бы особых опасений подвергнуться вторжению со стороны наших соотечественников. Они гораздо более склонны быть более робкими, чем это даже желательно. На всех небольших линиях — даже на многих крупных — за стоимость более роскошных вагонов платят менее роскошные вагоны второго и третьего класса; за первый платит третий класс. Но мы хотим избежать того, чтобы некоторые пассажиры путешествовали с комфортом за счет тех, кто путешествует с меньшим комфортом. (Аплодисменты.) Один старожил из класса йоменов упрекнул нас в желании изменить наши обычаи. Что ж, если один из наших старых обычаев - аристократический, который делает пропасть, разделяющую хозяев и людей, шире, чем она уже есть, то все, что я могу сказать, это то, что чем скорее он будет отменен, тем лучше; ибо это нехороший обычай; он даже опасен. [Ропот.] А что касается политического аспекта вопроса —

Koll. Тебе не кажется, что мы должны оставить политику в стороне?

Бабушка (кланяется со смехом). Именно это я и собиралась сказать, господин Председатель; что мы должны оставить политику в стороне. (Садится под смех и аплодисменты. Зрители, сначала молодые мужчины, а затем фермеры постарше, начинают спорить друг с другом, все громче и больше.)

Koll. Я должен просить собрание соблюдать тишину, пока это дело находится в стадии обсуждения. Мэр желает выступить.

Мэр. Я признаю, что я лоялен —

Koll. Эти люди снаружи должны вести себя тихо!

Альстад (подходит к окну). Вы должны вести себя тихо!

Мэр. Я признаю, что я лоялен! Как местный житель, я считаю делом чести показать его Величеству, что в тот важный момент, когда мы планировали строительство этой железной дороги, нашей первой мыслью было, что его Величеству, возможно, будет угодно изъявить желание нанести нам визит. “Позвольте ему пользоваться его личным салоном”, - говорят нам! Нет, господин Председатель, так нельзя говорить, когда речь идет о его Величестве! А как насчет апартаментов его Величества? Будут ли они путешествовать третьим классом? Я хочу сказать, что мы пренебрегаем его Величеством, если пренебрегаем его железнодорожным вагоном — я бы сказал, его свитой. И я иду дальше этого. Я говорю, что чиновники его Величества являются представителями его Величества, и что не проявлять к ним должного уважения - это еще одно оскорбление его Величества. Я знаю, что это резануло слух многих присутствующих; они не считают, что к человеку, занимающему государственную должность, следует проявлять больше уважения, чем к любому другому. Правит большинство, и большинство думает только о своих собственных интересах и интересах своих раболепных сторонников. Но даже в нашем сообществе есть меньшинство, которое несет бремя своих дел и представляет свою честь; и мы никогда не согласимся быть втянутыми в трясину этого “равенства”, в которое вы хотите ввергнуть каждого из нас! [Шум.]

Koll. Достопочтенный спикер, как мне кажется, лезет в политику —

Мэр. Возможно, я и мэр, господин председатель; но какой честный человек может уклониться от правды? Только сравните нынешнее положение вещей в этом сообществе с тем, что было, когда здесь все было так, как должно быть; когда короля и его чиновников уважали; когда государственные дела находились в руках тех, кто знал, как ими управлять; когда у нас раньше проводились конкурсы певцов, соревнования по стрельбе и другие праздничные собрания подобного рода. И — да— хорошо — сравните, я говорю, условия тех дней с нашими сегодняшними условиями, то есть со всеми этими разговорами о “народе”, как, например...

Koll. Мы обсуждаем именно железнодорожные вагоны.

Мэр. Совершенно верно! Но что лежит в основе этого предложения, господин председатель? Разве это не проистекает из той страсти к разрушению, ко всеобщему уравнению, которая направлена на упразднение монархии, на уничтожение авторитета —

Священник. И Церковь тоже, мой друг!

Мэр. —и Церковь, это чистая правда! Да, это потому, что они хотят Церковь и...

Koll. Мы обсуждаем именно железнодорожные вагоны.

Мэр. Именно. Но такой старый государственный чиновник, как я, которого когда—то уважали, когда он видит, как пошатываются столпы общества, и испытывает острейший укол скорби по поводу...

Koll. В последний раз повторяю, мы обсуждаем железнодорожные вагоны!

Мэр (охваченный чувствами). Мне больше нечего сказать. (Садится.)

Коллега, мистер Алстад желает выступить.

Альстад (вставая). Вопрос, стоящий перед собранием, сам по себе незначительный, но я опасаюсь его последствий. Теперь мы можем ожидать любого предложения в том же духе. Пусть никто не скажет, что наше сообщество стремилось встать под знамя "равенства”! Для этого оно носит слишком старое и почтенное название! Но есть одна вещь, которую я хочу сказать. Мы всегда, до этого, считали за честь, что среди нас живет самый богатый человек в этих краях. Но когда мы видим, что он один из самых рьяных сторонников “популярного” предложения подобного рода, тогда мне, во всяком случае, кажется абсолютно необъяснимым, как— О, ладно, я не рискну выдвигать то, что наш председатель называет “обвинениями”; я сяду и придержу язык. Во всяком случае, я имею на это право. (Садится.)

Колл. Г-н Гран выступит на собрании с речью.

Флинк. Троекратное ура мистеру Грану! [Почти все собрание бурно аплодирует. КОЛЛ кричит на них и тщетно стучит молотком по столу.]

Колл [когда будет восстановлен мир]. Я должен попросить собрание проявить некоторое уважение к своему председателю. Если нет, я покину кресло председателя. —Г-н Гран выступит на собрании.

Бабушка. План, который мы предлагаем, не нов. Он давно применяется на практике. В Америке —

Священник, Алстад и другие. Да, в Америке!

Мэр (вставая). Господин председатель, будем ли мы, в конце концов, заниматься политикой?

Koll. Я не вижу, что упоминать Америку - значит говорить о политике.

Мэр. Тогда что такое политика, если не Америка?

Koll. Говорить о политике — значит, например, использовать аргументы, которые приводила ваша милость. мистер Гран продолжит.

Бабушка. Я вижу, что священник хочет что-то сказать. Я буду счастлив уступить.

Koll. Священник выступит перед собранием.

Священник. Я вижу здесь, в этом собрании, некоторых из тех, к кому я привык обращаться в более торжественной обстановке. Мои дорогие прихожане, я пришел сюда ради вас. Вы сами слышали — весь вопрос политический; и, дорогие собратья-христиане, позвольте мне умолять вас избегать политики! Разве Сам наш Господь не сказал: “Царство Мое не от мира сего”? Эта свобода, это равенство, о которых они говорят, — это не свобода души, не то равенство, которое...

Koll. Я бы посоветовал преподобному оратору отложить свои замечания до следующего выступления за кафедрой. (Легкий смех.)

Священник. Человек должен быть мгновенным во время и не во время; поэтому —

Koll. Я запрещаю тебе продолжать.

Священник. Написано: “Ты должен повиноваться Богу, а не человеку”! Мои дорогие прихожане, давайте все покинем это собрание! Кто последует за своим священником? (Делает несколько шагов к двери, но никто за ним не следует. Смех. Он глубоко вздыхает и снова садится.)

Koll. Если больше никто не желает говорить —

Винегер, господин Председатель!

Колл, мистер Винегер желает выступить.

Vinäger. Эти действия напоминают мне о Китае и китайских мандаринах, которые не позволят никому из людей меньшего ранга приблизиться к ним, хотя в моменты я чувствовал, что все еще нахожусь в Европе в присутствии еще большей силы, более могущественной, чем даже Великая Тюркия — я имею в виду демократическую зависть, которая завидует другим тому, чего нет у нее самой. Чтобы примирить обе стороны, я хотел бы внести следующее предложение. Постройте вагоны, как это часто делается, в два этажа. Тогда те, кто желает обеспечить себе уединение, смогут сделать это, сидя наверху; и остальные тоже будут довольны, потому что, в конце концов, все они будут в одном вагоне. (Громкий смех.)

Koll. Если больше никто не желает высказаться (смотрит на бабушку, которая качает головой), я продолжу ставить вопрос на голосование. Предложение, представленное директорами, которое сейчас находится на рассмотрении собрания, заключается в следующем —

Мэр. Извините, но как насчет моего предложения относительно салуна для его Величества?

Koll. Я не понял, насколько ваша милость понимает ваше предложение как формальное ходатайство.

Мэр. Хотя я так и сделал.

Koll. Тогда я поставлю это на голосование после того, как будет проголосовано предложение директора.

Мэр. Предложение, касающееся короля, должно иметь приоритет над всеми остальными.

Koll. Даже Король подчиняется правилам логики. Предложение директоров гласит: “Следует приобрести только один класс железнодорожного вагона, немного более комфортабельного, чем обычный вагон третьего класса”. Прошу тех, кто поддерживает предложение, пройти налево — по эту сторону зала; тех, кто против предложения, - направо. [Почти все идут налево. Снаружи раздаются одобрительные возгласы, которые постепенно подхватывают те, кто внутри. КОЛЛ стучит своим молотком.] Заказывайте, пожалуйста! (Аплодисменты стихают, но оживленная беседа продолжается.) Предложение режиссеров выполнено!

Мэр (кричит). Я уверен, что никто не понимал метода голосования!

Колл (стучит своим молотком). Порядок, порядок. (Постепенно восстанавливается тишина.) Что сказала ваша милость?

Мэр. Что некоторые люди, должно быть, неправильно поняли порядок голосования; потому что я вижу свою дочь Натали, которая тоже является акционером, в другом конце комнаты. Конечно, она совершила ошибку.

Натали. О нет, отец, я этого не делал. (Громкий смех и аплодисменты.)

Священник. Ах, мои бедные обманутые прихожане, я буду молиться за вас!

Мэр. Порядок!—Предложение мэра—

Альстад. Я бы предложил мэру отозвать его. Мы знаем, какова была бы его судьба на таком собрании, как это.

Koll. Пока я председательствую, я не допущу применения каких-либо уничижительных выражений в адрес собрания. Мэр по-прежнему настаивает на том, чтобы его предложение было внесено? (Шепчет ему: “Скажи ”нет"!")

Мэр. Нет.

Koll. Затем, поскольку больше никто не желает выступать, я объявляю собрание оконченным. (Все начинают двигаться и энергично обсуждать дела.)

Альстад (своему сыну ВИЛЬХЕЛЬМУ). Значит, у тебя хватает смелости голосовать вместе с этими — с этими американцами против твоего старого отца, не так ли?

Вильгельм. Что ж, отец, я искренне думаю...

Альстад. Подожди, пока я отвезу тебя домой!

Вильгельм. Ах, это все, да? Тогда я не пойду домой - вот и все! Я останусь здесь и напьюсь, обязательно.

Альстад. Ну же, ну же!

Вильгельм. Да, так и сделаю! Я останусь здесь и напьюсь!

Альстад. Но, Вильгельм, послушай меня! (Берет его за руку.) Тем временем НЕЗНАКОМЕЦ взял КОЛЛА и бабушку за руки, к их явному удивлению, и увел нападающего подальше от толпы. Мгновение он стоит, глядя им в лицо, пока внезапно КОЛЛ не вздрагивает и не кричит: “Король!”]

Король. Тише!

Бабушка. Это действительно...!

Король (бабушке). Вы здесь как дома; поднимитесь в комнату и налейте нам шампанского. У меня в горле пересохло, как в печи для обжига извести!

[Занавес]

СЦЕНА II

[СЦЕНА. — Комната, построенная в готическом стиле, комфортабельно обставленная и украшенная охотничьими трофеями. БАБУШКА вводит КОРОЛЯ и КОЛЛА.]

Бабушка. Здесь мы можем побыть совсем одни. [АННА, глухонемая девушка лет пятнадцати, приносит несколько бутылок шампанского и во время следующего диалога расставляет бокалы, закуски, сигары и трубки. Она быстра и внимательна, чтобы оказать малейшую требуемую от нее услугу; когда она не занята, она сидит на табурете на заднем плане. Она разговаривает с бабушкой на пальцах и таким же образом получает от него приказы.]

Король. Ах, как в старые добрые времена! Я знаю обстановку: “Готическая комната в средневековом стиле, украшенная охотничьими трофеями. Обставленный с прицелом на холостяцкий комфорт!” Знаешь, у тебя всегда были холостяцкие привычки, даже когда ты был совсем мальчишкой. (Обращаясь к КОЛЛУ.) На борту корабля мы никогда не называли его иначе, как “Холостяк”. За все три года, что длился наш круиз, у него ни разу не было любовных связей, но у остальных из нас они были в каждом порту, в который мы заходили!

Koll. Сейчас он точно такой же в этом отношении.

Бабушка (предлагая КОРОЛЮ шампанское). Позвольте мне!

Король. Спасибо; я буду рад этому. (КОЛЛУ.) Твое здоровье, мой бывший наставник! (БАБУШКЕ.) И твое! (Они пьют.) Ах, это пошло мне на пользу!— Ну а теперь позвольте мне спросить вас вот о чем: разве это не правда, что на протяжении всей встречи вы не говорили ни о чем, кроме республиканизма, хотя на самом деле вы не упоминали этого слова?

Колл (смеется). Вы не так уж далеко ошибаетесь.

Король. И ты, который в старые времена считался слишком продвинутым в своих взглядах, чтобы оставаться моим наставником, теперь считаешься недостаточно продвинутым! Они чуть не сбросили тебя с ног, не так ли?

Koll. Да! Это показывает вам, если можно так выразиться, результат правления меньшинства.

Король. И результат общения с такими людьми, как наш замечательный друг миллионер, я полагаю?

Бабушка. Всегда ошибочно возлагать вину за общественное мнение на отдельных людей.

Король. Я совершенно согласен с вами. А теперь пришло время вам узнать причину моего приезда сюда — как видите, строжайшим инкогнито. Кстати, надеюсь, меня никто не узнал?

Бабушка и Колл. Ни души!

(Входит ФЛИНК.)

Флинк. А, вот и вы! (Выходит вперед, радостно потирая руки.) Ну, что вы думаете о встрече, мои мальчики?

Король (в сторону, к бабушке). Кто это?

Бабушка (КОРОЛЮ). Мы избавимся от него. (Обращаясь к ФЛИНКУ.] Послушай сюда, старина!—

Флинк (заметив КОРОЛЯ). О, прошу прощения, я думал, мы...

Бабушка (вынуждена представить его). Позвольте представить мистера—? мистера—? (Вопросительно смотрит на КОРОЛЯ.)

Король. Speranza.

Флинк. Итальянец?

Король. Только по названию.

Бабушка (завершает вступление). Мистер Флинк.

Король. Уж не А. Б. Флинк ли?

Бабушка. Да.

Король (заинтересованно). Наш философ-странник? (Пожимает ему руку.] Я прочитал одну или две ваши книги.

Флинк (смеется). Правда?

Король. Ты обдумываешь еще одну экспедицию?

Флинк. Вот и все.

Король. И пешком?

Флинк. Всегда пешком.

Король. Честное слово, я не верю, что в стране есть человек, который может оценить общественное мнение так же точно, как вы! Давайте присядем и поболтаем. Вы пьете шампанское?

Флинк. Да — когда я не могу найти ничего лучше!

Король (поднимает свой бокал, чтобы показать ФЛИНКУ). Ваше здоровье. (Все выпивают и затем садятся.) В какой части страны вы были в последний раз?

Флинк. Я только что снимался здесь с нашим другом.

Король. Так он твой друг? Он и мой тоже! Мой лучший друг с тех пор, как я был мальчиком. (Протягивает руку; бабушка встает и берет ее обеими руками.)

Колл (ФЛИНКУ, который выглядит изумленным). Мистер Сперанца был курсантом военно-морского флота в то же время, что и бабушка.

Флинк. В самом деле! Они были на одном корабле?

Король. Да, мы были в кругосветном круизе вместе —

Флинк. Ты имеешь в виду то время, когда принц умер из-за своих легких?— Я имею в виду нынешнего короля?

Король. Принц, который впоследствии стал королем — да.

Флинк. Тогда в нашем маленьком сборище есть настоящий королевский привкус! Вот товарищ короля по кораблю, а вот его наставник по юриспруденции...

Koll. Ты забываешься! Ты — наставник королевского наставника, ты знаешь...

Король. Вы были наставником Колла? Правда?

Флинк (со смехом). Да, у меня было такое несчастье!

Король. У вас не было такого большого несчастья с вашим учеником, как у него!

Koll. Король был очень способным учеником.

Флинк (шутливо). Он продемонстрировал следы этого в свое правление, не так ли?

Koll. Не говорите плохо о короле, пожалуйста.

Флинк (иронически). Боже упаси! (Берет понюшку табака.) Я все знаю о его таланте — его великом таланте, его гениальном таланте! (Протягивает КОРОЛЮ свою табакерку.)

Бабушка. Но мы говорили об общественном мнении, Флинк; оно очень похоже на то, что мы слышали сегодня?

Флинк. Я бы так не сказал; ваши мнения в этих частях довольно продвинуты.

Король. Является ли тенденция республиканской, а не монархической?

Флинк. Это зависит от того, как на это посмотреть. Король только что нанес несколько визитов в провинциальные районы; он, так сказать, коммивояжер своей фирмы, как и все короли и наследные принцы. Конечно, его приветствовали повсюду. Но пойдите и спросите представителей сельскохозяйственных классов, придают ли они большое значение пышности и обстоятельствам королевской семьи; они единодушно ответят: “Поддерживать их в рабочем состоянии чертовски дорого!” Ha, ha, ha!

Бабушка. Твой фермер - реалист.

Флинк. Жестокий реалист! Ha, ha, ha! Самоуправление обходится дешевле. У него все на кончиках пальцев, у этого негодяя!

Король. Значит, он не республиканец по убеждениям

Флинк. Не повсеместно, нет. По крайней мере, не пока. Но события развиваются именно таким образом; и наше реакционное правительство помогает движению — этим и письмом, которое они получают из Америки.

Король. Письма, которые они получают из Америки?

Koll. Письма от их родственников из Америки.

Бабушка. Сейчас в стране едва ли найдется семья, у которой не было бы родственников в Америке.

Король. И они пишут домой о самоуправлении? — о республиканских принципах?

Флинк. И республиканские институты. Такова ситуация!

Король. Ты читал что-нибудь из этих писем?

Флинк. Много!

Король. Это превосходное шампанское! [Напитки.]

Бабушка. Позволь мне наполнить твои бокалы. (Все выпивают.)

Флинк. Это со мной не совсем согласно.

Король. Но предположим, что король установит демократическое правительство? Предположим, что он будет жить как обычный гражданин во всех отношениях?

Флинк. Во всех отношениях? Что ты под этим подразумеваешь?

Король. Вел домашнее хозяйство как обычный гражданин — был женат как обычный гражданин - можно ли было находиться в его офисе в обычные часы, как любого другого чиновника?

Бабушка. И, я полагаю, у нее не было двора?

Король. Нет. [КОЛЛ и БАБУШКА обмениваются взглядами.]

Флинк (пожимая плечами). Это было бы последнее ощущение, которое ему осталось испытать.

Король (который не заметил, как он нетерпеливо пожал плечами). Это так, не так ли? Вы согласны со мной в этом? Я рад побеседовать с вами об этом, мистер Флинк.

Флинк. И вам того же, мистер— мистер— (вполголоса, обращаясь к КОЛЛУ.) Он республиканец?

Король (который подслушал его). Я республиканец? У меня слишком большой опыт, чтобы им не быть! Ha, ha! (Берет свой стакан.) Чертовски хорошее шампанское, это!

Флинк (пьет). Но, знаете, мистер... мистер республиканец — ха—ха! — [улыбается и шепчет] — Королю просто не позволили бы сделать то, что вы предлагаете. Ha, ha!

Король. Что ты имеешь в виду?

Бабушка (в сторону, КОЛЛУ, который встает). Ты уверена, что это правильно?

Koll. В любом случае, ему пойдет на пользу выслушать все стороны.

Флинк (который встал и подошел к столику с другой стороны, чтобы взять трубку). Ему просто не позволили бы, бедняге! Что такое монархия, я спрашиваю вас? Не что иное, как страховой бизнес, акциями которого владеет целая команда священников, чиновников, дворян, землевладельцев, торговцев и военных? И, видит бог, они не собираются позволять своему директору совершать подобные глупости! Ha, ha, ha!

Король (вставая). Ha, ha, ha!

Флинк (громко, обращаясь к нему). Ты не думаешь, что это правда?

Король. Боже милостивый! — совершенно верно! Ha, ha ha!

Флинк (который прочистил и набил трубку, но забыл ее раскурить, подходя к КОРОЛЮ). И чем же они опять страхуются, эти красавицы? [Более серьезно.] Против огромной массы людей — против его народа! (КОРОЛЬ смотрит на него и делает неприязненное движение.)

Бабушка. Послушай, Флинк, может, выйдем ненадолго в сад? Эти весенние вечера такие чудесные.

Флинк. По сравнению с разговорами о политике самые прекрасные весенние вечера не привлекают меня — не больше, чем привлекла бы теплая вода, предложенная мне вместо прекрасного охлаждающего вина. Нет, давайте останемся на месте. Что случилось с этой трубкой? [АННА показывает знаками, что она все исправит, но он не понимает.]

Бабушка. Дай ей свою трубку, она ее правильно набьет.

Koll. Я всегда говорил, что, если бы у короля была возможность разобраться в ситуации, он бы вмешался.

Флинк. Король? Ему на все это наплевать! У него есть другие дела! Ha, ha!

Король. Ha, ha, ha!

Koll. Король - необычайно одаренный человек; он не остался бы равнодушным в долгосрочной перспективе.

Флинк. У него так много необычных дарований, которые пошли ко всем чертям!

Король. Тралалла! Tralalalalala! Тралала! Довольно странно снова быть с вами, ребята! (Пьет.)

Флинк (вполголоса, бабушке). Он пьян?

Король (садясь). Дайте мне сигару! И давайте обсудим этот вопрос немного серьезнее. (КОЛЛ и бабушка садятся.)

Бабушка. На самом деле, это не та вещь, которую можно обсуждать. Это нужно попробовать. Если бы однажды король сказал: “Я намерен вести естественную жизнь среди своего народа и отказаться от своего имени в пользу старой королевской фирмы, которая потеряла всю свою репутацию честной”, — в тот день все остальное последовало бы само собой.

Флинк. Да, в тот день, осмелюсь сказать!

Бабушка. Помни, ты гостья человека, который является другом короля!

Король. Не стройте из себя домашнего деспота — вы республиканец! Давайте проведем свободную дискуссию!

Флинк. Я, конечно, не собираюсь оскорблять короля. Он никогда не причинил мне никакого вреда. Но, конечно, вы позволите мне усомниться в том, действительно ли он такой сияющий свет, каким вы его представляете?

Король. Это чистая правда!

Флинк (нетерпеливо). Значит, вы согласны со мной на этот счет?

Король. Безусловно! Но — оставляя его в стороне — предположим, что у нас был король, который сделал себя независимым от других и, как необходимое следствие, стал выше партийных разногласий —?

Флинк (перебивая его). Это напрасное предположение, мой дорогой друг! Король, не связанный никакими обязательствами? (Попыхивает трубкой.) Это не сработает! (Снова затягивается.) Это не сработает!— Это не сработает!—Ложь - основа конституционной монархии. Король выше вопросов партии? Вздор!

Бабушка. От него тоже следовало бы ожидать чего-то сверхчеловеческого.

Флинк. Конечно, так и будет!

Король. Но президент республики еще менее независим от партии, не так ли?

Флинк (поворачиваясь к хинту). Он не притворяется, что это не так. Ха-ха! Вот в чем разница! (Выходит вперед, повторяя про себя.) Разница заключается в лжи.

Koll. О, к сожалению, и в республиках хватает лжи!

Флинк. Я знаю; но это не устоявшиеся институты! Ha, ha!

Король. Эту идею вы почерпнули из работ профессора Эрнста.

Флинк (нетерпеливо). Ты их читал?

Король. За последние несколько месяцев я почти ничего больше не читал. (КОЛЛ и бабушка обмениваются взглядами.)

Флинк. В самом деле?—Тогда мне нет необходимости говорить что-либо еще.

Koll. Но после всех этих разговоров у нас больше ничего не получается. Наш друг (указывая на КОРОЛЯ), я думаю, хочет знать, не может ли реальная, серьезная попытка создания того, что можно было бы назвать “демократической монархией”, рассчитывать на понимание и поддержку —

Король (нетерпеливо перебивая). Да, именно так!

Колл. — понято и поддержано наиболее просвещенной частью народа, которая устала от лжи и жаждет щедрой, но надежной меры самоуправления.

Король. В том-то и дело!

Флинк (который только что собирался сесть, снова вскакивает, откладывает трубку и встает, подбоченившись, со словами:) Но что это за нелепые идеи? Тогда разве вы не республиканцы?

Koll. А я - нет.

Бабушка. Да, но это не мешает мне придерживаться мнения, что смена правительства должна осуществляться постепенно и мягко —

Флинк. Это было бы государственной изменой!

Бабушка. Измена!

Отступление. Измена правде - нашим убеждениям!

Koll. Не будем использовать громкие слова! Монархия прочно укоренилась в существующем порядке вещей.

Флинк (со смехом). В страховой компании!

Koll. Что ж, называйте это так, если хотите. Это существует; в этом суть. И, поскольку он существует, мы должны сделать его настолько честным и полезным, насколько это возможно.

Король. Твое здоровье, Колл! (Пьет за него.)

Флинк (отходя от них). Ни один настоящий республиканец с вами не согласится.

Бабушка. Тут ты ошибаешься. (ФЛИНК вздрагивает от неожиданности.)

Король (увидев удивление ФЛИНКА, встает). Послушайте меня! Предположим, у нас есть король, который говорит: “Либо вы помогаете мне установить демократическую монархию, очищенную от всех следов абсолютизма, от лжи, либо я отрекаюсь от престола”

Вздрагиваю. Бах!

Король. Я только говорю “предположим”! Вы прекрасно знаете, что двоюродный брат нынешнего короля, предполагаемый наследник, фанатик...

Колл (который обменивался взглядами с бабулей, пока КОРОЛЬ говорил, поспешно вмешивается). Не продолжай!

Король (со смехом). Я не буду!— И его мать, которая им управляет —

Флинк. — это еще хуже!

Король. Тогда каким был бы ваш выбор? Вы помогли бы королю установить демократическую монархию или—?

Флинк (порывисто). Я бы в десять тысяч раз предпочел принца-фанатика со всеми его собственными безумствами и безумствами его матери! — чем безумнее, тем лучше!

Бабушка. Нет, нет, нет, нет!

Король (БАБУШКЕ и КОЛЛУ). Теперь мы видим его истинное лицо! (Отходит от них.)

Колл (обращаясь к ФЛИНКУ). Вот так вы, республиканцы, всегда доводите свои принципы до смерти.

Бабушка. Патриотизм должен быть превыше...

Дрогнуть. —перед правдой? Нет; короткий острый укол агонии лучше, чем бесконечные сомнения и ложь, мой друг! Это истинный патриотизм.

Koll. О, эти теории! — эти фразы!

Бабушка. Я такой же республиканец, как и ты, и, думаю, такой же искренний. Но я не должен колебаться —

Флинк.—изображая предателя?

Бабушка. Почему ты используешь такие слова?

Флинк. Слова! Ты думаешь, это всего лишь слова? Нет, друг мой, если бы ты сделал то, что я не разрешал тебе говорить, я бы однажды пришел сюда, чтобы призвать тебя к ответу. А если бы ты отказался драться со мной, я бы пристрелил тебя, как собаку!

Бабушка (мягко). Ты бы так не поступила.

Флинк (горячо). Не делать этого?— Неужели я подарила тебе самую глубокую привязанность, на которую способно мое сердце, только для того, чтобы ты изменил ей? Неужели я увижу человека, чей характер является венцом моей жизни, предающего наше дело — и, из-за своего огромного личного престижа, увлекающего за собой тысячи людей? В довершение всех разочарований, которые я пережил, неужели на закате моей жизни у меня будет именно это? (Останавливается, охваченный эмоциями. Пауза.) Тебе не следует шутить о таких вещах, ты же знаешь. (Уходит. АННА встала перед бабушкой, как бы защищая его.)

Koll. Я думаю, нам лучше сменить тему и немного прогуляться!

Король (в сторону, ему). Да, уведите его!

Флинк (на заднем плане, как будто обращаясь к невидимой аудитории). У нас должна быть дисциплина в рядах!

Koll. Бабушка, попроси свою горничную поторопиться с ужином.

Бабушка. Да, я так и сделаю.

Колл (КОРОЛЮ). Что вы скажете о повороте в саду?

Король. Во что бы то ни стало!

Флинк (подходит к бабушке). Эта ваша дружба с королем, которой я не придавал особого значения — надеюсь, что и не придала совсем... (Останавливается на полуслове.)

Бабушка. — Ты имеешь в виду, не совсем развратила меня?

Флинк. Именно.

Король (смеется). Политически?

Флинк. Политика не лишена связи с моралью, сэр!

Король. Но зачем так горячиться, сэр? Мы знаем, что нынешний король...

Колл (поспешно перебивая). Не говори больше ни слова!

Король (со смехом). Ты сам сказал, что ему на все это наплевать — у него есть другие дела! И вот все это превращается в дым!

Флинк (более дружелюбно). Осмелюсь сказать, вы правы.

Король. Конечно, я. Вы все согласны с тем, что при его правлении республиканские настроения растут по-настоящему.

Флинк. Вы правы! Уверяю вас, он не смог бы улучшить ситуацию, даже если бы сам был республиканцем!

Король. Возможно, он is республиканец?

Флинк (оживленно). Возможно, он такой! Великолепно! И работает против своих собственных интересов!

Король. Что-то вроде коммивояжера, работающего ради краха собственной фирмы!

Флинк (взволнованно). За крах его собственной фирмы! Великолепно! Поддерживает свое реакционное правление посредством королевских заявлений, конфиденциальных сообщений, публичных выступлений —

Король.—самоубийственным образом!

Флинк. Великолепное самоубийство! Ах, это заставляет тебя смеяться, не так ли?

Koll. Тише, кто-нибудь может нас услышать!

Флинк. Мне все равно, кто нас услышит! (КОРОЛЬ разражается смехом.) Но вы должны, как один из королевских чиновников, прекратить его смех! (Указывает на КОРОЛЯ.) Это шокирует!— Это государственная измена!

Koll. Послушай меня!

Флинк. Тебе следовало бы арестовать его за такой смех! Предположим, король...

Бабушка. Это и есть король! [КОРОЛЬ продолжает смеяться. ФЛИНК переводит взгляд с него на остальных, а с остальных на него.]

Король. Это слишком для меня! (Садится. ФЛИНК выбегает.)

Koll. Это было очень плохо с твоей стороны.

Король. Я знаю, что так оно и было, но прости меня! Я ничего не мог поделать! Ha, ha, ha, ha, ha!

Koll. Несмотря на все его странности, он слишком хороший парень, чтобы из него можно было сделать дурака.

Король. Да, ругайте меня, я это заслужил. Но все равно — ха, ха, ха, ха!

Бабушка. Тише! — он возвращается. (КОРОЛЬ встает, когда снова входит ФЛИНК.)

Флинк. Ваше величество, можете быть уверены, что я никогда бы не высказался так в присутствии вашего Величества, если бы со мной обращались справедливо и сказали, к кому я обращаюсь.

Король. Я знаю. Вина только моя.

Флинк. Во всем виноваты другие — мои так называемые друзья.

Король (серьезно). Ни в коем случае! Это мое, только мое. Я получил за это нагоняй!—И в вашем присутствии я прошу прощения у моих друзей; я поставил их в ложное положение. И, во-вторых, я прошу у вас прощения. Мое чувство юмора взяло верх надо мной. (Снова смеется.)

Флинк. Да, это было чрезвычайно забавно.

Король. Это действительно был король! И, в конце концов, на что тебе жаловаться? У тебя была возможность высказать свое мнение любым способом!

Флинк. Я, конечно, сделал это!

Король. Тогда очень хорошо!— И когда ты хотел проявить хоть какое-то уважение, я тебе помешал. Так что я думаю, что мы квиты.

Флинк. Нет, мы не такие.

Король (нетерпеливо). В самом деле?—Тогда чего вы от меня хотите?

Флинк (гордо). Ничего!

Король. Прошу прощения! Я не хотел вас обидеть.

Флинк. Ты сделал это до такой степени, что от природы не способен оценить. (Уходит.)

Король. Это хороший бизнес! [Смеется. Затем замечает бабушку, которая стоит у своего стола спиной к КОРОЛЮ, и подходит к нему.] Ты сердишься на меня.

Бабушка (медленно поднимает голову). ДА.

Король. Почему ты не остановил меня?

Бабушка. Все произошло слишком быстро. Но подумать только, что у тебя хватило духу сделать это — в моем собственном доме — с человеком, который был самым старым другом моего отца и является моим!

Король. Харальд! (Обнимает его за плечи.) Просил ли я когда-нибудь тебя о чем-нибудь, чего ты мне не дал?

Бабушка. Нет.

Король. Тогда я прошу вас признать, что вы знаете: если бы я думал, что это причинит вам боль, я бы никогда этого не сделал — ни за что на свете! Ты все еще так же хорошо веришь в меня?

Бабушка. Да.

Король. Спасибо. Тогда я, в свою очередь, признаюсь вам, что последние месяцы я жил в состоянии ужасного душевного напряжения; и именно поэтому я слишком легко бросаюсь из одной крайности в другую. Итак, друзья мои, вы должны простить меня! Или закончить мою брань в другой раз! Потому что сейчас я должен поговорить с вами о деле, которое побудило меня прийти сюда. Вы единственные, к кому я могу обратиться; так что будьте добры ко мне!— Может быть, мы снова сядем?

Koll. Как вам будет угодно.

Король (подходит к столу). Я знаю, вы оба хотите задать мне один и тот же вопрос: почему я никогда не приходил раньше. Мой ответ таков: потому что я только сейчас пришел к ясному пониманию своего собственного положения. Несколько месяцев назад несколько жестких слов, которые были сказаны в мой адрес, зажгли огонь в моем сердце и выжгли кучу мусора, который там скопился. (АННА наполняет их бокалы.) Ты не отошлешь эту девушку?

Бабушка. Она глухонемая.

Король. Бедная девочка! (Садится.) Когда я вернулся из своего кругосветного путешествия, старый король был мертв. Мой отец взошел на трон, а я был наследным принцем, и мы с отцом отправились в собор, чтобы присутствовать на благодарственном молебне за мое благополучное возвращение.

Бабушка. Я был там.

Король. Все это было для меня в новинку и очень торжественно. Меня переполняли эмоции. Увидев это, мой отец прошептал мне: “Выйди вперед, мой мальчик! Люди должны увидеть, как молится их будущий король”. На этом все закончилось! Я не был рожден, чтобы быть королем; моя душа все еще была слишком незапятнанной, и я отвергал подобную ложь с глубочайшим отвращением. Только подумайте об этом! — вернуться после трех лет, проведенных в море, и начать свою жизнь таким образом — как будто постоянно перед зеркалом! Я не буду зацикливаться на этом. Но когда мой отец умер и я стал королем, я настолько привык к атмосфере лжи, в которой жил, что больше не узнавал правду, когда видел ее. Конституция предписывала мне мою религию — и, естественно, у меня ее не было. И то же самое было со всем — одно за другим! Чего еще можно было ожидать? Единственный наставник, которого я ценил, — ты, Колл, — был уволен; они сочли тебя слишком свободомыслящим.

Колл (с улыбкой). О, да!

Король. Единственный настоящий друг, оставшийся со времен моих счастливых дней, — ты, Харальд, был послан куда подальше; ты был республиканцем. Когда я был в отчаянии от этой потери, я впервые по—настоящему влюбился - в твою сестру, Харальд. Снова изгнание. Что потом? Что ж, тогда жажда, которую испытывает каждый здоровый юноша, — желание любви — была направлена в развратные русла. [Пьет.]

Бабушка. Я понимаю, достаточно хорошо.

Король. Что ж, сложите все это вместе. Такой была моя жизнь — до недавнего времени. Потому что недавно кое-что произошло, мои дорогие друзья. И теперь ты должен помочь мне! Потому что, короче говоря, либо я намерен быть главным должностным лицом в своей стране мирным, достойным гражданина, искренним образом, либо - поскольку Бог надо мной — я больше не буду королем! (Встает, и остальные делают то же самое.)

Koll. Ах, наконец-то мы это поняли!

Король. Ты думаешь, я не знаю, что наш друг-республиканец высказал то, что считает вердиктом обо мне каждый вдумчивый человек? (Они молчат.) Но как я мог бы справиться со своей задачей, если бы считал все без исключения выдумкой и ложью? Теперь я знаю корень лжи! Это в наших учреждениях; он был совершенно прав. И один вид лжи порождает другой. Вы не можете себе представить, каким смехотворным показалось мне, который до тех пор вел такое грешное, жалкое существование, когда я увидел, как благородные люди притворяются, что я существо высшего сорта! Я! (Ходит взад-вперед, затем останавливается.) Именно государство — наши институты - требуют этой лжи как со своей стороны, так и с моей. И это ради безопасности и счастья страны! (Беспокойно расхаживает по комнате.) С того момента, как я стал наследным принцем, они скрывали от меня все, что могло бы внушить мне истину — дружбу, любовь, религию, призвание, — потому что мое призвание совсем другое; и все это делалось во имя моей страны! И теперь, когда я король, они снимают с меня и всю ответственность - всю ответственность за мои собственные поступки — этого требует система! Вместо отдельного человека, что за презренное существо они из меня делают! И королевская власть тоже? — она находится в руках народных представителей и правительства. Я не жалуюсь на это; но на что я действительно жалуюсь, так это на то, что они должны притворяться, что у меня это есть, и что все должно делаться от моего имени; что я должен получать петиции, приветствия, аплодисменты, поклоны — как будто вся власть и ответственность сосредоточены в моей персоне! Во мне, у которого в интересах всех отняли все! Разве это не жалкая и смехотворная ложь? И, чтобы придать этому правдоподобия, они вдобавок окружают меня ореолом святости! “Король священен”, “Наш Всемилостивый государь", "Ваше Величество!” Это становится почти кощунственным!

Бабушка. Совершенно верно.

Король. Нет, если с этим нельзя покончить, я могу покончить с собой. Но должна быть возможность покончить с этим! Не может быть необходимости в том, чтобы во главе народа, идущего по вечному пути к истине, шла ложь!

Koll. Нет, в этом нет необходимости.

Король (нетерпеливо). И это ты поможешь мне показать им.

Koll. Я не возражаю! В деревне еще есть жизнь!

Король (бабушке). А ты, мой друг? Ты боишься быть застреленным сумасшедшим республиканцем, если поможешь мне?

Бабушка. Я не особенно боюсь смерти, в любом случае. Но горничная сообщает нам, что ужин подан.

Король. Да, давайте ужинать!

Koll. А потом - к нашей задаче!

[Занавес]

АКТ II

[СЦЕНА. — Парк со старыми высокими деревьями. На переднем плане, справа, беседка со скамейкой. КОРОЛЬ сидит и разговаривает с БАНГОМ, человеком весьма тучным.]

Взрыв. И я чувствовал себя настолько хорошо во всех отношениях, что, уверяю ваше величество, раньше мне доставляло удовольствие быть живым.

Король (рисует узоры в пыли своей тросточкой). Я вполне могу в это поверить.

Бах. И тут на меня напала эта боль в сердце и это затрудненное дыхание. Я бегаю круг за кругом по этому парку на пустой желудок, пока совершенно не выдохнусь.

Король (рассеянно). Тогда не могли бы вы объехать?

Взрыв. Вести машину?—Но это упражнение, ваше величество, которое...

Король. Конечно. Я думал о другом.

Взрыв. Я бы не побился об заклад, что знаю, о чем думало ваше величество, если позволите выразиться без дерзости.

Король. Что же тогда это было?

Бах. Ваше величество думали о социалистах!

Король. Из—?

Бах. Социалисты!

Король (выглядя довольным). Почему именно из них?

Бах. Как видишь, я был прав! Ha, ha, ha! (Его смех перерастает в сильный приступ кашля.) Ваше величество должны извинить меня; смех всегда вызывает у меня кашель.—Но, знаете, утренние газеты полны их происшествий!

Король. Я не читал газету.

Бах. Тогда я могу заверить ваше величество, что то, как они ведут себя, ужасно. И как раз тогда, когда мы все так уютно устроились! Чего, черт возьми, они хотят?

Король. Вероятно, они тоже хотят жить с комфортом.

Бах. Разве они и так не богаты, эти твари? Простите меня, ваше величество, за то, что я теряю самообладание в присутствии вашего величества.

Король. Не упоминай об этом.

Бац. Ты очень хорош. И эти забастовки тоже — какова их цель? Сделать всех бедными? Все не могут быть богатыми. Однако я верю в сильную монархию. Ваше величество - замок на моей кассе!

Король. Я кто?

Бах. Замок на моей кассе! Фигура речи, которую я осмелился применить к вашему Величеству.

Король. Я вам очень признателен!

Взрыв. Да помогут нам небеса, если либералы придут к власти; их цель - ослабить монархию.

(К ним подходит МАЛЬЧИК-ПОПРОШАЙКА.)

Мальчик-попрошайка. Пожалуйста, добрые джентльмены, не пожалейте ни пенни! Я сегодня ничего не ел!

Бац (не обращая на него внимания). Разве о таком не ходят слухи? Но, конечно, это не может быть правдой.

Мальчик-попрошайка (настойчиво). Пожалуйста, добрые джентльмены, не пожалейте ни пенни! Я сегодня ничего не ел.

Взрыв. Ты не имеешь права умолять.

Король. У тебя есть только право умереть с голоду, мой мальчик! Вот! (Дает ему золотую монету.) Мальчик-попрошайка пятится от него, уставившись на него и сжимая монету в кулаке.]

Бах. Он даже не поблагодарил вас! Вероятно, сын социалиста!—Я бы никогда не открыл этот парк для всех так, как это сделало ваше величество.

Король. Это экономит рабочим четверть часа, если они могут выдержать это, чтобы добраться до своей работы.

(Появляется ГЕНЕРАЛ, подгоняя палкой МАЛЬЧИШКУ-попрошайку перед собой.)

Генерал (НИЩЕМУ). Это вам дал джентльмен, сидящий на скамейке? Тогда покажите мне его!

Бац (вставая). Доброе утро, ваше величество!

Король. Доброе утро! (Смотрит на часы.)

Генерал. Вы говорите, тот джентльмен?

Король (поднимает голову). В чем дело?

Генерал. Ваше величество? Позвольте мне поприветствовать вас по возвращении!

Король. Спасибо.

Генерал. Извините меня, сэр, но я увидел этого парня с золотой монетой в руке и остановил его. Он говорит, что ваше величество подарили это ему ...?

Король. Совершенно верно.

Генерал. О, конечно, это меняет дело! (НИЩЕМУ.) Это король. Вы поблагодарили его? (Мальчик стоит неподвижно, уставившись на КОРОЛЯ.)

Король. Вы тоже совершаете утреннюю прогулку на пустой желудок из-за слабого сердца?

Генерал. Из—за моего желудка, сэр, из-за моего желудка! Это сработало!

Мальчик-Попрошайка. Ha, ha, ha! Хо-хо-хо! (Убегает.)

Генерал. Я поражен тем, что ваше величество сделали этот парк открытым для всех.

Король. Это экономит людям четверть часа, если они могут пройти через это, чтобы добраться до своей работы. — Ну, генерал, кажется, вы внезапно стали религиозным человеком?

Генерал. Ha, ha, ha! Значит, ваше величество ознакомились с моим Распорядком дня?

Король. ДА.

Генерал (конфиденциально). Что ж, сэр, вы видите, что так больше продолжаться не могло. (Шепотом.) Разврат в рядах! Я ничего не буду говорить об офицерах, но когда солдаты открыто ходят на такие курсы...!

Король. Ого!

Генерал. Мой брат епископ и я, вдвоем, составили Распорядок дня на тему необходимости религии — религии как основы дисциплины.

Король. На самом деле епископ был первым человеком, которого я встретил здесь сегодня. — Он тоже страдает от расстройства желудка?

Генерал. Больше, чем кто-либо из нас, сэр! Ha, ha, ha! (КОРОЛЬ жестом приглашает его сесть.) Спасибо, сэр. — Но, кроме того, я уже некоторое время думаю о том, что в эти тревожные дни между армией и Церковью должно быть более тесное сотрудничество...

Король. Ты имеешь в виду, в вопросе пищеварения?

Генерал. Ha, ha, ha!— Но если серьезно, сэр, приближается время, когда такое сотрудничество станет единственной гарантией сохранения трона.

Король. В самом деле?

Генерал (поспешно). То есть, конечно, трон незыблем сам по себе — Боже упаси меня намекать на обратное! Но я имею в виду, что именно Армия и Церковь должны обеспечить монархии необходимый блеск и авторитет —

Король. Тогда я полагаю, что у монархии больше нет никого из своих?

Генерал (вскакивая). Боже упаси меня сказать такое! Я бы отдал свою жизнь за поддержку монархии!

Король. К сожалению, когда-нибудь тебе придется умереть [Смеется, когда он встает.] Кто это идет сюда?

Генерал (поднимая монокль). Это? Это принцесса и графиня Л'Эсток, сэр.

Король. Принцесса тоже страдает несварением желудка?

Генерал (конфиденциально). Полагаю, вашему величеству лучше известно, от чего страдает принцесса. (КОРОЛЬ отходит от него.) Я все испортил! Это происходит из-за того, что я пытаюсь быть слишком умным.— Он идет к ней. Возможно, в этом все-таки что-то есть? Я должен рассказать об этом Фальбе. (Поворачивается, чтобы уйти.) Черт возьми, он увидел, что я наблюдаю за ними! (Уходит. КОРОЛЬ возвращается в беседку под руку с ПРИНЦЕССОЙ.) На заднем плане видно, как графиня и один из королевских слуг пересекают парк.]

Принцесса. Это самая удивительная встреча! Когда ваше величество вернулись?

Король. Прошлой ночью.—Ты выглядишь очаровательно, принцесса! Какие румяные щеки!—и так рано утром!

Принцесса. Я полагаю, вы думаете, что это румяна?— Нет, сэр, это не что иное, как удовольствие познакомиться с вами.

Король. Льстец! А я побледнел при виде тебя.

Принцесса. Возможно, ваша совесть...?

Король. С сожалением должен сказать, что моя совесть тут ни при чем. Но сегодня утром я встретил так много людей, страдающих несварением желудка, что, когда я увидел, как ваше Высочество быстро идет мимо...

Принцесса. Успокойся! Причина моей утренней прогулки - сбросить лишний вес. Позже в тот же день я езжу верхом — по той же причине. Теперь я живу только ради этого.

Король. Это священное призвание!

Принцесса. Потому что она королевская?

Король. Ты приписываешь свою святость мне? Злая принцесса!

Принцесса. И моя святость, и любая удача, которой я наслаждаюсь. Не что иное, как мое родство с вашим Величеством, побуждает торговцев оказывать мне неограниченное доверие.

Король. Значит, вы не чувствуете никакой неловкости по этому поводу?

Принцесса. Ни капельки! Добрым людям приходится содержать гораздо худших паразитов, чем я!— Кстати, говоря о паразитах, это правда, что вы отправили на пенсию всех своих придворных лордов и их прихлебателей?

Король. ДА.

Принцесса. Ha, ha, ha! Но почему вы специально оговорили, что они должны жить в Швейцарии?

Король. Потому что в Швейцарии нет суда, и...

Принцесса. И чтобы они больше не поддавались искушению! Я много смеялся при мысли об этом. Но, знаете ли, в этом есть и серьезная сторона, потому что ваше величество не может обойтись без двора.

Король. Почему бы и нет?

Принцесса. Что ж, предположим, однажды вы будете “соединены узами священного брака”, как красиво выразились священники?

Король. Если бы я им был, то только ради того, чтобы узнать, что такое семейная жизнь.

Принцесса. Как и любой другой гражданин?

Король. Именно.

Принцесса. Ты не собираешься держать слуг?

Король. Столько, сколько необходимо, но не больше.

Принцесса. Тогда я должна как можно скорее найти место горничной в доме вашего величества. Потому что, если выяснятся мои финансовые обстоятельства, мне ничего другого не останется, кроме этого!

Король. У тебя слишком святое призвание для этого, принцесса!

Принцесса. Какая прелесть! Ваше величество - поэт, а поэтам позволено быть увлеченными идеалами. Но люди тоже по-своему поэты; они любят, чтобы их фигурки были хорошо позолочены, и не прочь заплатить за это. В этом их поэзия.

Король. Ты уверен в этом?

Принцесса. Абсолютно уверена! Для них это вопрос чести.

Король. Тогда я должен сопоставить свою честь с их честью! И моя честь запрещает мне — ради чести моего народа и его поэзии — содержать в порядке мои дворцы, мою стражу и мой двор! Voilà tout!

Принцесса. Мой дорогой король, определенные должности влекут за собой определенные обязанности!

Король. Тогда я знаю обязанности поважнее этих!—Но, принцесса, мы двое серьезно обсуждаем...

Принцесса. Да, но за всем этим кроется нечто такое, над чем нельзя смеяться. Вся традиция и весь опыт провозглашают истиной, что король — царственное величество — должен быть особым достоинством; и должен быть высшим источником закона, окруженным пышностью и обстоятельствами, и находиться в безопасности за укрепленными стенами богатства, ранга и наследственной знати. Если он выйдет из этого магического круга, авторитет закона ослабнет.

Король. Ваше королевское высочество уже позавтракали?

Принцесса. Нет. (Разражается смехом.)

Король. Потому что, если бы ты это сделал, я бы с огромным удовольствием преподал тебе урок истории; но на пустой желудок это было бы жестоко.

Принцесса. Знаешь, раньше ты был таким забавным королем, но за последний год ты стал таким скучным!

Король. Прекраснейшая из принцесс! Вы действительно хотите сказать, что я поднимаюсь и падаю в ваших глазах в зависимости от того, надеты на мне мои красивые королевские безделушки или нет?

Принцесса. По моей оценке?

Король. Или в чьем-нибудь еще? Вы знаете историю о "Новой одежде императора”?

Принцесса. ДА.

Король. Мы больше не поддерживаем это притворство.

Принцесса. Но все ли поймут?

Король. Ты понимаешь, не так ли?

Принцесса. Люди или я — это все равно, я полагаю! Вы очень льстите.

Король. Боже упаси меня смешивать ваше королевское высочество с обычным стадом, но...

Принцесса. У нас уже есть доказательства того факта, что ваше Величество, во всяком случае, не занимает того же места в всеобщих оценках, что вы занимаете в моих!

Король. Если я занимаю почетное место в сердце вашего королевского высочества, ваше Королевское высочество может быть уверено, что...

Принцесса. Я перебью вас, чтобы уберечь от лжи! Потому что способ занять почетное место в сердце вашего Величества — это не восхищаться вами, как восхищаюсь я, а, напротив, кричать: “Я презираю вас!” - До свидания!

Король. Ты злой, ужасающий, опасный —

Принцесса.—всеведущая и вездесущая принцесса! (Делает глубокий реверанс и уходит.)

Король (зовет ее вслед). Несмотря ни на что, мое сердце с тобой —

Принцесса. —показать мне дверь! Я все об этом знаю! (ГРАФИНЕ.) Пойдемте, графиня! (Выходит. ФАЛЬБЕ, пожилой джентльмен в штатском, зашел с той стороны, к которой повернут КОРОЛЬ спиной.]

Король. Как, черт возьми, она—?

Фальбе (подходит к нему сзади). Ваше величество!

Король (быстро оборачиваясь). А, вот и ты!

Фальбе. Да, сэр, мы некоторое время прогуливались по парку; ваше величество были заняты.

Король. Не помолвлен — я всего лишь заглушала мысли сплетнями. Мое беспокойство было слишком сильным для меня. Так они пришли? — они оба?

Фальбе. Они оба.

Король. Могу ли я в это поверить! (Выглядит подавленным.) Но — вы должны подождать минутку! Я не могу, прямо сейчас... Я не знаю, что на меня нашло!

Фальбе. Вам нехорошо, сэр? Вы выглядите таким бледным.

Король, мои нервы не такие, какими должны быть. Здесь поблизости есть вода?

Фальбе (указывая в изумлении). Да ведь там фонтан, сэр!

Король. Конечно! Конечно!—Я, кажется, не в состоянии собраться с мыслями. И во рту у меня пересохло, как... Послушайте, я иду в ту сторону (показывает); и тогда вы можете— вы можете привести дам сюда.— Она здесь! Она здесь! (Уходит налево и на ходу оборачивается.) Не забудьте запереть ворота внутреннего парка!

Фальбе. Конечно, нет, сэр. (Уходит направо и возвращается, вводя БАРОНЕССУ МАРКА и КЛАРУ.) Его Величество будет здесь с минуты на минуту. (Уходит направо.)

Клара. Ты должна быть достаточно близко, чтобы я мог позвонить тебе.

Баронесса. Конечно, моя дорогая. Успокойтесь, ничего не может случиться.

Клара. Я так напугана.

Баронесса. А вот и король! (Входит король и кланяется им.)

Король. Извините меня, дамы, за то, что заставил вас ждать. Я очень благодарен вам обеим за то, что пришли.

Баронесса. Мы получили только торжественное обещание вашего величества —

Король. — который будет неприкосновенен.

Баронесса. Насколько я понимаю, вы хотите поговорить с мисс Эрнст наедине?

Король. Вашей светлости нужно только подняться на вершину вон того небольшого склона. [Указывает.] Я могу порекомендовать вид оттуда.

Баронесса. Интервью, я полагаю, не будет долгим?

Король. Если это так, я разрешаю вашей светлости прийти и прервать нас. [БАРОНЕССА выходит. КОРОЛЬ поворачивается к КЛАРЕ.] Могу ли я еще раз поблагодарить вас — особенно вас — за то, что вы были так добры, что согласились побеседовать со мной?

Клара. Это будет единственная.

Король. Я знаю это. Вы не снизошли до ответа ни на одно из моих писем —

Клара. Я их не читал.

Король. — итак, мне ничего не оставалось, как обратиться к баронессе. Она была обязана выслушать меня, мисс Эрнст.

Клара (дрожа). Что ваше величество хочет мне сказать?

Король. В самом деле, я не могу рассказать вам об этом одной фразой. Не хотите ли присесть? (КЛАРА остается стоять.) Вы не должны меня бояться. Я не желаю тебе зла; я никогда не мог желать тебе зла.

Клара (в слезах). Тогда как вы называете преследование, которому я подвергаюсь больше года?

Король. Если бы вы снизошли до прочтения хотя бы одного из моих длинных и многочисленных писем, вы бы знали, что я называю это страстью, которая сильнее ... (КЛАРА поворачивается, чтобы уйти. КОРОЛЬ взволнованно продолжает.) Нет, мисс Эрнст, ради всего, что вам дорого, я умоляю вас не покидать меня!

Клара. Тогда ты не должна оскорблять меня!

Король. Если это оскорбление, то ваши условия очень жесткие.

Клара. Тяжело? Нет, но то, что ты сделала со мной, тяжело! (Разражается слезами.)

Король. Не плачьте, мисс Эрнст! Вы не представляете, как мне больно!

Клара (сердито). Ты знаешь, что значит пытаться испортить репутацию молодой девушки?

Король. Я повторяю, что вы несправедливы ко мне

Клара. Несправедливость?—Боже милостивый! Ты знаешь, кто я?

Король (почтительно снимая шляпу). Ты женщина, которую я люблю.

Клара (спокойно и с достоинством). Ваше величество торжественно пообещали не оскорблять меня.

Король. Уверен, что над нами есть небеса, я не буду и не мог оскорбить тебя! Но я подчинюсь твоим желаниям.

Клара. Когда король говорит такие вещи, как... как ты только что сказала, бедной маленькой гувернантке, это больше, чем оскорбление! Это так трусливо, так низко! И подумать только, что у тебя хватило духу сделать это после того, что ты сделал с моим отцом!

Король. Твой отец?—Я?

Клара. Ты действительно не знаешь, кто я?

Король, которого я не понимаю...

Клара. Я имею в виду, чья я дочь?

Король. Я знаю только, что твоего отца зовут Эрнст. (Внезапно.) Конечно, твой отец не—?

Клара. Professor Ernst.

Король. Республиканец?

Клара (медленно). ДА. (Пауза.) Я могу напомнить вашему величеству, что он был осужден за государственную измену. И почему? Потому что он предостерегал молодых людей в университете от дурного примера, подаваемого королем! (Пауза.) Он был приговорен к длительному сроку тюремного заключения. При побеге из тюрьмы он сломал обе ноги; и теперь он живет в изгнании — калека — на те деньги, которые я в состоянии заработать. (Пауза.) Ты разрушила его жизнь — а теперь пытаешься разрушить и мою!

Король. Я умоляю тебя!

Клара. Мне стыдно за свои слезы. Они льются не из-за сострадания к себе или к моему отцу; меня переполняет бессердечная несправедливость всего этого.

Король. Видит Бог, если бы я только мог искупить несправедливость! Но что я могу сделать?

Клара. Ты можешь оставить меня в покое, чтобы я могла спокойно выполнять свою работу; вот что ты можешь сделать! Ни он, ни я не просим большего — от тебя!

Король. Я должен сделать нечто большее!

Клара. Нет! Неужели ты не понимаешь, что девушка, которую преследует внимание короля, не может быть гувернанткой? Все, чего ты добьешься, это лишишь меня и моего отца нашего хлеба!—О Боже!

Король. Но в мои намерения не входит...

Клара (перебивая его). А ты даже недостаточно мужчина, чтобы стыдиться самого себя!

Король. Да, ты можешь говорить мне все, что тебе заблагорассудится!

Клара. Мне больше нечего тебе сказать. Я сказал то, что должен был сказать. (Поворачивается, чтобы уйти.)

Король. Нет, не уходи! Ты еще даже не выслушал меня. Ты даже не знаешь, о чем я хочу тебя просить!

Клара. Мой позор.

Король (яростно). Вы совершенно меня не поняли! Если бы вы прочли хотя бы одно из моих писем, вы бы поняли, что перед вами стоит человек, которого вы унизили. Ах, не смотрите так недоверчиво! Это правда, если в чем-то есть хоть капля правды. Ты мне не веришь? (В отчаянии.) Как мне—! Человек, который больше года подвергался вашему презрению и был верен вам, даже не имея возможности увидеть вас или обменяться с вами парой слов, который не думал ни о чем и ни о ком другом, вряд ли станет делать это просто от безделья! Ты и в это не веришь?

Клара. Нет.

Король. Что ж, тогда наверняка должны быть какие-то общие истины, которым вы, как дочь Эрнста, не можете не верить! Позвольте мне спросить вас, можете ли вы понять, как мужчина становится тем, кем я был в то время, когда я неоднократно оскорблял вас. Вы должны знать из книг вашего отца, в какой неестественной атмосфере воспитывается король, о разрушающем душу чувстве собственной важности, которое питает все его окружение, пока даже в своих мечтах он не считает себя кем-то большим, чем человек; о сомнительных каналах, по которым направляются его мысли, в то время как о любых его добродетелях трубят повсюду, а его пороки замалчиваются тактичной и юмористической терпимостью. Тебе не кажется, что молодой король, полный энтузиазма, каким был я, может сослаться на что-то в свое оправдание, на что не способен ни один другой мужчина?

Клара. Да, я признаю это.

Король. Тогда вы должны признать, что само положение, которое он занимает как конституционный монарх, является ложью. Подумайте, в чем заключается призвание короля; может ли такое призвание передаваться по наследству? Может ли это быть самым прекрасным и благородным призванием в мире?

Клара. Нет!

Король. Тогда предположим, что он сам это осознает; предположим, что молодой король осознает, пусть смутно и частично, ложь, в которой он живет, — и предположим, что, чтобы спастись от нее, он бросается в жизнь удовольствий. Разве не возможно, что, несмотря на все это, в нем есть что-то хорошее? И затем предположим, что однажды утром, после ночной пирушки, солнце светит в его комнату; и ему кажется, что он видит на стене огненными буквами слова, которые были сказаны ему накануне вечером, — правдивые слова (КЛАРА поднимает на него удивленный взгляд) — слова: “Я презираю тебя!” (КЛАРА вздрагивает.) Подобные слова могут выжечь ложь. И тот, кому они сказаны, может страстно желать снова услышать интонации голоса, произнесшего их. Ни один человек никогда не испытывал ненависти к тому, что дало ему новую жизнь. Если бы вы прочитали хотя бы одно из писем, которые я чувствовала себя обязанной написать, даже если бы мне было отказано в их принятии, вы бы не назвали это преследованием. [КЛАРА не отвечает.] А что касается моего преследования вашего отца — я не собираюсь оправдываться; я только попрошу вас помнить, что король не властен над законом и его решениями. Я испытываю самое искреннее уважение к вашему отцу.

Клара. Спасибо.

Король. И это всего лишь часть лжи, о которой я говорил, что его следует осудить за то, что он сказал обо мне то, что я говорил тысячу раз о себе!

Клара (тихо). Смею ли я в это поверить?

Король. Ах, если бы ты только прочел одно из моих писем! Или хотя бы маленькую книжечку стихов, которую я послал тебе последним! Я подумал, что, если ты не получишь моих писем, возможно, книгу...

Клара. Я не принимаю анонимных подарков.

Король. Я вижу, вы настороже, хотя и не признаю, что стихи были моими! Могу я вам их прочесть?

Клара. Я не понимаю...

Король. Тот, который я отметил — для тебя. Он докажет тебе то, во что ты отказываешься верить.

Клара. Но если стихотворение не твое?

Король. Тот факт, что я пометил его, показывает, что его чувства относятся и ко мне. Вы позволите мне прочесть это вам? (КЛАРА поднимает глаза.) Не слишком удивляйтесь, мисс Эрнст! (Достает из кармана тонкий томик.) Я где-то это нашла. (Переворачивает страницы.) Чтение не займет много времени. Можно мне?

Клара. Если бы я только понял...

Король. —почему я хочу это прочесть? Просто по той причине, что вы запретили мне разговаривать с вами - или писать вам; но пока не читать вам! (КЛАРА улыбается. Пауза.) Знаете ли вы, что в моей жизни только что произошло маленькое событие? — и все же не такое уж маленькое, в конце концов!

Клара. Что это?

Король. Я впервые вижу, как ты улыбаешься.

Клара. Ваше величество!

Король. Но, мисс Эрнст, видеть вашу улыбку - это тоже оскорбление?

Клара (улыбаясь). Если я соглашусь послушать стихотворение, не должна ли баронесса...

Король. —Вы тоже это слышали? С удовольствием, но не одновременно! Пожалуйста! Потому что я очень плохой читатель. Вы можете показать это баронессе позже, если хотите. (КЛАРА улыбается.) Можно мне?

Клара. Ты уверена, что в этом нет ничего такого, что...

Король. Вы можете прервать меня, если сочтете нужным. Она называется “Юный принц”, и речь в ней идет о ... Нет, я не скажу вам, о чем она, пока вы не будете так любезны присесть, чтобы я тоже мог присесть. Если я встану, то обязательно начну декламировать, а у меня это получается ужасно плохо!—Ты можешь снова встать, когда захочешь, ты же знаешь! [КЛАРА улыбается и садится. КОРОЛЬ садится рядом с ней.] Итак! “Молодой принц”. (Про себя.) Я едва могу дышать. (Начинает читать.)

Насытившись ранней лестью и гордыней—

(Прерывается.)

Простите, мисс Эрнст! Я не чувствую...

Клара. Вашему величеству нехорошо?

Король. Очень хорошо! Это всего лишь... Итак, теперь!

Насытившись ранней лестью и гордыней,

Его пресыщенная душа была утомлена слишком рано;

Честь и царственная пышность казались ему ничтожеством

Но из народной глупости возникли причуды.

От такого притворства он бежал к тому, что было настоящим —

Прекрасные женские руки, смех, любовь и наслаждение,

Вся безумная радость жизни; то, чего он жаждал,

Он обнаружил, что ему было дано в двойном размере.

Чего бы он ни жаждал —пока однажды девушка

Которому он прошептал, как пьяный,

“Я бы отдал свою жизнь, чтобы ты стала моей, моя сладкая!”

Молча отвернулась от него и ничего не ответила.

Он стремился любыми средствами завоевать ее расположение;

Но когда его любовь была встречена с холодным презрением,

Это было так , словно прозвучал приговор

На его жизнь и на нее был наложен приговор.

Его верные спутники покинули его; в его замках

Казалось, никто не проснулся, кроме него одного,

Терзаемый угрызениями совести, окутанный тьмой

Глухого отчаяния, но в то же время страстного желания искупить вину.

Затем из темноты появилась она! и смиренно,

Ободрись ее мягкостью,

Он снова подал в суд: “Если бы только ты послушал!

Если еще не слишком поздно...

[Волнение овладевает им, и он внезапно останавливается, встает и отходит от КЛАРЫ. Она встает, когда он возвращается к ней.]

Извините меня! Я не собирался устраивать сцену. Но это заставило меня подумать о ...

(Прерывается, снова охваченный эмоциями, и немного отходит от нее. Наступает пауза, пока он собирается с силами, прежде чем вернуться к ней.)

Как вы можете слышать, мисс Эрнст, в этом нет ничего особенного — я имею в виду, что это написано не настоящим поэтом; настоящий поэт возвысил бы свою тему, но это банально...

Клара. Ваше величество хотите мне еще что-нибудь сказать? (Пауза.)

Король. Если мне и есть что еще кому сказать, так это тебе.

Клара. Прошу прощения.

Король. Нет, это я должен просить тебя. Но я уверен, ты не хочешь, чтобы я лгал тебе.

Клара (отворачивая голову). Нет.

Король. Ты не доверяешь мне. (Контролирует свои эмоции.) Интересно, придете ли вы когда—нибудь к пониманию того, что единственное, чего я сейчас жажду, - это доверия одного человека!

Клара. Любой, кто говорит так, как сегодня ваше величество, несомненно, жаждет большего.

Король. Более того, да; но, прежде всего, доверие одного человека.

Клара (отворачиваясь). Я не понимаю...

Король (прерывая ее, взволнованно). Твоя жизнь не была такой пустой и искусственной, как моя.

Клара. Но, конечно же, у вас здесь есть своя задача, которой вы должны ее заполнить?

Король. Я помню, как-то читал о том, как подрывали скалу, а мину заполняли порохом с подведенным к нему электрическим проводом. Всего лишь легкое нажатие на маленькую кнопку, и огромный камень разлетелся на тысячу осколков. И точно так же здесь все готово; но небольшое нажатие - чтобы вызвать взрыв - это то, чего я жду!

Клара. Метафора немного натянутая.

Король. И все же это пришло мне в голову так же бессознательно, как ты только что отломил ту веточку. Если я не получу того, чего мне не хватает, ничего нельзя будет достичь — взрыва не будет! Я брошу все это и позволю себе пойти ко дну.

Клара. Пойти ко дну?

Король. Ну, не как герой нашумевшего романа — не прямо на дно, как камень, — а как мечтатель, унесенный пикси в лес, с одним именем на устах! И миру пришлось бы самому заботиться о себе.

Клара. Но это чистое безрассудство.

Король. Я знаю, что это так; но я безрассуден. Я ставлю все на один бросок! (Пауза.)

Клара. Дай бог, чтобы ты победила.

Король. По крайней мере, у меня хватает смелости надеяться, что я смогу — и бывают моменты, когда я почти уверен в победе!

Клара (смущенно). Прекрасное утро —

Король. — для этого времени года - да. И здесь красивее, чем где-либо еще!

Клара. Я не могу по—настоящему понять образ действий, который подразумевает отсутствие всякого чувства ответственности -

Король. У каждого своя точка зрения. Образ жизни, который меня удовлетворяет, должен иметь в своей основе величайшее счастье; в моем случае это было бы иметь собственный дом — полностью для меня, как для любого другого гражданина, — из которого я мог бы уходить на свою работу и возвращаться в него как в надежное убежище. Это кнопка на электрическом проводе, вы понимаете? Я жду небольшого нажатия на нее. (Пауза.)

Клара. Ты читала книгу моего отца "Демократическая монархия"?

Король. ДА.

Клара. Он написал это, когда я была ребенком; и поэтому я могу сказать, что выросла среди идей, подобных тем, которые я услышала от вас сегодня. Все друзья, которые приходили к нам домой, часто говорили со мной об этом.

Король. Тогда, без сомнения, вы слышали, что говорили и о наследном принце!

Клара. Мне кажется, я слышала, как его имя чаще упоминали дома, чем чье-либо другое. Я верю, что книга была написана специально для вас.

Король. Я чувствую это, когда читаю это. Если бы только мне позволили прочитать это в те дни! Ты помнишь, как в нем твой отец также утверждает, что все реформы зависят от разрушения изгороди, окружающей королевскую семью?— о том, что король становится, как он говорит, “женатым на своем народе” в полном смысле этого слова, а не незаконно или тайно? Ни один король не может разделять мысли своего народа, если он живет отдельно от него в огромном дворце, женатый на иностранной принцессе. За сложной придворной жизнью с диковинными церемониалами нет национального духа.

Клара (отворачивая голову). Слышали бы вы, с какой яростью мой отец отстаивал эти идеи.

Король. И все же он бросил их.

Клара. Ты имеешь в виду, стала республиканкой?

Король. ДА.

Клара. Он был так разочарован. (Пауза.)

Король. Иногда я удивляюсь, что не все вокруг республиканцы! В конце концов, к этому должно прийти; я это вижу. Если бы только роялти в наши дни думали об этом достаточно серьезно, чтобы осознать это!

Клара. Им так трудно из-за тех, кто их окружает.

Король. Да, видите ли, это еще одна причина, по которой любая подобная реформа должна начинаться дома. Неужели вы думаете, что король, который каждый день ходил на свою работу из дома, во всех отношениях похожего на дом одного из его подданных, мог потерпеть неудачу в долгосрочной перспективе?

Клара. Существует так много разных типов домов.

Король. Я имею в виду дом, в котором царит любовь вместо раболепия, комфорт вместо церемоний, правда вместо лести; дом, где ... ах, ладно, мне не нужно учить женщину, что значит дом.

Клара. Мы делаем их такими, какие они есть.

Король. Конечно; но они особенно такие, какими их делают женщины. (Пауза.)

Клара. Солнце сейчас довольно яркое.

Король. Но здесь он едва пробивается сквозь завесу листьев.

Клара. Когда вот так светит солнце и листья дрожат —

Король. Солнечный свет, кажется, тоже дрожит.

Клара. Да, но это заставляет чувствовать, как будто все дрожит — даже глубоко в наших сердцах!

Король. Это правда. — Да, его дома - самое ценное, что делает нация. Их национальные особенности означают почтение к своему прошлому и возможности для своего будущего.

Клара. Теперь я лучше понимаю, что ты имела в виду.

Король. Когда я сказал, что хочу начать с самого начала?

Клара. ДА. (Пауза.)

Король. Я не могу поступить иначе. Мое сердце должно быть отдано моей работе.

Клара (улыбаясь). Мой отец тоже вкладывал душу в свою работу.

Король. Простите меня, но вам не кажется, что просто отсутствие цели в его жизни заставило вашего отца слишком далеко заходить в своих теориях? — Я имею в виду объект вне его самого?

Клара. Возможно. Если бы моя мать была жива... (Останавливается.)

Король. — Он мог бы воспринять это по-другому; ты так не думаешь?

Клара. Иногда я так и думал. (Пауза.)

Король. Как тихо! Ни звука!

Клара. Да, там есть фонтан.

Король. Это верно; но в конце концов человек едва слышит такой непрерывный звук.

Клара. В этом тоже есть дрожь. (Оглядывается вокруг.)

Король. Что ты ищешь?

Клара. Пора искать баронессу.

Король. Она на том склоне. Мне позвать ее? Или— может быть, вы хотели бы полюбоваться прекрасным видом?

Клара. ДА.

Король. Тогда давайте поднимемся к ней вместе! [Они уходят.]

АКТ III

СЦЕНА I

[СЦЕНА. Открытое место в городе. Уже вечер, и площадь плохо освещена. Справа находится клуб, большое отдельно стоящее здание; во всех его окнах горит свет. От двери ведут ступеньки, над которыми находится балкон. Площадь полна людей. На заднем плане, стоя на нижней ступени пьедестала конной статуи, ПЕВЕЦ-БАЛЛАДИСТ поет под аккомпанемент своей гитары. Разносчики продают сигары, апельсины и другие товары. Голос певца раздается перед тем, как поднимается занавес. Толпа постепенно присоединяется к нему в припеве, который он повторяет после каждого куплета своей баллады.]

Исполнитель баллад [поет].

Принц все просил, и просил , и умолял

Ее любовь, преклонившая колено.

Горничная лукаво возразила: “Нет, нет,

Я сомневаюсь в вашем высоком образовании!”

Воздержаться.

Она знала всю мощь, всю мощь, всю мощь

О часе отвлечения любви;

Как по-королевски, со всей своей помпой,

Сделает реверанс перед своей властью.

Принц сказал: “Согласись, моя дорогая,

И ты выйдешь за меня замуж.

Девушка насмешливо ответила:

“Может быть, слева!”

- Нет, как моя Королева, очаровательная дева,

И это в этот самый день!”

Девушка ответила ему: “Гадзукс!”

И тут же потерял сознание.

Придя в себя, она вздохнула: “Милорд,

Принцессы разгневаются;

Со всех сторон они сидят и ждут

Выразить вам свою признательность”.

Он ответил: “Чушь собачья!” — ”Но что с этими

Кто давал тебе советы раньше?

“Кого вы имеете в виду?” —”Ваших министров!”

“Я провожу их до двери!”

— Но подумай, моя дорогая, - твои генералы,

Ваша знать, двор и священник;

Они попытаются оттащить тебя от меня

Или сторонитесь нас, как вредителей”.

“Нет, не бойся! Я сделаю тебя еще

Десятками одним словом,

Кто будет кланяться и пресмыкаться, если это так

Отдавать предпочтение рангу и месту”.

“Но подумайте о республиканцах!

Мой отец!.. Что, если он...?

- Значит, петух, который кричит громче всех,

Премьер-министром должен быть я!”

“Предположим, люди будут стойко клясться

Они меня не примут?” — ”Нет, нет,

Орден здесь, титул там,

И все воздадут почести”.

“Тогда я твой!” — ”Ура!” Он держит

Она крепко сжимает его руки между собой;

- Нет, не так быстро, моя царственная любовь!

Только после того, как я стану твоей королевой!”

Она знала всю мощь, всю мощь, всю мощь

О часе отвлечения любви;

Как по-королевски, со всей своей помпой,

Сделает реверанс перед своей властью.

Пожилой джентльмен (другому). Что здесь происходит?

Второй пожилой джентльмен. Я не знаю. Я только что пришел.

Рабочий. Да ведь король проезжает мимо с ней!

Первый пожилой джентльмен. Проезжал мимо с ней? Чтобы устроить суд во дворце?

Рабочий. ДА.

Второй пожилой джентльмен (беря понюшку табаку). И я полагаю, что эти парни в клубе намерены устроить демонстрацию?— освистать их или что-нибудь в этом роде?

Рабочий. Так они говорят.

Первый пожилой джентльмен. Значит, они решили не присутствовать в суде?

Денди. Решение принято единогласно.

Женщина. Это мерзко!

Денди. Прошу прощения?

Женщина. Я говорю, что эти парни там снизойдут до того, чтобы соблазнить наших дочерей, совершенно верно; но они не снизойдут до того, чтобы жениться на них. Но, видите ли, король так и делает.

Рабочий. Я не уверен, что не было бы лучше, если бы он этого не делал.

Женщина. Ну, я знаю людей, которые говорят, что она вполне респектабельный человек.

Денди. Полагаю, вы не читали газет?

Первый пожилой джентльмен. Хм! — нужно быть немного осторожным относительно того, насколько сильно верить газетам.

Второй пожилой джентльмен (протягивая ему свою табакерку). Я рад слышать это от вас! Вокруг ходит столько клеветы. Например, та похабная баллада, которая только что прозвучала.

Женщина. Да, это насмешка над ним — я знаю это.

Денди. Тебе лучше следить за тем, что ты говоришь, моя добрая женщина!

Женщина. Ах, я говорю только то, что знаю.

(ФЛИНК появляется на ступенях статуи рядом с ИСПОЛНИТЕЛЕМ БАЛЛАДЫ.)

Флинк. Прекрати свои дурацкие песни! Я хочу говорить!

Голос из толпы. Кто это?

Флинк. Ты меня не знаешь. Я никогда не выступал с публичными речами — и меньше всего перед уличными толпами.

Голос из толпы. Тогда почему ты делаешь это сейчас?

Флинк. Потому что мне поручено передать вам послание! [Члены клуба бросаются к окнам, на балкон и по ступенькам. Шум.]

Голос в толпе. Тише! Дайте нам услышать его!

Флинк. Послушайте меня, добрые люди! Вы меня не знаете. Но вы когда-то знали высокого парня с длинными седыми волосами и в большой шляпе, который часто выступал перед вами с речами. Я имею в виду профессора Эрнста.

Голос из толпы. Троекратное ура профессору Эрнсту. [Аплодисменты.]

Флинк. Как вы знаете, он был отправлен в тюрьму за государственную измену; сбежал из тюрьмы, но сломал ноги. Сейчас он живет в изгнании, безнадежно искалеченный.

Голос в толпе. Он получил помилование.

Другой. Никто не знает, где он.

Флинк. Я знаю, где он. Он поручил мне доставить вам сообщение сегодня.

Голоса из клуба. Браво!

Голоса из толпы. Это он! Браво, Эрнст!

Голоса из клуба. Тише там, внизу!

Вздрагиваю. Он заставил меня пообещать, что в тот день, когда его дочь должна была быть представлена во дворце в качестве нареченной короля, я встану в каком-нибудь общественном месте, где она будет проходить мимо, и скажу, что это было сделано против воли ее отца и вопреки его настоятельным мольбам и приказам. [Громкие крики “Браво!” из клуба. Голос в толпе: “Это именно то, что мы подумали!”] Мне поручено публично объявить, что он презирает ее за это и посылает ей свое проклятие! [Новые крики “Браво!” из клуба. Голоса в толпе: “Это шокирует!” — ”Нет, он был совершенно прав” и т.д. и т.п. Шум.] Тише, добрые люди!

Молодой человек в толпе. Можно мне задать вопрос? (Слышны крики “Да!” и “Нет!” и смех.)

Уклоняйся. Во что бы то ни стало.

Молодой человек. Разве сам профессор Эрнст не выступал за то, чтобы король делал именно то, что сделал наш король?

Голоса в толпе. Слушайте, слушайте!

Флинк. Да, а взамен был брошен в тюрьму и теперь является неизлечимым калекой. Ни с кем так жестоко не обращались королевские наймиты. И вот теперь его дочь хочет стать королевой!

Граф Платен (с балкона клуба). Не понимаю, почему вы хотите обвинять ее! Нет, я говорю, что во всем виноват наш распутный король! (Возобновляется шум. Из клуба раздаются крики: “Выгоните его!”)

Флинк. Я хотел еще кое-что сказать о тех, кто — Но сначала заставь этих парней в клубе замолчать.

Чей-то голос. Они там дерутся! [Смех. Из клуба доносится дикий шум, среди которого слышен голос ГРАФА ПЛАТЕНА, кричащего: “Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!” — и другие голоса: “Не позволяйте ему выходить!” — ”Он пьян!” В конце концов на крыльцо выходит ГРАФ ПЛАТЕН, без шляпы и растрепанный.]

Граф Платен. Я собираюсь обратиться к вам с речью! Я лучше, чем эта команда там! [Крики “Браво!”] Я говорю, что король проходит прямо здесь с женщиной. [Аплодисменты и смех. Все толпятся к нему. Полиция пытается оттащить его. Завязывается свободная драка.] Освистывайте их, когда они приближаются! [Крики “Сбросьте его!” — "Браво!" - ”Ура!”] Я, граф Платен, приказываю вам сделать это! Освистывайте его, войте на него, поднимайте настоящий гвалт, когда он приходит! Я, граф Платен, говорю вам! [Крики “Троекратное ура графу Платену!” смешиваются с криками “Троекратное ура королю!” Поднимается всеобщее смятение. ГРАФА ПЛАТЕНА гоняют вверх и вниз по ступенькам, и он пытается продолжать произносить свою речь каждый раз, когда поднимается наверх.] Он оскверняет трон!—Он хочет жениться на дочери предателя! Позор! Я, граф Платен, так говорю! Вот я стою —! [Раздается звук трубы; затем крики: “Вот король!” — ”Нет, это кавалерия!" — ”Кавалерия приближается!” - ”Очистить площадь!” Раздается выстрел, за которым следует крик; люди бросаются наутек, когда раздается еще один звук трубы. Занавес.]

СЦЕНА II

[СЦЕНА. — Комната в доме баронессы. БАРОНЕССА сидит и читает. Входит ГОРНИЧНАЯ и приносит ей визитку.]

Баронесса (смотрит на карточку). Министр внутренних дел!—Впустите его! (Входит бабушка.) Я рада видеть вас снова, ваше превосходительство!— Значит, вы нашли его?

Бабушка. Да, мы обнаружили его.

Баронесса. И вы говорили с ним?

Бабушка. Да.

Баронесса. Могу я послать за его дочерью?

Бабушка. Ради всего святого

Баронесса. В чем дело?

Бабушка. Он умирающий человек.

Баронесса. Что?

Бабушка. Король желает, чтобы я передал вам, что он приказал подготовить специальный поезд к 10 часам, чтобы, как только двор закончится, она могла отправиться к своему отцу. Король будет сопровождать ее.

Баронесса. Как это мило с его стороны!

Бабушка. Тогда ты приготовишь все, что ей нужно для ночного путешествия?

Баронесса. ДА.

Бабушка. И без ее ведома? Король не хочет, чтобы она что-либо знала о состоянии своего отца до окончания суда.

Баронесса. Значит, суд состоится?

Бабушка. Состоится суд. После того, как он закончится, Его величество сам сообщит ей новости.

Баронесса. Я благодарен за это.—Но что сказал профессор Эрнст? Почему он не ответил на письмо своей дочери? Почему он скрыл от нее? Он действительно непримирим?

Бабушка. Непримирима? Он ненавидит ее!

Баронесса. Боже мой!

Бабушка. И не только она, но и все, кто был заодно с королем - все до единого!

Баронесса. Полагаю, этого следовало ожидать.— Но не присядете ли вы?

Бабушка (кланяется, но остается стоять). Я поговорила с его врачом, прежде чем увидеть его. Он немного колебался, впускать ли меня. Прошло две недели с тех пор, как его пациент смог передвигаться. Но когда я рассказал ему о своем поручении и о том, что прибыл от короля, он позволил мне увидеться с ним.

Баронесса. Как он выглядел? Когда-то он был прекрасным человеком.

Бабушка. Он сидел в большом кресле, просто парализованная развалина. Но когда он увидел меня и понял, кто я такой — и, вероятно, также, в чем заключалось мое поручение, — он нашел в себе силы не только пошевелиться, но и схватить оба своих костыля и приподняться на них! Я никогда не забуду его изможденное пепельно-серое лицо, лихорадочный блеск запавших глаз, растрепанные волосы и бороду...

Баронесса. Должно быть, он выглядел ужасно!

Бабушка. Он был похож на существо из загробного мира — с вечной ненавистью в глазах!

Баронесса. О, Боже мой!

Бабушка. Когда я наконец обрела дар речи, я передала ему приветствие его дочери и спросила, может ли она прийти и повидаться с ним. В его глазах появилось мрачное выражение, и его лицо на мгновение вспыхнуло, когда он выдохнул: “Пусть она будет —”. Он не смог закончить предложение. Костыли выскользнули у него из рук, и он упал, изо рта у него хлынула кровь. Доктор бросился к нему; и долгое время мы думали, что он мертв.

Баронесса. Но он пришел в себя?

Бабушка. Я подождал час или два, прежде чем отправиться обратно. Затем врач сказал мне, что он пришел в сознание, но конец, конечно, не за горами — возможно, не через двадцать четыре часа.

Баронесса. Должно быть, это было для вас шоком.

Бабушка. Так и было.

Баронесса. Но что он имел в виду, говоря: “Пусть она будет...”

Бабушка. Именно это меня и интересовало.

Баронесса. Он не может причинить ей никакого вреда, не так ли?

Град. Он может оказать ей такой же прием, какой оказал мне; если она уйдет.

Баронесса, Даже если с ней король?

Бабушка. Тем более тогда!

Баронесса. О, это было бы ужасно! Но это не помешает ей поехать.

Бабушка. Будем надеяться на это!

Баронесса. Я уверен в этом! У нее необычайно сильный характер — совсем как у ее отца.

Бабушка. Да, это единственное, на что я полагаюсь.

Баронесса. Что вы имеете в виду? Ваши слова звучат так уныло!

Бабушка. Я имею в виду то, что совершенно верно, — что все будет зависеть от силы ее характера.

Баронесса. А как же тогда насчет короля?

Бабушка. Я мог бы многое сказать на эту тему, баронесса; но (кланяется.) Вы должны извинить меня — у меня сейчас нет времени.

Баронесса. Как проходят выборы?

Бабушка. У них все хорошо — если сейчас ничего не случится?

Баронесса. Что могло случиться?

Бабушка. Ситуация очень напряженная, нужно ожидать чего угодно.

Баронесса. Вы встревожены, ваше превосходительство?

Бабушка. Я должна попросить разрешения удалиться. (Входит ГОРНИЧНАЯ.)

Горничная (бабушке). Инспектор полиции, который пришел с вашим превосходительством, желает знать, может ли он поговорить с вашим превосходительством.

Бабушка. Я сейчас приду. (БАРОНЕССЕ.) В городе беспорядки, недалеко отсюда, перед клубом.

Баронесса (в тревоге). Что?— Разве король не едет той дорогой?

Бабушка. Не бойся! Мы приняли меры предосторожности — до свидания! (Уходит.)

Баронесса.— Он меня очень встревожил — кажется, все происходит одновременно! У нее было подозрение, что с ее отцом что-то не так; я заметил это, но она не хотела говорить об этом. (Входит КЛАРА, одетая для суда.) А, вот и ты, моя дорогая! Ты готова?

Клара. Вполне.

Баронесса (глядя на нее). Что ж, осмелюсь предположить, что были королевские невесты, одетые более изысканно, но я уверена, что никогда не было более очаровательной. (Целует ее.)

Клара. Мне кажется, я слышу карету?

Баронесса. Я полагаю, это король!

Клара. Боюсь, еще слишком рано, но все же я надеюсь, что это он!

Баронесса. Вам страшно?

Клара. Нет, нет, дело совсем не в этом; это что—то... что—то, чего ты не понимаешь ... какое-то чувство, как будто... как будто кто—то преследует меня; и я знаю, кто это. Я чувствую себя в безопасности, только когда король со мной. Я надеюсь, что, может быть, это он придет. (Подходит к окну.)

(Входит ГОРНИЧНАЯ.)

Горничная. С вами желает поговорить дама, мисс Эрнст...

Баронесса. Леди?

Клара. Она не назвала своего имени?

Горничная. На ней вуаль — и она очень красиво одета.

Клара (решительно). Нет! Я никого не вижу.

Баронесса. Никого, кого бы мы не знали. (Горничной.) Вы должны это знать.

Горничная (нерешительно). Но я думаю, что это... (Дверь открывается, и входит принцесса.)

Баронесса. Что это значит? Клара! оставь нас, моя дорогая.

Принцесса (откидывая вуаль). Ты узнаешь меня?

Клара и баронесса. Принцесса!

Принцесса. Вы Клара Эрнст?

Клара. ДА.

Принцесса (надменно, обращаясь к БАРОНЕССЕ). Оставьте нас в покое! (БАРОНЕССА выходит.) Прежде чем отправиться во дворец, я хотел побывать здесь — даже рискуя встретиться с королем.

Клара. Он еще не пришел. (Долгая пауза.)

Принцесса. Хорошо ли вы продумали то, что собираетесь делать?

Клара. Думаю, да.

Принцесса. Я так не думаю. Вы читали, что пишут об этом газеты — все до единой — сегодня?

Клара. Нет. Король посоветовал мне не делать этого.

Принцесса. Но письма, которые были отправлены вам? Я знаю, что вам писали письма.

Клара. Король тоже посоветовал мне их не читать. Он забирает все письма.

Принцесса. Вы знаете, что они бунтуют на улицах неподалеку отсюда?

Клара (в тревоге). Нет!

Принцесса. Вас встретят шипением, улюлюканьем — возможно, даже бросанием камней. Вы не ожидали ничего подобного, не так ли?

Клара. Нет.

Принцесса. Что ты будешь делать?

Клара (через мгновение тихо). Я пойду с королем.

Принцесса. Хорошая дорога, по которой вы его тащите, воистину! И я уверяю вас, что чем дальше вы будете идти по ней, тем хуже будет становиться. Вы никак не можете подготовить себя ко всему, через что вам придется пройти.

Клара. Думаю, что да.

Принцесса (удивленно). Что вы имеете в виду? Как?

Клара (склонив голову). Я молилась Богу.

Принцесса. Тьфу! Я имею в виду, что вы не могли принять во внимание те страдания, в которые вы втягиваете короля, и тот позор и неприятности, которые вы навлекаете на весь его народ. (КЛАРА молчит.) Ты все еще молода; твое сердце еще не совсем ожесточилось, каким бы ни было твое прошлое.

Клара (гордо). У меня нет причин стыдиться своего прошлого.

Принцесса. В самом деле? Тогда что же это было за прошлое?

Клара. Человек, полный страданий, принцесса — и работы. (Пауза.)

Принцесса. Вы знаете, каким было прошлое короля?

Клара (опускает голову). Ах, да.

Принцесса. Ваша будет запятнана той же кистью - независимо от того, какой она была на самом деле.

Клара. Я знаю это. Он мне так и сказал.

Принцесса. В самом деле!— В конце концов, это жертва, на которую ты идешь ради него? Ты любишь короля?

Клара (еле слышно). ДА.

Принцесса. Тогда послушай меня. Если бы вы любили короля, вы бы принесли настоящую жертву ради него. Мы женщины, ты и я; мы можем понять эти вещи без лишних слов. Но такая жертва не заключается в согласии быть его королевой.

Клара. Это не я хотела этого.

Принцесса. Ты позволила себя переубедить?— Что ж, ты либо обманываешь себя, моя девочка, либо ты обманываешь его. Возможно, вы начали с одного, а заканчиваете другим. В любом случае, пришло время вам открыть глаза на то, кто из вас приносит жертву. Разве ты не знаешь, что из-за тебя он уже стал объектом всеобщего презрения? (КЛАРА разражается слезами.) Если это заставляет тебя раскаиваться, покажи это — покажи это своими делами!

Клара. Я ни в чем не раскаиваюсь.

Принцесса (в изумлении). В таком случае, в каком вы настроении?

Клара. Я ужасно страдал. Но я молю Бога дать мне силы перенести это.

Принцесса. Не говори глупостей! Все это представляет собой ужасную путаницу идей — наполовину раскаяние, наполовину неуважение — одно настолько перепуталось с другим в вашем сознании, что вы не можете их распутать. Но, поверьте мне, другие совершенно уверены, что священные вещи и... и то, что я не буду называть прямо своими именами, очень плохо сочетаются друг с другом! Так что не трать на меня свое время, оно меня только раздражает!

Клара. Принцесса, не будь жестока ко мне. Я все равно am страдаю.

Принцесса. С какой стати вы хотите продолжать этот роман? Если вам это непонятно, воспользуйтесь советом! Твой отец против этого, не так ли?

Клара. ДА. (Бросается в кресло.)

Принцесса. Он спрятался от вас. Вы не знаете, где он и как он себя чувствует, хотя вы знаете, что он искалечен и болен. А тем временем ты здесь, в парадном наряде, с розой в волосах, готовишься отправиться ко двору во дворце! Готова ли ты пройти сквозь презрительную бунтующую толпу и через тело своего больного отца, чтобы стать королевой? Какое бессердечное легкомыслие! Какая самонадеянная смесь того, что вы считаете любовью, долгом, самопожертвованием, испытанием, с беспринципными амбициями! Король? Вы зависите от него? Он поэт. Он любит все необычное или сенсационное. Сопротивление стимулирует его; и именно это заставляет его верить, что его любовь будет бесконечной. Когда вы поженитесь неделю, все закончится. Если бы он не встретил сопротивления, все было бы кончено раньше. Я знаю короля лучше, чем ты; ибо я знаю его неверность. Это похоже на его любовь — бесконечную! Тебе больно это слышать, не так ли? Что ж, глазам больно смотреть на солнце. Но я могу рассказать тебе об этих вещах. Единственная причина, по которой я пришел, это рассказать вам то, что я знаю. И теперь, когда я увидел вас, я могу сказать вам, что я знаю еще кое—что - и я скажу вам, что это такое. Если вы действительно позволите королю с его пылким темпераментом свернуть с пути, который приведет к краху его карьеры, ваши действия со временем так ужасающе отразятся на вашей собственной голове, что убьют вас. Я знаю, что ты один из тех, кого неверие, раскаяние и презрение убило бы. — Не смотри на меня так умоляюще; я не могу отказаться ни от слова из того, что сказал. Но теперь я могу сказать тебе, что я решил перед тем, как прийти сюда. Я позабочусь о твоем будущем. Я не богат; но, так же верно, как то, что я стою здесь перед вами, вы будете жить без забот — у вас будет все, что вам нужно, - до конца вашей жизни. Мне не нужна благодарность! Я делаю это ради короля и ради страны, которой я принадлежу. Это мой долг. Только сейчас встань и пойдемте со мной к моей карете. (Протягивает КЛАРЕ руку.)

Клара. Если бы это было так просто, я бы сделал это давным-давно.

Принцесса (отворачивается. Затем возвращается). Встань. (Поднимает ее на ноги.) Ты любишь короля?

Клара. Люблю ли я его? Я ребенок без матери и жила одна с отцом, которого постоянно преследовали из-за его принципов; я разделяла его идеалы с самого раннего возраста и с тех пор никогда от них не отказывалась. И вот однажды мне представился шанс воплотить эти идеалы в реальность. “То, что я стремлюсь сделать, ты выполнишь!” - сказал он. В этом есть что—то великое, принцесса, что-то всемогущее — призыв Самого Бога. В этом я уверен.

Принцесса. Это просто рапсодия короля — и ничего больше!

Клара. Тогда я сделаю это реальностью и проживу это! Я отдала этому всю свою душу и укрепила его в том же стремлении. Это было моим идеалом всю мою жизнь.

Принцесса. И вы верите, что это продлится долго?

Клара. ДА.

Принцесса. Тогда позвольте мне умолять вас поверить и в это — это продлится до тех пор, пока он не достигнет своей цели.

Клара. Если ты имеешь в виду наш брак, позволь мне сказать тебе, что это не наш конец.

Принцесса (удивленно). Что же тогда?

Клара. Наша цель - достичь чего-то вместе. Эта задача должна быть освящена и облагорожена нашей любовью. Да, ты можешь посмотреть на меня! Это были его собственные слова.

Принцесса. Это ответ!— Это мысль!—Но какая у тебя уверенность?

Клара. О чем?

Принцесса. Что вы не вложили эту мысль в его разум?—и что огонь в его душе, возможно, не погаснет?

Клара. Если бы мне нужна была какая-то уверенность, я бы нашла ее в том факте, что он изменил всю свою жизнь ради меня; он ждал меня больше года. Делал ли он это когда-нибудь для кого-нибудь раньше? Я уверена, что в этом никогда не было необходимости! [Принцесса морщится.] Виноваты те, кто соблазнил этот его “пылкий” темперамент — вы сами так это назвали, — виноват не я, принцесса! (Пауза.) Я сдерживала его, насколько это было в моих силах, когда он пришел ко мне, как обычно приходил к другим. (Пауза.) Действительно, стать его женой - это не жертва. Когда любишь, не может быть и речи о жертве. Но положение, в котором я сейчас нахожусь, вызывает у меня больше подозрений, чем у самого скромного из его подданных, больше презрения, чем если бы я была его любовницей. Подумайте, как вы сами говорили со мной сегодня, принцесса! (Пауза.) Это не жертва - терпеть такие вещи ради человека, которого любишь. К тому же это не я употребила слово “жертва”; а что касается жертвы, которую, как вы подразумевали, я должна была принести, я не желаю понимать, что вы имели в виду, хотя я такая же женщина, как и вы! Но если бы ты знала, принцесса, через какую тяжелую борьбу я прошел, прежде чем нашел в себе силы связать свою судьбу с его, вопреки желанию моего отца и против вас всех, — ты бы не заговорила со мной о жертве. Во всяком случае, ты не стал бы говорить со мной так, как сегодня, потому что ты не жесток, и я знаю, что в глубине души ты желаешь мне добра. (Более долгая пауза.)

Принцесса. Это серьезнее, чем я думал. — Бедное дитя, твое разочарование будет еще серьезнее.

Клара. Только не с ним!

Принцесса (наполовину про себя). Возможно ли, что он так изменился? Было ли это необходимо, чтобы удержать его?— (Обращаясь к Кларе.) Он приедет сюда, чтобы забрать тебя?

Клара. ДА.

Принцесса. Для чего он хочет провести этот суд? Какой смысл бросать этот вызов всем высокопоставленным лицам его королевства? — особенно если, в конце концов, он хочет жить жизнью обычного гражданина?

Клара. Он желал этого.

Принцесса. Захватывающий эпизод в его рапсодии! Почему вы не разубедили его?

Клара. Потому что я с ним согласна.

Принцесса. Возможно, вы не до конца осознаете, что это значит? — какому унижению придется подвергнуться королю?

Клара. Я знаю только, что мне кажется, что все это нужно делать открыто, и что у него достаточно мужества.

Принцесса. Это просто бравада. Ты собираешься в этом платье? — ко двору в этом платье? (КЛАРА молчит.) Я говорю, что это просто бравада.

Клара. У меня нет лучшего платья.

Принцесса. Что ты имеешь в виду? Конечно, король может—? Ты шутишь?

Клара (застенчиво). Я не позволяю королю давать мне что-либо; по крайней мере, до тех пор, пока...

Принцесса. Разве он не оплачивает ваши расходы здесь? (Оглядывает комнату.)

Клара. Нет.

Принцесса. Это баронесса?

Клара. Она и я. Мы обе бедны.

Принцесса. Ах, да — теперь она потеряла свой пост, не так ли?

Клара. Из—за меня - да. И вы, принцесса, кто знал ее — ведь когда—то она была вашей гувернанткой, - можете ли вы действительно предположить, что она была бы верна мне, если бы не доверяла мне и не чувствовала, что это правильно? Ты так презрительно обошелся с ней, когда вошел.

Принцесса. Кажется, я вторгся в самый непостижимый роман!—Значит, вы любите короля? (КЛАРА кивает головой.) Он знает, как любить и сделать женщину счастливой! Он ослепительное создание!— Сейчас мы увидим, будешь ли ты страдать за все сердца, которые он разбил. Ты не первая женщина, которую он полюбил.

Клара. Принцесса!

Принцесса. Да, пусть это запомнится тебе! Твое счастье расшито слезами!

Клара. Жестоко с твоей стороны упрекать меня в этом.

Принцесса. Прости меня! Я действительно не это имела в виду.—Но еще есть время надеть более подходящее платье. Если вы не осмеливаетесь принимать подарки от короля — вы могли бы принять их от кого-нибудь другого? В конце концов, невеста короля - это невеста короля, знаете ли!

Клара. Он сказал мне, что мне не нужно ничего больше, чем это.

Принцесса. Не в его глазах, осмелюсь сказать. Но мы, женщины, знаем немного больше!—Если бы это было всего лишь ожерелье? Ты примешь это? (Начинает расстегивать свои.)

Клара. Я знал, что ты добрая.—Но я не осмеливаюсь.

Принцесса. Почему бы и нет?

Клара. Потому что— потому что люди подумают, что... (Разражается слезами. Пауза.)

Принцесса. Послушай, дитя мое. Все это чистое безумие; но — поскольку этого нельзя изменить — как только двор соберется, я займу свое место рядом с вами и не покину вас, пока все не закончится. Скажите это королю! До свидания!

Клара (направляясь к ней). Принцесса!

Принцесса (целует ее и шепчет). Разве ты тоже не позволила ему поцеловать себя?

Клара (шепотом). Да, видела.

Принцесса (целует ее, когда она храпит). Люби его! (Слышен стук колес кареты. Входит БАРОНЕССА.)

Баронесса. Я слышу королевскую карету.

Принцесса. Я не желаю с ним встречаться. (Протягивает БАРОНЕССЕ руку.) Баронесса! (Указывает на дверь, через которую вошла БАРОНЕССА.) Могу я выйти через нее?

Баронесса. ДА. [Она уводит ПРИНЦЕССУ на УЛИЦУ. Мгновение спустя СЛУЖАНКА вводит КОРОЛЯ, который одет в простую одежду и без украшений.]

Король. Клара!

Клара. Друг мой! (Они обнимаются.)

Король. Что это значит?

Клара. Что?

Король. Карета принцессы здесь?

Клара. Она просила меня поприветствовать вас. Она только что ушла и...

Король. И...?

Клара. Она сказала, что, как только двор соберется, она займет свое место рядом со мной и останется там, пока мы не покинем дворец.

Король. Возможно ли это?

Клара. Это правда.

Король. Ты покорил ее! Я знаю, что ее можно покорить — у нее есть сердце, так же как и голова! Это хорошее предзнаменование!—И она предложила сделать это! Что скажет на это наша драгоценная знать?

Клара. Они про улицы, не так ли?

Король. А, тогда ты знаешь?

Клара. Я также знаю, что за пределами клуба произошли беспорядки.

Король. Ты и это знаешь?— и не боишься?

Клара. Возможно, я мог бы им стать, но есть кое-что еще, чего я боюсь больше. (Подходит ближе к КОРОЛЮ.)

Король. Что это?

Клара. Ты знаешь. (Пауза.)

Король. Вы тоже беспокоились о нем сегодня?

Клара. Весь день — непрерывно. Должно быть, что-то случилось.

Король. Что ж, теперь я могу сказать вам, где он.

Клара (нетерпеливо). Наконец-то! Вы нашли его?

Король. Бабушка была у него.

Клара. Слава Богу! Это далеко отсюда?

Король. Сегодня вечером, сразу после суда, мы с тобой отправимся туда специальным поездом. Мы будем там завтра рано утром.

Клара (обвивая руками его шею). Спасибо, спасибо! Какой ты хороший! Спасибо! Как он? Он болен?

Король. ДА.

Клара. Я знал это? И неумолимая?

Король. ДА.

Клара. Я чувствую это! (Теснее прижимается к нему в объятиях.)

Король. Ты боишься?

Клара. Да!

Король. Дорогая, когда ты увидишь его, возможно, твой страх пройдет.

Клара. Да, только позволь мне увидеть его! Что бы он ни сказал, позволь мне увидеть его!

Король. Через двенадцать часов ты это сделаешь! И я буду с тобой.

Клара. Самое прекрасное в тебе - это твоя доброта. О, я так рада, что ты приехала! Я больше не могла выносить свои страхи.

Король. Из-за тебя происходят разногласия!

Клара. О! (Снова устраивается поудобнее в его объятиях.)

Король. Терпи!—Скоро все закончится.

Клара. Я верю, что так и будет. Да, я знаю, что так и будет.—Позволь мне немного прогуляться! (КОРОЛЬ расхаживает с ней взад-вперед.)

Король. И обратим наши мысли к чему-нибудь другому! Ты знаешь, откуда я пришел?

Клара. Где?

Король. Из нашего маленького домика в парке.

Клара. Да ведь мы проезжали мимо него вчера!

Король. Вы почувствуете присутствие только одного человека! Куда бы вы ни пошли, вас будут окружать те мысли, которые у меня были о вас там. Если вы выглянете в окно или выйдете на балкон — на каждом камне, у каждого поворота ручья, на лужайках, под деревьями, среди кустов — везде вы найдете спрятанные тысячи мыслей о себе. Произнесите слова “моя дорогая девочка”, и все они соберутся вокруг вас!— Давайте присядем.

Клара. Все это похоже на сказку.

Король. А я - последний сказочный принц! (Садится и сажает ее к себе на колени.) А ты - маленькая служанка, которая приходит в сопровождении добрых фей в заколдованный замок, чтобы разбудить его. Злые чары удерживали его во сне много-много лет.

Клара. На долгие, долгие годы!

Король. На самом деле я - это не я, как и ты - не ты. Монарх был околдован давным-давно. Он был превращен в дикого зверя, который давал волю своей страсти ночью и спал днем. И вот теперь дева скромного звания превратилась в женщину и освободила его от чар.

Клара. В самом деле! Ах, ты так ловко придумываешь всякие штуки, чтобы развеять мои страхи. И тебе всегда это удается. Но в конце концов, ты же знаешь, у меня нет ни сил, ни мужества, я так слаб.

Король. У тебя больше силы, чем у меня! — больше, чем у кого-либо из тех, кого я когда-либо знал.

Клара. Нет, не говорите так; но — вы можете быть уверены в этом! — если бы я не чувствовал, что у меня есть какая-то сила, я бы никогда не попытался связать свою судьбу с вашей.

Король. Я объясню тебе, кто ты такой! Некоторые люди гораздо более духовны, более утонченно устроены, чем другие; и они в сто раз чувствительнее. И они воображают, что это слабость. Но это только они черпают свою силу из более глубоких источников, по тысяче незаметных каналов. Вы часто увидите их с гордо поднятой головой, когда другие терпят бедствие; они просто сгибаются перед бурей с гибкой силой, когда другие ломаются под ее натиском. Вы такие!

Клара. Ты очень изобретательна, когда начинаешь объяснять мне!

Король. Ну, послушай это! В то время, когда я так плохо обращался с тобой, твой ужас каждый раз, когда я приближался к тебе, был таким жалким, что он всегда был у меня перед глазами и звенел в ушах, как крик агонии израненного сердца. Это правда! Меня это тоже наполнило ужасом. Вы называете это слабостью - чувствовать что-то настолько сильно, что другой человек поддается вашим чувствам против своей воли?

Клара. Нет.

Король. А потом, когда я снова нашел тебя — то, как ты слушал меня —

Клара (останавливая его поцелуем). Не будем говорить об этом сейчас!

Король. Тогда о чем же мы будем говорить? Начинать пока рановато.—А, я понял! Мы поговорим о впечатлении, которое вы произведете этим вечером, когда пройдете по ярко освещенным комнатам, сияя на фоне отвратительной клеветы! Красиво сказано, не так ли? “Это она?” - подумают они. И тогда в их глазах появится нечто такое, что обманет их, заставив думать, что жемчуг и золото усыпали твои волосы, твое платье, твою...

Клара (закрывая ему рот рукой). Нет, нет, нет! Сейчас я расскажу тебе маленькую историю!

Король. Рассказывай!

Клара. Однажды, когда я была ребенком, я увидела, как наполняют воздушный шар, и от газа шел ужасный запах. Позже, когда я увидел, как в воздух поднимается сверкающий воздушный шар, я подумал про себя: “Ах, этот ужасный запах был от чего-то горящего; они должны были сжечь это, чтобы воздушный шар смог подняться”. И после этого каждый раз, когда я слышала что-нибудь ужасное о моем отце, я чувствовала, как внутри меня что-то горит, и я думала о воздушном шаре и представляла, что чувствую его запах. И вдруг мне показалось, что я вижу, как он поднимается; ужасная часть была сожжена, и он смог подняться ввысь! Уверяю вас, этот воздушный шар был для меня добрым гением. И теперь, годы спустя, когда я сам стал мишенью для клеветы — и вы ради меня, — я почувствовал точно то же самое. Каждое слово обжигало; но я преодолел это в одно мгновение и поднялся высоко, высоко над всем этим! Кажется, я никогда не дышал такой чистой атмосферой, как через некоторое время после того, как обо мне было сказано что-то жестокое.

Король. Я, конечно, сразу же приступлю к работе и обругаю тебя, если это даст такие восхитительные результаты! Я начну с подборки из сегодняшних газет: “Ты Аспазия! Ты Мессалина! Ты Помпадур! Вы, филлоксера, пожирающая всю нашу моральную лозу! Вы, голубоглазое проклятие страны, которое вызывает панику на денежном рынке, свергает министерства и нарушает все расчеты на выборах! Ты озорной хобгоблин, который подливает желчь в чернила типографий и яд в кофе людей, наполняет головы всех старых леди жужжащими мухами, а королевское Величество миллионом любовных безумств!” Знаете ли вы, что, помимо всего вреда, который вы наносите сегодня, вы ускоряете революцию на десять лет? Да! И никто не может быть уверен, что ты не следовал тем же порочным курсам последние сто лет или больше! Все наши царственные и благородные предки переворачиваются в могилах из-за тебя! И если у наших покойных королев остались хоть какие—то носы...

Клара (перебивая его). Баронесса! (Они встают. Входит БАРОНЕССА, одетая в плащ поверх придворного платья и перекинувшая через руку плащ КЛАРЫ.]

Баронесса. Я должен взять на себя смелость побеспокоить вас. Время вышло!

Король. Мы убивали его, болтая чепуху.

Баронесса. И это привело вас в хорошее расположение духа?

Король (беря шляпу). В наилучшем расположении духа! Вот, моя дорогая (застегивает плащ КЛАРЫ на плечах), вот тебе последнее скандальное укрытие! Когда мы снова это снимем, ты будешь сиять в свете своей собственной правды. Пойдем! (Подает ей руку, и они, спотыкаясь, идут в конец комнаты. Внезапно на их пути появляется призрак изможденной фигуры, опирающейся на костыли, и пристально смотрит на них. Его волосы и борода в диком беспорядке, изо рта течет кровь. КЛАРА издает испуганный крик.]

Король. Во имя всего святого, что это?

Клара. Мой отец!

Король. Где? (БАРОНЕССЕ.) Идите и посмотрите! (БАРОНЕССА открывает заднюю дверь и выглядывает).

Баронесса. Я никого не вижу.

Король. Посмотри в конец коридора!

Баронесса. Там тоже никого нет! [КЛАРА безжизненно падает в объятия КОРОЛЯ. После одного или двух судорожных подергиваний ее руки выскальзывают из его рук, а голова запрокидывается.]

Король. Помогите, помогите!

Баронесса (бросаясь к нему с воплем). Клара!

[Занавес]

АКТ IV

[СЦЕНА. — Комната в бабушкином доме; такая же, как в акте I, сцена II. БАБУШКА стоит у своего стола справа. Входит ФЛИНК с футляром для пистолета, который он кладет на стол.]

Бабушка. Ты?

Флинк. Как видишь. (Некоторое время ходит взад-вперед, ничего не говоря.)

Бабушка. Я не видел тебя с того дня, как здесь был король.

Флинк. Нет.— Ты уже взял отпуск?

Бабушка. Да; но, в любом случае, теперь у меня, вероятно, будут вечные каникулы! Выборы идут против нас.

Флинк (расхаживая по комнате). Я слышал. Клерикальная партия и реакционеры побеждают.

Бабушка. Этого бы не было, если бы не ее несчастная смерть. (Замолкает и вздыхает.)

Флинк. Небесный суд — вот что говорят священники, и женщины, и реакционеры —

Бабушка.—и домовладельцы. И они действительно в это верят.

Флинк (останавливаясь). Ну, ты в это не веришь?

Бабушка (после паузы). Во всяком случае, я интерпретирую это иначе, чем...

Флинк. — от священника? Естественно. Но может ли кто-нибудь сомневаться в том, что это был перст судьбы?

Бабушка. Значит, судьба приняла облик ее отца?

Флинк. Являлся ли ей ее отец в момент своей смерти или нет (пожимает плечами) - это вопрос, который меня не интересует. Я не верю в такие вещи. Но я верю, что она испытывала угрызения совести. Я верю, что это могло вызвать у нее болезненные видения.

Бабушка. Я знал ее довольно хорошо, и я готов поручиться, что у нее не было угрызений совести. Она подходила к своей задаче с энтузиазмом. Любой, кто знал ее, скажет вам то же самое. Для нее король был превыше всего.

Флинк. Тогда от чего она умерла? От энтузиазма?

Бабушка. Из-за того, что была слишком взволнована силой своих эмоций. Ее задача была слишком велика для нее. Время для этого еще не созрело. [Печально.] Наш эксперимент был обречен на провал.

Флинк. Ты осуждаешь это, когда говоришь так!— Но с последним вздохом она крикнула: “Мой отец!” И как раз в этот момент он умер, в пятидесяти милях от нее. Либо она видела его, либо ей показалось, что она видит его, стоящего перед ней. Но его окровавленная, истерзанная, искалеченная фигура, стоящая на пути ее преступного продвижения к трону, — разве это не символ того, что истерзанное человечество восстает против монархии в тот самый момент, когда монархия желает искупить вину! Его вина на протяжении тысячелетий слишком черна. Судьба непреклонна.

Бабушка. Но с каким результатом? Мы уже избавились от монархии?

Отступление. Мы избавились от этой вероломной попытки согласовать это с современными условиями. Слава Богу, она появляется рука об руку с парсонами и реакционерами, ничуть не пострадав от своего временного затмения.

Бабушка. Так что, я полагаю, все в порядке?

Флинк. На данный момент — да. Но раньше здесь существовала сильная республиканская партия, которая пользовалась всеобщим уважением и добивалась необычайных успехов. Где она сейчас?

Бабушка. Я знал, что ты пришла именно поэтому.

Флинк. Я пришел призвать тебя к ответу.

Бабушка. Если бы я был на твоем месте, я бы так не поступил по отношению к поверженному и раненому другу.

Флинк. Республиканская партия часто терпела поражения, но до сих пор ее никогда не презирали. Кто виноват в этом?

Бабушка. Никто из нас никогда не думал, что заслуживает презрения.

Флинк. Предатель всегда этого заслуживает.

Бабушка. От нынешнего положения вещей до республики всего один шаг; и в конце концов нам придется сделать этот шаг.

Отступление. Но, по крайней мере, мы можем сделать это без предательства.

Бабушка. Я искренне верю, что то, что мы сделали, было правильно. Возможно, у нее случился выкидыш в первый раз, а может быть, и во второй, и в третий; но это единственно возможное решение.

Флинк. В этих словах ты провозгласил свою гибель.

Бабушка (более внимательно). Что ты хочешь этим сказать?

Отступление. Мы должны быть уверены, что подобная попытка больше не повторится.

Бабушка. Так вот оно что.—Теперь я начинаю тебя понимать.

Флинк. Республиканская партия распалась. В течение целого поколения она будет уничтожена презрением. Но сообщество без республиканской партии должно быть обществом без идеалов и без каких—либо стремлений к истине в своей политической жизни - и в других отношениях тоже! Это то, за что вы несете ответственность.

Бабушка. Ты делаешь мне слишком большой комплимент.

Флинк. Ни в коем случае! Их соблазнила ваша репутация, ваши личные качества и связи.

Бабушка. Послушай меня минутку! Раньше ты переоценивала меня в своих надеждах на меня. Сейчас ты переоцениваешь меня в своем осуждении. Ты переоцениваешь последствия нашей неудачи — кажется, ты никогда не можешь сделать ничего, кроме как промахнуться мимо цели. По этой причине ты опасен для своих друзей. Ты заманиваешь их. Когда дела идут хорошо, вы побуждаете их к чрезмерной активности; когда дела идут плохо, вы превращаете их уныние в отчаяние. Ваш чрезмерный энтузиазм затуманивает ваш разум. Вы не призваны судить кого бы то ни было; потому что вы втягиваете чистые истины, которые скрыты в вашей душе, в такой бешеный водоворот борьбы, что теряете их из виду; и тогда в них остается так мало правды, что в ваших руках они могут быть ответственны за преступления.

Вздрагиваю. О, избавьте меня от вашей диалектики! — потому что любому навыку, который у вас есть в них, я научил вас! Вы не можете оправдывать свои собственные грехи, перебирая список моих; это единственный ответ, который я могу вам дать! Я не стою перед вами как воплощение истины; я не хвастун. Нет; но просто как человек, который глубоко любил вас и теперь так же глубоко оскорблен вами, я задаю этот вопрос вашей совести: что вы сделали с той любовью, которую мы питали друг к другу? Где святое дело, которое мы оба отстаивали? Где наша честь, наши друзья, наше будущее?

Бабушка. Я сочувствую твоему горю. Неужели ты не сочувствуешь моему? Или ты думаешь, что я не страдаю?

Вздрагивай. Ты не можешь действовать так, как ты это делал, не навлекая на себя несчастье. Но есть и другие, с которыми следует считаться, кроме вас, и мы имеем право призвать вас к ответу. Ответьте мне!

Бабушка. И это действительно ты — ты, мой старый друг, — предлагаешь это сделать?

Флинк. Видит Бог, я бы предпочел, чтобы это сделал кто-нибудь другой! Но никто не может сделать это так хорошо, как я, потому что никто другой не любил тебя так, как я. Ты говоришь, я ожидал от тебя слишком многого? Единственное, чего я хотел от тебя, это чтобы ты была верна! Я так часто разочаровывался; но в тебе и твоей спокойной силе я думал, что обрел великолепную уверенность в том, что, пока ты жив, наше дело будет держаться гордо и уверенно. Это был ваш престиж, который привел его к существованию; ваше богатство, которое поддерживало его. Он не взывал громко к крови мучеников!—Вы были счастьем моей жизни; моя душа обновила свои силы благодаря вам.

Бабушка. Старый друг—!

Флинк. Я был стар, а ты молод! Твоя природа была гармоничным целым — это было то, на что мне нужно было опереться.

Бабушка. Флинк, мой дорогой старый друг!

Вздрагиваю. И теперь ты стоишь здесь — сломленный человек, и все наше дело разрушено вместе с тобой; все наши жизни сломаны — по крайней мере, моя —

Бабушка. Не говори так!

Флинк. Ты разрушил мою веру в человечество — и в самого себя, ибо я вижу, какую ошибку совершил; но это будет последнее, что я совершу! Я принял вас в самое сердце своего сердца — и теперь единственное, что я могу сделать, это призвать вас к ответу!

Бабушка. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Скажи мне!

Флинк. Мы должны стоять лицом к лицу — вооруженные! Ты должен умереть! [Пауза.]

Бабушка (без особого удивления). Из нас двоих тебе будет труднее всего, старый друг.

Флинк. Ты думаешь, твоя цель будет более верной из двух? (Подходит к столу.)

Бабушка. Я думал не об этом, а о том, какой будет твоя жизнь после. Я знаю тебя.

Флинк (открывая футляр с пистолетом). Тебе не нужно беспокоиться! Моя последующая жизнь не будет долгой. То, что вы сделали, лишило меня всего, ради чего стоило жить в этом поколении, и я не стремлюсь дожить до следующего. Итак, со всем этим покончено! (Берет пистолеты.)

Бабушка. Ты имеешь в виду здесь?

Флинк. Почему бы и нет? Мы здесь одни.

Бабушка. Король спит в соседней комнате. (Указывает на дверь рядом со своим столом.)

Флинк. Король здесь?

Бабушка. Он приходил сюда сегодня вечером.

Флинк. Что ж, это его разбудит; когда-нибудь ему все равно придется проснуться.

Бабушка. Это было бы ужасно! Нет!

Флинк. В самом деле? Это ради него ты предал меня. Ты сделал это, как только снова встретил его. Он околдовал тебя. Пусть услышит и увидит, что он натворил! (Протягивает пистолеты.) Вот!

Бабушка. Подожди. То, что ты только что сказала, вызывает у меня сомнение. В конце концов, разве не месть является мотивом того, что ты делаешь?

Отступление. Месть?

Бабушка. Да. Не пойми меня неправильно; я не пытаюсь выкрутиться. Если бы я была свободна выбирать, я бы выбрала смерть, а не что-либо другое. Король тоже это знает. Но я спрашиваю, потому что должна быть какая-то серьезная причина для всего, что может произойти. Я не собираюсь вставать и сталкиваться с чувством мести, которое так необоснованно.

Флинк (кладет пистолеты на стол). Я ненавижу человека, который сбил тебя с пути — это правда. Когда я объяснял вам причины, по которым я взял на себя задачу призвать вас к ответу, возможно, я забыл об этом. Я ненавижу его. Но инструмент, приводящий приговор в исполнение, - это одно, а сам приговор - совсем другое. Вы приговорены к смертной казни, потому что предали наше дело — и потому что вы говорите, что поступили правильно. Мир узнает, чего это стоит. Это стоит человеческой жизни.

Бабушка. Да будет так!

Флинк. Пистолеты заряжены. Я зарядил их сам. Полагаю, вы все еще верите в мою честь?

Бабушка (с улыбкой). Действительно, есть.

Щелчок. В одном из них холостой патрон, другой полностью заряжен. Выбирайте!

Бабушка. Но что ты имеешь в виду? Предположим, я бы—?

Флинк. Не бойся! Небеса решат! Ты не выберешь полностью заряженный!— Мы будем стоять лицом к лицу.

Бабушка. Ты решаешь все — приговор, вызов, выбор оружия, правила дуэли -!

Флинк. Ты этим недоволен?

Бабушка. Ни в коем случае! Всегда пожалуйста! У нас не будет секундантов? Пусть будет так. Но место?

Флинк. Место? Здесь!

Бабушка. Ужасно!

Флинк. Почему? (Протягивает ему два пистолета. Дверь слева тихо открывается. АННА заглядывает внутрь, видит, что происходит, и с жалкой попыткой закричать бросается к бабушке, защищающе обнимая его и лаская со всеми признаками крайнего ужаса.]

Бабушка (наклоняется и целует ее). Она права! Зачем мне умирать ради скучных теорий, когда я могу держать жизнь в своих руках, как держу сейчас? В конце концов, у человека, которого любят, что-то остается. Я не умру!

Флинк. Если бы тебя не любили, мой друг, тебе, возможно, позволили бы жить. Крик скорби раздастся по всей стране, от королевского дворца до самой жалкой лачуги, когда в вас будут стрелять. И именно поэтому я должен это сделать! Чем громче крик скорби, тем больше будет тишины после этого. И в этой тишине можно найти ответ на вопрос “Почему?” Люди больше не позволят себя обманывать.

Бабушка. Ужасно! Я этого не сделаю! (Поднимает Анну на руки, как ребенка.)

Флинк (подходя к нему). Перед вами не просто теория. Посмотрите на меня!

Бабушка. Старый друг —так должно быть?

Флинк. Это должно случиться. Мне больше ничего не остается.

Бабушка. Но не здесь.

Флинк. Поскольку этого не может быть здесь, тогда выйди в парк. (Убирает пистолеты в футляр.) Ты у меня в долгу.

Бабушка (Анне). Ты должна уйти, моя дорогая!

Флинк (засовывая футляр с пистолетом под мышку). Нет, пусть она останется здесь. Но ты пойдешь! (Все трое направляются к двери. АННА не отпускает бабушку, и начинается борьба, пока он, наполовину приказывая, наполовину умоляя, не убеждает ее остаться. Двое мужчин выходят, закрыв за собой дверь. Она бросается к двери, но та заперта снаружи. Она в отчаянии опускается на пол, затем встает, словно осененная внезапной идеей, бросается в комнату справа и почти сразу же появляется снова, таща за собой КОРОЛЯ. Он полуодет и без обуви.]

Король. Что это? [Слышен выстрел.] Что это? [АННА тянет его к двери. Он пытается открыть ее, но тщетно. Она бросается к окну, КОРОЛЬ следует за ней. Тем временем снаружи открывается дверь, и входит ФАЛЬБЕ, явно охваченный эмоциями.] В чем дело, Фальбе? (АННА выбегает.)

Фальбе. Его Превосходительство министр внутренних дел—

Король. Ну, и что с ним?

Фальбе. — был убит!

Король. Министр внутренних дел?—Бабушка?

Фальбе. ДА.

Король. Бабушка?—Что ты сказала?

Фальбе. Он был убит!

Король. Бабушка? Невозможно!—Где? Почему? Я услышал его голос только сейчас, здесь!

Фальбе. Тот парень застрелил его — седовласый парень, республиканец

Король. Флинк? Да, я и здесь слышал его голос!

Фальбе. Это было в парке! Я сам это видел!

Король. Сам это видел? Негодяй! (Выбегает.)

Фальбе. Как я мог помешать сумасшедшему? [Следует за КОРОЛЕМ. Дверь открыта, и через нее видно, как мимо пробегает мужчина, кричащий: “Где?” Другие следуют за ним, и среди звука торопливых ног слышатся крики: “Боже милостивый!” — ”В парке, вы сказали?” - ”Доктор! Позовите врача!” — ”Кто это сделал?” — ”Тот парень, который бежал к реке!” — ”За ним! За ним!” — ”Принеси тачку с завода!” — Через некоторое время КОРОЛЬ возвращается один, выглядя растерянным. Некоторое время он стоит неподвижно и молчит.]

Король. Какая счастливая улыбка была на его лице! Точно так же, как улыбалась она!—Да, это, должно быть, счастье! (Закрывает лицо руками.) И он тоже умер за меня! Мои единственные двое... (Срывается.) Так вот какую цену им приходится платить за любовь ко мне!—И немедленно! Немедленно!—Конечно! Конечно! [Слышен шум возвращающейся толпы и крики: “Сюда!” — ”В голубую комнату!” Женщины и дети врываются, все в слезах, окружают АННУ и мужчин, которые несут тело бабушки, и следуют за ними в комнату слева. Слышны крики: “Почему он должен был умереть?” — ”Он был таким хорошим!” — ”Что он сделал, чтобы заслужить это!” — ”Он был лучшим человеком в мире!”]

Король. “Он был лучшим человеком в мире!” - Да. И он умер ради меня! Это означает что-то хорошее с моей стороны!— самое лучшее из возможных! Интересно, они сейчас вместе? О, дай мне знак! — или я прошу слишком многого? [Толпа снова выходит, рыдая, и слышны крики: “Он выглядит таким красивым и умиротворенным!” — ”Я не могу заставить себя поверить в это!” Когда они видят КОРОЛЯ, они приглушают свои голоса и все выходят так тихо, как только могут. Когда они выходят, слышен голос МЭРА, спрашивающий: “Он здесь?”, и ответ: “Нет, в голубой комнате, вон там”. Затем голос ГЕНЕРАЛА: “И убийца сбежал?”— Ответ: “Они ищут его в реке!”— Голос ГЕНЕРАЛА: “В реке?" Он прыгнул в реку?”— Голос СВЯЩЕННИКА: “Шокирующе!” Несколько мгновений спустя ГЕНЕРАЛ с БЭНГОМ, МЭР и СВЯЩЕННИК входят из другой комнаты. Они останавливаются, увидев КОРОЛЯ, который стоит у стола спиной к ним, и перешептываются.]

Генерал. Разве это не король?

Остальные. Король?

Мэр. Король вернулся? Должно быть, он пришел ночью!

Бах. Дай-ка посмотреть!—Я знаю его лично.

Генерал (удерживая его). Конечно, это король.

Мэр. Неужели?

Бах. Я узнаю его по возбуждению! Это он.

Генерал. Тише! Давайте снова тихо выйдем! [Они начинают удаляться.]

Мэр. Он опечален. Естественно.

Взрыв. Сначала ее смерть, а потом это!

Священник. Это суд небес!

Король (оборачиваясь). Кто это? Что? (Выходит вперед.) Кто это сказал? [Все они останавливаются, снимают шляпы и кланяются.] Возвращайтесь! [Они поспешно возвращаются.] Кто сказал: “Это суд небес”?

Генерал. Ваше величество должны простить нас — мы просто решили немного прогуляться; я здесь, чтобы провести Рождество с моим другом мистером Бэнгом, у которого здесь фабрика — филиал его завода, — и мы случайно встретили мэра и священника, присоединились к компании — и прогуливались, когда услышали выстрел. Выстрел. Мы больше ни о чем не думали, пока не подошли ближе и не увидели бегущих людей, и не услышали громкие крики и беспорядки. Большие беспорядки — да. Мы, конечно, остановились и пришли посмотреть, что это было. Пришли, конечно, посмотреть, что это было. И они сказали нам, что министр внутренних дел...

Король. Какое мне дело до всего этого! [ГЕНЕРАЛ кланяется.] Кто сказал: “Это суд небес”? [Никто не произносит ни слова.] Ну же, ответь мне!

Мэр. Мне кажется, это был священник.

Король (СВЯЩЕННИКУ). Неужели у тебя не хватает смелости сказать мне это самому?

Генерал. Вероятно, наш преподобный друг не привык находиться в присутствии членов королевской семьи.

Священник. Это первый раз, когда ... когда я имел честь говорить с вашим величеством... В тот момент я не чувствовал себя достаточно уверенным в себе, чтобы...

Король. Но ты был достаточно хладнокровен, когда говорил это! Что ты имел в виду, говоря, что это был “суд небес”?— Я спрашиваю вас, что вы имели в виду под этим.

Священник. Я действительно не совсем понимаю — это вырвалось само собой—

Король. Это ложь! Кто-то сказал: “Сначала ее смерть, а потом это”. И ты сказал: “Это суд небес”.

Мэр. Совершенно верно, ваше величество.

Король. Прежде всего, ее смерть? Это означало смерть моей нареченной, не так ли?

Бац и священник. Да, ваше величество.

Король. “А потом это” означало "мой друг" — мой дорогой друг! (С чувством.) Почему небеса приговорили этих двоих к смерти? (Пауза.)

Генерал. Весьма прискорбно, что мы совершенно невольно потревожили ваше Величество в момент, когда чувства вашего Величества, естественно, столь переполнены...

Король (перебивая его). Я спросил тебя, почему небеса приговорили этих двоих к смерти. (Обращаясь к ВИКАРИЮ.) Ты священник; вышиби себе мозги!

Священник. Ну, ваше величество, я думал, что... я имел в виду, что... что небеса чудесным образом остановили ваше Величество...

Общее. “Рискнул проверить”, я думаю, было бы более подходящим.

Священник.—от продолжения курса, который многие люди считали таким неудачным — я имею в виду, таким фатальным для нации и церкви; остановил ваше Величество...

Генерал (вполголоса). Рискнул проверить.

Священник.—отняв у вашего Величества двух человек, которые...двух людей, которые... в первую очередь того, кто...

Король. Тот, кто?—

Священник. Который был...

Король. Кто был? Блудница, которая хотела сесть на трон?

Священник. Это слова вашего величества, а не мои. (Вытирает лоб.)

Король. Признайся, что они выражают то, что ты имел в виду!

Священник. Признаюсь, я слышал — что люди говорят—это-

Король. Молись небесам, чтобы хоть на один день твои мысли были такими же чистыми, как у нее были каждый день. [Разражается слезами. Затем порывисто говорит.] Как давно вы служите священником?

Священник. Пятнадцать лет, ваше величество.

Король. Значит, ты уже был посвящен в сан в то время, когда я вел распутный образ жизни. Почему ты тогда ничего мне не сказал?

Священник. Мой всемилостивый король —

Король. Бог - единственный “всемилостивый Король"! Не богохульствуй!

Священник. В мои обязанности не входило...

Генерал. Наш друг не придворный капеллан. У него всего лишь приход в этом городе —

Мэр. И его работа лежит в основном среди рабочих фабрики.

Король. И поэтому в ваши обязанности входит не говорить мне правду, а нападать на моих дорогих умерших друзей, разглагольствуя о небесном суде и повторяя гнусную ложь? Это ваш долг?

Мэр. Я имел честь знать только одного из— покойного. Ваше величество оказали ему честь своей дружбой; величайшая честь, которой может обладать подданный. Я хотел бы сказать, что редко можно найти более благородное сердце, более возвышенный ум или более скромную верность, чем у него.

Генерал. Я хотел бы, если позволите, воспользоваться предоставленной мне возможностью разделить скорбь моего государя, скорбь, к которой весь его народ должен испытывать глубочайшее уважение, но особенно те, кто в силу своего высокого положения более всего призван быть столпами монархии; пользуясь этой возможностью, я говорю — и я знаю, что сделаю это как представитель многих тысяч подданных вашего Величества — выразить сочувствие, непритворную скорбь, которые будут излиты при известии об этой новой потере, постигшей ваше Величество. сердце — потеря, которая вновь вызовет ужас в стране и сделает более чем когда—либо необходимым принятие самых суровых мер против партии, для которой нет ничего святого, ни особы короля, ни высших должностных достоинств, ни неприкосновенности жилища, — партии, само существование которой зависит от подстрекательства к мятежу, и ее больше нельзя терпеть, но следует, как врага трона и общества, подвергнуться всем ужасам закона, пока...

Король. А как насчет сострадания, мой друг?

Генерал. Сострадание?

Король. Не для республиканцев, а для меня!

Генерал. Именно сострадание, которое вся нация будет испытывать к вашему Величеству, заставляет меня, несмотря ни на что, призвать правосудие к вмешательству в этот конкретный кризис! Ужас—

Король. — должно быть, это наше оружие?

Генерал. Да! Может ли кто-нибудь представить себе более бесценное доказательство заботы народа о своем Короле, чем то, что в этот торжественный момент раздаются тревожные нотки его голоса, кричащего: " Долой врагов трона!"

Король (отворачиваясь). Нет, у меня не хватит духу на такую ложь!

Мэр. Должен сказать, что я полностью согласен с генералом. Чувство привязанности, благодарности, уважения —

Генерал.—наследие преданности, которое предки вашего Величества, блаженной памяти...

Король (священнику). Вы, сэр, что означает то, что мои предки “блаженной памяти”?

Священник (после минутного раздумья). Это уважительный намек на них, ваше величество.

Король. Вы имеете в виду уважительную ложь. [Пауза. АННА выходит из комнаты слева и бросается к ногам КОРОЛЯ, обнимая его колени в безысходной скорби.] Ах, вот и глоток истины!—И ты приходишь ко мне, дитя мое, потому что знаешь, что мы двое можем скорбеть вместе. Но я не плачу, как вы; потому что я знаю, что долгое время он втайне молился о смерти. Теперь его желание исполнилось. Так что вы не должны плакать так горько. Ты должен желать того же, чего желал он, ты знаешь. Ах, какая печаль в ее глазах! (Всхлипывает.)

(ГЕНЕРАЛ подает остальным знаки, что всем им следует тихо удалиться, не оборачиваясь. Они постепенно удаляются; но КОРОЛЬ поднимает глаза и видит, что они делают.)

Генерал. Из уважения к горю вашего величества мы собирались...

Король. Молчать! Кладя руку на голову этого бедняги, который привык так скромно и преданно полагаться на свою доброту сердца, я хочу сказать кое-что в память о моем друге. (АННА прижимается к нему, плача. Остальные почтительно подходят ближе и ждут.) Бабушка была самым богатым человеком в стране. Почему он не боялся людей? Почему он верил, что ее спасение заключается в ниспровержении нынешнего положения дел?

Бах. Мистер Гран, при всех его замечательных качествах, был провидцем.

Король. Он унаследовал не все свое огромное состояние; значительную его часть он накопил сам.

Взрыв. Как деловой человек, мистер Гран был выше всяких похвал.

Король. И все же провидец? Эти две вещи абсолютно противоречат друг другу.— Однажды ты назвал меня “висячим замком на твоей кассе”.

Бах. Я позволил себе, при всем уважении, отпустить эту шутку, которая, тем не менее, была не чем иным, как серьезной правдой!

Король. Почему он, встретивший свою смерть, считал, что безопасность для его кассы исходила от тех, кто был ниже него, пока он делал то, что было правильно, а не от тех, кто был выше его? Потому что он понимал время. Никакой вопрос эгоизма не стоял у него на пути к этому.— Это моя надгробная речь над ним! — [Обращаясь к Анне.] Вставай, моя дорогая! Ты понял, что я сказал? Не плачь так! (Она прижимается к нему, всхлипывая.)

Священник. Он был очень великим человеком! Когда ваше величество так говорит, я полностью признаю это. Но ваше Величество может быть уверено, что, хотя нам, возможно, и не посчастливилось видеть так далеко вперед и так ясно — хотя наш ментальный горизонт может быть узким, — мы от этого не становимся менее преданными вашему Величеству! Наш долг как подданных сказать об этом, хотя ваше величество в своей сердечной печали, кажется, забывает об этом - кажется, забывает, что мы тоже всего ждем от вашего Величества благосклонности, мудрости и справедливости. (Обильно потеет.)

Король. Это очень странно! Мой дорогой друг никогда не говорил мне ничего подобного. (Пауза.) У него был самый процветающий бизнес в стране. Когда я пришел к нему и попросил отказаться от этого, он сразу же это сделал. И в конце концов он умер за меня. Таким человеком он был. (Анне.) Иди к нему, моя дорогая! Ты - само воплощение тупой преданности. Хотя я не заслуживаю того, чтобы рядом со мной были такие, как ты, все же, ради того, кто мертв, я попрошу тебя сделать это, когда я тоже ... (Замолкает.) Да, да, идите туда сейчас же! Я приду. Вы понимаете? Я приду. (АННА уходит в другую комнату.) Вот и все! [Он повторяет ей свои слова каждый раз, когда она оглядывается на ходу.] Да, прямо сейчас!—Вот и все!—Совсем скоро! Ступай сейчас!

Бах. Простите, ваше величество, но здесь ужасно жарко, и привязанность моего сердца, которая беспокоит меня, причиняет мне боль. Будет ли вашему величеству угодно позволить мне удалиться?

Мэр. При всем уважении, я хотел бы, чтобы мне разрешили обратиться с такой же просьбой. Ваше Величество, очевидно, очень расстроены, и я уверен, что мы все не желаем, чтобы наше присутствие — которое, действительно, было непреднамеренным и непрошеным с нашей стороны — усилило душевное смятение, которое так естественно при благородном нраве вашего Величества и так неизбежно, учитывая глубокое чувство благодарности, которое ваше Величество должно испытывать к другу, который...

Король (перебивая его). Тише, тише! Давайте проявим немного уважения к истине в присутствии мертвых! Не поймите меня превратно — я не хочу сказать, что кто-либо из вас стал бы умышленно лгать; но атмосфера, окружающая короля, заражена. И, что касается этого — всего пару слов. У меня совсем мало времени. Но в качестве прощального послания от меня —

Священник. Прощальное послание?

Король.—передайте мой привет тому, что в этой стране называется христианством. Передайте это от меня! В последнее время я много думал о христианском народе.

Священник. Я рад это слышать!

Король. Твой тон меня раздражает! Приветствуй тех, кто называет себя христианами —. О, перестаньте, перестаньте — не вытягивайте так шеи и не сгибайте спины, как будто самые драгоценные слова мудрости вот-вот сорвутся с моих губ! (Самому себе.) Есть ли смысл говорить им что-нибудь серьезное? (вслух.) Я полагаю, вы христиане?

Генерал. Ну конечно! Вера бесценна—

Король.—в поддержании дисциплины? [Мэру.] А как насчет вас?

Мэр. Меня учили мои родители, блаженной памяти —

Король. О, так они тоже “блаженной памяти”, не так ли? Ну, и чему они тебя научили?

Мэр. Бояться Бога, чтить короля—

Король.—и любите братство! Вы государственный служащий, господин мэр. Вот что такое христианин в наши дни. [Обращаясь к БЭНГ.] А вы?

Бац. В последнее время я так редко бываю в церкви из-за своего кашля. И в этой нездоровой атмосфере —

Король.—Ты идешь спать. Но ты христианин?

Взрыв. Несомненно!

Король (священнику). И вы, конечно, один из них?

Священник. Милостью Божьей я надеюсь на это!

Король (щелкая пальцами). Да, такова формула правил, мой добрый друг! Вы все отвечаете картой! Очень хорошо, тогда — вы сообщество христиан; и это не моя вина, если такое сообщество отказывается проявлять какой-либо серьезный интерес к тому, что действительно влияет на христианство. Передайте ему от меня, что он должен присматривать за монархией.

Священник. Христианство не имеет к таким вещам никакого отношения. Оно касается только душ человеческих!

Король (в сторону). Этот голос. (Вслух.) Я знаю — это касается не воздуха, которым дышит пациент, а только его легких! Превосходно!—И все же христианству следовало бы присматривать за монархией. Следовало бы вырвать из нее ложь! Не следует собираться толпой, чтобы поглазеть на коронацию в церкви, подобно обезьянам, ухмыляющимся павлину! Я знаю, что я чувствовал в тот момент. Я уже отрепетировал все это однажды утром — ха, ха! Спросите свое христианство, не пора ли ему немного заинтересоваться монархией? Мне кажется, что вряд ли следует больше позволять монархии, подобно соблазнительной блуднице, поддерживать милитаризм в глазах народа в качестве идеала — видя, что это в корне противоречит учению христианства, или поощрять классовое разделение, роскошь, лицемерие и тщеславие. Монархия стала настолько всепроникающей ложью, что она заражает даже самых честных людей.

Мэр. Но я не понимаю, ваше величество!

Король. Не так ли? Вы сами честный человек, господин мэр, в высшей степени достойный человек.

Мэр. Не знаю, угодно ли вашему величеству снова пошутить?

Король. Со всей серьезностью я говорю, что ты один из самых честных людей.

Мэр. Не могу передать вашему величеству, как я польщен такими словами вашего Величества!

Король. У тебя есть какие-нибудь награды?

Мэр. Правительство Вашего Величества до сих пор не соизволило обратить на меня свой взор.

Король. Эта ошибка будет устранена. Будьте уверены в этом!

Генерал (мэру). Услышать это из уст его Величества равносильно публикации в газете. Мне повезло, что я могу первым поздравить вас!

Взрыв. Позвольте мне также поздравить вас!

Священник. И я тоже! Я имел честь работать рука об руку с вами, господин мэр, на протяжении многих лет; я знаю, насколько заслужен такой знак отличия.

Мэр. Я чувствую себя совершенно разбитым; но я должен просить позволения сложить мою благодарность к ногам вашего Величества. Надеюсь, я не окажусь недостойным этого отличия. Человек не решается делать такие признания, но я искренний человек и признаю, что одной из главных целей моего честолюбия было получить когда—нибудь возможность участвовать в...

Король (перебивая его). —в этой лжи. Это просто указывает на мою мораль. До тех пор, пока мысли даже честных людей движутся по этому пути, христианство не может претендовать на какое-либо реальное влияние на нацию. Что касается вашего ордена, вы совершенно уверены, что получите его от моего преемника.— Одним словом, христианство должно бороться с монархией! И если оно не может вырвать из нее ложь, не уничтожив ее, то пусть оно ее уничтожит!

Генерал. Ваше величество!

Король (поворачиваясь к нему). То же самое относится и к постоянной армии, которая является творением монархии. Я не верю, что такой институт — со всеми его искушениями власти, со всеми его неизбежными пороками и привычками — можно было бы терпеть, если бы христианство было живым существом. Долой его!

Священник. В самом деле, ваше величество!

Король (поворачиваясь к нему). То же самое относится и к официальной церкви — еще одному творению монархии! Если бы в нашей стране было достойное название христианства, эта торговля спасением вызывала бы у людей дурной запах. Долой ее!

Мэр (укоризненно). О, ваше величество!

Король (поворачиваясь к нему). То же самое относится и к искусственному несоответствию обстоятельств, о котором ты болтаешь со слезами на глазах! Я слышал тебя однажды. Монархия поощряет классовые различия.

Взрыв. Но равенство невозможно!

Король. Если бы вы только сделали это возможным — а это может быть сделано, — даже социалисты перестали бы требовать чего-либо еще. Вот что я вам скажу: христианство разрушило идеалы. Христианство живет догмами и формулами, а не идеалами.

Священник. Его идеалы уводят нас с земли на небеса—

Король. Только не на воздушном шаре, даже если бы он был набит под завязку всеми страницами Библии! Идеалы христианства приведут на небеса только тогда, когда они будут реализованы на земле — никогда раньше.

Священник. Осмелюсь сказать, что идеал христианства - это благочестивая жизнь.

Король. ДА. Но разве христианство не стремится к большему, или оно собирается довольствоваться привлечением нескольких верующих?

Священник. Написано: “Избранных немного”.

Король. Значит, он заранее отказался от задания?

Мэр. Я думаю, наш друг прав, что христианство никогда не занималось такими вещами, каких требует от него ваше Величество.

Король. Но я имею в виду, не могло ли оно заставить себя сделать это?

Священник. Если бы это произошло, он потерял бы из виду свою внутреннюю цель. Самые ранние общины являются образцом для христианского народа!

Король (отворачиваясь от него). О, берите любую модель, какая вам нравится, лишь бы она к чему-нибудь приводила!

Генерал. Должен сказать, я поражен тем, насколько глубоко ваше величество проникает даже в самые глубокие темы.

Бах. Да, я никогда не слышал ничего подобного! У меня не было университетского образования, поэтому я действительно этого не понимаю.

Король. И подумать только, я воображал, что найду своих союзников, своих последователей в христианских людях! Так неохотно отказываешься от всякой надежды! Я думал, что христианская нация возьмет штурмом цитадели лжи в наших современных, так называемых христианских общинах — возьмет штурмом, захватит их! — и начнет с монархии, потому что для этого потребуется наибольшее мужество, и потому что ее ложь лежит глубже всего и распространяется дальше всего. Я думал, что христианство однажды окажется солью земли. Нет, не принимайте христианство от меня. Я ничего не сказал и не имею этого в виду. Я тот, кого люди называют преданным человеком — преданным всеми самыми идеальными силами жизни. Ну вот! Теперь я сделал!

Генерал. Но что ваше величество имеет в виду? Преданный? Кем? Кто предатели? В самом деле!

Король. Пух! Подумай об этом!—На самом деле я единственный, кто был глуп.

Бах. Ваше величество, только что вы были так полны сил...!

Король. Пусть это тебя не удивляет, мой друг! Я - смесь энтузиазма и усталости от мира; отпрыск дряхлой расы вряд ли может быть чем-то лучше этого, вы знаете! А что касается того, чтобы быть реформатором —! Ha, ha! Что ж, я благодарю вас всех за то, что вы так терпеливо выслушали меня. Что бы я ни сказал, это не имело никакого значения — за исключением, возможно, того, что, подобно устрицам, я должен был открыть свою раковину перед смертью.—Досвидания!

Генерал. Я действительно не могу решиться покинуть ваше величество, когда ваше величество в таком подавленном настроении.

Король. Боюсь, тебе придется попробовать, мой доблестный друг!— Не смотрите так удрученно, господин мэр! — Предположим, что когда-нибудь серьезно мыслящие люди почувствуют себя такими же униженными из-за существующей лжи, как и вы сейчас, потому что вам не разрешили участвовать в них. Возможно, тогда я смог бы выдержать роль короля! Но сейчас я недостаточно силен для этой работы. Я чувствую себя так, словно меня выкинули из реальной жизни на эту полоску ковра, на которой я стою! Вот чем закончились мои попытки исправиться!

Мэр. Да будет мне позволено сказать, что впечатление, произведенное на меня несколько болезненной сценой, через которую мы только что прошли, заключается в том, что ваше величество слишком взволнованы.

Король. Ты имеешь в виду, сумасшедший?

Мэр. Боже упаси меня использовать подобное слово моего Короля!

Король. Всегда пунктуальный!— Ну, судя по тому факту, что все остальные считают себя нормальными, я, несомненно, сумасшедший. Это так же просто, как сумма в арифметике. — И, по совести говоря, не безумие ли, когда все сказано и сделано, принимать такие мелочи так близко к сердцу? — беспокоиться о нескольких жалких устаревших бланках, которые не имеют ни малейшего значения?— несколько почтенных, безобидных предрассудков?— несколько глупых общественных обычаев и прочих пустяков в этом роде?

Генерал. Совершенно верно!

Мэр. Ваше величество абсолютно правы!

Бах. Совершенно согласен!

Священник. Это именно то, о чем я думал все время.

Король. И, вероятно, нам лучше добавить к этому списку некоторые экстравагантные идеи — возможно, даже некоторые опасные идеи, как мои о христианстве?

Священник (поспешно и внушительно). Ваше величество заблуждается относительно христианства.

Мэр. Христианство - это исключительно личное дело каждого, ваше величество.

Генерал. Ваше величество ожидает от этого слишком многого. Теперь, в утешение умирающему...!

Король. И мощный инструмент дисциплины.

Генерал (улыбаясь). Ах, ваше величество!

Бац (конфиденциально). Христианство в наши дни уже не является таким серьезным вопросом, за исключением определенных личностей. (Бросает взгляд на СВЯЩЕННИКА.)

Король. Все, что я должен сказать в связи с таким единодушным одобрением, это то, что в таком поверхностном обществе, где нет особого различия между ложью и правдой, потому что большинство вещей являются простыми формами без какого—либо более глубокого смысла, где идеалы считаются экстравагантными, опасными вещами, — быть живым не так уж и забавно.

Генерал. О, ваше величество! В самом деле, вы!— Ha, ha, ha!

Король. Ты не согласен со мной?— Ах, если бы только один мог справиться с этим! — но для этого нас должно быть много, и мы должны быть лучше подготовлены, чем я.

Генерал. Экипирован лучше, чем ваше величество? Ваше величество - самый одаренный человек во всей стране!

Все. Да!

Генерал. Да, ваше величество должны извинить меня, я невольно заговорил!

Мэр. Во всем сказанном вашим Величеством был такой тон, который, казалось, предполагал, что ваше Величество обдумывает ...

(Прерывается.)

Король. —уезжаешь? ДА.

Все. Уезжаешь?

Генерал. И отрекаешься от престола? Ради всего святого, ваше величество!

Взрыв. Это означало бы передачу нас наследному принцу—пиетисту!

Священник (невольно выдавая свое удовольствие). И его мать!

Король. Вам понравилась эта идея, пастор! Это будет потрясающее зрелище - увидеть, как она и ее сын гарцуют рядом, а все вы в своих лучших нарядах следуете за ними! Ура!

Генерал. Ha, ha, ha! Хо-хо-хо!

Бах. Ха-ха-ха! [Кашляет.] У меня такой кашель бывает, когда я смеюсь.

Король (серьезно). У меня не было намерения вызывать смех в присутствии смерти. Я слышу звуки траура через открытую дверь.

Мэр. При всем моем уважении к церкви — подавляющее большинство нации не желает, чтобы дело дошло до этого - восшествия на престол пиетиста. Если ваше величество пригрозит отречься от престола, мы все будем у ваших ног.

Генерал [с решением]. Восшествие на престол нового короля прямо сейчас повсеместно считалось бы национальным бедствием. Я готов поставить на это свою жизнь!

Бах. И я тоже!

Король. Мои замечательные друзья— вы должны отвечать за последствия своих действий!

Мэр (в отчаянии). Но это! Кто когда-либо представлял себе подобное?

Общий и грохот. Никто—никто!

Король. Тем хуже. О чем ты просишь меня? Оставаться там, где я есть, чтобы унизить другого человека? Разве это работа для мужчины? Позор!

Мэр (в отчаянии). Мы просим большего! Ваше величество совершает роковую ошибку! Все недовольство вашего Величества проистекает из того факта, что вы считаете, что ваш народ покинул вас, потому что выборы идут вопреки тому, на что надеялось ваше Величество. Нет ничего более далекого от истины! Народ боится революционных идей, но он любит своего Короля!

Взрыв. Они любят своего короля!

Король. И та белая голубка, которая уверенно прилетела ко мне в руки — у нее был некоторый опыт того, что такое их любовь!

Мэр. Сторонники короля могут вызывать недовольство народа; идеи могут меняться; но любовь к своему Королю остается неизменной!

Остальные. Терпит!

Король. Прекратите! Прекратите!

Генерал (тепло). Ваше величество может приказать нам делать все, что угодно, но только не произносить вслух свободно произносимые слова почтения, верности и любви свободного народа к своему королевскому дому!

Мэр (эмоционально). Нет никого, кто не отдал бы жизнь за своего короля!

Бац, генерал и Священник. Никто!

Генерал. Испытайте нас!

(Все они устремляются вперед.)

Король. С тобой покончено!

(Вынимает из кармана револьвер.)

Со вчерашнего дня я ношу эту маленькую вещицу в кармане.

(Все они выглядят встревоженными.)

Священник. Милосердные небеса!

Король (протягивая ему револьвер). Ты умрешь за меня? Если так, я останусь королем.

Священник. Я? Что ваше величество имеет в виду? Это было бы большим грехом!

Король. Ты любишь меня, я полагаю?

Все (в отчаянии). Да, ваше величество!

Король. Те, кто любит, верят. Поэтому, поверьте мне, когда я говорю следующее: если найдется хоть один из вас, кто, не раздумывая дважды, умрет за своего Короля сейчас— здесь—немедленно, - тогда я буду рассматривать это как приказ, возложенный на меня продолжать жить и работать.

Мэр (испуганным шепотом). Он сумасшедший!

Генерал (шепчет). Да!

Король. Я слышу тебя!—Но я полагаю, ты любишь своего короля, даже если он безумен?

Все (взволнованно). Да, ваше величество!

Король. Ваше величество, ваше величество! Есть только Один человек, в Котором есть хоть капля величия, и уж точно не безумец! Но если меня свела с ума окружающая меня ложь, было бы святым делом вернуть мне здравый смысл. Ты сказал, что умрешь за меня. Оправдай свои слова! Это снова сделает меня здоровым! — Вы, генерал?

Генерал. Мой возлюбленный король, это было бы — как метко выразился наш преподобный друг — самым ужасным грехом.

Король. Ты упустил прекрасную возможность проявить свой героизм.—Ты должен был понимать, что я всего лишь подвергаю тебя испытанию!—Досвидания!

(Уходит в комнату слева.)

Генерал. Абсолютно сумасшедший!

Остальные. Безусловно.

Мэр. И такие замечательные способности! Чего только из него не сделали!

Бах. Какая жалость!

Священник. Я так встревожился.

Бах. Я тоже!

(Раздается громкий пистолетный выстрел.)

Священник. Еще одна попытка?

(Из соседней комнаты доносится жалобный женский плач.)

Мэр. Что, черт возьми, это было?

Бах. Я не смею думать!

Священник. И я тоже!

[Из комнаты слева выбегает пожилая женщина, крича: “Помогите!—Помогите!— Король!” и выбегает через заднюю дверь, крича: “Король! Помогите, помогите!” ГЕНЕРАЛ и МЭР бросаются в другую комнату. Снаружи слышны голоса, спрашивающие: “Король?— Это был король?” Замешательство и шум нарастают. В самый разгар всего этого АННА, спотыкаясь, выходит из соседней комнаты, вытянув руки перед собой, как будто она не знала, куда идет. Шум и неразбериха становятся громче с каждой минутой, и толпы людей врываются в зал снаружи, как только опускается занавес.]

OceanofPDF.com

БЬЕРНСОН КАК ПОЭТ-ЛИРИК, автор Артур Хаббелл Палмер

Я прожил гораздо больше, чем когда-либо пел;

Мысли, гнев и веселье звенели не переставая

Вокруг меня, где я гостил;

Быть там, где звучат громкие жизненные битвы

Для меня это было почти больше, чем все

Мое перо остановилось на странице.

Тому, что истинно и сильно, есть место для роста,

И, возможно, будет цвести вечно,

Без спасения от черных чернил,

И он окажется тем, кто меньше всего этого планировал,

Но в бурном потоке жизни осмелился устоять,

Лучший бард для своей нации.

Жизнь длиною в семьдесят семь лет и всего лишь двести страниц лирических произведений, более половины из которых было написано примерно за дюжину лет! Кажущаяся диспропорция объясняется только что процитированными строками из стихотворения Хорошее настроение, которыми Бьернсон завершил первое издание своих стихотворений и песен. Рядом с этими строфами, в которых также неосознанно раскрывается причина его популярности и мощного влияния, вполне может быть помещена следующая из Поэта, которая раскрывает нам более широкую концепцию миссии, которую сам Бьернсон во всем своем творчестве и жизни, не меньше, чем в своих текстах, так прекрасно выполнил:

Поэт совершает деяния пророка;

В трудные времена, когда беременна новая жизнь,

Когда царят раздоры и страдания,

Его вера к светлому идеалу ведет.

Последние его герои вокруг него постят,

Теперь он сплачивает воинство настоящего,

Будущее открывается

Перед его глазами,

Его воображаемые надежды

Он пророчествует.

Когда-нибудь силы его народа вернутся

Поэт освобождает по праву вечному.

“Лучший бард для своей нации” — это тот, кто “совершает дела пророка”, кто “сплачивает сейчас воинство настоящего” и “освобождает по праву вечному”. Поэт и пророк Бьернсон был, но больше всего лидером норвежского народа, “куда взывают громкие жизненные битвы”, через конфликт к освобождению и росту. Было сказано, что дважды в девятнадцатом веке национальная душа Норвегии воплощалась в отдельных людях: в первом тайме в Хенрике Вергеланде и во втором тайме в Бьернстьерне Бьернсоне. Как бы верно это ни было в отношении первого, еще в большей степени это верно во втором, поскольку история Норвегии показывает, что душа ее народа лучше всего выражает себя через волю и действия. Бьернсон на протяжении всей своей жизни так много желал и творил для своей страны, что мог уделять относительно мало времени и сил лирическому самовыражению.

Но Бьорнсон поразительно олицетворял прошлое Норвегии, а также свою современность. Он представлял собой современную смесь героического вождя и одаренного скальда древних времен. Он был первым лидером своей страны в период, когда битвы духа на полях политики и экономики, этики и эстетики были единственной формой конфликта, — лидером, пробуждающим, развивающим и направляющим силы своей нации к более полной и возвышенной жизни. В своей многогранности Бьернсон был также в свое время первым скальдом своего народа, почти в равной степени одаренным талантом повествователя, драматурга и лирического поэта; с талантами едва ли менее замечательными как оратор, театральный режиссер, народный трибун-журналист (его газетные статьи, по приблизительным оценкам, занимали десять тысяч книжных страниц), автор писем и собеседник.

Если, кроме того, мы примем во внимание труды и достижения Бьернсона в области действия в более узком смысле, то неудивительно, что его стихи и песни составляют лишь небольшой том. Изучив книгу более внимательно, мы обнаруживаем, что три четверти ее страниц были написаны до 1875 года, так что публикуемый здесь текст за тридцать четыре последующих года составляет всего пятьдесят страниц. Начиная с 1874 года в жизни Бьернсона вождь вытеснил скальда в том, что касалось лирического высказывания. Он руководил своей нацией в мыслях и действиях в области теологии и религии, политики, экономики и социальных реформ; он был неутомим в произнесении речей, написании писем и газетных статей; его поэтический гений обильно проявился в драматических и эпических произведениях его многочисленных современных пьес, романов и рассказов.

То, что вскоре после 1874 года Бьернсон пережил кризис в своих личных мыслях и внутренней жизни, вероятно, ввиду предложенного выше достаточного объяснения, не повлияло на уменьшение количества его коротких стихотворений. Этот кризис был в его религиозных убеждениях. Его отец был священнослужителем в государственной лютеранской церкви, и из своего дома в западной Норвегии Бьернсон привез с собой в Христианию в 1850 году горячую христианскую веру старого ортодоксального толка. Здесь его несколько мрачноватая религия вскоре стала ярче и нежнее благодаря принятию учения Грундтвига, и до середины жизни он оставался искренним христианином в полном смысле этого слова, что неоднократно демонстрируется в его текстах. Но незадолго до 1877 года изучение современной науки и философии, истории Церкви и догм привело его к тому, что он стал эволюционистом, теистом-агностиком. Тем не менее, он всегда практиковал христианское искусство жизни, пытаясь реализовать свои идеалы истины, справедливости и любви к человечеству. Это большое и простое христианское искусство жизни, в отличие от догм Церкви, он рано воспел в строках, которые звучат не менее верно для лейтмотива его последних лет:

Возлюби ближнего своего, Христу будь верен!

Никогда не сокрушай его железной пятой,

Хоть в пыли он лежит!

Все живое отзывчиво ждет

Любовь, способная к воссозданию,

Нуждающийся в одиночестве для попыток.

II

Таким образом, количество коротких стихотворений Бьернсона невелико. Их внутренняя ценность велика. Их влияние в Норвегии было широким и глубоким, их знают и любят все. Если “лирический” означает только мелодичный, "певучий", то они обладают высокой поэтической ценностью и отличием. В уникальной степени они вдохновили композиторов на то, чтобы изливать свои мелодии. Когда скандинав читает стихи Бьернсона, в ушах у него звенят знакомые мелодии, в которые они почти поются сами.

Здесь не место для технического анализа внешних поэтических форм. Беглый осмотр покажет, что формы Бьернсона удивительно разнообразны и что одна и та же форма редко, если вообще когда-либо, точно дублируется. В ритме и аллитерации, последовательности рифм и группировании строк в строфы форма в каждом случае, по-видимому, определяется содержанием, естественно, спонтанно. И все же для того, кто тщательно изучил эти стихи до тех пор, пока его разум и сердце не начнут отзывчиво вибрировать, слова всех них имеют свою собственную неуловимую мелодию, как бы одну доминирующую мелодию, отчетливо бьернсоновскую. Такого единства в разнообразии, спонтанного и характерного, нет в более ранних стихотворениях, не включенных в этот том. Насколько известно, первое печатное стихотворение Бьернсона появилось в газете в 1852 году. Это и другие юношеские стихи того времени, дошедшие до нас в рукописи, а также другие, написанные еще в 1854 году, интересны из-за их контраста с его более поздней манерой; в стихотворной форме нет ничего личного, мелодии принадлежат поэтам старшего возраста. Именно в стихах "Синневе Сольбаккен", написанных в 1857 году или незадолго до этого, Бьернсон впервые поет в своих формах свою собственную мелодию.

Стиль и дикция являются определяющими факторами поэтической формы лирического стиха, наряду с, возможно, неразличимым и неопределимым качеством мелодичности. О стиле или манере Бьернсона в более широком смысле следует сказать, что она не является субъективно лирической. Он не склонен к интроспективному зацикливанию на собственных эмоциях и к обильному самовыражению без сознательной цели. В общем, он должен иметь в виду какую-то определенную объективную цель, какой-то повод праздновать за других, какую-то “причину” отстаивать, настроение другого человека или других личностей, реальных или вымышленных, чтобы воспроизвести синтетически в комбинации мыслей, чувств, сравнений и звуков. В его стихах слова не порождают слов, а фигуры не порождают фигуры, придающие лирической широте и расплывчатости. Когда Бьернсону захотелось написать стихотворение, он был настолько переполнен концовкой, поводом, причиной, настроением, которые нужно было воспроизвести, что с нетерпением ждал любых слов, кроме самых значимых, и многое оставлял на усмотрение. Часто кажется, что слова мешают друг другу и не связаны с грамматической точностью. Таким образом, в оригинале стихотворения больше, чем в переводе Норвегия, Норвегия! первая строфа которой звучит так: Норвегия, Норвегия, Поднимающаяся в синеве из серости и зелени моря, Острова вокруг, похожие на нежных птенцов, Языки фьордов с тонкими сужающимися кончиками в видимой тишине. Реки, долины, Переплетающиеся между горами, Блуждающие по лесным хребтам и склонам. Там, где пустыни светлее, Озера и равнины светлее, Освятите храм мира и надежды. Норвегия, Норвегия, Дома и хижины, а не величественные замки, Нежные или суровые, Тебя мы охраняем, тебя мы охраняем, Тебя, прекрасную землю нашего будущего.

Такая резкая краткость выражений, нередкая среди норвежских крестьян, несомненно, была естественной для Бьернсона, но была подтверждена влиянием древнескандинавских саг и скальдической поэзии. Последний, возможно, также расширил свое использование аллитерации, виртуозно не только в прямом подражании старой форме, как у Берглио, но и в обогащении музыки своего рифмованного стиха современными формами. Лаконичность стиля в мыслях и словах не допускала лирической проработки фигур или описаний; она ограничивала поэта краткими намеками на пути, по которым пойдет его дух и по которым он хотел бы направлять слушателя или читателя. В этом источник большей силы патриотических песен и стихотворений Бьернсона, возбуждающих общественность. Тех, кто читает, слышит или поет их, заставляют думать или, по крайней мере, чувствовать ненаписанную поэзию между строк. Едва ли менее примечательна эта скудость в выражении богатства мыслей и чувств в мемориале и других более индивидуальных стихотворениях.

Дикция Бьернсона соответствует качеству стиля, кратко охарактеризованному таким образом. Современный норвежский язык не располагает значительным, высокоразвитым специальным словарным запасом для поэтического использования. Исходя из дикции прозы, поэт должен добывать и вырезать словесный материал для своего стиха. Иногда действительно кажется, что Бьернсону было трудно найти правильный блок и красиво вписать его в свою линию. При описании его дикции критики использовали фигуры рубки и ударов молотком, но затем сказали, что мы слышим не столько кропотливое усилие, сколько естественное вставание на свои места слов, отягощенных мыслью и чувством. Вот почему переводу так часто не хватает точного воспроизведения. Выбор слов в зависимости от ритма и благозвучия - загадка, которую трудно интерпретировать даже на родном языке поэта. Если мы попытаемся проанализировать стихи великих поэтов, мы часто обнаружим, помимо того, что очевидно является продуктом сознательного замысла, эффекты внушения и звучания, которые невозможно было просчитать и спроектировать. Словесный материал, по-видимому, вряд ли поддается контролю поэта, скорее он выбирается, формируется и размещается непроизвольно мыслью и настроением. Океан - хороший пример особой силы и красоты дикции Бьернсона.

Итак, такова по мелодии, ритму, стилю и дикции форма стихотворения Бьернсона: компактная, сдержанная, наводящая на размышления, без сложных словесных украшений, сильная "долгой вибрацией глубоко прочувствованного, но не выраженного наполовину”. Это бросает вызов душе слушателя или читателя и стимулирует ее к интенсивной деятельности по присвоению, которая приносит прекрасную награду.

III

Каково же теперь содержание, которое находит выражение в этой форме? Листая страницы с самого начала, мы сначала встречаем тексты, которые можно назвать личными, не высказывания индивидуального "я" Бьернсона, а взятые из его ранних рассказов и драмы "Хальте Хульда", со звуками любви, религиозной веры, страха перед природой и радости от нее, юношеской тоски; затем после двух патриотических хоровых песен и второй группы похожих личных стихотворений из "Счастливого мальчика" следует одно на патриотическую тему с историческими аллюзиями, стихотворение памяти Й. Л. Хайберга и одно, действительно описательное. , об океане, но наполненный человеческими чувствами и тоской, которые он пробуждает; затем следует лирика, личная для Бьернсона, и такая, которой нет. По мере продвижения мы проходим через аналогичную последовательность описательных, личных или мемориальных стихотворений, некоторых религиозных, исторических баллад, лирических романсов, патриотических и праздничных хоровых песен, стихотворений в честь отдельных мужчин и женщин, живых или умерших, и ближе к концу стихотворений, таких как Псалмы, исполненных глубокой философской мысли, пронизанной эмоциями.

Теперь эти темы можно объединить в небольшое количество групп: любовь, религиозная вера и мышление, личные настроения поэта, патриотизм — любовь к родине, стремление к ее благополучию, гордость за историю Норвегии и радость от красоты и величия ее пейзажей. Случайные песни и стихи в честь великих личностей, будь то высокого положения и известности, или скромных и бесславных, или для фестивалей, серьезных или веселых, почти все написаны в духе патриотизма, любви к Норвегии, ее историческому прошлому, настоящему и будущему. Это могут быть социальные песни, мемориальные или политические стихи, баллады или лирические романсы — все они вдохновлены любовью к родине.

Не так уж много текстов песен Бьорнсона посвящены любви. Из его рассказов, романов и драм мы знаем, что его понимание любви было всеобъемлющим и тонким, однако в этом томе содержится лишь несколько любовных текстов, полных сильных эмоций, которые Бьернсон, должно быть, испытывал, если не написал. Он был человеком воли и действия с альтруистическими идеалами; сексуальная любовь не могла быть для него ни целым, ни центром жизни.

Не многочисленны и чисто религиозные стихи, хотя христианская вера является одновременно основой и атмосферой его лирики более раннего периода, а некоторые из последних являются выражением широкой и глубокой философии жизни. “Возлюби ближнего своего!” и “Свет, Любовь, Жизнь” на деле были характерны для Бьернсона, а не для пассивных размышлений теоретического характера о Боге и отношении человека к Нему.

Неизменная склонность Бьернсона к деятельности во благо других также не могла способствовать лирическому излиянию других чисто личных настроений. Такие сугубо личные стихи также относительно редки. Однако некоторые из них наиболее красивы и глубоко трогательны. Как правило, он эпическим или драматическим образом освобождается от субъективного самоанализа; он проецирует свои чувства на другую личность или выражает их в хоровой песне в терминах “мы” и “наше". Настроения, которые он действительно выражает более непосредственно для себя, - это смутная юношеская тоска по великому и сиюминутному, радостная доверчивость даже в невзгодах и критике, любовь к родителям, жене, семье и друзьям, вера в будущее и в силу торжества добра.

Безусловно, наибольшее количество стихотворений и песен посвящено патриотизму в самом широком смысле этого слова, теме одновременно простой и сложной. Именно в них скальд и вождь так типично сливаются в одно целое. Влияние этой группы было самым широким и глубоким. В своей речи на открытии памятника Вергеланду в Христиании Бьернсон говорил о нем и о конституции Норвегии как о том, что они росли вместе; в связи с этим утверждалось, что у нас есть еще большее право сказать, что Бьернсон и полная свобода и независимость Норвегии выросли вместе. Правдивость этого утверждения во многом объясняется патриотическими стихами Бьернсона. С их помощью поэт-пророк интерпретировал для своего народа историческое прошлое и развивающееся настоящее, а также предсказывал будущее. Упростив смысл жизни, он выполнил миссию, которую сам сделал идеалом Поэта, и стал для своего народа либерализующим учителем и воспитателем, ведущим их к свободе в мыслях и действиях, в социальной и политической жизни. Из этой большой и, казалось бы, сложной группы патриотических текстов, — будь то об истории Страны или о современных событиях и поступках людей, имеющих политическое значение; или о людях, как известных, так и неизвестных, которые сделали и делают Норвегию великой; или об исторических, политических и других национальных праздниках; или о стране, ее земле и море, фьордах, лесах, полях и городах, в аспектах более добродушных или более суровых, — будь то стихи личного характера или общественные и хоровые песни, поместные поэмы, или баллады, или лирические романсы, или описания пейзажей Норвегии, — объединяющая простая тема - Норвегия, ради которой нужно любить и трудиться.

Однако ни одно стихотворение не является простым описанием внешней природы. Отношение Бьернсона к природе действительно более интимное, чем у любого другого норвежского писателя его времени, но и здесь он скорее эпичен и драматичен, чем субъективно лиричен. Он видит и слышит через то, что является внешним, и его чувство к природе - это всего лишь более глубокий взгляд в душу своей нации или внутреннюю жизнь других людей. Для него пейзажи Норвегии наполнены славой прошлого страны, обещаниями ее будущего или потребностями настоящего. Стихи, содержащие описания природы, в первую очередь патриотические. В национальном гимне "Да, мы любим" именно нация, ее история и ее будущее вместе с землей возвышаются как единое целое перед его взором; в "Ромсдале" декорации обрамляют людей, их характер и жизнь. Более личные стихи, такие как "Молде" или "Встреча", носят не просто описательный характер; в первом случае сцену заполняют воспоминания детства и любовь друзей, в то время как во втором свежевырисованный снежный пейзаж является всего лишь декорацией для яркого образа умершего друга.

Содержание этого тома соответствует стихотворной форме, как если бы каждое из них было создано другим и для другого. Предметы простые, крупные, увесистые; форма компактная, сильная, наводящая на размышления. Бьорнсон явно не субъективно лиричен, но занимает первое место “как хоровой лирик и как эпический лирик”. (Коллин.) Георг Брандес писал о нем много лет назад: “Мало в каких [областях] он создавал что-либо столь индивидуальное, незабываемое, нетленное, как в области лирики”.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ СИННОВЫ

Спасибо за все, что было в нашем детстве,

Мы вместе играем, бродя по лесу.

Я думал, что эта пьеса будет продолжаться еще долго, да,

Хотя жизнь должна погрузиться в свои сумерки.

Я думал, что эта пьеса будет продолжаться еще долго, да,

Из беседок , ведущих к лиственным березам

Туда, где стояли дома Сольбакке,

И где находится выкрашенная в красный цвет церковь.

Я сидел и ждал долгими вечерами

И окинул взглядом хребет с елями вон там;

Но темнеющие горы сгущали тени,

А ты по дороге не блуждал.

Я сидел и ждал, почти не сомневаясь:

Он отважится на этот шаг, когда зайдет солнце.

Свет стал слабее, почти погас,

День во тьме закончился.

Мой усталый глаз так привык смотреть,

Обращать свой взор он учится медленно;

Никакого другого ориентира он не ищет и не сбивается с пути,

Под бровью сильное жжение.

Они называют место, где я помогу мэй найти,

И фейн привел бы меня в церковь Фагерли;

Но старайся не направлять туда мой разум;

Он всегда сидит рядом со мной.

— Но хорошо, что я прекрасно знаю,

Кто поставил дома и здесь, и там,

Тогда срежь путь через лес так низко , что он будет очень низким

И пусть мой взгляд блуждает по нему.

Но хорошо, что я прекрасно это знаю,

Кто построил церковь и помолиться пригласил,

И заставил их собираться парами, чтобы идти

Перед алтарем объединились.

OceanofPDF.com

ЗАЯЦ И ЛИСА

Лиса неподвижно лежала у корня березы

В вереске.

Заяц бежал проворной поступью

Над вереском.

Солнечный день становился все ярче,

Передо мной, позади меня и повсюду,

Над вереском!

Лиса тихо засмеялась у корней березы

В вереске.

Заяц бежал смелой поступью

Над вереском.

Я так счастлива за все!

Hallo! Почему ты идешь с могучей пружиной

Из вереска?

Лиса притаилась под корнем березы

В вереске.

Заяц опрометью бросился к нему

Над вереском.

Помилуй Бог, но это странно! —

Боже милостивый, как ты смеешь так танцевать здесь

Из вереска?

OceanofPDF.com

НИЛЬС ФИНН

(см. Примечание 1)

Теперь маленькому Нильсу Финну пора было уходить;

Лыжи были слишком свободны как в пятке, так и в носке.

— Это очень плохо! - прогрохотали оттуда.

Тогда маленький Нильс Финн поставил на снег свои ножки:

“Ты самый уродливый тролль, ты никогда не обманешь меня!”

— Хи-хо-ха! - прогрохотало там.

Нильс Финн своим посохом бил по снегу, пока тот не сдулся

- Твой троллейбус, теперь ты видел, как неудачно он летал?

— Хит-ли-ху! - прогрохотало там.

Нильс Финн изо всех сил продвинул одну лыжу дальше вперед;

Другой держался крепко, но его мотало влево и вправо.

— Поднимай его! - прогрохотали оттуда.

Слезы Нильса намочили снег, пока он брыкался и наносил удары;

Чем сильнее он пинал туда, тем глубже застревал.

— ”Это было здорово!” - прогрохотали оттуда.

Березы танцевали, а сосны говорили “Ху!”

Их было больше, чем один, — их было сто два.

— Дорогу знаешь? - прогрохотали оттуда.

Смех сотряс хребет так, что от него полетел снег;

Но Нильс сжал кулаки и поклялся, что это ложь.

— Теперь берегись! - прогрохотало оттуда.

Снежное поле широко разверзлось, и небеса опустились низко;

Нильс подумал, что теперь и ему пора уходить.

— ”Он ушел?” что—то прогрохотало вон там.-

Две лыжи на снегу виднелись повсюду,

Но ничего особенного не увидел, потому что там ничего не было.

— Где Нильс? - спросил я. там что-то громыхнуло.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ДЕВ

Доброе утро, солнышко, среди зеленых листьев...

Разум юности в глубинах долин,

Улыбка, которая украшает их мрачные речи,

Золото небес на нашей земле - видна пыль!

Доброе утро, солнышко, над королевской башней!

Ласково подзываешь ты каждую деву;

Зажги каждое сердце, как звезду, наполненную светом,

Мерцает так ясно, хотя на дворе печальная ночь!

Доброе утро, солнышко на склоне горы!

Освети землю, которая все еще скрывается под маской сна

Пока оно не пробудится и не станет свежим

Ради того дня, когда твое тепло будет в самом разгаре!

OceanofPDF.com

ГОЛУБЬ

Я видел испуганного голубя,

Воем подгоняемый штормовой волной;

Где волны превозносили свою мощь,

С суши он был расколот.

Оно не издало ни крика, ни стона,

Я не слышал повторения жалоб;

Напрасно трепетали его шестерни —

Он должен был утонуть, побежденный.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ МАТЕРИ

Господи! О, держи в Своих руках мое дитя,

Страж у реки - это игра!

Пошли Тебе Свой Дух как товарищу милду,

Чтобы он не заблудился в своем блуждании!

Глубока вода и ложна земля.

Господи, если Своими руками обниму дитя,

Утонувшим он не будет, но живым,

Доколе Ты не дашь спасения.

Мать, на которую обрушивается одиночество,

Не зная, куда она движется,

Подходит к двери и зовет ее по имени;

Ветер не несет ответа.

Это ее мысль, что везде

Он и Ты всегда заботишься об этом;

Иисус, его младший брат,

Следует за ним домой, к матери.

OceanofPDF.com

ЯГНЕНОЧЕК МОЙ

Килле, килле, ягнячий рудник,

Хотя часто подниматься бывает трудно

Качаясь по скалам,

Следуй за сладким звоном своего колокольчика!

Килле, килле, ягнячий рудник,

Береги хорошенько свое шерстяное пальто!

Пришиты к одному и другому,

В нем будет тепло моей матери.

Килле, килле, ягнячий рудник,

Так прекрасно питай и откармливай свое мясо!

Знай, ты, милая маленькая грешница,

Мама приготовит это на ужин!

OceanofPDF.com

БАЛЛАДА О ПОРТНОМ НИЛЬСЕ

Если бы ты родился позавчера,

Наверняка вы слышали о портном Нильсе, который так весело выставляет себя напоказ.

Если вы здесь уже больше недели,

Наверняка вы слышали, какой суровый урок преподал Кнут Сторедраген.

На амбаре Ола-Пер Квисте после удара кулаком:

- Когда Нильс снова поднимет тебя, прихвати с собой что-нибудь перекусить.

Ханс Бугге, он был таким известным человеком,

Преследующие призраки его имени сеют тревогу повсюду.

- Портной Нильс, где ты хочешь лечь, сейчас же объяви!

На это место я плюну и положу твою голову прямо там”. —

- О, просто подойди так близко, чтобы я узнал тебя по запаху!

Не думай, что твоя челюсть пригнетет меня к земле!”

Когда они впервые встретились, это вообще почти не было схваткой,

Ни один из мужчин еще не был готов к попытке упасть.

Во второй раз Ханс Бугге выскользнул из его хватки.

“ Ты уже устал, Ханс Бугге? Скоро начнется смелый танец.

В третий раз Ганс упал ничком, и кровь действительно хлынула фонтаном.

“Почему ты сейчас так часто плюешься, чувак?” — “О боже, это падение было таким болезненным!” —

Видели ли вы дерево, отбрасывающее тени на свежевыпавший снег?

Видел ты, как Нильс на девицу улыбающиеся взгляды бросал?

Вы видели портного Нильса, когда он начинает танец?

Ты девушка, тогда уходи!—Когда ты сойдешь с ума, будет слишком поздно.

OceanofPDF.com

ВЕНЕВИЛЬ

(См. Примечание 2)

Прекрасная Веневил поспешила , спотыкаясь

Ей нужно встретиться со своим возлюбленным.

Он пел так, что это звенело над церковью далеко-далеко:

“ Добрый день! Добрый день!

И все маленькие птички весело запели свою песенку:

“День Летнего солнцестояния

Приносит нам смех и игру;

Но потом я мало что пойму, если она так весело заплетет свой венок!”

Она сплела ему венок из голубых цветов:

“Мои глаза устремлены на тебя!”

Он подбросил его, поймал и к ней наклонился:

“Прощай, мой друг!”

И он громко возликовал на дальнем конце поля:

“День Летнего солнцестояния

Приносит нам смех и игру;

Но потом я мало что пойму, если она так весело заплетет свой венок!”

Она сплела ему венок: “Тебя это вообще волнует

Ради моих золотых волос?

Она сплела одну и отдала в столь редкий для жизни час

Пара ее красных губ;

Он взял их, прижал к себе и покраснел так же, как и она.

Она сплела одну, всю белую, как лента с лилией:

- Это моя правая рука.

Она сплела одну кроваво-красную прядь со своей любовью в каждой:

- Это моя левая рука.

Он взял их обоих и сохранил у себя, но не захотел понять.

Она сплеталась из цветов , которые цвели вокруг

“Все, кого я нашел!”

Она собирала и переплетала, в то время как слезы наполняли ее глаза:

- Возьми их, ты сделаешь это!

Тогда он молча взял их, но к бегству все равно обратил.

Она сплела один такой большой, диссонирующего оттенка:

“Венок моей невесты настоящий!”

Она крутила его и крутила, пока у нее не заболели пальцы:

“Коронуй меня, умоляю!”

Но когда она обернулась, его там не было, она больше никогда его не видела.

Она извивалась, но неустрашимая, не останавливаясь

На церемонии бракосочетания.

Но теперь уже давно миновал День Летнего солнцестояния,

Все цветы убраны:

Она сплела его из цветов, хотя все они уже исчезли!

“День Летнего солнцестояния

Приносит нам смех и игру;

Но потом я мало что пойму, если она так весело заплетет свой венок!”

OceanofPDF.com

НАД ВЫСОКИМИ ГОРАМИ

(См. Примечание 3)

Интересно, я должен знать, что я когда-нибудь увижу

Над высокими горами!

Может быть, глаза встретят только снег;

Стоя здесь, каждое вечнозеленое дерево

По высотам тоскует;—

Долго ли придется учиться?

Сильные шестерни уносят орла

Над высокими горами

Вперед, к молодому и энергичному дню;

Там он наслаждается стремительной, дикой игрой,

Покоится там, где прикажет его дух, —

Видит границы всего огромного мира.

Яблоня с полными листьями ничего не желает

Над высокими горами!

Распространяясь, когда сюда приходит лето,

Мысленно ждет следующего раза;

Многие птицы раскачиваются на нем,

Не зная, что они поют.

Тот , кто жаждал двадцать лет

Над высокими горами,

Тот, кто знает, что он никогда не приблизится,

С годами чувствуешь себя все меньше,

Прислушивается к тому, что поет птица

Радуйтесь его раскачиванию.

Болтливая птичка, что тебе здесь будет

Над высокими горами?

Наверняка твое гнездышко было там менее унылым,

Чем выше деревья, тем яснее вид;—

Тогда ты приведешь только меня

Тоска, но нет ничего, что могло бы окрылить меня?

Неужели я тогда никогда, никогда не уйду

Над высокими горами?

Неужели в моих мыслях эта стена скажет: "Нет!"

Стой в ужасе передо льдом и снегом,

Преграждая путь незамеченным,

Похороните меня, когда жизнь закончится?

Уйду я! уйду!—О, так далеко, так, далеко,

Над высокими горами!

Вот эта тесная, ограничивающая перекладина,

Сбивает с толку мои мысли, которые так жизнерадостны;—

Господи! Дай мне попробовать масштабирование,

Не потерпите окончательного поражения!

Я знаю, что когда-нибудь я поднимусь и воспарю

Над высокими горами.

Ты уже приоткрыл Свою дверь?—

Хорош Твой дом! И все же, Господи, я умоляю,

Не разнимай врата, —

Оставь мне мое страстно желанное чудо!

OceanofPDF.com

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Это был такой чудесный солнечный день,

Дом и двор не смогли удержать меня;

Я бродил по лесу, лежал на спине,

В колыбели фантазии закатил меня;

Но там были муравьи и мошки, которые кусались,

Муха-коночка была увлечена, оса показала бой.

“Боже мой, неужели тебе не хочется погулять в этом прекрасном

погода?” — спросила мама, которая сидела на ступеньках и пела.

Это был такой чудесный солнечный день,

Дом и двор не смогли удержать меня;

Я нашел луг, я лежал на спине,

И пел то, что говорил мне мой дух;

Затем поползли змеи, в сажень длиной,

Чтобы погреться на солнышке, я бежал со своей песней.

“В такую благословенную погоду мы можем ходить босиком”, — сказала мама,

когда она стягивала чулки.

Это был такой чудесный солнечный день,

Дом и двор не смогли удержать меня;

Я отвязал лодку, я лежал на спине,

В то время как течение беспечно сбивало меня с толку;

Но солнце становилось все жарче и обжигало мне нос;

Этого было достаточно, и я решил приземлиться.

“Сейчас как раз те дни, когда нужно заготавливать сено”, — сказала мама,

когда она воткнула в него грабли.

Это был такой чудесный солнечный день,

Дом и двор не смогли удержать меня;

Я залез на дерево, о, какое блаженство играть,

Как прохладный ветерок утешал меня;

Но вскоре черви случайно попали мне на шею,

И, подпрыгнув, я закричал: “Это танец самого дьявола!”

“Да, если коровы сегодня не будут гладкими и лоснящимися, они

так никогда не будет”, — сказала мать, глядя вверх по склону холма.

Это был такой чудесный солнечный день,

Дом и двор не смогли удержать меня;

Я бросился навстречу бесконечной игре водопада,

Только там покой мог окутать меня.

Сияющее солнце видело, как я тонул и умирал, —

Если ты сочинил эту песенку, то это точно был не я

“Еще три таких солнечных дня, и все изменится

будь дома”, — сказала мама и пошла стелить мне постель.

OceanofPDF.com

ИНГЕРИД СЛЕТТЕН

Ингерид Слеттен из Силледжорда

Ни золотом, ни серебром не владел,

Только маленький капюшончик из веселой шерсти,

Когда-то ее мать отдала.

Только маленький капюшон из веселой шерсти,

Без тесьмы и подкладки, был здесь;

Но родительская любовь делала его всегда дорогим,

И сиял он ярче золота.

Она держала капюшон двадцать лет именно так:

“Пусть все будет безупречно”, - тихо воскликнула она,

“Пока я не надену его однажды как невеста,

Когда я к алтарю пойду”.

Она тридцать лет держала капюшон именно так:

“Пусть все будет безупречно”, - тихо воскликнула она,

- Тогда я надену его, как счастливая невеста,

Когда я покажу это нашему Господу”.

Она сорок лет держала капюшон именно так,

Всегда помня о своей матери.

“Маленький капюшон, будь со мной до конца,

Что мы никогда не пойдем к алтарю”.

Она подходит к сундуку, где лежал капюшон,

И стремится к этому с набухающим сердцем;

Она отводит руку в сторону, —

Но ни единой ниточки так и не осталось.

OceanofPDF.com

ДЕРЕВО

Дерево было готово, с листьями и почками.

- Мне взять их? - спросил мороз, теперь уже пыхтя от ликования.

“О боже, нет, пусть они стоят,

Пока не появятся цветы!”

Мольба охватила все, от верхушки дерева до корней.

Распускаются цветы, радостно поют птицы.

- Мне взять их? - спросил ветер и весело раскачался.

“О боже, нет, пусть они стоят,

Пока не появятся вишни!”

Запротестовало дерево, пока оно, трепеща, висело.

Вишни расцвели под сияющим оком солнца.

- Мне взять их? - нетерпеливый крик румяной юной девушки.

“О боже, да, ты можешь взять,

Я сохранил их ради тебя!”

Низко склонив ветви, дерево приблизило их.

OceanofPDF.com

МЕЛОДИЯ

Юноша провел в лесу целый день,

Целый день напролет;

Ибо там он услышал такую чудесную песню,

Замечательная песня.

Ивовое дерево подарила ему такую красивую флейту,

Такая прекрасная флейта,—

Попробовать, если бы внутри была редкая мелодия,

Редкая мелодия.

Мелоди прошептала: “Я здесь!”

Сказал: “Я здесь!”

Но пока он слушал, это вылетело у него из головы,

Вырвалось у него из ушей.

Часто, когда он спал, она к нему подкрадывалась,

Это к нему подкралось;

И по его влюбленному лбу она пронеслась,

Его охватила любовь.

Когда он хватался за нее, его сон улетучивался,

Его сон улетучился;

Мелодия повисла в бледной ночи,

В бледной ночи.

“Господи, о Боже мой, прими меня туда,

Возьми меня туда!

Мелодия, которая покоряет всю мою душу,

Моя душа побеждает”.

Ответил Господь: “Это твой единственный друг,

Твой друг наедине;

Хотя никогда и часом оно не будет принадлежать тебе,

Тебе это будет принадлежать”.

OceanofPDF.com

НАША СТРАНА

(См. Примечание 4)

Есть земля, лежащая рядом со снегами далекого севера,

Где только трещины могут быть известны весне жизни.

Но вздымающееся море рассказывает о совершенных великих деяниях,

И любима земля, как мать сыном.

В то время, когда мы были маленькими и сидели у нее на коленях,

Она дала нам посмотреть свою сагу с фотографиями.

Мы читали до тех пор, пока наши глаза не стали широко раскрытыми и влажными,

Кивая и улыбаясь, она немой ликовал.

Мы подошли к фьорду и с удивлением узрели

Пепельно-серая баута, эта полевая летопись;

Она стояла, став еще старше, и хранила молчание,

В то время как усеянные камнями хау вокруг нас спали.

Затем она взяла нас за руки и унесла с холма

Она приводила в церковь всегда смиренную и тихую,

Где смиренно преклоняли колени наши предки в молитве,

И мягко она учила нас: “Поступайте, как они!”

Она разбросала свой снег по крутому склону горы,

Затем повелела своему юному мужскому достоинству скользить на быстрых лыжах;

Северное море она взбесила бичами штормов,

Затем приказала своему молодому мужскому достоинству поднять паруса.

Из прекрасных дев она собрала толпу,

Следовать за нашей смелостью с улыбками и песнями,

Пока она сидела на троне со свитком своей саги

В мантии лунного света под Шестом.

Затем ветер донес крик “Вперед, вперед!”,

“С целью предков и по разумению предков,

За свободу, за скандинавию, за Норвегию, ура!”

Под эхо гор раздавалось их "ура".

Затем перед нашими глазами вырвались живительные фонтаны,

Затем мы были крещены ее духом могущества,

Затем над горами сверкнуло высокое видение,

Это призывает нас двигаться вперед, пока мы не умрем.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ДЛЯ НОРВЕГИИ

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГИМН

(См. Примечание 5)

Да, мы любим эту возвышающуюся землю

Где пенится океан;

Суровый, охваченный штормами, он облекает

Много тысяч домов.

Люблю это, люблю, когда ты думаешь,

Отец, дорогая мама,

И в ту ночь , когда "сага тонула "

Нам здесь снится сон.

Это земля , которую охранял Харальд

Со своей толпой героев,

Это земля, которую охранял Хаакон,

Приветствуемый песней Эйвинда.

Олаф здесь крест воздвиг,

Пока он проливал свою кровь;

Слово Сверре защищало эту землю

- Усилим римский ужас.

Крестьяне точили топоры, носили с собой,

Сокрушил удар захватчика;

Торденшельд вырвался вперед и поторопил:

Осветил дом врага.

Женщины часто хватались за оружие,

Мужественные в своих поступках;

Уделом других были только рыдания,

Слезы, которые принесли им облегчение.

Многими по-настоящему мы никогда не были,

Но нам этого было достаточно,

Когда-либо во время испытаний

Достойная была награда.

Ибо мы хотели бы, чтобы земля горела,

Скорее, чем его падение;

Память, наши мысли вращаются

Вперед, во Фредриксхальд!

Мы пережили более тяжелые времена, которые испытывали нас

Были отвергнуты с презрением;

В тот кризис был рядом с нами

Голубоглазый, рожденный свободой.

Это придало отцу сил выносить

Голод -нужда и меч,

Почитай саму смерть сильнее,

И это дало согласие.

Далеко наш враг размахивает своим оружием

Забрало его было поднято;

Мы в изумлении к нему подскакиваем

На нашего брата пристально смотрели.

Оба из -за здорового стыда, спровоцированного

Мы направились на юг;

Трое братьев, объединенных сердцем,

Мы будем отстаивать "да"!

Мужчины Норвегии, высокие или скромные,

Воздайте хвалу Богу!

Он Святой Защитник нашей земли

В его самые мрачные дни!

Все наши отцы здесь старались

И наши матери плакали,

Дал ли Господь Свое руководство,

Итак, мы сохранили свое право.

Да, мы любим эту возвышающуюся землю

Где пенится океан;

Суровый, охваченный штормами, он облекает

Много тысяч домов.

Таким, каким его дал конфликт наших отцов

Победа в конце,

И мы, когда придет время, будем жаждать этого,

Будет свой покой защищать.

OceanofPDF.com

ПРИЗЫВ

Иди теперь теленок к матери,

Приходи, ягненок, которого я выберу,

Приходят кошки, одна за другой,

В белоснежных туфлях,

Пришел гусенок, весь желтый,

Выходи со своим товарищем,

Появляются такие маленькие цыплята,

Вообще почти не ходит пешком,

Придите, голубки, которые теперь мои,

Теперь с такими прекрасными перьями!

Трава полита,

Солнечный свет возобновился,

Еще рано, еще рано, приближается лето

Но скоро наступает осень-танцы!

OceanofPDF.com

ВЕЧЕР

Сияет вечернее солнце во всей красе,

Ленивая киска на откинутой ступеньке.

- Две маленькие мышки,

Крем, который был таким вкусным,

Четыре тонких кусочка рыбы,

Украдено с блюда,

И мне так хорошо и сытно,

А я такой ленивый и скучный!”

Говорит киска.

У наседки-наседки сейчас опускаются крылья,

Петух стоит на одной ноге и думает:

“Этот серый гусь,

Высоко он летит и свободно;

Но, согласись, просто наблюдай,

В нем нет ничего от петушиного остроумия.

Цыплята внутрь! Убирайтесь в курятник!

С радостью отпускаем мы солнце на сегодня!”

- Говорит петух.

“Боже мой, как хорошо жить,

Когда жизни не дает никакой труд!”

- Говорит певчая птичка.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ МАРИТ

- Танцуй! - позвала скрипка,

Его струны громко захихикали,

Человек судебного пристава дернулся

Впереди веселье.

- Стоять! - крикнул Ола

И поставил ему подножку, заставив упасть,

Человек судебного пристава смиряется,

К великому ликованию дев.

-Хоп! - крикнул тогда Эрик,

Его нога ударилась о потолок,

Балки зазвенели своим звоном,

Стены заскрипели.

- Стой! - крикнул теперь Эллинг,

И, схватив его за воротник,

Он держал его и кричал:

“Ты все еще слишком слаб!”

-Эй! - воскликнул тогда Расмус,

Прекрасная Рэнди в объятиях:

“Теперь поторопитесь с размещением

Поцелуй, который ты знаешь!”

- Нет! - ответила Рэнди.

Пощечина, которую она ему дала,

И от нее она увела его:

- Вот, возьми, что я должен!

OceanofPDF.com

ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО

Возлюби ближнего своего, Христу будь верен!

Никогда не сокрушай его железной пятой,

Хоть в пыли он лежит!

Все живое отзывчиво ждет

Любовь, способная к воссозданию,

Нуждающийся в одиночестве для попыток.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ОЙВИНДА

Подними голову, неустрашимый юноша!

Хотя, конечно, теперь некоторая надежда может рухнуть,

Ярче нового и выше

Этот глаз наполнится его огнем.

Подними голову, чтобы видение прояснилось!

Что—то рядом с тобой зовет: “Сюда!” -

Что-нибудь с мириадами озвучиваний,

Всегда в мужестве ликующий.

Подними свою голову к лазурной высоте

Воздвигает внутри тебя свод света;

Музыка арф там звенит,

Ликующее, восторженное пение.

Подними голову и воспой свое страстное желание!

Никто не победит растущую весну;

Там, где есть животворящая сила,

Время освободит цветок.

Подними голову и крестись сам

В надежде, что лучезарное восстанет,

Предзнаменование с небес на землю,

И в каждой жизни-пылающая искра!

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ О ЛЮБВИ

Есть ли у тебя любовь ко мне,

Твоя моя любовь будет,

Пока текут дни жизни.

Коротким было лето,

Трава теперь бледнеет,

С нашей игрой наступит перерождение.

То, что ты сказал в прошлом году

Все еще звучит у меня в ушах,—

По-птичьи у окна сидит,

Постукивание, трель там,

Поющий, в бытность медведем

Радуйся подобающему солнечному теплу.

Литли-литли-лу,

Ты тоже меня слышишь,

Юность, затаившаяся за березами?

Теперь слова, которые я посылаю,

Придет тьма,

Может быть, вы сможете дать им рекомендации.

Поймите меня правильно!

Пел я о поцелуе?

Нет, я определенно никогда этого не планировал.

Ты это слышал, ты?

Не обращай на это внимания,

Я спешу отменить это предписание.

О, спокойной ночи, спокойнойночи

Яркие сны окутывают меня

Убедительной мягкости твоих глаз.

Много безмолвных слов

Из их углов донеслось,—

Прорываясь вперед с нежной дикостью.

Теперь моя песня звучит тихо;

Ты хочешь чего-нибудь еще?

Все звуки возвращаются ко мне,

Смеяться, манить, парить;

Ты желал мне большего?

Тихая и теплая ночь навевает тоску.

OceanofPDF.com

ГОРНАЯ ПЕСНЯ

Когда ты будешь бродить по горам

И твоя стая растет,

Вложил туда не так уж много из дома,

Свет будет твоим обретением!

Не тяните за собой долину-оковы крепки

В те горные просторы,

Бросайте их с радостной песней

К подножию гор!

Птицы поют "Привет!" со многих ветвей,

Прекратились тщеславные разговоры дураков,

Свежий ветерок овевает твое чело,

Ты ходишь по высотам.

Наполни свою грудь и пой от радости!

Начинаются воспоминания детства,

Кивни с покрасневшими щеками и застенчивостью,

Кустарник и вереск расступаются.

Если вы остановитесь и будете долго слушать,

Вы услышите восходящий поток

Неизмеримая песня Одиночества

К тому, что ваше ухо полностью опухло;

И когда теперь там журчит ручей,

Теперь камни катятся и кувыркаются,

Услышь о долге, от которого ты отказался

В мировом грохоте.

Бойся, но молись, встревоженная душа,

Пока твои друзья знакомятся с тобой!

Так продолжайте; совершенное целое

Наверху тебя встретят.

Христос, Илия, Моисей - там

Подожди своего высокого начинания.

Увидев их, ты не поймешь, что тебе все равно,

Благослови свой путь навеки.

OceanofPDF.com

ОТВЕТ НОРВЕГИИ НА ВЫСТУПЛЕНИЯ В

ШВЕДСКИЙ ДВОРЯНСКИЙ ДОМ, 1860

(См. Примечание 6)

Вы слышали, что сейчас говорит швед,

Молодой норвежец?

Вы видели, какие формы принимаются сейчас,

Охрану границы планировать?

Тени тех, кто ушел из жизни,

Наши предки были целеустремленны,

Который, когда были сказаны подобные слова,

Стояли на страже и не знали страха.

Теперь швед говорит: Это наш заветный

Красное знамя Норсленда,

То, что летало, когда погиб Магнус,

Как распростертый сегодня,

Который из Фредриксхальдов победил

И о'эр Адлер великолепно помахал рукой,

Что шведские желто-синие

Должен со стыдом впредь избегать.

Теперь швед говорит: Потеряли свой блеск

Храни наши воспоминания,

Мы добьемся более высоких почестей,

Если мы позаимствуем его.

Приглашает нас отправиться в Лютцен-споткнуться,

Закрой этот скромный коттедж с соломенной крышей,

Тащи древнее кресло нашего деда

Со шведами за честь познакомиться.

Пусть оно стоит, это бедное старое бревно,

Да, мы дороги тебе;

Шведскую территорию это могло бы только потревожить,

И это может не окупиться.

Ибо, как мы знаем со страниц истории,

Некоторые сидели там в прежние века,

Священник Сверре и другие люди,

Которые, возможно, пожелают приехать снова.

Теперь швед говорит: Мы должны это знать,

Он нам свободу дал,

Но шведский меч может скосить его,

Отправь его в могилу.

Однако этот случай не вызывает тревоги,

Он должен быть хорошо вооружен,

Ибо, по правде говоря, некоторые пали в давние времена,

Там, где он сломал бы дверь.

Теперь швед говорит: Мы умные

Маленький мальчик остается,

Очень подходит для всех

Держитесь за шлейф его мантии.

Но была бы Кристи такой же податливой,

Со своими товарищами, уверенными в себе,

Если бы они еще в Эйдсволде стояли,

Опоясанный мечом, строишь благо Норвегии?

Швед часто произносил громкие слова:

Мы были совсем маленькими,

Но они никогда особо не весили,

Когда следует проводить тест.

На маленьком катере, плывущем под парусом,

Преобладает вессель и норвежская молодежь,

Погоня за шведским флагом и фрегатом

Из Каттегата в спешке.

Шведская знать дрожит

Гордая шляпа Карла Двенадцатого;

Мы, участвуя в совете или ведении войны,

Для всего этого нужны сверстники.

Если там дела примут худший оборот,

С помощью Торгни мы победим там.

Тогда над всеми небесами Северных Земель

Взойдет солнце великой свободы.

OceanofPDF.com

JOHAN LUDVIG HEIBERG

(См. Примечание 7)

В могилу они отнесли его спящим,

Он, пожилой, добродушный садовник;

Теперь подарки для детей сыплются кучей

С клумбы, которую он сделал.

Вот дерево, под которым он сидел,

И садовая калитка открыта,

Пока мы смотрим и удивляемся

Сидит ли там еще кто-нибудь.

Он ушел. Только женщина

Бредет туда вялыми шагами,

Одетый в черное, а теперь такой одинокий,

Где впервые отчетливо прозвучал его смех.

В детстве, когда мимо этого проходил,

Через забор она смотрела с тоской,

Теперь большие слезы текут так свободно

- Это ее благодарность за то, что она пришла.

Сказки и мысли, парящие высоко

Прошептал ему "под листвой".

Она мягко порхает, собирая, храня

Они были утешением в ее горе.

***

Далеко когда-то завели его странствия,

Надоел этот пожилой, добродушный искатель;

Тот , кто слушал , сидел перед ним

Время от времени можно было бы многому научиться.

Жизнь и письма были его лестницей

Вверх, к тому, что открывают для себя немногие,

Широкое царство мысли, с более радостным видением

Он исследовал каждую вершину, покорял ее.

В зрелом возрасте он защищал

Все, что есть в величии и красоте;

Позже его посетили звезды

В их безмолвном движении к Богу.

* * *

Мужчины постарше помнят скорее

“Новый год!” звенит над Северными Землями.

Как должна была собраться эта сила

Лидеры в более зрелом возрасте

Ты помнишь, как он прыгал

Вперед, его рог так радостно извивается,

Назад толпа несется со всех сторон

От прогресса великих?

Игра мысли"среди слез и смеха,

Вокруг него были фавны и дети;

После этого маяки Свободы будут высоко подняты

Медленно разгорались сами по себе.

И вскоре его слова нашли отклик,

Душевный покой струился от его музыки;

Вся земля трепетала от приближающегося

Великого пророческого хора.

* * *

В зрелом возрасте он защищал

Все, что есть в величии и красоте;

Позже его посетили звезды

В их безмолвном движении к Богу.

Северные цветы доставляли ему удовольствие,

Как престарелый добродушный садовник,

Из весеннего сокровища его страны

Отбраковка семян для бессмертного роста.

То с юмором, то степенно,

Он продолжал сажать или выкорчевывать,

В то время как датский бук-дерево величественное

Подарил его душе вечерний покой.

Вон то дерево, под которым мы его видели,

И садовая калитка открыта,

Пока мы смотрим и удивляемся

Сидит ли там еще кто-нибудь.

OceanofPDF.com

ОКЕАН

(См. Примечание 8)

... Я всегда стремлюсь к океану,

Там, где далеко она простирается в своем спокойствии и величии,

Тяжесть горноподобных туманных валов, несущих на себе,

Вечно странствующий и возвращающийся.

Небеса могут опуститься, земля может призвать это,

Оно не знает покоя и не знает уступок.

Летними ночами, зимними бурями,

Его волны бормочут ту же самую тоску.

Да, я всегда стремлюсь к океану,

Куда далеко поднят его широкий, холодный лоб!

На это мир отбрасывает свою глубочайшую тень

И зеркала шепчут всю свою тоску.

Хотя здесь было тепло и беззаботно, яркое солнце ласкало его

С радостным сообщением о том, что жизнь - это радость,

И все же ледяная, неизменная меланхолия,

Это заглушает печаль и утешение.

Приближается полнолуние, поднимается буря,

Должно быть, они ослабили хватку в текущей воде.

Вниз по бурлящим низинам и рушащимся горам

Она до вечности неустанно моется.

То, что она влечет за собой, должно исходить из одного пути.

То, что однажды затонуло, не возникает никогда.

Оттуда не приходит никаких вестей, оттуда не доносится ни одного крика;

Его голос, его молчание никто не может истолковать.

Да, к океану, далеко-далеко к океану,

Который не знает часа самооправдания!

Несмотря на все те страдания, которые он предлагает,

Но всегда остается загадкой.

Странный союз со Смертью объединяет его,

Что все это ему дают, — за исключением его самого!

Я чувствую, безбрежный Океан, твою торжественную печаль,

Прошу тебя отказаться от моих слабых замыслов,

К тебе летят все мои тревожные желания:

Пусть твое прохладное дыхание принесет исцеление моему сердцу!

Пусть теперь Смерть следует за ним в поисках добычи:

До мата еще много ходов!

Некоторое время я буду изводить твою любовь к добыче,

Как будто я пробегаю под твоими гневными бровями;

Ты только наполняешь мой раздувающийся грот,

Хотя Смерть быстро мчится на твоей воющей буре;

Твои бушующие волны понесут быстрее

Мое маленькое судно в тихих водах.

Ах! Так одинок у руля в темноте,

Всеми покинутый, забытый Смертью,

Когда вдали плывут неведомые паруса

И проходят какие-то стремительные ночные пробежки,

Чтобы отметить отсутствие сопротивления при волнении грунта,

Вздыхающее сердце дышащего океана —

Или небольшие волны, плещущиеся по настилу,

Его тихое времяпрепровождение среди его печали.

Затем перенеси мои затянувшиеся желания на

В глубинную скорбь природы,

Объединенный холод ночи и воды

Подготавливает мой дух к темному обиталищу смерти.

Затем наступает рассвет дня! Моя душа устремляется ввысь

По лучам света к небесному своду;

Мой конь-корабль, обнюхивающий свой бок, сдается

С пышной цедрой в остывающем виде.

С песней матрос карабкается на топ мачты

Чтобы убрать парус, который будет надуваться свободнее,

И мысли летят, как усталые птицы

Огибаем мачту и реевой рычаг, но не находим убежища. …

Да, к океану! Следовать за Викаром!

Плавать, как он, и тонуть, как он,

За великого короля Олафа обороняющегося!

С непоколебимым килем, рассекающим холодную мысль,

Но надежда, рождающаяся от легчайшего дуновения ветерка!

Нетерпеливые пальцы Смерти так близко к рулю,

Пока ясность небес освещает путь!

И вот, наконец, в последний час

Почувствовать, как поддаются болты и гвозди

И Смерть раздвигает швы,

Чтобы в мае текла очищающая вода!

Мокрые простыни будут обернуты вокруг меня,

И я погружаюсь в вечное безмолвие,

Пока катящиеся волны несут мое имя к берегу

В просторные ночи под безоблачным лунным светом!

OceanofPDF.com

ОДИНОКИЙ И РАСКАИВАЮЩИЙСЯ

(ДРУГУ, НЫНЕ ПОКОЙНОМУ)

(См. Примечание 9)

У меня есть друг, чей шепот только что сказал:

“Мир господень!” - в моем бессонном сознании.

Когда дневной свет уходит, а темнота приносит ужас,

Он когда-нибудь дорогу найдет.

Он не произносит ни слова, чтобы нанести удар;

Он тоже познал грех и его скорбь.

Он исцеляет своим взглядом больное место,

И остается до тех пор, пока я не почувствую облегчение.

Он считает своим делом то, что таковым является

Что сердечная скорбь усиливается.

Он очищает рану таким нежным прикосновением,

Боль должна уступить место покою.

Он следил за каждой надеждой, за высотами, на которые ему предстояло взобраться

Не упрекали в несчастном спуске.

Он только что стоял здесь, такой кроткий, но такой бледный; —

Со временем он поймет, что это значило.

OceanofPDF.com

ПРИНЦЕССА

Принцесса посмотрела вниз из своего высокого укрытия,

Задержавшись на этом месте, юноша протрубил в свой рог.

“Успокойся, о юноша, ты всегда будешь дуть?

Это мешает моим мыслям, которые хотели бы далеко уйти,

Сейчас, когда заходит солнце”.

Принцесса посмотрела вниз из своего высокого укрытия,

Юноша перестал дуть, отложив свой рог.

“Почему ты такой тихий? Теперь ты будешь дуть еще,

Это поднимает все мои мысли, которые хотели бы уйти далеко-далеко,

Сейчас, когда заходит солнце”.

Принцесса посмотрела вниз из своего высокого укрытия,

Юноша дунул снова, задержавшись при этом.

Затем, рыдая, она прошептала: “О Боже, дай мне знать

Название этой печали, которая так тяготит меня! —

Теперь солнце село”.

OceanofPDF.com

С МОНТЕ - ПИНЧО

Приближается вечер, солнце становится красным,

Сияющие краски с небес сияют

Сияющие стремления Жизни в бесконечном потоке;—

Слава смерти распространилась по горам.

Горят купола, но туман в далеких массах

Над иссиня-черными полями мягко проходит,

Катящийся, как бледное забвение;

Скрыта эта долина "под тысячелетней завесой".

Вечер такой красный и теплый

Светится, когда люди роятся,

Вспыхивают ноты корнета,

Прекрасные цветы и карие глаза.

Великие люди древности воздвигнуты из мрамора,

Ожидающий, малоизвестный и забытый.

В розовом воздухе звенит вечерня

Туманное парение тональных жертвоприношений,

Сумерки в церквях теперь сгущаются и поднимаются,

Благовония и слова наполняют вечер молитвой.

Над сабинянами завязан огненный пояс,

Пастушьи огни по всей Кампанье усеяны точками,

Рим с его фонарями тускло расплывается перед взором,—

Призрачная легенда из ночи истории.

Но за вечерние чары

Танцует Сальтареллу";—

Вспыхивают и играют фейерверки,

Мора и веселый смех;—

Цвета и тональности во всех мыслях возвышаются

Милосердное попустительство Гармонии.

Свет потерян в своей беззвучной схватке,

Небеса обрамляет его темно-синий свод,

Где из глубины бесконечности пылают звезды,

Массы Земли превращаются в пар.

Спасаясь от темноты, глаза ищут город,

Встречайте при свете факелов труп, уносимый из жалости;

Они стремятся к ночи, но флаг - это каждый свет,

Размахивая яркой надеждой на вечность.

Весело танцевать и пить

Мандолины подают знак.

Монашеская песня, шум улиц,

Заглушаемый строгими ударами барабана;—

По всем артериям сновидящей жизни течет,

Проблески дневного света исчезают.

Кругом тишина и темно-синее небо

Наблюдает в безмятежном ожидании, "в середине аплодисментов"

Мечты о прошлом и приближающемся будущем:—

Колеблющиеся отблески в надвигающейся серости.

Но они соберутся, и Рим возродится,

День-рассвет из "полуночного зарождения Италии":

Прозвучат пушки, и колокола зазвонят по-новому,

Воспоминания озаряют яркую синеву будущего!—

Приветствие новобрачной

Очаровательная надежда, столь редкая,

Голоса отдают мягкий салют,

Музыка арфы и флейты.

Сильнейшие стремления манят сладким сном;—

Лессер осмеливается проснуться и улыбнуться.

OceanofPDF.com

ЕСЛИ БЫ ТЫ ТОЛЬКО ЗНАЛ ЭТО

Я никогда не осмелюсь перечить тебе,

Тебе не пристало смотреть вниз,

Но ты всегда рядом, каждый день,

И я всегда брожу этим путем.

Наши мысли идут исподтишка, чтобы произвести поиск и обновить его,

Но никто не осмеливается ни задать вопрос, ни дать должный ответ на него;

Если бы вы только знали это!

Когда меня постоянно можно было найти,

Ты часто в гордыне на меня хмурился;

Но теперь, когда я появляюсь редко,

Я вижу, что ты ждешь меня здесь!

Два глаза, о, два глаза расставили ловушку, а потом поймали ее,

И тот, кто хочет сбежать, должен остерегаться этого!

Если бы вы только знали это!

Да, если бы вы только догадались, это могло бы быть

Стихотворение для тебя, написанное мной,

Чьи волнистые линии только что развевались

Туда, где ты стоишь грациозно и высоко!

Но послушайте, это знание ни к чему не привело,

Я пойду дальше, храни Небеса, чтобы мы не пожалели об этом, —

Если бы вы только знали это!

OceanofPDF.com

АНГЕЛЫ СНА

Ребенок заснул

Когда ночь наложит свои чары;

Ангелы приблизились

Со смехом и весельем.

Свою вахту при его пробуждении несла мать:

“Какой милой, мое дорогое дитя, была твоя улыбка сейчас, когда ты спала!”

К Божьей матери ходил,

Из дома это была арендная плата;

Ребенок заснул

Неприятное заклинание "Под слезами".

Но вскоре он услышал смех и материнские нежные слова;

Ангелы приносили мечты, полные редкого великолепия детства.

Это росло с годами,

Пока не кончились слезы;

Ребенок заснул,

Пока мысли творят свои чары.

Но верные ангелы несли свое бдение,

Мысли взяли и прошептали: “Успокойся сейчас, пока спишь!”

OceanofPDF.com

ДЕВУШКА НА БЕРЕГУ

Она такой юной бродила по берегу,

Теперь ее мысли не были связаны ничем на земле.

Вскоре туда пришел художник, своим искусством он занимался

Над приливом,

В тени широкой,—

Он нарисовал берег и ее саму рядом.

Более медленно она бродила рядом с ним,

Ее мысли были связаны одной-единственной вещью.

И это была его картина, на которой он нарисовал

Сама такая верная,

Сама такая верная,

Отражается в океане небесной синевой.

Все гонимы и увлечены повсюду

Теперь ее мысли были связаны всем.

Далеко за океаном — и все же самый дорогой

Берег прямо здесь,

Мужчина так близко,

Появлялся ли когда-нибудь такой яркий солнечный свет!

OceanofPDF.com

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

Он мрачно сидел у стены,

Так же весело она танцевала со всеми ними.

Легкое очарование ее смеха

На каждого падал;

Струны его сердца были близки к разрыву,

Но этого никто не понимал.

Она сбежала из дома, когда вечером

Он приехал туда, чтобы попрощаться в последний раз.

Чтобы спрятаться, она подкралась незаметно,

Она плакала, и она рыдала;

Ее надежда на жизнь была разбита вдребезги, не поддаваясь восстановлению,

Но этого никто не понимал.

Долгие годы тянулись тяжело,

А потом он вернулся туда еще раз.

— Ее участь была самой лучшей,

В мире и покое;

Она думала о нем в конце жизни,

Но этого никто не понимал.

OceanofPDF.com

ОЛАФ ТРЮГВАСОН

(См. Примечание 10)

Шире расправь паруса над Северным морем;

Высоко на палубе в утреннем сиянии

Эрлинг Скьяльгссон из Sole

Просматривает все море в направлении Дании:

- А Олаф Трюгвасон никогда не приходит?

Там находятся пятьдесят шесть кораблей,

Паруса спущены, в сторону Дании смотрят

раскрасневшиеся от солнца мужчины; -затем бормочут:

- Где великий Длинный Змей?

Неужели Олаф Трюгвасон никогда не придет?”

Когда солнце на втором рассвете

Поднимаясь к облакам, ни одна мачта не была задернута,

Их крик перерос в бурю:

- Где великий Длинный Змей?

Неужели Олаф Трюгвасон никогда не придет?”

Безмолвный, безмолвный в этот момент,

Стояли они все; ибо с океанского дна

По флоту прокатилось приглушенное:

“Взял великого Длинного Змея,

Пал Олаф Трюгвасон”.

С тех пор, на протяжении стольких лет,

Норвежские корабли должны быть рядом с ними, чтобы услышать,

Яснее всего в лунные ночи:

“Взял великого Длинного Змея,

Пал Олаф Трюгвасон”.

OceanofPDF.com

ВЗДОХ

Вечернее солнце никогда не

Утешение моему окну несет,

Утреннее солнце светит в других местах;—

Здесь всегда тени.

Свободно падающий солнечный свет,

Разве ты не найдешь мою комнату?

Здесь какие-то лучи достигли бы разума,

Посреди ужасающей темноты.

Радость утреннего солнца,

О, ты - яркое детство мое;

Пока ты играешь чисто и бело,

Я бы заплакал от печали.

Светит вечернее солнце,

О, ты — покой мудреца;-

Дальше! Затем с запада

Улыбнись моему окну!

Утреннее солнышко поет,

О, ты - фантазия

Что мир, радующийся солнцу, поднимается свободно,

Мимо взмаха моих сил.

Вечернее солнце светит тихо,

Ты больше, чем покой мудрости,

Христианская вера сияет в тебе, благословенный:

Успокой дикий бунт моей души!

OceanofPDF.com

КРЕСТНИКУ

(С альбомом , содержащим портреты всех тех , кто на момент

его предки были лидерами интеллектуального и политического мира.)

Вот перед тобой это созвездие

Откуда родился твой свет;

Мутация этих звезд в хранилище высоких мыслей

Я сделаю твою жизнь могущественной.

Их пророчество, малышка, мы не можем знать наверняка,

Они освещают путь, по которому ты, неведомый, пойдешь

И зажги мысли, которые будут светиться внутри.

Ты первый соберешь их,

Тогда выбирай сам,—

Так можешь ли ты скорее

Продолжай идти ощупью в одиночку.

OceanofPDF.com

БЕРГЛИОТ

(См. Примечание 11)

В "Саге Харальда Хаардрааде", ближе к концу 45-й главы, говорится так: " Когда жена Эйнара Тамбарскельве Берглиот, оставшаяся в своем доме в городе, узнала о смерти своего мужа и представителей своего рода, она отправилась прямо в королевскую резиденцию, где находились вооруженные силы крестьян, и горячо призвала их сражаться". Но в этот самый момент король (Харальд) поплыл на веслах по реке. Тогда Берглиот сказал: “Теперь нам не хватает моего родственника Хаакона Иварсона; никогда бы убийца Эйнара не поплыл по реке, если бы Хаакон стоял здесь, на берегу реки”.

(В ее квартире)

Сегодняшний король Харальд

Должен помалкивать;

Ибо Эйнар здесь

Пятьсот крестьян.

Наш сын Эйндрайд

Защищает своего отца,

Кто входит бесстрашно

Король бросает вызов.

Таким образом, возможно, Харальд,

Памятуя , что Эйнар

Короновался в Норвегии

Два человека с королевской властью,

Даруй, чтобы воцарился мир,

На основании хорошо обоснованного закона;

Это было его обещание,

Стремление его народа.—

Какие накатывающие песчаные волны

Сворачивайте на проезжую часть!

Какой приближается шум!

Смотри вперед, мой лакей!

— Ветер только дует!

Здесь дико бушуют бури;

Фьорд открыт,

Сопки низменные.

Город не изменился

С детства я ходил по нему;

Ветер дует сюда

Рычащие морские гончие.

— Какой пылающий гром

Из тысячи голосов!

Сталь оружия краснеет

С пятнами войны!

Щиты сталкиваются!

Видишь, поднимаются песчаные облака,

Спир-накатывающие волны

Кругом Тамбарскельве!

Тяжела его судьба!—

О, неверный Харальд:

Вороны Смерти в полете

Оседлай свой тинг-покой!

Подгони повозку,

Рвитесь в бой!

Дома , чтобы съежиться

Это стоило бы мне жизни сейчас.

(В пути)

О йомены, не сдавайтесь,

Обведите его и спасите!

Эйндрайд, помоги сейчас же

Твой престарелый отец!

Постройте щит-оплот

Для него-сгибание лука!

У смерти нет союзников

Как стрелы Эйнара!

И ты, святой Олаф,

О, ради твоего сына!

Помогите ему добрыми словами

В высоком зале Гимле!

( Ближе )

Наши враги сильнее ...

Теперь они больше не сражаются ...

Подчинение,

Преследую,

Они жмутся к реке, —

Что же это такое произошло?

Что заставляет меня так дрожать?

Отвернется ли от нас фортуна?

Какая поразительная тишина!

Крестьяне остаются,

Теперь их копья опустились,

Два мертвеца вокруг,

И Харальд не медлит!

Какие толпы сейчас окружают

Высокая дверь тинг-холла! …

Молчат они все

Дайте мне пройти!

Где Эйндрайд!—

Взгляды , полные жалости

Бойся, чтобы они этого не показали,

Беги , чтобы они не поприветствовали меня ...

Итак, я должен это знать:

Две смерти встретят меня там!—

Комната! Я должен увидеть:

А, это они!—

Неужели это так?—

Да, это они!

Пал благороднейший

Вождь Северных земель;

Лучшее из норвежского

Луки сломаны.

Пал Эйнар

Тамбарскельве,

Наш сын рядом с ним, —

Эйндрайд!

Убит со злым умыслом,

Он, кто для Магнуса

Больше, чем отец,

Дом короля Кнута Могучего

Хороший вожатый для сына.

Убит наемными убийцами

Меткий стрелок Сволдера,

Лев , который прыгнул на

Лирскогская пустошь!

Гордость крестьян

Пойманный в ловушку,

Проверенный временем Трондер,

Тамбарскельве.

Седовласый и почтенный,

Брошенный здесь на растерзание псам,—

Наш сын рядом с ним,

Эйндрайд!

Вставайте, вставайте, крестьяне, он пал,

Но тот, кто свалил его, жив!

Разве ты не узнал меня? Берглио,

Дочь Хаакона из Хьорунгавага;—

Теперь я вдова Тамбарскельве.

К вам я обращаюсь, крестьяне-воины:

Мой престарелый муж пал.

Смотри, смотри, вот кровь на его побелевших волосах,

Это навсегда останется на ваших головах,

Ибо становится холодно, в то время как тщетна твоя месть.

Вставайте, вставайте, воины, ваш вождь пал,

Твоя честь, твой отец, радость твоих детей,

Легенда всей долины, герой всей земли,—

Здесь он пал, неужели ты не отомстишь за него?

Убит со злым умыслом в королевском зале,

Тинг-холл, зал закона, убитый таким образом,

Убит тем, кого закон ставит превыше всего, —

С небес на землю упадет молния,

Если таким образом не погаснет пламя мести.

Запускайте длинные корабли с суши

Здесь лежат девять кораблей Эйнара,

Пусть они поспешат отомстить Харальду!

Если бы он стоял здесь, Хокон Иварсон,

Если бы он стоял здесь, на холме, мой родственник,

Фьорд не должен спасать убийцу Эйнара,

И я не должен искать вас, трусов, которые дрогнули!

О, крестьяне, услышьте меня, мой муж пал,

Средоточие моих мыслей на протяжении полусотни лет!

Теперь он свергнут, и по правую его сторону,

Наш единственный сын погиб, о, все наше будущее!

Теперь все пусто между моими двумя руками;

Смогу ли я когда-нибудь снова вознести их в молитве?

Или куда же мне на земле себя вести?

Если я пойду и останусь в местах, где живут незнакомцы, —

Я буду тосковать по тем местам, где мы жили вместе.

Но если я отведу себя туда,

Ах, по ним, по себе я буду скучать.

Я не смею умолять Одина в Валгалле;

Ради него я покинул себя в дни детства.

Но великий новый Бог в Гимле?—

Все, что у меня было, Он забрал!

Месть? Кто говорит о мести?

Может ли месть мертвых пробудиться,

Или тепло укроешь меня от холода?

Нахожу я в нем укрытое вдовье кресло,

Утешение для бездетной матери?

Прочь свою месть! Оставь меня в покое!

Положите его на повозку, его и нашего сына!

Пойдем, мы последуем за ними домой.

Тот Бог в Гимле, новый и страшный, который забрал все,

Пусть Он теперь тоже отомстит! Что ж, Он умеет!

Езжай помедленнее! Ибо так водил всегда Эйнар;

— Совсем скоро мы вернемся домой.

Собаки сегодня не встретят нас радостно,

Но тоскливо воют с поникшими хвостами.

И, подняв головы, лошади прислушаются;

Ржа, они стоят, наблюдая за дверью конюшни,

Ожидающий голос Эйндрайда.

Напрасно они будут внимать его голосу,

И не слышит в коридоре шагов Эйнара,

Который призывал всех встать перед ним,

Ибо теперь пришел их вождь.

Дом слишком велик; я запру его;

Рабочих, слуг отсылают прочь;

Продай скот и лошадей,

Переезжай далеко отсюда и живи один.

Езжай помедленнее!

— Совсем скоро мы вернемся домой.

OceanofPDF.com

МОЕЙ ЖЕНЕ

(С РИМСКИМ ЖЕМЧУГОМ)

(См. Примечание 12)

Прошу, возьми эти жемчужины!—и моя благодарность за них

Ты щедро одарил дом моей юности драгоценностями!

Тысячи часов мирного сияния

Твой дух наполнился жемчужинами, которые гроздятся

Благословенной красотой

На моей счастливой груди,

И мягко сияющий

Мои брови нахмурены

С мыслями, из которых просвечивает истина: Так отдал свою жену,

Который украсил свою жизнь нежнейшей любовью!

OceanofPDF.com

В ТЯЖЕЛЫЙ ЧАС

(См. Примечание 13)

Радуйся, когда нависает опасность

Каждой силой, которой обладает твоя душа!

В большем напряжении

Твоя сила наберется,

До великой победы!

Опоры могут разлететься на куски,

У твоих друзей могут быть капризы,

Но ты увидишь,

Конец будет,

Вам больше не нужны костыли.

— Это ясно,

Которого Бог делает одиноким,

К нему Он подходит все ближе.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ КААРЕ

(См. Примечание 14)

KAARE

Что пробуждает волны, пока спит ветер?

Какие станки на западе выпустили?

Что зажигает звезды перед закатом дня,

Как костры для темного пиршества смерти?

ВСЕ

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Это Хельга, которая приезжает на Оркнейские острова.

KAARE

Что заставляет свирепого дракона скакать верхом на пене,

Пока кровавые волны красные?

Морские птицы кричат, они ищут свой дом,

И кружи у меня над головой.

ВСЕ

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Это Хельга, которая приезжает на Оркнейские острова.

KAARE

Что за странная девушка приближается к стрэнду,

В свете под тихую музыку приближается?

Из-за чего умирают все цветы,

Что наполняет все ваши глаза слезами?

ВСЕ

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Да поможет тебе Бог здесь, наш граф,

Это Хельга, которая приезжает на Оркнейские острова.

OceanofPDF.com

ПРЕДАНИЕ ИВАРА ИНГЕМУНДСОНА

(См. Примечание 15)

К чему снятся Мои стремления,

Когда на то, чтобы прожить их, не хватает сил?

И поэтому вижу я,

Если я увижу только печаль?

Полет моего взора к великому и далекому

Обрекает это на бури мрачных сомнений;

Но, возвращаясь назад, к настоящему,

Оно заключено в тюрьму боли и жалости.

Ибо я вижу страну без вождя,

Я вижу лидера без земли.

Земля, как тяжело нагруженная

Вождь, как велико его стремление!

Могли бы мужчины только знать это,

Что он здесь, среди них!

Но они видят человека в оковах,

И оставить его лежать там.

Вокруг корабля бушует шторм,

У руля стоит дурак. Кто может его спасти?

Тот, кто под палубой тоскует,

Полумертвый и в оковах.

(Смотрит вверх)

Услышь, как они называют Тебя

И приходите с поднятыми руками!

У них под рукой их спаситель,

И Ты никогда этого не говоришь?

Неужели же они все так погибнут,

Потому что единого, кажется, нет?

Неужели Ты не позволишь этому глупцу умереть,

Что жизнь может продолжаться у многих?

Что означает это торжественное изречение:

Один должен пострадать за многих?

Но многие страдают из-за одного.

О, что это значит?

Мудрость , которую Ты дал

Утомляет меня догадками.

Свет, который Ты дал мне

Ведет меня во тьму.

Причем не я один,

Но миллионы и миллионы!

Бесконечное пространство охватывает не все вопросы

С земли сюда и вверх, к небесам.

Слабость прячется в стенах монастырей,

Но воля власти давит вперед,

И переполненный тоской,

Они вытесняют друг друга со своих земель.—

Куда? Перед их глазами ночь,

“В Назарете зажегся свет!” - произносит кто-то вслух,

Это говорят сто тысяч;

Теперь все это видят: В Назарет!

Но половина погибает от голода на обочине,

Другая половина от меча язычников,

Чума ждет паломника в Назарете,—

Был Ты там или Тебя там не было?

О, где Ты?

Сейчас весь мир пробуждается,

И в пути идет поиск

И ищу Тебя!

Или Ты испытывал голод?

Ты был в чуме?

Был ли Ты под мечом язычников?

Посыпан ли Ты солью гнева?

Очищаешь ли Ты огнем страдания?

Есть ли у Тебя миллионы миллионов, спрятанных в Твоем будущем,

Кого Ты таким образом хочешь спасти для обретения свободы?

О, для них - тысячи тех, кто сейчас страдает

Кроме одного,

И об Этом я бы умолял Тебя...

Ничего!

Я иду вдоль маленького ручейка

И обнаруживаю, что она ведет к океану,

Я вижу здесь небольшую каплю,

И, набухая туманом, он поднимается могучим облаком.

Видишь, как меня бросают без воли

Беспокойными волнами сомнений,

Ветер перевернул мою маленькую лодку,

Крушение - это все мое убежище.

Веди меня, веди меня,

Я нигде не вижу земли!

Подними меня, подними меня,

Я нигде опоры не нахожу!

OceanofPDF.com

МАГНУС СЛЕПОЙ

(См. Примечание 16)

- О, дай мне взглянуть еще раз и убедиться

Зажги плачущие небеса звездным светом!”

- Умолял юный Магнус, преклонив колени,

На это было больно смотреть.

Все женщины в отдалении плакали.

“ О, до завтра! Хочу посмотреть горы

И океан, демонстрирующий свою синеву,

Только один раз, и пусть будет так!”

Так он преклонил колено,

В то время как его друзья молились о пощаде.

“О, пусть в церкви Божья кровь будет такой яркой"

Будь последним благословением, которое встретит меня!

Он должен омыться потоком света

Сквозь вечную ночь

Мои глаза, когда тьма встретит меня!”

Глубоко погрузилась сталь, и каждый видящий глаз

Поглотила ночь, подобная молнии.

- Магнус, король Магнус, прощай, прощай!

—”О, прощай, прощай,-

Ты, кто восемнадцать лет следовал за мной!”

OceanofPDF.com

ГРЕХ, СМЕРТЬ

(См. Примечание 17)

Грех и Смерть, эти две сестры,

Два, два,

Сидели вместе, пока не рассвело.

Сестра, выходи замуж! Твой дом подойдет,

Делай, делай,

Для меня это тоже было предупреждением о Смерти.

Грех был заключен, и Смерть была довольна,

Рад, рад,

Танцевал вокруг них в день их свадьбы;

Наступила ночь, она схватила жениха,

Схвачен, схвачен,

И унесли ее прочь.

Вскоре Син проснулся в одиночестве и заплакал,

Плачь, плачь.

Смерть сидела рядом на утренней заре:

Того, кого ты любишь, я тоже люблю и сохраняю,

Продолжай, продолжай.

Он здесь, было предупреждением Смерти.

OceanofPDF.com

ФРИДА

(См. Примечание 18)

Фрида, я знал, что годы твоей жизни сочтены.

Если бы только перед тобой возникла возвышающая мысль,

Твой взор устремился вверх, полный тоски, чтобы увидеть это,

Как бы ты стремился к этому.

Глаза, которые так ясно видели чудесное видение

Посмотрел вдаль, за пределы земной нерешительности.

Белоснежка развернула шестерни, которые позже

Несло тебя к большему.

Говоря или спрашивая, ты приносишь мне печаль;

Глаза твои и слова твои, казалось, хотели позаимствовать

Ясность мыслей становится чище, победа обретается

Выше моего понимания.

Когда ты танцевал со всей детской легкостью,

Встряхивая своими локонами, как сияющий фонтан,

Смеялся, пока небеса не разверзлись от радости

Над твоей радостью,—

Или когда скорбь в суровости заговорила,

Так что твое сердце в тот момент казалось разбитым,

Вдали от твоих раздираемых страданиями мыслей

Были и земля, и небо,—

Тогда, о, тогда я увидел: твою радость и твое горе

Границы смертного всегда раздвигались.

Все кажется таким незначительным там, где мы размышляем в тишине, —

Но комната у них там есть.

OceanofPDF.com

BERGEN

(См. Примечание 19)

Когда ты сидишь там

Направлявшийся в шхеры и прекрасный,

Вокруг высокие горы, а перед тобой глубокий океан,

На тебя накладывает свои чары

Сага, которая расскажет

Еще раз о чудесах нашей земли.

Тебе подобает честь,

“Берген никогда не бывает новым”,

Древний и нестареющий, как юмор твоего Хольберга;

Когда—то короли искали твоей помощи,-

Могущественный сейчас в торговле,—

Первым поднял флаг свободы.

Часто в гордом строю,

Как солнечный день

Вырывается из твоего дождя и тумана, подгоняемый ветром,

Ты пришел с людьми

Или снова великие дела,

Когда тучи были самыми темными над нашей землей.

Твоя душа была землей,

Обогащенный остроумием и здравый смысл,

Откуда взялись смелые мысли собрать урожай в нашей стране,

Откуда существует наше искусство,

В час их рождения поцеловались

По своей природе ты мрачен, велик и силен.

В твоем горном чертоге

Учился наш художник Даль;

Блуждая по твоим нитям, мечтал наш поэт, Уэлхейвен;

Все золото твоего утра

Старый Бык одушевлен,

Приветствуемый в твоей бухте всем миром.

С твоим морским размахом

Да, у тебя есть сила,

Голубые фьорды разносят твою живительную кровь по нашей стране.

Норвежский дух, ты

Ты с радостью жертвуешь,—

Велико твое прошлое, не менее велико твое будущее.

OceanofPDF.com

П. А. МУНК

(См. Примечание 20)

Многие формы принадлежат величию.

Тот , кто сейчас покинул нас , вынес это

Как сомнение, лишившее его сна,

Но наконец—то дал откровение,-

Как средство, улучшающее зрение,

Это давало видения , соединенные с тоской

Над всем, что находится за пределами нашего зрения, —

Как полет на крыльях труда

От мысли к определенному,

Оттуда наверх, к интуиции,—

Беспокойная спешка и переменчивый пыл,

Богодухновенный и непрестанный,

По огромному миру, вечно бушующему,

Взял на себя груз мыслей и сомнений,

Вынес их, отбросил — и забрал,

Никогда не устаю, никогда не впадаю в апатию.

Все еще! ибо у него была единственная гавань покоя:

Дарующий мир в семейной жизни!

Силы света дали покой его груди,

Успокоить посреди борьбы его познания.

Мягко , под музыку , жена ввела его внутрь

К сладко пахнущим березам!

К цветам и еще глубже в

Под церквями елового леса!

Дочери приближались к нему в любви и безопасности

Охлаждает горячий жар его лба;

Нежно их послание о чистой невинности

Сделал его по-детски верующим.

Или он присоединился к глэд в их беззаботной игре,

Окружающие цвета и музыка,—

Облака исчезли, на небесах появились

Сияние звездного света в изобилии.

Но как осенним вечером

Тихая, мечтательная, темная, как молния, простыня

Пробуждает мысли и чувства, устремленные в шторм, —

Или как в лодке внезапный

Поглаживайте при скольжении, как во сне

Между скалами , которые возвышаются

Тихой, благоухающей весенней ночью,—

Но один удар и мягко, затем

Эхо поднимает его и подбрасывает

Туда - сюда по средним стенам гор,

Дрозды и тетерева издают свои древесные крики

Олени поднимаются и чутко прислушиваются,

Камни катятся, теперь все готово,

Лают собаки, звенят колокольчики,

Вступая в дневную борьбу,—

Так могло бы часто происходить воспоминание

Свет, падающий во время игры,

Пробуди все его мысли и сомнения!

Затем он странствовал по всему миру,

Тогда это сильнее всего обожгло его изнутри, —

Но она щедро проливала свет на других!

Расцвет рас, распространение языков,

Рождение имен, близкое родство всех законов,

Маленький и великий в равной страсти,

Равная поспешность и сомнение в достижении цели!-

Там, где видели только чужие камни,

Он увидел драгоценные камни, которые блестели,

Утопил свой ствол в шахте, чтобы углубить.

И где , как думали другие , сокровище

Уверенный и безопасный лет на сто,

Сомнение овладело им, когда он зарылся в землю

Днем и ночью — и видел, как оно исчезает!

Но беспорядки , которые дали власть

Заставлял его часто пропускать мяч мимо ворот;

В то время как другим он давал ясность,

Интуиция вновь обманула его.

Следовательно: там, куда он когда-то стремился,

Туда он его никогда не повернет,

Сменил место работы и сменил работу,

Убегает от своих собственных мысленных побед.

Но его мысли неутомимо преследовали его,

Последовал, разрастаясь, как огонь,

Зажженный в бразильских лесах,

Штормовой ветер создает штормовой ветер и следует за ним!

Там, где раньше не ступала нога человека,

Пути были сожжены для многих миллионов!

На север простирается Скандинавия

Посреди тумана, застилающего Ледяное море,

Тьма зимних месяцев

Ложится своей тяжестью на море и горы.

Как будто наши земли - это тоже наши народы.

Их начало доисторическое

Простирайся вдаль в тумане и темноте.

Но, как маяк сквозь туман,

Или как Северное сияние во тьме,

Озарил его мысль светом и руководством.

Когда с сыновней нежностью вспоминаешь

Нежно он искал и расспрашивал,

Ищет пути своего народа—

Имена, могилы и ржавое оружие,

Камни и инструменты, которые они дали ему в ответ.

Через первобытные азиатские леса,

Над степями и песками пустынь,

- После тысячи лет, которые пролежали в плесени,

Увидел он следы каравана

Ищи новый дом в Северных землях.

И когда за ними потянулись реки,

За ними последовала его обильная мысль,

Во Всю полноту Природы.-

Посмотрите на творение его беспокойной души!

Гармония истины, к которой он стремился,

Не нашел этого, но сотворил чудо

Новые открытия и пути,

— Как те алхимики в прошлом

Которые, хотя и искали только золота,

Нашел не это, а могучие силы,

К которым сегодня движется весь мир.-

* * *

Глубочайшая основа всего его существа

Была полярная сила контраста,

Для его мыслей музыка пробудила

Прикосновением Северной саги,

Вибрировала мелодичная тоска,

Вечно стремящийся на Юг.

В его глазах сиял огонь,

Отблеск его мысли свидетельствовал о родстве

Со свободным импровизатором

В стране тепла и виноградников.

И его быстро меняющееся чувство

И его всепоглощающий пыл,

Это могло бы затянуть всю долгую зиму

До тех пор, пока прихотливый фрукт не будет выброшен,—

Это неизмеримое богатство

Где мысли, настроения и музыка,

Радость и печаль, шутка и искренность,

Блестел и играл без остановки,—

Все, на что был похож южный день!

Поэтому его жизнь была путешествием,

В постоянном движении на юг, —

Сквозь туман интуиции,

От темного к яркому,

От холода к теплу,—

На мосту непрестанного труда

Несущийся над морем и горами!

О, время, проведенное рядом с женой

И его милые подружки по играм-сестры

(Веселые дети, очаровательные дочери),

Когда он стоял там, где светило вечернее солнце

Сиял на Капитолии и Форуме,—

Стоял там, где от великого города-мира,

Как из самого источника истории,

Знание струится потоками полноты;—

Где ясность большая и безоблачная

Падает на ушедшие века

Которые положили их здесь на покой;—

Куда ему, северному искателю,

Казалось бы, он сбился с пути

Слишком долго затерянный в тумане истории,

Гребля по поверхности глубоких фьордов;—

Стоял там, где мертвецы разбивали комья земли

И сами выступают в качестве свидетелей

В своих тяжелых мраморных тогах;—

Где богини Делоса

В расписанных фресками залах танцуют,

Как и две тысячи лет назад;—

Пантеон и Колизей

В своей просторной судьбе приютили

Стремительная эволюция всего мира;—

Где Гермес из того угла

Увидел твердые шаги Катона,

Понтифекс в процессии,—

Увидел тогда Нерона в образе Аполлона

Вознесенные принимают жертвы,

Увидел тогда Грегори разгневанного,

Отправляясь править в духе

Над всеми известными царствами мира, —

Потом увидел Кола ди Риенци

Воздайте должное богине свободы

В середине римских народных гимнов,—

Видел папу Льва и его принцев

Выбирай вместо Господа Иисуса

Умер Аристотель и Платон;-

Снова увидел, насколько крепче эпохи

Возвысил Церковь папской власти,

Пока француз не опрокинул его

И превозносил Божественность Природы;

Увидел заново тогда еще привычный обычай

В своих благочестивых, тихих шествиях

С Ягненком, великим правителем мира!—

Все это видел маленький Гермес

На углу, рядом с храмом,

И мудрец из Северных земель

Видел этого Гермеса и его видения.

Да, когда он стоял над Римом, он стоял там

В этой высокой исторической ясности,

И его взгляд скользил по горным хребтам

Последовал навстречу вечернему багрянцу,—

Тогда все лучи желания сфокусировались

В благословенной интуиции,

И ... он увидел перед собой церковь

Гораздо более великий, чем у природы,

И он почувствовал, как на него нисходит покой,

Намного больше, чем все настоящее.

Когда он пришел туда во второй раз,

После дней и ночей труда,

Как бы трудно ни было это исправить, —

Тогда Сам Господь приветствовал нас,

Осторожно повел его туда, сказав:

“Мир тебе! Ты победил!”

Но к нам , убитым горем ,

Обратился Господь с утешением, говоря:

“Когда я зову, кто тогда осмеливается роптать,

Что названный человек не закончил?”

Кто умрет, тому здесь конец!

Несмотря на наше горе, мы верим в это,

Считай, что Тот, кто волнуется, дает

(Беспокойство первооткрывателя,

Это двигало Ньютоном, двигало Колумбом),

Также знает, когда необходим отдых.

Но мы задаемся вопросом, рассматривая

Вся эта могучая армада мыслей

Сейчас расформирован, возвращается домой:

Кто снова воссоединит его?

Ибо, когда он вырезал свою боевую стрелу,

Вскоре были собраны лорды и вассалы,

И за помощь Швеции, Дании,

Англия, Франция, быстроходные суда

Направился морскими путями к своему штандарту.

Царственным был этот флот и могучим,

У нашего берега на якоре стоит;

Мы привыкли видеть его рядом с собой

Или услышать чудесную весть

О его круизах и завоеваниях.

То, что она выиграла, принадлежит нам навсегда;

Но флот плывет домой.

Вот мы стоим и наблюдаем за последним парусом

Когда оно опускается за горизонт.

Затем мы поворачиваемся и выдыхаем вопрос:

Кто снова воссоединит его?

OceanofPDF.com

КОРОЛЬ ФРЕДЕРИК СЕДЬМОЙ

(См. Примечание 21)

Наш король лишился верного друга!

И в смятении

Мы опускаем наши знамена и печально присутствуем

В день его похорон.

Но Дания, в самой глубокой скорби ты ждешь,

Для падших та жизнь, которая была самой теплой, величайшей,

И рухнула башня

Обладающий величайшей властью.

Оплакивая смерть своего царственного вождя,

Мужчины высказывают свое горе.

Для спасения Дании был рожден этот человек

Который теперь мертв.

Когда в юности с презрением был изгнан со двора,

Он бежал к своему народу.

Там ему было хорошо, там они росли вместе

С крестьянами и матросами в плохую и ясную погоду,

Во время полноты жизни

Его обучение было плодотворным;

Когда для Дании была расставлена ловушка,

Потом он был там!

Теперь вскоре стало ясно, что у него крестьянский череп

За их проделки; и, следовательно,

Все хитроумные замыслы предателей были разрушены

Благодаря его толике здравого смысла.

Он знал только одно: что думают о них его люди,

И потому в опасность он их привел свободой.

Все это было его видением,

Он не хотел расставаться;

Его слов было совсем немного, и из них ключевое:

“Этого не должно быть!”

Он стоял у штурвала, как заправский моряк,

Ни в один шторм не упускать случая;

Из похвалы дани, которой он никогда не отдаст,

Но он получит это!

Корабль он непоколебимо направил на Север, —

В шторм или в туман, незащищенный или защищенный;—

И страх рассеивается,

Все люди говорили:

- Он не так глуп, как говорят люди,

Ибо все идет хорошо!”

- Всем на палубу! - был его последний приказ,

“Снова шторм!”

Когда в ответ раздался крик с верхушки мачты: “Земля!”

О, тогда, именно тогда,

Были оторваны от руля истинные руки, которые управляли,

Умирая, он опустился на дно, в то время как корабль начал отклоняться —

Нет, никогда не сворачиваю!

Придерживайтесь курса!

Теперь, Дания, объединись со всей своей силой

Держи прямой курс!

Он сделал это для себя честью, встав в очередь, чтобы встать,

Чина не знать;

Но плечом к плечу протянуть руку помощи,

И откажись от гордости.

Теперь они собирают плоды его верного обучения:

Хорошо пробуренный, каждый человек на своем посту напряжен.

Курс устойчив,

Для испытанных и готовых

Есть много кормчих, и вся их воля

- “Все еще на север!”

Сейчас они ничего другого не могут сделать, кроме как повеселиться

Они должны продержаться,

Стой на страже в темноте и ничего не бойся,

Они уповают на Бога.

Здесь душно, тихо и тоскливо

Затаив дыхание, они прислушиваются и ждут завтрашнего дня, —

Сейчас не время ждать,

Пока ночь не утихнет,

Небо на востоке краснеет, и приближается яркий рассвет

День подвигов!

OceanofPDF.com

В ШВЕЦИЮ

(См. Примечание 22)

Подними ты свой древний желто-голубой цвет!

Это должно быть видно спереди.

Немец не спешит понимать намек,

Но видя, что он это поймет.

Он поймет, что близка большая опасность

Чем чернила на брюках Бисмарка;

Что это обойдется ему вдвойне дорого,

Люди, лошади, поголовье крупного рогатого скота;

С этой десятилетней ерундой теперь покончено,

Ежедневная грязная ссора

Скоро начнется война с одним

Который держался особняком тридцать лет;

Упрямый народ Северных Земель вступил в союз

Их силы объединяются,

С прекрасными воспоминаниями, которые будут сопровождать,

Северные небеса озаряются;

Снова этот великий Густав

В бой радоваться - значит скакать,

Но теперь против южан

На стороне Кристиана Четвертого, —

С Хоконом Эрлом в былые времена

Вокруг Пальнатоки собираются;

Рядом с Карлом Двенадцатым стоит Торденшельд,

Спокойный и довольно улыбчивый, —

Что мы, которые так хорошо знали, как

Сражаться друг с другом,

Теперь точно не заработаю презрения,

Когда брат стоит рядом с братом.

Но вперед тебя должен вести путь

С волнующим стуком барабанов,

Твоему походному шагу мы все должны внимать,

Ты известен на полях сражений.

Эта древняя шведская мелодия,

Прославленный во всем мире,

Не просто по глубокой мольбе сердца

В рассказе Дженни о путешествии-

Если бы не торжественная серьезность

На боевой зов Лютцена,

И не менее отважным исполнителям,

Это прозвучало при падении Нарвы,—

Песня, которую ты пел, вдохновляет Север

С добродетелью и силой,

Трое должны дружным хором

Вознеситесь в этот самый час!

Теперь он должен вознести гимн,

Провозглашающий призыв Божий;

Картины крови очерчут ее линии,

Выделено жирными пылающими буквами,—

Его название должно быть: “Гимн Свободного Севера!”

Из всех гимнов, которые ты озвучиваешь,

Чья слава никогда не померкнет со временем,

Оно должно быть первым и самым отборным.

OceanofPDF.com

НАШИ ПРЕДКИ

(См. Примечание 23)

Яркие воспоминания с силой

Сияй на зимнем Севере

На белой башне каждого пика,

На Каттегате такой смуглый.

Все так тихо и просторно",

Северное сияние льется свободно,

Создание яркого и благодатного

День памяти.

Каждым поступком Север защищал,

Каждый думал о большей мощи,

Звездообразное слово посылает

Вниз сквозь морозную ночь!

Надеяться, что они позовут, и набираться смелости,

И приветствую вдвойне

К нему, бросая вызов холодности,

На страже Гага рядом.

Никаких тревожных теней, затуманивающих сознание,

Никакого томного, тепловатого тумана

Наши небеса воспоминаний окутывают,

В этот канун боевого свидания!

Май, как и прежде, во время звонка

Невиданно громко зазвучали колокола,

Приходят лидеры с победой,

Которого никогда не видела твоя армия.

OceanofPDF.com

КОГДА НОРВЕГИЯ ОТКАЗАЛАСЬ ПОМОЧЬ

(См. Примечание 24)

Когда ты отправишься на Каттегат или Пояс,

Ты больше ничего не увидишь

Гордый датский фрегат, ты больше не будешь приветствовать

Красное и белое;

Звенящая команда больше не будет услышана

На языке Вессела,

Никакой разухабистой музыки, никаких шутливых слов,

Как поется в песне Даннеброга.

Ты не увидишь ни танца, ни смеха,

Когда сияют белые паруса,

С мачты и с кормы тебя не приветствуют никакие гирлянды,

Знак искусства.

Но все, что у нас было из сокровищ на борту

Глубины теперь держатся;

Одной грустной зимней ночью к морю приливали волны

Наши воспоминания стары.

Это было в ту же ночь, когда фрегат приблизился к

На землю Норвегии

Стреляли аварийные орудия, прибой был высоким

С морскими водорослями и песком.

На помощь из гавани люди спускают лодки,

Но они поворачивают назад, ...

Дрейфующий фрегат плывет в сторону Германии,

Сломанный автомобиль!

То, что когда-то было нашим, выброшено за борт,

Каждый знак родства

Был быстро снят, в море его выбросили

С проклятиями суровыми!

Северный лев, эта фигура с серой головой,

Теперь пришлось падать,

Его разрубили на куски, и фрегат лежал

Как разрушенная стена.

* * *

Отремонтированный и переоборудованный, он расстелил свой холст

Недалеко от побережья Германии,

С черно-желтым флагом и устрашающим орлом

На львином посту.

Во время плавания мы окидываем Каттегат взглядом,

Это все равно навсегда.

Но там лежит фрегат немецкого адмирала

Недалеко от берега Скании.

OceanofPDF.com

DANIEL SCHJÖTZ

(УМЕР ОТ ПЕРЕНАПРЯЖЕНИЯ В КАЧЕСТВЕ ВОЕННОГО ХИРУРГА-ДОБРОВОЛЬЦА, 1864)

Он не обращал внимания на Великую Силу

Но тот, кого мы называем Богом.

Приближаясь к звездному часу смерти,

Прежде он спрашивал не галла,

Ни британец, ни другие,

Если бы ему тоже разрешили умереть

В битве за своих братьев

Под датским небом.

Первый, кто действует с юношеским пылом,

Сначала нужно проявить сильную, ясную веру,

Первый, кто поклялся в духе правдивости,

Первым нужно пройти по темному мосту смерти.

Не зная, в такие трудные времена

Никто не придет, кроме него одного,

Так он боролся, бросая вызов смерти,

Ради священных вещей, которыми мы владеем.

Он из тысяч оставшихся здесь

Единственное, что могло бы вернуть название,

Затем он утонул , так как его рвение не ослабевало

Внизу, под безмолвным потоком смерти.

Первая из верующих в надежду душ,

Пользоваться правом на свободу - это неправильно,

Первая теплая капля, полноводная, рассекающая,

О нашей крови на щите Дании.

OceanofPDF.com

К ДАННЕБРОГАМ

(КОГДА ДИББЕЛЬ БЫЛ СХВАЧЕН)

(См. Примечание 25)

Старый Даннеброг казался

Белоснежный, розово-красный,

Сквозь туман веков, сияющий,

Распростертый дар небес,

Богаты, как плоды датских посадок,

Величественный, как воспевание песни героев,

Дух, окрыленный дерзновенными поступками

Путешествую по белу свету.

Даннеброг, теперь ты кажешься

Мертвенно-бледный, кроваво-красный,

Как умирающая морская чайка, мерцающая

Белый от запекшейся крови.

Видны фиолетовые приливы к ранам

Из твоей веры в справедливость проистекает;

Дания, неси крест, свое бремя

Честь - твой гердон!

OceanofPDF.com

ТОСТ ЗА МУЖЧИН ЭЙДСВОЛДА

(См. Примечание 26)

Тогда-то мы и нарисовали эту нашу землю

Из веков льда и печали,

И позволь ему позаимствовать солнечное тепло,

И закон, и плуг навели порядок новый;

Мы откопали сокровище в заветной горе,

Наши величественные корабли измеряли океаны,

И весенние мысли могли свободно разгуливать

Как вокруг Полюса полночное солнце.

И все же с Богом мы победим, удержимся:

Каждый участок, отведенный для сбора урожая,

Каждый корабль, который наше море берет на свое попечение,

Каждого ребенка-душу мы лепим к взрослению,

Каждая искра мысли озаряет нашу жизнь,

Каждый поступок к плоду усиливает цветение,—

Провинция прибавляется к нашей земле

И на страже нашей свободы мы будем стоять.

OceanofPDF.com

РАСА НОРРОНА

Норрена - стремление расы,

Это была свободная морская волна,

И битва героев теснится,

И честь, которую это оказывало;

Их мысли и поступки рождаются

Из корней в огне Суртра,

С раскачивающимися вверх ветвями

Стремись к Иггдрасилю.

Каждый направлялся только своим путем,

Часто брату причиняли вред;

Наши жертвы были разделены,

Завоеванная честь была одна.

Каждый услышал свой зов, предначертанный временем,

Сначала появились Норвегия, Дания,

Швед ждал дольше всех,

Но больше всего росла его слава.

В восточных и западных регионах

Датские драконы сияли,

Бродячим норвежским легионам

Иерусалим был известен.

От sparks the Swedish spirit

Нанесенный удар в польской ночи,

Через Лютцена должен наследовать

Наполни своим светом половину мира.

Первый норвежец, датчанин, соглашается

В трудные времена были найдены,

Но воля Саги дальновидна

Маленькими человечками был связан;

Затем норвежец, швед, соглашаясь,

Время во всей его полноте найдено,

И воля Саги дальновидна

Никогда больше не буду связан.

Есть пророческая сила

В тоскующих сердцах людей,

Предвещает час нашего союза"

Еще раз за великие дела.

Каждый праздник такой славный

К торжественным клятвам нас влечет:

Будь всегда победителем

Дело нашей крови, нашей расы!

OceanofPDF.com

ГИМН ПУРИТАН

Вооружи меня, Господи, удваивай мои силы,

Небеса, отверзитесь, примите во внимание мою беду!

Боже, если мое дело будет Твоим,

Даруй день победы!

Теперь пали все Твои враги!

Теперь пали все Твои враги!

Раскати Свои громы, Устраши их Своими молниями,

В яму бездонную, порази их,

Их семя вырвать с корнем,

Топчись под ногами!

Пошли тогда Своего белоснежного голубя, приносящего мир,

К Твоим верным летит Твой знак,

Ярмарка оливковых ветвей Твоих летних плодов

После потопа наказания за грех!

OceanofPDF.com

ОХОТНИЧЬЯ ПЕСНЯ

Вокруг нас клубится блеск вереска,

Блеск вереска,

Под соколом нашей королевы,

Нашей королевы.

Выдох березового и вишневого бальзама,

Выдох бальзама,

Громкие наши рога обрушиваются на утесы,

Надвигаются скалы.

Освети воздух и очисти небо,

Очисти небо,—

Ура! вперед, она близко,

Она уже близко.

Ищи радости с каждым вздохом,

Каждый вздох,

Охоться за ним до потока смерти,

Поток смерти!

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ТЕЙЛОРА

Для радостей, которые даруют часы земной жизни

Ты должен заплатить горем.

Хотя многие внимательно следят, все же знают,

Они одолжены всего на один день.

Со вздохами вместо твоего смеха

Настанет время скорби,

Под бременем ростовщичества склони голову,

С потерей твоей веры.

Мэри Энн, Мэри Энн,

Мэри Энн, Мэри Энн,

Разве ты не улыбнулся мне, ты,

Теперь я уже не плакала.

Пусть Бог поможет тому, кто никогда не сможет

Отдаст только половину своей души;

Для этого человека наверняка придет время

Принять горе целиком.

Да поможет Бог тому, кто был так рад,

Это он не может забыть,

Помоги тому, кто потерял все, что у него было,

Но пока не его причина.

Мэри Энн, Мэри Энн,

Мэри Энн, Мэри Энн,

Цветы, которые вырастила моя жизнь,

Вымерли, когда ты ушел.

OceanofPDF.com

ЛЕКТОР ТААСЕН

(См. Примечание 27)

Однажды я читал о цветке, который рос в одиночестве,

Отдельно стоящие, с дрожащим стеблем и бледным оттенком;

Гора -мир холода и раздора

Дал мало жизни

И поменьше цвета.

Ботаник, случайно увидевший этот цветок

И глэд воскликнула: О, это, должно быть, укрытие,

Должно дать семя, возобновляющее рождение,

На прогретой солнцем земле

Станьте тысячью.

Но когда он выкопал и извлек его из земли,

Он обнаружил странный блеск на своих руках;

Ибо к его корням прилипла пыль золотистого оттенка;

Цветок вырос

О золотом сокровище!

И со всего региона приехала вся молодежь

Чтобы увидеть чудо; они разгадали истину:

Здесь лежит будущая мощь их страны;

Луч света

От Бога этот цветок!—

Это я вспоминаю сейчас, даже когда скорблю;

Господь жизни поднял его и понес

От горного холодного и морозного воздуха

На фруктовую ярмарку

В вечном тепле.

Ибо там, где были корни той изобильной жизни,

Что блестит! Смотрите, они побежали навстречу

Стволы прекрасных копей мудрости,

Золото , которое сияет

В жилах Божьей мысли.

Теперь он вознесен, к свету выведен

Богатства, которые он так преданно стремился охранять.

Сокровища нашего прошлого находятся там,

И редкие отблески

О будущих богатствах.

Вперед, молодежь Норвегии! Раскапывайте сокровища, чтобы воспользоваться ими

Что хранилось вокруг корней этого небесного цветка!

Вам его послание! Слушайте и внимайте!

Добиться на деле

Его мечта и страстное желание!

OceanofPDF.com

ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ По ШВЕЦИИ

(См. Примечание 28)

Мое мальчишеское сердце доверилось тебе,

Ибо к великому ты меня вел.

Как мужчина, я жду тебя, —

Дело Севера с тобой, с тобой!

Богатые земли и таланты - твое приданое,

Но под паром остаются твои богатство и власть.

Ты должен Север в согласии связать,

Или никогда не найдешь себя настоящего.

В твоем народе зародилась тоска,

Поэтическая надежда — но все же в тюрьме.

Хотя внутри тебя обитают великие силы,

Ты не совсем здоров.

Слишком много всего предпринято,

Слишком часто от этой задачи вскоре отказываются.

Хотя и богат порывами сердца,

В вере и долге ты слабеешь.

Только в опасности ты преуспевал,

Когда было дано что-то великое, что нужно охранять.

Когда каждая грудь будет светиться теплом

Услышав имя Швеции, ты узнаешь свою силу.

То, что принадлежит только тебе, не поднимает твоих чувств,

До тех пор, пока не загремят небеса из-за чести,

У тебя нет радости, кроме дерзкого поступка

На милость фортуны или в нужде.

За твои прекрасные воспоминания, вдохновляющие

Слишком велики, требующие гораздо большего:

Дело Севера! Указывай путь!

Я воздам тебе двойной славой!

Из всего, что ты можешь, это величайшее,

Твой долг - самый ранний и последний.

Твое будущее покоится в его объятиях

С лекарством от болезней, которые сейчас ослабевают.

Ты, страна, где теснятся рожденные сердцем фантазии,

Ты страна поэзии и тоски,

Наполни теперь свое сердце, освободи свой дух!

Северное знамя ждет тебя!

OceanofPDF.com

СВИДАНИЕ

Я выжидаю в тишине,

Мягко скользя

Погрузите тихие часы в вечный сон.

Мои фантазии блуждают

Перечислите во мраке:—

Сохранит ли она теперь это свидание?

Зима снится во сне,

Сияют яркие звезды,

Улыбаясь своим светом сквозь облачную завесу, они льются,

Летнее предсказание

Сладкая любовь неотразима;—

Осмелится ли она больше не встречаться со мной здесь?

Подо льдом, лежащим,

Тоска и вздохи,

Океан будет блуждать, а теплые земли - свататься.

Стоящие на якоре корабли раскачиваются,

Парус -мысли улетают прочь;—

Пойдем мы вместе, мы двое!

Кружение и падения

Захватывающие картины,

Фея света сделала в лесу снег;

Лесной народ сбивается с пути,

Тени играют;—

Это были твои шаги? О, нет!

Мужество покидает меня,

Нападающий иней

Ветви твоей тоски окружают своим заклинанием.

Но я осмеливаюсь войти,

Прорываемся к центру,

Где ты обитаешь в оковах сна.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ДЛЯ СТУДЕНЧЕСКОГО ХОРА

(См. Примечание 29)

А теперь, братья, спойте нашу песню,

Чей шлейф света будет следовать долго!

Любовью бьются ее меры

И радостное приветствие победы,

А вокруг - семена цветов

По воле юности дорастем до подвигов!

Наша песня разнеслась далеко-далеко,

Яркие воспоминания на нашем пути пребудут,

Под развевающимися флагами, друзья, которые любят нас,

В венках из прекрасных рук над нами,

На пирах, где кипит молодость,

Прошлое нашей нации, мечта нашей нации.

В Халде солнечным днем

Этот разорванный выстрелом флаг многих сражений

Парил над нашим пением,

Душевный огонь в нашу музыку привнося,

Пыл этой славной группы,

Которые погибли как герои за нашу землю.

В Арендал - наш летний путь

“За могущество и славу!” — помните, да!

Флот по заливу плыл верхом,

Наш корабль-певец сквозь это скользит.

Наши торговые корабли будут править волной!

Эту радостную подъемную песню мы исполнили.

Мы собрались в городе Берген

Древней и новой известности.

Рога наших отцов приветствуют нас,

Король Сверре выходит нам навстречу;

Но настоящее было свежим и полным, о чем говорило

В искренней песне от всего своего народа.

Упсала, Копенгаген, Лунд,

В каждой нашей песне победила своя гирлянда,

Прекрасные оковы музыки наматываются,

Гармоничная привязка к Северным землям;

Нашей могучей хоровой темой будет

Единство северных рас.

Тогда смело вперед, странствуй!

Там, где отвечает эхо, наш дом.

Наше прошлое, которое мы поем, приближается,

Наше будущее в песне становится все яснее,

И все это время мы бродим рука об руку

И лето поет на нашей земле.

OceanofPDF.com

МИССИС ЛУИЗА БРАН

(См. Примечание 30)

ПРИПЕВ

(За кадром)

Прощай, прощай,

От друзей, от всех, от отечества!

Спокойная сила твоей души исходит от нас, расколотых,

Твои слова, твоя песня во славу духа

В радостном храме искусства дано.

ХОР МУЖЧИН

Мы благодарим вас за это с юношеским пылом

Ты пришел, чтобы вдохновить сомневающихся,

Кто встревоженный стоял, не испытав силы!

ЖЕНСКИЙ ХОР

Мы благодарим вас за то, что на утренней заре

Мы воспользовались тактом и помощью вашей женщины

Наше неистовое юношеское искусство направлять!

ВСЕ

Спасибо за весну года твоей жизни,

Спасибо за такие приятные и чистые тона,

Спасибо за перламутровые оттенки,

Это заново окрасило все, к чему ты прикасался.

За всю твою благородную жизнь на земле,

Спасибо, спасибо!

И что ты придал значение нашему призванию,

Спасибо, спасибо!

ЭПИЛОГ

Прошло совсем немного времени с тех пор, как мы проходили мимо

Картина, нарисованная с натуры, суровая и мрачная,

Душа в рабстве у сильных желаний;

И вся его жизнь в тюрьме-трудовая отсидка.

Хотя религия молится и поет свои гимны,

И поэзия, и искусство распространяют свой солнечный свет,

Эта душа в рабстве трудится, пока не поседеют волосы.

Она, в память о которой мы собрались здесь,

Рано дал о себе знать тяжелыми условиями,

Это омрачало жизнь и грубо запирало ее душу, —

Как мужчины и женщины живут как трудящиеся рабы!

И она восстала против этого рабства;

Великие силы рождаются в стремлении к свету;

Свободы она жаждала, чтобы освободить других!

С неугомонным духом она отправилась на поиски

К людям, книгам; но задумчивой она стала,

Как человек, чьи поиски были тщетны; сдержанный и застенчивый,

Как тот, чье мужество иссякает; — пока однажды

Тот, кто из сказки и героя-легенды

Этот чудесный лук, наделенный магической мощью,

Встал и долинам и горам заиграл:

“Выходи, выходи из сердца нашей нации - из глубины души,

Созидательная мощь, которая утром нашей страны

Возвысил его образ до ужаса, до величия,

В мифах о справедливых Асах и мрачных великанах!

Когда горные стены склоняются над собственным отражением,

В том океане мыслей, который мы могли бы увидеть в нашей жизни,

С весной, с зимой и снова с весной.

Ты часто являешь наш образ в песнях и сказаниях,

Во времена тьмы и во времена света;

Наш образ встречается с нами везде, куда бы мы ни пошли, —

Но все же наша нация этого не видит и не смотрит

Оторвись от своих тягостных мыслей и унылой рутины!—

О, разбуди его, подними, заставь увидеть самого себя!

Тогда оно пустит в ход силы, которыми владеет!”

И живое эхо откликнулось! О чудо, там роились

Эльфы Сцены вокруг него, когда он играл!

Они заставили гореть лампы и воздвигли грот,

Они принесли и почистили костюмы, которые знал Хольберг,

И в них разыгрывались их шалости в напудренных париках, —

Бродили по горам летней ночью

И украл сэйтер-деву, пока она спала,

И исполненный смертельного страха престарелый ухажер!

Они танцевали танец гоблинов в сумерках зимы,

Играли в прятки со своими собственными тенями;

Они поймали лицемера в ловушку его собственных вздохов,

В своей собственной паутине запутался петтифоггер;

Они широко разбросали сокровища, собранные скрягой,

Они споткнулись и сбросили мелкого приходского папу

Они спасли слезы соблазненной невинности

И на жертвеннике разложены, как блестящие жемчужины;

Они растопили ненависть в твердой, как лед, груди,

Он пролился дождем на вражеские поля;

Они связали клеветника, подобного Мазепе,

На фоне его дикой клеветы;—

Хитрый человек со скрытым эгоизмом

Они плывут в открытой лодке;—

Но тот, кто добровольно отдал себя, всего себя,

Они возносились к небесам своим радостным смехом.

Они окружили волшебным кольцом тех, кто любил,

И к алтарю повели краснеющую пару.

Они приносили героические формы из старых курганов

Возвышаться в могуществе среди изобилующего настоящего.

— Никто больше не мог покоиться с миром;

Он сам, его безумие, вся нужда нашей страны,

Целостность побеждает, половинчатость обречена на провал,

Сила честной веры, крушение сомнений, —

Все это наша нация увидела по своему подобию,

При сильном освещении на сцене все было готово.—

И она была частью этого! Первый полный звук

Ее грудь тоже затрепетала и разбудила тысячу воспоминаний

О чем-то, чего она никогда раньше не знала!

В тот первый вечер, когда поднялся занавес,

Робким шагом вышел человек, одетый в белое

И умолял о норвежском искусстве, о нашей молодой драме

Дом в Норвегии, но с таким большим страхом,

Нежный голос дрожал, глаза потускнели;

Но судя по голосу, глазам, фигуре, осанке

Прозвучало обещание в милой скромности;

Для той, кто произнес эти первые слова на этой Сцене,

Эта смуглая девушка с такими глубокими и правдивыми глазами,

О, это была она!

И вскоре ее искусство засияло во всей красе

И мягко сияющий в вечерние часы.—

Со сказочной легкостью падали его волшебные отблески

О скрытых желаниях, полускрытых печалях,-

Но нежно, трепетно. Если джой она коснулась,

Это всегда было мягко. Но мы все могли чувствовать

Поток силы был настолько полон, что если бы у нее был

В неурочный час пусть это течет свободно

Со всей своей глубокой и набухающей искренностью,

Это унесло бы ее с земли прочь.

По правде говоря, спокойствие ее жизненного пути

Никогда не было слабостью, но сила контролировалась;

Это был не страх, а глубокое почтение

Для тех, чьи души велики: модель, которую она

Для благородных женщин, как и для сильных мужчин, —

Этот венок мы сплетаем в память о ней.

Но то, чему она таким образом рано научила себя,

Она учила других. Находясь на сцене

Она встала, изображая болезненный женский конфликт

С грубостью, насилием и диким желанием,

Тогда, хотя она владела всего лишь женским оружием,

Ее молчаливое достоинство, ее тонкая улыбка,

Ее легкая насмешка, всепокоряющий смех,-

В их сверкающей игре забрезжил духовный рассвет,

Чтобы возвестить день победы.

Она воздвигла барьеры вокруг слабой женщины

(Попранный в недостроенном социальном порядке),

Она стояла здесь так много вечерних часов

И поговорил с тысячами достойных женщин.

хотя ее призыв не был полностью свободен

Все, на что может надеяться и о чем мечтает женское сердце,

Она надежно защитила его во всей его красоте.

Этот конфликт сделал ее сдержанной, суровой;—

Но иногда в песне ее дух мог

Несите радостные вести, послания свободы,

Раскрывается ее большая свободная душа. Затем мы услышали

Такая тоска по полному, нерушимому покою,

Наши мысли были в плену печальных предчувствий.—

Теперь это сбылось!—Траурный креп спадает

По поводу ее имени до сих пор звонит колокол.

Ее последний призыв собирает нас еще раз

Перед ее выступлением, и здесь мы выражаем нашу благодарность

За то, что она дала нам. Итак, поскольку она дала,

Никто не отдал. Она отдала свое горе,

С обливающимся кровью сердцем под ее обаятельной улыбкой.

Она поделилась с нами слезами, которые вызвал у нее конфликт,

Сияющая слава ее победы.

Спасибо, молитвенная благодарность, ты, благородная душа,

От всех твоих братьев, от всех твоих сестер!

От молодого норвежского искусства - непреходящая благодарность!

От женщин к их чистому толкователю

Прощайте и спасибо!—От всех тех, кого вы подняли

На крыльях духа, возвышенных к красоте

Еще раз приносят венок, — он последний.

(Кладет его перед бюстом)

Теперь Бог на Своих светлых небесах радует вас, А мы будем радовать вас добрым воспоминанием.

ПРИПЕВ

(Тихо, за кулисами)

Прощай, прощай!

Теперь в твоей могиле

Никто не знает нужды;

Но то, что ты дал,

Мы когда-либо владеем.

Семя твоего духа

Расцветет здесь,

Приносите плоды на деле,

И печальные сердца ликуют.

OceanofPDF.com

ЙОХАНУ ДАЛЮ, ПРОДАВЦУ КНИГ

(В ДЕНЬ ЕГО ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ)

(См. Примечание 31)

Сейчас мы поднимаем наши бокалы и пьем за нашего хозяина!

“Ура!”

Прислушайтесь к нашей песенке, мы поем за вас наш тост!

“Ага!”

Первое, что появилось, - это то, к чему он приближался,

Когда поднялся шум, не опасаясь, он пришел на слушание

Передний шхерный орел

И Вергеланд регал.

О! Ha!

Он появился, как невинный весенний ягненок, рожденный овцой,

О, горе!

Такой аккуратный и прекрасный в своей простодушности новорожденный

Как снег.

Такая вкусная мякоть была измельчена до состояния фарша,

А позже Вергеландом, найденным для фарсовой встречи,

И весело это было проглочено,

И все кости выдолблены

И укрепленный.

Но быстрые, как козлы Тора, снова возвращающиеся к жизни вприпрыжку,

Он прыгнул

Очистили от кожуры и взбили

Раздался звонок.

Это заставило его казаться достойным присоединиться к гей-вечеринке,

Они сразу же сердечно приняли его по-дружески!

И вскоре не осталось никого другого

Больше любили как брата

Чем Даль.

Свет из его магазина распространился вдаль и стал ярче

Наш день.

В его гостиной собралось так много бойцов

В игре.

Там сформировался наш вкус и наша критическая страсть,

Магазин был мощной новинкой в норвежской моде.

Хоть и небольшая, но своя история

Когда-нибудь буду во славе

Быть записанным.

За то, что вы зажгли, вытерпели и к чему стремились,

Наша благодарность!

За сердца, которые ты обрадовал, и души, которые ты зажег,

Наша благодарность!

За всю вашу добросовестность, за ваш пыл и разглагольствования,

Да, за вашу искренность, свободную от всяких предрассудков,

Ты взбалмошный, чудаковатый,

Старина, дорогой ты мой,

Наша благодарность!

OceanofPDF.com

СКУЛЬПТОРУ БОРХУ

(В СВОЙ ПЯТИДЕСЯТИЛЕТНИЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ)

(См. Примечание 32)

С друзьями ты стойкий и справедливый,

Сегодня исполняется пятьдесят лет наследнику;

Прошедшим твоим трудам радуется хвала,

Но твой взгляд устремлен вперед.

Твоя детская вера, твой истинный дух,

Твоя рука, которая никогда не устает, выросла,

Приятная музыка в доме, любовь к жене,

Сделай свою жизнь вечно молодой.

Ты осмелился поверить живым сердцем

Что здесь, в Норвегии, искусство может процветать.

Ты усилил твердость наших камней

К гармонии тонов.

Ты раскрыл секреты нашего дикого мира

И поймали “Охотника” недалеко от логова.

Настроение нашей нации, рожденное красотой,

Укрась свою “Девушку с яйцами”.

Как над заснеженным краем склона

Теперь к нам стремительно приближался юноша,

Вы увидели его, подняли руку, и о чудо!

Он стоял там, расчищая снег.

Но смелость твоего “бегуна на лыжах” хороша,

Это было твое собственное, когда ты вышел вперед

Чемпион мира по искусству, оставшийся незамеченным,

И с вашей верой в Бога.

Ты одержал свою высшую победу

Через непоколебимую веру и полный поток воли

С ненумерованными часами отдыха

Твоя любовь благословляет других.

Теперь все были здесь с запада и востока

Чьи сердца тебе принадлежат, о, какой праздник!

Из Акерсхуса пришли каторжники

Носил бы облик свободного человека.

Теперь мы, чьи жизни ты наполнил добром

Для тебя сегодня дворец построят,

На площади подъема с легкостью сердца

Его золотая башня молитвы.

Ты часто будешь пребывать в нем с миром,

Когда тебе понадобится немного отдохнуть,

И почувствуй через них, кто тебе дорог

Приблизься к небесам.

Давно нашу страну вам не отдавали

Благодарственный напиток, которого ты жаждешь больше всего;

Это дало горничную с золотыми волосами,

Ярмарка весенних образов.

Она пришла оттуда, где обитают феи,

С помощью обаяния никси и чар лесной нимфы,

Со всем святым, сладостным и спокойным миром,

Воспевать жизнь псалмом.

Так что пусть твоя жизнь продлится еще долго

Чтобы зажечь нашу железу, ваш дом в безопасности!

Пусть все, что ты отдал от всего сердца,

Все еще цвету на твоей могиле!

Да сохранится покровительствующая милость Божья

Твой дух всегда свеж и дерзок,—

Пусть Он гению часто дарит

Именно такой ум и сердце!

OceanofPDF.com

ПРЯДИЛЬЩИК

О, что же он имел в виду

По его вопросу, когда он уходил?

“Я делаю ткацкий станок,

Цветение начнется в апреле;

Если ты думаешь, что это возможно,

Вращайся для меня!”

Во что мне верить?

Неужели он думает, что умеет ткать?

И пряжа, которую я пряду,

Вот, он думает вплести это?

И как только наступит Весна

Цветы принесешь?

И он рассмеялся, когда закончил;

О, он такой веселый.

Смею ли я доверить весь свой моток

Такому молодому и необузданному парню?—

Да поможет Бог привязаться

Все, что я вращаю!

OceanofPDF.com

БЕЛАЯ РОЗА И КРАСНАЯ РОЗА

Белая роза и красная роза,

Итак, две сестры были названы, да, названы.

Белый был таким тихим,

Рыжий засмеялся и вспыхнул.

Но они поступили иначе, да,

Когда пришло время сватовства, да.

Белый стал таким красным, таким красным,

Красное стало таким белым.

К нему благоволил красный,

Его отец не благословил бы, не благословил.

Но к нему благоволил белый,

Он сразу же получил свое “Да”.

Красный теперь бледнел, да,

Со скорбью, псалмами и стенаниями, да.

Белый стал таким красным, таким красным,

Красное стало таким белым.

Тогда отец так испугался

И вынужден был сказать свое “Да”, о, да!

С песнями и веселой музыкой

Прозвенел свадебный звонок, о да!

И вскоре у розена появились дети, да,

В туфлях и маленьком шланге, да.

У красного они были белыми, и о,

У белого они были красными.

OceanofPDF.com

МОЛОДОСТЬ

Настроение молодости,

Настроение молодости,

Орлиный образ должен стремиться к синеве,

Бесстрашно своим курсом следовать,

Должны быть видны все горные вершины.

Кровь молодости,

Кровь молодости,

Пароподобный выводит в море на полной скорости,

Несмотря на шторм и льды,

Пробивается и резвится от радости.

Мечта юности,

Мечта юности,

Воровство, подобное мошенничеству, расставляет свои сети

В девичьей утренней молитве;

Всю весну, благоухающую, сияющую,

В его воздушных волнах течет.

Радость юности,

Радость юности,

По правде говоря, пенится, как водопад,

Смеясь, сверкая радужными подарками,

Даже когда "до смерти" - это лихо.

Радость юности,

Мечта юности,

Кровь молодости,

Настроение молодости,

Одень мир золотыми красками,

Поет песни, которые никогда не устареют.

OceanofPDF.com

СВЕТЛОВОЛОСАЯ ДЕВУШКА

Хотя она и уходит, мелькая видением,

Если я эти мысли словами выдыхаю:

Я люблю тебя, белокурая девушка, сидящая

Под вуалью твоей белоснежной красоты.

Я люблю тебя за твои мечтательные голубые глаза,

Как лунный свет, скользящий по снегу,

И "посреди сияющих далеких лесов"

О чем-то скрытом, чего я, возможно, не знаю.

Мне нравится безупречность этого лба

Потому что он стоит такой звездно-чистый,

В потоке мыслей видит свое отражение

И дивится на изображение рядом.

Мне нравятся эти замки в riot risen

Против напряженных лент сетки для волос;

Чтобы освободить их из их милой тюрьмы

Их сильфы завораживают мои глаза и руки.

Мне нравится плавное покачивание этой фигурки

В ритме своей свадебной песни,

Ежедневное пение о силе и радости жизни

С юношескими страстями, глубокими и продолжительными.

Мне нравится, как легко ступает эта нога

Слава верной победы

Через царство веселой отваги юности

Встретить свою первую любовь, которой она должна стать.

Я люблю эти руки, эти чарующие губы,

С ними Бог любви в союзе,

Вместе с ними вручается яблочный приз,

Но и охраняет их, чтобы ничего не случилось.

Я люблю тебя и должен всегда говорить это,

Хотя ты и не обращаешь внимания на то, что услышал,

Но беги и отвечай: девы никогда не

Могут довериться слову поэта.

OceanofPDF.com

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Первая нежная встреча святая

Это похоже на трели лесных птиц,

Это как волнующая песня моря,

Когда красное солнце медленно опускается,—

Подобен горному рогу,

Это пробуждает время, спящее под этим оцепенением

И призывает к источнику жизни

Встретиться с чудом природы.

OceanofPDF.com

ДОБРОЕУТРО

Приближается День, радость вернулась,

Темное облако скорби - захваченные и сожженные замки;

Над пылающими вершинами гор

Король Света бросает свои армии.

“Ну же, ну же!” - зовет птица,

- Вставай, вставай! - послышался детский голосок,

Теперь я надеюсь на солнечный свет“.

OceanofPDF.com

МОЕ ОТЕЧЕСТВО

Я буду сражаться за свою землю,

Я буду работать на своей земле,

Будет ли это воспитываться с любовью, в моей вере, в моем ребенке.

Я воспользуюсь любой выгодой,

Я буду искать башмак для бэйна,

От самой восточной границы до западной - дикое море.

Здесь достаточно солнечного света,

Здесь достаточно земли для посева,

Если бы мы, если бы все наши обязанности по любви были выполнены.

Вот воля к творчеству;

Хотя наше бремя велико,

Мы можем возвысить нашу землю, если будем подниматься все как один.

В прошлом мы далеко продвинулись

Над бушующим морским приливом,

И высокие стены норманнов стоят на многих берегах.

Но наш флаг развевается по-своему

С каждым днем все дальше

И полон жизненной энергии, как никогда прежде.

Великим должно быть наше будущее;

Для Северных земель три

Мы снова объединимся, и их истинные сущности узнают.

Отдай свою силу и свой подвиг,

Там, где вы ближе всего видите необходимость,

Как ручей к реке, которая потечет вперед.

Да, эта земля, где мы живем,

О, нам это так нравится,

Все было, все это есть, все это может быть снова.

Как зарождалась наша любовь

На дорогой земле этой родины,

Пусть семя нашей любви снова принесет ей рост.

OceanofPDF.com

ВЫБОР

(См. Примечание 33)

Апрель для меня выбираю я!

В нем кувыркаются старые вещи,

В нем нас освежают новые вещи;

Он издает могучий грохот, —

Но мир не так уж драгоценен

Как то проявляет свою волю человек.

Апрель для меня выбираю я,

Потому что это штормы и бичевания,

Потому что оно улыбается и благословляет,

Потому что его мощность пропадает,

Потому что оно силой обладает,—

В нем растет лето.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ НОРВЕЖСКИХ МОРЯКОВ

(ДЛЯ РЕГАТЫ В СТАВАНГЕРЕ, 1868)

(См. Примечание 34)

Норвежские моряки

Народ, окрепший под парусами и рангоутом;

Туда, куда могут добраться лодки,

Лучшие люди на свете - это они.

В открытом море или дома,

В штиль или когда набегают штормовые волны,

Они возносят Богу свою молитву,

Они с радостью ставят на карту свои жизни.

Непрестанна их борьба,

Они ведут со смертью войну не на жизнь,

И дорого они продают свои души

В конфликтах никто не может сказать наверняка.

Все это банально

В истории редко оставляет свой след,

И часто там ничего нет,

Принесу весть домой.

Но рыбацкие лодки нуждаются в помощи

Совершили так много дерзких поступков

О прекрасном мужестве и мастерстве,

Хотя и незарегистрированный до сих пор.

И много моряцких голов

Венок из морских водорослей, который носил, когда умер,

Чье имя должно сиять золотом

Среди великих смелых героев.

Хвала кресту Святого Олафа

Было бы на этом пилоте подходящее пламя

Который спас сотню человек,

И снова сотня.

Для многих таких юных мальчиков,

Кто, возвращаясь домой, цеплялся за киль лодки,

Его отец поднялся на борт,

Мы с честью должны соглашаться.

На горном побережье Норвегии

Мы гордимся материнской грудью нашей земли,

С едой для нас и слезами

Для сыновей, которым грозит опасность.

В этом каждом поступке есть жребий,

И ни один храбрый сын не забыт,

Из "Великого дня Хафурфьорда"

До последнего потерпевшего кораблекрушение.

Это почувствовал и нашел каждый

Кто вернулся домой и огляделся;

Это чувствовал каждый, кто уходил,

В последнем взгляде, который он послал.

Они почувствовали океан вокруг:

Их корабли несла судьба нашей страны;

Чести и власти оно добивалось,—

И это принесли белые паруса.

Да здравствует они сегодня

Кому показывать норвежский флаг!

Да здравствуют пилоты

Кто вперед им навстречу вылетел!

Ура тем , кто курсирует

Их рыбацкие лодки пересекают море и небо!

Да здравствует все наше хвастовство,

Наш берег, окруженный шхерами!

OceanofPDF.com

ХАЛЬФДАН КЬЕРУЛЬФ

(См. Примечание 35)

Винтер искал древо своей жизни, чтобы погибнуть,

Молодой и сильный. Но весенний прилив его крови

Спас его от смерти в холоде и увечьях;

В конце лета пылали яркие цветы,

Поздней осенью они набухли до полноты,—

Фруктов было немного, но они были ароматными и сладкими.

Поэты получили их для бесконечного посева семян,

Где для его народа пылает бесконечное лето, —

В то время как все больше и больше,

Пораженный, он повис на берегу реки смерти,

Сражаясь в слабости, которую ненавидела зима,

Борьба за лето, награда певца,

Сражается, терпя неудачу, с редкой скромностью,

Скоро, но в молитве.

Лето приняло его! Теперь он победил!

Теперь, пока они собирают желтеющую кукурузу,

Теперь, когда холмы слышат звуки рога,

Он входит великолепно.

В нем отражается сила истинной поэзии,

Отмечена нашей зимой, летом - ее истоком.

Словно воздух с его трепещущим блеском,

Листья лесов и красные вершины безмятежны,

Воды , которые бродят посреди лугов , задерживая

Звучи вместе с музыкой, которую играет солнечный свет,—

Поэзия тоже наполнится новой жизнью,

Если оно, хотя и терпит неудачу, остается верным в борьбе:—

Вырваться из толпы смерти:—

Скоро наступит лето с чистой тоской по лету.

OceanofPDF.com

ПРИВЕТСТВИЕ НОРВЕЖСКИХ СТУДЕНТОВ ПРОЦЕССИЕЙ

ПРОФЕССОРУ УЭЛХЕЙВЕНУ

(См. Примечание 36)

Услышь нас, о певец, увенчанный веками!

Возвращаются потоки твоих звуков,

Трогаю твое сердце!

Дух молодости - их носитель,

С тоской под твоим окном

Вызванный вашим искусством.

Теперь отголоски нашей души множатся

Пари в синеве,

В мерцающей на солнце синеве,

Высоко там, где звучат твои серебристые песенные ноты.

Улыбнись своему облегченному труду,

Ты , кто зимой совершенствовался

Семена, которые нужно посеять!

Все, что осветило твое мужество,

Все, что защитила твоя жалость,

Теперь он выращен;

Над твоими вздымающимися плечами,

Складывается вокруг твоего тела,

Приношу розы с твоим именем,

Радостный дух твоей поэзии приносит.

Теперь наша жизнь движется вперед,

Развеваются высокие мысли, подобные знамени,

Подняли для обозрения.

Один из передовиков поисков

Ведет туда, где пролегает тропинка,—

Это исходило от тебя!

Руны нашего прошлого с их предупреждением

Вырезанный на его древке,

Покажи нам источник, из которого ты выпил,

Веду нашу землю к утреннему свету.

OceanofPDF.com

ДЛЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ ЯРМАРКИ

(В КОПИИ ВТОРОСТЕПЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ)

Какой-то бедняк в нужде

Благословлять и питать,

Я приношу по достоинству,

В этот день моего рождения,

Книга, которой я должен владеть с юности.

Но Кто в Его власти

Дал бутон и подарил цветок,

В хлеб может превратиться

В зимнюю бурю желания

Каждый лист, выросший моей весной.

OceanofPDF.com

ВПЕРЕД

(См. Примечание 37)

“Вперед! вперед!”

Прозвучал боевой клич наших отцов.

“Вперед! вперед!”

Норвежцы, будьте нашим высоким лозунгом!

Все, что зажигает дух и делает веру сердца яркой,

Для этого мы идем вперед изо всех сил

И верный бой.

“Вперед! вперед!”

Тот, кто любит свободный дом.

“Вперед! вперед!”

Курс свободы всегда должен быть таким.

Хотя это будет испытано сомнением и поражением,

Кому повторят подсчет потерь

Когда приветствуют победителей?

“Вперед! вперед!”

Кто верит в день Норвегии.

“Вперед! вперед!”

Тот, кто идет путем наших отцов.

В северных горах спрятаны истинные сокровища духов

Они должны, когда забрезжит утренняя синева,

Выйди снова.

OceanofPDF.com

ВСТРЕЧА

(НА СТУДЕНЧЕСКОМ СОБРАНИИ 1869 ГОДА)

(См. Примечание 38)

Бег мыслей друг к другу

К их полюсу надо бежать,

Сердца, которые встречаются, скрепляют все узы,

Как весеннее солнце.

Хотя сегодня слишком тяжелая печаль

Притупляет разум юности,

Выше о завтрашней встрече

Правьте волнами истины.

Хотя каждый храбрец стрелял

Диаметр ствола на сотни метров вперед,

Хотя тысяча умерших была вдохновлена,

Нужно нечто большее.

Пусть подует Северная весна

Над лесом и полем,

Разбуди сотни тысяч, зная

Время встречи объявлено!

Славься! Предначертан Северный день

В светлеющем небе;

Мрачный ужас, который прежде охватывал,

Убегает, близится рассвет.

После того, как Гьяллар-хорн прогремит глухо,

Слезы, стыд и кровь,

Как это часто бывает, сейчас последует

Наполните поток духа.

Глубоко укоренившийся в жизни нашего народа

Это ощущается каждый день:

Кто становится сильнее после поражения,

Виктор означает "да".

Полнота нашей Весенней встречи сейчас набухает,

Несущий пророчество

О Весне, надежда которой сейчас расцветает:

Да здравствуют трое Северян!

OceanofPDF.com

НОРВЕЖСКАЯ ПРИРОДА

(В РИНГЕРИКЕ ВО ВРЕМЯ СТУДЕНЧЕСКОГО СОБРАНИЯ 1869 ГОДА)

(См. Примечание 39)

Мы бродим и радостно поем

На славную Норвегию приятно посмотреть.

Пусть сладостно переплетаются тона

В таких мягко сияющих красках

На горах, лесах, фьордах и берегу,

Под лазурным сводом небес.

Теплота сердца нации,

Глубину, силу передают его песни,

Здесь открываются его глаза, чтобы поприветствовать тебя,

Рад только что познакомиться с вами,

И отдавать, благодарный за предоставленный шанс,

Влюбленный взгляд, раскрывающий саму себя.

Здесь впервые пробудилась наша история,

Здесь Хальфдан впервые мечтал о величии,

В видении надежды , созерцающей

Будущее королевства разворачивается,

А Нор встал и повестку отдал,

Пока "вперед к завоеванию" называется "волна".

Здесь поют, что мы должны развернуться

Изображенный свиток нашей дорогой земли!

Пусть затишье превратится в бурю дикости,

Заключи силу в узы кротости:

Тогда скандинавы соберутся вместе, и каждый увидит

В этом вся история нашей земли.

К ним мы направляемся первыми,

Сотня гаваней весной,

Где следуют нежная любовь и тоска,

При выходе в море корабли поворачивают.

Во благо Норвегии возносите чистые молитвы

Из шестидесяти тысяч человек, которые плывут.

Видите пологие шхерные берега,

С чайками, китами и рыболовными стоянками,

И суда в укрытиях на ходу,

Пока по морю скользят лодки,

И сети во фьорде, и неводы в проливе,

И дно океана белое от икры.

Посмотрите грандиозный бунт на Лофотенах,

Там, где возвышаются скалы в океане,

На вершинах которых рассеиваются туманы,

Под ними вздымаются волны,

И все вокруг - тьма, тайна, ужас,

Но посреди суматохи распущены паруса.

Здесь корабли Северного ледовитого океана;

Сквозь снег и мрак должен быть их путь;

Команды с падающего топа мачты

Лодки навстречу льдам взывают;

И выстрел за выстрелом, и печать за печатью,

И души, и тела крепкие, как сталь.

В горах мы сейчас будем гостить,

Когда вечер приносит всем покой,

В молочной на хайленд-мидоу,

На сенокосе под косой тенью,

Под нежный тон альфорна

Голос Великой Природы отзывается один.

Но нам нужно поскорее уходить,

Если бы a11 земля, которую мы бы обследовали, —

Рудники наших металлических сокровищ,

Холмы наших охотничьих удовольствий,

Стремительный бег и шум белой от пены реки,

Уверенная осанка лесоруба.

Возвращаясь, мы задерживаемся здесь,

Дороги нам эти широкие долины,

Чьи люди в своей верности живут

Норвегии воздаются почести;

Их отцы, сильные умом и мускулатурой,

Придал блеск нашей утренней заре.

Мы бродим и радостно поем

На славную Норвегию приятно посмотреть.

Наш подарок к труду связывает нас,

Каждое "как" из прошлого напоминает нам,

Наше будущее должно быть уверенным и светлым,

Мы доверяем Богу и поступаем правильно.

OceanofPDF.com

Я ПРОХОДИЛ МИМО ДОМА

(См. Примечание 40)

Однажды летним днем я проходил мимо этого дома,

На нем лежало утреннее солнце;

К окнам, которые горели кроваво-красным

Пылающая моя душа была обращена, была обращена.

Там меня застала весна

И пленником связал меня

За изящные руки и мягкие губы, завораживающие,

К улыбкам, теперь запятнанным падающими слезами.

Пока вид из моего поля зрения не исчезнет,

К нему задом наперед я устремляю свой взор;

Все, что было, становится новым и близким,

Забытое становится теплым и родным;

Воспоминания блуждают,

Пока я размышляю над этим,

И с весны все влюбленные сладко мечтают

Вперед и назад течет моя душа.

Радостный в то время и радостный сейчас,

Скорбь тогда и ...скорбь сейчас.

Солнце на лугах залитых дождем появляется,

Душа в воспоминаниях об улыбках и слезах.

Когда они просыпаются

Их границы рушатся,

Когда потоки убывают с убывающей силой,

Душа вынашивает бутон поэзии.

OceanofPDF.com

ТЕ, КТО СО МНОЙ

(См. Примечание 41)

Когда я веду машину, в моем сердце поселяется радость

Субботней тишины со звоном колоколов.

Солнце поднимает все, что живет, растет,

Сама божья любовь проявляется в ее символе.

В церковь проходят люди из ближнего и дальнего зарубежья,

Вскоре из приоткрытой двери доносятся псалмы.

—Хорошего настроения! Твое приветствие понравилось больше, чем мне,

Но этого ты, торопясь, не заметил.

Вот хорошая компания, я еду верхом,

Хотя часто они хитроумно прячутся;

Но когда ты увидел меня таким воскресным-обрадовался,

Это было из-за товарищей, которые у меня были.

И когда ты услышал, как я так тихо пою,

Звенели звуки, созвучные их сердцам.

Одна душа здесь имеет такую бесценную ценность,

Ради меня она пожертвовала всем, что есть на земле;

Да, та, кто улыбалась в моей лодке, гонимой штормом,

И не побледнел, бросая вызов волнам, раздираемым ветрами,

В чьих белых объятиях этот влюбленный ласкал меня

Мной овладело полное тепло жизни и веры.

Улитка, на которую я похож, когда плыву, —

Мой дом, который я всегда ношу с собой;

И кто считает это обременительным,

Ему следовало бы научиться тому, как хорошо кончать

И после этого заползти под крышу,

Где она излучает свет среди детского смеха.

Ни поэт не рисует, ни мыслитель не может рассказать

Такое огромное хранилище или такой глубокий колодец,

Как там, где слава божьей любви

На подставку-зеркало падает сверху.

Твоя душа ярче, твое сердце нежнее,

Когда у колыбели ты выражаешь свою благодарность.

Кто не знает любви в малом и близком,

Многим память не дорога.

Который не может построить себе дом сам,

Те башни, которые он построит, скоро будут разрушены.

Из Москвы Виктор в Карфаген,

Побежденный умирает на своем острове Святой Елены.

Когда такую крепость ты воздвиг с трудом,

Это часто надежно защищает вашего соседа;

Хотя дело женских и детских рук,

Твоя душа обретает силу там, где стоит эта крепость,

Отсюда ты храбрее идешь навстречу опасностям битвы,

Может ли отвага дать бесчисленным незнакомцам.

От одного дома часто зависела судьба целой страны,

И отправили героя, спасшего государство;

Тысячи домов, когда шла война,

Земля доставлена в безопасном месте.

Так что продолжайте в мире и красоте

Сердца семей, бьющиеся в верности долгу.

Хотя иностранные духи прекрасны и редки,

Сладкий воздух дома по-прежнему чист в одиночестве.

Там вас не встретит ничего, кроме детской непосредственности, правдивости,

И грех безжалостно целуется с твоего чела.

В небесный дом ведет приоткрытая дверь,

Ибо оттуда оно пришло и лежит недалеко.

Хорошего настроения, в церковь по пути не задерживайтесь!

За тех, кого мы любим, мы оба будем молиться;

В совместной молитве о том, как мы странствуем

Это ведет отсюда вон к тому дому наверху.

Ты входишь; Я должен отправиться в далекое путешествие,

Пока слушайте псалмы из приоткрытой двери.

Хорошего настроения! Твое приветствие понравилось больше, чем мне,

Но этого ты, торопясь, не заметил.

OceanofPDF.com

МОЕМУ ОТЦУ

(ПОСЛЕ ВЫХОДА На ПЕНСИЮ)

(См. Примечание 42)

На всей земле наша раса когда-то была преуспевающей.

В более богатых регионах он и сейчас обладает

Широкие места и плодотворность; но из-за тяжелых стрессов судьбы

Наша ветвь была согнута и преклонялась под неотразимыми ударами.

Теперь он снова устремляется к свету , поднимаясь ввысь

Его верхушка и свежие бутоны венчают его, светлые и мягкие.

Текущий источник твоей веры омыл его,

К позднему вечеру жизни, таким образом, твои силы сохранили ее.

Как отдыхает раса во время холода и окоченения,

И из глубин, которые лежат внутри его существа

Притягивает к себе то, что только и может питать, освобождая

Его способности к полному пророчеству силы, —

Итак, я угадал невидимое движение в тебе

О мощи природы, которую ты не смог подчинить;

Это было так сильно - выживать от отца к сыну,

В тайне немой нисходит устремленность этой силы.

На это изливалось его лучезарное тепло, всепроникающее

Душа моей матери; слава супружеской радости

Венчает не одни только ваши состарившиеся головы и седина;

Но это переживет смерть в неувядающем свете.

И если мой народ когда-нибудь по-настоящему оценит

Изображенный дом, который лежит в моих записях,

Честь любви и веры безмятежна, нерушима,—

Об отце, матери, обоим будет произнесена хвала.

Если люди помнят норвежского крестьянина,

Как с поля тяжелого труда или из роковой саги

Я призвал его; тебе они будут благодарны,

Отец, в ком любовь, позволь мне найти его присутствующим.

А если женщина, на которую я заставил их посмотреть

В солнцеподобной великолепной вере и истинном духе,

Женщинами одобряется, это другой

Которой я отдаю дань уважения, моя добродушная мама.

А теперь ты проведешь вечер долгим и веселым

От дневной работы в ясную или неспокойную погоду,

И о том давно прошедшем времени, когда вы поговорите вместе,

Многие мили, которые ты прошел усталыми шагами,—

Теперь будет, как солнечный свет на зимнем снегу,

Тепло благодарности в сиянии за окном,

Суровые воспоминания смягчаются его золотым сиянием,

Ваша жизнь в вере завершит свое очищение.

Но никто не благодарит так, как сейчас тот сын в радости,

Ради которого ты жил в непрестанном тревожном страхе,

С тех пор он летал с возрастающей силой крыльев,

За кого ты молился Богу в радости и печали.

О, знаешь, когда было жарко, моя кровь горела слишком сильно,

Я почувствовал, как твои успокаивающие руки коснулись моего лба,

И часто мое сердце в немом раскаянии истекает кровью,

В мыслях о тебе я слышал нежную мольбу Бога.

И поэтому я молюсь, чтобы у меня была сила

(Поскольку мы снова будем едины на всю жизнь,

И надеюсь, что "середина веселых воспоминаний" будет вновь зажжена),

Скрашивать теперь каждый их вечерний час!

Когда дети детей будут у них на руках,

О, пусть они утром увидят свой вечер!

Так они с радостью лягут, когда смерть предупредит,

Их седые головы склонены навстречу наступающему утру.

OceanofPDF.com

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭРИКЕ ЛИ

(См. Примечание 43)

Когда приданое норвежской природы

Тона будут окрашивать силой,

Это нечто большее, чем горные вершины, которые возвышаются,-

Широко раскинулись равнины,

После чего они уйдут

Летними ночами сыплет мягкая роса.

Растут великие леса,

И на длинных волнах собирается

Долина Гломмена заполняется до отказа,—

Там зеленые склоны весенние,

Рад братской радостью,

Откройся небесному свету.

За полное раскрытие

Все прекрасное и святое —

Как в лучах солнца медленно парят птицы,

Или, передавая свои заклинания,

Мерцает северное сияние,—

Никто, кроме девичьих ручек, не подходит.

Твои руки взялись за игру,

Их секреты рассеиваются

Изображают картину за картиной,

Как мечтал о них поэт,

В душевных муках изобиловали они,

Пока твои руки художника не искупят их.

Теперь их свет простирается далеко

Мы видим мелькающее, раскачивающееся,

Искры, как от юмора твоего отца;

Теперь нас встречают все ближе,

Отражая высшее,

Материнский взгляд с более мягким огнем.

Тоны детского сердца держатся

Все наши умы и формы,

Так что его вера охватывает весь широкий мир,

Пока твои сладкие звуки звучат как салли,

Правду говорить и сплачивать,

Незамужняя блондинка из долины Гломмена.

OceanofPDF.com

НА МОГИЛЕ МАЙКЛА САРСА

(См. Примечание 44)

Когда - нибудь он будет бродить

К своему вечному дому;

От малейшей жизни глубоко в океане

К каждому проблеску движущихся звезд,

Дороже всего, что он весил.

Теперь Господь оказывает помощь.

И все же он прошел дальше,

Нежно мечтающий; любящий

Природа встретила его как своего возлюбленного.

Бог с силой покроет его душу

Посреди звездной толпы

Сквозь чистую песню сфер.

Даже здесь, на земле

Сладкое рождение Гармонии—

Когда происходит открытие новой истины,

Когда малое раскрывает свои чудеса—

Наполнила его душу песней

На долгие века.

Где он хранил свои часы,

Взгляд сотни устремился вперед.

Там, где тысячелетиями скапливался песок,

Где трепетал мельчайший пульс жизни,

Там он искал ключ к разгадке,

Молчаливый, мудрый и верный.

В стакане с водой

Поискав, он увидел пропуск

Вся жизнь океана; его мышление

В непостижимые глубины погружался;

Там, где заперты загадки,

Он подошел и постучал.

Справедливое наше отечество,

Пока такая вера будет стоять!

С таким верным и нежным взглядом,

С таким тонким чувством великолепия

В малом и неподвижном,—

Мы достигаем великих целей!

OceanofPDF.com

ЙОХАНУ СВЕРДРУПУ

(См. Примечание 45)

Когда теперь моя песня выбирает и восхваляет

Твое сильное имя, не думай, что оно поднимает настроение

Боевой флаг рядом;

Уличная драка сюда не дойдет.

Если священная поэзия - прекрасный холм

Лежит, открытая для покушения,—

Это новое откровение,

Затем я отстраняюсь и держу себя неподвижно.

Тогда я позаимствую слова Эйнара,

Когда смена королей на юге принесла горе,

И воинства Харальда распространили свое опустошение:

Я скорее следую за Магнусом мертвым

Чем Харальд жил бы так, — и тогда

Я уплываю с кораблями и людьми.

И поэтому я не поднимаю все заново

Флаг песни только сейчас для тебя,

Потому что глубочайшее стремление моего духа

К тебе сейчас обращается новый свет.

Нет, там, где начались самые большие вопросы,

Вот тут—то наши пути и разошлись -

Оттуда, куда может проникнуть самая глубокая мысль,

Планировать и достигать цели ежедневного выступления.

Вера моего детства непоколебима,

И отсюда вытекают наши равные права,

Я за народ свободный борюсь

И братство в родственных землях.

Хотя мы оба христиане,

Между нами лежит такая огромная пропасть;

Хотя оба настоящие норвежцы,

Мы, Норвегия, смотрим другими глазами.

Если только сегодня мы одержим победу,

Завтра мы должны снова сразиться.

Но теперь я почитаю тебя за то, что ты поешь,

Потому что то, что сейчас должно быть

С сильнейшей волей ты ясно увидишь,

И первыми в бой бросаются.

Когда земля опускается под густые туманы

И никакая прекрасная перспектива не радует глаз,

Густеющий воздух затрудняет наше дыхание,

Да, все вещи тускло лежат в оцепенении,—

Затем поднимите свой разум самым свободным движением,

Его громовые крылья гонят туманные гряды,

Его молниеносные когти рассекают облачные стены,

Пока солнечный свет не распространится над сушей и океаном.

Ты - освежающий душ, чистый

Из-за нашей вялой рутины дня.

Ты - соленое морское течение, разлитое

В каждый тесный и знойный фьорд.

Твоя речь - это шахта, уходящая вглубь

Туда, где проступают рудные жилы.

И твоими сверкающими глазами, дальновидными

Прошлое освещает наше будущее.

Пока меч Сверре у тебя в руках,

Пока вы, наши хозяева, направляетесь,

Мы знаем, что победим на каждом поле;

Враги бегут, твоя боевая труба наводит ужас.

Мы видим, что их борющиеся ряды вскоре раскололись,

Мы видим, как они расставляют так много ловушек:

Твоя голова невредима на чистом воздухе мыслей

Поднят над волнами войны.

Мы любим тебя за это хорошее мужество,

Что ты перед знаменем стоял,

Мы любим силу, которую вы смело сохранили

В твоем самокованном и закаленном мече.

Мы любим и ценим вашу бдительность,

Что болезни, клевете, потерям не поддается,

Мы любим тебя по зову долга

Ты отдал свой мир, свое будущее, все,

Мы все еще любим тебя — ненависть не может рассеяться!—

Потому что ты осмелился в нас поверить.

Как они могут надеяться, что здесь все наоборот

Наша земля исчезнет? Нет, год за годом,

Вперед, в свободе и песне,

Передайте истинно норвежское раскрытие.

Какая мощь может сейчас помочь, противостоя

Многовековой труд?

Народ и власть больше не разделены;

В мире, чтобы спасать, или на войне, чтобы убивать,

Наша свобода обеспечена одним охранником,

Только одна нация и одна воля.

Дух утра нашей нации,

Единство свободных богов, мечтающих,

И все великое считается великим,

Ложное презрение должно быть вечным.

Дух , который двигал викингом

Обретает королевскую власть для борьбы за свободу, —

Тот, пригрозив, приплыл в Исландию сильным

С героической славой и героической песней,

И далее, через все века, —

Этот дух никогда не обитает в клетках.

Дух , который сломался в Хьорунге

На тысячу лет чужеземное иго,

Могуществом короля никогда не заставишь съежиться,

Бросая вызов папской власти, —

Дух, который, изнемогая от слабости,

Держали свободными нашу землю с незакрепленными правами,

Держится свободно, совмещая язык и руку,

"Завоевать иностранное гостеприимство и иностранный разум, —

Которым было отточено остроумие нашего Хольберга,

И меч Вессела, и перо Вессела,

И чья безмолвная кузница в долгу

Мысли, которые вооружили наших эйдсволдцев, -

Дух, который в вере так высок

Через Одина мог к Богу приблизиться,

Как мост, перекинутый мифом о Болдере,

И почти нашел новый свободный путь

В прекрасный дом истины в сияющем Гимле,

Когда это было закрыто и сурово защищено

Монашеской ложью и папскими речами, —

Это перебросило второй мост, до которого можно было добраться

На слегка парящих сводах свободы

К высотам, по которым марширует свободная душа,—

Итак, когда за Лютера была пролита кровь,

Север, но вместо этого снесли забор,

— Дух, который, когда люди считали

Истинная вера во всем мире была мертва,

Брун, Хауге и их родословная распространились,

Из родников души в нашем народе струятся,-

Хотя туман пиетизма сейчас сгущается,

Все еще охраняет алтарь, зажигает и оживляет;—

Могут ли они этим улучшить моду,

Письмом современного епископа-синода?

Предусмотрено ли это политикой,

Когда это разделяется на “Камеры”?

Можно ли поместить это в коробку

А через границу провозят контрабанду?

И это только сейчас , когда зажглись маяки

На всех горных вершинах видны,

И когда наступит молодость нашей народной средней школы

Норвежское сердце воспламеняется его лучом,

Обновляющий воспоминания, придающий смелости,

Пока они слушают, доверяют, поют;—

Как раз тогда, когда на глубине вздымаются волны,

Отзывчивый на мощь бури,

А над ним Северное сияние

Зарождается сияющая надежда юности;—

Как раз тогда, когда дух повсюду,

Пока стены опускаются под звуки труб,

Отрывается от древних форм,

И воля юности теперь штурмует высоты.

Эпоха сражений, и мы в ней!

Величайшее на земле: быть

Где силы, рвущиеся на свободу,

Саморазвивающиеся ищут свое место и завоевывают его;-

Наша сливающаяся страсть отдавать все,

Отлить статую, которая будет жить,

Чтобы отлить форму по нашей собственной форме

О том, что должно стать нормой будущего,

В душу века так вдохнули

Дух, который Бог нам завещал.

Это было то, что я сейчас хотел сказать

Тебе, кто поздно, кто рано, да

В мастерской времени творятся великие дела,

Что есть, что будет, когда—либо узнав;-

Тебе, кто вся мощь нашего народа

Подняли на борьбу за свободу новых;—

Кому наш народ дал эту власть,

И печаль, ее вечное приданое.

OceanofPDF.com

РЕБЕНОК В НАШЕЙ ДУШЕ

К Богу на небесах просторных

С бесхитростной верой мальчик выглядит свободным,

Как к своей милостивой матери,

И верхушка рождественской елки.

Но в начале бури юности

Глубоко ранит его змеиный зуб;

Вера его детства поставлена под сомнение

И попраны.

Вскоре предстает в сияющем великолепии

С свадебным венком, мечта его детства;

Ее любящие глаза и нежность

Поток небесной веры.

Как когда-то на коленях у его матери

Имя Бога, которое он, запинаясь, произносит еще раз,

Теперь расплачиваюсь рутиной слез

И молиться.

Когда сейчас разгорается жизненный конфликт

Ведет его сквозь дикие сомнения,

Тогда восходящие точки безошибочны

Рядом с ним его дитя.

С детьми он все еще ребенок

И что бы ни застыло в его сердце,

Молитва за его сына согревает,

Трансформация.

Величайший человек в мире чудес

Должен беречь ребенка у своей груди,

И составьте список "самых громких раскатов грома "

Его шепот не подавлялся.

Где часто герой падал со стыда,

Ребенку было восстановлено его имя,

Раскрывается Его лучшее "я",

И исцеление.

Все великое, что создано мыслью

В детской радости зародился и вырос;

Вся сила сочетается с добром,

Верно повиновался детскому голосу.

Когда красота в душе царила,

Ребенок дал это в бесхитростной игре;—

Вся мудрость мирского мышления

Ослеплен.

Приветствуйте того, кто устремляется вперед

Пока что у него есть дом, который того стоит

Ибо только оно обладает

Ребенок-жизнь, мир на земле.

Хотя измученные мы скорбим и ожесточенные растем,

Какое утешение знать нашему дому

Со звонким детским смехом

И пение.

OceanofPDF.com

ОЛЕ ГАБРИЭЛЬ УЭЛАНД

(См. Примечание 46)

Речь идет о долгом труде

На протяжении многих безмолвных эпох,

Прежде чем такая мощь сможет разрушиться

Освященная временем клетка обычая.

Плод крестьянской души,

Хотя семена сеялись редко,

Это наш почетный подарок, —

Наше будущее точно известно заранее.

Фьорды , которые всерьез ждали

Середина горы-вокруг лежит снег

Мысли его детства создали

И глубина жизни глубокая.

Солнце высокогорья, которое играло там

По снегу фьордов и гор

Такое широкое видение открылось там

Насколько можно было бы пожелать знать.

Когда он приступит к ремонту

Отстаивал бы права крестьянина,

Каждое слово несло в себе луч.

Чтобы сделать наш молодой день ярким.

Это было похоже на древнюю историю

Или припев давно забытой песни;

Что увенчало наше прошлое славой

Это принесло нам нынешнюю выгоду.

Хотя в его лодке был моряк,

Фермер на своем поле,

У фримена не было более возвышенных мыслей

В королевском совете владычествует.

Его годы свидетельствуют о готовности

Этого мы еще достигнем

Самоуправление нашего народа устойчиво,

Он учил нас верить.

Когда устаешь, изношенный и состарившийся,

Его вера всегда была сильна;

Народная война, которую он вел

За скорейшую победу.

Под умирающим знаменем,

Он все еще не хотел сдаваться,

И за ним летят Валькирии

Домой, в Валгаллу, скучно.

От зимней ночи и горького

Он шел величественной поступью

В зале Саги а-блеск

До того, как появился мощный светодиод.

Старые герои, гордые или веселые

Поднявшись, чтобы поприветствовать его, он сказал:

Но прежде всего король Сверре,

От кого он происходил.

OceanofPDF.com

ANTON MARTIN SCHWEIGAARD

(В ЦЕРКВИ ПОСЛЕ ЗАУПОКОЙНОЙ РЕЧИ)

(См. Примечание 47)

Дай нам, Боже, к Тебе сейчас обратиться,

Полнота радости, полные и жгучие слезы,

Конечно, будет полный очищающий огонь!

Услышь нашу молитву о его приходе:

Его воля была единой, всепроникающей,

Всей своей душой стремился бы к этому.

Да; дай нам еще раз,

Наделенные властью вести за собой, великие люди, —

Сила в том, чтобы советовать нашему народу руководить,

Наш народ на деле,

Наш народ в радости и нужде!

Ты, о Боже, предотвращаешь нашу нужду;

Воздвигнуть храм, который Ты одолжил ему,

Дух светлый, чистый и великий.

Когда Ты время от времени звонишь ему, имея в виду,

Ты послал ему ее нежную душу

Который раньше ходил к небесным вратам.

Когда Ты освободил его,

Эпоха перестала существовать.

Тогда люди дивились, говоря:

“Живые и мертвые,

По всей нашей земле он распространил красоту”.

Помоги нам, Боже, поумнеть,

Когда на нашу землю Ты несешь свет,

Чтобы мы, потомки Твои, могли тогда знать.

Боже, Ты готовишь наше будущее,

О, дай нам страстное желание, дерзновение чести,

От этого мы, великие, не можем отказаться!

Ты многих разослал, —

Не останавливайся, Боже наш, и не сомневайся!

Позволь нам следовать Твоему пути, Твоему зову,

Люди, слова и все остальное!

Твоя милость защитит наш Север!

OceanofPDF.com

АСМУНДУ ОЛАФСЕНУ ВИНЬЕ

(ПОЕТСЯ НА МОГИЛЕ ЕГО ЖЕНЫ)

(См. Примечание 48)

Твой дом гостям приют предоставил,

Пока вы сидели с пен.

В безмолвных поисках они приходили и уходили,

Вы их не видели и не приветствовали.

Но когда теперь они

Ушли прочь,

Лежал твой малыш без матери,

И ты потерял своего помощника.

Дом, который ты построил только вчера

Сегодняшний день погружается в смерть,

А ты стоишь больной , измученный и серый

На руинах твоего мышления.

Твой путь обнажен

С тех пор, как ты был ребенком,

Убежище, которым ты впервые мог бы поделиться

Было ли это тем, что сейчас разрушено.

Но знайте, гости, что к вам пришли

В пустыне скорби встречу тебя;

Хотя вы и стесняетесь, они все равно будут требовать

Право относиться к вам с любовью.

За то, куда ты идешь

Тебе они показывают

Мир сияет в лучистом свете

О великих и чудесных видениях.

То, что ты когда-то видел, теперь проходит мимо,

Будет лишь разъяснено;

Это далекий вечный берег,

То, что на твоем пути приближается.

Твой взгляд поэта

Увидит при свете

Все, что облака окутали ночью;—

Большие сомнения найдут ответ.

И позже , когда ты снова уйдешь

Пустая трата горестных мыслей-беременна,

Тот, кого ты встретил, тогда научит нас.

Твое перо в руках властителя.

От горя

С более чистым рвением,

Вдохновляющий свет и притягательность боли

Будут сиять твои чудесные видения.

OceanofPDF.com

ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ

(См. Примечание 49)

Так пусть же эти песни расскажут свою историю

Всем, кто живет в Северных Землях,

Поскольку многие друзья просят об этом.

(Что финны, живущие с ними, принадлежат

В обширном царстве северной песни,

Я с благодарностью должен это подтвердить.)

Я отправляю эти песни — и теперь я нахожу

У большинства из них есть то, о чем я думаю

Глубочайшим образом перенес и облагодетельствовал:

Некоторые из них слишком поспешны, некоторые слишком кратки,

Некоторые, давно имевшиеся в наличии, потерпели неудачу,

Некоторые из них имеют аромат сырой молодости.

Я прожил гораздо больше, чем когда-либо пел;

Мысли, гнев и веселье звенели не переставая

Вокруг меня, где я гостил;

Быть там, где звучат громкие жизненные битвы

Для меня это было почти больше, чем все

Мое перо остановилось на странице.

Тому, что истинно и сильно, есть место для роста,

И, возможно, будет цвести вечно,

Без спасения от черных чернил,

И он окажется тем, кто меньше всего этого планировал,

Но в бурном потоке жизни осмелился устоять,

Лучший бард для своей нации.

Однажды я слышал об испанском пиршестве:

На ринге деревенский зверь,

Конь, которому суждено было сражаться;

Из своей клетки вышел тигр,

Который ходил вокруг, оценивая своего врага,

И, присев на корточки, стал ждать.

Люди хлопали, смеялись и подбадривали,

Тигр прыгнул, конь встал на дыбы,

Но никто не мог видеть, как он истекает кровью;

Тигр, кувыркаясь, съеживается и пятится

Перед тем, как лошадь по-деревенски взбрыкнет,

Лежит на голове, ничему не внимая.

Затем мужчины и женщины заулюлюкали, зашипели,

С горящими глазами и сжатым кулаком

Изгибаясь с балкона;

Они дразнят сердце тигра криками,

Их жажда крови скоро уляжется,

К началу новой ему посылки.

Люди хлопали , смеялись и подбадривали

Тигр прыгнул, конь встал на дыбы;

Кровь для осмотра не брали,

Ибо фортуна слишком дорожила своим конем,

К нему тигр не мог приблизиться,

На летящих изгибах управляется копытом.

Сказать, кто победил, я не буду пытаться;

Ибо вот, эта деревенская лошадь - я,

И о продолжающемся конфликте;—

Однако город, где это происходит,

И там, где раздаются возгласы и смех,

Известно и без моего показа.

Я сражаюсь, но не испытываю ни ненависти, ни злобы,

Из того, что я люблю, я рисую яркую радость,

Я оставляю за собой право на гнев.

Это моя кровь, моя душа, которая уходит

В каждой линии всех моих ударов,

И непоколебимо направляет их курс.

Но сейчас, когда я стою здесь,

Ни злоба, ни месть не могут поколебать меня,

Подумать только, с какими врагами я столкнулся.

Так что взамен подари немного дружбы

Тому, кто ради этого дела хотел бы жить,

С любовью обнимаю Север!

Но сначала мой поэтический путь будет

С почтением к тебе,

Которые наполняют Север чудом;

В гневе ты, заря, пророчествовала

За темным утренним небом Севера,

Что сотрясались молнии и гремел гром.

Тогда, более мягкий, ты, по морю и склону,

Источник саг, веры и надежды

Безумный поток для каждого крестьянина;—

Теперь со склона горы снежных лет

Ты видишь возвращающийся прилив времени

Твой собственный высокий образ присутствует.

Тогда тебе, в чьем источнике песни

“Тысяча озер” Финляндии принадлежит

И озвучивают свою волнующую печаль:—

Наша северная душа навсегда услышана

Хранит бдительность в слове поэта

Завтра "Наберутся восточные миллионы".

Но когда я стою в нашем собственном доме,

Кто - то приветствует меня со звездного купола

С богатством света и силы.

Там сияет он: ХЕНРИК ВЕРГЕЛАНН,

Над бледным берегом Норвегии

В час ясной памяти.

OceanofPDF.com

СТАРЫЙ ХЕЛЬТБЕРГ

(См. Примечание 50)

Я ходил в маленькую и приличную школу,

Как для церкви, так и для государства обычный бункер,

Подающие ролики, которые измельчают крупу без ожидания;

И хотя это было ясно по частому скрежету шестеренок

Они редко спиртовым маслом мазались,

Однако в этом регионе не появилось ни одной другой школы.

Нам пришлось ходить туда до тех пор, пока мы не подросли; —хотя, к сожалению,

Я тоже ходил туда, но наслаждался Снорре.

Те же самые книги, то же самое так называемое образование,

Этот учитель за учителем, по указам королевской власти,

В класс за классом врывается с самоотрицанием,

И это приносит повышение только тем, кто лоялен!—

Те же самые книги, то же самое так называемое образование,

Быстро сводя к одному типу всех мужчин на земле,

Отличный парень, который может стоять на одной ноге,

И как мотается якорный канат от его механического повествования!-

Те же самые книги, то же самое так называемое образование

От Хаммерфеста до Мандала — (это создание государства

Доминиона, сохраняющего все и вся,

Где у всех прекрасных людей есть только одно мнение!)—

Те же самые книги, то же самое так называемое образование

Мои товарищи принялись за еду, но аппетит изменил мне,

И от этой пищи я отказывался до тех пор, пока не смог вылечить то, что меня беспокоило,

Уходя домой, я перепрыгнул через эти прутья досады.

С чем я встречался в путешествии, что я думал в каждом конкретном случае,

То, что возникло в моей душе в новоизбранном месте,

Где лежало будущее, — об этом рассказывать трудно,

Но я дам вам картинку “фабрики студентов”.

Бородатые парни лет тридцати чуть не умерли от

Их жажда знаний, когда они работали бок о бок с

Отвергнутые претенденты с безволосыми лицами,

Как весенние воробьи, рассеянные и беспечные.

— Энергичные моряки, чей авантюрный ум

Сначала выгнал их из школы, чтобы они могли найти настоящую жизнь —

Но теперь они жаждали совершить широкое морское путешествие,

Где развевается флаг свободной мысли по всей жизни.

— Обанкротившиеся торговцы, которых привлекли их книги

В их тихих хранилищах, пока их кредиторы не подадут в суд

И забирали у них их товары. Теперь они учились “в кредит”.

Рядом с ними бездельничают денди. Я сказал это чуть ли не с презрением!

—”Нелатинские” студенты юридического факультета, молодые и амбициозные,

“Прелюдии”, теологи, с их официозными проповедями;

— Курсанты, у которых была травма руки или ноги;

—Крестьяне запоздали с обучением, но теперь готовы к рывку:—

Сюда все они хотели через свою латынь проехать

Через год или через два, а не через восемь или через пять.

Они висели над скамейками, "они лежали у стен",

В каждом окне сидели по двое, один край как раз примерял

Его недавно заточенный нож на забрызганном чернилами столе.

Через две большие открытые комнаты - какое гротескное зрелище!

На одном конце, наполовину погруженный в мечты, Аасмунд Олавсен Винье

Высокая фигура и худощавость, гений-созерцатель;

Тонкий и интенсивный, гипсового цвета,

И угольно-черная, нелепая борода, Генрик Ибсен.

Мне, самому молодому из всех, пришлось ждать компании

Пока не появился новый помет, после Йоля Джонаса Ли.

Но “босс”, который правил там своим логическим стержнем,

Сам “Старина Хельтберг” был самым странным из всех!

В куртке из собачьей шкуры и крепких меховых сапогах

Он вел тяжелую войну со своей астмой и подагрой.

Никакая меховая шапка не могла скрыть от нас его властный лоб,

Его классические черты лица, загадочная сила взгляда.

Теперь выпрямленный в своей мощи, а теперь согнутый своей болью,

Сильные мысли он выбрасывал, и выбрасывал не зря.

Если страдание становилось все острее и с ним снова сталкивались

Волей своей души и тела он собрался с духом

Натиск за натиском, затем его глаза вспыхнули

И его руки были крепко сжаты, как будто его стыд был глубок

Что он, похоже, сдался! О, значит, мы делились

Поражен всем величием конфликта и выдержкой

Домой к нам, символ бурь той эпохи,

Когда в нашей стране могла разгореться “дикая охота Вергеланда”!

В мужчинах, принимавших участие в этой пьесе, была сила,

В силе была воля, которая затем проложила себе путь.

Теперь он остался один, забытый в своем углу: —

Но на деле был героем, — пусть никто не посмеет быть его насмешником!

Он освободил мысль от оков, унаследованных школами,

Независимый в учении, он водим духом;

Личность уникальная: за анархические манеры

Он вырезал текст; и абсолютномонархический

Это был его гнев из-за ошибок, но вскоре он утих,

Или, контролируемый, в благороднейший пафос направлялся,

Что часто с отвращением превращалось в самоиронию

И ливень остроумия, который никого не отпускает на свободу.—

Итак, он управлял своей “ордой”, и мы путешествовали по стране,

Прекрасная страна классики, которую мы бесцеремонно преследовали!

Как Цицерон, Саллюстий и Вергилий стояли в страхе

На форуме, в храме, когда мы приближались к опустошению!

Это было снова. вторжение готов на руины Рима,

Это был дух Тора и Одина над домом Юпитера,

— А “грамматикой” старика был выкованный гномами молоток,

Когда он взмахнул им и ударил с искрами, пламенем и шумом.

Стадо “варваров”, таким образом, направилось своим путем

Не было цели селиться и просто там оставаться.

“Нелатинцами” они оставались, не порабощенные никакой чужой мыслью,

И обрели свое истинное "я", став иностранными врагами, которым они противостояли.

Овладевая языком, мы познали законы мышления,

И, следуя за ним, мы уловили его прекрасное стремление

За странствия и чудеса, за все рвение завоевателя,

Завоевать неизведанные земли и раскрыть их тайны.

Каждый урок казался видением, которое отныне принадлежало нам,

Вдохновляющий на раскрытие индивидуальных сил каждого юноши.

Его фотографии воплотили в жизнь наше творческое желание,

Его остроумие было нашим испытанием в огненном испытании,

Его мудрость была нашими весами, чтобы взвешивать большое и малое,

Его пафос повествовал о страстях, пылающих, но удерживаемых в плену,

Часто пораженный герой, едва выдерживая свой утомительный труд,

Он хотел пойти и написать, хотя бы это была всего лишь одна книга,

Чтобы немного показать, кем он был, и показать это миру:

Он ежедневно отпускал трос, но паруса так и не распустил.

Его “грамматика” не была напечатана! И он ушел из поля зрения смертных

Туда, где законы мышления не написаны пером.

Его “грамматика” не была напечатана! Но жизнь, которую она имела,

Продлевающую действие чернил не нужно было покрывать.

Это жило в его душе, такое могучее, такое теплое,

Что жизнь тысячи книг кажется всего лишь жалкой пустой формой.

Это живет во множестве независимых мужчин,

Чьей мысли он дал жизнь и кто даст ее снова

В школе, в баре, в церкви и зале Стортинга,

В поэзии и искусстве, чьи поступки и дело всей жизни

Доказали, что они свободнее и шире в своем могуществе,

Потому что Хельтберг дал их молодежи более высокий взлет.

OceanofPDF.com

ДЛЯ РАНЕНЫХ

(См. Примечание 51)

Тихая процессия идет

Среди грохота битвы,

На его руке изображен красный крест;

Он молится во многих формах речи,

И, склонившись над павшими,

Приносит мир и уют каждому.

Это не только найдено

Где кровоточат боевые раны,

Но и весь мир вокруг.

Это любовь, которую чувствует весь мир

В благородных и нежных сердцах,

Пока нежная жалость преклоняет колени;—

Это весь ужас труда

О безумном опустошении и убийствах войны,

Молиться о том, чтобы мир распространился;

Это все страдальцы, которые прислушиваются

Вздох брата,

И узнаю нужду его скорби;—

Это каждый стон боли

Слышал от больных и раненых,

Гуманна ли христианская молитва;

Это их крик, когда они одиноко идут ощупью,

Это стоны угнетенного человека,

Умирающий вздох надежды;—

Эта радуга-мост молитв

Сквозь дикую мировую бурю

В свете веры Христовой несет:

Эта любовь и любовные поступки

Может победить раздор и страсть;

Ибо так гласит Его обещание.

OceanofPDF.com

ВЫХОД На СУШУ

(См. Примечание 52)

И это был Олаф Трюгвасон,

Отправляюсь в мрачное Северное море,

Прямо к своему дому и королевству рулевой,

Где его никто не ждал.

Теперь возвышаются первые горы;

Это стены в океане, которые настолько ниже?

И это был Олаф Трюгвасон,

Поначалу земля казалась запертой,

Все его юношеские, царственные устремления

Обреченный разбиться на скалах, —

Пока скальд не обнаружил

Сияющие купола в облаках-туманах, которые парили.

И это был Олаф Трюгвасон,

Казалось , я вижу перед его глазами

Пестрый и серый какой - то вневременной храм

Поднимая к небесам белые купола.

Он страстно желал выиграть его,

Встань и освяти в нем его молодую веру.

OceanofPDF.com

ГАНСУ ХРИСТИАНУ АНДЕРСЕНУ

(НА ЛЕТНЕМ ПРАЗДНИКЕ В ЕГО ЧЕСТЬ В ХРИСТИАНИИ, 1871)

(См. Примечание 53)

Мы приветствуем вас в этот чудесный летний день,

Когда на земле сбываются детские мечты,

Цвести и петь, сиять и бледнеть;

Сказка,

Сказкой кажется весь наш Северный Край,

И держит вас в своих объятиях праздничное пространство

С благодарным ликованием и перешептыванием лицом к лицу.

Ангельский шум,

Сладкие звуки детских радостей,

Перенесет вас на мгновение в этот дом

Откуда взялись все наши мечты, откуда взялись все наши мечты.

Мы приветствуем вас! Вся наша нация молода,

Все еще в ту эпоху увлекательных мечтаний,

Когда лелеют величайшие вещи в сказках,

И он первый,

И он первый, кто слышит высокий призыв своего Господа.

Смысл детских мечтаний ты знаешь,

А на Севере цель величия показывают.

Твоя фантазия

Только что освободился ли этот путь,

Где, несмотря на мелочи, которые ты ненавидишь,

Мы еще найдем, мы еще найдем великого.

OceanofPDF.com

ВОНЯТЬ

(См. Примечание 54)

Семнадцатого мая в церкви Эйдсволда Юнайтед,

Освятить через пятьдесят лет этот день

Когда они, кто там наш устав свободный указал,

Вместе за нашу землю собрались, чтобы помолиться, —

Мы оба были там благодаря этим великим людям,

С благодарностью Богу, который тогда помог нашему народу

В дни опасности мужество давало безграничные силы.

И когда теперь так мощно звучало по церкви

“Хвалите Господа!” вознося нашу бледную молитву

Общаться со всеми ее сыновьями, нашими братьями,

Я видел, как ты, по-детски, тайно плакала там

На груди, которую мы любим, на груди нашей общей матери.

Потом я вспомнил это с детства

Ты изо всех сил старался служить ей,

Твой юношеский пыл, твой совет, который я дал,

И пока оно не угасло, богатство силы твоего мужского достоинства сохранялось.

Тогда с благословением и хвалой тебе, подумал я

В благодарственной молитве, как один из тех, кто сражался

Чтобы защитить нашу землю от штормов суровой погоды судьбы,

Мы мирно сидели под крышей.

Я думал о тебе; но так думают все меньше и меньше.

Слава твоего мужского достоинства еще до того, как ты сам рухнул,

И вы, увы, не найдете справедливости более истинной,

Пока ты и твои близкие однажды не падете, униженные.

Видишь, какие дороги ты нарисовал на холмах и равнинах

Несмотря на непреодолимое стремление всего нашего народа вперед,

Ты не осмеливаешься путешествовать на радостном поезде,

Это большее растет, приближаясь к своему будущему скоплению.

Ты не знал, к чему привел твой труд,

Когда пар и порошок преодолевают все преграды,

Дал каждому новорожденному тягу к скорейшему вынашиванию

И к духу народа силу привнес.

Работа нового дня, как и суматоха бури,

Шум вокруг тебя казался сном, басней,

И с такими же, как ты, ты построил в страхе убежище

От душевного смятения надвигается Вавилонская башня.

Пока ты ждешь предстоящего боя,

С кротким взором и величавой головой, весь седой,

А над горами сияет утреннее сияние,—

Твои враги наполовину спрятались в ночном тумане, —

Как с заставы в лесной глуши,

Эти слова, которые я посылаю, являются мягким знаком мира.

Ты боишься людей? Это твой собственный митинг,

И подобно туману поднялся из долины.

Вы считаете их бунтарями, лишенными смысла и единства?

Да, весенние паводки не подчиняются четким правилам;

Штормовые шквалы и слякоть ухудшают качество дорог,

Чистый белый снег частично запачкан до неузнаваемости.

Но весна рождается! Гениальный человек свободен,

Пророческий, внимающий его святой гармонии;

Ибо гений разделяет душу того, что должно быть.

Такого часа у тебя нет и никогда не было,

И поэтому вы сжимаетесь перед народной властью.

Ты был бригадиром с даром руководить,

Когда первопроходцы расчистили непроходимый участок;

Ваше ясное мышление и ваш благородный такт

Часто помогал им преодолевать препятствующие препятствия.

Но какие новые ростки появились на древних полях,

Из западного семени, чтобы удовлетворить потребности возделанной нашей земли,

И какой новый свет сияет в твоем оконном стекле,

Стремление к истине под властью религии,

И какие новые вещи, кроме шепота, мы говорим, —

И то, что предвещает наступление дня расплаты,-

Тебе не удается понять и найти ничего, кроме безумия

В самом справедливом росте и радости нашей молодой нации.

Ты отвечаешь: Размышления поэта - всего лишь мечты,

И в искусстве государственного деятеля самое неподобающее.

Я отвечаю: Никто не может повлиять на жизнь человека,

Если импотент, то стоит взвесить ценность мечты.

От страстных желаний, сил, которые ищут свою форму, восходящую,

Они наполняют воздух; их право защищаться,

До тех пор, пока все люди, пробужденные к одной цели, не будут стремиться к ней.

Мечты его нации - это вся жизнь государственного деятеля,

Создай его мощь, направь его цель в борьбе,

И если он это забудет, то следующие мечты расцветут

Роди другого, обрекая его на смерть.

Грозовые тучи, которые снова поднимаются и сгущаются

Не может быть такой густой, пока не забрезжит утренний свет

То, что мы не можем ясно обнаружить сквозь разрывы облаков

Великие мысли, которые оживят новорожденные победы.

Такие мысли одолевают меня сегодня,

И к моему сердцу приливает более теплая кровь,

И все, ради чего мы живем, все, о чем мы мечтаем,

Его призыв направляет и укрепляет к битве.

Скоро под лесами зазвучат боевые рога,

Сквозь росистую ночь несутся атакующие колонны,

Среди внезапных вспышек выстрелов и рубящих ударов

Туман рассеивается перед нашим новорожденным днем.

Скоро, несмотря на ваши угрозы, высоты будут взяты

Для будущих веков и души нашей нации

Можешь ли ты оттуда смотреть на землю с непоколебимой мощью,

Беспристрастно и с правом управлять целым.

Скоро волны войны хлынут в битву,

Пока с облаков гремит оружие отцов!

О старец, оглянись вокруг, где ты стоишь,

Ибо скоро против тебя будет вся наша земля.

Но когда ты падаешь побежденным на поле,

Тогда, может быть, мы скажем вашим перевернутым щитом:

Он выступил против нас, поскольку не знал ничего лучшего,

Благородный рыцарь и никогда не поступался честью.

OceanofPDF.com

В СВЯЗИ СО СМЕРТЬЮ ЖЕНЫ

(См. Примечание 55)

С темным оком смерти она познакомилась еще до этого,

Когда своему сыну, своему первенцу, она подарила прощальный поцелуй,

И, оказавшись вдали, она поспешила к постели своей матери,

Он следил за всеми ее действиями с чреватым предостережением и ужасом;

Это наполнило ее дурным предчувствием, когда она стояла у гроба:

Нужно собрать еще снопов, надеясь, что комбайн станет более строгим.

Так скоро она увидела, как ее муж, этот сильный человек, сдался,

Она сказала с горечью: « Я знала, что это случится!”

Она думала, что он был избран Богом с земли, чтобы уйти,

Остановит, воздев руки, суровый знак горя;

И с ее стройным телом, слишком слабым для такой борьбы,

Защитила бы своего доблестного супруга — и отдала бы за него свою жизнь.

Она улыбнулась, безмятежная и блаженная, когда она отважилась взглянуть в темные глаза смерти;

Ее жертва была принесена, гордый герой ее сердца спасен.

Наша любовь и восхищение подняли звездный купол

О счастье над ней в последний мрачный час жизни,

И белоснежно чистая она ушла тогда в свой вечный дом.

Такую нежную любовь и святость до пределов небес можно вынести

Души, которые она обнимает в жертвоприношении и молитве.

OceanofPDF.com

ГРОБ РЕГЕНТА А. РЕЙТАНА

(См. Примечание 56)

При улыбках его мягкие глаза всегда сияли,

Когда Бог и страна думают;

С бесконечной радостью, казалось, его душа

Связующими были вера, отечество.

Его слово, его песня,

Как родники текли сильные;

Они сделали долину длинной,

И оживил всякое там пьянство.

Бедные люди и бедные дома среди

В зимнем краю печальнее всего,

В воскресном хоре он всегда пел:

Самый счастливый на свете:

“Ось крепкая"

Он разворачивается,

Без этого не самый бедный дом,

Ибо так, о Боже, Ты творишь зло”.

Вместе с болезнью наступил тяжелый год

И привел в доказательство свое пение,

В то время как беспомощные дети стоят рядом

Его доверие подвергалось испытаниям.

Но рад еще больше,

Как парят нежные ноты

Когда льются ветры со спрятанных струн арфы,

Его песней парила его душа.

Его жизнь предсказала нам это задолго до этого

С непоколебимой верой в Бога

Пусть весь наш народ воспоет,

И церковь, дом, школа, пробуждение,

В норвежской песне

В песне радости,

Во славу собственной песни Господа,

Из низкого убожества жизни взято.

Справедливое отечество, не забывай,

Дети его убежища!

Он, бедный, как розовый куст, все же

Дарил радость до смертного часа—

С умом терпеть неудачу

Пусть не уходят

От этой земли твоей так радуется сердце,—

Его сад, пусть он расцветет!

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ

Песня несет нам свет силой одалживания

Слава, чтобы украсить работу, которую мы находим;

Песня дарит нам тепло с силой раздирающей

Окоченение и мороз в быстро тающем разуме.

Песня вечна благодаря силе слияния

Время, которое ушло и должно прийти в душе,

Наполняет его желаниями, которые текут без конца,

Ищу то море, где катятся волны света.

Песня приносит нам единение, в то же время нежно соблазняя

Разлад и сомнение на его сияющем пути;

Песня объединяет нас и ведет, примиряя

Жаждущие битвы страсти под властью гармонии,

Прекрасному, доблестному и святому

—Некоторые могут пройти по его длинному мосту света

Все выше и выше к видениям, которые исключительно

Вера может открыться чистому взору духа.

Песни из прошлого, рассказывающие о тоске по прошлому,

Задумчивый и печальный отблеск заката отбрасывает красное зарево;

Тоска настоящего времени в обиталище сладкой музыки,

Благодарна, что душа будущего узнает.

Здесь встречается молодежь всех возрастов в песнях,

Озвучивать тоном и словом свое желание;

— Больше, чем мы думаем, от мертвых, приносящих приветствие,

Соберитесь сегодня вечером в нашем фестивальном хоре.

OceanofPDF.com

О СМЕРТИ Н . Ф . С . ГРУНДТВИГА

(См. Примечание 57)

Ты в роли Сивиллы в Северных землях-приближался рассвет

Далее из мифа-скользящие волны,

Рассказал все прошлое, все будущее так правдиво,

Затонул с последним оседанием суши,—

Уходящие пророчества, вечно новые,

Все еще пребывающий

Так ходит его дух по Северным Землям, —

Несмотря на то, что он затонул, у нас есть прилив, —

Видения разворачиваются, как солнечные облака, когда над ними

Они едут по землям, окруженным морями,

Будущее северных земель, пока не закончится время,

Всегда руководящий.

OceanofPDF.com

ИЗ КАНТАТЫ ДЛЯ Н. Ф. С. ГРУНДТВИГА (1872)

Его день был величайшим в истории Северных земель,

Это было одно из чудес безмятежного полуночного солнца:

Свет, в котором он сидел, был светом истинного Божьего мира,

И это никогда не наступает ни утром, ни ночью, когда это должно прекратиться.

В свете Божьего мира сияла история, которую он дал,

Путь духа на земле, который победит могилу.

Мощь чистого Божьего мира, таков могучий путь наших отцов

Перед нами для примера и предупреждения открытый лежал.

В свете Божьего мира он зорко созерцал

Люди за своей работой и высокие устремления духа.

В свете чистого Божьего мира у него было бы сияние познания,

И там, где чтят его слово, должны расти “Народные гимназии”.

В свете Божьего мира стояла "середина печали и заботы"

Для датского народа его утешение - крепкий и красивый замок;

В свете чистого Божьего мира мы снова будем побеждены

И тысячекратно увеличенное то, что сейчас кажется потерянным и несделанным.

В свете Божьего мира стоит его достоинство патриарха,

Итог и аминь мужественной жизни на земле.

В свете чистого Божьего мира, как сияло его лицо, возвышенное,

Когда он был седовласым, у алтаря он держал чашу за искупление.

В свете Божьего мира пришло его слово о волне,

В свете чистого Божьего мира звучат сладкие псалмы, которые он произнес.

В свете чистого Божьего покоя, когда опускаются завесы из солнечных лучей

Чтобы скрыть его от нас, теперь память о нем останется у всех.

OceanofPDF.com

НА БАНКЕТЕ В ЧЕСТЬ ПРОФЕССОРА ЛЮДВ. Кр. ДАА

(См. Примечание 58)

Друзья юности здесь образуют круг,

Старшие враги теперь сдаются.

Почувствуй себя среди нас в безопасности, тепле,

Наши сердца полны нежности по отношению к тебе.

Еще раз в тяжелый день

Ты, как Герой, прокладывал путь,

Сокрушая все, что было перед тобой;—

Но теперь веди себя хорошо!

Без шума, без шампанского,

Парадный костюм и воротничок для вечеринки,

Мы бы почтили ваши яства незамысловатыми

Благодарен нашему “великому старому ученому”!

Когда стихают ветер и волны,

Редко мы видим этого храброго пилота;—

Во время шторма наш корабль может перевернуться,

Он становится у руля!

— Берет на себя управление, несмотря ни на что

(Ясно горят его старые глаза),

Управляет курсом со своей верной “ухмылкой”,

Прямо, туда, куда поворачивают остальные!

Благодарность ему передал не знаю кто,

Потому что он еще и шкипера отругал!—

Вернувшись, он сразу же отправился к себе домой:

У нас был дар.

Он почувствовал, что значит уходить

Ненавидимый, пока истина не победит в битве;

Он почувствовал, что значит знать

Удары, которые раздаются с обеих сторон.

Он почувствовал, чего это стоит, так что

Направь настоящее своим путем, чтобы показать:

Он, чья сила достигла таких высот,

Стоял, всеми презираемый.

Хотелось бы, чтобы Норвегия поскорее стала такой великой

Чтобы его по справедливости вознаградили

Герои, которые создают его истинное благо,

Которые не являются грязными отстающими.

Неужели мы всегда будем так медленно ползти,

Навсегда разделенный на мелкие фракции,

Лениво подсчитываешь каждую болезнь, которая тебя беспокоит?—

Нет! Поднять паруса!

Поднимай паруса для большой жизни,

Где сила нашей нации!

Повседневная жизнь полна смертей, но изобилует ими,

Если не будет роста с каждым часом.

Сплотитесь на войну за правое дело,

Пойте под ярким знаменем чести,

Плывите с верой в нашего Бога в безопасности,

И сильные терпят

О, КОГДА ЖЕ ТЫ ВЫСТУПИШЬ?

(См. Примечание 59)

О, когда же ты выступишь вперед, тот, кто обладает силой, способной принести помощь,

Чтобы покончить с несправедливостью и ложью

Что мой дом окружили и со злым умыслом устроили блокаду

Все пути, которые я проложил для своих сил,

И нашли бы скрытые средства

С обманом и ненавистью

Чтобы следить за моим разумом

И оскверняют каждую тарелку

В моем прекрасном доме, где мы беззащитно ждем?

О, когда же ты выступишь? Это умаление на протяжении многих лет

Ибо мой народ сделал меня болваном,

Скрывает источник моей поэзии в тумане ее отблесков,

Таким образом, появляется просто пул самопоклонения;

Как неуклюжий тролль, я

Меня презирают с оскорблением,

На котором летают все “культурные” люди,

Или все же собраться на охоту,

Чтобы они могли притупить свой голод ненависти на пиру.

Когда я публикую книгу: “Она наполовину похожа на него самого”;

Если я и говорю, то только ради тщеславия.

Что я создаю в сценическом мире fancy's free elf

Всего лишь сформировано из моего глупого "я".

Когда я борюсь за веру

И древние обычаи нашей земли,

Когда мост я защищаю

Из великих дней наших отцов,

Это потому, что на моей бедной груди нет королевского “Ордена”.

О, когда же ты выступишь вперед, кто разделится надвое

Вся эта клевета, такая душная и мерзкая,

И потонет в море весь безумный ужас

Что в их сердцах -страсть, а в мозгах- воля, —

И с любовью окутает

Вера души широка и глубока,

Что в нужде и в холоде

Продолжится ли его утренняя вахта

Непоколебимый, пока свет не поглотит все воинство?

Приди, Дух Норвегии, Богом данный тебе в незапамятные времена

В могучем Торе-победителе великанов!

Пока ты мчишься верхом на молнии, твой ответ - громкий рев

Заглушает шум, который гномы наперекор изливают;

Ты можешь пробудиться с силой

Все наши стремления воспарить,

Ты можешь укрепить в правоте

То, что объединяло нас, в чем мы клялись,

Когда в Хафуре мы несли твой почетный штандарт.

Приветствую тебя, Дух Норвегии! Думать только о тебе

Делает такими незначительными все те мелочи, которые я чувствовал.

Твоему пришествию я посвящаю себя, всецело тебе,

И я смиренно взираю на твое лицо, на тебя,

И я молюсь о песне

С волнующим звуком твоего языка,

Что я истинно могу и силен

В кризисе быть найденным,

Чтобы поднять героев для тебя на земле наших предков.

OceanofPDF.com

У ГРОБА ХАНСТИНА

(См. Примечание 60)

Боже, мы благодарим Тебя за приданое

Ты отдал Норвегию в его власть,

Которого мы сейчас положим в могилу!

Звездные тропы мыслей, которые внушают нам благоговейный трепет

Его дух нашелся; его дела теперь привлекают нас

К делам, как играют могучие магниты.

Он встал первым

Свет на нашей свободной земле;

Из нашего настоящего первая прекрасная корона,

Первая известность,

Он положил его к ногам Норвегии.

Мы разделяем его сияющие почести,

И смиренно теперь несет свое тело,

Будем петь со всем миром нашу хвалу.

Бог, который всегда направляет нашу нацию,

Призвал нас к высокому призванию

И показал, где Он поднимает нашу цель.

Народ Норвегии, рад

Продолжайте, как повелел нам Бог!

Бог пробудил вас; Он знает, куда,

Хотя нас и мало.

Вместе с Ним мы увидим наше будущее.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ, ПРИЗЫВАЮЩАЯ К СВОБОДЕ На СЕВЕРЕ

К “ОБЪЕДИНЕННЫМ ЛЕВЫМ”

(См. Примечание 61)

Обесчещенный высшими, но любимый всеми низшими, —

Скажите, разве это не тот путь, по которому должно идти новое?

Те, кто должен был охранять его, предали, о да, предали, —

Скажите, разве не к такой истине когда-либо стремился прогресс?

Начало какого-нибудь летнего дня, шорох в зерне,

Он превращается в рев, доносящийся по лесам амайн,

Пока море не вынесет это под звуки громовых труб,

Где ничего, ничего не слышно, кроме этого самого, только этого.

Пока северные союзники воюют, мы захватываем Северную

Во имя Бога и нашей свободы — вот наш лозунг.

Тот Бог, который дал нам страну, и язык, и все остальное,

Мы находим Его в наших действиях, если слышим Его призыв и прислушиваемся к Нему.

Что делать, мы продвинемся вперед, нас много, хотя и слабых,

В бесстрашной борьбе выигрывают все, кто не будет искать правду:—

Начало какого-нибудь летнего дня, шорох в зерне,

Теперь это звучит как рев по лесам амайн.

Буря разразится раньше, чем люди подумают, что это возможно,

С раскатами грома, проносящимися над бескрайним морем.

Какая нация последует Божьему призыву, покажет величайшая сила земли,

И неси все перед собой, высоко он стоит или низко.

OceanofPDF.com

НА БАНКЕТЕ, УСТРОЕННОМ В ЧЕСТЬ ДЕПУТАЦИИ ШВЕДСКОГО РИКСДАГА ПО СЛУЧАЮ КОРОНАЦИИ, В ТРОНХЬЕМЕ, 17 июля 1873 г.

(См. Примечание 62)

Мы приветствуем здесь вас, избранных мужчин

От братьев рядом.

Мы приветствуем вас в городе Олафа

Эта корона величайших памятников Норвегии,

Где древняя доблесть смотрит сверху вниз

Испытующим взглядом,

Вопрос ставит перед sea and strand:

Есть ли сейчас люди в Северной земле

Как вчера?

Хорошо, если на поле боя

Наше “Да” скреплено печатью!

Хорошо, если теперь наши силы окрепли

Взять в руки меч и щит наших отцов

И в жизненной борьбе поднимай и орудуй

Ради Бога и дома!

Они сражались за нас; теперь это наш призыв

Построить для них храмовый зал,

Справедливый купол свободы.

Посвящаю тебя северному духу

Наше море и берег!

Здесь когда-то высвобождались высокие мысли в слове,

В домашней песне, в домашнем деле;

И всегда будет та же самая потребность

Этот дух поет:

Не обращайте внимания на вещи тривиальные, чуждые, новые;

Только вечный, Северный, истинный

Могу урожай принести.

О братская группа, эта вера так дорога

Привел нас сюда?

Дух Севера на свободе,

Наш общий труд и молитва будут такими:

Снова увидеть те великие дни,—

Как и когда-то прежде,

Из дома и доверяйте сильному посланию

Отправить воюющий мир, которого мы жаждем

Во веки веков.

OceanofPDF.com

ОТКРЫТАЯ ВОДА!

Открытая вода, открытая вода!

Вся усталая зимняя тоска

Вспыхивает в неугомонном пылании страсти.

Едва видна синева океана,

И часы кажутся месяцами в движении.

Открытая вода, открытая вода!

Непокорно улыбается солнце на льду,

Ест его, как бесстыжий великан:

Как только солнце покинет его,

Стремительная морозная ночь переделывает это.

Открытая вода, открытая вода!

Победителем будет буря

Подметая с чужого лета

Волны освобождают всех врагов, чтобы они могли их проглотить,—

За этим следует авария, падение и погружение.

Открытая вода, открытая вода!

Появляются зеркальные горы,

Паровые лодки приближаются,

Внутрь приходят волны широкого мира,

Внешняя радость боя побуждает к действию.

Открытая вода, открытая вода!

Палящее солнце и охлаждающий душ

Оживи землю, чтобы она заговорила с силой.

Душа откликается, чудо созерцая:

Здесь сила для обновления жизни.

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ СВОБОДЫ

К “ОБЪЕДИНЕННЫМ ЛЕВЫМ”

(См. Примечание 63)

Отец свободы —сильная власть,

Мать свободы —гнев и песня.

Великан-толстяк, юноша-самоучка,

Вскоре он сотворил гигантскую работу.

Всегда он, полный ликования,

Мысль, остроумие и мелодия,

Могучий, веселый, добился своего,—

Тяжкий труд или сражение.

Враги , которых никто не мог назвать

Подстереги этого врага, чтобы он пал,

Он проснулся слишком резко,

Искал время для сна, чтобы отметить,

Испробовали свое мастерство, все еще связывая его;

Когда он проснулся, им было плохо.

Рад, что он твердым шагом двинулся вперед,

Полон силы, полон спешки.

Голые поля расцветают у его ног,

Коммерция раздувается вокруг его кресла,

От его костра отблескивают мысли-лучи яркие,—

Все удвоенное - в силе!

Для закона о земле, который он планировал,

Хранит его, охраняет головой и руками,

От всех сожалений и ошибок избавься,

Сокрушает того, кто причиняет ему вред.

Бог свободы - это Бог света,

Не бог страха раба, —

Бог любви и братства,

Весенняя надежда и воля к добру.

Он посылает мир на край земли!

Прислушайтесь к словам, которые одобряет Его закон:

“Один твой Господь, и Я - Это Он,

Не имей других богов, кроме Меня!”

OceanofPDF.com

В МОЛДЕ

(См. Примечание 64)

Молде, Молде,

Правдивая, как песня,

Волнистые ритмы, чьи мысли наполнены любовью ко мне,

Следуй за своей формой в ярких красках надо мной,

Носи с собой свою красоту.

Нет ничего чернее твоего фьорда, когда налетает шторм

Посолите морским бичом и вмажьте внутрь,

Ничто так не мягко, как твой берег, как твои острова,

Ах, как твои острова!

Ничто так не прочно, как твое кольцо, связанное с горами,

Ничто не бывает так сладко, как твои летние ночи.

Молде, Молде,

Правдивая, как песня,

Толпа бормочущих воспоминаний.

Молде, Молде,

Разросшийся цветок,

Дома и сады, где бродят хорошие друзья!

За сотни миль отсюда, но я там

Середина распустившихся роз.

Солнце ярко освещает эту красоту в обрамлении гор,

Бой будет быстрым, пусть каждый выполняет свой долг.

Друзья, которые никогда не стали бы завидовать мне из-за вашей благосклонности,

Теперь суди меня помягче!—

Только с жизнью заканчивается борьба за правое дело.

Мысль бежит к тебе в поисках убежища в свете.

Молде, Молде,

Разросшийся цветок,

Трон детских воспоминаний.

О, наконец-то можно

В твоих объятиях жизнь мимолетна

Конфликт в прошлом,

Поздравляю тебя со славным вечером,

— Где жизнь позволяет мысли пробудиться,—

Смерть заберет мою мысль!

OceanofPDF.com

ЗА БО

Когда-то я знал знатного крестьянина

Из рода людей с великодушием.

Свет и сила были в его сознании,

Поднят, как четко очерченная вершина

Над долиной, залитой весенним солнцем,

Первым почувствовав утренний луч,

Впервые обновлен потоком, рожденным облаками.

Широко распростерла свое знамя весна,

Размахивая своей озаренной волей,

Яркий, многообещающий, цветозвучащий;

Наследие трудиться на своей земле.

Вокруг этой горы плыла музыка,

Певчие, исполненные веры и надежды

Приютившийся на его поросшем деревьями склоне.

Когда-нибудь, когда-нибудь вся долина

Подобные ему будут залиты светом;

Когда - нибудь всю свою веру и истину

Восходят к солнцу в росной юности,

И мечты , которые снились ему слишком рано

Живи и сделай его лидером

Для такой истинной расы, как он.

OceanofPDF.com

СПИЧКИ ПРОИЗВОДСТВА HAMAR

(См. Примечание 65)

“Вот ваши спички, сделанные в Хамаре!” -

Из них я пел эти стихи;

Мысль, к которой присоединяется юмор,

Но все же в моем сердце вспыхнули искры.

Со стороны коробки летят искры

Запало глубоко в мою память,

Пока в свете неумирающем

Два глаза околдовали меня, —

Зажги огонь, который присутствует,

Когда вера проявляется в делах.

Знайте, что каждому крестьянину

Эти глаза излучали свет нужды.

Послан душам без меры

Пламя послания любви широко,

Собирание в одно сокровище

Отечество, дом и Бог.

Потому что это был Герман Анкер

Взял золото своих отцов,

Одолжил его как банкир мудрости,

Распространяйте несказанные богатства мысли,

Разбросал его широко, как живого

Семена для обволакивания почвой;

Цветы расцветают от его дара

Через всю Норвегию.

Распускаются цветы, хотя и каменистые

Земля, куда он упал, холодная.

Никогда не делал патримони

Приносите плоды во много раз больше.

Прислушайся к этому, норвежский крестьянин,

Прислушайся к этому и ты, горожанин!

Этот плод семени любви может присутствовать,

Наша благодарность должна быть свежей, как роса.

- Вот ваши спички, сделанные в Хамаре!

Моя благодарность быстро разгорается. И о!

Эта песня затрагивает струны твоего сердца,

Чтобы воспламенилась ваша благодарность.

Спички удерживают их в укрытии,—

Поцарапав один из них, вы найдете

Свет с неизменным теплом

Вспоминает их.

- Вот ваши спички, сделанные в Хамаре!

Только для того, чтобы нанести удар здесь,

Наши благодарственные депеши из далеких стран,

С миром в его прекрасном доме, чтобы радоваться.

Его матчи проходят в тысячах домов,

Как в великом, так и в малом!—

Свет, который пробуждает день благодарения

Рассеется опустившаяся тьма.

Его матчи в тысячах домов!—

Каким-то вечером с его фабрики

Он увидит, как день благодарения возбуждает

Земля и ее любовь пламенеют свободно.

Он увидит в твоих глазах такую нежность,

Сквозь отблески, которые разбудили его спички,

Благодарность, которую окажет его нация,

Его сверкающий дубовый венок,—

Он почувствует эту Норвегию с удвоенной силой

Тепло других земель сияет;

Урожай, должно быть, доставляет больше хлопот,

Когда растет вера в его будущее.

- Вот ваши спички, сделанные в Хамаре!

Больше никакого фосфора-отравы!

Носитель света вспыхивает-улавливает

Предыдущая работа школы:—

Из дома весь яд забираю,

Ускоряя продвижение света,

Тоска по теплому свету пробуждается,

Который лежал там, и у него не было ни единого шанса.

OceanofPDF.com

ОНИ НАШЛИ ДРУГ ДРУГА

Безмолвно они блуждают,

Встречаемся там,

Чудесной весной новорожденный,

Это, хотя и старо, как первое утро,

Приносит свежую молодость всему живому,

То крепко держится, то далеко отступает,

Но через сердца , бьющиеся в единстве

Всегда самое полное цветение - это дарение.

Безмолвные, они блуждают. Под взглядом

Не выражает мысли. Ибо свыше

В их душах звучали сладкие мелодии

От гармонии широкого мира,

Рожденный светом, рассеявший тьму,

На заре грядущих событий.

Увенчанная властью—

Земля вокруг

Подобно песне солнца прокатился этот звук.

Немые, они блуждают. Сладкие звуки, заканчивающиеся—

ни глаз, ни язык еще не отваживаются давать взаймы

Из речи в мысль.

Но о чудо! быстрое смешивание,

Все вещи говорят! Они звучат и мерцают,

Расцветай благоуханием, звени и мерцай,

Сочетание оттенка и тональности, ближе,

Встречаются как одно целое - со всем своим мышлением

В одной красоте, более высокой, ясной,—

Сами небеса опускаются на землю.

Но в этот великий час свидания

Жизнь открыта, ее течение прояснилось,

Вечный рост призывает, призывая на службу

Сила каждого духа возрастала.

ЧИСТЫЙ НОРВЕЖСКИЙ ФЛАГ

(Примечание: то есть без знака союза со Швецией.)

(См. Примечание 66)

Я

Трехцветный флаг и чистый,

Ты защищаешь наше дело, за которое мы упорно боролись;

Знак могущества молота Тора

Ты несешь синеву в христианской белизне,

И красная кровь всех наших сердец

К тебе течет полным потоком.

Ты поднимаешь нас высоко, когда жизнь самая суровая,

Ликующий, ты поворачиваешься к океану;

Твои цвета свободы искренни

Этот дух и тело никогда не будут знать недостатка.—

Да здравствует земля!

II

“Чистый флаг - это всего лишь чистое безумие”,

Вы, “мудрые” люди, утверждаете, что это правда.

Но флаг - это поэтическая правда,

Глупость кроется в тебе.

В поэзии, устремленной ввысь,

Бессмертная душа нации

Руками невидимыми несет

Флаг, ведущий к будущей цели.

Каждый труд и испытание этой души -

Каждый триумф этой души возвышен,

Звучат в песнях бессмертных,—

Под их музыку флаг отбивает время.

Мы несем это в окружении

Мелодичным хором мемри,

Мягкими и шепчущими голосами,

По воле и бурному желанию.

Это не дает другим указаний,

Не могу ни слова по-шведски сказать;

Он никогда не сможет выставить напоказ свою привлекательность:—

Уберите посторонние цвета!

III

Грехи и обманы нашей нации

Не иметь на флаг никаких прав;

Флаг - это высокий идеал

В бессмертном свете чести.

Лучшее из наших прошлых достижений,

Лучшая из наших нынешних молитв,

Она берет свое начало от отцов

И передает сыновьям и наследникам;

Несет все это чисто и бесхитростно,

Знаками, которые соблазняют нас незапятнанными,

Ради юности нашего уилла

Как лидер, так и охранник.

IV

Они говорят: “Как обручальные кольца

Мы под флагом!”

Но Норвегия не обручена,

Она никому не обещана невестой.

Она ни с кем не делит свое жилище,

Ее постель и ее стол никому не уступают,

Ее воля - это ее достойный жених,

Она сама правит своим морем, своими полями.

Наш брат на востоке чтит

Эта независимость молодости.

Он хорошо знает, что только этим

Наш венок можно завоевать по правде.

Когда мы с флага снимаем

Его цвета, он знает, что это не прихоть,

Но только потому, что мы держимся

Наша честь выше, чем у него.

И никто, у кого самого нет чести

Будет искать ему другого друга;

Мы можем пожертвовать за него своей жизнью,

Но ничто из нашего флага не может помочь.

V

В ШВЕЦИЮ

Уважаемый, я прошу выслушать меня,

С доверием к твоему здравомыслию,

И отстаиваем сейчас наше дело перед вами

Спокойными и простыми словами:

Если бы, Швеция, ты была поменьше,

Когда ты был молод, твоя свобода прославлялась,

Был ли на вашем флаге знак союза

Это прижало тебя еще глубже

Говоря, что ты, как маленький,

Были поставлены у доски великого

(Ибо в этом истинное значение знака,

Никем на земле не игнорируемый),

Да, если бы это были вы, — и ваша свобода

Не освященный возрастом, но молодой,

И вековая нужда и слабость

Все еще тяжело в памяти висело,

Душа вашей нации измучена

Из-за старой несправедливости и нужды,

Безуспешным трудом и тоской,

— И ты внял его смыслу;

Да, если бы это были вы, чей долг

Учить твой народ пытались,

В честь их новорожденной свободы,

Чтобы найти в своем флаге руководство:

Будешь ли ты дольше терпеть это разлучение,

Оставить иностранным одно поле?

Не станете ли вы утверждать, что это нецелевое использование,

Свою независимость защищать?

Не сказали бы вы тогда себе:

“Если у кого-то длинная родословная,

Если больше славы его цветов,

Тем соблазнительнее его песня.

О, не искушай того, кто спасается от беды

Поднимается с вновь обретенной мощью;

Чистыми знаками направляйте его, скорее,

На возвышенную высоту хонор”.

Так бы ты сказал, старший герой,

Если ты в нашей домашней обители;

Твой обычай - это путь чести,

Вы движетесь вперед.

С тысяча восемьсот четырнадцатого года,

И вплоть до последнего дня,

Так часто за нашу независимость

Мы стояли, как загнанный олень,

Среди вас восстали храбрые люди,

И презирая раздор , который разгорался

Говорили о нашем благородном деле,

Как Торгни для них в эльде.

VI

ОТВЕТ ПРЕСТАРЕЛОМУ РИДДЕРСТАДУ

Вы говорите, что это “рыцарский долг”,

Борьба за общий флаг,—

Я высоко ценю тебя,

Но — это наше личное дело!

Только потому, что мы сталкиваемся с

Ураганные взрывы клеветы разразились,

Освободить сейчас - “рыцарский долг”

Флаг с надписи marring mark.

“Паритет”, который проповедует Марк

Летает ложь над всеми морями;

Панскандинавская Швеция

Никогда не сможет понравиться нашей нации.

Из “рыцарского долга” меньшего

Должен сказать: я не являюсь частью;

Знак моей свободы и чести

Это целое для моего разума и сердца.

От “рыцарского долга” тем больше

Должен сказать: Ложь - верный признак

Не можешь оказать мне никакой особой чести,

Она больше не будет моей.

Для обоих это “рыцарский долг”,

С чистыми флагами, чтобы быть

Яркий пример воюющего мира

Народов, живущих в мире, гордых и свободных.

OceanofPDF.com

МИССИОНЕРУ СКРЕФСРУДУ В САНТАЛИСТАНЕ

(См. Примечание 67)

Я чту тебя, который, хотя и был отвергнут, оскорблен,

Услышали голос, и победа одержана;

Я почитаю тебя, на кого все еще по злому умыслу охотились,

Покажите совершенные чудеса веры и силы.

Я чту тебя, жаждущая Бога душа, столь одержимая,

"Средь презрения и нуждайся в войне духа, чтобы вести ее;

Я чту тебя, клянусь дарованной долиной Гюдбранда,

И из ее сыновей самый выдающийся в этом веке.

Я не разделяю твоей веры, твоих смелых мечтаний;

Это не разделяет нас, пути духа широки.

Ибо все великое и благородное течет вокруг нас,

Я поклоняюсь им, потому что я поклоняюсь Богу.

OceanofPDF.com

POST FESTUM

(См. Примечание 68)

Мужчина в ледяном плаще , одетый

Когда-то стоял на берегу Северного Ледовитого океана;

Вся земля содрогнулась от гордого волнения

И честь великану воздана.

К нему подошел король, взобравшись наверх,

Одной рукой он держал приказ:

“Кто великим станет, тот этот знак носит”.

— Рычащий гигант сказал: “Стой!”

Испуганный король снова упал,

Заплакал с посеревшими чертами лица:

“Мой Приказ выполнен в такой грубой форме

Отказано только величайшим людям.

“Дорогой мой, возьми это, оно тебе впору,

Хранителем чести вашего короля будь;

На твоей груди все больше растет Орден,

И мы, которые несем это, тоже благодаря этому”. —

Арктический гигант был слишком хорош,—

Слабость, часто приписываемая гигантам,

Которые по глупости доверяют маленьким клиентам, —

Он взял его, — пока мы насмешливо стояли.

Но тогда все короли подкрались к нему,

И каждый свой Заказ приносил, чтобы знать это

Таким образом, обновленное и более великое, так что оно

Давал звание нуждающимся дворянам.

Хони соит... и все остальное;

Вскоре ордена покрыли всю его грудь.

Но о! они ни на йоту не выросли,

И он стал таким сбитым с толку маленьким.

OceanofPDF.com

РОМСДАЛЬ

(См. Примечание 69)

Поднимайся на палубу! Утро ясное,—

Память пробуждается, когда появляются ориентиры.

Сколько островов, зеленых и веселых,

Соленые шхеры, поросшие водорослями, измазанные!

С этой стороны, с той стороны они резвятся перед нами,

Хорошие друзья, но дикие, — испуганным хором

Морские птицы кричат вокруг нас, летучий легион.

Мы находимся в регионе

Of storms исторический, уникальный для aye.

Мы поступаем по-рыбацки отважно!

Далеко от берега и косяка крупной рыбы,

Капитан рассказывает; и как раз сейчас разворачивает

Паруса бегут к берегу наперегонки;—

Хороший улов.

Да, да, я снова узнаю их,

Обветренные матросы лодок Ромсдаля.

Они знают, как управлять кораблем, когда это необходимо.

Но я забываю смотреть в сторону суши!

— — — Это завораживает взгляд

Как яркая молния,—

Врезался в память, но не настолько сильно.

Куда бы я ни устремил свой взор,

Стоят горы-великаны, как здесь, так и вон там,

Поясницу одного у плеча другого,

Ничего больше там, где сливаются земля и небо.

Ужас перед мировым шумом пугает смотрящего;

Тишина расширяет видение до бесконечности.

Одни в белом, другие в синем,

С заостренными вершинами, которые напоминают башню;

Некоторые наращивают свою мощь,

В марширующих колоннах преследуют свою цель.

Прочь, мелкий народец!—Там “Проповедник”

В высоком собрании служебный напев

Первобытных магнатов, владеющих своим патриархом!

О чем он проповедует, учитель моего детства?

Так часто, так часто я прислушивался к нему,

В страстном поклонении, набожном и смиренном;

Мои песни получили название

В свете, который падал от его святой белизны.

— Как это здорово! Я никогда не смогу закончить.

Великие мысли, которыми мы дорожим в жизни и легендах

Устремляйтесь к сцене в настойчивом стремлении,

Могучее впечатление, которое нужно уловить и измерить, —

Женский ад, миф Индии-панорама,

Земная драма Шекспира,

Громы Эсхила, которые очищают и освобождают,

Мощная симфония Бетховена, —

Они расширяются и усиливаются, затуманиваются и становятся ярче

— Как копошащиеся маленькие муравьи и нежно воркующие голубки,

Они падают назад и в ужасе убегают;—

Словно денди во фраке и перчатках

Горы приблизились и танцевать пригласили.

Нет, не искушай их! Будь их слугой!

Тогда ты узнаешь позже,

Как жизнь с великими людьми должна сделать тебя еще более великим.

Если вы будете скромны, они скажут это сами,

Это нечто большее, чем все их величайшие достижения.

Посмотри , как течет маленькая речка

Высоко на насечке в самых узких пределах,

Сквозь лед сначала пробился и камень, ручей,

Медленно расходятся великаны на части!

Прежде они были невозмутимы, теперь их лицо и осанка

Им пришлось переодеться посреди смеха весеннего половодья;

После этого прошли миллионы лет,

На это тоже потребовались миллионы лет.

Сейчас я выхожу из фьорда, чтобы посмотреть на их вечеринку,

Поднимает свой су-вестер, приветствует их.

Тот, кто временами мог видеть их в тумане

Видели его у самых их носов;—

Фьорд не славится своими благовоспитанными позами.

К нему спешит весь в белой пене,

Ручьи и реки в бурлящей спешке,

Вся его семья, резвая, непослушная.

Если когда-нибудь горы замуруют фьорд,

Их теснины давят все теснее, точно тюрьма;—

Затем его водяные руки надменным жестом

Лови весь дерзкий пас, как ракушку;

Поднесенный ко рту, он начинает выдувать его

С легкими западного шторма, и тогда вы, возможно, это знаете,

Громкий шум, и быстрые течения набухают.

Форсируя побережье, большой фьорд, черно-серый,

Прокладывает нам путь;

С обеих сторон грохочут водопады.

Медленно смачивайте губку,

Облачные массы клубятся над склонами гор;

Солнце и туман, вот,

Символ борьбы вечного шоу.

Это непокорная земля моего Ромсдала!

Любовь к дому ликует.

У всего, что я вижу, есть глаза и есть голоса.

Люди? Я их знаю, каждый человек понимает,

Хотя я никогда его не видел и с ним не разговаривал;

Я знаю этот народ, потому что фьорд - их символ.

Один - это фьорд в штормовой битве,

Другой - это он, когда играют солнечные лучи

В великолепии летнего солнцестояния,

И сияющий, счастливый, у него нежное сердце.

Все, что имеет форму,

Он носит на своей груди тепло любви,

Отражает это, ласкает это, —

Будь он таким же голым, как замшелый серый щебень,

Пусть это будет так же коротко, как мимолетное журчание ручья.

О, какая яркость! Красота, захватывающая душу,

Сияет от его молитвы, чтобы теперь он был покаян

Всего прошлого! И щедрого раскаяния,

Во всем он признается; с радостью отдавая дань уважения

Зеркала и массы

Углубитесь в высокие вершины и перевалы гор.

Старые гиганты теперь думают: на самом деле он не так уж плох;

В большей степени он разгневан и рад

Возможно, больше, чем у других; вовсе не ложно,

Но безрассудный, капризный — истинный сын Ромсдаля.

Справа горы! Это сохранение гоночного типа,

Они увидели крадущихся людей

На гребнях жатва скудного корма.

Они видели нетерпеливых людей

Трудились в море, хотя их добыча была скудной,

Вспашите крутой склон и вырымите траншею в болотистой долине,

На поединки со скалой ралли "Коричневая кляча".

Видел, что их недостатки выставляются напоказ,—

Как будто они препираются,

Очень люблю их ликер,—

Но не знайте поражений, — неустрашимо поднимайте паруса!

Районы разные, но в целом:

Духи жизнерадостные, с подстегивающими их страстными желаниями,

Глубины, полные песни, с волнующими их волнами,

Обитатели фьорда и внезапный шквал.

Обитель викингов, я приветствую тебя с удивлением!

Высокая стена, широкое морское дно под ней,

Зал, освещенный солнечными лучами на парах водопада,

Зеленые портьеры — ваши обитатели драпировки.

Раса, рожденная викингами, - это вас я превозношу!

Он стоит под таким высоким сводом

Долгая борьба за господство в конюшне;

Не все, кто пытался добиться успеха, смогли.

Это дорого стоит, чтобы вернуть богатства фьорда

От бессмысленного расточительства и во власти накопительства.

Это дорого; но тот, кто побеждает, становится мужчиной.

Я знаю, что есть такие, которые могут.

OceanofPDF.com

HOLGER DRACHMANN

(См. Примечание 70)

Вестник весны, здравствуй! Ты воспользовался тишиной леса?

Твои волосы мокрые, ты вся в листьях, в пыли...

С твоими похотливыми способностями

Вы подняли бунт?

Какой шум о тебе вызвал потоп, выпущенный на свободу,

Который следует за тобой по пятам, — обернись и увидишь:

Это обрушивается на тебя! — Это было то, за что ты боролся?

Ты был там, где гниют пни и стволы

Где долгая зима-седобородые строили козни

В тюремный сейф, для которого они сделали замок.

Но власть дал тебе Пан, древний бог!

Они громко плакали и проклинали вашу будущую судьбу?

Твой доблестный подвиг они сочли мошенничеством грабителя?

— Это случается каждую весну, но вскоре забывается.

Ты бросаешь себя рядом с соленой морской волной.

Это тоже бесплатно; танцует от радости, что нашла тебя.

Ты хорошо знаешь музыку, потому что Пан подал в отставку

Его рисунок "Однажды вечером у могилы викинга".

Но пока ты лежишь на любящих коленях природы,

Грохот битвы на земле, который ты слышишь,

Вы видите пароходы, направляющиеся на север

С флагом свободы; —твое имя звучит громко.

И так разрывается между двумя твоими грудями:—

Смелые борцы за Свободу, которые сейчас гордо сплачиваются,

В жизни природы и легендах мечтательный покой;

Первый упрекает, второй соблазняет развлечься.

Твои песни звучат, некоторые как рев боевого рога,

Некоторые мягко журчат, как ручейки на поросшей тростником берегу.

Ты наполовину эльф-природа, наполовину человек,

Эти двое еще не одному закону жизни повинуются.

Но таким, каким ты кажешься, и таким, какой ты есть на самом деле

(Любовь фавна, пронизанная тоской викинга),

Мы приветствуем вас, не осталось ни замка, ни засова,—

Вы берете с собой дверь и обе петли.

Именно это нам сейчас и нужно:

Весна, весна! Мы переносим эти удушливые испарения

Из королевских благовоний и монашеского нюхательного табака,

Трупов в романтических плащах и оборках,

Вредны для морали и для легких: Свежий воздух!

Скорее набор венецианских песен, веселых,

С южной распущенностью и чудесным колоритом,-

Скорее “Два выстрела” (хотя они наводят на нас страх)

Против нашего поверхностного воспитания и его грубых ошибок.

Вестник весны, здравствуй! доносится из лесного хора,

От рева океана, от воинства армии и грима!

Хоть иногда неосторожно ты ударял по лире, —

Там, где густой рост, можно обрезать рядовые побеги.

Маленькие тролли насмехаются над жестами великана,

Я так люблю тебя, уникальную и уверенную в себе.

OceanofPDF.com

ВСТРЕЧА

(См. Примечание 71)

... Над нагорьем свежий стриж ускорил мои сани...

Шел легкий снежок; по пути

Стояли стройные ели и березы.

Первый глубоко задумался в одиночестве,

Последние смеялись, их белые ветви сияли;—

Все это делает картину нежной.

Так легок и свободен теперь воздух;

С него сняли всю его ношу

Снег с игривой салли.

Я заглядываю за его такую тонкую завесу

Веселый пейзаж, возвышенный внутри

Снежная вершина над долиной.

Но от границы белого и коричневого,

Куда бы я ни посмотрел, кто-то выглядывает вниз

Лицо... Но чье, чье же оно?

Я выдержал свой взгляд под шляпой с полями

И вижу, как снежинки кружатся и плывут;—

Кто-нибудь здесь меня навестит?

Звезда упала на мою перчатку ... Прямо здесь ...

И здесь снова ... это непохоже на равных; ...

Они будут мне загадки загадывать.

И улыбок, витающих в воздухе, предостаточно

От таких добрых глаз … Я смотрю вокруг ...

Это воспоминание преследует меня.

Звезды вращаются изящной филигранью,

Могут ли в нем быть скрытые духи?

Меня преследует что - то благоговейное ...

Ты прекраснее березы, ты незапятнанный снег,

Ты чище воздуха, — душу ты обрел?

Кто это сейчас здесь рисует

Его черты, милые на лице природы,

Во всей этой завораживающей грации,

В падающих звездах, которые обманывают меня,—

В этих белых отблесках, которые прекрасно проглядывают,

Во всем этом безмолвном ритмичном танце?..

Ханс Бреке! — идет мне навстречу.

OceanofPDF.com

ПОЭТ

(См. Примечание 72)

Поэт совершает деяния пророка;

В трудные времена, когда беременна новая жизнь,

Когда царят раздоры и страдания,

Его вера к светлому идеалу ведет.

Последние его герои вокруг него постят,

Теперь он сплачивает воинство настоящего,

Будущее открывается

Перед его глазами,

Его воображаемые надежды

Он пророчествует.

Когда-нибудь силы его народа вернутся

Поэт освобождает по праву вечному.

Он превращает доверие людей в сомнение

О язычестве и ужасе Молоха;

"Нит думал о Боге, холодно-сером от ошибок,

Он видит, как зеленеет каждый свежий росток.

Освобожденные, они распространяются за границу, наверх,

Приносите плоды силы и любви

В душе каждого человека,

И сделай его теплым

И сделать его целым,

В гневе преобразись,

Пока свет и мужество не наполнят нацию:

В жизни есть лучшее откровение Бога.

Он срывает с себя царственный плащ

И на плечи людей ложится,

Так что больше не нужно корчить гримасы

К одолженной одежде, которую носит какое-нибудь высочество,

Но оставайся самим собой, его величеством

По праву династии духов,

В свете саги

На сердце и мозге,

В могущественных людях

Из его чресел таэн,

В воле непредвзятой и несломленной,

В мужественном поступке и смелом сказанном слове.

Его песни карают за грехи нации,

Он ненавидит ложь, как высший учитель истины

(Не воскресный, а будний проповедник,

Который, страдая, все равно неправому бросает вызов).

Против ложного мира он направляет свое копье,

"Побеждает трусость и невежество, —

Никакой взятки он не знает

Из рук нации

Ни повеления короля;

Но его путь свободен.

И когда он колеблется, печаль бичует

Его сердце очищается от страстей.

Он брат малого,

О женщинах, как и обо всех, кто страдает,

Новое и слабое, когда волны становятся грубее,

Он правит, пока не подует более слабый ветерок.

Он становится все более великим помимо своей воли

Делами исполнять свое призвание,

И рядом с могилой

К Богу он вздыхает,

Это скоро может вырасти

Более насыщенный цвет

Украсить душу своего народа цветами

Красотой, далеко превосходящей его силы.

OceanofPDF.com

ПСАЛМЫ

Я

Мне кажется, что это

Отделенный от Тебя,

Ты Гармония всего творения.

Неужели я отвергнут

За одолженные таланты

И бесполезно скрывали напрасный испытательный срок?

Теперь бессильный,

От усталости,

Теперь в отчаянии смиренный нищий

За помощью, за подбадривание,

Голос, ухо,

Слышать и направлять, пока я спотыкаюсь.

Боже, оставь меня в покое.

Пригодится Тебе!

Если тщетны мои намерения и мои силы,

Затем исчезает из виду

Моя звезда—и ночь

Отныне мои шаги замедляются.

Затем разорвать и связать

Мой опустошенный разум

Ужасы боятся сомнений и тоски.

Я знаю эту стаю,

Я загнал их обратно;—

Только сегодня мужество иссякает.

Ну же, успокойся!

Возрастет вера,

Эта крепкая цепь жизни всегда будет сковывать меня!

Это не напрасно

Я борюсь и напрягаюсь

Себя искать, пока не найду себя!

II

Почитай весеннюю жизнь, которая всегда украшает тебя,

То, что сотворило все сущее!

У вещей должно быть какое-то воскресающее утро,

Одни только формы исчезают.

Жизнь порождает жизнь,

Способности удивляют больше.

Добро порождает добро,

Не обращая внимания на то, как летит время.

Миры исчезают и возникают.

Ничего такого маленького, но есть что-то еще меньшее,

Никто не может видеть.

Ничего столь великого, но есть нечто еще более великое

За пределами этого может быть.

Черви в земле—

Горы, чтобы заставить их писать эссе.

Бесполезная пыль,

Пески, с которыми играют морские волны,-

Они были основателями королевств.

Бесконечное все, где наименьшее и величайшее

Раскрывается Единство.

Никто не видел того, что было первым — и последнего

Никто не увидит.

Законы лежат в основе,

Упорядочьте все, что они поддерживают.

Потребность и предложение

Приносите друг друга; наше проклятие

Вкладывается в общую выгоду.

Порождение и зародыш Вечности - это мы все сейчас.

У мыслей есть своя правда

Корни уходят в первое утро нашей расы; сейчас они опадают,

Вопрос и подсказка,

Загруженный семенами

В землю вечности;

Да будет тебе радость,

Что твоя короткая жизнь - мимолетный труд

Плод для вечности приносит.

Присоединяйтесь к радости всей жизни, каждого существа,

Краткий расцвет его весны!

Почитай вечное, освобождающее наш человеческий удел

Освободись от оков, которые цепляют!

Добавляю свою лепту,

С вечным соединяйся!

Хотя ты и разлагаешься,

Дыши так, как только можешь,

Воздух дня вечности!

III

ПРИПЕВ

Кто Ты, кого прослеживают тысячи имен

Сквозь все ушедшие времена и на каждом языке?

Ты был в объятиях бесконечной тоски,

У тебя была надежда, когда висело тяжелое ярмо,

Ты был гостем затемняющего ужаса смерти,

Ты был солнцем, которое жизнерадостностью благословило.

По-прежнему Твой образ мы изменчиво создаем,

И каждую форму мы бы назвали откровением;

Каждый мужчина с глубокой страстью принимает свое за истину,—

Пока все не рассыплется в остром отрицании.

Соло

Кто Ты, никто не может сказать.

Но я знаю, что Ты живешь

Как безграничный поиск в моей душе — это Ты!—

После справедливости и света,

По праву победителя

Ибо новое, что открылось, - это Ты, это Ты!

Каждый закон, который мы видим

Или верю, что это может быть,

Хотя мы никогда не сможем достичь знания, оно — это Ты! -

Как моя броня и помощь

Они окружают мою жизнь,

И с радостью я признаю, что это Ты, это Ты!

ПРИПЕВ

Поскольку мы никогда не сможем познать Твою сущность,

Мы думали о Тебе как о посреднике;—

Но с возрастом проявляется их бессилие,

Мы стоим неподвижно, пока ничего не видим.

Если в болезни мы жаждем помощи,

Есть ли бальзам в разбитых мечтах?

Звезды надежды и вечной тоски,

Что мы видели, как возникали все жизненные печали,

Неужели они погрузятся в ночные ужасы смерти,

Превращаться в червей только в нашей тюрьме?

Соло

Тот, кто живет во мне,

Никому не нужно быть

Посредник; Я действительно владею Им: это Ты!

Ценится ли вечная надежда

Как от Него; крещен

Клянусь Его духом, моим собственным, — это Ты, это Ты...:

Не должен ли я, превратившийся в прах,

Его вечное доверие?

Я смиренно принимаю свой закон, ибо я знаю, что это Ты!

Стоил ли я Твоего слова: Живи!

Дай Своей жизненной силе отдачу,

Когда Ты захочешь, как Ты захочешь, — это Ты, это Ты!

OceanofPDF.com

ВОПРОС И ОТВЕТ

РЕБЕНОК

Отец! На границе леса

Никакой птицы я не нашел,

Ни звука песни в лесу вокруг.

ОТЕЦ

Птица, которая радовала нас своей песней,

Летит по волне;

Возможно, он там найдет свою могилу.

РЕБЕНОК

Но почему он не подождет попозже?

ОТЕЦ

Он идет туда, где больше света и тепла

РЕБЕНОК

Отец! Мне кажется, это эгоистично,

Далеко бежать,

Когда все мы, остальные, здесь должны быть.

ОТЕЦ

С новорожденной весной приходит новорожденная песня;

По сильному инстинкту

Тем лучше новое, что он вскоре принесет.

РЕБЕНОК

Но если после смерти холодные волны поглотят...?

ОТЕЦ

Придут другие; за ним последуют его родственники.

OceanofPDF.com

ПОЕТСЯ ДЛЯ НОРВЕЖСКИХ СТРЕЛКОВ

(См. Примечание 73)

Поднимите знамя, поднимите знамя!

Сражайтесь за нашу свободу!

"Под знаменем", под знаменем,

Стрелки, соединяйтесь!

Седобородый на Стортинге

Отдает свой голос за добро и истину,

Винтовка-голосовая поддержка

О нашей армейской юности.

Руническая музыка

Звучать мелодично

Пули, выпущенные в упор,

Огненный поток,

Принуждение к свободе

Путь к королевскому званию;

Они из тихих долин

На митинги стортинга

Произнесите отчетливое “Ура! Ура!”

И вокруг нас раздается шум

Громкий ружейный хор,

Пронзительное и повторяющееся: “Ура! Ура!

Rah-rah, rah-rah, rah-rah, rah-rah.”

Пока гремит протяжное эхо,

Конечно, наша Мать Норвегия прислушивается,

Что ее сыновья могут пойти военным путем,

Сражайтесь в будущих битвах за ее свободу.

OceanofPDF.com

МАРШ РАБОЧИХ

(См. Примечание 74)

Левая нога! Правая нога! Линии не прерываются!

Сохранение времени - это символ власти.

Это делает его одним из многих,

Это придает смелости, если страх кого-то обескураживает,

Это уменьшает нагрузку и облегчает ее,

От этого становится ближе к цели и светлее,

Пока оно не встретит нас добытыми со смехом,

И мы ищем следующего после.

Левая нога! Правая нога! Линии не прерываются!

Сохранение времени - это символ власти.

Марширующие, марширующие несколькими сотнями,

Никто не обращает на это внимания, никто не боится;

Маршируют, маршируют несколько тысяч,

Тут и там кое-кто пробуждает слух;

Маршируют, маршируют сотни тысяч,—

Все отметят приближение грома.

Левая нога! Правая нога! Линии не прерываются!

Сохранение времени - это символ власти.

Давайте выступим все вместе, никогда не ослабевая

Время от Варде до Викена,

Отправьтесь в район Бергена,—

Давайте создадим единый марширующий легион,

Тогда мы разгромим какую-нибудь нечисть из Норвегии,

Откройте пошире, чтобы выровнять дверной проем.

OceanofPDF.com

ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ БУДЕТ

(ПОСВЯЩАЕТСЯ ГЕРМАНУ АНКЕРУ И М. АНКЕР По СЛУЧАЮ ИХ СЕРЕБРЯНОЙ СВАДЬБЫ, 15 сентября 1888 г.)

(См. Примечание 75)

Земля , которая будет

Туда, когда наши стремления пресекаются, мы плывем,—

Вздохи к облакам, которыми мы дышим, когда терпим неудачу,

Образуют мираж богатой долины и медовухи

Превыше наших потребностей,—

Видения, раскрывающие будущее до тех пор, пока

Вера исполнит,—

Земля, которая будет.

Земля, которая должна быть!

Весь наш труд направлен на то, чтобы посеять семена выгоды

Растет в веках, когда наши имена сойдут на нет,

Собранный другими", "t хранится в истинном

Воля к обновлению.

Тогда это будет способствовать нашему труду внутри,

Вбезопасности внутри

Земля, которая будет.

Земля, которая должна быть!

Слезы, которые проливаются из-за мерзкого упадка зла,

Кровавый пот в борьбе за более высокое право,

Освяти волю ценой победы.

Пусть мы погибнем,

Искореняя зло, чтобы мы могли сеять добро,

Скоро зарастет

Земля, которая будет.

Земля, которая должна быть!

Маячащий в красоте красок и песни,

Золотистый в солнечном свете, который радует и делает сильным,

Присутствует в глазах детей, глядя на них сегодня

Опускайся, когда молишься.

Одерживание хороших побед дает нам силу

Владеть коротким часом

Земля, которая будет.

OceanofPDF.com

МОЛОДЫЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, СИЛЬНЫЕ И КРЕПКИЕ

Молодые мужчины и женщины, сильные и крепкие,

Украсьте красивыми украшениями

Игр, песен и нарядов в цветочек

Исконная земля нашего отечества.

Они мечтают о великих свершениях на века постарше,

Они жаждут вести в бой смелее.

Молодые мужчины и женщины, сильные и крепкие,

Честь нашей нации - в том, в ком

Вся наша жизнь расцвела еще ярче,

Возрождение на земле наших отцов

Из тех, что были раньше. Там снова расцвел

Старики летом-сила молодежи.

Молодые мужчины и женщины, сильные и крепкие,

Можем вдвойне совершать наши дела и наполнять

С большей надеждой на все, что мы сделаем, —

- Это глубинный рост характера,

К большей жизни, влекомой духом

Они от наших предков наследуются.

OceanofPDF.com

НОРВЕГИЯ, NORWAY

(См. Примечание 76)

Норвегия, Норвегия,

Поднимаясь синим из серого и зеленого моря,

Острова вокруг, как нежные птенцы,

Языки фьордов с тонкими,

Видны заостренные кончики в тишине.

Реки, долины,

Спаривайтесь среди гор, лесных хребтов и склонов

Блуждающий следуй за мной. Там, где пустыни светлеют,

Озеро и равнина светлеют

Освятите храм мира и надежды.

Норвегия, Норвегия,

Дома и хижины, а не величественные замки,

Нежный или жесткий,

Тебя мы охраняем, тебя мы охраняем,

Тебе, прекрасная земля нашего будущего.

Норвегия, Норвегия,

Сверкающие высоты, по которым стремительно несутся лыжи,

Гавани с рыбаками, торговцами солью и ремесленниками,

Реки и сплавщики,

Пастухи, рога и сияние ледника.

Вересковые пустоши и луга,

Руны в лесах и широко выкошенные прогалины,

Города похожи на цветы, стремительные ручьи

К вспыхивающему

Белизна моря, где пенились косяки рыб.

Норвегия, Норвегия,

Дома и хижины, а не величественные замки,

Нежный или жесткий,

Тебя мы охраняем, тебя мы охраняем,

Тебе, прекрасная земля нашего будущего.

OceanofPDF.com

ХОЗЯИН Или РАБ

Вот, эта земля, которая поднимается вокруг него

Угрожающие вершины, в то время как суровые моря сковывают его,

С холодной зимой и унылым летом,

Коротко улыбающийся, никогда не кроткий,

Это гигант, с которым мы должны справиться,

Пока он не исполнит нашу волю быстрее.

Он понесет, хотя и будет кричать,

Он будет таскать, пилить и молотить,

Повернись, чтобы осветить бурлящий поток,—

Весь его шум и ярость отвратительны

Должны ли мы, если только выполним наш долг,

Завоюйте для нас царство красоты.

OceanofPDF.com

В ЛЕСУ

Прислушайся к лесному голосу, тихо бормочущему:

Все, что он видел, оставаясь наедине со своим смехом,

Все, что он выстрадал в последующие времена,

Скорбный рассказ, который, возможно, знает ветер.

OceanofPDF.com

КОГДА НАСТУПИТ УТРО?

(См. Примечание 77)

Когда наступит настоящее утро?

Когда золотые солнечные лучи парят в воздухе

Над снежным покровом земли,

И там, где гнездятся тени,

Бороться,

Поднимая свет к корню, охватывающему его

Пока это не покажется ангельским крылом,

Значит, уже утро,

Настоящее, настоящее утро.

Но если погода будет плохой

И мой дух печален,

Никогда не наступит утро, я знаю.

Нет.

Действительно, сейчас настоящее утро,

Когда распускаются побитые зимой бутоны,

Птицы, напившиеся и поевшие

Радуются, когда поют, угадывая

Сияющий

На вершинах деревьев появились новые великолепные кроны,

Приветствие ручьев расколотому широкому океану.

Значит, уже утро,

Настоящее, настоящее утро.

Но если погода будет плохой

И мой дух печален,

Никогда не наступит утро, я знаю.

Нет.

Когда наступит настоящее утро?

Когда сила побеждать парирует

Скорбь и буря, и несет

Солнце для души, чье горение

Тоска

Раскрывается в любви и зовет других:

Хорошо относиться ко всем как к братьям.

Значит, уже утро,

Настоящее, настоящее утро.

Величайшая сила, которую ты знаешь

— И самый опасный, о чудо! —

Будете ли вы тогда обладать этим?

ДА.

OceanofPDF.com

СЕМНАДЦАТОЕ МАЯ

(См. Примечание 78)

Памятник Вергеланду семнадцатого мая

Увидел процессию. И в качестве ее арьергарда,

Медленно марширующие массы,

Сильные мужчины и женщины, украшенные цветами;

Придите же крестьяне, придите же крестьяне.

Великолепный вождь леса Эстердал

Несли старое знамя. Как только мы его увидим

Кроваво-красный приподнятый,

Приветствуйте его, тысячи людей, размышляющих о его истории:

В этом наша слава, в этом наша слава!

Никогда этот лев не носил чужеземной короны,

Никогда эта ткань не была расколота Даннеброгом.

Я видел будущее,

Когда с этим знаменем у колонны Вергеланда

Крестьяне стояли торжественно, крестьяне стояли торжественно.

Большая часть наших потерь пришлась на ушедшие времена,

Большинство наших побед, большинство наших желаний,

Самое важное:

Подвиги прошлого и дерзкая дерзость будущего

Крестьяне терпят, крестьяне терпят.

Они жестоко страдали за однажды совершенные грехи,

Но они возникают сейчас. Здесь, в Стортинге

Стойкие они доказывают это,

Все, поскольку они происходят из всех регионов нашей страны,

Норвежские крестьяне, норвежские крестьяне.

Удерживают то, что они выиграли, с желанием идти дальше;

В целом у нас должны быть независимость и честь!

Все мы это знаем:

Лето Вергеланда скоро расцветет своим лучшим цветом,—

Власть в крестьянах, крестьяне у власти.

OceanofPDF.com

FREDERIK HEGEL

(См. Примечание 79)

ПОСВЯЩЕНИЕ

Ты никогда не приходил сюда, но я иду

Здесь часто и встречаюсь с вами.

Каждая комната и дорога здесь должны быть обновлены

Мысль о тебе и твоей форме показывает

Стоя с протянутой рукой для помощи,

Как когда-то давно в доверии и на деле

Мой дом ты от моих врагов защитил.

* * *

Так часто, пока я писал эту книгу,

Свет сиял из твоих добрых глаз;

Тогда мы были одним целым, и ты, и я

И что в тишине существо принимало;

Так что кое-где книга обладает

Твой дух и свежая вера твоего сердца,

И поэтому теперь твое имя оно благословляет.

Я люблю воздух, когда становится холоднее

Оно, ясное и высокое,

Более чистое небо

Становится смелее с ощущением свободы.

Я нахожу в лесах радость самую острую

В осенние дни

Когда играет фантазия,

И не тогда, когда они молоды и зелены.

Я знал человека: в осенней ясности

Его ровный курс,—

Прекрасная сила его сердца

Как осеннее небо в мягком блеске.

Его память, как—когда-кишит

Сначала дует холод

Зимнего взрыва—

Нежное пламя впервые согрело мою комнату.

Когда все наши внешние стремления ослабевают,

И разум лета

Внутри мы находим,

Это праздник дружбы вокруг алтаря осени.

OceanofPDF.com

НАШ ЯЗЫК

(См. Примечание 80)

Ты, плывущий по воздуху скандинавских гор,

И датские песни группы the cradle singest,

Кто самый злой в Халде, когда вспыхивает пламя войны,

И, слышимый в нашей детской радости, нежно звенит звон,—

Ты сокровище из сокровищ,

Наш роднойязык,

В страданиях, как и в удовольствиях

Наш дом и наша башня,

С Богом наша сила,—

Мы освящаем тебя!

Шепчущие секреты, которые хранил Хольберг,

Ты наскучил ему возвращаться домой до более светлого утра,

Ты служил ему в доспехах и точил его меч

Для нападок сатиры и для предупреждения смеха.

Ты, дух всезнающий,

Наш роднойязык,

Предшествующие века,

Будущее сейчас растет,

Настоящее сияние,—

Мы освящаем тебя!

Кьеркегора ты до глубин довел,

Там, где звучали полные токи жизни в Боге.

Для Вергеланда ты был орлиным крылом,

Это вознесло его к солнцу на безграничные высоты.

Ты сокровище из сокровищ,

Наш роднойязык,

В боли, как и в удовольствиях

Наш дом и наша башня,

С Богом наша сила,—

Мы освящаем тебя!

Лучистое тепло майского дня

Ты весне нашей свободу дал.

В твоей ясности наши норвежские флаги, да

С песней и честью издалека ты машешь рукой.

Ты, дух всезнающий,

Наш роднойязык,

Предшествующие века,

Будущее сейчас растет,

Настоящее сияние,—

Мы освящаем тебя!

Над океаном разворачиваешься ты

Твой ковер из цветов, мост, который все ближе

Могу привести дорогих друзей на встречу даже сейчас,—

В то время как вера становится все больше, а небеса все выше.

Ты сокровище из сокровищ,

Наш роднойязык,

В боли, как и в удовольствиях

Наш дом и наша башня,

С Богом наша сила,—

Мы освящаем тебя!

Лучшим из друзей, которых я нашел, был ты;

Ты ждал меня в глазах матери.

И оставь меня последним из них, не хочешь ли ты,

Который знал меня лучше, чем кто-либо другой.

Ты, дух всезнающий,

Наш роднойязык,

Предшествующие века,

Будущее сейчас растет,

Настоящее сияние,—

Мы освящаем тебя!

OceanofPDF.com

ПОЭТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ

Бьернстьерне Бьернсон родился в 1832 году и умер в 1909 году. Последнее прижизненное издание его стихов и песен - четвертое, датированное 1903 годом. Это том из двухсот страниц, содержащий сто сорок одно произведение, расположенное почти в хронологическом порядке с 1857 года или незадолго до этого по 1900 год. Из них почти две трети появились в первом издании (1870), заканчивающемся "Хорошим настроением" и включающем десять пьес, опущенных в других изданиях, восемь стихотворений и два лирических отрывка из драмы "Король Сверре"; второе издание (1880) дополнило содержание по порядку с помощью вопросов и ответов и вставило ранее "Ангелов сна"; третье (1900) расширило дополнения, включив Фредерика Гегеля.

В этом переводе в том же порядке представлено содержание четвертого издания, за исключением следующих десяти частей:

Bryllupsvise Nr . I.

Bryllupsvise № II.

Bryllupsvise № III.

Bryllupsvise № IV.

Bryllupsvise Nr . Против

De norske studenter til fru Louise Heiberg.

De norske studenters hilsen med fakkeltog til deres kgl. höiheder

kronprins Frederik og kronprinsesse Louise.

Til sorenskriver Mejdells sölvbryllup.

Найтаарсрим до ректора Стина.

Til maleren Hans Gudes og frues guldbryllup.

Девять из них - случайные длинные произведения в самом узком смысле, не представляющие особого интереса для публики и вряд ли демонстрирующие какие-либо из лучших качеств автора: пять свадебных песен, Песня о помолвке, Песня о Серебряной свадьбе, песня о Золотой свадьбе и песня-приветствие студентов миссис Луизе Хайберг. Десятое, характерное, довольно длинное, энергичное и ценное стихотворение "Новогоднее послание в рифму ректору Стину" чрезвычайно трудно перевести на английский язык стихами.

Переводчик счел за лучшее не включать ни одно из лирических произведений Бьернсона, не вошедших в сборник, изданный с его разрешения при его жизни, ни другие тексты в его рассказы, драмы. и романы, множество случайных коротких стихотворений в периодических изданиях и газетах, которые были брошены их автором на произвол судьбы, две благородные лирические кантаты и несколько прекрасных стихотворений, написанных после 1900 года.

Цель перевода - как можно точнее воспроизвести стихотворную форму, метр и рифму оригинала. Это было сочтено желательным, потому что ко многим из этих песен и стихотворений была написана музыка, и каждое из них, так сказать, едино со своим музыкальным окружением. Но такое воспроизведение также кажется в целом наиболее точным и удовлетворительным, когда переводчик не наделен поэтическим гением, равным гению автора. Очень многочисленные двойные (двусложные) рифмы норвежского языка нелегко передать на английском. Мы по возможности избегали использования английского причастия настоящего времени. Если оно по-прежнему кажется слишком частым, переводчик просит проявить некоторую снисходительность ввиду того факта, что использование здесь английского причастия настоящего времени формально не так уж отличается от использования флективных окончаний и постположительного артикля норвежского языка.

Цель примечаний - помочь лучше понять и оценить содержание книги путем предоставления необходимой исторической и биографической информации. Что касается упомянутых лиц, важно знать их даты, деятельность, характер, влияние и отношение к Бьернсону. Примечания взяты из доступных энциклопедий, биографических словарей, библиографий и исторических трудов. Примечания Юлиуса Элиаса к его изданию немецких переводов стихотворений Бьернсона, сделанных различными авторами и опубликованных в 1908 году, были использованы свободно и с благодарностью.

Введение предназначено не столько для того, чтобы предложить новую и оригинальную критику, сколько для того, чтобы представить мнения, которых обычно придерживаются в Скандинавии и, конечно, главным образом в Норвегии. Лирическая поэзия Бьернсона была превосходно рассмотрена Кристианом Коллином в книге "Бьернстьерне Бьернсон". "Ханс Барндом ог Унгдом" Хенрика Ягера в журнале Illustreret norsk literaturhistorie, а также различных авторов, включая шведов и датчан, в статьях Бьернстьерне Бьернсона. Festskrift I anledning af hans 70 aars födelsdag. Всем этим я в особом долгу перед вами.

Нью-Хейвен, Коннектикут, июнь 1915 г.

Примечание 1. НИЛЬС ФИНН. “Едва ли позже было написано столь превосходное продолжение старой норвежской юмористической баллады, как это стихотворение (написанное зимой 1856-57 годов), первоначально написанное на ромсдальском диалекте, которым Бьернсон хотел ”удивить датчан"". (Collin, ii, 147.)

Примечание 2. ВЕНЕВИЛЬ. День летнего солнцестояния = sanktehans= Праздник Святого Иоанна, 24 июня, следующий за Рождеством, главным популярным праздником в Норвегии; время, когда природа и человеческая жизнь обретают наибольший свет и силу.

Примечание 3. НАД ВЫСОКИМИ ГОРАМИ. “Действительно первая патриотическая песня Бьернсона. … Описывает одну из главных движущих сил во всей истории норвежского народа - внутренний импульс к экспансии и авантюрную тоску по великому и далекому. … Написано в узкой, зажатой долиной Эйкис”. (Коллин, ii, 308, 309)

Примечание 4. НАША СТРАНА. Написано к празднованию семнадцатого мая в Бергене в 1859 году. Это День Конституции Норвегии, соответствующий нашему Четвертому июля, годовщине того дня в 1814 году, когда в Эйдсволде представительный съезд провозгласил независимость страны и принял Конституцию (см. Примечание 5). Праздничный день был учрежден в результате предложений короля Карла Юхана об изменениях в Конституции в период с 1821 по 1824 год, особенно в пользу абсолютного вето. Он был подхвачен в Христиании в 1824 году и быстро распространился по всем городам страны, был отвергнут королем в 1828 году, подхвачен студентами университета в 1829 году, а вскоре после 1830 года Хенрик Вергеланд (см. Примечание 78) сделал его главным организатором норвежских патриотических фестивалей. В 1870 году Бьернсон задумал и осуществил на практике “барнетог”, или детское шествие в этот день, когда дети тоже маршируют, каждый с флагом. Баута, доисторический, необработанный, узкий, высокий мемориальный камень бронзового века. Хау, курганы, насыпи.

Примечание 5. ПЕСНЯ ДЛЯ НОРВЕГИИ. Написано летом 1859 года в связи со сказкой "Арне", но не вошло в эту книгу. Народ Норвегии принял это стихотворение в качестве своего национального гимна, потому что оно является энергичным, живописным изложением славной истории страны, в каждой строке которой вибрирует патриотическая любовь.

Строфа 2. Харальд Прекрасноволосый (860-933) был первым, кто объединил всю Норвегию в одно королевство как своего рода феодальное государство. Его успех в борьбе с мелкими королями, выступавшими против него, был завершен победой над войсками викингов в битве на водах Хафурсфьорда в 872 году. Многие повстанцы эмигрировали, и это движение привело к заселению Исландии с 874 года по настоящее время. Хокон Добрый (935-961) был младшим сыном Харальда Прекрасноволосого, родившимся в преклонном возрасте последнего. Он вырос в Англии у короля Этельстана, который обучил его христианству и крестил. Когда он прочно обосновался на норвежском троне, он попытался ввести христианство, но безуспешно. Он усовершенствовал законы и организовал военные силы страны. Эйвинд Финнссон, дядя Хокона, был великим скальдом, который воспевал его деяния и скорбь Норвегии по поводу его смерти. Олаф Святой (1015-1030) был человеком силы и отваги, о чем свидетельствует его участие в походах викингов, когда ему было всего двенадцать лет. Он стал христианином в Нормандии. Вернувшись в Норвегию в 1015 году, он утвердился в качестве короля и распространил свою власть как суровый правитель. С большей или меньшей жестокостью он обратил в христианство всю страну. Это и его суровость привели к восстанию, которое поддержал датский король Кнут Великий. Олаф пал смертью храбрых в битве при Стиклестаде и вскоре после этого стал святым покровителем Норвегии, к могиле которого совершались паломничества со всего Севера. Его сын, Магнус Добрый (см. Примечание 6), был избран королем в 1035 году. Сверре (1182-1202) был человеком необычных физических и умственных способностей, спокойным, исполненным достоинства и удивительно красноречивым. Тем не менее, он был королем-воином, и гражданские конфликты его времени были несчастьем для Норвегии, хотя он храбро защищал королевские прерогативы и землю от узурпации светской власти Римской церковью и положил конец церковному правлению в Норвегии.

Строфа 3. Около пяти столетий, когда Норвегия была менее известна, пропущены, и эта и следующая строфы относятся ко времени Великой Северной войны 1700-21 годов и опасности, исходящей от шведского короля Карла XII. С 1319 по 1523 год Норвегия находилась в союзе с Данией и Швецией; с 1523 года только с Данией. В этой войне, которую вели Дания- Норвегия, Россия и Саксония-Польша против Карла XII, чтобы уменьшить мощь, приобретенную Швецией в результате Тридцатилетней войны, норвежские крестьяне, мужчины и женщины, подняли оружие против шведов. “Крестьянин” - это в этом томе обычный перевод слова "бонд" в оригинале; более полное значение этого слова см. в Примечании 78. Торденшельд, Питер (1691-1720), великий норвежский морской герой, чье настоящее имя было Вессель, и который родился в Тронхьеме. Он получил имя Торденшельд, когда был облагорожен. Своими замечательными достижениями он внес большой вклад в благоприятный исход Великой Северной войны; у него часто была возможность опустошать побережье Швеции и защищать побережье Норвегии.

Stanza 4. Фредриксхальд. Здесь 11 сентября 1718 года Карл XII встретил свою смерть во время своего второго вторжения в Норвегию. Горожане ранее сожгли Город, чтобы в нем не могли укрыться шведы от пушек крепости Фредрикстен.

Строфы 5 и 6. Снова проходит довольно длительный мирный период. В 1807 году Наполеон побудил Данию присоединиться к континентальной системе. Англия бомбардировала Копенгаген и захватила его вместе с датским флотом. Война длилась семь лет и для Норвегии, которая была блокирована английским флотом и сильно страдала от нехватки предметов первой необходимости. Но чувство независимости нации росло, и когда Кильский мирный договор в январе 1814 года отделил Норвегию от Дании, Норвегия отказалась быть поглощенной Швецией и через представительное собрание в Эйдсволде провозгласила свою независимость, приняла Конституцию 17 мая 1814 года и избрала королем принца Кристиана Фредерика, впоследствии короля Дании Кристиана VIII. Шведский наследный принц Карл Юхан возглавил вторжение в Норвегию в июле, и там шли боевые действия вплоть до съезда в Моссе 14 августа, на котором он одобрил Конституцию Норвегии в обмен на отречение Кристиана Фредерика. Затем переговоры привели к созданию федерации Норвегии в качестве независимого королевства со Швецией в союзе. Это было официально завершено 4 ноября 1815 года принятием Акта об унии и избранием шведского короля Карла XIII королем Норвегии. Последние четыре строки строфы 6 относятся к “скандинавизму”, то есть движению, начавшемуся незадолго до 1848 года с целью создания тесной федерации или союза трех Северных королевств (см. Примечание 21).

Примечание 6. ОТВЕТ ИЗ НОРВЕГИИ. Впервые напечатанное в газете 7 апреля 1860 года под названием “Песня для простых людей”, это стихотворение отсылает к этапу длительного конфликта по вопросу о вице-короле Норвегии, столь важному в истории союза Швеции и Норвегии. Норвежская конституция давала королю право посылать вице-короля проживать в Норвегию и назначать в качестве такового либо шведа, либо норвежца. Примерно до 1830 года вице-королем всегда был швед, а затем всегда норвежец. 9 декабря 1859 года норвежский стортинг проголосовал за отмену этой статьи в предлагаемом пересмотре Конституции. Этот вопрос обсуждался в Швеции с горячностью и страстью. Буря чувств бушевала с наибольшей силой в марте 1860 года, когда 17-го числа в Стокгольме этот пересмотр был отклонен. Однако до 1859 года вице-король не был назначен, и в 1873 году вопрос был решен мирным путем, как того желали норвежцы. Пока ситуация была напряженной, распространился необоснованный слух о том, что однажды норвежский флаг был поднят над резиденцией шведско-норвежского министра в Вене. Это вызвало громкие жалобы в Швеции, что “норвежский цвет вытеснил шведский”, в то время как в Палате представителей один из членов заявил, что Норвегия должна быть ”аксессуаром" Швеции; что требование ”молодой, неопытной" Норвегии о равенстве со Швецией похоже на настойчивое требование простолюдина о равенстве со дворянином. Далее он сказал, что шведская нация должна снова стремиться к своему (чистому) флагу: “Ибо в нашем древнем сине-желтом шведском флаге, который развевается над залитым кровью полем битвы в Лютцене, - наша честь, наши воспоминания и тысячи смертей”. (Чистый, то есть без знака союза) шведский флаг состоит из желтого креста на синем фоне, (чистый) Норвежский флаг с синим крестом в белой рамке на красном фоне; на каждом флаге крест простирается до четырех полей. На момент написания этого стихотворения на каждом флаге был изображен знак объединения, диагональная комбинация обоих цветов, в верхнем поле, ближайшем к древку. (Краткую историю флага Норвегии см. в Примечании 66.)

Строфа 2. Магнус Добрый, сын Олафа Святого, правил с 1035 года до своей смерти в 1047 году. Он одержал победу в конфликте с датским королем Кнутом Твердым и по соглашению получил Данию после его смерти. Магнус умер в Дании во время одной из нескольких успешных экспедиций против мятежного Свейна ярла. Фредриксхальд, см. Примечание 5. Ad(e) лер, Корт Сивертсен (1622-1675), был выдающимся адмиралом, родившимся в Норвегии. Он реорганизовал датско-норвежский флот, который в конце семнадцатого века несколько раз побеждал шведский.

Stanza 3. Lützen. В битве при Лютцене 16 ноября 1632 года был убит шведский король Густав Адольф. Древняя резиденция деда, символ древней мощи и славы Норвегии. В одной из шведских речей были такие слова: “Если бы в Норвегии был Густав Адольф, Торстенсон, Карл Двенадцатый, если бы ее имя, подобное нашему, победоносно вошло в историю, ни один швед не стал бы отрицать своего права стоять перед нами. Это, однако, не тот случай. ...”

Stanza 4. Священник Сверре, см. Примечание 5. В молодости он был священником.

Строфы 5 и 6. Кристи, Ю. Ф. К. (1779-1849), был вице-президентом конвента в Эйдсволде 10 апреля- 20 мая 1814 года и президентом первого чрезвычайного Стортинга после конвента в Моссе в августе 1814 года. Ему больше, чем кому-либо другому, было поручено обеспечить независимость и благосостояние Норвегии путем разработки и принятия Конституции и Акта об объединении. В некотором смысле он был настоящим основателем свободы Норвегии (см. Примечание 5).

Строфа 7. Вессель=Торденшельд, см. Примечание 5.

Stanza 8. Торгни. На Тинге в Упсале в феврале 1018 года, когда шведский король Олаф отказался от мира и руки своей дочери норвежскому королю, Олафу Святому, престарелому и почитаемому крестьянскому законнику, Торгни, самый мудрый и влиятельный человек в стране, упрекнул короля, заявив, что крестьяне желают мира с Норвегией, и заключив таким образом: “Если вы не сделаете то, что мы говорим, мы нападем и убьем вас и не потерпим, чтобы вы нарушали мир и закон”. Король уступил и дал обещание, которое впоследствии нарушил.

Примечание 7. ЙОХАН ЛЮДВИГ ХАЙБЕРГ (14 декабря 1791 - 25 августа 1860), ведущий датский драматург и критик своего времени, гений эстетики, однако на его жизни и творчестве всегда лежала печать светского человека. Он рано изучал математику и естествознание, медицину и филологию, датскую и зарубежную литературу, а также был очень музыкальным. Он не был уверен, стать ли ему поэтом и эстетическим критиком, врачом, или естествоиспытателем, или геодезистом, или — дипломатом. Примерно с 1824 года он изучал и принял гегелевскую философию, на которой основывалась его эстетика и представителем которой он был первым в Дании. В 1825-1836 годах он основал датский водевиль, в котором его целью было воссоздать национальную драму. Его водевиль был более легким музыкально-драматическим жанром, ситуационной игрой со слабо очерченными персонажами и добавлением музыки для усиления настроения. В нем он искал союза с национальной комедией и, подобно Хольбергу, обращался к сюжетам своего времени и страны. С 1830 по 1836 год Хайберг был профессором логики, эстетики и датской литературы в Военном училище. С 1839 года - цензор Королевского театра, директором которого он был с 1849 по 1856 год, но без особого успеха из-за независящих от него обстоятельств. В 1840 году он начал глубоко интересоваться изучением акустики, оптики и астрономии и вскоре оборудовал небольшую астрономическую обсерваторию в своей резиденции; он опубликовал руководство по астрономии, 1844-46. In 1831 Heiberg married Johanne Louise Pätges (1812-1890). Дочь бедных родителей, она стала ученицей танцевальной школы Королевского театра в 1820 году, но в 1826 году перешла в драматическую. Удивительно одаренная, она быстро развивалась и стала величайшей актрисой Дании. Ее последнее появление на сцене состоялось в 1864 году. Она отдавала предпочтение исполнению ранних драм Бьернсона и Ибсена на сцене Копенгагена, с руководством которого она имела официальную связь с 1867 по 1874 год. “Новый год” звенит над Северными Землями. Незадолго до Рождества 1816 года Хайберг опубликовал свою полемическую романтическую комедию "Святочные шутки" и "Новогодние анекдоты", блестящее откровение его превосходства как острослова и сатирика. Атаковав чрезмерную сентиментальность датской литературы и вкуса того времени, она произвела сенсацию и привела к улучшению того и другого.

Примечание 8. ОКЕАН. Арнльот Джеллин, доблестный человек из Тюндаленда, региона около Упсалы. Когда Олаф Святой отправился из Швеции в Норвегию в 1030 году, Арнлиот Геллин присутствовал в составе его армии при Стиклестаде и после крещения был назначен на место, ближайшее к королевскому штандарту. Он храбро сражался, но пал в самом начале битвы. Викар, брат Арнлиота Геллина, который плавал с Олафом Трюгвасоном на "Длинном Змее" и погиб, сражаясь на своем почетном посту на носу. (Смотрите примечания ниже.)

Примечание 9. ОДИНОКИЙ И КАЮЩИЙСЯ. Это стихотворение было впервые напечатано в 1865 году, но, вероятно, было написано в 1861 или 1862 году в Германии или Италии. Этим другом был Ивар Бай, которого Бьернсон спас от бедственного положения и социального остракизма в Христиании до 1857 года, когда Бай отправился актером вместе с Бьернсоном в театр в Бергене. Он не был великим актером, но необычным человеком, к которому Бьернсон испытывал глубокое уважение и теплую симпатию. Бьернсон описал свой характер и жизненный опыт в исследовании “Ивар Бай”, впервые опубликованном в 1894 году, в котором он сказал: “Наша литература хранит память о том, как он воспринимал то, что ему доверяли. Это содержится в стихотворении: ‘Друг, который у меня есть’. Я написал это вдали от него — не потому, что оно могло быть у него, его имя не упоминается, и у него его никогда не было, а потому, что в то время мне было тяжело ”.

Примечание 10. ОЛАФ ТРЮГВАСОН. Внук Харальда Прекрасноволосого и король с 995 по 1000 год. Во время одной из своих викингских экспедиций в Англию он был обращен в христианство. Возвращаясь в Норвегию, чтобы отвоевать наследство своих предков у Хаакона ярла (см. Примечание 14), ему сопутствовала удача; поскольку, направляясь в Тронхьем-фьорд, он получил известие об успешном восстании крестьян против Хаакона. Он основал Нидарос, нынешний город Тронхьем, распространил христианство на большей части страны и вскоре стал людям дороже, чем любой другой норвежский король. Но у него были могущественные враги за пределами страны: датский король Свейн Раздвоенная Борода, шведский король Олаф и Эрик, сын Хокона ярла. Крупными морскими силами под их командованием он был атакован у острова Свольдер (недалеко от острова Ринген) и там расстался с жизнью. Эрлинг Скьяльгссон, великий вождь, получивший большие поместья от Олафа и женатый на его сестре, жил в Соле на юго-западе Норвегии. С большим количеством небольших кораблей Олафа Трюгвасона ему было разрешено отплыть заранее, и он не знал о битве при Сволдере. "Длинный змей" - так назывался большой боевой корабль, который Олаф построил для этой экспедиции. На нем было шестьсот человек.

Примечание 11. БЕРГЛИОТ. Эйнар Тамбарскельве был одним из самых могущественных людей Норвегии первой половины XI века. Его мастерство владения луком дало ему эпитет Тамбарскельве, “трясущий тетиву”. В восемнадцать лет он сражался на Длинном Змее при Сволдере. После того, как в результате той битвы Эрик и Свейн пришли к власти, Эйнар примирился и женился на их сестре Берглиот. В 1023 году он отправился к королю Англии Кнуту Великому, который также был королем Дании, и призвал его завоевать Норвегию. Кнут сделал это в 1028 году и сделал своего сына Свейна королем Норвегии. Эйнар воспротивился этому, и править был призван Магнус Добрый (см. Примечание 6), самым верным вассалом которого Эйнар стал. Он последовал за королем Магнусом и его соправителем Гарольдом Хардрулером в Данию, где Магнус умер. Здесь и в Норвегии Эйнар, как поборник всего доброго, выступал против многих незаконных и неправедных поступков и планов Харальда и навлек на себя ожесточенную вражду последнего. В 1055 году под предлогом примирения Гарольд заманил Эйнара с его женой и сыном Эйндрайдом (произносится как трехсложный) в Нидарос (Трондхьем), где в зале королевской резиденции было совершено убийство, о чем рассказывается в стихотворении. Хокон Иварсон был человеком силы и влияния. Харальд Хардрулер был сводным братом Олафа Святого. В конце правления Магнуса Доброго, после авантюрных странствий по России и Востоку, он вернулся в Норвегию и потребовал доли в королевстве. По соглашению они разделили королевскую власть и свое богатство. Перед своей смертью Магнус решил, что Харальд должен быть королем Норвегии, а Свейн Эстридсон королем Дании. Однако Харальд безуспешно пытался завоевать Данию. Он умер в Англии, будучи убитым в битве при Стэнфордском мосту в 1066 году. Его суровость как короля обеспечила ему этот эпитет. Убийство Эйнара вызвало у него много ненависти. Тинг-мир. Написание “тинг” принято вместо “вещь”. Крестьяне, это слово см. В Примечании 78. Гимле, небеса новой христианской веры. Лирскогская пустошь в Ютландии. Магнус Добрый, в то время также король Дании, одержал здесь решающую победу в 1043 году над гораздо более многочисленной армией вендов. (См. также Примечание 23.) Трендер, один из региона около Трондхьема. Хаакон из Хьорунгаваага. Хокон Ярл (970-995) был последним языческим королем Норвегии. Его поражение в 986 году от викингов Йомсборга, союзников датского короля Харальда Блютуза, в морском сражении в Хьорунгавааге, бухте на западе Норвегии, стало величайшим морским сражением, когда-либо происходившим в этой стране. Валгалла, зал, где павшие в битве пребывают после смерти.

Примечание 12. МОЕЙ ЖЕНЕ. Написано в Риме в 1861 или 1862 году, впервые напечатано в 1865 году. Женой Бьернсона была Каролин Реймерс, родившаяся 1 декабря 1835 года. Они поженились 11 сентября 1858 года; она все еще жива (июнь 1915 года). На праздновании их золотой свадьбы Бьернсон обратился к ней с трогательными словами благодарности, сказав в конце: “Я знаю, что ты проживешь дольше меня. На твою долю выпадет покрывать меня простыней. В мужчине есть многое, что нужно скрывать. Из нашей жизни, Каролина, тебе будет оказана честь. Смотри также стихотворение "Те, кто со мной" и примечания к нему.

Примечание 13. В ТЯЖЕЛЫЙ ЧАС. Написано в Италии довольно поздно, в 1861 году, после того, как Бьернсон получил известие о резкой критике его драмы "Король Сверре" и о том, что она не имела успеха на сцене Христиании, где ее впервые показали 9 октября. В письме Ганса Христиана Андерсена Бьернсон писал 10 декабря 1861 года: “В то время, когда я был в настроении написать следующие стихи, которые, возможно, говорят так много, что мне не нужно рассказывать больше [стихотворение цитируется], — в то время, когда я, человек, более того, продукт дружбы, был в настроении написать это, это прозвучало как рождественский гимн среди незнакомцев, услышать, что вы посвятили мне свои последние четыре сказки. Ты ... У тебя хватило духу вспомнить меня, в то время как многие друзья из испытанных времен этого не сделали”.

Примечание 14. ПЕСНЯ КААРЕ. Хельга была дочерью Маддада, видного и богатого человека в Катанесе. Она приехала на Оркнейские острова, где правитель, Хокон Ярл, влюбился в нее и сделал своей любовницей. Она родила ему сына Харальда и прожила на Оркнейских островах шестнадцать лет, несмотря на ненависть и презрение к ней со стороны стольких людей, особенно со стороны законной жены графа. Она и ее сестра Фракарк оказали дурное влияние на Хокона Эрла, подстрекая его, среди прочего, к убийству своего соправителя и родственника Магнуса Эрлендсона. Считалось, что Хаакон Эрл сошел с ума, когда впервые увидел Хельгу. Эта песня, которую поет Кааре, один из людей графа, описывает эту первую встречу, и ее обычно пели враги Хельги.

Примечание 15. МОЛИТВА ИВАРА ИНГЕМУНДСОНА. В первой половине двенадцатого века исландский скальд с таким именем жил и пел при дворе короля Эйстейна в Норвегии. Он любил молодую исландскую девушку, но не признавался в любви. Когда его брат возвращался домой в Исландию, Ивар попросил его сказать ей о своей любви и умолять дождаться его. Но когда он позже приехал в Исландию, она встретила его как жену этого брата. Ивар вернулся в Норвегию и с тех пор всегда был меланхоличным и задумчивым. Когда Харальд Гилле стал королем, Ивар жил при его дворе, но искренне сочувствовал способному и смелому Сигурду Слембе, который утверждал, что является сыном Магнуса Босоногого и сводным братом Харальда Гилле. После многих лет лишений Сигурд пришел к Харальду Гилле и попросил его узнать его. Харальд был добродушным, но слабым и невежественным человеком, полностью контролируемым своими вождями, которые убедили его заключить Сигурда в тюрьму с намерением убить его. Сигурд, однако, вырвался и скрылся.

Примечание 16. МАГНУС СЛЕПОЙ. Магнус родился в 1115 году и стал королем в 1130 году. Соправителем при нем был Харальд Гилле. Их соглашение заключалось в том, что Харальд не мог требовать большей доли в королевстве, пока Магнус жив. Но Магнус вызвал ненависть к себе своими поступками, и в 1131 году между королями произошел разрыв. Вожди были на стороне Харальда. Он схватил Магнуса в 1135 году, ослепил и кастрировал его и отправил в монастырь в Нидархольме. Сигурд Слембе, который пошел войной на Харальда и победил его, освободил Магнуса из монастыря и заставил его сражаться в его армии. Он погиб в морском сражении при Холменграа.

Примечание 17. ГРЕХ, СМЕРТЬ. Написано во второй половине 1862 года в Мюнхене и, возможно, по устному заявлению Бьернсона, под впечатлением от немецкого церковного искусства: “Вполне естественно, что в Мюнхене должны быть представлены символические стихи”.

Примечание 18. ФРИДА. Это стихотворение было впервые напечатано 24 марта 1863 года, вскоре после смерти в возрасте двадцати двух лет той, в память о ком оно написано. Она была младшей сестрой ведущего датского литературного критика Клеменса Петерсена, родившегося в 1834 году. Он стал другом Бьернсона в 1856 году и оказал большую помощь в открытии ему пути в Данию. До 1868 года Петерсен оказывал большое влияние на общественное мнение. Вскоре после этого он приехал в Америку и вернулся в Копенгаген только в 1904 году. Он был последователем Хайберга, но более либеральным.

Примечание 19. БЕРГЕН. Написано в 1863 году для музыкального фестиваля, в котором принимали участие Бьернсон и Ибсен. Необычайно благоприятное положение Бергена надолго сделало его первым торговым городом Норвегии; он лишь недавно уступил Христиании. У него всегда был большой местный флот и интенсивное движение в гавани. Основанный около 1070 года королем Олафом Тихим, Берген был очень важен в древней истории страны как резиденция королей примерно до 1350 года, когда начался ганзейский контроль, продолжавшийся до конца шестнадцатого века. В семнадцатом веке Берген был несравненно первым торговым городом датско-норвежской монархии; в восемнадцатом его обогнал Копенгаген. Жители Бергена всегда отличались ярко выраженной либеральностью в мыслях и чувствах. Хольберг, Людвиг (1684-1754) родился в Бергене, но большую часть своей жизни прожил в Дании. Его комедии, положившие начало современной датско-норвежской литературе, действительно бессмертны. Даль, Джон Кристиан Клаузен (1788-1857), норвежский художник-пейзажист, который, хотя и родился в Бергене, в 1811 году уехал в Копенгаген, а с 1818 года проживал в Дрездене. В качестве сюжетов он предпочитал воду, скалу и берег и демонстрировал реалистическую тенденцию в своих световых эффектах. Уэлхейвен, см. Примечание 36. Оле Булль (1810-1880), скрипач с мировым именем. В своей дальнейшей жизни он проводил большую часть времени в Соединенных Штатах, но каждый год возвращался в дом, который содержал недалеко от Бергена, на расстоянии примерно двух часов езды на пароходе. Осуществляя план, задуманный в 1848 году, он основал в Бергене на собственные средства первый Норвежский национальный театр, который был открыт 2 января 1850 года. Коллин говорит, что последняя строка стихотворения резюмирует взгляд Бьернсона на исторические воспоминания Норвегии как на движущую силу новых достижений. Это, кажется, проявилось в недавнем развитии Бергена — теперь у него был самый большой паровой флот из всех городов Норвегии.

Примечание 20. П. А. МУНК. Питер Андреас Мунк (родился в Христиании 15 декабря 1810 года; умер в Риме 25 мая 1863 года) стал профессором истории в 1841 году и хранителем архива в 1861 году. Он был не только одним из величайших историков Норвегии, но и филологом, этнографом, археологом, географом и публицистом. Его основной областью деятельности были доисторическая эпоха и средневековье. Он много путешествовал по скандинавским землям и другим странам Европы, несколько раз надолго останавливался в Риме и был похоронен там. Его главный и наиболее известный труд - "История норвежского народа" в восьми больших томах, опубликованная с 1851 по 1863 год. Это и другие его труды значительно укрепили национальное самосознание и чувство независимости. Мунк обладал феноменальной памятью, ярко выраженным талантом к музыке и рисованию, игривым юмором, невероятной трудоспособностью, редкой интуицией в отношении эпохальных открытий. В речи 1892 года Бьернсон поставил Мунка рядом с Вергеландом (см. Примечание 78) как воспитателя национального самосознания и веры в будущее: “Мы можем вспомнить, когда мы были молоды, как история П. А. Мунка раскрывалась по частям, и как он боролся с датскими профессорами, чтобы вернуть Норвегию домой из датского плена и в истории, — мы можем вспомнить, насколько это было насыщенно для нас и как это повлияло на наше формирование. … Он внес большой вклад в то, что сделало наше поколение. Таким образом, я ставлю его работу рядом с работой Вергеланда ”. Через леса провинциальной Азии и т.д. Эти строки отсылают к так называемой “иммиграционной теории”, выдвинутой Рудольфом Кейзером и развитой Мунком, которая утверждала, что отдаленные предки шведов и норвежцев мигрировали с северо-востока на Скандинавский полуостров около 300 г. до н.э.: шведы из Финляндии и северяне через Лапландию. Эти ученые также считали, что древнескандинавская литература, являясь продуктом Норвегии и Исландии, была явно скандинавской, а не “северной” или совместно-скандинавской. "Когда я зову", перефразировка книги Исайи xlviii, 13 "Кто снова воссоединит Фит"? Мунк не оставил равных в международной репутации. Прошел морские пути к своему стандарту. Мунка не только чтили по всей Европе, но он был первым, кто обеспечил норвежской истории достойное место в европейской истории.

Примечание 21. КОРОЛЬ ФРЕДЕРИК СЕДЬМОЙ. Его смерть наступила 15 ноября 1863 года, как раз перед кризисом в отношениях с Пруссией и Австрией. Он родился 6 октября 1808 года в семье принца Кристиана Фредерика, впоследствии короля Дании Кристиана VIII, и его первой жены. Ранний развод его родителей привел к тому, что его образованием пренебрегли; он был оставлен на несколько лет на попечение родственников и незнакомых людей; у него были несимпатичные учителя и почти никаких следов родительского руководства. Всю свою жизнь он обладал знаниями ниже среднего уровня, за исключением практических занятий скандинавской археологией. Он обладал природным достоинством, но широким, недисциплинированным характером и избегал придворного этикета и ограничений. В 1834 году он был фактически сослан в Егерсприс, королевское поместье близ Фредериксунда, а позже отправлен в круиз в Исландию. Впоследствии он попал в немилость во Фредерисии, где его склонность к простому, прямому общению с людьми всех классов получила дальнейшее развитие. Когда Кристиан VIII взошел на трон, положение Фредерика несколько улучшилось, а его свободное общение с чиновниками и простолюдинами сделало его очень популярным. Было обнаружено, что временами он мог демонстрировать удивительно ясное и уверенное понимание практических условий. Его интерес продолжал активно проявляться к археологическим исследованиям, морским путешествиям и рыбной ловле. Во время нарастающих национальных и политических трудностей Фредерик, из-за своего ярко выраженного датского чувства и симпатии к простому народу, был склонен занять позицию более национальную и конституционно либеральную, чем это могло понравиться правительственным кругам. Это стало известно в народе и сделало его еще большим фаворитом. В 1847 году он внес предложение о введении единой конституции для всей монархии, но король Кристиан умер до того, как удалось предпринять какие-либо действия. Фредерик VII взошел на престол 20 января 1848 года. Смена министерства, которую он произвел в марте в результате восстания в Шлезвиге, его противодействие разделу Шлезвига и установление действительно конституционного правительства навсегда обеспечили его популярность, хотя он не был уверенным и целеустремленным правителем. Характер Фредерика сыграл важную роль в отношениях Дании со Швецией и Норвегией. Личная дружба между двумя королями еще теснее объединила страны и подняла политический “скандинавизм” на высоту, которой он достиг незадолго до войны 1864 года с Пруссией и Австрией за Шлезвиг-Гольштейн. Об этом “скандинавизме” говорится в стихотворении словами “на Север”, “его курсом” и подобными выражениями. Это было название, данное чувству родства трех северных народов и желанию более тесного союза, будь то в духовных, материальных или политических отношениях. Впервые о нем заговорили поэты и ученые, а с 1843 года он набирал силу на встречах студентов университета. В 1848 году как в Швеции, так и в Норвегии было теплое сочувствие делу Дании; была оказана помощь добровольцами и даже шведско-норвежскими войсками. Ближе к 1864 году три страны сблизились политически более тесно, Швеция и Норвегия пообещали Дании помощь, и даже поговаривали о заключении союзного договора. Но окончание войны 1864 года и победа Германии над Францией в 1870-71 годах разрушили надежды политического скандинавизма, и после этого он стал скорее культурным и практичным, по крайней мере до 1905 года, когда полная независимость Норвегии от Швеции привела к акценту на индивидуальную национальность. Война 1914-15 годов может привести к возрождению политического скандинавизма. (См. также Примечание 38.)

Примечание 22. В ШВЕЦИЮ. Это стихотворение и несколько следующих дышат духом скандинавизма, описанным выше.

Желто-синий. На флаге Швеции изображен желтый крест на синем фоне.

Кристиан Четвертый, король Дании и Норвегии в 1588-1648 годах.

Хокон Эрл, см. Примечание 14.

Пальнатоки, легендарный вождь викингов Йомсборга. Древний

враги теперь стали союзниками, как и Торденшельд (см. Примечание 5)

сражается на стороне Карла XII, а не против него.

Дженни=знаменитая певица Дженни Линд, 1820-1887.

Lützen. Густав Адольф молился, а его войска пели гимны перед битвой.

Нарва, где Карл XII в ноябре 1700 года одержал победу над русскими при Петре Великом.

Примечание 23. НАШИ ПРЕДКИ. Праздничное стихотворение-памятник, написанное незадолго до начала датско-германской войны. Датские войска были размещены вдоль реки Айдер, которую немцы форсировали 1 февраля 1864 года. Последние строки стихотворения отсылают к тому, что рассказывается в "Саге о Магнусе Добром" о битве при Лирскогской пустоши (см. Примечание 11): “Ночью перед битвой Магнус не спал и молился Богу о победе. Под утро он заснул, и ему приснилось, что его отец, король Олаф Святой, пришел к нему и сказал: ‘Сейчас у тебя очень тяжело на сердце и ты полон страха, потому что венеды идут на тебя с большим войском; но ты не должен бояться языческого воинства, хотя их и много вместе. Я последую за тобой в эту битву и присоединюсь к тебе, когда ты услышишь мой рог. На рассвете король проснулся, и тогда все услышали в воздухе звон колокола, и те из королевских людей, которые были в Нидаросе [Трондхьеме], узнали по звуку колокол, который король Олаф подарил церкви Святого Климента. Затем Магнус протрубил сигнал к битве, и его люди предприняли такую яростную атаку на вендов, что пятнадцать тысяч пали, а остальные обратились в бегство”.

Примечание 24. КОГДА НОРВЕГИЯ НЕ ЗАХОТЕЛА ПОМОЧЬ. Написано после закрытия чрезвычайного заседания норвежского стортинга, созванного в марте 1864 года. Действие Стортинга, предусматривающее участие Норвегии вместе с Данией в войне, сопровождалось условиями, которые приравнивали это к отказу от помощи. Вессель, см. Примечание 5. Даннеброг, см. Следующее примечание.

Примечание 25. К "ДАННЕБРОГУ". Первоначальное название было “19 апреля 1864 года”. Диббель [Дюппель]. Это сильно укрепленное датское поселение в Шлезвиге было захвачено немцами 18 апреля 1864 года. Даннеброг - традиционное название датского флага, состоящего из красного поля, на котором расположен широкий белый крест, простирающийся до всех четырех полей. Согласно старой легенде, оригинальный Даннеброг (“броге” - древнедатское слово, означающее кусок цветной ткани) спустился с небес во время битвы при Ревеле в 1219 году и принес победу датчанам, в то время как был слышен голос, обещающий датчанам полную победу всякий раз, когда они поднимали это знамя против своих врагов.

Примечание 26. ТОСТ За МУЖЧИН ЭЙДСВОЛДА. Первый называется “Тост за 17 мая”; написан к пятидесятой годовщине принятия Конституции (см. Примечание 5).

Примечание 26. РАСА НОРРЕНА. Написано к пятидесятой годовщине принятия Акта о союзе со Швецией. Норрена= Северный. Суртр. Согласно скандинавской мифологии, вначале существовало два мира, первый из которых, называемый Муспелл, был наполнен огнем, светом и теплом; над этим миром правил Суртр, восседавший с огненным мечом на границе. Другим миром был Нифльхейм, холодный и темный. Иггдрасиль. Дерево Иггдрасиль - символ нынешнего мира. Драконы, военные корабли с вырезанными драконами в виде фигур-голов. Польская ночь. Для Густава Адольфа Польская война, которую он вел до того, как принял активное участие в Тридцатилетней войне в Германии, также была предпринята для защиты протестантизма. Сага, здесь= История.

Примечание 27. ЛЕКТОР ТААСЕН. Йохан Эдвард Таасен (родился в 1825 году; умер 17 февраля 1865 года) был филологом-классиком и человеком широкой культуры, хорошо разбиравшимся в древнескандинавском и современной французской и немецкой литературе. С 1852 года он был преподавателем в Кафедральной школе в Христиании, а с 1860 года преподавал греческий язык в университете, где изучал главным образом греческих поэтов и археологию. Он происходил из бедной семьи и провел свое детство в тяжелых условиях. Последние несколько лет он был болезненным и умер от чахотки. В 1858 году он был президентом Студенческого союза и представителем норвежцев на студенческом собрании в Копенгагене в 1862 году.

Примечание 28. ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ По ШВЕЦИИ. Написанные летом 1866 года речи Бьернсона произвели тогда сенсацию из-за теплоты его чувств к Швеции. Эллен Ки одобрила приведенную здесь характеристику шведов, которая согласуется с характеристикой Шука в его "Истории шведской литературы", i, 325, 326.

Примечание 29. ПЕСНЯ ДЛЯ СТУДЕНЧЕСКОГО ХОРА. Написана в 1863 году для поездки Клуба в Берген (см. Примечание 19).

Хальд, Фредриксхальд, см. Примечание 5.

Арендал. Этот город является важным центром судоходства.

Сверре, смотри Примечание 5.

Примечание 30. МИССИС LOUISE BRUN. Луиза Гулбрандсен родилась в Бергене 16 декабря 1831 года и умерла в Христиании 21 января 1866 года. В детстве она познала ограниченность и мрак бедности. Впервые появилась в качестве актрисы на премьере театра Оле Булля в Бергене 2 января 1850 года, когда она также декламировала пролог. Привлекательная личность, чистый и гибкий голос как в речи, так и в песне, а также необычный склад ума сделали ее самой талантливой актрисой своего времени в Норвегии. Ее сила была всеобъемлющей; она начинала с романтических ролей, и они ей всегда нравились больше всего, хотя позже она прославилась в пьесах-беседах. В 1851 году она вышла замуж за Йоханнеса Бруна, самого одаренного комика Норвегии. Они прибыли в Христианию в апреле 1857 года. Картина, нарисованная с натуры и т.д., отсылает к романтической драме датчанина Карстена Хауха "Сестры из Киннекаллена" (1790-1872). Это была его самая часто исполняемая пьеса, посвященная таинственной власти золота над человеческим разумом, как чему-то демоническому в навязываемом им рабстве. Недавно ее сыграли с миссис Брун в роли Ульрики. Он, который из сказки и т.д. Оле Булль, см. Примечание 19. Таким образом, здесь представлена поэтическая история и восхваление норвежского театра Оле Булля.

Примечание 31. ЙОХАНУ ДАЛЮ, ПРОДАВЦУ КНИГ. Йохан Фьельдстед Даль родился в Копенгагене 1 января 1807 года и умер в Христиании 16 марта 1877 года. Он приехал в Христианию в 1829 году, а в 1832 году основал собственное дело, как издательское, так и торговое. В торговой, социальной, литературной и художественной жизни города он занял важное место и оказал влияние. Даль опубликовал "Норвежский рассвет" Велхейвена, и во время конфликта между Вергеландом и Велхейвеном (см. Примечание 36, а что касается Вергеланда, примечание 78) между Вергеландом и Далем произошла жестокая личная ссора по совершенно незначительному поводу. Даль снабдил своего носильщика зеленой ливреей с красной каймой. Вергеланд, который считал Даля ведущим представителем “копенгагенизма" (датских, антинорвежских тенденций), с которым он боролся, напечатал эпиграмму "Слуга в ливрее" и оскорбил швейцара на улице. Это привело к резкой газетной вражде между Вергеландом и Далем. После того, как все успокоились, Вергеланд написал о бурлескном происшествии в фарсе под названием "Попугай", и у Даля самого хватило юмора опубликовать эту сатирическую сценку. Свет из его магазина. Вергеланд насмешливо назвал магазин Даля “первой клеветнической лавкой города”; фактически это было место встреч “партии интеллигенции”, тех, кто интересовался европейской культурой и эстетической критикой, то есть это было прибежище тех, кто выступал против Вергеланда.

Примечание 32. СКУЛЬПТОРУ БОРХУ. Кристофер Борх (1817-1896) был другом на всю жизнь, о котором в 1857 году Бьернсон написал в письме: “Самый по-детски естественный человек, которого я знаю, с его ровной, легкой походкой и прекрасными, маленькими руками”, и “в этом человеке есть поэзия. О, как вы его неправильно поняли!” Именно этот друг примерно в то же время, когда были написаны эти письма, помог Бьернсону открыться влиянию Грундтвига (см. Примечание 57). Борх в течение многих лет бесплатно обучал заключенных в тюрьме Акерсхус рисованию и другим предметам и таким образом помогал им в будущем, когда они выходили на свободу.

Примечание 33. ВЫБОР. Датское издательство выпустило календарь со стихами разных скандинавских поэтов по месяцам. Когда Бьернсона пригласили внести свой вклад, все остальные месяцы были уже расписаны или распределены, и оставался только апрель.

Примечание 34. ПЕСНЯ НОРВЕЖСКИХ МОРЯКОВ. Крест Святого Олафа. Один из знаков отличия норвежского королевского ордена Святого Олафа, учрежденного в 1847 году королем Оскаром I; характерной чертой является белый крест. Великий день Хафурсфьорда (см. Примечание 5), недалеко от Ставангера.

Примечание 35. ХАЛЬФДАН КЕРУЛЬФ родился 15 сентября 1815 года и умер 11 августа 1868 года. У него рано проявился талант к музыке, и хотя с 1834 года ему пришлось изучать юриспруденцию, он все же изучал и писал музыку с сокрушительным чувством нехватки знаний и возможностей. В 1839 году он был опасно болен и всегда был слаб физически. Его отец умер в 1840 году, и с тех пор Керульф начал зарабатывать себе на жизнь музыкой. Стипендия, полученная в 1850 году, позволила ему поехать на год в Лейпциг. В 1851 году он поселился в Христиании в качестве учителя музыки, где на всю оставшуюся жизнь его влияние как композитора было наиболее важным. Все его композиции принадлежат к меньшим формам; его лучшая работа была написана с 1860 по 1865 год. В целом он был пионером современной норвежской музыки и одним из первых, кто черпал из неиссякаемого источника фолк-музыки. Он написал изысканную музыку ко многим песням Велхейвена, Вергеланда, Мо, Бьернсона и других.

Примечание 36. ПРИВЕТСТВИЕ НОРВЕЖСКИХ СТУДЕНТОВ ПРОФЕССОРУ УЭЛХАВЕНУ. Йохан Себастьян Каммермейер Вельхавен родился 22 декабря 1807 года, жил с 1828 года в Христиании, был лектором с 1840 по 1846 год, а с 1846 по 1868 год профессором философии в университете; он умер 21 октября 1873 года. Его поэтическими произведениями были: "Норвежский рассвет", 1834; "Стихотворения", 1839; "Новые стихотворения", 1845; "Полсотни стихотворений", 1848; "Картины путешествий и поэмы", 1851; "Сборник стихов", 1860. Писатель-полемист, одаренный остроумием и тонким вкусом, а также социально-политический автор, Уэлхейвен в ранний период своей деятельности представлял “партию разума”, выступавшую ”против шовинизма радикальной крестьянской партии Вергеланда" (см. Примечание 78). Он был приверженцем датской культуры и эстетического взгляда на искусство и жизнь, ненавидел всякую национальную исключительность и проявлял любовь к своей стране не менее истинную и сильную, чем Вергеланд, отчитывая норвежцев своего времени за их высокопарные, пустые слова и грубый материализм. За это он был вознагражден оскорблениями и назван “предателем своей страны” и “матереубийцей". На самом деле Уэлхейвен был мечтателем, почитателем природы, человеком нежных чувств. Его субъективная лирика не превосходит по богатству содержания и красоте формы ни одну другую норвежскую поэзию. Помимо своих обычных университетских обязанностей Уэлхейвен также был активен; он был любимым оратором на студенческих праздниках и музыкальных фестивалях, особенно на студенческих собраниях в Упсале в 1856 году и в Копенгагене в 1862 году. Но в начале 1864 года его здоровье пошатнулось, и с тех пор он не мог регулярно читать лекции. В августе 1868 года он подал прошение об отставке; 24 сентября университетские власти удовлетворили его просьбу и назначили пенсию по самому высокому тарифу; но 12 ноября Стортинг снизил эту сумму до двух третей от предложенной суммы. В тот же день студенты передали профессору Уэлхейвену свое прощальное приветствие, пройдя маршем с флагами к его резиденции, где было исполнено это стихотворение почтения.

Примечание 37. ВПЕРЕД. Композитор Григ и его жена провели Сочельник 1868 года с семьей Бьернсона в Христиании. Григ, который затем подарил Бьернсону копию первой части своего стихотворения "Лириске Смастыккер", написал следующее описание происхождения этого стихотворения: “Среди них было одно с названием ‘Песня отечества’. Я сыграл это для Бьернсона, которому это так понравилось, что он сказал, что хочет написать к этому слова. Это меня обрадовало, хотя впоследствии я сказал себе: это, вероятно, останется желанием, у него есть о чем подумать. Но уже на следующий день я встретил его в полной творческой радости: ‘Все идет превосходно. Это будет песня для всей молодежи Норвегии. Но в начале есть кое-что, чего я еще не уловил, — определенная формулировка. Я чувствую, что мелодия требует этого, и я не откажусь от нее. Она должна прийти. Затем мы расстались. На следующее утро, когда я давал урок игры на фортепиано молодой леди, я услышал звонок во входную дверь, как будто весь колокольный аппарат вот-вот загремит; затем шум, как от врывающейся дикой орды, и рев: ‘Вперед! Вперед! Теперь я понял! Вперед! Мой зрачок дрожал, как осиновый лист. Моя жена в соседней комнате была напугана до смерти. Но когда дверь распахнулась и на пороге появился Бьернсон, радостный и сияющий, как солнце, был общий юбилей, и мы первыми услышали прекрасное новое стихотворение”.

Примечание 38. СОБРАНИЕ. Студенческие собрания, то есть съезды студентов университетов в трех странах, изначально были важной частью “скандинавизма" (см. Примечание 21). Первое состоялось в 1843 году; 1862 год был последним, носившим ярко выраженный политический характер. После 1864 года главной целью этих собраний было улучшение положения и усиление влияния студента в обществе. В 1869 году Христиания пригласила датских студентов встретиться там со своими шведскими и норвежскими товарищами в интересах культуры, лучшего знакомства друг с другом, людьми и землей, а также сотрудничества в целом во имя будущего королевств. Гьяллар - рог, рог Хеймдалля, в который трубят особенно в начале "Рагнарека", символизирующий здесь болезненный уход старого порядка, который открывает новый мир.

Примечание 39. НОРВЕЖСКАЯ ПРИРОДА. Смотрите примечание к предыдущему стихотворению. Король Хальфдан Черный (умер в 860 году) был отцом Харальда Прекрасноволосого. О нем говорили, что однажды ему приснилось, что у него самые красивые волосы, какие только можно увидеть, роскошные локоны разной длины и цвета, но один из них крупнее, ярче и светлее всех остальных. Это было истолковано как означающее, что у короля Хальфдана будет много потомков, и они будут править Норвегией с великой честью; но один из них превзойдет других, и позже было сказано, что это Олаф Святой. Нор, самая большая гора Рингерике.

Примечание 40. Я ПРОХОДИЛ МИМО ДОМА. Написано в 1869 году. Переводчик не смог проверить утверждение о том, что стихотворение относится к двоюродному брату, которому Бьернсон был предан со студенческих времен.

Примечание 41. ТЕ, КТО СО МНОЙ. Это стихотворение, выражающее нежное почтение своей жене (см. Примечание 12) и дому, было написано летом 1869 года, когда Бьернсон находился в лекционном турне, которое привело его в самую северную Норвегию. Его четвертый ребенок и первая дочь, Берглиот, родилась 16 июня 1869 года в Христиании. Когда в 1908 году праздновалась их золотая свадьба, Бьернсон сказал своей жене: “Ты знала меня и знала, каким неуправляемым я был, но ты любила меня, и в этом была святая радость. К тебе всегда возвращались из дикой природы и многих странствий. И от всего сердца я оказываю тебе честь. Тебе я написал стихотворение: ‘Когда я еду, в моем сердце живет радость’. Это было не поэтично и не сентиментально, а просто прямолинейно. Я написал это, чтобы прославить свой дом и вас. И я считаю, что более прекрасного и глубокого стихотворения в честь дома написано не было. Ибо в этом есть жизненная мудрость. Это твое, Каролина, и твоя честь”.

Примечание 42. МОЕМУ ОТЦУ. Написано в 1869 году. Педер Бьернсон был устроен пастором в Квикне в Эстердале во время рождения поэта. Первоначально он был независимым фермером, как и его отец и дед, на большой ферме Скей в Рандсфьорде, где он родился в 1797 году. Он завершил свое богословское образование в 1829 году, приехал в Квикне в 1831 году, в Нес в Ромсдале в 1837 году и в Согне в 1852 году. Выйдя на пенсию в 1869 году, он переехал в Христианию, где и умер 25 августа 1871 года. Его крупное телосложение и огромная физическая сила были унаследованы в семье его отца. Наша раса. Намек на традицию происхождения Бьернсонов от древних королей через прабабушку поэта, Мари Эистад. Норвежская крестьянка, см. Примечание 78.

Примечание 43. ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭРИКЕ ЛИ (-НИССЕН) (1847-1903). Одна из величайших пианистов Норвегии, она родилась в Конгсвингере на реке Гломмен, где также проживали ее родители, когда в 1869 году было написано это стихотворение. С 1866 года она приобрела европейскую известность своими концертами, в 1874 году вышла замуж за врача Оскара Ниссена, а после 1876 года проживала в Норвегии. Она отличалась поэтичностью своей игры, теплотой и полнотой тона, а также безупречной техникой.

Примечание 44. НА МОГИЛЕ МАЙКЛА САРСА. Он родился в Бергене 30 августа 1805 года и умер в Христиании 22 октября 1869 года. В 1823 году он стал студентом университета в Христиании, где на некоторое время посвятил себя естественным наукам, продолжая живой интерес своего детства. Но необходимость обеспечивать себя обратилась к теологии. В 1830 году он был назначен пастором в Кинне в Сендфьорде, в 1831 году женился на сестре Велхавена, а в 1839 году был переведен в Мангер, недалеко от Бергена. Оба упомянутых места были очень удобны для зоологического изучения, которое Sars немедленно возобновил и продолжалось непрерывно. Его самая ранняя опубликованная работа появилась в 1829 году; она имела первостепенное значение, и вскоре его репутация утвердилась во всем образовательном мире. В 1853 году он подал прошение об уходе из Церкви, а в 1854 году стал профессором зоологии в университете, где продолжал свои замечательные исследования до самой смерти. Он был пионером в своей специальной области — низшей морской фауне, и его целью с самого начала было не просто открытие новых видов, но и отслеживание физиологических процессов и развития этих низших, мельчайших форм жизни - овологии, эмбриологии, органологии. Именно его работа привела к глубоководным экспедициям "Челленджера" и другим подобным плаваниям.

Примечание 45. ЙОХАНУ СВЕРДРУПУ. Написано в ноябре 1869 года. Йохан Свердруп (1816-1892) был величайшим политическим лидером и государственным деятелем Норвегии девятнадцатого века и оставил самый глубокий след во всей ее новейшей истории. Он поселился в Лаурвике в 1844 году в качестве юриста, вскоре активно занялся муниципальной политикой, отстаивая интересы рабочего класса, в 1851 году был избран в Стортинг. Переизбранный в 1854 году и регулярно с тех пор вплоть до 1885 года, его авторитет в Стортинге и влияние в общественной жизни неуклонно росли. С 1871 года он был президентом Стортинга, за исключением 1881 года по состоянию здоровья; с 1884 по 1889 год он был премьер-министром. Последовательный демократ, он создал и возглавил Левую партию, или “Крестьянских левых”, и всю свою активную жизнь боролся за установление реального правления народа, то есть конституционной демократии с парламентским правлением. Это, исполнение его знаменитого изречения: “Вся власть должна быть собрана в этом зале [то есть в Стортинге]”, было завершено в июне 1884 года. Мало кто в Норвегии подвергался таким жестоким нападкам со стороны политических противников, и мало кого так боготворили последователи. Он был искусным оратором, уступающим только Бьернсону. Убийство. Аллюзия на "Союз молодежи" Ибсена, впервые поставленный в Христиании 30 сентября 1869 года. Бьернсон расценил драму как направленную против него самого и его политических друзей. В 1881 году он писал: “Под словом "убийство" я не имел в виду, что целью были условия и хорошо известные люди. Я имел в виду, что Союз молодежи пытался превратить нашу молодую либеральную партию в банду амбициозных спекулянтов, чей патриотизм можно было увлечь их фразеологией, и особенно то, что выдающихся людей сначала узнавали, а затем им фиктивно придавали фальшивые сердца и низкие характеры и приклеивали к ним фальшивые союзы ”. Слова Эйнара. Об Эйнаре Тамбарскельве см. Примечание 11, а о Магнусе Добром - Примечание 6. Сразу после смерти Магнуса в Дании Харальд предложил провозгласить себя королем всей Дании, но Эйнар встал и заговорил, закончив словами: “Мне кажется, лучше следовать за мертвым королем Магнусом, чем за любым другим живым королем”. Почти все норвежцы присоединились к Эйнару, и Харальд остался со слишком малыми силами, чтобы осуществить свой план. Вера моего детства непоколебима. Бьернсон был в то время полностью убежденным ортодоксальным христианином; Свердруп сам по себе был религиозным вольнодумцем. Братство во всех трех землях. Свердруп всегда был противником любой тесной федерации трех стран и скандинавизма, см. Примечание 21. То, что должно быть прямо сейчас. Вся политическая программа левых, как она постепенно вырабатывалась в течение следующих двух десятилетий. Сверре, см. Примечание 5. Только одна нация и единая воля - идеал Свердрупа, изложенный выше. Что побудило викинга, см. Примечание о Харальде Прекрасноволосом, Примечание 5. В Хьорунге, см. Примечание 11. Меч Вессселя, см. Торденшельд, Примечание 5. Перо Весселя. Йохан Герман Вессель (1742-1785) был внучатым племянником Педера Весселя Торденшельда. Он был лидером и самым популярным членом “Норвежского общества” в Копенгагене, по духу и стилю самым норвежским из писателей, родившихся в Норвегии в восемнадцатом веке. Что в вере так высоко и т.д., относится к учению Грундтвига (см. Примечание 57), который рассматривал богов Эдды как представляющих религию, изначально родственную христианству. Бран. Йохан Нордаль Брун (1745-1816) стал епископом в 1804 году. Популярный поэт, он был создателем старого национального гимна и других патриотических песен; страстный любитель своей страны, выступавший против датского влияния в политике и культуре; строго ортодоксальный и сильный оратор. Хауге. Ханс Нильсен Хауге (1771-1824), крестьянин-мирянин, проповедник, о котором один биограф сказал: “Со времен Реформации ни один человек не оказывал столь глубокого влияния на церковную и христианскую жизнь в Норвегии”. “Хаугианское возрождение” эмоциональной религиозной жизни вошло в поговорку. Его ценность была велика во всех отношениях; непосредственно, а также через его широко распространенные труды, оно способствовало интеллектуальному просветлению. Крестьянское политическое движение началось вскоре после 1830 года среди его последователей. Это объясняет большую симпатию Бьернсона к Хауге и его школе. Современное письмо епископа-синода, догматический буквализм Государственной Церкви, стремящейся навязать себя вере свободных народных религий. Палаты, ссылающиеся на предложения о пересмотре Акта о союзе со Швецией, в частности на план создания Союзного парламента, все из которых были отклонены Норвегией. Народная средняя школа, см. Примечание 65.

Примечание 46. ОЛЕ ГАБРИЭЛЬ УЭЛАНД (родился 28 октября 1799 г.; умер 9 января 1870 г.) был сыном фермера. Он был самоучкой, читал все книги о своем доме, которые мог найти в регионе; стал школьным учителем в 1817 году. Его женитьба в 1827 году принесла ему ферму Уэланд, чье имя он взял. Он рано стал передовиком в своем округе, а с 1833 по 1869 год был членом Стортинга от Ставангера. Он организовал и возглавил крестьянскую партию. В свое время один из самых замечательных людей Норвегии, самый талантливый крестьянин и самый влиятельный член Стортинга, принадлежавший к поколению до Свердрупа, он подготовил путь для последнего, с которым затем сотрудничал. Свердруп однажды сказал: “Все мы, кто занимается практической политикой, - ученики Уэланда”.

Примечание 47. АНТОН МАРТИН ШВАЙГААРД, юрист и государственный деятель, родился в Крагере 11 апреля 1808 года и умер в Христиании 1 февраля 1870 года. После пяти лет работы преподавателем в университете в 1840 году он был назначен профессором права, политической экономии и статистики. Считаясь самым представительным норвежцем своего времени и его устремлений, соотечественники называли его “лучшим сыном Норвегии”. Хотя он был заинтересован в реформе образования и приобщении к европейской культуре и, следовательно, благосклонно относился к датской литературе, был на стороне Велхейвена и против Вергеланда, именно в экономике его влияние было наибольшим, и действительно, большим, чем у любого другого человека во всей Скандинавии. Он был душой организующего труда, который сопровождал и обусловливал удивительно быстрый материальный прогресс Норвегии в десятилетия до и после середины девятнадцатого века. Друг скандинавизма, в политике либеральный консерватор, но никогда не был членом партии, он был членом Стортинга от Христиании с 1842 по 1869 год. Личность Швайгаарда больше всего способствовала тому высокому уважению, которым он пользовался во всем мире; его характер был открытым и прямым, активно бескорыстным, возвышенно идеальным. Его жена умерла 28 января 1870 года. На следующий день во время прогулки у него внезапно начались сильные боли, ему пришлось вернуться домой и лечь в постель, и он умер 1 февраля. Вскрытие показало, что у него разорвалось сердце. Их совместные похороны состоялись 5 февраля.

Примечание 48. ПОСВЯЩАЕТСЯ АСМУНДУ ОЛАФСЕНУ ВИНЬЕ. Винье, сын бедного крестьянина, родился на ферме в Телемаркене 6 апреля 1818 года и умер 30 июля 1870 года. Бедность и его своеобразный характер делали его жизнь тяжелой от начала до конца. Стремясь все испытать на себе, он вступил в конфликт с властями. Он был уволен из школы в Мандале в 1848 году из-за своей насмешливой критики религиозного школьного учебника. Затем он поступил в школу Хельтберга (см. Примечание 50) в Христиании, вскоре после этого стал студентом университета и в 1856 году сдал государственный экзамен по юриспруденции. Но его жизнь была посвящена литературным занятиям, и он был наиболее одарен как поэт-лирик. В 1858 году Винье полностью перешел на ландсмаальский (см. Примечание 80) и в этой форме диалекта нашел свое естественное средство выражения. В октябре того же года он основал свою еженедельную газету "Делен", в которой освещал все актуальные интересы. Хотя он был одним из самых передовых мыслителей и яростнейших участников духовных конфликтов в своей стране, он был очень одинок, великий скептик и сатирик, который практиковал иронию с высочайшим искусством. У Винье не было собственного дома до тех пор, пока он не женился 20 июня 1869 года. Его жена умерла сразу после рождения сына, 12 апреля 1870 года. На ее похоронах 16 апреля присутствовал Бьернсон, и, взяв Винье за руку, они положили конец отчуждению, которое существовало в течение нескольких лет из-за несправедливо резкой критики Винье ранних крестьянских рассказов Бьернсона и других довольно личных нападок. Гости, ангел жизни и ангел смерти. Вы стоите больной неизлечимой болезнью, которая стала причиной его смерти несколько месяцев спустя. Вероятно, великие и чудесные видения (ср. Также следующую строфу) истины ортодоксальной веры, которой Бьернсон в то время все еще твердо придерживался.

Примечание 49. ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ. Это стихотворение стояло последним в первом издании под названием “Последняя песня”. Это энергичная, отчасти юмористическая, красивая, правдивая самохарактеристика положения Бьернсона в жизни Христиании и Норвегии незадолго до 1870 года, а также изложение его идеалов и моделей в трех скандинавских странах - Грундтвиге, Рунеберге и Вергеланде. С начала 1865 по середину 1867 года он был директором театра, а с марта 1866 года - не только редактором, но и автором, активным в полемике, политической и литературной. Его избрание в начале декабря 1869 года президентом Студенческого союза было демонстрацией в его пользу, вскоре после чего было написано это стихотворение. Сравните также стихотворение "О, когда же ты выступишь?" и примечание к нему. Двенадцатая и тринадцатая строфы относятся к Грундтвигу, о котором см. Примечание 57. Четырнадцатая строфа относится к финско-шведскому поэту Йохану Людвигу Рунебергу (1804-1877), чей лирический, балладный и эпический гений имел национальное значение для Швеции. Он был сторонником истинной свободы и естественности в литературе и жизни. Вергеланд, см. Примечание 78.

Примечание 50. СТАРЫЙ ХЕЛЬТБЕРГ. Хенрик Антон Шьетт Хельтберг родился 4 февраля 1806 года и умер 2 марта 1873 года. В молодости он был активным членом партии Вергеланда в борьбе против датского влияния, и этот дух всегда управлял им, "властным гением” с независимой оригинальностью, гротескной внешностью и странными манерами. С 1838 года он был учителем в различных школах, пока на склоне лет не основал в Христиании латинскую школу, продолжавшуюся до конца 1870 года, с двухлетним курсом подготовки учащихся, возраст которых варьировался от шестнадцати до тридцати пяти лет, так называемую “Студенческую фабрику”, высшую школу зубрежки, в основном готовившую к поступлению в университет. Однако на нем присутствовали и те, кто по другим причинам желал изучать латынь и греческий. Он был могущественным учителем, уникальной вдохновляющей силой. Я ходил в школу и т.д. В десятилетнем возрасте Бьернсона отправили в Мольде, и он поступил там в “Миддель-ог Реал-сколе”, в которой было всего два класса и, когда он покинул ее, двадцать восемь учеников. В 1850 году, семнадцати лет от роду, он отправился в Христианию на “Фабрику”. Предварительные, те, кто сдал только экзамен, предварительный к “норвежскому” (не латинскому) официальному экзамену. Винье, см. Примечание 48. Джонас Ли, родился 6 ноября 1833 г.; умер 5 июля 1908 г.; известный автор романов и сказок. Грамматика. Метод Хельтберга представлял собой сокращенную грамматическую систему, позволяющую в кратчайшие сроки выучить латынь и греческий. В течение двадцати лет он говорил об издании этой книги и получил грант от Стортинга на эти цели. Но ее всегда нужно было улучшать, и после его смерти не было опубликовано ничего, кроме фрагмента.

Примечание 51. ДЛЯ РАНЕНЫХ. Эта песня была написана в 1871 году и исполнялась на базарах, которые проводились во всех городах Норвегии с целью сбора средств для отправки медсестер, бинтов и других денежных средств французским раненым.

Примечание 52. ВЫХОД На БЕРЕГ. Написано в 1872 году для музыкального фестиваля в Тронхьеме, доходы от которого были направлены на восстановление тамошнего собора. Олаф Трюгвасон, см. Примечание 10.

Примечание 53. ПОСВЯЩАЕТСЯ ХАНСУ ХРИСТИАНУ АНДЕРСЕНУ. Хотя в прежние годы Ганс Кристиан Андерсен (1805-1875) часто и далеко путешествовал, после 1863 года он совершил только одно путешествие за пределы Дании. Это было сделано в Норвегию, чтобы выразить почтение братской нации. Бьернсон был с ним довольно близок, как лично в Копенгагене и особенно в Риме, так и по переписке. Датский критик Хайберг недооценил и осудил гениальность Андерсена (см. Примечание 7), но само отсутствие в нем преобладающих в то время датских качеств заставило Бьернсона восхищаться им и сочувствовать ему. Сказка. Главное произведение Андерсена "Сказки для детей" появилось в 1835 году; его Новые сказки и рассказы - в 1858-61 годах.

Примечание 54. СТАНГУ. Фредрик Станг (родился 4 марта 1808 г.; умер 8 июня 1884 г.) был активным и успешным юристом с 1834 по 1845 год. В последний год он стал секретарем созданного тогда Министерства внутренних дел, начав свою весьма достойную карьеру и открыв новую эру во внутреннем развитии Норвегии. Благодаря ему промышленность и торговля стали свободнее, морское рыболовство и сельское хозяйство получили развитие, были построены дороги, улучшена почтовая служба, были проложены первая телеграфная линия и первая железная дорога. Он вышел в отставку по болезни в 1854 году. Но после великого министерского кризиса в декабре 1861 года он возглавлял норвежское правительство до лета 1873 года, когда после упразднения должности вице-короля он был назначен премьер-министром и оставался таковым до 1880 года. Он был убежденным консерватором, членом Правых, и поэтому выступал против политических идеалов, которые лелеяли Свердруп (см. Примечание 45) и Бьернсон. Для начала сравните стихотворение "Тост за мужчин Эйдсволда" и примечания к нему.

Примечание 55. В СВЯЗИ СО СМЕРТЬЮ ЖЕНЫ. В память королевы Луизы (1828-1871), супруги короля Швеции и Норвегии Карла XV. Принцесса Нидерландов, мать которой была сестрой императора Вильгельма I, она вышла замуж в 1850 году и умерла 30 марта 1871 года. 4 декабря 1852 года она родила сына, который умер 13 марта 1854 года. В ноябре 1870 года ее вызвали к умирающей матери в Гаагу. Карл XV умер в сентябре 1872 года после нескольких лет слабого здоровья. Королева Луиза была непритязательной, поистине благородной женщиной, обладавшей глубокими религиозными чувствами и большой доброжелательностью.

Примечание 56. У ГРОБА РЕГЕНТА А. РЕЙТАНА. Андерс Йоргенсен Рейтан, крестьянин, родился 26 июля 1826 года и умер 30 августа 1872 года. После окончания Учительской семинарии он выбрал это призвание и в 1853 году стал регентом (и учителем) в Квикне, на родине Бьернсона. Он оставался на этом посту до конца своей жизни, сделав себя, благодаря своему влиянию на собраниях, лекциям и поездкам с фермы на ферму, пионером народного просвещения, важным носителем культуры. Он был членом Стортинга на срок 1871-73 годов, но большую часть сессии 1871 года был серьезно болен, а в апреле 1872 года получил отпуск. Он умер в Христиании.

Примечание 57. О СМЕРТИ Н. Ф. С. ГРУНДТВИГА. Немногие люди оказали такое влияние на духовное развитие Дании, да и всей Скандинавии, как Николай Фредерик Северин Грундтвиг, известный датский богослов, историк и поэт (родился 8 сентября 1783 г.; умер 2 сентября 1872 г.). Он рано сделал себе имя историческими, мифологическими, религиозными и поэтическими произведениями. Он успешно противостоял рационалистической мысли начала девятнадцатого века своим простым изложением христианства в соответствии с чистым учением Иисуса. Его попытка состояла в том, чтобы представить Скандинавии христианство в популярной форме, тесно связанной с национальной мыслью того времени. Вокруг него собралось множество способных и восторженных последователей, через которых его религиозное и политическое влияние распространилось на весь Север. Его характерные религиозные взгляды были, как система, названы грундтвигианством. Для Церкви его идеалом была церковь народа с полностью независимыми приходами. Для наций его идеалом была свободная, энергичная гражданская жизнь. Будучи членом датского парламента в течение многих лет, он демонстрировал свой горячий патриотизм своей либеральной деятельностью и участием в борьбе с Германией за Шлезвиг-Гольштейн. Он оказал большую услугу также в реформе образования, в частности как основатель уникальных "народных средних школ“ (см. Примечание 65). Бьернсон был грундвигианином до 1877 года, услышав выступление Грунтвига в Христиании в 1851 году и попав под его личное влияние в Копенгагене зимой 1856-57 годов и следующей весной. Именно труды Грундтвига по истории и мифологии привели Бьернсона к более глубокому изучению древнескандинавских саг и поэзии. Именно грунтвигианство, особенно благодаря своей вере в силу обновления и в воскрешение того, что должно было сначала угаснуть, оживило религиозную веру Бьернсона и практическую философию жизни. Бьернсон однажды сказал: “Грундтвиг и Гете - два моих полюса”, а в речи 1902 года: “Есть поэт, который оказал наибольшее влияние на мое развитие, — старый Грундтвиг”. Сибилла. В "Пророчестве Сивиллы", поэме Старшей Эдды, она (согласно одному прочтению текста) исчезает из виду после предсказания ухода этого мира и прихода нового, лучшего.

Примечание 58. НА БАНКЕТЕ В ЧЕСТЬ ПРОФЕССОРА ЛЮДВ. Кр. ДАА. Историк, географ, этнолог, публицист, редактор и политический лидер Людвиг Кристенсен Даа родился 19 августа 1809 года и умер 12 июня 1877 года. Как друг Вергеланда, он был либералом старой закалки, позже стал горячим сторонником политики Свердрупа-Бьернсона и трижды избирался в Стортинг. Рано он стал лидером Национальной партии среди студентов. Слишком независимый, чтобы полностью подчиниться партийному контролю, он всегда был более или менее в оппозиции. Во времена расцвета скандинавизма он был видным человеком и пользовался огромным влиянием. Из-за своей политической оппозиции консервативному правительству Станга он не получал звание заслуженного университетского профессора истории до 1863 года. Хотя все боялись его как язвительного писателя, он был добросердечной и на самом деле благородной личностью, одной из самых оригинальных и лучших фигур в современной истории Норвегии. Это стихотворение, должно быть, было написано вскоре после 1870 года.

Примечание 59. О, КОГДА ЖЕ ТЫ ВЫСТУПИШЬ? Написано рано (в феврале?) 1872 года. Чтобы понять настроение этого стихотворения, сравните стихотворение "Хорошее настроение" и примечания к нему, а также некоторые примечания к стихотворению Йохану Свердрупу. Годы, непосредственно предшествовавшие 1870 году и последовавшие за ним, были временем острых конфликтов, во всех из которых Бьернсон принимал большое участие. Его личностью фанатично восхищались многие приверженцы, но те, кто поддерживал Правую партию, также подвергались резким нападкам, включая искажение фактов и клевету. Он едва не подвергся преследованиям со стороны ведущей консервативной газеты Христиании, редактор которой во многом послужил образцом для главного героя драмы Бьернсона "Редактор", написанной вскоре после этого. Хафур, смотри Примечание 5.

Примечание 60. У ГРОБА ХАНСТИНА. Астроном и физик Кристофер Ханстин родился 26 сентября 1784 года и умер 15 апреля 1873 года; похоронен он был 21 апреля. Став лектором в 1814 году, он был профессором астрономии и прикладной математики в университете до своего выхода на пенсию в 1861 году. Он был лидером в мировом изучении магнетизма и превратил Христианию в центр обмена опытом в этой области науки. Самый ранний норвежский ученый, получивший всемирную известность, он был членом многих ученых обществ и кавалером множества орденов.

Примечание 61. ПЕСНЯ, ПРИЗЫВАЮЩАЯ К СВОБОДЕ На СЕВЕРЕ. “Объединенные левые" - это здесь либерально-демократическая партия Нижней палаты (Фолькетинг) датского парламента. Как и ранее, в 1868-69 годах, в Норвегии, теперь в Дании начался конституционный конфликт, который периодически сопровождался острыми кризисами до компромисса 1894 года и прихода левых к контролю над правительством в 1901 году. Тема стихотворения - параллель между политическими движениями в двух странах, союз крестьянской оппозиции с оппозицией горожан в пользу либеральной политики. Способность истины восторжествовать также изложена Бьернсоном в его более поздней драме "Новая система".

Примечание 62. НА БАНКЕТЕ. Состоялась коронация Оскара II в качестве короля Норвегии. Олаф, Олаф Трюгвасон, см. Примечание 10.

Примечание 63. ПЕСНЯ СВОБОДЫ. Смотрите стихотворение, песню сплочения и т.д. и примечания к ним.

Примечание 64. МОЛЬДЕ. Это стихотворение, начатое в 1878 году, было закончено на следующий год в Копенгагене. Бьернсон посещал школу в Мольде с одиннадцати до восемнадцати лет. Разнообразная красота, не слишком величественная и не слишком мрачная, пейзажей Мольде произвела на него неизгладимое впечатление.

Примечание 65. СПИЧКИ, ИЗГОТОВЛЕННЫЕ В ХАМАРЕ. К этому стихотворению Бьернсон приложил примечание: “Основатель первой в Норвегии народной средней школы Герман Анкер позже построил в Хамаре спичечную фабрику [первую крупную в стране], продукция которой быстро распространялась в Норвегии и предлагалась на продажу на улице с криком: ‘Вот ваши спички хамарского производства!’ Это стихотворение представляет собой своего рода аллегорическое сравнение этих двух ‘произведений просвещения’, написанных рукой одного и того же человека ”. Герман Анкер (1839-96) изучал теологию, и после смерти своего отца, оптового торговца, унаследовал очень значительное состояние, которое он использовал в основном на культурные цели. С О. Арвесен основал в 1864 году первую норвежскую народную среднюю школу в Сагатуне, недалеко от Хамара. Народные средние школы - это школы для взрослых мужчин и женщин, где обучение непосредственно направлено на то, чтобы стать хорошими гражданами. Метод обучения является “историческим”, но личность учителя имеет первостепенное значение по отношению к индивидуальности ученика. Помимо элементарных предметов, здесь изучаются язык и история страны, мировая история, математика и физика; большое значение придается физическим упражнениям. Родиной этих школ является Дания, откуда они распространились на Норвегию, Швецию, Финляндию и датчан в Северной Америке. Созданный Н. Ф. С. Грундтвигом (см. Примечание 57), который начал планировать их в начале девятнадцатого века в рамках национальной реставрации Дании после 1813-14 гг., первый был открыт в 1844 году в Реддинге в Ютландии. С 1861 года в эти школы летом, с мая по август, принимаются женщины, а с ноября по апрель - мужчины. Многие из них были основаны после 1864 года и процветали в сельской местности, но не в городах. Довольно много проектов было начато в Норвегии, и все они были весьма успешными в течение нескольких лет.

Примечание 66. ЧИСТО НОРВЕЖСКИЙ ФЛАГ. Стихотворения, сгруппированные здесь, были написаны в 1879 году во время активного начала так называемого “конфликта флагов” за снятие с флага Норвегии знака союза со Швецией. Описание флагов Норвегии и Швеции приведено в Примечании 6. История флага Норвегии вкратце такова: В 1748 году использование Даннеброга (см. Примечание 25) было закреплено законом для Дании и Норвегии. В феврале 1814 года указом принца-регента Кристиана Фредерика флаг Норвегии был изменен на Даннеброг с гербом Норвегии (коронованный лев с топором) в верхнем квадрате, ближайшем к древку. Статья 11 Конституции 1814 года гласила: Норвегия должна иметь свой собственный торговый флаг; ее военным флагом должен быть флаг союза. Однако из-за пиратов с Берберийского побережья шведский флаг со знаком союза использовался к югу от мыса Финистерре, а к северу от него - норвежский флаг Кристиана Фредерика. В 1821 году нынешний чисто норвежский флаг был учрежден королевским постановлением в качестве торгового флага для использования к северу от мыса Финистерре; в 1838 году король распространил его использование на все воды. Военным флагом по-прежнему был шведский флаг со знаком союза, состоящим из белого диагонального креста на красном фоне. В 1844 году король Оскар I своим постановлением постановил, что и торговый, и военный флаг Норвегии должны быть флагом 1821 года с добавлением знака союза. Сразу же последовала некоторая критика знака союза на торговом флаге, но в целом на протяжении поколения ситуация воспринималась спокойно. Это было связано со скандинавизмом, который начал процветать вскоре после 1844 года. Однако ближе к 1870 году (то есть после 1864 года) скандинавизм утратил свою силу, и чистый флаг стал использоваться в Норвегии все чаще и чаще. Настоящий конфликт начался в 1879 году с подачи Стортинга 17 февраля о пересмотре закона о флаге 1821 года. Консерваторы в Норвегии и, естественно, в Швеции встретили ожесточенное сопротивление, и конфликт постепенно расширился, охватив все, что было связано с союзом со Швецией, по мере того, как национальный дух Норвегии оживал и укреплялся. Знаменитый митинг с флагом в Христиании 13 марта 1879 года и речь Бьернсона на нем стали первым решающим ударом. По сути, закон 1821 года был принят тремя собраниями, в 1893, 1896 и 1898 годах, и провозглашен законом без санкции короля. Знак молота Тора. Оружием Тора был молот = голубая молния. Символом этого был знак Т, форме которого также было присвоено название крест; этот знак широко использовался в период викингов как знак защиты Тора. На флаге синий крест находится внутри белого креста на красном фоне. Цвета свободы. Что касается учреждения флага 1821 года, то его красный, белый и синий цвета были особенно приемлемы в Норвегии как цвета, характерные для свободных государств, олицетворением которых является французский триколор. Торгни, см. Примечание 6. Риддерстад. Писатель и журналист Карл Фредрик Риддерстад (1807-1886), опубликовавший в своей газете примирительное стихотворение в защиту взглядов Швеции, на которое Бьернсон здесь отвечает.

Примечание 67. МИССИОНЕРУ СКРЕФСРУДУ В САНТАЛИСТАНЕ. Написано в 1879 году. Ларс Ольсен Скрефсруд, родившийся в Гудбрандстале в 1840 году, сначала был рабочим-металлистом, некоторое время вел разгульный образ жизни и был приговорен к четырем годам тюремного заключения, где он оставался с февраля 1859 года по октябрь 1861 года. Здесь он претерпел полную внутреннюю трансформацию и решил стать христианским миссионером. Отвергнутый норвежскими миссионерскими учреждениями, он отправился в 1862 году в Берлин и поступил там в миссионерскую школу. Он зарабатывал на жизнь работой гравера и благодаря неустанным частным занятиям приобрел ученость и знание языков. Он отправился в немецкую миссию в Индии, которую покинул в январе 1866 года. В 1867 году он начал свою независимую работу в Санталистане. Здесь его настойчивость и успех привлекли внимание и поддержку англичан, и таким образом он постепенно стал известен и уважаем на своей родине, где для помощи его начинаниям было создано Санталистанское общество. В 1882 году он был должным образом рукоположен в священнослужители епископом Государственной церкви. В 1873 году он опубликовал грамматику, а в 1904 году - словарь языка Санталистана. Я не разделяю вашей веры. Памятная речь, с которой Бьернсон выступил перед студентами в Христиании 31 октября 1877 года, в годовщину публикации Лютером своих тезисов в Виттенберге, показала, что после тяжелой внутренней борьбы он освободился от религиозной веры своей юности. Тема его речи “Будь в истине!” показала, что отныне для него превыше всего были свобода мысли и верность истине в том виде, в каком расширяющееся развитие может проявить ее для личности. Либеральный по своим взглядам с самого начала, Бьернсон все больше и больше отходил, не в последнюю очередь под влиянием Грундтвига, от строгой догматической ортодоксальности Государственной церкви. Изучение Дарвина, Спенсера, Милля и Конта привело его еще дальше к позиции, которую можно назвать позицией агностика-теиста, позицией Спенсера, который не отрицает Бога, но говорит "невежда". Мы можем вспомнить позднейшее высказывание Бьернсона, процитированное выше: “Грундтвиг и Гете - два моих полюса”. Именно догма об Аде, учение о вечном проклятии и наказании положили начало разрыву Бьернсона с Церковью. Он видел, как эта доктрина порабощала и принижала души крестьян и подрывала все либеральное развитие, как личное, так и политическое.

Примечание 68. POST FESTUM. Бьернсон был решительным противником всей системы наград и орденов, королевских и прочих. Здесь он нападает на шведского полярного исследователя А. Э. фон Норденшельда (18 ноября 1832 - 20 августа 1901), который ранее придерживался той же позиции. После того как Норденшельд успешно преодолел Северный проход, по возвращении в Стокгольм 24 апреля 1880 года в его честь был устроен большой официальный прием, на котором король Оскар II наградил его. Он также удостоился подобных почестей от большинства правителей Европы.

Примечание 69. РОМСДАЛ. Написано в 1880 году во время лекционного тура по западному побережью. Пейзаж и люди, описанные Бьернсоном, были ему хорошо знакомы по годам его детства в Несе и в Мольде, а также по более поздним визитам к своим родителям на прежнее место. Колин говорит: “Все стихотворение как бы выстраивается в рамку , посвященную поэту и делу его жизни . … И с его [норвежскими пейзажами] жестокостью и бесцеремонностью, и с его удивительной мягкостью Бьернсон имеет родство ”. Последняя строка стихотворения включает в себя самого поэта.

Примечание 70. ХОЛЬГЕР ДРАХМАНН. Вероятно, написано в 1879 году. Этот датский писатель (и художник), наиболее известный как поэт-лирик и романист, родился в 1846 году и умер в 1908 году. Здесь он получил от Бьернсона ответ на стихи уважения, адресованные им последнему в 1878 году. Ранние годы Драхмана были бурными и революционными, полными вражды со всеми. Он принадлежал к литературным и эстетическим левым, выступавшим против всех существующих институтов. Характеристика Бьернсона показывает Драхмана на пике его поэтического творчества. Его самая популярная книга прозы недавно всколыхнула сердца датчан и пробудила дух скандинавизма. Сборники его стихов "Песни у моря", "Усики и розы", "Юность в стихах и песнях" он никогда не превосходил. Пожалуй, лучшими были "Венецианские песни", написанные в Венеции весной 1876 года, к этому времени относится и его лучший рассказ "Два выстрела". В течение следующего десятилетия Драхманн подвергался крайне консервативной реакции, но примерно в 1890 году снова вернулся к своей юношеской страсти к бунту, романтическому радикализму и религии эстетической свободы.

Примечание 71. СОБРАНИЕ. Ханс Торвальд Бреке родился 1 декабря 1847 года и умер 9 июня 1875 года. Будучи студентом с 1864 по 1870 год, он написал несколько остроумных студенческих комедий и описывается как удивительно обаятельная личность. В 1871 году он стал секретарем судьи в Молде, и здесь провел один яркий и счастливый год. Против болезни, которая проявила себя осенью 1872 года, он боролся напрасно. Это стихотворение, вероятно, было написано во второй половине 1875 года.

Примечание 72. ПОЭТ. Это стихотворение, следующие Псалмы, Вопросы и ответы завершают второе издание "Стихотворений и песен", которое было опубликовано 29 апреля 1880 года. Вероятно, они были написаны в конце 1879 или очень начале 1880 года. В условиях возобновления литературных и политических нападок на него поэт Бьернсон, вдохновленный своим девизом “Будь в истине!” (см. Примечание 67), провозглашает миссию, к которой он призван: быть в религии и жизни, политической и социальной, освободителем своего народа от лжи и невежества и утешающим помощником всех страждущих.

Примечание 73. ПЕСНЯ ДЛЯ НОРВЕЖСКИХ СТРЕЛКОВ. В 1881 году конституционный конфликт между левыми и правыми по поводу характера королевского вето обострился. Вопрос заключался в том, является ли право вето приостанавливающим или абсолютным в отношении поправок к Конституции. Левые утверждали, что это было лишь временное решение, и конфликт был прекращен в пользу этой точки зрения Верховным судом в 1884 году; поправка, принятая тремя независимо избранными палатами, действительна без санкции короля. Это стихотворение показывает, что люди готовились защищать свое право силой в духе часто цитируемых слов Бьернсона, произнесенных им примерно в то же время в Стиклстаде в ходе предвыборной кампании: “Если кто-то скажет, что монархия [король] заявляет, что [он] не может отказаться от абсолютного права вето, вы должны ответить открыто: ”Тогда норвежский народ должен отказаться от монархии [короля]".

Примечание 74. МАРШ РАБОЧИХ. Опубликовано в третьем издании 1890 года и написано незадолго до этого для Союза рабочих Христиании. Это призыв к всеобщему избирательному праву и партийной организации. Варде = самая северная Норвегия, Викен и Вингер = самая южная Норвегия.

Примечание 75. ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ БУДЕТ. Смотрите стихотворение "Спички, сделанные Хамаром" и примечания к нему.

Примечание 76. НОРВЕГИЯ, НОРВЕГИЯ! Впервые опубликовано в издании 1890 года. Сам поэт заявил, что написал ее в Аулестаде, когда его попросили написать песню для шествия мальчиков и девочек с флагами 17 мая (см. Примечание 4). Руны в лесных массивах как бы записывали труды прошлых поколений.

Примечание 77. КОГДА НАСТУПАЕТ УТРО? Из романа "Путем божьим", опубликованного в 1889 году.

Примечание 78. СЕМНАДЦАТОЕ мая. В память об открытии памятника Хенрику Вергеланду в Христиании 17 мая 1881 года, когда Бьернсон также произнес великую речь. Хенрик Арнольд Вергеланд родился 17 июня 1808 года в Кристиансанде и умер 12 августа 1845 года в Христиании. Хотя он изучал теологию, он посвятил свою жизнь поэзии и политике. Его ранние произведения, фарсы и поэмы, демонстрировали мощный, но неконтролируемый гений. Его большая популярность началась в 1829 году с его активного участия в общественной жизни. Он трудился во имя просвещения своего народа посредством своих трудов и личного влияния в поездках по всей стране, и особенно посредством выступлений на политических собраниях. Его главное поэтическое произведение, рационалистически-республиканская дидактическая поэма "Сотворение мира, человек и мессия", появилась в 1830 году. Это было подвергнуто суровой критике в специальном полемическом письме Велхавена (см. Примечание 36), который продолжил свою атаку на все взгляды и учения Вергеланда в своей книге "Норвежский рассвет". Так возник конфликт между Вергеландом и Уэлхейвеном, который их приверженцы горячо вели в течение многих лет и внес большой вклад в интеллектуальное развитие нации. Вергеланд был очень продуктивным редактором, публицистом и поэтом. В 1840 году он был назначен хранителем архива и занимал этот государственный пост до своей смерти. В свое время Вергеланд был по духу главой радикально-национальной “Крестьянской партии", которая действительно была патриотической и демократической, но слишком узконаправленной норвежской, противостоявшей всему датскому, европейскому, иностранному. За годы, предшествовавшие 1881 году, он превратился в ходе конституционного конфликта в национального героя, кумира крестьян, поскольку их политическая власть возросла. Теперь придите крестьяне. В этом томе переводов слово “крестьянин” является переводом норвежского слова “бонде”. Это означает “фермер”, то есть в целом независимый владелец земли, которую он возделывает и на которой живет. В Норвегии условия на протяжении многих веков были более благоприятными для "крестьянина”, чем в любой другой европейской стране; это связано с топографией и отсутствием могущественной знати. В настоящее время арендаторами обрабатывается едва ли одна двадцатая обрабатываемых площадей в Норвегии. Норвежские “крестьяне” всегда обладали большим самосознанием в лучшем смысле этого слова и играли важную роль в политической, экономической и социальной жизни страны, особенно после принятия демократической конституции 1814 года. Очень часто "крестьяне” испытывают аристократическую гордость за свою родословную, восходящую к древним “королям”, и за свою собственную, отчетливо ”скандинавскую" культуру. Вождь Эстердала, крестьянин крупного роста по имени Йельмстад, радикальный член Стортинга. Старое знамя. Флаг, широко использовавшийся в прежние времена как специфически норвежский, датируемый королем Эриком (1280-1299), до объединения с Демнарком, изображал на красном фоне льва в золотой короне и с топором в руках. Еще в 1698 году он пролетал над крепостью Акерсхус в Христиании. Будущее, то есть независимость, реализованная в 1905 году путем расторжения союза со Швецией.

Note 79. FREDERIK HEGEL. Это стихотворение - последнее в третьем издании (1890), для которого оно, по-видимому, было написано. Гегель (1817-1887) с 1850 года возглавлял издательство "Гильдендаль" в Копенгагене. Бьернсон познакомился с ним в 1860 году, и, начиная с короля Сверре в 1861 году, Гегель стал издателем Бьернсона. В 1865 году под влиянием Бьернсона ему были переданы произведения Ибсена, а позже Ли и многих других норвежских авторов. Культурная зависимость Норвегии от Дании на протяжении веков препятствовала процветающему росту издательского бизнеса в бывшей стране, чей ведущий издатель обанкротился вскоре после 1860 года. То, что Бьернсон таким образом отправился в Копенгаген со своими книгами, может показаться ударом по делу независимости Норвегии и задержкой развития процветающего, стабильного бизнеса, но, с другой стороны, действия и влияние Бьернсона в значительной степени способствовали установлению, возможно, на полвека определенного господства норвежского духа во всей Скандинавии. Лично для Бьернсона, как показывает его переписка с Гегелем, было, безусловно, большой удачей заполучить Гегеля в качестве своего издателя, а позже и друга. Этот Гегель был для всех своих авторов самым верным, самоотверженным человеком и не менее ценным финансовым советчиком.

Примечание 80. НАШ ЯЗЫК. Написано в защиту норвежско-датской речи культурных слоев населения и городов Норвегии, являющейся результатом развития и традиции на протяжении нескольких столетий, так называемого риксмаала (языка королевства) или баймаала (городского языка). Бьернсону казалось, что это, а вместе с этим и высшие духовные интересы нации, находятся под угрозой из-за агитации в защиту ландсмааля (сельского языка). Ландсмааль возник в результате движения после 1814 года за то, чтобы сделать Норвегию независимой от Дании и в языковом отношении. Сельские диалекты считались более чисто норвежскими; на них и древнескандинавском в качестве основы был несколько искусственно сконструирован этот стандартный сельский язык. Он постепенно совершенствовался, и сейчас, по сути, о нем много говорят и пишут. Бьернсон выступал скорее за естественный процесс придания языку страны более национального характера путем постепенного введения диалектных слов и реформирования орфографии. Он считал, что только измененный таким образом Риксмааль мог сохранить, приумножить и передать сокровища культуры. Hald=Фредриксхальд, см. Примечание 5. Хольберг, см. Примечание 19. Кьеркегор. Серен Ааби Кьеркегор (1813-1855) был самым тонким и глубоким мыслителем Дании, обладавшим благородным, поэтичным и красноречивым стилем прозы. Его труды посвящены религии, этике и эстетике и представляют его индивидуальную, идеальную концепцию христианства. Вергеланд, см. Примечание 78. OceanofPDF.com